Камушкина Ирина

Пасхин Андрей

Искатель. 2009. Выпуск №12

Искатель. 2009

Выпуск № 12

Ирина КАМУШКИНА

БЕГ НА КОРОТКУЮ ДИСТАНЦИЮ

Валентин проснулся, но включиться в новый день никак не мог. Незнакомая комната, похожая на гостиничный номер. Черт его знает, как Виктор притащил его сюда. Болела голова, и мучило похмелье. Еще один потерянный день. Под ухом надрывно трезвонил телефон.

Леночка бодрым голосом сообщила:

— Валентин Георгиевич, просыпайтесь скорее, уже девять сорок пять, в десять часов вас будут ждать в холле.

— Лен, напомни-ка, чего я там вчера наобещал?

— С десяти до одиннадцати интервью для женского журнала.

Воспоминания вчерашнего дня медленно проникали в сознание.

— Съемки вроде с двенадцати, а во сколько самолет?

— Валентин Георгиевич, рейс в семнадцать двадцать, в Петербурге вас встречает Денис, ему нужно что-то с вами отсудить, а в двадцать два прямой эфир; не забудьте, вечер должен быть свободным. Будьте на связи.

Валентин перебрался в душ и встал под холодную воду. Для него это был единственный эффективный способ быстро привести себя в порядок.

Девочка из модного журнала пыталась произвести впечатление и строила глазки.

Фигура у нее была что надо, особенно ноги. Но диалог не клеился. Он сделал комплимент и проявил заинтересованность. И все пошло как по маслу. Полное взаимопонимание. Плавно переместились в ресторан и выпили по бокалу шампанского за знакомство. На прощание он получил номер телефона и многообещающий воздушный поцелуй.

В студии к его приезду все было готово, его ждали, чтобы начать. Режиссер под него подстроил рабочий график. Удалось отснять весь кусок. Правда, разгримировываться пришлось с помощью Виктора в такси, по дороге в аэропорт. Перед посадкой машинально позвонил жене, ничего не поделаешь, привычка десяти лет совместной жизни. Но тут же пожалел, как только услышал ее голос, нормально общаться у них теперь не получалось. Вика хотела выяснять отношения. По телефону и в присутствии посторонних это было невозможно. Бросил трубку. В баре был хороший коньяк.

Хотел поспать в самолете. Не удалось. Привлек общее внимание. Узнала стюардесса. Симпатичная. Всем своим видом выразила готовность исполнить любой каприз. Было большое желание послать всех к черту, но пришлось общаться и давать автограф.

Как только самолет приземлился, включил мобильный телефон, чтобы договорить с Викой. И тут посыпались sms от Лариски. Малолетки ужасно настырны.

Денис встречал его вместе с Лариской в аэропорту.

На Лариске были рваные джинсы по бедрам, готовые вот-вот свалиться ввиду полного отсутствия этой части тела, и полушубок из щипаной норки. Она не признавала ни юбок, ни платьев, и джинсы носила с короткими топами. Валентин был уверен, что если она расстегнет меховую куртку, то под ней окажется голый живот.

Виктор сел за руль, Лариска — рядом, он с Денисом — на заднее сиденье. Денис разложил сценарий ток-шоу. Пилотный выпуск планировался через месяц. С его непременным участием.

Валентин краем уха слушал Дениса с выражением крайней скуки на лице. Полный бред. Очередная туфта. Кто придумывает всю эту чушь? Но проще было не возражать. В последнее время он не подписывал долгосрочных контрактов. Нужно попробовать. Сколько раз из полного дерьма удавалось сделать» конфетку. Возможность импровизировать у него была всегда. За это и платили.

Дениса высадили в центре.

Лариска потащила его к себе домой и набросилась на него уже в лифте. Валентин не ошибся, под норкой у нее обнаружился только объемистый малиновый бюстгальтер. При общей худобе размер груди у нее был не меньше чем четвертый.

У Лариски он принял душ, побрился и переоделся. После того как Валентин перестал ночевать дома, часть своего гардероба он держал в Ларискином шкафу.

После эфира отправились большой компанией в ресторан. Валентин пытался дозвониться до жены, но Вика игнорировала его звонки. Гуляли всю ночь. Он несколько раз порывался уехать на дачу, Лариска не отпустила. Вика сняла трубку, только когда он позвонил ей с Ларискиного телефона, но разговор не получился. После первой же фразы стали выяснять отношения. Вика разозлила его так, что он обозвал ее дурой и мещанкой, из эгоизма портящей себе и ему жизнь. А она в очередной раз стала орать, что он бабник и предатель и цепляется за нее, только когда начинает тонуть. Он успел послать ее к черту, прежде чем разбил мобильный телефон. Под утро Лариска привезла его бесчувственного к себе домой.

Варя позвонила, когда он перестал о ней вспоминать — ни раньше, ни позже. И стала спрашивать, что с ним и где он так долго пропадал. Женщины загадочные создания. Задавать такие вопросы после всего, что было…

— Много работы, — по крайней мере, это была чистая правда.

— Ты не хочешь со мной встретиться?

Пока Валентин думал, что сказать, она ответила сама:

— Все понятно.

Он не стал ничего добавлять. Понятно так понятно.

Они помолчали, и Варя спросила:

— Ты помирился с женой?

Валентин неопределенно ответил:

— Все очень сложно…

— Подари ей что-нибудь стоящее, и все забудется.

— Этот трюк срабатывает не всегда.

— Мужчины бывают так глупы, — Варя засмеялась и, не прощаясь, повесила трубку.

Вика проснулась посреди ночи от страха. Случилось что-то ужасное. Но что? В голове была каша из обрывочных воспоминаний. Глухие удары сердца мешали сосредоточиться. Она открыла глаза, и темнота со всех сторон навалилась на нее. Вика в испуге вскочила и дернула выключатель ночника. Окружающие ее предметы обрели привычные очертания. Она, обессиленная, откинулась на подушку. И тут раздался звонок.

Незнакомый мужской голос сухо сообщил:

— Валентин Георгиевич попал в аварию… на Приозерском шоссе… Меня попросили сообщить вам адрес больницы, в которую его отвезли.

Вика тупо поблагодарила и села на постели. За окном темно. Пять часов. Машина стоит на стоянке. Вызвать такси? Неужели с Валькой случилось что-то плохое? Ей почему-то не приходило в голову, что из их запутанной ситуации возможен такой банально простой выход.

Одиннадцать дней назад (Вика точно помнила дату) Валька поздно вечером позвонил и легко сказал:

— Привет.

Он сказал это так, как будто забыл про полгода скандалов и про то, что они наговорили друг другу неделю назад.

В первый момент Вике захотелось ответить ему как раньше: «Привет» — и подождать, что он скажет дальше. Но злобный дух противоречия, поселившийся в ней, мешал сделать шаг к примирению и подталкивал к бестолковой борьбе, в которой победа была невозможна.

Вместо приветствия она насмешливо спросила:

— Ну что, не спится?

— Тебя, я вижу, устраивает, что наши отношения зашли в тупик?

Вика по его голосу поняла, что Валька трезвый.

— Наши отношения завели в тупик твои бабы. По-моему, это устраивает прежде всего тебя. Я уверена, что и сейчас ты не один.

— Мы перестали слышать друг друга, ты не хочешь меня понять, даже сейчас…

— Ты ошибаешься, я очень хорошо тебя понимаю. Даже сейчас! Ты привык делать то, что хочется тебе. И не задумываться о моих чувствах. Ты всегда так поступал. А я тебя оправдывала и терпела. И, в конечном счете, ты превратил меня в тряпку. Но я больше так не могу.

Я устала. Мне надоело, что об меня при каждом удобном случае вытирают ноги.

— Значит, конец?

— Это твое решение, — ответила Вика упрямо.

— Ты сможешь жить без меня? — спросил Валька удивленно.

Вику взбесили его самоуверенные слова.

— Ты думаешь, свет на тебе сошелся клином? Ты думаешь, жить с тобой легко?!

— Значит, сможешь? — повторил он с той же интонацией.

Вика собрала все свое мужество и бодрым голосом проговорила:

— Не вижу в наших разговорах большого смысла. Важны не слова, а поступки. На самом деле все очень просто. Ты не хочешь ничего менять, а я так больше жить не могу. О чем говорить? Нужно поставить точку. Все хорошее осталось позади.

— Значит, конец? — уточнил Валька. И, не дождавшись ответа, проговорил: — Ну, тогда прощай.

Что было потом, она помнила смутно, потому что достала из бара коньяк и выпила залпом полную кружку на тощий желудок.

Над тем, ехать ей или нет, Вика не раздумывала. Она кое-как собралась и отправилась на стоянку.

Когда через полтора часа она добралась до поселковой больницы, Валька умер, не приходя в сознание.

Кто бы мог подумать, что Валькина жизнь закончится посреди таких убогих декораций. Районная больница выглядела очень неубедительно. Но хирург, пожилой и серьезный, внушал доверие. Он был уверен, что абсолютно все необходимое сделано. Он сказал, что Валентину Георгиевичу еще очень повезло, потому что авария произошла недалеко от больницы и практически на глазах у милиции.

Вальке всегда везло. Повезло и на этот раз. Когда его машина пробила ограждение моста и упала на проходящую внизу трассу, помощь пришла в рекордно короткий срок. Правда, его это спасти уже не смогло. Видимо, Вальку уже давно ждали «там», и когда судьбе удалось перехитрить его ангела-хранителя, она без лишних промедлений отправила его на тот свет. На том свете тоже нужны талантливые люди. А Валька был талантлив. Сверх меры, если так можно выразиться. Особенно в последние годы. Все, за что он ни брался, становилось сенсацией. А брался он за все подряд. Он пел и играл на гитаре. Снимался в кино и работал в театре. Вел передачи и какие-то немыслимые шоу на телевидении, давал интервью. И все это транслировали в самое удобное для широкой аудитории время. Валькино участие в любом проекте обещало успех у зрителей. А успех — это деньги. И Вальку везде приглашали и непрерывно снимали. Он был любимцем публики: красивый и удачливый. Ему подражали и завидовали молодые артисты, да и не только молодые. Он бы мог наслаждаться славой, но вместо этого терзался творческой неудовлетворенностью. Он мог бы играть героев-любовников, а выбирал роли наркоманов, бандитов и психов. Он ухитрялся делать только то, что ему было интересно, и никогда не следовал за долларом и за гламуром. Мало кто из звезд мог позволить себе такое. А он мог. Он не хотел повторяться и упорно отказывался от ролей, эксплуатирующих амплуа красавчика, выбирал только те, которые кардинально отличались от предыдущих, и погружался в них с головой. Не многие знали, как скрупулезно он работал над ролью: вел дневник, экспериментировал с голосом. Но Вика знала. И еще она знала, что, когда работа забирала его особенно сильно, он словно на время терял себя. И наблюдать это было жутко. И терпеть его вечное недовольство собой: она не могла припомнить случая, когда Валька бывал доволен результатом своей работы. Даже став звездой, он продолжал мучить себя по творческой части. И больше всего на свете боялся штампов. Ему постоянно казалось, что он занимается одним и тем же. И на протяжении всей своей жизни он оставался для себя самым строгим критиком и судьей. Но, тем не менее, Валька никогда не сидел без ролей, работал жадно и азартно, словно боялся пропустить что-то важное. Как будто чувствовал, что времени отпущено ему не так уж много.

И вот теперь его не стало.

Вике нужно было родить от Вальки ребенка. Была возможность, и не один раз. Если бы она ее использовала, то их ребенку могло быть сейчас от десяти лет до одного года. Но этого не случилось. По многим причинам… Непросто решиться родить ребенка от человека, у которого внутри сидит бес и не дает ему спокойно жить. Нелегко быть рядом с человеком, который постоянно себя ищет и во всем сомневается. Валька был раним и сложен, и где-то в глубине души его бродили скрытые страхи и отчаянная неуверенность в себе, которые толкали его на покорение новых высот. Он не умел расслабляться и частенько страдал от бессонницы и депрессии. Вика жила рядом с Валькой как на передовой, как будто в двух шагах от нее проходила линия огня. Жила с ощущением близкого конца. Грянет или не грянет? Сегодня или завтра? Как при такой жизни завести ребенка? Очень может быть, если бы она разрешила себе отвлечься на ребенка, то Вальки не стало бы намного раньше. Может быть, Валька столько успел за эти десять лет, потому что она всегда была рядом? Такие мысли не раз спасали ее от отчаяния. Отчаяние для нее было непозволительной роскошью. Ей нельзя было расслабляться. Рядом с Валькой мог выжить только человек с сильным характером и железной волей. И Вика воспитала в себе эти качества. Правда, не сама, а с помощью психолога. Она периодически посещала тренинги и научилась в трудных ситуациях не впадать в панику, а сохранять выдержку. У психотерапевтов это называется «умением сохранять состояние спокойного присутствия». Когда стрессовую ситуацию не пропускаешь через себя, а рассматриваешь со стороны, слегка отстраненно.

Вика любила Вальку. И любит. И будет любить всегда. Это ее крест. А может быть, ее счастье. Скорее всего, и то и другое и третье. Но не зря говорят, что от любви до ненависти один шаг. Ненависть ведь тоже очень сильное чувство. А любовь, замешанная на ненависти, тем более. Никогда не выдохнется. Потому что если восторг и отчаяние периодически чередовать, то пламя любви не сможет затухнуть, как костер на ветру. В Викиной жизни были и восторг до небес, и запредельное отчаяние, из которого позже выросла ненависть. Ненависть поселилась в ее сердце, когда начались измены. Валька был запойным человеком. Во всем без исключения. И работал, и пил, и любил — все запоем, без удержу.

Часто, когда Валька брал в руки гитару и трогал струны, Вика сидела в зрительном зале и смотрела на сцену оттуда. А рядом с ней сходили с ума его поклонницы. И она своей кожей чувствовала, как он действует на женщин. И если Валька бывал в тот вечер в ударе, то наступало мгновение, когда между ним и залом пробегал разряд… Вольтова дуга… И можно было или сгореть в ней, или крепко подзарядиться. И Валька подзаряжался… Успех у зрителей — это чистейший наркотик. Кто его хоть раз в жизни попробовал, попадает в зависимость от него навсегда. Вика понимала это и многое прощала ему. И измены в том числе. Хотя если быть честной, то она терпела его бесконечные измены не поэтому. Просто она любила Вальку, а он жить без нее не мог. Не в переносном, а в прямом смысле этого слова. Она была единственной нитью, которая связывала его с реальностью. Именно поэтому в конечном итоге он всегда к ней возвращался. И был уверен, что она примет его любого. По крайней мере, так было раньше.

После праздников выпал снег и выглянуло солнце. Иван приехал рано утром и, не обращая внимания на Викины протесты, скомандовал:

— Живо одевайся, поедем на дачу кататься на снегоходе.

Ее лицо сложилось в жалкую улыбку, которой Иван от нее не ожидал.

— Куда я поеду? Посмотри на меня.

— Что на тебя смотреть! Вырядилась в черное, как ворона, тебе совершенно не идет темный цвет. На кого ты стала похожа? Краше в гроб кладут. — Иван подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы.

Солнце заглянуло в комнату и осветило пыль. Она ровным слоем покрывала все предметы и даже висела в воздухе.

Вика равнодушно оглядела свое жилье, так быстро пришедшее в упадок. Ей было безразлично, что о ней подумает Валькин друг. Ей абсолютно на все было теперь наплевать. Чем хуже, тем лучше. Хотелось оглохнуть и ослепнуть, чтобы ничего не видеть и не слышать.

— Мне просто необходимо побыть сейчас одной! — сказала Вика и почувствовала, как театрально прозвучала ее реплика, сказанная от души.

Нужно было прикладывать усилия, чтобы слова и голос звучали натурально. Потерять себя оказалось легко. Она неожиданно быстро отвыкла от людей и разучилась нормально общаться. Для этого потребовалось всего два месяца.

— Одна ты еще успеешь побыть, — жестко ответил Иван.

— Оставь меня, прошу тебя, — добавила она как можно более убедительно.

— И не подумаю. Я делаю так для твоего же блага. В кого ты превратилась? Из дома не выходишь, на звонки не отвечаешь! Чем ты питаешься? И что ты тут делаешь одна уже столько времени? Хочешь стать старухой?

— А тебе какое дело?

— Одевайся, мы с Ликой ждем тебя в машине.

— И не подумаю!

Иван внимательно посмотрел на нее и вышел в коридор. На свое усмотрение достал из шкафа набор теплых вещей и принес их Вике.

— Одевайся! И лучше, если ты это сделаешь сама. Я все равно от тебя не отстану! Мне ничего не стоит отнести тебя на руках и запихнуть в машину.

Вика хмуро посмотрела на высоченного Ивана. Можно не сомневаться — конечно, запихнет. Ехать никуда не хотелось. Болела голова. Но проще было уступить, чем проявлять характер. Необходимость идти куда-то раздражала, но волей-неволей включала в жизнь. Вика покорно натянула на себя черный свитер.

От яркого солнца стало больно глазам. В день похорон Вальки тоже был солнечный день. Вика простудилась, и у нее на свету слезились глаза. Она вытирала их платочком, и все думали, что она плачет по мужу. Но плакать она не могла. В те первые после его смерти дни она словно окаменела, и простуда оказалась кстати. На всех фотографиях она получилась очень натурально: со слезящимися красными глазами и распухшим носом. Именно так и должна выглядеть любящая жена, провожающая своего супруга в последний путь.

Но Вика никому бы не смогла рассказать, что она чувствовала тогда. Потому что она чувствовала облегчение. Ревность перестала терзать ее, и она была благодарна Вальке за то, что он погиб. Она смотрела на все, что происходило вокруг нее, словно со стороны и клялась себе, что ни за что не будет жить прошлым. Она запретит себе мысли о прошлой жизни. И спустя какое-то время научится думать о чем-то другом, о чем-то прекрасном, чем будет наполнена ее будущая жизнь и что сделает ее счастливой.

О том, что примерно полгода назад Валька бросил ее, знали многие, но никто не говорил об этом вслух. Вслух говорили о том, что у Вальки в крови нашли алкоголь и сильнодействующие лекарственные препараты. А значит, обстоятельства его смерти еще предстоит расследовать. И могут быть варианты. Например, самоубийство. Вика пугалась этих разговоров. Она где-то слышала, что самовольно уйти из жизни считается большим грехом. Ей казалось, что батюшка в последний момент может отказаться отпевать Вальку в церкви. Но служба началась, и Вальку отпели и похоронили там, где собирались. На Литераторских мостках Волковского кладбища, недалеко от могилы Ефима Копеляна.

И на кладбище, и на поминках было очень много народу. Некоторых Вика знала. Но не всех. Особенно много было женщин. Ларису среди них Вика не заметила. Когда Валька был жив, она при всяком удобном случае старалась выставить их связь напоказ. Теперь хвастаться нечем. Валька не успел развестись. Вдова — Вика. Со всеми вытекающими отсюда привилегиями. Да и к тому же все движимое и недвижимое… Валька неплохо зарабатывал, когда не чудил. И если даже чудил… Когда Вика была рядом, она умела привести его в чувство. Это без нее он окончательно слетел с катушек. Получается, что если бы он ее не бросил, то сейчас, скорее всего, был бы жив. Высшая справедливость и та на ее стороне. Вике стало тошно от своих мыслей. Мысли в голове крутились исключительно плохие. Нельзя с такими мыслями провожать человека в последний путь.

На Валькины похороны из Германии приехали его мать с отчимом. Алину Сергеевну Вика видела в последний раз лет пять назад. Редкой удачей для них обеих было то, что ее муж нашел для себя работу в Германии и они переехали туда жить. Алина Сергеевна боготворила сына и с трудом выносила присутствие рядом с ним другой женщины. Вика решила подойти к ней и пожалела, что не смогла нормально причесаться, а просто завязала волосы в хвостик, Алина Сергеевна и на похоронах была идеально причесана. Она не захотела с ней общаться, она сказала, что считает ее виновной в смерти сына: «Если бы вы не бросили его, Вика, на произвол судьбы, он и сейчас был бы жив». Что можно было ответить в свое оправдание? Вика знала, что Валька для нее так и остался красивым мальчиком-подростком, душевным и ранимым, которого нужно опекать и за все прощать.

К Вике подходили Валькины друзья, выражали свои соболезнования, предлагали помощь и на всякий случай протягивали визитки. Оказалось, что у Вальки были друзья, о которых она не подозревала. Она складывала визитки в карман пальто. И наткнулась на них только сейчас, когда полезла в карман за платком.

У светофора они остановились, и Лика протянула ей термос с кофе.

— Ты, наверное, не завтракала?

Вике хотелось закрыть глаза и молчать, чтобы никого не видеть и не слышать, но она была не одна, и приходилось проявлять какой-то интерес к жизни. Она послушно взяла термос, но не знала, что с ним делать. Ни пить, ни есть не хотелось.

Несколько дней назад ее вызвали в милицию и сообщили, что расследование обстоятельств смерти ее мужа закончено. Все указывает на то, что на мосту произошел несчастный случай. Валентин Георгиевич сел за руль в нетрезвом состоянии и не справился с управлением.

Но, к сожалению, все было не так однозначно.

Вику ознакомили с заключением судмедэкспертизы. А в нем было написано, что в крови у Валентина Георгиевича Немова, кроме алкоголя, нашли оксикодон, гидрокодон, диазепам, темазепам, алпразо-лам и доксиламин. В общем, целую химическую лабораторию… Снотворные, антидепрессанты и болеутоляющие вещества. Так вот совместное действие этих лекарственных препаратов вместе с алкоголем было опасно для здоровья и могло привести к остановке сердца. Но не привело. К остановке сердца привели травмы, полученные во время аварии.

Упаковки от перечисленных лекарственных препаратов были найдены у Немова на даче. Все указывало на то, что Валентин Георгиевич принял их сам. Было известно, что он страдал от бессонницы, а незадолго до аварии к тому же еще простудился. По всей видимости, наглотавшись таблеток, но, так и не уснув, он сел за руль и отправился в город. Зачем? Непонятно. И почему-то не воспользовался услугами своего водителя, с которым приехал на дачу. Эти вопросы так и остались без ответов. Допросили его водителя Виктора, но и он не смог найти разумного объяснения, зачем Валентин Георгиевич сам сел за руль. Он ночевал, как обычно, рядом, в домике для гостей, и ничего подозрительного перед сном не услышал. Не услышал он и шума отъезжающей машины, потому что в тот момент уже крепко спал.

Кроме того, допросили всех, с кем Валентин Георгиевич разговаривал накануне своей гибели. Последний звонок он сделал незадолго до аварии. Договорился со своим приятелем журналистом о предстоящей встрече. Ничего необычного ни в поведении, ни в словах Немова журналист не заметил. Ничего необычного не заметил и охранник, который сидел на выезде из поселка. Он только подтвердил, что в машине Валентин Георгиевич был один.

Официальная версия была такова, что наличие в крови алкоголя и наркотических веществ способствовало созданию аварийной ситуации на дороге. И дело постарались замять, чтобы успокоить общественность. Слишком нездоровый интерес вызвала смерть популярного артиста.

Вике вернули пакет с личными вещами Валентина Немова, которые были обнаружены при нем в момент аварии. Среди них лежал Валькин бумажник. А в нем деньги, пластиковые карточки, визитки и небольшая фотография Вики пятилетней давности. Она не знала, что Валька в бумажнике носит ее фотографию, потому что никогда не заглядывала в его бумажник. Ей не приходило в голову проверять содержимое его карманов. К чему искать проблемы самой? Ее жизнь и без того была непростой. Так вот, на обороте фотографии мелким Валькиным почерком было написано: «Мой нежный и ласковый зверь». Он так написал потому, что на этой фотографии Вика была похожа на волчицу. И не только на этой. А вообще. Все дело в разрезе глаз и в пронзительном взгляде. Ну и что? Да ничего. Но Вальке нравилось. Он называл ее хищницей и просил не закрывать глаза, когда они занимались сексом. И говорил, что, наверное, кто-то из Викиных предков вырос в волчьей стае. И еще он говорил… Хотя какое значение это имеет теперь? Никакого. Правда, в своем последнем интервью Валька сказал журналистам, что не собирается создавать новую семью, что жена у него уже есть. Но это было сказано официально, чтобы не будоражить людей. А формально он ушел от нее. И все знали об этом. Слухи распространяются быстро. Особенно скандальные… Странно, что в бумажнике лежала ее фотокарточка. Хотя, в принципе, ничего странного в этом не было. Скорее всего, он просто забыл про нее.

Забыл про нее… У Вики в голове навязчиво крутилась эта безнадежная фраза. А вот сможет ли она забыть Вальку, чтобы зажить своей независимой жизнью, как ей мечталось тогда на кладбище? Может быть, спустя время? А что, если нет? А что, если каждый человек приходит в жизнь со своим заданием? Валька свое предназначение понял очень рано. Творить и развлекать людей. А она? Зачем она оказалась в этой жизни рядом с ним? Может быть, ее предназначение было в том, чтобы любить Вальку и беречь его для людей. Тогда получается, что Валькина смерть лишила смысла и ее собственную жизнь?

— А как поживает Лорик? — спросила Вика.

Иван с Ликой переглянулись. Будь Вика в нормальном состоянии, она не стала бы о ней спрашивать. По крайней мере, у них. Да еще и называть уменьшительным именем.

— Мне кажется, у нее все хорошо, — осторожно сказала Лика.

— Она еще не родила?

— Родила? — искренне удивилась Лика. — С чего ты взяла? Я встретила ее на Невском, в «Мехх», она покупала себе джинсы. По-моему, еще больше похудела.

Ликины слова ударили Вику в самое сердце. Боль была такой неожиданной и такой нестерпимой, что не давала вздохнуть.

А Лика между тем что-то щебетала про тряпочки и магазины.

Вика боялась пошевелиться, ей казалось, что одно неверное движение, и она умрет. Прямо здесь. На заднем сиденье машины. Вдруг в груди что-то лопнуло, волна поднялась к горлу и хлынула из глаз. Хорошо, что никто не оборачивался к ней и ничего не спрашивал.

Слезы из глаз полились рекой. И это не было преувеличением. Она так давно не плакала, что успела забыть, как это бывает. Она не всхлипывала и даже не вытирала их, хотя в кармане у нее был платок. Она не хотела привлекать к себе внимание. Она только слизывала слезы кончиком языка и терпеливо ждала, когда поток закончится. Надо признаться, что она ожидала услышать совсем другое. Хотя, может быть, Лика, как всегда, что-то перепутала по своей рассеянности?

Шоссе неожиданно свернуло в сторону, и они оказались в поселке. Машина остановилась перед воротами. Здесь была дача ее друзей. А неподалеку их с Валькой дача, которая скоро станет ее. С большой долей вероятности.

Дачу давно не протапливали, и она промерзла насквозь. Было так холодно, что изо рта шел пар. Иван растопил камин. Для начала нужно было согреться и поесть, а потом уже идти кататься на снегоходе.

Вика села у камина. Хорошо смотреть на огонь и думать о своем. Но не в одиночестве, а когда рядом тихо и ненавязчиво течет еще чья-то жизнь.

В электрическом чайнике закипела вода. Иван заварил чай и достал из сумки лимон. Лика сделала бутерброды и взглянула на Вику. Она сидела неподвижно и о чем-то думала. Красные языки пламени отбрасывали тень на ее лицо. Но оно не пугало, как прежде, своей безжизненностью — казалось, что выражение ее лица непрерывно меняется.

Вика, не шевелясь, сидела у камина. Прошлой зимой они встречали здесь Новый год. И она точно так же сидела у этого камина. На ней было дорогое вечернее платье и манто из черно-бурой лисы, которую она приобрела специально для новогоднего праздника. У ворот просигналила машина, и Иван побежал встречать запоздавших гостей. Гости прибывали и прибывали, но места хватало всем. Потому что первый этаж дачи был спроектирован без перегородок, специально для многолюдных вечеринок, которые Лика с Иваном обожали устраивать. «На свежем воздухе», — как неизменно добавляла Лика, когда приглашала.

Видимо, было весело. Вика не могла это точно определить. Она с некоторых пор перестала получать удовольствие от шумных многолюдных сборищ. В артистической среде, где лицедейство в крови, роли распределены заранее, любители тусовок не выходят из своих образов. В чем смысл такого общения? Все как на сцене. Ну, посидели, ну, поговорили. О чем-то. Все равно каждый остался при своем. Пошутили, посмеялись. Выпили или не выпили. В тот Новый год

Валька решил завязать. Выпивка катастрофически мешала его работе. Он сидел хмурый и недовольный. Скучал. Вика не пила вместе с ним. Из солидарности. Чтобы он не чувствовал себя белой вороной. Он ценил ее поддержку, но не очень. Вальку бесило, с какой легкостью она отказывалась от спиртного. А вокруг царило общее оживление, и все уже изрядно набрались.

Около двенадцати часов вдруг, откуда ни возьмись, в зале появилось «прекрасное создание». В белых узких джинсах и пушистой серебристой кофточке. Именно появилось, потому что когда она вошла, Вика не заметила. У девушки была очаровательная полуулыбка, которая то и дело поднимала вверх уголки ее губ. Она одновременно напоминала и Венеру Боттичелли, и Рыжеволосую обнаженную Модильяни. Девушка о чем-то пошепталась с Ликой, и они вместе ушли, но вскоре появились с керосиновой лампой. Лукавая полуулыбка не предназначалась никому, пока взгляд ее не остановился на Вальке. Вроде бы невзначай. Но Валька тут же ожил.

Вика обладала большим опытом по части заигрываний особей женского пола с ее мужем. На этот раз спектакль был разыгран блестяще. Не подкопаешься. За те несколько минут, на которые взгляды их встретились, на хорошеньком личике отразилась целая гамма сложных чувств: равнодушие сменилось удивлением, потом радость внезапного узнавания вызвала смущение и, наконец, восторг, и откровенное обожание. Вальке не понадобилось даже брать в руки гитару. Очевидно, Венера Боттичелли была одной из его поклонниц.

Иван подошел к Вике с шампанским. Она не собиралась пить, но выпила. До дна. А потом все подняли бокалы за Новый год, потому что раздался бой курантов. А потом Вика пересела поближе к бару, чтобы не ходить далеко за спиртным. А потом, когда ей тоже наконец стало весело, она подошла к Лике и спросила у нее про девушку с керосиновой лампой, с которой исчез куда-то ее Валька. Оказалось, что это соседка по даче Варенька. Что ей тридцать лет и у нее очень хороший муж и замечательная дочка десяти лет. А когда Вика не поверила, то Лика засмеялась и сказала, что если бы мы с тобой были сорок второго размера, то нам тоже никто бы не дал тридцати пяти. А потом они внимательно посмотрели на себя в зеркало и решили, что им и так никто не даст тридцати пяти, но все же неплохо после праздников сесть на диету и основательно заняться своими фигурами. А потом заиграла клевая музыка, это Иван поставил на DVD-проигрыватель стриптиз. Вика вышла в самый центр гостиной и решила исполнить соло. Она уже давно мечтала об этом. Ей захлопали после первых же движений. И она пожалела, что на ней платье с длинной молнией на спине. Такую молнию фиг расстегнешь без помощи. Пришлось танцевать без обнаженки. Зато пригодилось манто из лисы, которую Вика сексуально сняла вначале, обнажив спину и плечи. Все хлопали как сумасшедшие, особенно мужчины. А потом появился Валька со своей гитарой и все испортил. А потом они катались на снегоходе, и было темно и жутко, но весело. А днем пришла Варенька с дочкой, и они все вместе на улице стали жарить шашлыки. И Валька очень смешно рассказал, как он неожиданно для себя встретил этот Новый год вместе с Варей, ее дочкой и керосиновой лампой, которую одолжила им Лика. И как это романтично, когда в праздник портится проводка и гаснет свет. И все посмеялись и согласились с ним, и Вика тоже. Хотя могла бы поспорить. У нее было что сказать по этому поводу. Но она оставила свои мысли при себе. Зачем портить людям настроение? А потом они с Валькой поехали протопить свою дачу. А потом Валька стал ездить на дачу довольно часто. Но уже один, без Вики.

Вика догадывалась, что происходит с Валькой, но ничего не говорила ему, а терпеливо ждала, когда у него это пройдет. Но у него не проходило, и он все глубже увязал в новую связь. И Вика видела, что на этот раз все было серьезно. Она не успела еще забыть, как выглядит ее влюбленный муж. А потом у нее стали сдавать нервы. И она не смогла продолжать изображать перед Валькой «состояние спокойного присутствия». Не зря говорят, что всему есть предел. Видимо, Венера Боттичелли была последней каплей, переполнившей ее чашу терпения. И она устроила Вальке сцену и назвала все своими именами. Такого раньше она себе не позволяла. Надо сказать, что на него это очень подействовало. Но ненадолго. А потом сцены стали повторяться, причем раз от раза становились все более и более безобразными. А потом Валька запил, и она впервые за десять лет не стала ему мешать. А потом он исчез. Вернее, сначала он перестал ночевать дома, а потом уже исчез. На целых восемь дней. И никто не знал, где он провел эти восемь дней. Вике постоянно звонили со студии и сообщали, что сорван очередной проект с его участием. Никто не мог понять, почему она бездействует. А Вика знала, что Варя уехала из города, и была уверена, что Валька с ней. Все восемь дней, которые он не работал и не выходил на связь, она была уверена, что они исчезли вместе.

А потом от Лики Вика узнала про Ларису. И долго не могла понять, при чем тут Лариса. Валька раньше никогда не связывался с малолетками. А потом позвонила сама Лариса, в день Викиного рождения, и сказала, что у них с Валькой будет ребенок и что он собирается на ней жениться. А вот это был уже удар ниже пояса.

Наконец Вика согрелась. Она подошла к столу, взяла бутерброд с ветчиной и сыром, налила себе большой бокал чаю с лимоном и с удовольствием все выпила и съела. Уже давно еда не доставляла ей такого удовольствия. Она поставила бокал на стол и сказала:

— Слушайте, а давайте пригласим кататься с нами на снегоходе Венеру Боттичелли?

— Кого-кого? — подозрительно посмотрела на подругу Лика.

Вика поняла ход ее мыслей:

— Успокойся, я еще не сошла с ума. Я имела в виду вашу соседку, которую вы все называете Варенькой.

— Зачем? — осторожно спросил Иван.

— Просто так для компании, чтобы не скучать, — пояснила Вика. — Как в прошлый Новый год. Когда еще был жив Валька.

Лика с мужем незаметно переглянулись.

— С ней, кстати, можно будет поговорить о нем, — добавила Вика.

Иван спросил:

— Что тебе мешает поговорить о нем с нами, мы ведь знали его намного лучше Вари.

— С вами? — удивилась Вика. — О чем?

Иван хотел обидеться, но подумал и понял, что Вика, в принципе, права. Действительно, о чем? О чем можно поговорить с близкими друзьями, знавшими Вальку, как себя? Ни о чем. Все и так понятно без слов.

Лика на веранде пошепталась с Иваном и стала звонить соседям.

— Вряд ли она здесь, — сказала Лика, слушая длинные гудки.

Но Варя была на даче. Без дочки, но с мужем. Они отчаянно скучали вдвоем, и Ликино приглашение оказалось для них как нельзя кстати.

Иван открыл гараж и выехал на новеньком «Бомбардье». Это была его гордость. Год назад он все уши прожужжал им с Валькой про свои планы покупки нового снегохода. По его словам, машина была уникальна: сочетала в себе высокую скорость и маневренность при отличной проходимости за счет широких гусениц с высокими шипами. Иван мог говорить о достоинствах машины бесконечно. Вика до сих пор не забыла его слова.

Ее познакомили с Вариным мужем. Они в знак приветствия улыбнулись друг другу. Муж как муж, ничего особенного. Вадим не был особенно тщательно задуман природой. Один раз взглянешь, не запомнишь. Но рядом с Варей смотрелся неплохо. Правда, если быть справедливой, то рядом с Варей кто угодно смотрелся бы неплохо. Иван предложил им два одноместных снегохода на выбор. Свой старенький, но заслуженный «Линке» и спортивный — высокоскоростной, но плохо проходимый. Варя выбрала спортивный снегоход с мощным мотором и всякими «наворотами», а Вадиму достался «Линке».

Лика сказала, что согласна покататься в привязанных к снегоходу санях. Она готова была жертвовать собой ради подруги. Вика села рядом с Иваном, и всем хватило места.

К сожалению, на мокром рыхлом снегу Варя не могла толком разогнаться. Достаточно было небольшого сугроба, чтобы она капитально застревала и глохла. А о том, чтобы без заднего хода выбраться самостоятельно из сугроба, не могло быть и речи. После того как Иван несколько раз вытаскивал ее с помощью веревки, было решено накатать круговую трассу. Но крутиться по ней друг за другом всем быстро надоело.

Стали обсуждать, что делать дальше. И тут Варя заявила, что не хочет отсюда уезжать, а хочет научиться управлять снегоходом. И проще всего этому научиться на накатанной трассе. А Вика неожиданно для всех ее поддержала. И они стали просить оставить их здесь, а самим ехать кататься.

Вадим не стал спорить, и они втроем уехали осматривать новые места.

Когда через час они вернулись, то нашли Вику с Варей в сугробе перед сосной, прямо за виражом круговой накатанной трассы. Они сидели на снегоходе и были так увлечены разговором, что ничего вокруг не замечали.

И хотя Лика искренне мечтала вывести подругу из депрессии, но, заметив Викино оживленное лицо, не смогла скрыть своего разочарования. И невольно подумала про себя: «Вот она великая любовь, хватило всего на два месяца».

— Зачем разогналась на повороте, тебя же предупреждали? — спросил Вадим, не спеша подойдя к жене.

— Никто не разгонялся, скорость была небольшая, — ответила Варя, не глядя на мужа.

— Зачем рисковать, когда крутом деревья?

— Не ворчи, — сказала Варя, и капризная улыбка подняла вверх уголки ее губ. Но улыбка предназначалась не мужу.

— Это я была за рулем, — проговорила Вика, слезая со снегохода.

Лика отметила про себя, как быстро Варя с Викой нашли общий язык.

А после дачного ужина, который Лика устроила перед камином, оживился даже Вадим. Это была уже заслуга Вики. Она умела быть милой, когда хотела. Лика исподтишка наблюдала за подругой и не могла понять, что с ней происходит.

Иван, освещая дорогу, подъехал к Викиному дому.

— Спасибо вам, ребята, вы даже представить себе не можете, что для меня сделали, — сказала Вика с чувством.

Лика поцеловала подругу. Ее тронули Викины слова, и она уже была искренне рада, что та ожила.

— Бог с тобой, мы не сделали ничего особенного.

Вика вышла из машины и взмахнула на прощание рукой. Мелькнула мысль, что сегодня ей, скорее всего, удастся уснуть без снотворного.

Вика, чтобы обмануть бессонницу, стала гулять перед сном.

Это случилось вечером после прогулки. Она вошла в подъезд и взглянула на доску объявлений. Ремонт системы видеонаблюдения. Вика вызвала лифт. На ее площадке свет не горел. Ключи были в сумочке, но, как всегда, куда-то запропастились. Она достала телефон и включила подсветку. Ключи, звякнув, выпали на коврик. И в это же самое мгновение она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ей показалось, что сзади кто-то есть, но обернуться Вика не решилась. Она, торопливо нагнувшись, подобрала ключи и стала дрожащими руками вставлять их в замочную скважину. Глухие удары сердца мешали дышать. Едва открылась дверь, как запах эфира одурманил ее мозг, и она, потеряв равновесие, безмолвно упала на пороге своей квартиры.

В Викиной квартире была установлена сигнализация, и она очнулась, когда приехала вневедомственная охрана. Увидев ее, лежащую на пороге, охранники тут же вызвали «Скорую помощь» и милицию.

Когда Вика пришла в себя и стала давать показания прибывшему вслед за врачами молодому следователю, то выяснилось, что она ничего не видела и не слышала. Вспоминать было нечего, кроме панического страха, который охватил ее, когда она открывала дверь.

— И все же почему вы испугались? Может быть, были какие-то звуки или хотя бы какой-то необычный запах?

Вика задумалась.

— Да нет, не было ни звуков, ни запаха, ну, если не считать запаха эфира, который мне пришлось вдохнуть, — сказала она после недолгого молчания, — Я просто спиной что-то почувствовала. Мне стало страшно, но я решила, что это все мои нервы. В последнее время у меня то и дело меняется настроение. Беспричинный страх и паника иногда ни с того ни с сего накрывают меня с головой. И я ничего не могу с этим поделать. После смерти моего мужа я неважно себя чувствую, — пояснила она.

— Понятно, — сказал симпатичный капитан, записывая ее слова. — А что, вы говорите, у вас пропало?

— Деньги. Что-то около десяти тысяч долларов.

— Где они были?

— В верхнем ящике, — Вика кивнула в сторону массивного буфета из красного дерева.

— Вы позволите?

— Конечно.

Следователь осмотрел содержимое всех ящиков и заметил:

— Унесли только наличность, банковскую карточку не тронули. — Он извлек из недр буфета конверт с пин-кодом и покачал головой: — Вам крупно повезло, что оставили кредитку. Как же можно так рисковать?

— Никогда не думала, что кто-то заберется в квартиру.

— Понятно. У вас все деньги лежали в одном месте?

— Да, все были здесь.

— Еще, кроме денег, что-то ценное украли?

— Да вроде нет, — сказала Вика не совсем уверенно.

— Советую посмотреть.

Вика посмотрела вокруг.

— Да нет, ничего.

— У вас есть дорогие украшения?

Она кивнула.

— А где вы их храните?

— В сейфе.

— Посмотрите, все ли цело?

Вика послушно направилась в спальню.

Она не спеша открыла сейф и, заглянув в шкатулку с драгоценностями, сказала:

— Все на месте.

Следователь спросил:

— Мне можно войти?

— Входите.

Когда он вошел, Вика сидела на кровати.

— А здесь что лежало? — спросил следователь, указав на поверхность одной из двух прикроватных тумбочек.

Вика растерянно посмотрела на отчетливый прямоугольный след на пыльной поверхности.

— Что здесь лежало? — повторил свой вопрос следователь.

Вика не могла отвести глаз от поверхности тумбочки.

— Коробочка с украшениями.

— Может быть, вы ее переложили в другое место? — для порядка уточнил следователь.

Она послушно обследовала все внутри и вокруг тумбочки, но ничего не нашла.

— Опишите, пожалуйста, что пропало?

— Зеленая сафьяновая коробочка, — как во сне проговорила Вика.

— А что в коробочке? — терпеливо спросил следователь.

— Изумруды. Кольцо и серьги из белого золота.

— Насколько я понимаю, вещь дорогая?

— Не в этом дело… Это был последний подарок мужа, — ответила Вика, без сил опустившись на кровать.

— Вам плохо?

— Голова закружилась.

— Я принесу воды, посидите.

Следователь вернулся со стаканом воды и посочувствовал:

— В жизни часто бывает, что несчастья приходят не поодиночке.

Вика прислушалась к его словам. Он говорил, что ей крупно повезло, что она прожила много лет рядом с талантливым человеком, что ей нужно помнить об этом и не терять смысл жизни.

— Да, — Вика, как утопающий за соломинку, ухватилась за его слова, — нужно помнить об этом.

Она взглянула еще раз на следователя и вдруг заметила, что он молодой и высокий и в своем грубошерстном свитере похож на эстонского рыбака. Она отвела глаза, встала и подошла к окну. В свете фонарей кружился пушистый снег.

Вика обернулась.

Следователь стоял посреди спальни и смотрел на нее, как мужчина смотрит на женщину. У него были длинные ноги и светло-серые глаза.

Ей вдруг захотелось дотронуться до него.

Он широко шагнул и обнял Вику. Она почувствовала на своей спине его горячие ладони. И невольно приоткрыла губы для поцелуя. Он осторожно поцеловал ее и стал медленно продвигать в сторону кровати. Она напрягла спину и тихо сказала:

— Не надо.

Он зажал ей рот своими губами так, что стало нечем дышать.

— Почему не надо? — прошептал он.

Вика подумала: а действительно, почему?

Вдруг громко хлопнула входная дверь.

Следователь отвел от Вики свое лицо. Оно было бессмысленным от недавней страсти.

— Ой! Кто это?!

Он кинулся к дверям.

Вика поправила на себе кофточку и волосы. Пожала плечом, недоумевая. Потом подошла к окну и снова пожала плечом.

Вернулся следователь.

— Вы забыли закрыть дверь. Сквозняк…

Вика посмотрела на него спокойно и доброжелательно. Он подошел к ней поближе, но обнять не смог. Не получалось. Он дал ей свою визитку и сказал:

— Звоните, если что…

Она посмотрела на визитку и поблагодарила:

— Спасибо, Алексей, если что, позвоню.

После ухода следователя на Вику напал столбняк. Она вернулась в спальню, села перед большим трехстворчатым зеркалом и тупо уставилась на свое отражение. Худое, осунувшееся лицо. На лбу глубокие возрастные морщины. Женщина без внешности. Серая, тусклая и откровенно старая. В тридцать шесть лет тоже можно выглядеть старухой. Что это следователю вздумалось ее целовать?

А ночью ей приснился Валька. Он вошел в спальню и молча сел в ногах ее кровати. Она проснулась во сне и стала во все глаза смотреть на него. И не могла наглядеться. А он, словно изучал ее изменившееся лицо. И хотя это был сон и Вика даже во сне понимала, что он умер, но ей было неловко, что она плохо выглядит. И очень хотелось, чтобы он подольше не уходил. Он посидел некоторое время и, так и не сказав ей ни слова, встал и ушел, тихо закрыв за собой дверь.

Она вскоре проснулась и стала думать, что это может означать. Скорее всего, ничего хорошего. Но это было неважно. Важно было другое. Как повторить этот сон?

И потребовалось сделать усилие над собой, чтобы отогнать запретные мысли.

Наутро она, приняв душ, отправилась в салон красоты. Потратила кучу денег, и вышла оттуда преображенной. Изменила цвет волос и прическу. Повесила над своими зелеными глазами ярко-черную челку, привела в порядок брови и ногти. Над ее кожей поработали опытные косметологи. И она стала опять похожа на волчицу с пронзительным взглядом серо-зеленых глаз.

«Ну что ж, неплохо», — подумала она, взглянув на себя в зеркало.

Чтобы навести порядок в квартире, можно было пригласить домработницу, а можно и прибраться самой. Вика не успела забыть, как это делается. Она позвала соседку Зойку, Валькину страстную поклонницу, и в четыре руки за три часа вернула своему жилищу приличный вид.

А потом она съездила в супермаркет и накупила экзотических фруктов и морепродуктов. Можно было принимать гостей. Вика достала мобильный телефон и позвонила Варе. Рассказала ей про ограбление и попросила приехать.

Варя приехала после того, как проводила мужа в аэропорт. Жизнь Вадима по долгу службы проходила в постоянных разъездах.

Вика налила в бокалы белое вино и впервые после Валькиной смерти ощутила себя полноценным человеком. Важно было все, что она делала и говорила. Варя смотрела на нее во все глаза и не пропускала ни одного ее слова.

А потом она достала диски с записями Валькиных концертов и включила видик. И в квартире зазвучал Валькин голос. И разговаривать стало необязательно. Но то ли вина было слишком много, то ли салатики оказались слишком легкими… Все случилось так, как будто они с Варей специально для этого здесь и собрались.

У Вари было очень красивое тело. И обнаженной она действительно была похожа на знаменитую Венеру Боттичелли.

Вика никогда раньше не занималась с женщиной любовью, но ей казалось, что все, что с ней происходит, уже было в ее жизни, или в ее снах, или в воображении. И если у нее когда-то и были комплексы, то в эту ночь она их лишилась окончательно.

С Ларисой Валька познакомился у Вари.

Варин муж работал с Ларисиным отцом. А Ларисин отец был одним из крупнейших производителей строительных материалов и имел несколько заводов по всей стране. Лариса четыре года провела в женской школе под Лондоном. Обычно когда дети уезжают за границу, то они оттуда не возвращаются. А Лариса вернулась и хотела жить в России с отцом. Он купил ей квартиру в Питере и платил за обучение в университете. Сначала на юридическом, а потом на филологическом факультете. Кем в дальнейшем работать, для Лариски не имело большого значения, а учиться на филфаке было значительно легче, да и окружение куда как интереснее. Ее школьное увлечение покуривать марихуану переросло после возвращения домой в стойкую привычку. Легкие наркотики у нее никогда не переводились, и она охотно снабжала ими своих друзей. Лорик, как ее называли близкие, была смазливой блондинкой с узкими, как у подростка бедрами и с четвертым размером груди.

Вика тоже сблизилась с Ларисой через Варю. Сложно было общаться с Варей и игнорировать Ларису. Несмотря на разницу в возрасте, вскоре их стали везде видеть вместе.

В среду, парясь с Викой в турецкой бане, Лика пыталась вызвать ее на откровенный разговор:

— Мы стали редко встречаться. Ты как будто избегаешь нас.

— Нет. Просто раньше мы всегда встречались вчетвером. Не хватает Вальки, — спокойно констатировала Вика.

— Не говори чепуху. Ты можешь приезжать к нам когда захочешь, ты же знаешь, как Иван к тебе относится.

— Конечно, — лениво ответила Вика, — непременно буду приезжать.

Лика подозрительно покосилась на подругу и не удержалась:

— Не понимаю, что у тебя общего с этой драной школьницей?

Вика догадалась, что речь идет о Ларисе.

— Абсолютно ничего, кроме того, что с ней дружит Варя.

— Да, ты с Варей теперь неразлучна, — ревниво заметила Лика.

Вика только кивнула, но ничего не сказала.

— Странно, я думала, что ты ее никогда не простишь.

Вика усмехнулась:

— Я не Господь Бог, чтобы кого-то прощать. У меня к Варе совсем другие чувства. — Она помолчала и добавила: — Но тебе этого не понять.

— Конечно, где уж мне, — оскорбилась Лика.

— Не поймешь, пока туда не заглянешь… а там ничего нет, и это очень страшно… и все же нужно как-то жить, — нехотя пояснила Вика.

— А мне, наоборот, показалось, что ты успокоилась.

Вика улыбнулась и намазалась омолаживающим кожу кремом.

— Тебе показалось.

— И выглядишь потрясающе.

— Нужно как-то жить, — повторила свои слова Вика.

Вика с Варей сидели в кафе и ждали Ларису. Она хотела их чем-то удивить.

— Пока секрет, сами все увидите, — сказала она по телефону.

С открытой веранды на втором этаже можно было следить за всем, что происходит внизу.

Подъехал Ларискин «Мерседес», и стало ясно, что за секрет она привезла. Из машины вышел блондин с хорошей фигурой и брутальной внешностью.

Лариса с таинственным видом подошла к столику и с гордостью представила:

— Георгий, познакомься, это мои подруги Вика и Варя.

Георгий разрешил себя хорошенько рассмотреть и непринужденно добавил:

— Для друзей просто Гоша.

Вика с Варей обменялись насмешливыми взглядами.

Гоша оказался бывшим футболистом, и когда назвал фамилию, то даже им, далеким от спорта, она показалась знакомой.

Ларискина гордость была понятна. Ее коллекция пополнилась новой знаменитостью.

Варя улыбнулась Гоше своей загадочной полуулыбкой и поинтересовалась, за какой спортивный клуб он играет. Он ответил, и неожиданно выяснилось, что с ним можно поговорить не только о футболе.

Вика пила вино и прислушивалась к общему разговору, не участвуя в нем. Она наблюдала за Ларисой, флиртующей с Гошей. Вырез ее брусничного топа со стразами предназначался явно для него.

Вика с легкостью натянула на себя узкое черное платье, без диеты она после Валькиной смерти похудела на полтора размера. Взяла в руки зеленую сафьяновую коробочку и заглянула внутрь. Кольцо и серьги из белого золота. Она вспомнила, как расстроилась из-за пропажи драгоценностей. Хорошо, что они нашлись. Изумруды очень шли к ее глазам. Но не только поэтому. Это был последний Валькин подарок. Ко дню рождения. Сначала Вика получила подарок, а потом Ларискин звонок. И сообщение о ребенке. Вика после этого несколько раз пыталась вернуть подарок обратно. Но Валька сказал, чтобы она выбросила его в мусоропровод, потому что он поступит с ним именно так. Она не была идиоткой и оставила драгоценности у себя, но ни разу так и не надела.

Изумруды, к счастью, не украли. Они нашлись среди косметики. Вика туда не додумалась посмотреть. Додумалась Варя, когда Вика рассказала ей о пропаже.

Она вдела в уши удлиненные крупные серьги и посмотрела на себя в зеркало. Явиться на церемонию в изумрудах через полгода после смерти мужа было как-то уж слишком. Она сняла украшения и убрала все обратно. Ей намекнули, что Вальку, скорее всего, будут награждать, так что нужно подготовиться, чтобы выйти на сцену и сказать какие-то благодарные слова перед микрофоном. Вика сначала не хотела никуда ходить и собиралась отказаться но, когда получила приглашение, вдруг почувствовала острое желание подняться на сцену и посмотреть в зрительный зал.

Валька победил в номинации «За большой вклад в искусство». Усиленный динамиками, зазвучал его неповторимый голос, на громадных мониторах замелькали кадры из фильмов с его участием. Вика, словно во сне, подошла к микрофону, и ее ослепил свет прожекторов. Она попыталась разглядеть глаза людей, сидящих в зрительном зале, и понять, что испытывал Валька, когда выходил на сцену. Но ни глаз, ни даже лиц отсюда видно не было совсем, только равномерный гул громадной толпы, замершей в ожидании зрелища и сенсации.

Ей вдруг стало страшно этого враждебного любопытства безликой массы, она забыла то, что приготовилась сказать, и произнесла какую-то нелепую высокопарную фразу:

— Все, что он делал, он делал для вас, он и жил для того, чтобы выходить на сцену, это было для него самым главным.

Но она сказала как раз то, что от нее ожидали. С сочувственно скорбным видом к ней подбежал элегантный конферансье, развил ее мысль и предложил почтить память ее мужа минутой молчания. Все встали и помолчали о Вальке. Но не прошло и тридцати секунд, как ведущий виртуозно перебросил мостик к следующей номинации, и ее под бурные аплодисменты проводили в зрительный зал. Публика осталась довольна. Но через мгновение про Вальку никто уже не вспоминал. Невозможно соболезновать долго. Люди равнодушны, как природа.

«И ради внимания этих людей Валька изводил себя», — с неприязнью подумала Вика.

Поздно ночью Лариса возвращалось домой из компании одна. Машину поставила на стоянку. Стоянка — напротив ее дома на окраине парка. До дома два шага через узкую улицу с односторонним движением. Удобно. И на краю парка, и перед Ларисиным домом — красивые голубые ели. Летом, когда жарко, чувствуется запах хвои. На Ларисе были узенькие брючки и короткая куртка из блестящей кожи. Даже в столь поздний час Лорик выглядела очень сексуально.

То, что случилось с ней позже, было немыслимо. Она не успела перейти дорогу. В елках, напротив дома, ее ждал какой-то мерзкий тип.

Едва волоча ноги, она добралась до своей квартиры, включила в ванне воду, позвонила папе и, всхлипывая, рассказала ему все.

— Рожа ужасная, рыжие волосы, бомж вонючий, в каком-то длинном грязном пальто! Он в парк побежал. Я уверена, его можно найти! Папа, найди его обязательно, слышишь?

Она с отвращением скинула на пол рваную одежду, и злые слезы закапали из глаз. Такое могло случиться с кем угодно, но только не с ней. Он накинулся на нее, как зверь. Как голодный дикий зверь. Этот подонок сидел в елках напротив ее дома. Она и охнуть не успела, как он приблизился и, ударив ее по голове, молча повалил на мокрую землю. Потом, заткнув ей рот какой-то грязной тряпкой, как собака, сделал свое дело, Он чуть не задушил ее, когда содрогался в оргазме, затем преспокойно встал и, ни слова не произнеся, ушел.

Вся грудь и шея ее были в кровавых синяках. Но все случилось в одно мгновение, и рядом не оказалось ни души, и никто ничего не заметил.

Лариске с сочувствием позвонил весь Питер. Сарафанное радио. Всех интересовали жуткие подробности.

Приехали Вика с Варей.

— Перестань брать трубку, помучаются от любопытства и успокоятся, — посоветовала Вика.

Лариска валялась на диване со стаканом вина. Опухшая и лохматая.

— Если подумать, сколько вокруг разгуливает больных людей. Маньяков, психов разных, — проговорила Вика, глядя на нее.

— Да, ужасно страшно, — согласилась Варя.

— Можно свихнуться и начать шарахаться от обычных людей, — добавила Вика.

— Хочется иметь пистолет или охрану, — всхлипнула Лариска. — Я, кстати, отлично стреляю.

Вика с Варей понимающе кивнули.

— В милицию заявили? — уточнила Вика.

— Нет, конечно! Какой смысл? Что они могут? — зло выкрикнула Лариска. — Папа своих парней из службы безопасности подключил, сказал, что из-под земли его достанет.

Ларисин папа действительно не стал связываться с милицией, но решил воспользоваться услугами частного детективного агентства. И сразу заплатил хороший аванс. Поэтому к делу подключили энергичного добросовестного парня, Максимова Сергея, бывшего опера убойного отдела с отличным послужным списком.

Максимов первым делом изловил в Ларисином микрорайоне всех бомжей мужского пола и предъявил ей для опознания. Рыжего среди них не оказалось. Но не это было главным. Тот, который напал на Ларису, был очень страшный, очень сильный и очень высокий. По крайней мере, так она утверждала. Очень страшными были практически все. Но сильных и высоких среди них не наблюдалось. В основном, плюгавенькие спившиеся мужички.

Кроме того, «бомж», напавший на Ларису, не оставил следов спермы. А раз не оставил, значит, позаботился об этом заранее, что как-то совсем не вязалось с его внешним видом. Значит, скорее всего имел место маскарад. Трюк с рыжим париком был хорошо проверенным и срабатывал в девяноста процентах из ста. Цвет волос оставался в памяти пострадавшего, как основная улика.

Наиболее вероятной была версия, что кто-то переодевшийся в бомжа ждал Ларису в елках. А может быть, и не Ларису, а просто женщину. В первом случае нужно было искать мотив и проверять Ларисино окружение, а во втором — банально ждать. Раз объявился насильник, то в скором времени он должен был проявить себя еще раз.

Максимов стал проверять Ларисино окружение. И сразу наткнулся на сенсацию. Она, можно сказать, лежала на поверхности. Семь месяцев назад погиб в автомобильной катастрофе Валентин Немов, известный артист, шоумен, любимец публики. Желтая пресса до сих пор не могла утихомириться, и первые страницы газет и журналов пестрели его фотографиями и скандальными публикациями фактов его гибели. На большинстве фотографий, сделанных незадолго до смерти, рядом с Немовым была Лариса. Лариса охотно общалась с прессой и при всяком удобном случае сообщала, что она невеста Немова.

Максимов навел справки и выяснил, что Немов состоял в законном браке с другой женщиной и разводиться не собирался, хотя последние пол года жил с женой отдельно. В интервью Немов связь с Ларисой обходил молчанием. Жена Немова имела принципиальную позицию и никогда не давала интервью. А после гибели мужа неожиданно для всех сблизилась с его бывшей любовницей.

Дружеские отношения с Ларисой показались Максимову особенно подозрительными.

Максимов для начала решил побеседовать с подругами Вики Немовой. Варварой Серовой и Лидией Фисенко. Они обе были в курсе ночного происшествия с Ларисой.

Варвара Серова приняла Сергея дома, пригласила на кухню, предложила чай и была с ним очень любезна, но он не мог избавиться от чувства, что она знает больше, чем говорит. Он задавал простые вопросы и ждал на них простых ответов, но не получал.

— Варвара Андреевна, как вы считаете, было ли нападение на Ларису случайным или это насилие кем-то спланировано?

— Откуда же мне знать? — пожала плечами Варя.

— Спрошу иначе. Вы не знаете, были ли у Ларисы враги?

— Враги? — удивилась Варя.

Сергей кивнул и терпеливо ждал ответа.

— Не думаю, — неопределенно ответила Варя.

— Скажите, пожалуйста, Вика Немова давно дружила с Ларисой?

— Да нет.

— Да или нет? Вы не могли бы поконкретнее?

— А почему вы думаете, что они дружили? — с искренним удивлением ответила Варя вопросом на вопрос.

— Мне так сказала сама Лариса.

— Странно…

— Варвара Андреевна, следует ли понимать из ваших слов, что они враждебно относились друг к другу? — теряя терпение, спросил Сергей.

— Вовсе нет. Я вам сейчас объясню. — Варя прямо взглянула на него голубыми яркими глазами, и он вдруг понял, что ничего от нее не добьется, что она не хочет ему отвечать и сознательно водит его за нос. — Понимаете, мой муж — партнер Ларисиного отца, и я с ней знакома уже много лет, поэтому Вика часто встречает ее у меня.

— То есть вы дружите с ними обеими, — подытожил Сергей.

— Да нет, — неопределенно ответила Варя.

— Поясните, — сухо попросил Сергей.

— Просто иногда общаемся.

В этот момент в комнату вошла десятилетняя тоненькая девочка с такими же ярко-синими, как у Вари глазами, и сказала:

— Мама, у меня задачка не получается.

Сергей был удивлен, что у нее такая взрослая дочка.

Варя с серьезным видом стала помогать девочке решить задачу.

Он тщетно пытался напомнить о себе, но о нем вспомнили только после того, как задачка была решена и за Вариной дочкой закрылась дверь.

— Продолжим, — скрывая раздражение, попросил Сергей.

— Конечно, — любезно согласилась Варя.

— Варвара Андреевна, Вика Немова любила своего мужа?

— Мне трудно об этом судить…

Сергей думал, что будет продолжение, но, так и не дождавшись его, спросил:

— Вика Немова ревновала Ларису к своему мужу?

— Валентин Георгиевич погиб семь месяцев назад, — сообщила Варя, как новость.

— Спрошу иначе. — Сергей уже формально задавал вопросы, не надеясь ничего полезного услышать в ответ. — Насколько мне известно, Лариса была любовницей Валентина Немова, она не скрывала, что хочет выйти за него замуж. Как относилась к этому Вика Немова семь месяцев назад? — Он особенно подчеркнул конец фразы.

— Я не знаю.

Сергей резко встал и хотел откланяться.

Варя тихо сказала:

— Я правда не знаю, мы стали общаться с Викой только после смерти… ее мужа. И мы никогда не разговаривали с ней о Ларисе.

Сергей почувствовал, что разговор продолжать бессмысленно. Извинился за беспокойство и откланялся.

Варя держала в руках керосиновую лампу, которая застряла на ее даче с прошлогоднего празднования Нового года, и думала о Немове.

Когда судьба хочет, то все происходит как будто само собой. И повода искать не надо. Испортилась проводка. У Лики нашлась для нее керосиновая лампа. Немов бросил компанию перед боем курантов и пошел провожать ее на дачу. А потом еще и встретил с ней вместе Новый год. А Вика даже глазом не моргнула, когда он стал рассказывать об этом на следующий день.

Она решила для себя, что жена в жизни Немова не играет важной роли, и напрочь забыла о ее существовании.

Да и кто будет всерьез задумываться о жене? Десять лет совместной жизни — это так скучно. Она это знала по собственному опыту. Страсть быстро выдыхается, а в семье и подавно. Десять лет любить одну и ту же обыкновенную женщину такому человеку, как Немов, разве это возможно? Его брак был, скорее всего, партнерством. Так ей, по крайней мере, тогда показалось…

А вот страсть — это болезнь, от которой не хочется поправляться. Лихорадка. И что с ней может сравниться? Ничего. Все второстепенно. Даже дочь. Когда есть страсть, то нечего бояться. Ни старости, ни возраста. Молодость никогда не закончится, пока впереди есть эта точка света.

Почему же он так легко от нее отказался? Разве они не любили друг друга?

Потому что у него была жена, про которую она совсем забыла.

Любовь ведь подвластна вариантам. Любовь, но не семья. Семья — величина постоянная. И жена — как часть неизменного целого. Ей казалось, что их многогранник имеет классически правильные формы и может быть очень устойчив. И страсть будет длиться годами, если не выставлять ее напоказ.

Они свою страсть тщательно скрывали. Про них до сих пор никто ничего не знает точно. Одни догадки.

Но у него была жена, которая была важна для него. А он слишком долго эксплуатировал ее терпение.

Со стороны казалось, что он умеет жить. А на самом деле умел только работать. Патология одаренности. Хрупкая психика, нет уверенности в завтрашнем дне. А ей захотелось проверить его чувства, понять насколько она важна для него. Ей казалось, что короткая разлука лишь раздует пламя любви. Она плохо рассчитала силы. Они жили с разной скоростью. Его жизнь была слишком спрессована. И времени на эксперименты у него не было. Она исчезла, как ей казалось, на мгновение, а для него она уже стала прошлым. И ее место тут же заняла Лариска.

У него была репутация плейбоя и внешность мачо. Он был необычайно талантлив. И странным образом сочетал в себе силу и детскую наивность. Он нравился женщинам, и ему завидовали мужчины.

Но оказалось, что разрушить его жизнь очень легко.

Он ушел, не объяснившись. И некому теперь доказывать, что она не желала сделать ему зло.

Она хотела быть для него точкой света. А оказалось, что ей отведена в его жизни совсем другая роль.

Все, что она сделала для него, это лишила опоры. И все случилось само собой.

Нет, не все… Далеко не все…

Она вспомнила вопросы Максимова, и лицо ее выразило презрение.

С Лидией Фисенко Сергей встретился в кафе. Она сама определила место и время для разговора. Он занял столик у окна и с недобрым чувством ждал ее появления. Еще одна сложная женщина. У него был небогатый опыт по части общения с женами бизнесменов, но он предвидел, как непросто будет построить с ней диалог. И ошибся.

Лидия Федоровна оказалась общительной улыбчивой толстушкой. Она предложила совместить полезное с приятным и не ограничиваться одним только разговором, а и закусить. И посоветовала начать с теплого салата с креветками. Сергей не возражал и воспользовался всеми ее советами относительно предстоящего обеда. Она попросила называть ее Ликой и дала исчерпывающие ответы на его вопросы.

— Понимаете, Сережа, Валя очень нравился женщинам. Ему не нужно было за ними ухаживать, ему достаточно было взять в руки гитару, и самые лучшие, самые порядочные женщины были у его ног. А Вика была рядом и все это видела. И терпела. Удивительно, как она выдержала десять лет. Но всему есть предел. И он наступил. Со стороны выглядело, что Валька ее бросил. Завел с Ларисой роман, стал открыто появляться с ней на публике. Но это не так. Просто Вика перестала за него бороться. Поэтому ревность к Ларисе тут ни при чем.

Вика сама от него отказалась. И отпустила его. Они не развелись, но формально она предоставила ему полную свободу. И он воспользовался ею на всю катушку. Но, повторяю, Лариса не та женщина, к которой Вика стала бы ревновать. А тем более мстить ей после смерти Немова. Было, конечно, много шума вокруг их связи. Однако Лариса не играла в жизни Валентина важной роли. — Лика по-хозяйски подозвала официанта и пояснила, когда должен быть готов стейк из форели.

— Лика, ваши слова многое прояснили. Непонятно только, почему так странно вела себя в разговоре со мной Варвара Андреевна? — спросил Сергей.

— А что тут непонятного? У нее у самой рыльце в пушку, — сказала Лика, разрезая хрустящую булочку с кунжутом.

— Значит, у нее тоже были отношения с Валентином Немовым? — Сергей невольно следил за белыми пухлыми Ликиными руками с маленьким ножичком. Она ловко намазывала булку паштетом.

— Были, да еще какие. Только она этого не афиширует, как некоторые. — Лика протянула крошечный бутерброд Сергею. — Попробуйте.

Сергей с удовольствием съел и спросил:

— Варвара Андреевна сказала мне, что с Викой Немовой она стала общаться после смерти ее мужа. Как-то все это странно?

— Чтобы понять Вику, нужно пережить то, что пережила она, а мне бы совсем этого не хотелось, — просто ответила Лика. — И учтите, Вику я в обиду не дам. Лучше оставьте ее в покое. Она любила своего мужа. И ей сейчас очень нелегко.

А за кофе Лика посоветовала:

— Если у вас есть время проверять сплетни, то залезайте на сайт Немова в Интернете. У него есть в Питере свой фанклуб. Его поклонницы до сих пор настроены очень агрессивно и обвиняют всех подряд в смерти своего кумира. Там вы можете найти много для себя любопытного.

Сергей не преминул воспользоваться Ликиным советом и изучил всю выложенную на сайте Немова информацию. Там он нашел заметку из газеты, в которой сообщалось об ограблении квартиры Вики Немовой. И бесчисленное множество досужих домыслов о жизни Вики после смерти ее мужа. Времени проверять сплетни, как выразилась Лика, у него не было. Но встретиться с лидером Питерского фанклуба он посчитал необходимым. Им оказалась женщина, и найти ее не составило большого труда.

Сергей позвонил Сидоровой Вере и договорился о встрече, представившись писателем, собирающим информацию для книги о Валентине Немове.

Фанклуб Валентина Немова размещался в двухкомнатной квартире обычного жилого дома. Вера Сидорова по-мужски пожала руку Сергея и усадила в единственное гостевое кресло напротив своего стола. Небольшая комната была вся обклеена плакатами с изображением Валентина Немова.

Вера Сидорова напоминала комсомольского вожака и производила впечатление очень уверенной в себе энергичной особы.

— Вас, собственно, что именно интересует? — спросила Сидорова и впилась в него острым, как буравчик, взглядом.

— Меня интересует последний год жизни Немова. Его окружение, особенно близкие люди, кто именно способствовал тому, что он так много успел сделать за этот год, произнес Сергей и вынул из чемоданчика подарочный набор шоколадных конфет в прозрачной пластиковой упаковке.

Вера деловито приняла конфеты. И достала две толстые папки с яркими вырезками из журналов.

— Я вас сразу же разочарую. Валентин Георгиевич успел много сделать за последний год не благодаря, а вопреки людям, которые его окружали. Говорить о его профессиональном окружении не имеет смысла, потому что он уже был абсолютно сформировавшейся творческой личностью. А вот близкие… На мой взгляд, именно женщины, которые его окружали в последний год, ускорили его гибель. Всем известно, что он погиб в аварии. Но этой аварии могло не быть, если бы рядом с ним был человек, способный позаботиться о нем. Вопиющая несправедливость! Начать с того, что его предала жена. У меня в голове не укладывается, как посмела она повести себя таким неблагородным образом! Ей выпала честь жить с гениальным человеком. Неужели она не понимала, что должна оберегать его, хотя бы для истории? Она обязана была бороться за него до конца! А что она сделала? Бросила его в самую трудную минуту. Я глубоко убеждена, что роковую роль в жизни Валентина Немова сыграли два человека. Его жена и последняя любовница. Про эту Ларису много писали. Известная тусовщица. Обожала давать интервью и выставляла связь с Валентином напоказ. Хвасталась им при всяком удобном случае. Таскала его по вечеринкам. А ведь у Валентина Георгиевича было слабое здоровье.

Сергей почувствовал, что придется выслушать всю гневную тираду до конца. Пока она не выговорится, любой вопрос будет казаться неуместным. Он постарался придать лицу выражение глубокомысленной заинтересованности и набрался терпения.

— Что касается творчества Валентина Немова, то могу сказать смело, что в нашем архиве собраны уникальные записи его выступлений, многие из которых не транслировались по радио и телевидению. Чего только стоит перечень спектаклей и фильмов с его участием. — Она протянула Сергею несколько страничек с отпечатанным на компьютере текстом. — Может быть, вы хотите что-нибудь посмотреть или послушать? — спросила Сидорова в заключение.

— Благодарю вас, вы и так уделили мне достаточно времени. Любой артист был бы счастлив иметь таких эрудированных поклонниц. Глубокое проникновение в творчество своего кумира — не в этом ли высшее предназначение почитателей его таланта. — Сергей старательно подбирал слова, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость. — Очень жаль, что жизнь Валентина Немова оборвалась на взлете. Очень жаль. Как часто бывает в жизни, что артиста, которого любят миллионы, по-настоящему не любит никто? Вы согласны со мной? Это и есть настоящая трагедия гения. Неудивительно, что квартиру Вики Немовой ограбили после смерти ее мужа. Очень похоже на возмездие, не правда ли? — спросил он, словно невзначай.

— А можно мне вам задать вопрос? — неожиданно поинтересовалась Сидорова.

— Конечно, — любезно ответил Сергей.

— Как вы считаете, Наталья Гончарова виновна в смерти своего мужа?

Сергею показалась, что он ослышался.

— Вы правильно меня поняли, я именно про Пушкина спросила, — невозмутимо подтвердила Сидорова.

Сергею, чтобы ответить, пришлось привлечь свои школьные познания:

— Да, я считаю, Наталья Гончарова виновна в смерти Пушкина. — Он был очень далек от литературных дискуссий, но интуитивно почувствовал, что именно такого ответа от него ждут.

— Есть некоторое сходство, вы не находите?

Сергей с готовностью кивнул.

— Вот вы и ответили на свой вопрос. Решайте сами, похоже это на возмездие или нет. Наталья Николаевна давно в могиле, но до сих пор поклонники Пушкина не могут ее простить. То же самое ждет жену Немова. Пока существуют почитатели таланта ее мужа, у нее будут проблемы. Вот так. — Сидорова, словно в подтверждение своих слов, захлопнула папки с вырезками. — Мы живем в циничное время, поэтому и проблемы у нее будут соответствующие. Не нужно быть очень проницательной, чтобы предположить, что и у Ларисы тоже могут быть серьезные неприятности. Если их уже нет, — с тонкой улыбкой добавила Сидорова.

Сергей внимательно посмотрел на нее и прямо спросил:

— Что вам известно про нападение на Ларису?

— Ничего, абсолютно ничего, — с простодушным видом поспешно проговорила Сидорова, — я ткнула пальцем в небо. Неужели попала?

В планы Сергея не входило посвящать всех подряд в детали происшедшего.

Не получив ответа, на прощание Сидорова сказала ему, хитро улыбнувшись:

— А чтобы между нами не осталось недоговоренности, смею вас заверить, что наше движение подобными глупостями не занимается. Если вас, конечно, это интересует. Месть и все такое — это не по нашей части. Мы далеки от уголовщины.

Сергей, что называется, взял след. Он нутром своим почувствовал, что два абсолютно разных преступления — нападение на Ларису и ограбление квартиры Вики — могут иметь схожий мотив. Месть.

Он навел справки и выяснил, что дело об ограблении было передано в петербургское УВД, а вести расследование поручили хорошо знакомому ему капитану Павлову.

Сергей пригласил Павлова пообедать. И Алексей принял приглашение. Он никогда не упускал такой возможности. Польза могла быть обоюдной.

— Неужели Немова решила провести частное расследование? Это мне даже как-то удивительно, — спросил Павлов, когда им принесли пиво с сухариками. — Она не проявляла никакой заинтересованности ходом расследования.

— Нет, успокойся, заказчик другой человек. Да и дело другое. Но интуиция подсказывает, что есть связь с твоим ограблением. Нужна какая-нибудь зацепка.

Павлов покачал головой:

— Ищи зацепки в другом месте, здесь все чисто. Ограбление было, но никаких следов. То ли его величество случай помог, то ли все очень тщательно спланировано и кто-то навел.

От Павлова он узнал следующее. Вика Немова поздно вечером возвращалась с прогулки домой. Грабитель ждал свою жертву на темной лестничной площадке, за лифтовой шахтой. Взламывать квартиру не потребовалось. Вика своими ключами открыла дверь и потеряла сознание, вдохнув приличную дозу эфира. Из квартиры были вынесены только деньги. Примерно десять тысяч долларов, как утверждала потерпевшая. Деньги в доме хранились классически: в выдвижном ящике буфета. Пластиковая карточка лежала вместе с пин-кодом. Но ее не взяли. На все про все грабителю понадобилось не больше пяти минут. А может быть, и меньше. Квартира находилась на сигнализации, но вор успел уйти до приезда вневедомственной охраны. Вот, собственно, и все. Хотя нет, не все. Именно в тот день в доме ремонтировали систему видеонаблюдения, так что и снаружи следов не осталось никаких.

— Да, красиво, ничего не скажешь, — протянул Сергей. — Неужели ничего, кроме денег не пропало?

— Только деньги. Сначала было заявлено о пропаже изумрудов. Кольцо и серьги из белого золота. В деле даже осталось описание украшений. Но потом пропажа нашлась в доме. И Немова сама сообщила об этом следствию.

— Жаль, значит, следов никаких.

Отец приставил к Ларисе здоровенного парня с черным поясом по каратэ. Она теперь повсюду таскала его за собой.

Сергей нашел ее в маленьком темном баре.

— Лариса, вам Вика Немова ничего не рассказывала про свои пропавшие изумруды?

— Это те, которые у нее якобы украли? — проговорила Лариса, слегка заплетающимся языком.

— Точно.

— Они же вроде нашлись сами собой.

— Быстро нашлись, вы не помните?

Лариса остановила на нем пустые немигающие глаза.

Сергей повторил свой вопрос, чтобы привлечь ее внимание.

— Не помню. — Казалось, что воспоминания даются ей с большим трудом. — Что-то Варя рассказывала. Что-то про свою домработницу. — Она покачала головой. — Не помню. Вроде ее домработница все перекладывает с места на место.

— Ну и что?

— И Варя советовала Вике поискать на всякий случай.

— И что Вика?

— Вика поискала и нашла. Такое часто бывает.

— Вика была рада?

— Да, очень рада. Хотя она в последнее время перестала носить украшения.

— Вика пользуется услугами домработницы?

— Иногда.

— Лариса, а вам никогда не угрожали поклонницы Валентина Георгиевича?

— Угрожали, когда Валька был жив. И даже под окнами кричали. Но папа довольно быстро их всех усмирил.

— Лариса, а вы можете вспомнить кого-нибудь конкретно? Наиболее активных. Может быть, среди них были мужчины?

— Нет, — она покачала головой, — одни тетки, возрастные.

— Сорокалетние? — уточнил Сергей.

— Помоложе.

Сергей отметил про себя, что тридцатишестилетний Валентин Немов казался ей вполне молодым.

— А тот человек, который на вас напал. Никого он вам не напоминает из ваших знакомых?

— Откуда у меня такие знакомые?

— А если забыть про его одежду, парик и резиновую маску.

— Что останется-то? Если про это забыть?

— Может, попробовать вспомнить, как он напал, может быть, все же что-то было запоминающееся.

— Не хочу вспоминать! Хочу забыть! Когда он мне ночью снится, я просыпаюсь от собственного крика. Вы когда-нибудь кричали во сне? — заорала Лариса на весь бар.

Все посетители, как по команде, посмотрели в их сторону.

Сергей вздохнул.

— Я понимаю, что все это тяжело. Но раз он снится ночью, то, может быть, всплывают и какие-то детали. Руки, например, вы не могли их не запомнить. Кроме того, он убегал, его силуэт должен был остаться в памяти. Может быть, какая-то деталь, хоть что-то. Не исключено, что вы его встречаете, в обычной одежде и в приличном виде.

— Ничего не всплывает. Силуэт как силуэт. Руки смутно помню. Руки, правда, были волосатые. И запястье и фаланги. — Лариса показала, как росли волосы. — Ну, а фигура… Высокий такой, здоровый мужик.

— Мужик или парень?

— Нет, мужик. Точно, мужик. По крайней мере, так показалось.

Сергей уже успел убедиться, как размыто у Ларисы представление о зрелом возрасте.

Вика никогда не была тусовщицей и чувствовала острую потребность изменить свою жизнь. Особенно сменить окружение. Переехать в другой город казалось ей слишком сложно. Она не ощущала в себе столько сил. Но необходимо было наполнить жизнь смыслом. Самый простой способ — пойти работать и приносить какую-то пользу. До встречи с Валькой у нее была нужная людям специальность хирургической сестры. Она нашла свой диплом и трудовую книжку. Заглянула в нее: последняя запись сделана пять лет назад. Хирургическое отделение городской клинической больницы.

Туда она и вернулась. Григорий Александрович, заведующий отделением, поговорил с ней и взял на работу. Людей не хватало, а Вика была хорошим специалистом.

Вика стала ходить на работу. О том, что одиннадцать лет назад Валентин Георгиевич Немов оперировал у них аппендицит, помнили только Григорий Александрович и две старенькие медсестры. Весь коллектив поменялся. И лучше, подумала про себя Вика. В этой самой больнице на хирургическом отделении она и познакомилась с Валькой. Но первый раз встретилась с ним не в больнице, а в пятнадцати минутах ходьбы от больницы, около Дома культуры, в котором проходило его выступление.

Она возвращалась поздно вечером после дежурства. Спешить ей было абсолютно некуда, потому что незадолго до этого она развелась со своим первым мужем. Около Дома культуры толпились девушки с букетами. Кого-то ждали. Ей тоже захотелось посмотреть. Она встала в стороне. И вдруг из боковой неприметной двери вышел Валька. Она увидела знакомое лицо и машинально улыбнулась, как приятелю. Он тоже улыбнулся, подхватил ее под руку и быстро затащил в машину. И уже в машине объяснил, что ему нужно скрыться от одной очень навязчивой особы. И предложил подвезти ее домой. Она сказала, что подвозить ее некуда, потому что она здесь живет. Она снимала комнату в двух шагах от Дома культуры. Тогда он довез ее до ближайшего кафе и угостил мороженым.

А через две недели Валька попал к ним в больницу с перитонитом. Его привезли сразу после спектакля, и если бы опоздали хотя бы на полчаса, то он вполне мог умереть одиннадцать лет назад, во время Викиного дежурства. Вот такое совпадение. Вика не очень верила во всякие приметы, но даже ей показалось, что это был знак судьбы.

Она по собственному опыту знала, что встреча, предназначенная судьбой, никогда не случается сразу, судьбе непременно требуется несколько подходов: сначала случайно разминулись, потом встретились, но и это еще не окончательно…

Когда он очнулся и увидел ее, то нисколько не удивился. Он сказал, что ей очень идет белая шапочка и марлевая повязка. И еще он сказал, что женщину с такими глазами забыть невозможно. У него была высокая температура, и Вика не приняла его слова всерьез. Но она стала приходить к нему в реанимацию каждую свободную от операций минуту. Вике удалось произвести на искушенного Вальку впечатление. Есть что-то неотразимое для тяжелобольного в хорошенькой медсестре. К тому же у Вики оказались неплохой вкус, начитанность и собственное живое мнение обо всем. Но что особенно привлекло тогда в ней Вальку — это то, как она его слушала и какое бесконечное понимание светилось в ее ярко-зеленых глазах и улыбке.

Вика не была его поклонницей и почти не видела его работ, она была с ним кокетлива и мила просто как с интересным мужчиной, что даже придавало ей очарования в его глазах. А мужчине, как известно, нужны широко открытые восторженные глаза; мужчину нужно уметь слушать, а это она умела делать в совершенстве.

В коридоре перед палатой она в первый раз увидела Алину Сергеевну. К тяжелобольным посторонним вход был строго запрещен. Даже близким родственникам. Такие правила. Но Алина Сергеевна приходила и сидела в коридоре. Они познакомились. И впервые за много лет Валькина мать оказалась благосклонна к особе женского пола, проводящей с ним время. Но это, конечно, был особый случай, ведь ее сын тяжело болел. Пять дней, которые Валька провел в реанимации, Вика не уходила домой.

А когда наконец появилась стойкая положительная динамика и Вальку перевели в терапевтическое отделение, он стал приходить к ней сам.

Вика заглянула в палату реанимации. Обе койки были заняты. На «Валькином» месте лежал старик с высоким лбом и глубокими залысинами. Лицо его было спокойно и торжественно. Казалось, что ему доступна высшая мудрость жизни.

Вике вдруг захотелось поговорить с ним, но он крепко спал. Она мгновение постояла на пороге и тихо вышла.

Максимов договорился с Викой о встрече и вот уже полчаса сидел у нее на кухне, и она терпеливо отвечала на его вопросы.

— Насколько мне известно, Варвара Андреевна помогла вам найти пропавшие изумруды, не так ли?

— Да, — кивнула Вика, — она предложила поискать вместе, и мы нашли, кажется, в косметике.

— А нельзя предположить, что Варвара Андреевна как-то причастна к этой истории? И подбросила сама украшения спустя время, решив, что изумруды потом легко наведут на след?

Вика нахмурилась:

— У меня нет причин подозревать Варю в этом, — ответила она твердо.

— Разве? — Сергей пристально посмотрел на Вику поверх очков.

Вика вспыхнула:

— Не понимаю, на что вы намекаете.

— Насколько мне известно, Варвара Андреевна была с вашим мужем в близких отношениях.

— Сейчас можно выдумывать все, что угодно.

— Виктория Романовна, поймите меня правильно…

Вика вдруг согласилась:

— Хорошо, мне проще ответить на ваш вопрос. Я уверена, что Варя ничего не подбрасывала, потому что я сама убрала украшения в косметику. Я об этом вспомнила, когда нашла их.

— Виктория Романовна, мне очень неприятно задавать вам такие вопросы, но как вы объясните дружеские отношения с Ларисой и Варварой Андреевной, которые…

Вика не дала ему договорить:

— Вам это интересно? Хорошо я скажу. Валентина не стало. И все его забыли. Все, кроме Вари и Ларисы. Не было дня, чтобы мы не вспомнили про него. Может быть, со стороны это выглядит противоестественно. Нет слов, как мне тяжело говорить с ними о Вальке…

Она поправилась: — Валентине Георгиевиче. Но я не хочу забывать. И они тоже. И пока мы вместе, Валька рядом, по крайней мере, его тень. Но это, наверное, очень сложно понять.

— Отчего же, я все прекрасно понял. Вы не хотите забывать. А кто из вас первый сделал шаг к сближению?

Вика пожала плечами:

— Уже не помню. Все получилось само собой.

— Виктория Романовна, у вас есть враги?

— Враги? — Вика усмехнулась. — Конечно.

— Можете их назвать?

— Все фанаты Немова.

— Почему вы так думаете?

— Они не могут простить мне, что их кумир ушел из жизни.

Максимов смотрел на Вику и ждал продолжения.

— И они, в сущности, правы…

Вика заглянула в мужскую палату. Вадим Петрович лежал на своей койке, и из живота у него торчали разноцветные трубочки. Положение его было очень тяжелым, но интерес к жизни от этого у него ничуть не ослабевал.

— Как вы себя чувствуете?

Вадим Петрович любил поговорить о своем пищеварении. Но он знал, что Вика не за тем приходила к нему. Его болезнь была прелюдией к другому, не менее интересному для него разговору. О жизни вообще и о Викиной в частности. А в свои семьдесят шесть лет он был по-детски любопытен и настроен еще очень много нового узнать для себя.

— Благодарю вас, моя дорогая. Чувствую себя весьма неплохо. Берите стул и располагайтесь, где вам будет удобнее.

Их дружба началась с составления гороскопа. Вадим Петрович увлекался астрологией. И когда пришел в себя после операции, то начертил для Вики гороскоп и сделал к нему подробнейшее описание.

Вика получила полный анализ своего характера, наклонностей, здоровья. А когда Вадим Петрович довольно точно разложил по полочкам оба ее брака, она уверовала в его уникальные способности окончательно.

— Вадим Петрович, вот вы знаете теперь мою прошлую жизнь, но почему вы не расскажете, что ждет меня дальше? Каков будет конец моей жизни? — Вика улыбнулась. — Или впереди у меня что-то ужасное, такое, что вы не решаетесь мне сказать?

— Боже упаси, Виктория Романовна, что вы такое говорите. Ничего ужасного я в вашем гороскопе не нашел. Но только шарлатаны решаются предсказывать, каков будет конец жизни. Как показывает мой личный опыт, существует множество способов исхода из любой ситуации, даже критической. Скажу вам больше, я вижу ряд аспектов, указывающих на вашу благополучную жизнь на склоне лет. Вам только нужно избавиться от своей зависимости от прошлого. Из-за этого в вашей жизни может возникнуть много проблем.

— На склоне лет, — повторила Вика, — надо же… Но если так, то нельзя ли узнать, а счастье, которое мне было отпущено, я уже исчерпала?

Вадим Петрович улыбнулся, и лицо его напомнило горный ландшафт — такой, каким его изображают в учебных пособиях. Глаза светились то ли от солнечного света, падавшего из окна, то ли от внутреннего, наполнявшего его до краев.

— Это смотря что называть счастьем.

— Любовь, — тихо сказала Вика.

— Любовь, милая, не надо искать. Она не вокруг нас, она внутри нас. И если создать в своей душе пространство для любви, то она обязательно придет.

Варя сидела в Викиной гостиной с чашкой зеленого чая.

— После того как ты стала работать, у тебя нет времени со мной поговорить.

— А сейчас мы что с тобой делаем?

— Ты так изменилась, — вздохнула Варя, — неужели тебе доставляет удовольствие пропадать целыми сутками в своей больнице? Можно было бы попросить Вадика, он бы подыскал тебе что-то более приличное. В офисе, например…

— Варя, не надо мне ничего подыскивать, мне очень полезно уставать, меньше глупостей лезет в голову.

Варя усмехнулась:

— Вот-вот, может быть, тогда и Лариску к себе возьмешь, ей бы тоже было полезно делать поменьше глупостей, а то она, по-моему, колоться начала, — Варя бросила на Вику многозначительный взгляд.

— С чего ты взяла?

— Она у меня уже неделю деньги стреляет, видимо, исчерпала свой лимит.

— Куда смотрит ее папочка?

— Ты же знаешь, она перед ним не будет светиться, а он одержим сейчас только ее безопасностью. Ни о чем кроме насильника не может думать.

— Он продвинулся в своих поисках, не знаешь? — спросила Вика, доставая из холодильника открытую бутылку вина.

Варя пожала плечами:

— За мной его парень, кажется, наблюдает.

— Да ладно?

— Как только дочка уходит в школу, так сразу звонок в дверь.

— Может быть, ты ему просто нравишься?

Варю передернуло:

— Ты бы послушала наши разговоры.

— Валькой интересуется? — прямо спросила Вика.

Варя прищурилась, встретив холодный Викин взгляд.

У Максимова на Литераторских мостках дежурил человек. Всех высоких плотных мужчин, подходивших к могиле Валентина Немова, снимали на скрытую камеру, а потом предъявляли Ларисе для опознания. И она пыталась мысленно примерять на них длинное пальто и рыжий парик насильника. Результат пока от этой затеи был нулевой. И стоило усилий убедить Лариску в очередной раз взглянуть на респектабельного подозреваемого.

Виктор собрал вещи и присел на несколько минут перед дорогой. Взглянул напоследок на портрет Валентина Немова в красивой овальной рамке. И глубоко задумался.

Судьба сделала ему королевский подарок, когда дала шанс прожить несколько лет рядом с одаренным человеком. Валентин Георгиевич взял его к себе на работу водителем. А спустя немного времени Виктор уже был для него и телохранителем, и нянькой, и поваром, а потом и другом.

Женщин Виктор не любил и презирал. Ему куда проще было с мужчинами. Особенно презирал он женщин, которые крутились вокруг Валентина Георгиевича и которых он видел насквозь, но, к сожалению, не мог уберечь от них Вальку. А Лариску, малолетнюю циничную стерву, которая погубила Валентина Георгиевича Немова, он просто ненавидел.

Виктор вспомнил, как она изменилась в лице, когда он кинулся на нее, как зверь. Он готов был рычать от удовольствия, когда повалил ее на мокрую землю. И даже сейчас у него дрожали руки от одной только мысли о том, как он сдавливал ее тонкую нежную шейку и царапал большую полную грудь. Шлюха! Любишь трахаться, так получай! Вот когда он испытал истинное наслаждение. А потом встал и, ни слова не говоря, ушел. Он не собирался ее убивать — наоборот, хотел, чтобы она жила и вспоминала о своем унижении.

И он был горд, что не взял ни копейки из тех денег, что ему предлагали. Он это сделал исключительно для себя, ну и, конечно, для Вальки, чтобы отомстить за него.

Виктор тосковал по Вальке. И что с того, что они не были никогда близки. Их связывало нечто большее, чем пошлая связь, которая бывает между людьми. Он был уверен, что, даже сложись обстоятельства иначе, им вряд ли удалось бы достичь чего-то большего, чем то, что было между ними и так.

Вика вышла на улицу после дежурства. Зазвонил мобильный телефон. Варя. Шум автомобилей заглушал все вокруг.

— Не вешай трубку, одну секунду.

Казалось, что у Вари сильный насморк.

— Не слышу тебя, я сейчас выйду во двор,

— Лариса умерла, — сказала Варя, всхлипывая.

— Не может быть, она же мне ночыо звонила во время операции. — До Вики не сразу дошел смысл сказанных Варей слов.

— Мне тоже, — сморкаясь, проговорила Варя, — правда, я трубку не взяла, я спала.

— А почему она умерла?

— Передоз. Ее домработница утром нашла. И вызвала «скорую».

— Я сейчас к тебе приеду.

Викина мечта осуществилась, но не принесла долгожданного облегчения. Смерть Ларисы ничего не изменила в ее жизни. Все осталось на прежних местах.

Вика сидела в ресторане со своим первым мужем. Ее первый муж стал вполне респектабельным человеком.

Они не виделись больше десяти лет, Вика давно потеряла его из вида. Но он, как выяснилось, не забывал ее все эти годы и счел своим долгом позвонить после Валькиной смерти.

— Ты очень изменилась, — сказал он удивленно.

— Ты тоже, я даже могла бы тебя не узнать.

— Мы имеем в виду разное. Ты внешнее, я внутреннее. Время не коснулось тебя, ты осталась красивой девочкой, но теперь к тебе страшно подойти, — он улыбнулся, чтобы она не подумала, что он ее боится. — Ты стала хищницей, такое чувство, что в кустах сидит твой детеныш и ты готова его защищать, если кто-нибудь вздумает его обидеть.

— Очень образно. Браво! Ты всегда умел всему дать точную оценку. Как тебе удается? Неужели ты действительно остался все тот же?

Он пожал плечами и поднял брови точно так же, как десять лет назад.

— Наверное, в двадцать пять лет я уже полностью сформировался.

— Наверное, — засмеялась Вика.

Она вдруг рядом со своим бывшим мужем испытала забытое чувство защищенности. Ей стало очень уютно и тепло. Она подумала, что жизнь может быть совсем не такой страшной, какой она представлялась ей совсем недавно.

Он налил в ее бокал вино, а в свой — минералку.

Вика не удержалась от вопроса:

— Что это значит? Ты не пьешь спиртное?

— Я хочу отвезти тебя сам домой.

Вике очень понравилось, как просто он это сказал. За время семейной жизни она отвыкла от того, что взрослый мужчина может сам разобраться с алкоголем. И принять решение, стоит пить ему или нет.

А потом они танцевали, и он поцеловал ее.

Вике вдруг захотелось плакать.

— Слушай, что же ты до сих пор не научился целоваться?

— Подумаешь, наука. Научился! Просто мне так больше нравится.

— Знаешь, совершенно не хочется есть.

— Совершенно.

— Но мне бы хотелось побыть еще немного с тобой. Ты, кажется, обещал отвезти меня домой?

— Не кажется, а абсолютно точно.

Вике нравилось, что он строил свои фразы в утвердительной форме, без заискивающих знаков вопроса.

Они собирались столько рассказать друг другу, но весь вечер почти не разговаривали, а когда оказались у нее дома, то слова и вовсе стали не нужны.

— Вика, скажи, ты это сделала ради меня? — Он уже сидел на кровати, но еще задыхался. — Потому что тебе стало жалко? Ты, как и раньше, ничего не чувствуешь?

— Что ты придумываешь? И с чего ты взял, что я ничего не чувствую. Мне хорошо с тобой.

Ей правда никогда плохо с ним не было. Ей нравилось смотреть на него, ей нравилось, что он становился совершенно беззащитным и ошалевшим. Но ей действительно в этот момент почему-то всегда было жаль его. Она любила его раньше — и сейчас еще помнила это чувство. Ее всегда очень трогало, что она ему нужна. Но она никогда бы, наверное, не поняла, о чем он говорит. Не поняла бы, если бы не Валька. Сейчас она знала, что он имеет в виду, потому что с Валькой все было по-другому.

— Не смотри на меня так, закрой глаза, мне как-то не по себе.

Она закрыла глаза.

Наверное, она случайно уснула, но и во сне чувствовала, что ее гладят, и ей казалось или снилось, что это Валька.

Она открыла глаза.

Его лицо было напряженным и не соответствовало нежным движениям его тела.

Вика вдруг поняла, что не может больше сопротивляться тому, что накатывало на нее. Она заплакала.

— Ну, что ты ревешь? Я сделал тебе больно?

Вика покачала головой.

— Ты не хотела, чтобы так было со мной?

Вика не могла толком объяснить, почему она плачет.

— Мне казалось, что ты не умеешь плакать.

Он вытер ей щеку, и Вика заревела опять.

— Знаешь, мне и в голову не приходило, что у нас что-то не так.

— Мы просто были слишком молодыми, — наконец смогла выговорить Вика.

— Неправда, мы не всегда были молодыми. Я долго ничего не понимал, потому что мне-то всегда хорошо с тобой было, а когда понята, уже поздно было, ты уже привыкла к этому. Я думал, я во всем виноват. Я пробовал что-то изменить, но ты путалась. Я первый раз по-настоящему мужиком себя почувствовал с твоей подружкой. Помнишь, рыжая такая. Как ее звали?

— Марина.

— Мне даже вспоминать сейчас об этом тошно.

— Ну и не будем вспоминать.

— Подожди, скажи мне откровенно: ты хоть теперь понимаешь, что такое может случиться? Даже если любишь?

— Не будем об этом.

— Ну что ты заладила одно и то же. Неужели ты так и не простила меня?

— Давно простила. Но что об этом говорить. Сейчас уже ничего не изменишь.

— Не нужно спешить. Тебя никто не торопит. Не решай все сама. Дай мне время.

— У тебя жена. Не нужно запутывать ваши отношения. Ты правильно сказал, что я стала другая. Тебе со мной будет плохо. Я не люблю себя и все чаще ненавижу. Я живу прошлым. Это ненормально. И время ничего не меняет. Но тебе это сложно понять. Я очень благодарна, что ты нашел меня. Мне теперь стало намного легче. Я окончательно разобралась в себе. Но с нами все кончено, не надо обманываться. И твоей вины в этом нет никакой.

А ночью ей приснился Валька.

Они ругались, как и тогда, незадолго до его гибели. И Вика, как и тогда, ослепленная навязчивой идеей доказать свою независимость, сумела выдержать характер и не уступить ему ни в чем.

И во сне она ясно понимала, что совершает непоправимую ошибку, что победа в их глупой борьбе невозможна, и с ужасом ждала минуты, когда Валька не выдержит и уйдет, грохнув дверью.

Но вместо этого он внимательно посмотрел на нее и совершенно спокойно произнес:

— Ты знаешь, я верил тебе больше, чем себе. В твоей любви я никогда не сомневался. Я был уверен, что ты любишь меня, а не себя. Но я ошибся, ты оказалась такой же, как они все. Такой же… стервой.

И она вдруг услышала его и сумела словами выразить то, во что он верил:

— Нет, Валька, ты не ошибся. Ты — это я, а я — это ты. И без тебя меня нет…

И она проснулась с мыслью, что была услышана.

После Ларисиной смерти прошло сорок дней.

Рано утром Вика взяла машину со стоянки и поехала к Варе. Три дня назад они договорились вместе съездить на кладбище, а потом на даче помянуть вдвоем Ларису.

После кладбища хотелось молчать. Вика машинально следила за знакомой дорогой и вспоминала свои слова, сказанные Вальке во сне. Этот сон казался ей вещим. Она выразила наконец словами то, что непрестанно мучило ее в последнее время.

А в том, что Валька ее услышал, у нее не было сомнений. А раз так, то нужно было доказать свои слова поступком.

Говорить не хотелось, но она сделала усилие над собой и проговорила:

— Я давно хотела спросить…

Варя посмотрела на мертвенно-бледный Викин профиль и вдруг неизвестно чего испугалась.

— Вика, что с тобой?!

— Я хочу тебя спросить, — бесстрастно повторила Вика, не глядя на Варю, — как ты можешь спокойно жить после того, что мы сделали с Валькой?

Варя замерла.

— Что мы с ним сделали? Не понимаю, почему ты меня сейчас спрашиваешь об этом? Что с тобой Вика? — бессмысленно спрашивала Варя, с ужасом наблюдая за дрожащей стрелкой спидометра, ползущей вверх.

Вика сделала нетерпеливый жест рукой перед лицом, и Варя с трудом сдержала себя, чтобы не вцепиться в руль.

— Разве это не жестоко?

— Вика, помилуй, при чем здесь я? Останови, пожалуйста, машину и давай поговорим спокойно, — Варя лихорадочно пыталась придумать способ привести Вику в чувство.

— Что значит, при чем здесь ты? Разве не мы с тобой погубили Вальку? Ты и я, что тут непонятного? — жестко проговорила Вика и нажала на газ.

— Немедленно останови машину! — холодея от ужаса, вскрикнула Варя.

Вика, не сбавляя скорости, закрыла все двери.

— Боже мой, Вика, выслушай меня. Как я могла погубить Валентина, если почти ничего не значила для него? Он сам оставил меня.

Если я перед кем и виновата, то только перед тобой. Но я тогда плохо контролировала свои поступки, я совершенно потеряла голову. Конечно, это меня не оправдывает, но… Боже, зачем я тебе это говорю? Прошу тебя, останови машину. Мне плохо! Умоляю тебя. Меня сейчас вырвет.

Вика побелевшими пальцами крепко держала руль и чутко ловила каждое Варино слово.

— Что же ты замолчала, продолжай.

— Я не думала, что ты для него что-то значишь. Мне казалось, что у вас все давно прошло, что вы вместе живете просто в силу привычки. По инерции. Ты казалась абсолютно спокойной, даже равнодушной. Если бы я поняла все тогда… Но ты очень легко его отпустила. Это сбило меня с толку.

— Говори.

— А когда я узнала про Лариску… Я не могла понять, почему ты не борешься за него. Я была ужасно зла на тебя. — Варе страшно было смотреть на Вику, и она, начав говорить, уже не могла остановиться. — Я вас с Лариской винила во всем. Мне казалось, что ты и Лариска… Что из-за вас… То, что случилось с Валентином. Я даже хотела отомстить. Но мне не понадобилось. Вмешалась судьба. Лариса сполна расплатилась за свои ошибки. Как ты можешь теперь после ее смерти… Я очень жалею того, что сделала. Поверь мне. Но ничего не изменить. Так глупо все получилось. Глупо и стыдно. Боже мой. Никто ни в чем не виноват. Все вышло так, как вышло. Некому мстить. Валентина все равно не вернешь.

— За все надо платить, — жестко сказала Вика, — тебе не следовало к нему приближаться.

— Вика, прости меня, пожалуйста, прости меня ради дочки.

Вика усмехнулась.

— Бог простит.

— Вика, умоляю тебя, пожалей мою дочку, выпусти меня из машины. Прости меня, пожалуйста!

И вдруг Вику, словно ударило током, она вспомнила слова Вадима Петровича: «Твоя беда, что ты не умеешь прощать. Тебе нужно обязательно научиться этому, моя милая, потому что способность прощать — освобождает. А если ты будешь свободна, то сможешь обнять другого человека, и тебе станет легче». Вика резко затормозила и, съехав на обочину, открыла двери.

— Выходи.

Варе не надо было повторять дважды. Она буквально вывалилась из машины.

Вика, не оглядываясь, сорвалась с места. Вот и все. Прошел почти год после Валькиной смерти, но боль не утихала. Она сама не давала ей утихнуть, растравливая воспоминаниями незаживающую рану. И упрямо возвращалась туда, к началу их разрыва. Когда она нашла в себе силы оттолкнуть своего мужа. Тогда ей казалось, что это было для нее началом новой независимой жизни. Но судьба распорядилась по-своему. В ее независимой жизни не стало смысла, потому что не стало Вальки. Он умел талантливо отражать жизнь, но совсем не умел жить, потому что был слаб в житейских проблемах. Она это хорошо знала, но закрыла на все глаза. Гордость оказалась важнее. А может быть, она просто устала? Но кого это теперь волнует? Важно только то, что из всего этого вышло. А вышло то, что круг замкнулся. Алкоголь, бессонница, таблетки и неустроенный быт. Он сам создал аварийную ситуацию на дороге. Это если формально разбираться в причине его смерти. А если не формально? Если назвать все своими именами, то это она погубила Вальку. Валентина Георгиевича Немова. Не Варя, не глупая Лариска. А именно она. И должна понести наказание. Но ее никто не собирался обвинять. Значит, она будет судить себя сама.

Вика, не мигая, смотрела перед собой. Скоро мост. Ей вдруг стало хорошо и спокойно. И совсем не страшно. Она возбудила воображение и вернула прошлое. Именно там было ее место. Так близка была зыбкая грань, отделявшая жизнь с ее мелочной возней от небытия. Так заманчиво было преодолеть эту грань и забыть все свои мучительные переживания и раствориться во времени. Так тянуло ее вслед за Валькой, и так мало в ней осталось желания жить, а значит, страдать.

Был только один человек, которому она была действительно необходима. И его не стало. Так зачем жить? Тем более уйти совсем просто и легко. И может быть… Может быть, это возможно? А вдруг? Ведь мы ничего не знаем точно. Вдруг есть какой-то шанс… там… встретить Вальку.

Вика подъезжала к тому месту, на котором год назад произошла авария. Она, зажмурив глаза, нажала на педаль газа и увеличила скорость.

Раздался страшный удар, и что-то неотвратимое придавило ее к спинке кресла. Но за ударом не последовало падения. И ей не было больно. Она была жива и невредима. Вика, подождав мгновение, открыла глаза и, увидев перед собой мощное бетонное ограждение, заплакала. Ее машина не пробила ограду моста и не упала на проходящую внизу пустую трассу. На мосту незадолго до этого были проведены ремонтные работы. Врезавшись в бетонное ограждение, она всего лишь разбила бампер машины, а сама не получила ни царапинки. Сработали подушки безопасности.

На похоронах Ларисин папа поклялся найти насильника. И в конечном итоге нашел. Виктору не удалось отсидеться в тихом месте. Он жил в Воронеже и работал в охране банка. Когда его стали бить, он признался во всем. В том, что ненавидел Лариску и хотел проучить ее. Но он ни слова не сказал ни про Вику, ни про то, как она пыталась нанять его для убийства. Ни про десять тысяч долларов, которые она у себя украла, чтобы заплатить ему. Он до последнего твердил, что его никто не нанимал, что он сам хотел отомстить за Валентина Георгиевича. Тем более это была чистая правда. По крайней мере, так передали Ларисиному отцу его ребята.

Посмертно Валентин Немов получил множество заслуженных наград.

Он жил на пределе своих возможностей и погиб на самом взлете, превратив свою жизнь в изматывающую гонку. И победил. Правда, на короткой дистанции. В его душе был свой собственный бес. Но если бы не этот бес, кто знает — стал бы Немов великолепным актером? Возможно, остался бы просто смазливым красавчиком… Правда, скорее всего, живым и здоровым.

Андрей Пасхин

УХОДЯЩИЕ В ТЕМНОТУ

Самолет остановился у причальной кишки, и пассажиры потянулись к выходу. Неужели это обязательно? Через час все равно возвращаться, а через полтора — взлетать, чтобы пересечь океан. Зачем покидать свое место, толкаться в зале, еще раз проходить контроль?..

— Мистер, пожалуйста, на выход, — наклонился к Виталию стюард. — И ручную кладь, пожалуйста…

Виталий достал из-под сиденья ноутбук, снял с багажной полки рюкзак, в котором не было ничего, кроме смены белья и электробритвы, включил мобильник и нажал кнопку быстрого вызова. Долгие гудки продолжались почти минуту, а затем автоответчик предложил оставить сообщение для абонента «Айша Гилмор».

Странно. Айша обещала, что будет ждать его звонка из Да Гардиа, у нее закончилось ночное дежурство, сейчас она уже переоделась, вышла в холл больницы, села на скамью у пальмы, где они встречались с некоторых пор почти каждый день. Телефон в руке, она ждет звонка… почему не отвечает?

«Оставьте сообщение…»

Он не любил оставлять сообщения. Предпочитал подождать и позвонить еще раз. Может, просто не соединилось, сбой на линии?

В принципе, есть еще время, почти час, за час Айша освободится, если сейчас занята. Может, что-то задержало ее на дежурстве, в больнице случается всякое.

«Начинается посадка на рейс компании «Пан Ам», пи-эй триста восемьдесят шесть, Лансинг — Нью-Йорк — Берн…»

Виталий поставил на транспортер ноутбук и рюкзак, миновал металлоискатель, оставил отпечатки пальцев, позволил себя обнюхать милой псине, прошел в самолет, сел в знакомое кресло у окна, соседа у него не было, самолет летел наполовину пустым.

Перед тем как подчиниться требованию и выключить электронные приборы, он еще раз нажал кнопку вызова и опять не пожелал оставить сообщение. Айша все равно увидит, что он звонил ей… сколько?., да, одиннадцать раз в течение семидесяти минут.

Взвыли двигатели, самолет медленно покатил на стартовую позицию.

«Оставьте сообщение…»

Странно.

Виталий смотрел в окно. Самолет летел над океаном, внизу была темно-синяя, нет, скорее темно-серая, нет, пожалуй, не синяя и не серая, а просто темная, без цветовых определений, поверхность воды, а вверху — светло-синее, нет, пожалуй, фиолетовое, но все равно почему-то светлое небо, будто экран, на котором он рассматривал движущиеся картины, возникавшие то ли в его подсознании, то ли в памяти, то ли в какой-то реальности, которую он воспринимал несуществующими органами чувств и переносил на холст, потому что иначе не мог рассмотреть, осознать, прочувствовать детали, без которых картина была так же пуста, как диск без записи или сосуд, из которого вылили воду, хотя ее там никогда и не было…

Он не спал, конечно. Вспоминал. Хотел, чтобы Дина позвала его, но голова была тяжелая, а спать совсем не хотелось. Обычно Дина приходила, когда он только начинал засыпать, и он просыпался мгновенно, будто от толчка, вскакивал, чтобы записать, ноутбук всегда лежал рядом, нужно было только дать пальцам свободу, и они сами фиксировали его мысль, его видение — жизнь с Диной была странной, невозможной, но совершенно для него необходимой.

Сумел бы он прожить эти восемь лет, если бы Дины не было с ним?

Где они жили? Виталий знал определенно, что этого места нет на карте: он видел то, чего не мог видеть на Земле, ощущал то, чего не мог здесь ощущать, и Дина порой (в последнее время — все чаще) вела себя так, как никогда бы не поступила в той реальности, что закончилась солнечным сентябрьским утром 2002 года.

Ночью, когда он собрал уже рюкзак, попрощался с Айшей по телефону и прилег вздремнуть, пришла Дина, помахала ему рукой, и он пошел к ней через вскопанное поле. Со стороны леса слышны были голоса детей, не нужно было разрешать им ходить так далеко, Виталию было спокойнее, когда Сэмми и Джон находились рядом. Во-обще-то мать должна проявлять больше беспокойства, но у них с Диной всегда было наоборот: она любила риск, неизбежность неизвестного, а он… Он тоже любил делать то, чего никто до него не делал, изучать то, что никто до него не изучал, но не там, где нужно было принимать решения, от которых могла бы зависеть жизнь — его, или Дины, или тем более детей. В науке он готов был рисковать и рисковал — в том числе репутацией, когда опубликовал работу о количественных соотношениях в темном веществе и о влиянии наблюдателя на явления космологического масштаба. В жизни Виталий риска не любил, а с некоторых пор не рисковал принципиально, потому что… Да. Он должен был сам сесть за руль. Должен был…

Не надо, подумал он, догоняя Дину, медленно шедшую вдоль кромки вспаханного поля. Не надо, мы же вместе, почему я сейчас вспоминаю?

Ему никогда не удавались две вещи: не идти за Диной, куда бы она его ни позвала, и не вспоминать ясное солнечное утро 16 сентября 2002 года. Дина села за руль, а он — рядом. Ему нужно было в университет к девяти, в десять начинался семинар у физиков, и Виталий хотел сначала переговорить с докладчиком, доктором Стивеном Галлахером из MITa, о своей статье, вышедшей на прошлой неделе в Physical Review Letters. Машину они купили в июле, права Виталий получил месяцем раньше, ездил аккуратно, с трудом привыкал, это была его первая в жизни машина, и носился он с ней, как с игрушкой, с которой не наигрался в детстве. В детстве у него было много машин, отец покупал — сам, должно быть, в свое время не наигрался, — и они возили по полу грузовики с прицепами, двухэтажные автобусы, подъемные краны, «пожарки» с выдвижными лестницами и, конечно, легковушки.

Дина получила права позже мужа, ей с девятой попытки удалось сдать теоретический экзамен, зато вождение у нее приняли сразу, а Виталий сдавал трижды, и Дина сказала: «Ты у нас теоретик, а я практик». Конечно. Всегда так было.

В то утро Дина села за руль во второй раз — в воскресенье они ездили на озеро Лансинг, и она вела: не быстро — некуда и незачем было торопиться — и по-женски аккуратно. Виталий, сначала внимательно следивший, как жена переключала передачи и включала сигналы поворота, в конце концов успокоился и начал думать о том, как соотнести уравнения плотности вещества с уравнениями движения в заполненном этим веществом пространстве N измерений. На озере оказалось неожиданно много народа, в том числе и с факультета, они замечательно провели время — Дина болтала с женой Скайдера, а Виталий с Роджером обсудили проблему флуктуаций реликтового фона. По дороге домой за руль сел Виталий — было уже темно, и Дина боялась вести машину, ей казалось, что на дорогу может выбежать зверь. Или что-то вдруг вынырнет из-за поворота… Женские страхи. Виталий темноты не боялся и почему-то по ночной дороге вел машину даже более уверенно.

А в понедельник Дина сказала: «Отвезу тебя на семинар и поеду в магазин». У нее был свободный день; университетская библиотека, где она работала, по понедельникам открывалась лишь для преподавателей, и половина сотрудников занималась своими делами. «Конечно, — сказал он, — отвези». Никаких предчувствий.

С трейлером они столкнулись, когда Дина повернула на Западную Мичиган-авеню. На светофоре мигал желтый, Виталий с пассажирского места посмотрел налево, направо, в зеркало заднего вида — все было спокойно, можно продолжать движение. Дина выехала на перекресток и…

Трейлер вылетел из-за поворота, с улицы Гаррисона, когда Дина уже почти проехала перекресток. Удар пришелся в задний бампер, машину закрутило, и они врезались в угол дома. Так сказал полицейский, допрашивавший Виталия в тот же день, потому что нужно было сразу определить, кто виноват, а кто жертва дорожно-транспортного происшествия.

Очнулся он в больнице, и ему сказали, что отделался он очень легко — закрытый перелом лучевой кости левой руки, небольшое сотрясение мозга, несколько ушибов. «Да ладно, — сказал он, — я вполне могу идти, где моя жена?»

К Дине его пустили только к вечеру. Глаза у нее были закрыты. Плечо забинтовано, руки лежали поверх одеяла. «Она спит, — сказал себе Виталий. — Ей вкололи лекарства, и она спит. К утру проснется, у нее только плечо сломано, ерунда, дома ей станет лучше».

«Я вынужден вам сообщить, мистер Димофф, что жена ваша находится в значительно более опасном состоянии, чем это может показаться. Она в коме, мы сделаем магнитно-резонансную томографию, тогда станет более понятно…»

Не стало. Дина спала, сон был глубоким, Виталий сидел у ее постели, спал тут же, в креслице, где с трудом умещался, почти ничего не ел и не замечал этого. Разговаривал только с доктором Пензиасом, только его слушал, только его советам (скорее — требованиям) подчинялся. «Ступайте, поешьте», «Вам нужно поспать», «Примите лекарство»…

«Послушайте меня, мистер Димофф, — сказал как-то доктор, после аварии прошло, кажется, месяца два, деревья в саду перед больницей остались совсем без листвы, значит, по идее, наступила зима. — Вы собираетесь прожить здесь всю жизнь? Жене вы ничем не поможете, мы делаем все, что нужно, у миссис Димофф хорошая страховка. Пожалуйста, займитесь собой, в смысле — делом. Может, вас уже уволили? Поезжайте в университет, отвлекитесь…»

Уволили? Вряд ли. Он об этом не думал. Он все время работал. Конечно, доктор Пензиас не мог знать, но Виталий не представлял себе жизнь без работы. Без работы и без Дины. Они познакомились на студенческой вечеринке: он из группы теоретиков физфака, а она из института Штернберга, на курс ниже. Сразу и поцапались — он иронически высказался по поводу темной энергии («Темные силы нас злобно гнетут», что-то в этом роде), она возразила, слово за слово… Пока он не поцеловал ее в закутке у кухонной двери, спор казался нескончаемым и ужасно обидным, потому что говорили они, по сути, об одном и том же. Поженившись, продолжали спорить и работать уже вместе над проблемами ранних стадий эволюции Вселенной: инфляционная теория, грозди миров, структура пространства-времени… В девяносто восьмом, после защиты, Виталий разослал свои резюме по американским астрофизическим центрам, не очень-то надеясь на положительные ответы, но Дина говорила: «Ты обязан попробовать. Все пытаются». Все — конечно, преувеличение, но многие тогда пробовали свои силы. Косенков с их курса уже работал в Центре Годдарда, а Лопахин делал постдокторат в Лос-Анджелесе.

Виталий получил фант в Лансинге, в университете штата Мичиган, для Дины на факультете места не нашлось, и она устроилась в библиотеку. Ничего, нормально — а мужу помогать в работе так даже сподручнее.

Могли его уволить? Наверно. С сентября он не появлялся в университете, не звонил, никому ничего… Что о нем подумали? О Дине, конечно, знают — из больницы сообщили, и полиция, видимо, тоже наведывалась. Но он… Как мог столько времени…

Сразу после разговора с доктором Пензиасом Виталий позвонил Саю Бирману, с которым делил кабинет.

«Витали! — закричал в трубку Сай. — Ты живой! Никогда больше не выключай свой чертов телефон! Когда ты приедешь? Надо обсудить! Послушай, — понизил он голос до шепота, — я все понимаю. Это ужасно, да. Но надо жить. Я столько раз хотел с тобой поговорить, приезжал в больницу, ты меня не хотел видеть, почему?»

Виталий вспомнил: действительно, Сай приезжал несколько раз, Роджер с Джойс тоже, пытались что-то ему втолковывать, но он не слышал, смотрел сквозь них, не понимая, и они уходили. Что-то ими сказанное откладывалось в подсознании, и потом, сидя у изголовья Дины, он обдумывал услышанное, соотносил с собственными мыслями.

Работал. Они с Диной работали. Пожалуй, только это и оставалось обычным в их жизни. Он понял это не сразу, на третьи или четвертые сутки, когда, забывшись сном, пытался решить в уме задачу о распределении темного вещества в сверхскоплениях. Дина лежала с закрытыми глазами, медсестра недавно ее помыла, поменяла постель, в палате стоял запах душистой сирени…

«Ты не так интегрируешь, — услышал он голос жены, — если по краю скопления, то получишь бесконечный ряд…»

«Что?» — спросил он вслух и только потом понял, что голос Дины звучит в его голове — видимо, он так привык к ее критике, что сам возражал себе ее голосом, ее аргументами, ее мыслями.

Так и пошло. Он не думал, что Дина разговаривает с ним на самом деле. Это он сам, его подсознание…

— Хорошо, — сказал он Саю, — я сейчас приеду.

— Прямо сейчас? — усомнился Бирман. Действительно, столько времени не появлялся, и вдруг…

— Прямо сейчас, — сказал он и поехал в университет. На автобусе. Машина, как ему сказали, была отремонтирована за счет страховой компании (виноват в аварии оказался водитель трейлера, он, говорят, несколько раз приезжал в больницу, Виталий не помнил — может, действительно приезжал) и ждала хозяина на стоянке дорожной полиции, он мог ее взять. Не мог. И никогда больше в эту машину не сядет — так ему, во всяком случае, казалось в тот день. Потом, конечно, и сел, и поехал — как в городе без машины?

Его не уволили — отправили сначала в очередной отпуск, а потом оформили годичный, как бы для ознакомления с работами коллег в других университетах. Спасибо.

Потом Виталий говорил себе, что доктор Пензиас спас ему жизнь. Если бы он остался в больнице, то в конце концов сошел бы с ума — все, что он наработал в уме за эти месяцы, разорвало бы ему мозг, он и так с трудом удерживал результаты в памяти. Может, потому у него и началось… что?

В тот день он выложил Саю (на голоса пришли коллеги из соседних комнат, получился импровизированный семинар) свое решение, записал наконец мысли в виде формул, освободил мозг от непосильной нагрузки и будто прозрел — увидел, как красиво лежат в аллеях все еще не убранные желтые и бурые листья, и какая, наверно, теплая была осень.

Ожил? Освободившись от формул, он испугался, что перестанет слышать голос Дины, она больше не будет с ним спорить и доказывать…

«Ты здесь?» — спросил он себя.

«Конечно», — ответила она.

И он успокоился. Приехал в больницу на полчаса, посидел у изголовья жены, подержал ее за руку, услышал: «Поезжай домой, отоспись наконец» — и уехал, встретив в коридоре доктора Пензиаса и поблагодарив за все, что тот делал, делает и будет делать. Доктор проводил Виталия внимательным взглядом, покачал головой и вздохнул — он-то знал, что женщина может прийти в себя сегодня, может — через неделю, через год, десять… Но, скорее всего, никогда. Травматическая кома — сказано в диагнозе, но, по большому счету, мозг пациентки не был поврежден. Магнитно-резонансная и позитронно-эмиссионная томографии показали… То есть ничего не показали: норма. Никаких тромбов, опухолей, органических изменений. Мозг будто погрузился в себя. Сам выйдет из ступора, или не выйдет.

А мужу надо жить.

В ту ночь у Виталия действительно началась новая жизнь. Он вернулся из больницы в давно пустую квартиру, где все было покрыто пылью, а в холодильнике пропахло плесенью. Кое-как навел относительный порядок, купил в супермаркете продуктов — не думая, бросал в коляску первое, на что падал взгляд. Поужинал омлетом, выпил неизвестно какое количество черного кофе и думал, что не уснет, но провалился в сон, как только голова коснулась подушки.

Тогда это и началось.

В аэропорту Берна его ждала машина. Не только его — прилетели еще трое коллег, один из Норвегии и двое из Англии, все они были знакомы Виталию по именам, а Хесмонда он знал лично, профессор приезжал два года назад в Лансинг читать курс по М-бранам. Ехать предстояло полтора часа, и в дороге, конечно, начали обсуждать — каждый свое, а вместе получалось что-то несусветно непонятное для непосвященного, водитель то и дело оборачивался, делал умное лицо и, похоже, порывался спросить: «А что такое прелестные барионы?»

Виталий принимал в обсуждении посильное участие — что-то, кажется, объяснил коллеге из Осло, но мысли были далеко: каждые десять минут он нажимал на мобильнике кнопку быстрого вызова и слышал одно и то же: «Оставьте сообщение…»

Да что же это такое? Айша никогда не выключала телефон. Она не забывала подзаряжать аппарат. Это профессиональное — ей могли позвонить в любую минуту, мобильник для медсестры такая же профессионально необходимая вещь, как для него — ноутбук.

— Что? — переспросил Виталий, потому что Хесмонд смотрел на него и чего-то ждал.

— Э… — смущенно протянул англичанин, глядя на Виталия с неодобрением. — Я так понял, что вы не согласны с Норсагером?

Норсагер? Это физик из ЦЕРНа, опубликовавший зимой статью о нарушениях суперсимметрии в одиннадцатимерных пространствах? Похоже, он пропустил половину обсуждения — скорее всего, слушал не слыша, кому-то в ответ кивал, кому-то качал головой, он весь был в больнице университета штата Мичиган, в палате Дины, держал ее за руку, и на них смотрела Айша, а он не оглядывался, чтобы встретить ее взгляд, потому что тогда…

Там что-то случилось.

— Нет, профессор, — сказал Виталий, — меня устраивает интерпретация Норсагера, только я думаю, что чувствительность камер коллайдера недостаточна для измерения эффекта. Энергии ускорения достаточно, а чувствительности мало. Разве что удастся уменьшить нынешний верхний предел…

— Да? — с сомнением протянул Хесмонд и, потеряв к Виталию интерес, повернулся к норвежскому коллеге, вертевшему в руке трубку, очень похожую ка ту, что обычно держал в зубах Шерлок Холмс в исполнении Василия Ливанова.

И тут телефон зазвонил наконец. Тихая мелодия из «Травиаты» показалась Виталию слишком громкой — все обернулись и почему-то ждали, пока он достанет из кармана аппарат, приложит к уху…

— Прошу прощения, это мистер Витали Димофф? — Мужской голос, низкий, с придыханием, был Виталию незнаком. Он почувствовал, как в горле появился комок, и ответил не сразу.

— Прошу прощения…

— Да, это я, — сказал наконец Виталий. — Кто говорит?

— Джеймс Клифтон Спенсер, адвокатская контора «Паркер и Спенсер».

— Простите, я не…

— Сейчас объясню. Я звоню по просьбе мисс Айши Гилмор. Она попросила меня передать, что с ней все в порядке — насколько это может быть в ее положении. Я представляю интересы мисс Гилмор и надеюсь на ваше сотрудничество. Прошу также принять мои искренние соболезнования.

— Что, черт возьми, случилось? — Голос Виталия сорвался на крик, и на него с неодобрением посмотрел даже водитель.

— Прошу прощения?

— Я не понимаю, что…

— Вам не сообщили? Это с их стороны большое упущение!

Голос затерялся в шорохе, тихом свисте, в неслышимых закоулках эфирного пространства, Виталий испугался, что разговор прервется и он ничего не узнает. Он уже догадывался, точнее, не хотел догадываться, но знание возникало само — ненужное, страшное, безнадежное…

Адвокат откашлялся.

— Поскольку на мою долю выпала миссия сообщить вам…

Черт побери, начнет ли он когда-нибудь говорить внятно?

— Сегодня в восемь часов сорок восемь минут, — заговорил адвокат сухим, лишенным выражения голосом, — ваша жена Динора Димофф была отключена от аппаратуры искусственной вентиляции легких и других жизнеобеспечивающих центров, в результате чего последовала смерть, прошу принять мои искренние соболезнования.

О чем он говорит? Дина? Восемь сорок восемь? Он летел к Нью-Йорку. «Оставьте сообщение…» Вот оно что. Айша не могла ответить, конечно. Она была занята. Она была очень занята.

— Вы меня слушаете, мистер Димофф?

— Да, — выдавил Виталий.

Хесмонд смотрел на него с сочувствием, хотя не мог слышать ни слова, и Виталий отвернулся.

— Мисс Гилмор была задержана по подозрению в совершении акта эвтаназии, что запрещено федеральным законодательством. Ей позволили сделать один звонок, и она вызвала меня, поскольку наша фирма давно ведет дела семьи Гилмор. Мисс Гилмор просила передать вам, что очень сожалеет, это раз. Также она хочет вас заверить, что не причастна ни к одному из инкриминируемых ей действий.

Адвокат наконец замолчал, и Виталий получил возможность не только слушать, но и думать — густой, как патока, голос Спенсера обволакивал мысли, делал их липкими и неподвижными, не позволят даже понять, что Дина…

— Дина умерла? — спросил Виталий, и ему показалось, что адвокат далеко, в Лансинге, поднял глаза к потолку и набрал воздуха, чтобы еще раз объяснить непонятливому…

— Да, к сожалению.

— Я понимаю, — пробормотал Виталий.

Он как-то сказал Айше, что надо позволить Дине уйти, таково и ее желание, он знал, она говорила ему, Дина не хотела жить здесь, как растение, но главное было даже не в этом. Оставаясь как бы живой, она задерживала куда более важные процессы. Виталий не мог объяснить Айше всего, она не поняла бы. «Нет, — возмутилась Айша, — это плохо, ты не должен так даже думать, мы не знаем, может, Дина все слышит? Может, она сейчас понимает больше, чем когда была здорова! Нет, выбрось эти мысли из головы!»

Айша отключила аппаратуру, как только он сел в самолет? Дождалась, когда его не будет в городе? Чушь какая.

— Где Айша… мисс Гилмор? — спросил он, собрав наконец всю волю.

— В камере предварительного заключения, — сообщил адвокат. — Мисс Гилмор была задержана на двадцать четыре часа, вопрос о продлении срока содержания под стражей будет рассмотрен сегодня, я как раз готовлю материалы. Сделаю все возможное, чтобы мисс Гилмор выпустили под залог.

Залог? Какой залог?

— Кстати… Когда вы возвращаетесь?

Сейчас же, конечно. Он скажет, чтобы водитель развернул машину и поехал назад, в аэропорт Берна. Когда он вернется, в Лансинге будет еще ночь…

Невозможно. Они уже подъезжали к Мейрину, появились огни городка и на вышках красные и синие огни башен ускорительного комплекса. Надо объяснить в оргкомитете, почему он отменяет свой доклад. Его поймут, конечно.

— Завтра, — сказал он.

— О! — воскликнул адвокат. — Это было бы желательно. Вопрос о похоронах миссис Димофф не решится, пока врачи не проведут исследования, я говорил с доктором Пензиасом и с полицейским врачом, они утверждают, что понадобится дня три минимум…

— Завтра, — повторил он.

— Хорошо, — сказал Спенсер. — Будем на связи. Спокойной… э-э… ночи.

— Доктор Дымов, примите мои соболезнования.

Профессор Вайцзеккер, председатель оргкомитета, подошел к Виталию, как только он вошел в холл отеля, соображая, стоит ли регистрировать свое прибытие или сразу заказать у портье такси до Берна и билет на обратный рейс.

— Спасибо, профессор…

Откуда Вайцзеккер узнал о смерти Дины? Может, и об аресте Айши тоже? Наверно, адвокат звонил в отель, поскольку мобильник у Виталия был отключен во время полета через океан.

— Я надеюсь, — продолжал Вайцзеккер, взяв Виталия за локоть, — вы все-таки прочитаете доклад. Он очень важен, поверьте, и мне известно, как долго вы его готовили.

— Да-да…

— Я понимаю ваше состояние, поверьте, я тоже потерял жену два года назад, рак, это ужасно, но у Мерилин все произошло так неожиданно, а вы были готовы к такому финалу.

Конечно. Пока Дина лежала в коме, он успел подготовиться к ее уходу. Это было неизбежно. К тому же она не ушла. То есть для всех — да, конечно. Прекращение работы сердца и мозга, смерть.

— Да, конечно…

— Мы передвинем ваше выступление на самый ранний срок — сразу после моего вступительного слова, ваш доклад будет первым. Завтра, в десять сорок. А потом вы сможете уехать, вам предоставят машину за счет оргкомитета. Хорошо?

— Да, — выдавил Виталий. Вайцзеккер прав — нужно прочитать доклад. И сразу уехать. Никаких дискуссий, он не сможет ни с кем дискутировать, да вопросов, скорее всего, и не будет — все, наверно, уже знают, что случилось. Слухи разносятся со сверхсветовой скоростью.

Виталий поднялся в номер, положил на журнальный столик ноутбук, рюкзак бросил на пол у платяного шкафа, набрал номер доктора Пензиаса и выслушал предложение оставить сообщение. Звонить адвокату он не хотел. Повалился на постель — в одежде, только пиджак стянул, но сил не было повесить его на спинку стула, бросил на пол.

Когда Виталий открыл глаза, за окном было светло, хотя и пасмурно — тучи стояли низко и грозились пролиться дождем. Но ощущения грусти, тягости не было. Спал он без сновидений, погрузился и всплыл, утопив вечернюю тяжесть и ощущение несправедливости жизни.

Все будет нормально.

Правда, он тут же вспомнил: звонок адвоката, Дина умерла, Айша арестована, нужно заплатить залог, почему он вчера не договорился с адвокатом — наверно, совсем ничего не соображал? Почему согласился остаться и прочитать доклад?

На мобильнике семнадцать пропущенных звонков. Два — от Спенсера. Остальные — с закрытых номеров. Полиция?

Виталий поднял с пола и набросил на плечи пиджак, в номере было холодно, а спал он не укрываясь, ноги замерзли…

— Доброе утро, — сказал он, когда адвокат ответил на вызов.

— Ночь, — поправил Спенсер. — У нас второй час. Я вам звонил после того, как получил решение судьи.

— Прошу прощения, — пробормотал Виталий, — я не сообразил…

— Мисс Гилмор останется в камере до окончания судебного разбирательства.

— Почему? Вы говорили о залоге…

— Мисс Гилмор подозревается в преступлении, по тяжести равнозначному убийству первой степени. В этом случае подозреваемый, согласно закону штата…

— Господи…

— Я понимаю, мистер Дымофф, — с сожалением произнес адвокат.

— Но ваша работа, — быстро добавил Виталий, — будет, конечно, оплачена.

— Не сомневаюсь, — нейтральным тоном сказал Спенсер.

Телефон Айши не отвечал. «Оставьте сообщение». Конечно, мобильный телефон у нее отобрали. Бессмысленно звонить.

Через два часа открытие. Надо бы спуститься к завтраку, но Виталий и думать не мог о еде. Разве что кофе. Доклад сразу после вступительного слова, надо подготовиться, но Виталий не мог заставить себя открыть файл с записью резюме, составленного еще две недели назад. «Расскажу, как помню. Если не поймут — значит, так тому и быть». Наверно, он ничего не соображал, если согласился.

— Программа немного изменилась, — сказал Вайцзеккер. — Обзорный доклад доктора Хистона начнется сразу после сообщения доктора Дымова из университета штата Мичиган, Соединенные Штаты. Изменение в программе вызвано особыми обстоятельствами, надеюсь, возражений не будет.

Возражений не было. На Виталия смотрели сочувственно — неужели все уже знали о том, что произошло в Лансинге? И что они об этом думали?

— Прошу вас, доктор Дымов.

Виталий поднялся на кафедру, передал оператору диск со слайдами и компьютерной симуляцией, оглядел зал, но не увидел ни одного знакомого лица. В зале непременно должен быть доктор Уинслоу, многолетний оппонент из Кембриджа, и Гордеев из ФИАНа тоже собирался приехать…

А лица все равно незнакомые.

— Темное вещество, — Виталий начал тихо, полагая, что усилители донесут его слова до дальних концов зала, но сразу возникший гул показал, что он ошибается. — Темное вещество, — повторил Виталий громче и ощутил в горле комок, мешавший говорить, — было открыто на самом деле не в прошлом десятилетии, как это принято считать, а гораздо раньше. Еще в тридцать третьем году прошлого века Фриц Цвикки наблюдал скопление галактик в Волосах Вероники и обнаружил, что пекулярные скорости объектов слишком велики для того, чтобы гравитация могла удержать галактики в связанном состоянии. В скоплении должно быть невидимое вещество, вносящее немалый вклад в общее поле тяготения и не позволяющее галактикам разбежаться в разные стороны.

«Зачем я так? ~ подумал он. — Не перед школьниками выступаю».

— Чтобы разобраться в физической природе темного вещества, предлагаю обратиться к проблеме наблюдения в ее квантово-механической, а не классической формулировке. Современная физика, как это ни парадоксально, смыкается с психологией. Особенно это заметно, когда речь идет о так называемых бесконтактных измерениях, вроде эксперимента Элицура-Вайдмана.

Слушали внимательно, хотя говорил он сбивчиво и перескакивал с предмета на предмет, глядя не на людей в зале, а на прыгавшую, будто заяц, секундную стрелку больших часов, висевших над входной дверью. Почему часы были со стрелками, а не цифровые, как везде? Дань традиции? Тогда почему не старинные, пружинные?.. Господи, о чем он думает?

— Проблема с темным веществом заключается в том, что оно очень слабо взаимодействует с веществом обычным. Темное вещество, по-видимому, не обладает электромагнитными свойствами, не вступает в химические реакции и проявляет себя лишь в гравитационных взаимодействиях, исследование которых и позволяет определить, какова масса темного вещества в наблюдаемой части Вселенной.

Почему он никак не перейдет к сути? Осталось пять минут, а он еще не сформулировал главный тезис…

— Возможность обнаружения темного вещества, согласно обсуждаемым теориям, зависит от величины энергии ускоренных тяжелых частиц. По оценкам Вилмера, частицы темного вещества обладают энергиями, более высокими, чем даже те, что необходимы для обнаружения бозона Хиггса. Прошлогодние оценки Рейнольдса показывают, что эти энергии или сравнимы, или тождественны, поскольку бозон Хиггса создает при столкновениях также и адроны, принадлежащие темному веществу, следствием чего является возможность обнаружения этих частиц с помощью астрономических наблюдений…

В зале нетерпеливо покашливают или ему только кажется?

— Возвращаясь к связи квантовых моделей с психологией… Слабая связь темного вещества с физической реальностью наблюдаемой Вселенной может оказаться аналогичной — или даже идентичной в модельном описании — психологической ситуации слабой связи наблюдателя с реальностью, фиксируемой им в ощущениях. Мы описываем физического наблюдателя в уравнениях…

Не поймут. Он и в статьях не сумел никого убедить, почему решил, что удастся сделать это в двадцатиминутном докладе? Эклектика. Это ему и самому ясно. Набор понятий из разных областей науки. Космология, квантовая физика, психология, физиология… Не надо смешивать шампанское с пивом, после этого в мозгу наступает когнитивный диссонанс. Как сейчас наверняка у многих в зале.

— Последовательность событий, которые вы видите на экране, была рассчитана в модели, где количество темного вещества соответствует наблюдаемым значениям из обзорной работы Альберта Басмы, две тысячи третий год. Динамика реакций гипотетического наблюдателя, слабо связанного с физической реальностью, показана в фильме, который вы видите сейчас. Корреляция процессов удовлетворительная, на уровне двух с половиной стандартных отклонений. Разумеется, математическое подобие само по себе не может служить доказательством реальной связи столь разных процессов в физическом пространстве-времени. Однако над совпадением следует, на мой взгляд, по крайней мере задуматься. И возвращаясь к утверждению о принципиально важной роли наблюдателя в квантовых процессах, в том числе в квантовых процессах в космологии…

Кто-то громко хмыкнул? Кашлянул? В зале уже не было такой тишины, как вначале, — кто-то с кем-то перешептывался, кто-то тихо напевал, или ему показалось? Может, мелодия звучала у него в мозгу? «Мама, милая мама»… Любимый мультик Дины.

— Спасибо за внимание.

— Есть вопросы к докладчику? — Вайцзеккер посмотрел в зал, давая понять, что вопросы нежелательны, докладчик не в том состоянии, чтобы дать внятные ответы, вы видели, как он скомкал выступление, не связал концы с концами, гипотеза не убедительна, не просчитана и даже толком, похоже, не продумана, но нужно войти в положение доктора Дымова…

— Вопросов нет. Кто-нибудь хочет выступить? Предупреждаю, в прениях регламент — одна минута.

— Что можно возразить за минуту? — улыбнулся сидевший в первом ряду широкоскулый молодой японец. Йошида. — Только поблагодарить докладчика за своеобразное сообщение, заставляющее задуматься над проблемами, которые до сих пор представлялись не связанными друг с другом… Вот, я сказал несколько слов и исчерпал регламент.

— Есть еще?..

Не было. То есть наверняка замечания были у многих. И возражения, и доказательства несуразности предлагаемой доктором Дымовым концепции. Но уложиться в минуту невозможно, оргкомитет намеренно поставил столь жесткие условия…

— Хорошо. Переходим к основному докладу пленарного заседания.

Виталий едва не забыл диск — оператор догнал его у выхода из зала, сунул в руку коробочку. Не надо было соглашаться с Вайцзеккером. Выступление только породило лишние вопросы, отбиваться от оппонентов теперь станет еще труднее. Нужно было улететь ночью. Нужно было…

— Мистер Дымов!

Он обернулся. Японец подошел и крепко взял Виталия за локоть.

— Должен сказать, вы заронили семена сомнений…

— В моей интерпретации, — мрачно сказал Виталий.

— Напротив — в общепринятой интерпретации темного вещества. Знаете, что я вам скажу? Конечно, модель чрезвычайно эклектична и не проработана. Но основная идея — из тех, что, в принципе, способны взорвать принятое мнение. Вы очень удачно привели в пример Цвикки — вот кто не боялся взрывать, верно? Желаю вам успеха… и не только в науке. Вам понадобится все ваше мужество. Пусть вам сопутствует удача.

— Спасибо, профессор.

Маршрутное такси ждало у входа. О том, кто и когда заказал машину, Виталий думать не стал.

Нужно было успеть в три места: в больницу, где умерла Дина, в полицейский участок, где в камере его ждала (ждала ли?) Айша, и, конечно, к адвокату, в офис на Восточной Окленд-авеню.

На шестом этаже больницы его ждал доктор Пензиас. Вот кто расскажет обо всем, что произошло. И отведет его к Дине. Он должен с ней попрощаться. Не на похоронах — там будут чужие, приедет сестра Дины из Арканзаса, наверно — бывшие сослуживцы, если они еще помнят темноволосую молодую женщину, работавшую за дальним компьютером у окна. Он должен попрощаться с женой здесь, один на один, сказать ей, что…

— Входите, пожалуйста.

В кабинете Пензиаса Виталий не был с прошлой зимы — обычно их встречи и разговоры происходили в палате или в коридоре, на ходу, доктор всегда торопился, и разговоры со временем становились все короче. «Как она?» — «Без изменений, к сожалению». — «Я так и предполагал». Виталий не говорил этого вслух, обычно просто кивал, и они расходились.

— У вас нездоровый вид, мистер Дымов. Устали с дороги? Дать успокоительного?

— Нет, спасибо, — отказался Виталий. — Доктор, я хочу знать, что произошло. Почему арестовали Айшу? Почему Дина…

— Выпейте, это безвредный напиток, я его всем предлагаю. Родственникам, я имею в виду.

Пензиас потер щеки, в глаза Виталию он не смотрел, вертел в руках пустой конверт с больничной эмблемой, собирался с мыслями. Или думал, как интерпретировать события, чтобы Виталию было не так горько, не так тяжело?

— Вчера утром, вы в это время, как я понимаю, были на пути в Нью-Йорк, на центральный пульт поступил сигнал тревоги. Сигнал тут же прервался, и у дежурного оператора сложилось впечатление, что это было ложное включение. Редко, но такое случается. Оператор позвонил в палату. Ответа не получил и посмотрел в компьютере, кто из медсестер дежурит. Айша Гилмор. Почему мисс Гилмор не ответила на вызов? Оператор позвонил старшей сестре и попросил проверить, что происходит в палате. Дверь оказалась заперта изнутри, сестра вызвала мисс Гилмор через коммуникатор, на этот раз та откликнулась и открыла дверь. Миссис Окленд вошла в палату и обнаружила, что аппаратура жизнеобеспечения обесточена, а ваша жена мертва. Естественно, первый вопрос был: «Почему вы это сделали?» Ответа не последовало — миссис Окленд мне потом сказала, что Айша была в шоке. Похоже, ничего не понимала. Миссис Окленд — очень опытная медсестра. Немедленно были проведены все реанимационные действия. Вашу жену перевезли в операционную, провели прямой массаж сердца… Уверяю вас, мистер Дымов, — сделано было все возможное. Между нами — и невозможное тоже. Но, к сожалению… Простите, вам нехорошо?

— Нет-нет, — пробормотал Виталий. Продолжайте.

— В мозгу начались необратимые изменения, а запустить сердце не удалось. В девять пятьдесят шесть доктор Копперфилд вынужден был констатировать смерть. Примите мои искренние соболезнования.

— Спасибо. Но вы… То есть Айша… Мисс Гилмор… Как это все…

— Видите ли, сразу после окончания реанимационных мероприятий доктор Копперфилд провел расследование. То есть задал мисс Гилмор несколько вопросов. Аппаратуру мог отключить только тот, кто находился в палате. Изменение режима можно произвести и с центрального пульта, но оказалось, что был разрушен распределительный блок.

— Что значит — разрушен?

— Сильным ударом тяжелого предмета, — с некоторым смущением пояснил Пензиас.

— Каким?

— В том и проблема. — Доктор почесал подбородок. — Ничего такого… тяжелого… в палате не было. Все это вообще странно. Если мисс Гилмор хотела… Проще было отключить рубильники, но на щитке — он, вы знаете, на противоположной от кровати стене — все было в порядке. А распределительный блок… это пластиковая коробочка, внутри процессор, и кабели идут на воздуходувку, кардиостимулятор… Такое впечатление, будто по аппарату ударили чем-то тяжелым. Миссис Окленд подтвердила, что мисс Гилмор находилась в палате одна, а дверь была заперта изнутри. Доктор Копперфилд вынужден был вызвать полицию. Извините, на его месте я сделал бы то же самое — это предписано инструкцией. Кстати, меня вызвали из дома уже после того, как полицейские прибыли на место… э-э… происшествия.

— Место происшествия, — повторил Виталий. Происшествие. Event. Он хотел сказать — убийство?

— Детектив Мэнтаг… вы с ним наверняка встретитесь… он провел допросы. Сестра Гилмор, по его словам, дала ложные показания. Понимаете, кто-то сказал ему… не знаю, кто… о ваших отношениях, и Мэнтаг сложил два и два. Это его слова, извините.

— Дина, — перебил врача Виталий. — Я хочу ее видеть.

— Конечно. Пойдемте.

Должно быть, это был больничный морг. Ослепительно белое помещение. Как вход в Чистилище. Металлические шкафы. Холодильники? Стол посреди комнаты, накрытый светло-зеленой простыней, под которой угадывались контуры женской фигуры. В комнате кто-то еще: мужчина, женщина. Виталий плохо воспринимал окружающее, с ним поздоровались, он ответил, а может, и нет, неважно. Значение имела только женская фигура под простыней. Протянуть руку и откинуть…

Не было сил.

Доктор Пензиас снял с лица Дины светло-зеленую паранджу. Жена спала. Как обычно, как спала уже восемь лет. Ничего в лице не изменилось. Та же линия скул. Спокойное выражение. Губы чуть приоткрыты. И только на шее больше не бьется тоненькая синяя жилка — Виталий всегда смотрел на эту жилку, сидя у изголовья Дины и обращаясь к ней с вопросом или рассказом о том, как провел день.

Дина… Динора. Господи, как теперь жить?

Он открыл глаза и увидел белый потолок. Обморок? Только этого не хватало. Попытался встать, но мешала игла в локте. Виталий приподнялся — да, капельница. Неужели ему стало дурно?

Доктор Пензиас подошел и встал рядом с кроватью.

— Вам лучше? — спросил он. — Не беспокойтесь, это нормальная реакция, вы очень устали от перелетов, чуть ли не сутки в самолете, и еще стресс… Все в порядке, капельницу сейчас снимут.

— Мисс Гилмор не могла этого сделать, — твердым (действительно ли твердым?) голосом сказал Виталий.

— Поговорите с детективом Мэнтагом, — уклончиво произнес доктор. — Он ждет вас в моем кабинете.

— Я хочу видеть мисс Спенсер.

— Поговорите с детективом, — повторил доктор. — Извините, мне нужно работать. Сейчас вас освободят от иглы. Идите ко мне в кабинет, хорошо?

Виталий пошел — минут через десять, когда молчаливая медсестра (он же знал, как ее зовут, видел много раз… Марта? Мири? Не вспомнил) сняла капельницу, улыбнулась и вышла, не произнеся ни слова. О чем она думала? Неужели все в больнице вообразили, что Айша… Как они могут так думать? Работали вместе, разговаривали о жизни. И что? Разве не бывало, что очень милые люди оказывались серийными убийцами?

В кабинете Пензиаса стоял у окна и вглядывался в темноту наступившего вечера детектив Мэнтаг. На детектива, в представлении Виталия, этот человек был похож не больше, чем Элла Фитцджеральд на Венеру Милосскую. Маленького роста толстячок в плохо сидящем костюме неопределенного цвета — то ли кремового, то ли светло-ко-ричневого. Лысина, толстенькие кулачки, которые детектив разжал, обернувшись к Виталию и протянув руку.

— Добрый вечер, мистер Дымов, — он правильно произнес фамилию, практически без акцента, наверно, специально тренировался. — Впрочем, день для вас не очень-то добрый. Примите мои соболезнования, сэр. Это очень печально — потерять жену, хотя вы были готовы к такому исходу?

— К такому исходу… — повторил Виталий. Фразу можно было понять двояко — намеренно ли детектив использовал такое выражение сочувствия или у него получилось непроизвольно?

— Гм… да… — пробормотал Мэнтаг и жестом пригласил Виталия садиться — куда угодно, хотите на табурет, хотите — на кушетку, а больше, извините, некуда. Сам он уселся за стол доктора, отодвинул к краю папки с медицинскими документами и почему-то мешавший ему экран компьютера.

Виталий сел на кушетку и прислонился к холодной стене.

— Мисс Гилмор не делала того, в чем ее обвиняют, — сказал он, надеясь, что голос звучит достаточно твердо.

— Мисс Гилмор ни в чем пока не обвиняют, — покачал головой детектив. — Ее задержали, да. До выяснения обстоятельств. Обвинение пока не предъявлено.

— Почему же ее не выпустили под залог?

— Это решает судья. Обстоятельства дела, однако, таковы, что у судьи, собственно, не было выбора.

— Мисс Гилмор…

— Можно, я буду задавать вопросы? Мне это привычнее, чем отвечать. Как долго мисс Гилмор обслуживала вашу жену в качестве медицинской сестры?

— Вам это прекрасно известно. Вы наверняка читали историю болезни.

— Прошу вас… Если мы будем препираться…

— Полтора года. С позапрошлой зимы. Я не помню точной даты.

— Полтора года, — с задумчивым видом повторил Мэнтаг и почесал пальцем за ухом. Как обезьяна, подумал Виталий. Настырная обезьяна, которая сто раз выполняет одно и то же действие, пока не добьется результата. — А когда вы познакомились с мисс Гилмор?

— Тогда же, — буркнул Виталий. Странный вопрос. Естественно, он познакомился с Айшей в тот же день, когда она впервые вошла в палату к Дине. Он приехал после работы, неизвестная ему медсестра меняла у Дины простыню, он остановился на пороге и подождал, пока она закончит. Девушка обернулась, взгляды их встретились и… нет, ничего тогда не произошло, просто встретились два взгляда. «Я вас не знаю», — сказал его взгляд. «Значит, вы — муж миссис Диноры», — сказал ее взгляд.

— Тогда же, — повторил Мэнтаг. — Чтобы долго не ходить вокруг да около: какие отношения у вас сложились с мисс Гилмор?

Виталий молчал, наверно, дольше, чем этого ожидал детектив. Понятно, вопрос должен был выбить его из равновесия, но, когда совесть у человека чиста, почему не ответить если не сразу, то подумав минуту, чтобы уточнить формулировку?

— Так что же? — спросил детектив, когда молчание затянулось.

— Мы стали встречаться, — сказал Виталий. Все равно они узнают, да уже и узнали — любая медсестра в больнице могла рассказать, что мистер Дымов ждал в холле или в аллее парка, когда у мисс Гилмор закончится дежурство, и они уезжали вместе, а часто вместе дежурили у постели миссис Дымов, и когда кто-нибудь из обслуживающего персонала или врачей входил в палату не постучав, то заставал их… нет, не целующимися, Боже упаси, такого никогда не было, но сидели они так близко друг к другу… разговаривали так интимно… и это при живой еще жене, пусть она и не видела ничего, не понимала, но, возможно, чувствовала, люди в коме что-то ощущают, во всяком случае, этого нельзя исключить…

— Вы стали встречаться, — повторил Мэнтаг, потому что пауза опять затянулась и молчание висело в воздухе, будто густой табачный дым, затруднявший дыхание.

— Да… Айша — замечательная женщина. Удивительная. Она делала для Дины… Палату обслуживали две медсестры — сутки Айша, и сутки Мэри Лихтер, вы с ней наверняка говорили…

Мэнтаг внимательно слушал.

— Мэри выполняла свою работу добросовестно, но… как работу, не более того. А Айша… мисс Гилмор вкладывала душу. Мне казалось, то есть я уверен в том, что Дина предпочитала, чтобы у ее постели всегда была Айша. Вам это покажется странным, но я понимал желания Дины, я всегда знал, чего она хотела. Вы думаете, я преувеличиваю?

— Нет, — коротко отозвался детектив. — Продолжайте.

— Собственно… Это все.

— Это все, — повторил Мэнтаг. — Вы стали встречаться. Иными словами — стали близки?

— Я понимаю, о чем вы думаете, — устало проговорил Виталий. — Жена лежит в коме, муж и медсестра становятся любовниками, медсестра не замужем, они сговариваются…

— Боже сохрани! — воскликнул Мэнтаг и даже приподнялся, чтобы продемонстрировать свое возмущение. — Я не обвиняю вас в сговоре! Сэр, не нужно приписывать мне мысли, которых у меня нет.

— Хорошо. Сестра Гилмор хочет заполучить мужа, а тут такое искушение. Она искушению поддается и отключает аппаратуру, благо для этого нужно всего лишь опустить один рубильник. Да?

«Вопросы здесь задаю я», — так, по идее, должен был отреагировать детектив, но вместо этого он поднял на Виталия взгляд и сказал:

— Да. Мотив есть. Возможность есть. Но действие совершено не так, как вы описали. Рубильник остался включенным, а по распределительному блоку ударили тяжелым предметом. Результат один: перестала поступать воздушная смесь, отключился стимулятор сердечной деятельности… в общем, все. Хотя, конечно, вы правы — проще было опустить рубильник.

— Вы спрашивали Айшу… мисс Гилмор…

— Конечно. Она утверждает, что ни к чему не причастна. Но, видите ли, никто, кроме мисс Гилмор, совершить это действие не мог. Тут и говорить не о чем.

— Айша не могла это сделать.

— Вы не можете отрицать, что у нее был мотив. Не можете отрицать, что была возможность. И, наконец, не можете отрицать улики, однозначно указывающие на мисс Гилмор. Она поступила нелогично? Безусловно. Мужчина опустил бы рубильник, а женщина… Правда, мы пока не нашли предмет, с помощью которого был нанесен удар. Найдем, конечно, и мисс Гилмор сильно облегчила бы жизнь — себе, в первую очередь, — если бы сказала, куда она спрятала эту штуку… Тяжелая, наверно, и не такая уж маленькая. Для расследования же очень важно ваше подтверждение того, что вы и мисс Гилмор были любовниками. Вы не отказываетесь от своих слов?

— Это официальный допрос?

— Нет, мы пока просто беседуем. Вы можете обдумать свои слова и на официальном дознании отказаться от сказанного, это ваше право. Но вы должны понимать, что и без вашего заявления…

— Айше будет предъявлено обвинение в убийстве?

— Первой степени, — подтвердил Мэнтаг. — То есть с заранее обдуманным намерением.

— Послушайте, мистер Мэнтаг, — медленно произнес Виталий, каждое слово он выговаривал отдельно, чтобы детектив понял, осознал, — да, есть мотив и была возможность. Возможность, кстати, была не только вчера, но в любой день, когда Айша дежурила и оставалась с Диной одна. В любой день она могла отрегулировать аппаратуру так, чтобы, скажем, подача кислорода прекратилась, когда медсестры не будет в палате. Испортить систему. Поломка какая-нибудь… Всегда можно придумать, чтобы эксперты не разобрались… Почему, черт возьми, Айша поступает так глупо и бессмысленно? Запирается изнутри, всем дает понять, что она и только она могла… Сэр, в этом нет ни малейшего смысла! И этот, как вы говорите, тяжелый предмет… Разве в палате есть такое место, куда его можно спрятать? И зачем?

— В том-то и проблема, — кивнул Мэнтаг. — Вы оба — умные люди. Должны были понимать, чем все закончится. Очень неразумно. Очень.

— Почему не сделать вывод…

— Но, может быть, — перебил Виталия детектив, — мисс Гилмор специально ждала момента, когда вас не будет в Штатах? Обеспечивала вам алиби? У нее действительно было много возможностей, но сделала она это, когда вы впервые выехали за границу и в момент совершения преступления находились в воздухе, что могли засвидетельствовать шестьдесят три пассажира и четыре стюардессы?

— То есть, — насмешливо проговорил Виталий, — мисс Гилмор решила пожертвовать собой ради… Ради чего, мистер Мэнтаг? Если следовать вашей логике, то все это… было сделано, чтобы нам с мисс Гилмор быть вместе? Это — мотив? Но как же нам быть вместе, если мисс Гилмор знала, что ее арестуют, а доказать обвинение, по вашим словам, несложно…

— Да, — Мэнтаг опять почесал за ухом и устремил на Виталия внимательный взгляд. — Бессмысленно? Но почему-то мисс Гилмор это сделала.

— Не делала она ничего, — устало сказал Виталий и закрыл глаза, чтобы не видеть Мэнтага, его умный, но ничего не понимающий взгляд.

— Вам тяжело, я понимаю, — проговорил детектив с сочувствием. Притворяется? Наверно. С чего бы ему сочувствовать подозреваемому в соучастии в убийстве первой степени? — Перестаньте вы смотреть на меня как на врага! Я не хочу вас запутать… Но все улики против мисс Гилмор.

— Она этого не делала.

— Что вы заладили: не делала, не делала… Кто тогда?^Как? Почему? Вы знаете об этом что-то, чего не знаю я. Вы знаете что-то, о чем не хотите говорить. Вы готовы предать любимую женщину…

— Что?

— Ну, как же! Вы что-то знаете и молчите. Мисс Гилмор остается за решеткой. Если это не преда…

— Послушайте, мистер Мэнтаг, — Виталий наклонился вперед, — я вам скажу. Я люблю мисс Гилмор. Она любит меня. Так получилось. Это раз. Я люблю мою жену Динору. Она любит меня. Это два. Мисс Гилмор полтора года посвятила тому, чтобы Дина оставалась живой. То, что случилось… Я могу объяснить. Но вы мне не поверите. Никто не поверит. Это не криминальная проблема, поймите. Это проблема научная.

— Убийство — научная проблема? — Ирония в голосе детектива была слишком очевидной, чтобы ее не заметить.

— Не было убийства.

— Нет? Как тогда называется то, что произошло? Несчастный случай?

— Скорее — самоубийство. Но тоже не точно…

— Самоубийство? — Детектив встал, отошел к окну и повернулся спиной к Виталию. Он не любил, когда люди говорили очевидные глупости. Особенно — умные люди, от которых ждешь сотрудничества. — Значит, по-вашему, миссис Дымов, находившаяся в коме последние восемь лет, неожиданно — в присутствии медицинской сестры — пришла в себя, встала, проделала определенные манипуляции, не зная, заметьте, как устроена система жизнеобеспечения, потом легла и…

— Чушь.

— Вы что-то знаете, — убежденно сказал детектив, не глядя на Виталия. — Но по непонятным мне причинам не желаете говорить.

— А если я все вам расскажу, — решился Виталий, — вы мне поможете?

— В чем? Если речь идет о том, чтобы обнаружить истину, то — да, помогу. Вы поможете мне, я — вам.

— Только этого я и хочу, — убежденно сказал Виталий.

— Замечательно. Говорите.

— Не сейчас. Дайте мне несколько часов. Вы знаете, где я живу?

— Конечно. Норт-Тайлер-стрит, семнадцать, шестая квартира.

— Сейчас девять. Приезжайте ко мне в одиннадцать, хорошо? Не поздно? Или отложим до утра.

— Лучше сегодня, — голова детектива дернулась на фоне окна, — надеюсь, за это время вы не наделаете глупостей.

Виталий встал и поплелся к двери. Господи, как он устал. А еще разговор с адвокатом. Позвонить и отказаться? Не поймет. Спенсер тоже надеется на сотрудничество.

Детектив, кажется, сказал что-то ему вслед. Виталий не расслышал.

— Примите мои соболезнования…

Адвокат тоже оказался не таким, каким его представлял Виталий. Высокий, худой, но почему-то выглядевший удивительно пропорционально, будто для него специально придумали отличную от прочих конструкцию тела. Шевелюра как у маэстро Ливайна из Метрополитен-опера. Когда Виталий видел Ливайна по телевизору, то всякий раз думал о том, что такую гриву невозможно расчесать, а как он волосы моет, интересно знать…

Нетипичная внешность для адвоката. А для дирижера?

Спенсер взял Виталия под руку, подвел к большому кожаному креслу, стоявшему в центре кабинета, не перед столом, а чуть поодаль — наверно, чтобы клиент был весь перед глазами, с головы до пят. Виталий сел и сразу растаял — как сахар в горячем чае. Кресло было горячим — или ему показалось? Кожа определенно сохраняла тепло; может быть, кто-то сидел здесь минуту назад?

— Сложное дело, — вздохнул адвокат, сев за стол и глядя не на Виталия, а на экран компьютера. Виталий успел взглянуть на изображение, пока они пожимали друг другу руки, — набор иконок на фоне зеленого поля и синего безжизненного неба. — Сейчас наша задача — хорошо подготовиться к судебным слушаниям. Думаю, прокурор представит обвинительное заключение на следующей неделе, и тогда процесс начнется в октябре. Пока единственный аргумент в пользу мисс Гилмор — ее безупречная репутация… до недавнего времени.

— Послушайте!

— Я ни на что не намекаю. Проблема в том, что полиция доказала и будет стоять на своем: когда отключилась аппаратура, мисс Гилмор была одна с миссис Дымов в запертом изнутри помещении. Отпечатки ее пальцев есть везде. Еще, конечно, отпечатки второй медсестры, мисс Лихтер, но ее в тот день не то что в палате — в городе не было, ездила к брату в Милуоки, это проверено. У полиции проблема — не нашли пока предмет, с помощью которого был разрушен системный блок. Голыми руками это сделать невозможно, и на этом можно построить защиту, если полиция так и не найдет орудие убий… Да. Но я бы не стал на это рассчитывать, искать они умеют. К сожалению.

— Какую линию защиты вы предлагаете? — выдавил из себя Виталий.

Адвокат наклонился вперед и принялся рассматривать туфли Виталия — да, нечищеные, а чего он ожидал?

— Конечно, буду говорить о репутации. О том, что мисс Гилмор и вы — умные люди и не стали бы поступать так глупо, даже если бы хотели… э-э… нанести ущерб миссис Дымов. Но все это слабая аргументация. Мистер Дымов, я не ваш адвокат, я защищаю интересы мисс Гилмор, и если в ходе дознания мне придется нанести вам ущерб…

— О чем вы? — не понял Виталий.

— Видите ли, прокурор считает, что все произошло из-за вас. Движущая сила в этом деле — вы. И мозговой центр — вы. У вас есть план, о котором вы не говорите, и мисс Гилмор тоже помалкивает. Если я смогу убедить в этом судью…

— Бред!

— Материалы дела свидетельствуют об обратном.

— Я могу нанять вас?

— Нет, к сожалению, — огорченно сказал адвокат. — Я не могу одновременно представлять и ваши интересы, поскольку они могут прийти в противоречие с интересами мисс Гилмор.

— Не могут, — резко сказал Виталий. — Ни в коем случае. Никогда.

— Это ваше слово…

— Хорошо, — сдался Виталий. — Поступайте, как считаете нужным. Если для того, чтобы спасти Айшу, нужно оговорить меня, сделайте это. О своей защите я позабочусь сам.

— Могу рекомендовать хорошего адвоката.

— Спасибо, мне не нужна защита.

— Вы в этом уверены? — Ирония сочилась из каждого слова Спенсера.

— Господи! — воскликнул Виталий. — Конечно, не уверен. Но у меня нет выбора.

— Почему? — удивился Спенсер. — Послушайте, мистер Дымов, у меня такое впечатление, что вы знаете больше, чем говорите. Гораздо больше.

— Детектив Мэнтаг сказал то же самое.

— Вот видите. Кстати, Мэнтаг — очень умный и опытный полицейский. Если он пришел к такому же мнению… Может, со мной вы будете более откровенны?

— Я не могу. Не потому, что не хочу. Вы не поверите. Мне нужны доказательства. Я надеюсь, что смогу их найти.

— Доказательства чего? Спасти мисс Гилмор может только алиби, которого у нее нет в принципе.

— Господи… — пробормотал Виталий. — Пустой разговор.

— Жаль, но это так, — согласился Спенсер.

Руки они друг другу не пожали.

Дина… Диночка… Он сидел в машине, ноутбук лежал на коленях, он думал о жене, ждал, когда появится знакомое ощущение, покалывание в пальцах, ломота в суставах, туман в голове… Ничего. Дина действительно ушла — не только из этого мира, но и из того, где они продолжали быть вместе. Или ушел он, а она осталась?

Вообще-то, этого следовало ожидать. Разве нет? Никто до него не думал, что это возможно. Нет опыта. Он воображал, что все получится, но знал — подсознательно, — что вероятность успеха очень невелика. И только отчаяние могло служить ему оправданием…

Ноги затекли. Он переложил компьютер на сиденье рядом и включил двигатель. Домой. Он не хотел домой. Дома он окажется в слишком знакомой обстановке и не сможет справиться с воспоминаниями.

Нужно все обдумать — каждый шаг. Обе линии. Теоретическую — не сделал ли он ошибки в постановке задачи, в начальных, и граничных условиях. И реальную — линию собственной жизни, линии жизни всех троих: его, Дины и Айши.

Айша понимала… понимает все. Ей он все рассказывал. «Вит, это слишком сложно для меня, слишком невероятно, неужели это действительно возможно?» Оказывается, да. Теперь-то наверняка — да. Потому, что так захотела Дина? Или законы природы действовали совершенно от его желаний независимо, как, наверно, и должны действовать законы природы, к какой бы системе они ни были привязаны? Законы инвариантны. Но абсолютно ли?

Он медленно ехал сначала по улице Притчард с односторонним движением, здесь можно было и не очень внимательно смотреть на дорогу, лишь бы не пропускать светофоры и вовремя перестраиваться из ряда в ряд. Сзади неотступно следовал зеленый седан, но Виталий не смотрел в зеркало заднего вида, только вперед, на разделительную линию. Улица кончилась, плавно перейдя в пригородное шоссе, началась промышленная зона. Виталий съехал на обочину, встал у длинного серого забора, за которым что-то урчало, ухало и со звоном то ли падало, то ли во что-то врезалось. Зеленый седан проехал мимо, Виталий не обратил на машину внимания. Он сидел, закрыв глаза, и чувствовал, как распрямляется какой-то стержень внутри, нужно еще подождать, иДина…

Нет, отчетливо понят он, Дина не вернется. Их мир не вернется. С этим нужно смириться. Он этого не хотел. Он хотел иначе. Но получилось так.

Господи… Дина, почему ты так поступила с нами?

Он вспомнил их последний разговор. «…И женишься на ней, когда все кончится». Дина все знала? Она все продумала и сделала так, как хотела?

Значит, все когда-нибудь кончится, и мы с Айшей…

Виталий сидел, сжимая руль, и смотрел перед собой. Он видел строки последней записи в ноутбуке — ясные для него и абсолютно бессмысленные для любого судьи, или адвоката, или детектива. «Мистер Дымов, это ваш дневник? Ваше сочинение, вы сами говорите, что писали это сами? Вам сказала ваша жена? Как? Это похоже на галлюцинацию, верно? Не хотите ли вы пройти психиатрическую экспертизу, это позволит суду отделить…»

Никому нельзя говорить об их с Диной мире, переставшем для него существовать, когда она ушла.

Виталий тряхнул головой, отгоняя бесполезные мысли, и с удивлением обнаружил, что машина стоит не на обочине у забора, а на университетской стоянке, на своем обычном месте, второй ряд от главного входа. Слева был пустой квадрат — профессор Янг давно уехал, одиннадцатый час, он никогда не задерживался на работе. Дальше склонился над капотом своего «Форда» доктор Арсман с химического, Виталий плохо его знал, только «здрасьте-до свиданья».

— Добрый вечер, — сказал Виталий, открыв окно и махнув Арсману рукой.

Арсман обернулся и приветливо кивнул.

— Вит, вы вернулись, — сказал он, сделал шаг к машине Виталия, но, будто натолкнувшись на препятствие, остановился и спрятал руки в карманы джинсов. — Доклад прошел удачно?

— Нормально. — Эта тема Виталия не интересовала, да и Арсман спросил только для того, чтобы заполнить паузу, это было так очевидно, что не имело смысла переспрашивать. — Скажите, Джо, вы видели, как я подъехал?

Странный вопрос. Арсман нахмурился.

— Э… нет, — сказал он. — А что, я непременно должен был обратить внимание?

— Нет, просто…

— Вит, — решился наконец Арсман, — я хочу сказать, что мы… я имею в виду преподавательский состав… все на вашей стороне. Никто не верит, что…

— Даже Доуни? — перебил Арсмана Виталий, и доктор непроизвольно рассмеялся. Доуни работал на кафедре биологии беспозвоночных и был существом настолько злобным и агрессивным, что с ним мало кто общался и даже имя его предпочитали не упоминать всуе. Деканат давно избавился бы от этого ненавидевшего все человечество создания, но специалистом в своей области он был классным, лабораторные работы со студентами проводил так, что еще не было случая, когда прошедшие его школу (и возненавидевшие его от всей души) студиозусы не смогли получить на экзамене хороший балл. Доуни терпели, как терпят болезненную, но необходимую для функционирования организма опухоль.

— Представьте себе, даже Доуни, — сказал Арсман и подошел наконец ближе. Достал руки из карманов, зачем-то потер ладони друг о друга и протянул правую Виталию. Пожатие получилось легким, будто Арсман сыграл непривычную для себя роль в спектакле.

— Представьте себе, Вит, — продолжал он, отойдя на шаг и почему-то оглядевшись, — Доуни утром хватал в коридоре за пуговицу всех, кто попадался ему на пути, и говорил, что Дымов, мол, теперь сможет больше времени посвящать науке, и потому не замешан в том, в чем… Ну, вы понимаете. Никто не уловил связи, честно говоря.

— Значит, — задумчиво произнес Виталий, — вы не видели… Извините, Джо, я тороплюсь.

Кивнув Арсману, он выехал на дорожку к воротам, где дежурил молодой Саймон.

— Привет, Дик, — сказал Виталий и протянул свою карточку. Рука Саймона непроизвольно потянулась к пульту, чтобы нажать кнопку и поднять шлагбаум, но остановилась на полпути.

Мистер Димофф? — удивленно произнес он. — Вы… э…

— Вот моя карточка, — Виталий не давал Саймону возможности подумать, — есть проблема с оплатой?

— Нет, у вас оплачено до конца августа. Но…

— Другие проблемы? — напирал Виталий.

— Я не помню, чтобы вы заезжали, — пробормотал Саймон, — вот убей бог…

— Да? — заинтересованно сказал Виталий. — Откуда же я взялся?

Саймон мучительно соображал, пытаясь понять.

— Наверно, я о чем-то сильно задумался… — принял он наконец решение, совместимое с его представлением о мироздании.

— Наверно, — кивнул Виталий. — Можно, я выеду?

— Конечно, мистер Димофф. — Саймон поднял шлагбаум и произнес, когда Виталий медленно проезжал мимо, спотыкаясь на «лежачих полицейских»: — Пусть у вас все будет хорошо. Никто не верит, что…

Виталий поднял стекло. Похоже, все в университете только об этом и говорили: от сторожа на стоянке до ректора.

Когда Виталий подъехал к дому, зеленый седан стоял у противоположного тротуара, а водитель читал газету, положив ее на рулевое колесо.

Почему это произошло именно сейчас? Чем вчерашний день отличался от множества предшествовавших? Почему Дина именно вчера решила сделать то, о чем давно говорила? Почему так поступила с Айшей? «…И женишься на ней, когда все кончится». Зачем же тогда…

Он положил на стол ноутбук, вызвал текстовую программу, ввел сложный трехступенчатый пароль и вызвал файл, записанный год назад, дату он сейчас не помнил точно, кажется, была середина августа, что-то между десятым и пятнадцатым…

Точно — четырнадцатое. Дина тогда вернулась из Меча, это был небольшой городишко в кратере погасшего вулкана, попасть туда можно было только по воздуху, жили в Мече несколько семей легатов, делавших потрясающие по красоте и вдумчивости игрушки — это был их бизнес, и для того, чтобы продавать плоды своего творчества, легатам даже не приходилось покидать деревню, гостей-покупателей у них всегда хватало. Дина отправилась в Меч, чтобы купить игрушку для их младшенького. Виталий просил ее быть осторожной, но Дина и без его напоминаний никогда не рисковала, воздушные потоки над кратером не менялись много столетий и даже для неопытного лета-теля не представляли опасности.

Дина принесла уникальную живую башенку, но была задумчива, рассеянно поцеловала Виталия в щеку, он подставил губы, но она отстранилась и сказала тихо, не глядя мужу в глаза:

«Тебе хорошо с Айшей?»

Сердце замерло, и он почувствовал себя замершей на веки вечные статуей, которую Дина будет хранить в шкафу (если захочет) или переставлять с места на место, чтобы не мешала.

«Ты…»

«Виталик, — Дина улыбнулась, как получалось только у нее: в улыбке было столько самых разных чувств и их оттенков, что Виталий не мог их отделить и расшифровать, все смешалось: любовь и раздражение, усталость и сила. И ревность, конечно. Теперь он понимал, что и ревность тоже. — Виталик, достаточно послушать, как вы говорите друг с другом у моей постели…»

«Ты…»

«Так вам было хорошо вчера? Послушай, я немало сделала для того, чтобы вы были вместе, так могу я рассчитывать, что ты хотя бы поделишься впечатлениями? И не смотри на меня так».

«Я не… — Он помолчал и признался: — Да, было замечательно. Мы ездили в бассейн, загорали, вечером смотрели телевизор, просто так, не помню, какие были передачи…»

«А ночью спали вместе», — сказала Дина, и он подтвердил кивком, ожидая, что сейчас…

«Наверно, — задумчиво произнесла Дина, — когда-нибудь я заставлю тебя помучиться. Это будет справедливо, верно? Ты не сразу и догадаешься, что можно сделать с отпечатками».

«О чем ты?»

«Неважно. Виталик, знаешь что? Нам нужно завести еще одного ребенка. Сэмми и Джонни уже большие».

«Если ты так считаешь»… — неуверенно согласился он.

Та ночь, наверно, была у них с Диной замечательной, но этого он не помнил. Он не мог вспомнить эпизоды, в которых не участвовал, приходилось расспрашивать Дину, и она всегда с удовольствием рассказывала, прекрасно понимая, как непросто ему приходится. О той ночи он не спрашивал никогда.

Дина больше не вспоминала об Айше, а у него не возникало желания говорить о чем бы то ни было, происходившем здесь (для него на какое-то время это становилось — там). Здесь (там?) была другая жизнь, и если Дина, зная о его отношениях с Айшей, вела себя с ним по-прежнему и даже захотела родить третьего ребенка, то почему он должен был мешать идиллии? Он и не мешал.

Неожиданно резкое ощущение голода заставило Виталия пойти на кухню и произвести инспекцию в холодильнике. Он доставал полуфабрикат бифштекса, чтобы поставить его в микроволновку, когда раздался сигнал домофона.

— Слушаю, — сказал Виталий в микрофон.

— Мэнтаг, — коротко произнес детектив.

— Это вы, — Виталий не старался скрыть разочарование.

— Мы договаривались…

— Входите.

Казалось, за два часа детектив прибавил в росте два сантиметра. Или Виталий так устал к ночи, что предметы представлялись ему больше, чем были на самом деле? Подавая руку, он на какое-то короткое мгновение смутился, и это не осталось незамеченным — Мэнтаг задержал ладонь Виталия в своей и сказал соболезнующе:

— Тяжелый у вас был день. Не хотел бы задерживать…

— Ну, — пробормотал Виталий, отступая, — я-то у себя дома, и надеюсь…

— Нет-нет, — улыбнулся Мэнтаг, и Виталий с удивлением обнаружил, что улыбка у детектива не зловещая, как полагалось бы по должности, а скорее сочувствующая или даже немного озорная, хотя причин для веселья не было. — Вы не так поняли.

— Как говорят политики, если их понимают так, как они хотели сказать, — попытался, в свою очередь, улыбнуться Виталий, но улыбка, видимо, получилась кривой, потому что Мэнтаг покачал головой и направился к креслу, стоявшему у журнального столика. Сел, сложил руки на груди и молча стал ждать, пока хозяин квартиры придет в себя и опустится на один из стульев или на диван — это, мол, ваше дело, выбирайте и давайте поговорим.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил Виталий, понимая, что получит стандартный ответ: «На службе не пью».

— А что у вас есть? — оживился Мэнтаг. — Бурбон, например?

— Н-нет, — удивившись ответу, Виталий застеснялся сказать, что не держит в доме спиртного, а предложил потому, что так вроде бы положено.

— Виски? — предположил Мэнтаг. — Извините, что я… Весь день мотался, устал, как собака.

— У меня только кофе, чай и соки, — признался Виталий. — Не то чтобы я совсем не пил…

— Тогда кофе, — решительно выбрал Мэнтаг. — Покрепче, три ложечки на стакан. Не. надо в чашке, стакан годится. И без сахара. Может, у вас найдется ломтик лимона?

— Да.

— Отлично, — оживился детектив. — Думаю, это приведет меня в рабочее состояние.

Пока Виталий возился на кухне, Мэнтаг, скорее всего, не терял времени даром и внимательно обследовал комнату — улики искал или просто любопытствовал. Войдя с подносом, Виталий обнаружил детектива стоящим у секретера и разглядывающим цветную фотографию галактики NGC 1097, удивительно красивой спирали, видимой под углом примерно в сорок пять градусов — казалось, что галактика летит прямо на наблюдателя, вращая спиральными рукавами и расталкивая пространство, будто лопастями.

— Не понимаю, — честно признался Мэнтаг, — что вы находите в этих штуках? Цветы, к примеру, или айсберги на фотографиях выглядят красивее. Впрочем, это вопрос вкуса. Или профессии.

Он взял с подноса стакан с ручкой, наполненный ароматным напитком, и несколько мгновений принюхивался, будто это был не кофе, а хороший бурбон, и опьянеть можно было от одного только запаха. Отпил маленький глоток, причмокнул от удовольствия и, к удивлению Виталия, быстро опустошил стакан, будто там был не кипяток, а холодная минералка.

— Хорошо, — сказал он, поставил стакан на поднос и, дождавшись, когда Виталий опустится на диван и возьмет в руки чашечку, перешел наконец к делу.

— Я хочу сказать, — начал он, — что мы пока не нашли ничего, чем можно разбить аппарат. Мисс Гилмор может сослаться на то, что у нее не было сил сделать это голыми руками. Противоречие, да. У вас есть на этот счет идеи? Мои фантазии вы выслушали, теперь я послушаю ваши.

— Вы говорите, что Айша… мисс Гилмор была в палате одна.

— Это доказано, — кивнул Мэнтаг.

— Но там находился еще один человек. Моя жена.

Мэнтаг откинулся в кресле, положил ладони на подлокотники, изучающе оглядел Виталия, раздумывая над тем, имеет ли смысл комментировать сказанную глупость.

— Продолжайте, — пробормотал детектив.

— Я понимаю, — вздохнул Виталий, — что это… Но если все возможности исключены, то оставшаяся, как бы ни фантастично это выглядело…

— Ради бога, — взорвался Мэнтаг, — не надо цитировать Холмса, этим изречением мне в свое время журналисты все мозги задолбали! Ваша жена? Хотя бы в память о ней не выдумывайте…

— Не надо мне говорить… — Виталий не смог закончить фразу, он даже не знал, как собирался ее закончить, в глазах потемнело, стены наклонились, сердце застыло…

— Эй! — Мэнтаг стоял перед Виталием и держал в руке наполненный водой стакан. Когда он успел пойти на кухню и вернуться?

— Все в порядке? — осведомился детектив, когда Виталий сделал несколько глотков.

— Да…

— Хорошо. Значит, вы не хотите сотрудничать со следствием, я правильно понял? Прокурор, кстати, выдал ордер на обыск в квартире мисс Гилмор. Этого можно было избежать, если бы вы оба не делали глупости.

Обыск у Айши. Ничего они не найдут. То есть ничего такого, что можно было бы приобщить к делу, но сам факт, что полицейские копаются в вещах Айши, рассматривают ее гардероб, платья, нижнее белье… У Айши в квартире были места, куда он никогда не заглядывал, не было необходимости, и теперь Виталию было неприятно оттого, что незнакомые и равнодушные (хорошо, если равнодушные, а скорее — враждебно настроенные) люди увидят то, чего он никогда не видел.

— Ну, хорошо, — сказал Мэнтаг с плохо скрытым раздражением. — Ваша поездка в Швейцарию. Восемь лет вы никуда не выезжали, вы даже из города старались не отлучаться. Вы получали приглашения на конференции много раз и отказывались ехать, посылали стендовые доклады и вели с коллегами переписку по электронной почте.

— Вы хорошо осведомлены.

— Просмотрели ваши бумаги и информацию в компьютере университета. С разрешения прокурора, естественно. Все законно, сэр. Вопрос: чем нынешняя конференция отличалась от прочих?

— Интересная конференция, — пожал плечами Виталий. — А я так долго нигде не был…

— Почему сейчас? — настойчиво повторил Мэнтаг. — Месяц назад был симпозиум в Денвере. В марте — конференция в Палермо. И так далее. Вы посылали тексты докладов и оставались дома. Что изменилось?

— Ничего. А темы все-таки разные. Это только на первый взгляд кажется…

— «Предполагаемые эксперименты по детектированию темного вещества на ВАКе». БАК — это Большой адронный коллайдер, верно? Тот, о котором много писали года два назад. Будто из-за него все на Земле взорвется, да? Видите, кое-что и я соображаю. Конференция с таким названием прошла полгода назад в России. На вашей родине, кстати. В вашем родном городе — Москве. Вас приглашали. Вы отказались и послали текст доклада, который почти не отличался от того, что вы зачитали в Швейцарии. Как говорится: «Найди десять отличий». Почему вы не поехали в Москву, а в Швейцарию поехали?

Теперь детектив будет по-разному задавать один и тот же вопрос? Повторять десять и сто раз? Понятно, на что намекает Мэнтаг: в полиции решили, что его отношения с Айшей достигли критической точки, когда мужчина и женщина или расходятся, или…

— Не знаю, — сказал Виталий. — Это… Внутреннее ощущение. Все вроде такое же, ничего не меняется, вы не представляете, как это угнетает… Хочется отвлечься. Раньше тоже хотелось, но что-то удерживало. Не знаю, как объяснить.

— И не надо, — неожиданно добродушно отозвался детектив. — Я прекрасно вижу, какой ответ вы подготовили. Не придерешься. Хорошо. Не получилось у меня с вами. Жаль.

Он повертел в руке пустой стакан — похоже, захотел еще кофе, но решил, что выпьет в другом месте, и не кофе, а что-нибудь покрепче.

— Спокойной ночи, — сказал Мэнтаг и пошел к двери, не подав Виталию руки. — Да, — сказал он не оборачиваясь, будто речь шла о чем-то неважном, — очень ловко вы ушли от наблюдения по дороге домой. Это я к тому, чтобы вы больше не делали глупостей.

— О чем вы? — пробормотал Виталий, но Мэнтаг его уже не услышал.

В холодильнике было только замороженное мясо и пакет йогурта. Чтобы заглушить голод, Виталий маленькими глотками выпил йогурт, заварил кофе — не хотел пить растворимый — и открыл ноутбук. Полиция копалась в университетском компьютере и наверняка в домашнем компьютере Айши. Наверняка прочитали электронную почту. Их письма друг к другу. Ничего предосудительного. Они не писали о любви и чувствах. «Почему бы не поужинать у Трастмана?» «Оставайся дома, я заеду в девять»… Что это для суда?

Ощущение голода усилилось и мешало думать. Виталий оделся и вышел из дома — до ближайшего супермаркета, работавшего круглосуточно, можно было дойти пешком. Норт-Тайлер-стрит, даже днем тихая и патриархальная, ночью была пуста, как в фильме Бергмана, — если бы здесь висели часы, они непременно оказались бы без стрелок. Не первый раз у Виталия возникало странное ощущение несоответствия реальности его представлениям о ней. Действительно ли на улице нет ни одной живой души или ему так кажется? Если кажется, то почему?

Виталий медленно шел к светофору на перекрестке — ни одной машины ни на этой улице, ни впереди, на обычно оживленной Катерина-стрит. Он огляделся — никто за ним не шел, никто не прятался в тени, шаги звучали гулко, будто в комнате с высокими потолками.

Виталий почувствовал озноб и поспешил к перекрестку. В тишине звучали только его шаги — если филер шел за ним, то был, наверно, в домашних тапочках. Представив себе эту картину, Виталий рассмеялся — нарочито громко, чтобы смехом разогнать тишину, как разгоняешь взмахом руки табачный дым. Но и смех звучал странно, будто звук был не непрерывным, а возникал и исчезал отдельными квантами.

На перекрестке Виталий свернул направо, к суперу, чья реклама была уже видна — огни вспыхивали, меняли цвет; у входа, несмотря на поздний час, толпились люди (наконец-то!), одни входили, другие спешили уйти, из жерла подземной стоянки, будто из пушки, выстреливались машины.

Только бы не встретить знакомых. Разговаривать Виталий не хотел ни с кем и только сейчас подумал, что существовала еще одна странность, на которую он почему-то не обратил внимания: весь вечер его телефон молчал. Если, конечно, не считать звонка адвоката и детектива. А коллеги? Знакомые? Знакомых у Виталия было немного, но Ральф, например, с факультета биотехнологии, сосед, его квартира была в доме напротив, звонил обычно не меньше двух раз на дню, бодро сообщая новости, которые далеко не всегда были Виталию интересны. И Сай, занимавший на факультете один с Виталием кабинет, не позвонил, не поинтересовался… Может, никто не знает, что он уже вернулся, все думают, что он еще в Швейцарии? Но о смерти Диноры наверняка известно, и об аресте Айши, такие слухи распространяются мгновенно.

Телефон зазвонил, когда Виталий опускал в коляску пакет мороженых шницелей. Действительно, не успел подумать… Звонил Сай.

— Витали, — голос показался смущенным, интонации — искусственными, — ты вернулся?.. Мои соболезнования, это ужасно.

— Да-да, — пробормотал Виталий, — спасибо.

— Потерять жену… — продолжал Сай, будто и не слышал ответа. — И мисс Гилмор… Это, конечно, нелепое недоразумение, надеюсь, ты это понимаешь. Я только что говорил с профессором Киплингом, он просил передать, что очень огорчен.

Киплинг, декан факультета. Огорчен, да. Можно себе представить. Виталию всегда казалось, что профессора ничто не интересовало, кроме взаимодействующих галактик, говорил он только о них, трудно было представить, чтобы Киплинг хоть на минуту подумал о том, как себя чувствует сотрудник. И еще что-то показалось Виталию странным в словах Сая. Что?

— Да-да, — повторил Виталий, — спасибо.

— Если тебе нужна помощь, скажи, хорошо? — Сай говорил, не слушая Виталия, будто произносил написанный на бумаге текст. — Скажи обязательно. До свиданья, звони.

— Да-да, — сказал Виталий, — обязательно.

Странный разговор. Виталий сунул было телефон в карман и вспомнил, что показалось ему странным в словах коллеги. «Я только что говорил с профессором». Чушь какая-то. Первый час ночи…

Виталий поднес аппарат к глазам, нашел в меню список разговоров. Вот оно что… Сай звонил сегодня в восемнадцать тринадцать. Виталий был в больнице и звонка не слышал. Не было звонка. Разговор продолжался две минуты восемь секунд. Да, примерно столько они и говорили. Только что. В первом часу ночи.

Может, произошел сбой, Сай оставил сообщение на автоответчике, а сейчас случайно… Вот почему он говорил, вроде бы не слушая собеседника.

Чушь. В папке «Пропущенные звонки» было пусто. Никто ему сегодня сообщений не оставлял.

— Простите, вы будете платить?

Раздумывая о странном телефонном звонке, Виталий успел пройти к кассе.

— Шестнадцать долларов девяносто центов, пожалуйста.

Виталий протянул кредитку, расписался, переложил купленное (дома разберусь, что насобирал) в пакет и поспешил на улицу — воздух в супере казался тяжелым, хотя наверняка работал кондиционер.

Катерина-стрит была пуста. Никто, кроме него, не вышел из магазина, никто, кроме него, не спускался и не поднимался по ступенькам, жерло подземного гаража выглядело темным, внутри угадывались слабые огни, но никаких машин… И на улице тоже. Пустыня. И шаги. Гулкие шаги. Его? Или шел кто-то другой — тяжелый, грузный…

Виталий остановился, и шаги смолкли. Сделал шаг и услышал громкий удар, будто к подошве прикрепили усилитель звука. Может, так и есть? Мэнтаг прилепил к его ботинкам датчик, чтобы в полиции слышали каждый его шаг?

Бредовая идея. Скорее домой. Нужно обдумать происходящее, он ведь предполагал… Не это конкретно, но что-то такое. Почему тогда ему страшно? Каждый шаг вызывал липкое, неприятное ощущение, сходное со страхом, хотя и не страх это был в полном смысле слова. Чего бояться? Пустая улица. Шаги. Звук. Никакой опасности.

Виталий поспешил домой, но сюрпризы, похоже, еще не исчерпали своих возможностей — ключ не влезал в замочную скважину. Виталий поставил на тротуар сумку с провизией и попытался вставить ключ, наклонившись и внимательно глядя, как тупой кончик тычется в не для него предназначенное отверстие. Не могли же в его отсутствие заменить замок, чушь полная.

Виталий нажал на восьмую кнопку интеркома, очень надеясь, что мистер Полански, сосед по этажу, услышит звонок и оторвется от телевизора, к которому был обычно привязан, как каторжник к веслу на галере.

— Але? — прохрипел в динамике знакомый голос. — Кто это?

— Дымов, ваш сосед, — торопливо проговорил Виталий. — Извините, я забыл ключ, не могли бы вы…

— А… — буркнул Полански и пошел досматривать телевизор, шипение в интеркоме прекратилось, а дверь щелкнула и тихо прогудела, отпуская защелку. Виталий проскользнул в холл и вздохнул, переводя дыхание. Лифт был свободен, ключ от квартиры прекрасно вошел в скважину, дверь открылась… Все правильно, нормально, все теперь будет хорошо…

Свет не зажигался. Виталий несколько раз щелкнул выключателем, но темнота, зарезервировавшая пространство квартиры в его отсутствие, не желала расставаться со своим приобретением. Привычным движением поставив сумку на коврик у вешалки справа от двери, Виталий вышел на лестничную площадку и открыл в стене металлическую дверцу, за которой располагался квартирный счетчик. Он ожидал увидеть опущенные предохранители, но все было в порядке, все рубильнички, в том числе и главный, находились в положении «оп». Перегорела лампочка в прихожей? Вернувшись в квартиру, Виталий щелкнул выключателем, и свет вспыхнул.

Правда, сумки на коврике не оказалось, но, возможно, в темноте Виталий поставил ее в другое место? «Господи, хватит уже, — подумал Виталий. — Не могу я больше, и без того тошно, не хочу я сейчас, не нужно…» Будто от его желания что-то зависело, будто происходившее хоть как-то подчинялось его воле. Он опустился на колени и провел ладонью по жесткому ворсу коврика — может, сумка стала невидимой, с нее станется… «Какой дурак», — думал он, поднимаясь с колен. Нет так нет, не идти же в магазин еще раз, на такой подвиг Виталий считал себя не способным, лучше голодать до утра. Есть кофе, обойдусь…

Сумка стояла на кухонном столике, и более того: часть продуктов была выложена, и Виталий какое-то время (минуту? час?) стоял в дверях, глядя на пакет со шницелями, лежавший на самом краешке стола, покачиваясь — вот-вот упадет. Наконец пакет грохнулся, и звук падения привел Виталия в чувство. Он поднял пакет и сразу его вскрыл, выложил из сумки остальные продукты и бросил на тарелку два замороженных шницеля, формой напоминавших динозавров (может, они и сделаны были из динозаврового мяса, полученного в лабораториях из ДНК доисторических монстров?).

Часы показывали десять минут третьего, когда Виталий достал из микроволновки мягкие и горячие шницели, нарезал помидор и огурец, полил соусом, вынул из пакета два ломтика хлеба, подумал и налил себе в чашку (рюмки в шкафчике не оказалось, хотя должны были быть две) бренди из купленной (этого он не помнил) в магазине бутылки, сразу же и выпил, жидкость жаркой волной потекла по пищеводу, и мысли, похоже, прояснились — правда, прояснились и ощущения, и, прежде всего, ощущение неизвестности, подсознательный страх ожидания. Ночь еще не кончилась, и Виталий точно знал, что не заснет, если не примет снотворное, которого у него отродясь не было. Не идти же к мистеру Полански — сосед не раз жаловался на бессонницу, значит, у него должно быть…

С кем еще из соседей или других жителей Лансинга происходили сегодня (а может, еще и будут происходить?) события, которые невозможно объяснить здравым смыслом?

Айша, бедняжка, ей-то каково… Виталий читал об американских тюрьмах, видел по телевизору, но понятия не имел, в каких условиях содержат не осужденных, а задержанных до суда.

О происшествиях обычно сообщают в новостях. И если журналистам стало известно о том, что случилось в университетской больнице штата Мичиган…

Почему он не подумал об этом раньше?

Виталий включил телевизор и начал переключать каналы в поисках местных новостей. «Скай ньюс» показывало пресс-конференцию толстого чернокожего мужика, «Фокс» — акцию израильтян в Газе, Си-Эн-Эн… По этим каналам вряд ли скажут… Что у «Лансинг обсерверс»? Футбол…

Зазвонил мобильный. Номер был скрыт, и отвечать Виталий не стал — обычно он не отвечал на звонки, если абонент предпочитал оставаться анонимным. Иногда пропускал таким образом звонки из банка или деканата, но в конце концов те, кому действительно было нужно, перезванивали, не скрывая номера, или оставляли сообщение.

Что у «Мичиган коверс»? Похоже на новости. «На открытии новой пятиуровневой дорожной развязки выступил губернатор штата…»

Зазвонил мобильный. Вот уж действительно: то пусто, то густо. Номер был Виталию неизвестен, но все же звонивший себя не скрывал, и Виталий ответил:

— Слушаю.

— Наконец-то! — возбужденно произнес высокий голос — трудно было понять, мужчина это или женщина. — Мистер Димофф, это Эд Тернер, газета «Вечерний Лансинг». Пару вопросов, если позволите.

Виталий бросил взгляд на часы — половина третьего.

— Послушайте, — сказал он, — вы знаете, сколько сейчас времени?

— Мистер Димофф, я понимаю, вы только что с самолета, устали. Только два вопроса.

— Мистер… э-э… Сейчас третий час ночи, и я бы хотел…

Тернер из «Вечернего Лансинга» на какое-то время, похоже, потерял дар речи. Во всяком случае, у Виталия создалось такое ощущение: репортер молчал, поглощая молчанием остальные звуки.

— Мистер Димофф, — теперь голос звучал осуждающе, — пожалуйста, не нужно так шутить.

— Шутить? — поразился Виталий. — Да вы…

— Сейчас восемнадцать часов сорок минут. Вы только что покинули больницу, я вижу вас в машине. Если вы посмотрите налево, то я немного в стороне от моих коллег, за оградой, прессу не пускают в больничный двор…

Виталий механически перевел взгляд влево: дверь в кухню, тумбочка…

Когда он выезжал с территории больницы, то не видел репортеров, никто не наставлял на него камер, не пытался дозвониться, телефон молчал. Тогда его не удивило отсутствие репортеров, он не думал об этом. Не думал… Или подсознательно не хотел, чтобы журналисты оказались на его пути и стали задавать тупые, нелепые, ужасные вопросы о том, как он себя чувствует, узнав о смерти жены и аресте любовницы…

— Мистер Димофф, вы со мной?

— Нет, — отрезал Виталий и прервал разговор, но телефон зазвонил опять. Номер не определен — к черту. Звонок. Номер не определен. Звонок. Ответить?

— Мистер Димофф, это Диана Кортес, журнал «Стори», у меня к вам…

— Сколько сейчас времени?

— Что? — Журналистка ожидала, видимо, что ее отбреют, и была к этому готова, но вопрос о времени показался ей нелепым настолько, что и она, как Тернер, на несколько секунд лишилась дара речи.

— Время. Сколько на ваших часах?

— Ну… Шесть сорок три. Послушайте, мистер Димофф…

— Утра?

— Что?

— Сейчас утро или вечер? Солнце на небе или луна?

— Я понимаю ваше состояние, мистер Димофф…

— Утро или вечер? Да или нет?

— Вечер, конечно.

Виталий прервал разговор, и телефон опять зазвонил. Номер не определен. Виталий выключил аппарат, сыгравший на прощание отрывочек из «Наших парней в Арканзасе», и бросил телефон на стол.

Пресса не дремала, конечно, с чего он взял? Но вечером ему не нужно было ее внимание. Оно ему и сейчас не нужно, но стоило вспомнить…

И что? Сцепились два времени? Как это можно соотнести с тем, что он уже знает и что способен предположить?

Если только думать, воображать, то окружающий мир бледнеет, истончается, растворяется… Голова становится тяжелой, притяжение планеты тянет ее вниз, мысли высыпаются сквозь ушные раковины, протискиваются, толкаются, и во рту тоже эти падающие мысли, будто твердые шарики… Странное ощущение, но когда-то с ним уже случалось подобное, он вспомнил: в детстве, когда его учили читать, а он не хотел, буквы его почему-то пугали, они были похожи на червяков, ему читали вслух и показывали тексты в книгах, слушать он обожал, а смотрел только на картинки — буквы-червяки вползали в глаза, но сразу вываливались через уши, нос, рот… Противный вкус, будто чеснок.

Потом это прошло, конечно, он полюбил читать, когда мама купила «Маугли». Почему-то раньше она не читала ему эту книгу. Как он жил, не зная о Багире и Шер-Хане? Но главное — в книге не было картинок, это было неадаптированное издание для взрослых, как он понял значительно позже. Смотреть было не на что, и почему-то текст предстал наконец именно текстом, а не червяками, готовыми съесть мозг.

Голова наконец упала на пол и покатилась, потолок и стены кружились, менялись местами, и Виталий подумал… О чем? Мысли вывалились и рассыпались, разлетелись, невидимые червячки… Как жить без мыслей? Виталий не представлял, что жизнь без мыслей возможна. Даже во сне…

Нужно было побывать в трех местах — в тюрьме (увидеться с Айшей), в больнице (поговорить с врачами, и если получится, то с больными из ближайших к Дининой палат) и на работе, — и Виталий торопливо завтракал, решая, с чего начать. Желание увидеть наконец Айшу, убедить ее, что все будет в порядке, перевесило, и Виталий поехал на авеню Ротшильда, где в помещении полицейского участка располагалась и следственная тюрьма. Он не хотел встречаться с журналистами, и их не оказалось ни около дома, ни в полиции. Ну и хорошо. «Надо было, — подумал он, въезжая на стоянку, — посмотреть новости или купить по дороге газету». Надо бы позвонить и Спенсеру, адвокату, но его Виталий меньше всего хотел бы видеть именно сейчас. Потом, после разговора с Айшей.

Дежурному на входе в участок Виталий объяснил, что хочет видеть задержанную мисс Гилмор, нет, он не муж и не родственник, но имеет право, детектив Мэнтаг подтвердит…

Сержант ткнул в кнопку на пульте, сказал несколько слов, повернувшись к Виталию спиной, разобрать было невозможно, сплошное «бу-бу». Мэнтаг появился минут через пять, в течение которых Виталий разглядывал висевшие на стене объявления со зловещими требованиями «Wanted». На фотографиях были лица разыскиваемых убийц, насильников, грабителей, в самом низу Виталий увидел объявление о розыске девочки Силесты Винтер, семи лет, вышедшей в прошлый понедельник из дома и не вернувшейся. Всех, кто может сообщить информацию, просят… На фото у Силесты был вдумчивый взгляд, не дай бог, если с ней что-то случилось. Виталий начал вспоминать, не видел ли он похожую девочку около дома или на улице.

— Это объявление сейчас снимут, — сказал ему в спину подошедший Мэнтаг, Виталий и не заметил, из какого коридора вышел детектив.

— Она нашлась? — спросил Виталий, подумав, что если с Силе-стой все в порядке, то все хорошо будет и с Айшей. Никакой связи тут быть не могло, но почему-то две эти судьбы связались в его сознании.

— Нашлась, — мрачно сообщил Мэнтаг, взяв Виталия за локоть и отводя к окну, где они могли говорить, никому не мешая. — На стройке в Кэллагаре. Убита и… В общем, ничего хорошего. У вас конкретная информация? Если нет, извините, я сейчас занят.

Убита. Господи. Такая маленькая… Нет, у Силесты не может быть с Айшей никакой связи, зачем он об этом подумал?

— Я не знаю, к кому обратиться, поэтому спросил вас. Когда мне можно будет увидеть Айшу?

Мэнтаг покачал головой.

— До суда мисс Гилмор останется в камере и сможет видеться только со своим адвокатом.

— Но…

— Ничем не могу помочь, мистер Дымов. Да это и не в моей компетенции. Я веду расследование, как вам известно. Кстати, у меня к вам будут еще вопросы, но не сейчас. В конце дня я вас найду.

Сказано это было, как показалось Виталию, с видом вполне зловещим, хотя со стороны могло показаться, что говорил Мэнтаг мирно, даже улыбнуться изволил, отпустив наконец локоть Виталия и повернувшись к двери, показывая, что говорить им больше не о чем.

Виталий не помнил, что делал в последующие полчаса или час. Способность рассуждать и адекватно воспринимать реальность вернулась к нему, когда он въехал на стоянку больницы. Впрочем, может, он давно уже здесь стоял и только сейчас понял?

Виталий выключил двигатель, посидел минуту, решил, что достаточно освоился с реальностью, и вышел из машины.

На этаже дежурила миссис Станкер, женщина, при виде которой Виталий всегда вспоминал знаменитые строчки из песни о дикарях: «На лицо ужасные, добрые внутри». Много лет назад миссис Станкер, тогда молодая женщина, попала в аварию. Машина, в которой она ехала с мужем, перевернулась. Муж, сидевший за рулем, погиб на месте, а миссис Станкер получила множественные переломы, от которых оправилась, но лицо… Виталий и представить себе не мог, как выглядела бы эта женщина, если бы над ней не поработали пластические хирурги. Она была беременна, когда случилась страшная авария; слава Богу, ребенок родился, хотя и прежде срока, но здоровым, и у миссис Станкер сейчас была взрослая дочь, учившаяся в университете на биолога — не исключено, что Виталий встречал девушку в холле или в университетской столовой.

— О господи, Витали, это такое несчастье, примите, пожалуйста, мои соболезнования, — миссис Станкер говорила искренне, сопереживая Виталию всей душой, но слова все равно казались фальшивыми, и ему стало стыдно, он не мог ответить столь же искренними словами благодарности, мысли его текли в ином направлении, и он, должно быть, излишне резко прервал дежурную сестру:

— Скажите, пожалуйста, у вас каким-то образом фиксируются происшествия… я имею в виду, если, допустим, портится аппарат, или, скажем, бьется посуда, или кто-нибудь из ходячих больных падает…

— Вы говорите о разных вещах, Витали, — ласково произнесла миссис Станкер. — Если портится аппарат, я вызываю техника, и поломку он регистрирует в своем журнале. Если бьется посуда, осколки убирают, что еще с ними можно сделать? А происшествия с больными фиксируются в истории болезни. Вас интересует что-то конкретное?

Хотя вопрос был задан нейтральным тоном, Виталий услышал в словах дежурной сестры и недоумение, и любопытство, и желание помочь, хотя она и не понимала, почему Виталий задает свои вопросы.

— Все необычное, — с сомнением произнес Виталий, опасаясь, что «необычное» они с миссис Станкер понимают по-разному.

— О, — задумалась дежурная сестра. — Вы знаете, что Марта вышла замуж? Позавчера, да. Приглашала на свадьбу, но я не пошла — у меня внук болеет, так что я каждую свободную минуту сижу с ним.

Действительно, необычные новости. Марта Нортон, врач-реаниматолог, была хорошо знакома Виталию — тихая мышка, невидимая и почти неслышимая, классический тип старой девы, трудно было сказать, сколько ей лет, что-то в промежутке от тридцати до пятидесяти. Бесцветная, хотя, если сравнить с миссис Станкер… Лицо как лицо, увидишь и не обратишь внимания. Виталий подумал, что нельзя так оценивать человека, женщину, — возможно, у Марты богатейший внутренний мир, и кто-то наконец разглядел ее невидимую красоту. Дай им Бог счастья, но это совсем не то, что ему хотелось бы знать.

— И еще, — вспомнила миссис Станкер, отодвинувшись в тень, чтобы Виталию не было видно ее лицо, обычная уловка, она всегда старалась говорить, наклонив голову или отойдя в плохо освещенную часть помещения — если, конечно, такую можно было найти, — Генри уверяет, что видел привидение.

Генри был работником по уборке помещений — видный парень лет двадцати пяти, учившийся заочно на каком-то из гуманитарных факультетов, Виталий ни разу с ним не разговаривал и понятия не имел, мог ли Генри, например, присочинить что-нибудь ради красного словца или чтобы привлечь к себе внимание женской части больничного персонала.

— Вот как? — Виталий сделал заинтересованное лицо. — Наверно, дух больного, умершего во время неудачной операции?

Неудачной скорее была не операция, а шутка, о чем миссис Станкер дала понять, сказав недовольным тоном:

— Вы, конечно, в привидения не верите, Витали, я тоже человек рациональный, но у Генри нет ни грана воображения, он способен рассказать лишь о том, что действительно видел. Идеальный, кстати, свидетель в суде — правда, насколько я знаю, ему еще не приходилось…

Может, теперь придется, подумал Виталий.

— Когда это случилось и что видел Генри? То есть что он рассказывает?

— Позавчера, под вечер. Тут, вы знаете, была полиция, детективы всюду ходили, мешали работать, вам, наверно, тяжело об этом…

— Говорите, пожалуйста.

— Наверно, Генри это выбило из колеи, я так думаю. Если бы я была здесь, то тоже, наверно, была бы не в себе… Это так ужасно… Мы привыкли к тому, что больные… гм… не выживают. Но…

«Да скажи наконец, — подумал Виталий, — скажи, черт побери: никогда еще медсестры не убивали пациентов».

Миссис Станкер, однако, не стала развивать мысль и вернулась к инциденту с Генри, чему она, конечно, не была свидетелем, а потому рассказывает со слов девочек из кухни, а они наверняка и приукрасить горазды.

Генри поднялся на этаж, чтобы вывезти из седьмой палаты коляску, в которой больше не нуждался мистер Декстор, и проветрить помещение, пока мистер Декстор проходил на четвертом этаже сеанс физиотерапии. Он (Генри, конечно, а не мистер Декстор) выставил коляску в коридор и случайно посмотрел в сторону лифтов. Освещение было слабым — уже стемнело, но свет еще не зажигали, — и Генри увидел у дверей ближайшей к лифтам палаты (это вторая, там лежит миссис Веркор, она тоже… то есть не тоже, я хотела сказать, миссис Веркор еще не вышла из комы после аварии на прошлой неделе), да, так Генри увидел светящуюся фигуру, по его словам (если девочки ничего не приврали), появившуюся прямо из стены, то есть из палаты миссис Веркор. Это была женщина — во всяком случае, на ней было что-то вроде платья, более светлого, чем лицо, — и двигалась она, будто не ногами шла, а плыла по воздуху, как воздушный шарик, то в одну сторону ее клонило, то в другую. И направлялась в сторону Генри, а он стоял истукан истуканом и не мог оторвать взгляд. Призрак подошел (подлетел?) к столу дежурной сестры… да, именно сюда… и пропал. Как призраки всегда и делают — пропадают, когда от них меньше всего ждешь.

— И в коридоре никого не было, кто мог бы подтвердить рассказ? — недоверчиво спросил Виталий. Обычно в коридорах всегда довольно много народа, а уж позавчера…

— Никого, — пожала плечами миссис Станкер. — Странно, да? Стечение обстоятельств. Лайза на минуту отошла — ее позвал кто-то из полицейских в двенадцатую палату, где… ну…

— Да-да, — быстро сказал Виталий, — я понимаю, продолжайте.

— Ее не было на месте три или четыре минуты, иначе она бы, конечно… Еще в коридоре был полицейский офицер… не знаю его имени… но он ничего не видел, потому что стоят спиной к лифтам у выхода на пожарную лестницу и с кем-то переговаривался.

— Генри сейчас на работе? — поинтересовался Виталий.

— Нет, сегодня не его смена.

— А еще что-нибудь? — продолжал допытываться Виталий. — Без привидений, но такое, на что обратили внимание?

— Витали, вы говорите загадками, — мягко произнесла миссис Станкер. — Скажите, что вас интересует, и я попробую помочь. О разбившихся стаканах мне ничего не известно. Вроде больше ничего…

— Спасибо, — вздохнул Виталий.

— Если вам нужен телефон Генри, — похоже, миссис Станкер научилась читать мысли, — то спросите у Рофтона, старшего группы уборщиков.

Телефон Виталий записал, но звонить не стал — рассказ Генри вряд ли имел отношение к реальности, как ее представлял Виталий,: хотя поговорить все же надо: нельзя отвергать чье бы то ни было свидетельство только по той причине, что оно не вписывается в теорию. В любом эксперименте есть точки, выпадающие из общей картины, случайные отклонения, и в этом нужно убедиться. В чем? В том, что призраков не существует ни в его модели мироздания, ни в какой иной, если модель подчиняется физическим законам? А что ты знаешь о физических законах мира, в котором живешь сейчас? Это уже не тот мир, каким он был до ухода Дины. С этим ты согласен? Конечно, это очевидно. Тебе очевидно, поправил он сам себя. Для других — в том числе для детектива, уверенного в виновности Айши, и для адвоката, вообще ни в чем не уверенного, — мир после ухода Дины не изменился ни на йоту, да и как это могло произойти? Что для мироздания смерть одного человека?

Виталий оставил машину на университетской стоянке и поднялся в кабинет, который он делил с Саем.

Кабинет оказался закрыт, и Виталий с облегчением набрал на щитке знакомый набор цифр. За несколько дней здесь ничего не изменилось, Виталий включил компьютер и прежде всего ознакомился с почтой. Отзывы на статью в Physical Letters. Соболезнования. Виталий не ожидал, что их окажется такое количество. Стандартные выражения сочувствия. Он прокручивал список полученных посланий в поисках нужного ему письма. Знакомого адреса не было, и Виталий подумал, что Ланде, наверно, решил взять паузу — вряд ли потому, что считал Виталия пособником убийцы (наверняка большинство респондентов, посылая соболезнования, думали именно так), скорее пауза нужна была для того, чтобы правильно выстроить систему контраргументов, а это не так-то просто, Виталий считал, что в последнем своем послании к Ланде построил очень логичную и убедительную цепь доказательств, и наблюдательные данные его предположениям не противоречили (хотя нельзя было и сказать, что наблюдения однозначно его аргументацию подтверждали).

Конец списка. Жаль.

Зазвонил телефон, стоявший на столике у окна на равном расстоянии от рабочих мест Виталия и Сая. Так им обоим было удобно — можно дотянуться рукой и поднять трубку; можно, не поднимаясь, передать трубку соседу.

— Добрый день, — произнес звонкий, с легкой хрипотцой, голос, и Виталий крепче прижал трубку к уху, — я не помешал?

Они всякий раз задавали друг другу этот вопрос, и то, что Ланде не нарушил традиции, означало, что в его отношении к Виталию не произошло изменений.

— Что вы, Эндрю, — Виталий тоже придерживался привычной манеры разговора, пусть все будет как раньше. Они так хорошо друг друга понимали. — Я ждал вашего письма с контраргументами.

— Я подумал, что лучше позвонить, не все можно объяснить в письме.

— Конечно, — пробормотал Виталий. Ланде не стал тратить время на соболезнования — это хорошо, но все же что он думал о произошедшем? Он-то, в отличие от многих, мог бы и догадаться, что на самом деле случилось в университетской больнице штата Мичиган.

— Вы намерены сами провести расследование? — продолжал Ланде. — Я хочу сказать, что действовать нужно с большой осторожностью, иначе вы настроите против себя и полицию, и суд.

Виталий облегченно вздохнул. Как хорошо — Ланде, судя по его словам, все понял правильно, значит, и он мог сейчас говорить свободно, не задумываясь над каждым словом.

— Не знаю, можно ли это назвать расследованием, — сказал он. — Я поспрашивал кое-кого в больнице: может, кто-то обратил внимание на необычные явления.

— Давайте уточним, — прервал его Ланде. — Вы полагаете, что аппарат в палате разрушился из-за приливных сил?

Виталий кивнул, забыв о том, что Ланде не мог его видеть.

— Виталий, вы со мной?

— Да, — сказал Виталий. — Именно так.

— Извините, — голос Ланде мгновенно изменился, и Виталий почувствовал, как его собеседник нахмурился и покачал головой, — я не могу с вами согласиться. Во-первых, приливные силы становятся пренебрежимо малы на коротких расстояниях. Каких в этом случае дополнительных эффектов вы ожидаете? Во-вторых, из всех допустимых предположений вы выбираете самое сильное. Это понятно с психологической точки зрения, но не с точки зрения физики. Сначала нужно исследовать более простую гипотезу.

— Вы считаете, — Виталий не смог сдержать горечи, — что более простая гипотеза — та, о которой говорят в новостях?

— Виталий, я понимаю ваше состояние, но… да, это более простая гипотеза, и, прежде чем обсуждать другую, нужно полностью исключить возможность…

— Вы такую возможность допускаете?

Ланде помолчал.

— Неважно, — сказал он наконец. — Это совершенно неважно. Это психология. А мы говорим о физике.

Теперь уже Виталий сделал паузу, чтобы подобрать нужные слова.

— Виталий, вы со мной?

— Да. Я вас понял, Эндрю. Собственно… Вы правы.

Он не хотел признаваться, но Ланде действительно был прав.

— Разве, — сказал Виталий, — для того, чтобы опровергнуть версию следствия, не нужно показать, что именно произошло на самом деле?

— Вы никого в этом не убедите, если сначала не оставите камня на камне от… как его зовут, этого детектива, такая странная фамилия…

— Мэнтаг. Почти как Монтэг, герой Брэдбери, помните?

— Действительно. Теперь запомню. Да, Виталий, по-моему, сейчас важнее доказать, что мисс Гилмор не могла разрушить аппарат.

— Мне кажется, нужно параллельно…

— Нет-нет! Вы только всех запутаете, вызовете недоверие к своим словам…

— Наверно, вы правы.

Виталию не хотелось так думать.

— Не падайте духом, — сказал Ланде. — Послушайте, у меня есть в Лансинге знакомые, они, наверно, знают местных адвокатов, я могу попросить…

— Спасибо, не нужно.

— И еще. У меня нет номера вашего мобильного. Раньше в этом не было необходимости, а теперь, думаю, нам следует держать более оперативную связь.

Конечно. Виталий продиктовал номер, записал в память телефона номер, продиктованный Ланде, и после быстрых слов прощания (слова соболезнования так и не были произнесены) положил трубку на рычаг.

Детектив Мэнтаг не нашел бы в этом разговоре ничего интересного: обтекаемые фразы, разумный совет… На самом деле сказано было даже больше, чем Виталий мог надеяться. Что ж, можно сделать следующий шаг.

Конечно, не в том направлении, о котором говорил Ланде.

Зазвонил мобильник.

— Это Спенсер. Я думал, вы заедете ко мне.

— Я собирался… — начал Виталий.

— Но дело в том, — продолжал адвокат, — что сейчас я уезжаю, вернусь поздно вечером, у меня процесс в суде Детройта, по телефону я тоже буду недоступен. Встретиться сможем только завтра, а время дорого.

— Да, — согласился Виталий.

— Только что, — деловито продолжал Спенсер, — я виделся с мисс Гилмор.

— Как она? Я тоже хотел… Но мне сказали…

— Знаю. До окончания расследования свиданий с мисс Гилмор вам не дадут, это запрещено.

— Она что-нибудь мне передала? Что-то сказала?

Адвокат помолчал.

— Вообще-то, — проговорил он, растягивая слова, — лично вам она просила передать, что ни в чем не виновата. Она дважды подчеркнула это, так что у меня, знаете ли, сложилось ощущение, что мисс Гилмор имела в виду не только злосчастный аппарат, но и что-то еще, вам обоим известное. Это так?

Теперь молчал Виталий.

— Понятно… — Ничего ему, конечно, не было понятно, но как объяснишь человеку, обеими ногами стоящему на земле, что есть в мире «много такого, что и не снилось нашим мудрецам»? — Думаю, если вы мне скажете, то вместе мы сможем… Ну, как хотите. Мне она сказала, что верит только вам и что только вы можете разобраться, как все это произошло. Передаю слова мисс Гилмор буквально. Что она имела в виду?

— То, что сказала. Имело место природное явление. И я разберусь — какое именно.

— Ну… — протянул адвокат. — Предупреждаю: это не пройдет ни у присяжных, ни у судьи. Вы даже одного очка не заработаете, присяжные будут настроены против. Другое дело: любовь, состояние аффекта. Это действует, список вопросов к присяжным будет наверняка довольно длинным, и если они ответят «да» только на вопрос о виновности, а на остальные — «нет»…

— Мисс Гилмор не виновата!

— …то срок ей дадут минимальный, и в этом направлении мы должны работать.

— Присяжные должны ответить «нет» на вопрос, считают ли они мисс Гилмор виновной в убийстве. Остальное не имеет значения.

— Понятно, адвокат вздохнул. — Хорошо, поговорим об этом завтра.

— Завтра вы увидите мисс Гилмор?

— Да, но… Сначала я хотел бы с вами… Извините, Виталий, я сажусь за руль, поговорим завтра. Вы можете быть у меня в офисе в десять утра?

— Конечно.

— Хорошо. Жду.

Он должен действовать сам и не надеяться ни на чью помощь. Ланде помочь не сможет — в отличие от всех прочих, он понимает проблему изнутри, но не способен отрешиться от своих теоретических представлений, выпутаться из сети доказательств, которую сам сплел. Выберется, конечно, Ланде можно убедить, доказать, но… сейчас на это нет времени. И смысла.

Спенсер тоже не помощник. Он уверен, что Айша виновна. Конечно, он будет ее защищать, придумает массу смягчающих обстоятельств, но, не будучи убежден сам в ее невиновности, не сможет убедить в этом присяжных.

И получается, что помощи можно ждать только от человека, которого… которому… которой… Дина, только ты можешь…

«Или я совсем схожу с ума?»

Зря он приехал в университет. Ему хорошо работалось и думалось здесь, в кабинете, ему даже не мешало, когда Сай за своим столом бормотал что-то под нос или напевал (тихо, конечно, но все равно пение могло раздражать). Почему-то дома, в привычной и приятной обстановке, он не мог сосредоточиться. Впрочем, это понятно: дома была Дина. Ее не было уже восемь лет, но все равно она была — не в мыслях, не в компьютерном файле, не в другой реальности, которую он мог спрятать в уголке памяти, чтобы не мешала работать, нет, дома она была… она касалась чашки, в которую он наливал кофе, наливала воду из чайника, зажигала газ на плите зажигалкой, которая включалась через раз, но он так и не заставил себя заменить ее…

Он не мог работать дома с тех пор, как Дина… но сейчас он не мог работать и здесь, за своим столом в университете. Что-то изменилось за ночь, Виталий не мог еще определить — что именно, но мир определенно стал иным, и в университете ему сейчас делать было нечего. Зачем он сюда приехал? Сейчас явится Сай и начнет задавать вопросы… или будет молчать, он человек деликатный, но молчание еще хуже.

А если его позовет профессор Сточерз? Или декан захочет выразить соболезнование? Не нужно было приезжать. А сейчас и не уйдешь по-английски, в коридорах много людей, и кто-нибудь…

Виталий шел к лифту, глядя под ноги, и ему казалось, что все смотрят ему вслед. Возможно, нет. Скорее всего, нет. Наверняка нет. Но ему казалось…

В лифте он успокоился, в холле окончательно пришел в себя, в машине, выруливая со стоянки, был уже уверен в том, что прекрасно мог бы размышлять и за своим университетским компьютером.

Все равно.

Звук телефона стал невыносимым. Точнее, привлек наконец его внимание, Виталий понял, что телефон надрывается уже давно, несколько раз переставал звонить, потом начинал опять, а он не слышал, точнее, не воспринимал звук, поглощенный размышлениями.

— Алло, — недовольно произнес Виталий и услышал в ответ:

— Я уж думал, что вы наложили на себя руки, и собрался направить к вам патрульную машину. Вы дома, не так ли?

— Очень остроумно, — буркнул Виталий. — Я дома, да. Работаю.

— Я помешал?

Он что, издевается? Помешал, конечно.

— Слушаю, — сказал Виталий, не отвечая не вопрос.

— Работа, конечно, отвлекает от дурных мыслей, — продолжал Мэнтаг, — вы правильно поступаете. Надеюсь, у вас найдется минута, чтобы ответить еще на пару вопросов.

— Я уже вроде…

— Есть кое-что новое.

Вот как?

— Мне приехать в участок?

— Я буду у вас минут через десять.

— Хорошо, — сказал Виталий.

Детектив помчится в полицейской машине с мигалкой и сиреной? Иначе за десять минут не успеет при нынешнем трафике.

О каких новостях говорит Мэнтаг? Получены окончательные результаты экспертизы? Выяснилось наконец, что Айша физически не могла сделать того, что ей инкриминируют? Если так, то, возможно, к вечеру Айшу освободят…

Утопия.

Он пошел на кухню, сварил кофе — взял не растворимый, смолол зерна настоящего бразильского кофе. Оказывается, они не выдохлись, хотя Виталий не прикасался к банке восемь лет, столько, сколько Дина… Она пила только настоящий кофе, а ему было все равно, он всегда торопился. Почему он открыл сейчас эту банку? Подумал: если Мэнтаг привезет благую весть, то можно…

Нет, была иная причина, мелькнувшая в голове, но тут же забытая. «Так, — подумал Виталий, — мы и принимаем множество решений, часто жизненно важных». Мелькнет что-то, выглянув из подсознания, из воспоминаний, совершенно неважных, но сохранившихся в долговременной памяти, мелькнет и тут же скроется, ты даже не успеешь осознать, но уже возникла в сознании зарубка — и ты решаешь не так, как решил бы, если…

Мэнтаг явился через семь минут после звонка — никак не мог он за это время доехать из участка, разве что на вертолете. Значит, был поблизости, может, сидел в машине напротив дома?

Паранойя.

— Будете кофе?

— Пахнет ароматно. Спасибо, не буду.

— Чай?

— Сядьте, Дымов, не тяните время.

Не дожидаясь приглашения, детектив уселся в кресло, повернулся так, чтобы видеть Виталия, лишившегося привычного места и устроившегося в углу дивана (здесь чаще всего сидела Айша, а Дина не любила, она обычно полулежала, подложив под голову подушку).

— Готовы окончательные результаты экспертизы? — предположил Виталий.

— Да, но вопросы у меня не по этому поводу.

— Что там написано, я могу знать?

— Можете, чуть позже, — отмахнулся Мэнтаг. — Сначала ответьте на два вопроса. Первый: в чем причина ваших расспросов в больнице? Хотите запутать следствие?

— Напротив, — Виталий старался говорить рассудительно, но голос, как ему казалось, все равно звучал неуверенно. — Дело в том, что явлению, произошедшему в палате, должны были сопутствовать другие феномены, и в этом нужно разобраться, иначе не понять…

— Значит, хотели запутать следствие, — прервал Мэнтаг Виталия, по-своему истолковав его слова. — Второй вопрос: куда вы ездили вчера между десятью и одиннадцатью часами вечера?

— Никуда, — Виталий с недоумением посмотрел на полицейского. Шутит? — Был у адвоката, потом говорил с вами…

— От адвоката вы выехали в двадцать один пятьдесят шесть, я приехал к вам уже после полуночи. В двадцать два шестнадцать ваша машина была потеряна на перекрестке улицы Вашингтона и Боуэр-стрит.

— Вы устроили за мной слежку? — удивился Виталий. — Почему? На каком основании?

— Может, вы будете отвечать на мои вопросы, а не я — на ваши?

— Я никуда… От адвоката поехал в университет. Не подумал, что уже поздно. Вернулся домой. Доехал довольно быстро, минут за… Впрочем, я не смотрел на часы. Думал о своем.

— Надеюсь, вы расскажете — о чем именно.

— Послушайте, мистер Мэнтаг, — сказал Виталий, взяв, как ему казалось, себя в руки. — Давайте не будем разговаривать в таком тоне. Извините, мне нужно работать, у меня за эти дни скопилось много почты… не смотрите на меня, это сугубо научная почта. Если хотите почитать, попросите меня или приходите с ордером.

— Вам известны ваши права, — пробормотал детектив.

— Значит, — заключил Виталий, — вы мой гость, мы просто разговариваем, у меня столько же оснований задавать вопросы вам, как у вас — мне. Я могу предложить вам выпить.

— Да? — удивился Мэнтаг. — Вчера вы говорили…

— А потом я купил бутылку бренди.

— Давайте. И ломтик лимона, если найдется.

— Хотите что-нибудь поесть? Я могу…

— Нет, спасибо.

— …Хорошо, — улыбнулся детектив, пригубив напиток. — В бренди вы знаете толк, в отличие от…

— От чего?

— От детективной работы. Очень неумело. Поймите, мистер Дымов, если вы уверены, что мисс Гилмор невиновна, то в ваших интересах сотрудничать со следствием, отвечать на мои вопросы, не устраивать гонок…

— Я не…

— А вы, — повысил голос Мэнтаг, — вместо этого куда-то на час исчезаете, задаете работникам больницы странные вопросы. Вы — совершенно очевидно — знаете об этом деле что-то важное, но на вопросы отвечать не хотите.

— Чтобы получить правильный ответ, — тихо сказал Виталий, — нужно правильно задать вопрос. Вы не задаете правильных вопросов, какие же правильные ответы хотите иметь?

— Все относительно? — Мэнтаг покосился на бутылку, но больше наливать не стал, сунул в рот ломтик лимона. — Этот ваш Эйнштейн… С моей точки зрения, вопрос задан верно, а с вашей — нет. Я вам вот что скажу. В каждом уголовном деле есть три главных компонента.

— Вы читаете лекцию по сочинению детективов? — не удержался от вопроса Виталий.

— Это, — продолжал Мэнтаг, — наличие мотива и возможности, и конкретные улики, указывающие на человека, у которого были мотив и возможность. В экспертном заключении сказано…

— Я могу его увидеть?

— …что разрушение распределительного аппарата не могло произойти самопроизвольно. Было приложено значительное ударное усилие.

— …И ваши эксперты считают, что это могла сделать женщина?

— Могла это сделать женщина или нет — такой вопрос перед экспертами не ставился. Они выясняли, какое конкретно физическое усилие было необходимо.

— Какое же? Могла это сделать женщина?

— Ну что вы заладили? — поморщился Мэнтаг. — Давайте лучше о мотиве. Об этом мы уже с вами говорили, верно? Не буду повторяться.

— У вас есть доказательства? Свидетели?

— Свидетели чего? Никто, понятно, к вам в окна не заглядывал и не видел, извините, как вы с мисс Гилмор совершали определенные действия в постели.

— Послушайте!

— Ну, вы сами хотите… Никто, повторяю, этого не видел. Но десятки людей показали, что вот уже несколько месяцев вы приезжали в больницу исключительно во время дежурств мисс Гилмор. Вы вместе уезжали. Видели, как вы входили к вам в дом, видели, как вы выходили по утрам. Известен случай, когда вы с мисс Гилмор провели уик-энд в пригородном мотеле. Записались вы под именами мистер и миссис Бакли, управляющий узнал вас по фотографиям, а я — по записям камер наблюдения, которые были любезно предоставлены в наше распоряжение. Ну, право… Какие еще доказательства? Итак, с мотивом мы разобрались, верно?

Виталий молчал. Пожалуй, они с Айшей действительно вели себя слишком открыто, но им и в голову не приходило, что придется так вот…

— Дальше, — продолжал Мэнтаг. — О физической возможности мы будем точно знать завтра. У экспертов есть сомнения, но мне почему-то кажется, что результат эксперимента окажется положительным. Я имею в виду — положительным для обвинения. Теперь — улики против конкретного лица, имевшего мотив и возможность. Вам прекрасно известно, что мисс Гилмор находилась одна в палате, когда был разбит аппарат.

— Господи, — простонал Виталий, — сколько можно одно и то же…

— Пока вы не согласитесь, что никто иной сделать этого не мог в принципе. Вы согласны?

— Нет! Айша этого не делала!

— Боюсь, у присяжных будет иное мнение. Даже ваше отсутствие они — предупреждаю вас — истолкуют, как попытку создать вам алиби.

— На аппарате есть отпечатки пальцев Айши?

— Вот! Очень важный пункт. Аппарат основательно разбит.

— Значит, отпечатков нет.

— Да что вы заладили — отпечатки, отпечатки! Преступники давно работают в перчатках, нет таких идиотов, которые… Ну, вы понимаете. Но следы потных пальцев, мельчайшие кусочки кожи…

— Если, как вы говорите, он был в перчатках, то какие…

— Откуда следы пота? Видите ли, Дымов, в данном случае преступник перчатки не надевал. Так сказано в заключении и перечислены признаки…

— Могу я посмотреть?.. — начал опять Виталий, и Мэнтаг вторично проигнорировал его вопрос.

— На обломках, — продолжал он, — обнаружены следы пота и кусочки кожи, да. Четырех человек. Три медицинские сестры работали с этим аппаратом, в том числе мисс Гилмор, естественно. Но! Там есть и ваши отпечатки, мистер Дымов. Что скажете?

— Мои? — ошеломленно переспросил Виталий. Держал ли он когда-нибудь этот аппарат в руках? Он не помнил, но, в принципе, зачем ему это делать? Он прикасался к множеству предметов в Дининой палате. К дверям и окнам, к кровати, тумбочке и пульту управления аппаратурой, к выключателям и мало ли еще к чему.

— Откуда вы… — выдавил он, пытаясь справиться с подступившей необъяснимой паникой. — Почему вы решили… Чтобы знать, нужно сравнить…

— Конечно, — отозвался детектив с видимым добродушием. Должно быть, решил, что «взял преступника за горло», — вы имеете в виду, что официально не сдавали ни отпечатков пальцев, ни образцов кожи и пота для того, чтобы можно было провести сравнение. Образцы были взяты в вашей лаборатории в университете, на вашем столе, использованы книги, которые там лежали, и мышка компьютера, которой вы пользовались. Кстати, ничьих других следов там не оказалось, так что эти могли быть только ваши.

— Вы незаконно проникли…

— Все законно, мистер Дымов. С ордером от прокурора. Мы не хотели тревожить вас раньше времени. В конце концов, могло и не совпасть, верно? Но теперь для того, чтобы результаты экспертизы были признаны судом, необходимо официально получить образцы вашей кожи и пота. Простая формальность. Собственно, потому я и пришел. Если вы сейчас поедете со мной…

— У вас есть предписание?..

— Конечно.

Мэнтаг извлек из кейса блокнот, из блокнота вытащил сложенный вчетверо лист, развернул и протянул Виталию. Да, ордер, или как это у них называется. Из офиса городского прокурора. Настоящим предписывается… кому… детективу-суперинтенданту Майклу Д. Мэн-тагу… если ему предписывается, пусть он сам… глупость какая.

— Почему же вы, — тихо произнес Виталий, и детективу пришлось наклониться, чтобы услышать сказанное, — сразу не… почему вы… столько времени…

— Я надеялся, — сказал Мэнтаг, и неподдельная грусть отразилась на его лице, заставив Виталия подумать о том, как хорошо этот человек умеет притворяться и производить нужное ему впечатление. — Мне казалось, мы с вами все-таки найдем общий язык. Я несколько раз давал понять — вы знаете об этом деле гораздо больше, чем говорите. Но не желаете сотрудничать. Почему — не знаю.

— Подозреваемый не обязан…

— Вы не подозреваемый… пока.

— Но… эти следы… вы сказали…

— Не нужно приписывать мне то, чего я не говорил, хорошо? Следы, да. Но вы заходили в палату к жене последний раз вечером во вторник, то есть за двенадцать часов до… э-э… происшествия. Не знаю, касались ли вы аппарата, но точно известно, что по крайней мере две медсестры касались, обе это признали. Правда, мисс Гилмор… хорошо, не будем об этом. В любом случае их следы должны быть поверх ваших. А получается наоборот. И я хочу знать, как это могло произойти. Вам может показаться странным, но собственной интуиции я доверяю иногда больше, чем физике-химии-биологии. И чутье подсказывает мне, что причина в этой самой физике-химии-биологии, а не в том, что вы каким-то образом, находясь за тысячу миль…

— Вы считаете, что я… убил жену?

— Если честно, нет, не считаю. Но я отрабатываю все версии, ясно?

— Среди ваших версий есть такая, где ни мисс Гилмор, ни я никак не причастны к…

Он не смог выговорить слово.

— Такой версии нет, — задумчиво произнес Мэнтаг, — есть такая, где вы непричастны, виновна только мисс Гилмор.

— Она не могла…

— И если бы вы рассказали мне все, что сейчас скрываете…

— Опять вы об этом!

— …я, возможно, изменил бы свое мнение. Правда, это никак не отразилось бы на расследовании, потому что прямые улики и косвенные доказательства для суда важнее, чем мое личное мнение, которое, кстати, я и высказать не смогу, судья мне сразу заткнет рот.

— Если бы я был уверен, что вы мне поверите…

— А вы начните, и посмотрим. — Голос детектива сделался неожиданно мягким, даже тембр изменился, будто перед Виталием сейчас сидел другой человек, не тот, что несколько минут назад требовал поехать с ним и сдать на анализ образцы кожи и пота.

— Господи, — пробормотал Виталий, — больше всего на свете я хочу рассказать все, что знаю, понимаете, мистер Мэнтаг? Все! Но сначала мне нужно довести работу до конца. Свою.

— Собственное расследование?

Спросил он это с сочувствием или насмешкой?

— Свою работу, — повторил Виталий. — Если у меня не будет доказательств, прочных, как… ну, чтобы любому было понятно, не только специалисту в области квантовой физики и космологии…

— При чем тут космология?..

— Вот видите, вы уже не верите.

— О’кей, молчу. Вы расскажите, Дымов, и мы вместе решим, чему в вашем изложении можно доверять, чему — нет.

Виталий решился. Наверно, не следовало сейчас, когда он еще не имел окончательной версии, не пранализировал все факты, особенно последний, с его отпечатками. Если Мэнтаг не примет его версию, все станет хуже. Безнадежно хуже. Он погубит не только Айшу, но и себя.

— Ничего, если я начну с азов физики? — спросил Виталий.

— Что это? — спросил Мэнтаг, подняв палец.

— А… — пробормотал Виталий. — Вы тоже слышите? Я думал, мне показалось.

Из спальни слышно было странное шебаршение, будто большая мышь или, упаси бог, крыса возилась с листом бумаги. Неожиданно шелест прекратился, и кто-то, судя по звуку, принялся неритмично постукивать по пластику.

— Там кто-то есть? — спросил детектив, вставая и направляясь к двери.

— Нет, — сказал Виталий, не сделав и попытки подняться. — Мы с вами одни.

Детектив решительно распахнул дверь и, войдя в спальню, прежде всего включил свет. Он стоял в дверях, Виталий видел его спину и затылок. Ну же… Что скажешь?

Мэнтаг медленно обернулся, на лице его застыло выражение напряженного удивления.

— Вы это имели в виду?.. — начал он, и Виталий энергично кивнул.

Детектив вошел в спальню и прикрыл дверь. Виталий слышал, как Мэнтаг ходил по комнате, что-то переставил, потом скрипнула дверца шкафа.

Виталий встал и пошел… хотел посмотреть, что делает Мэнтаг. Дверь поддалась неохотно, будто под ней был толстый ковер, створка двигалась с трудом, преодолевая сопротивление ворса. Свет горел тускло, хотя в гостиной лампы светили нормально — не могло быть, чтобы только в спальне напряжение в сети упало… почему?

Детектив стоял у раскрытого шкафа и внимательно разглядывал висевшие на вешалке костюмы, рубашки, галстуки, брюки и единственный предмет женской одежды — платье Дины, купленное при поступлении в университет. Дина хранила его как память, даже в Америку с собой привезла, но не надевала ни разу, давно уже в него не влезала, в юности была совсем тоненькой…

— Вообще-то, — сухо сказал Виталий, — я не давал вам разрешения на осмотр личных вещей.

Он едва слышал свой голос, а Мэнтаг, возможно, и вовсе не слышал — во всяком случае, детектив никак на эти слова не отреагировал, стоял с задумчивым видом, чуть покачиваясь взад-вперед, как китайский болванчик.

— Вы слышите меня? — переспросил Виталий, уверенный уже, что и на этот вопрос ответа не получит.

— Слышу, не надо кричать, — спокойным голосом отозвался Мэнтаг. — Мне показалось, в шкафу что-то прячется…

— Что-то?

— Да. — Мэнтаг обернулся и внимательно посмотрел Виталию в глаза. — Такое ощущение, будто что-то неживое. Странно? Я и сейчас уверен…

— В шкафу, как видите…

— Ничего нет, да. То есть ничего, что могло бы издавать слышанные нами звуки. Прошу прощения, что я без спроса…

«Какой вежливый полицейский, — подумал Виталий. — Обстановка на него подействовала? Минуту назад он был агрессивнее».

Мэнтаг осторожно прикрыл дверцы, внимательно оглядел каждый предмет в спальне — прошелся взглядом по кровати, тумбочке, столику, на котором лежали несколько книг и плеер компакт-дисков, по шкафу и двум стульям, стоявшим справа и слева, как солдаты в почетном карауле.

— Хорошо, — сказал он, — давайте сядем.

— Ноги не держат? — не удержался Виталий, ответа не получил и вернулся следом за детективом в гостиную. Мэнтаг сел теперь на диван, заняв место Виталия. Не спросив разрешения, достал из кармана пачку «Мальборо» и зажигалку. Закурил, выпустил дым и, разогнав его взмахом руки, спросил миролюбиво:

— Ну, и как вы это делаете?

— Никак, — мрачно сказал Виталий. — Я не бог, чтобы…

— Не бог, точно, — хмыкнул детектив. — Да и нет тут ничего сверхъестественного. Видел я фокусы получше. Чего я не понимаю, мистер Дымов, — зачем вам это надо? Вы полагаете, что, нагромождая необъяснимые события, докажете, что и самое необъяснимое — ну, разбился аппарат сам собой, — тоже могло произойти?

— Вы ничего не поняли…

— Конечно, — кивнул Мэнтаг и загасил сигарету о блюдце. — Я не увидел в вашей спальне магнитофона, производившего слышанные нами звуки. Но я и не искал толком.

— Мы остановились на том… — Виталий сделал попытку продолжить рассказ, но настроение Мэнтага изменилось необратимо. Детектив поднялся, отряхнул зачем-то брюки, на которых не было крошек, забрал из блюдца окурок, сунул его в пачку, а пачку спрятал в карман и пошел к двери.

— Расскажете на суде, присяжным будет интересно. Не люблю, когда меня считают глупее, чем я есть на самом деле. Повторяю, — он остановился в дверях и посмотрел на Виталия — не в лицо, а куда-то вниз, под ноги, будто увидел на полу что-то подозрительное, но все же не стоившее того, чтобы подойти, поднять и рассмотреть, — повторяю: вам есть что сказать, но вы предпочитаете показывать дешевые фокусы…

Виталий встал.

— Если вы меня выслушаете до конца…

— В другой раз, — бросил детектив.

Вышел и хлопнул дверью.

Надеяться не на кого. Мэнтаг наблюдает за каждым его шагом и готов воспрепятствовать любому его действию, если сочтет, что Виталий мешает или хочет представить события не в том свете, в каком нужно следствию. Детектив сразу решил, что Айша виновна и что Виталий запутывает следствие. И слышать больше ничего не хочет. Или не может — мозги не так устроены.

На адвоката тоже полагаться нельзя — чем он, в принципе, отличается от полицейского? Только целью своих поступков. Мэнтаг ищет улики, чтобы прокурор смог убедить присяжных в виновности Айши. А Спенсер ищет аргументы, чтобы убедить присяжных в том, что хотя Айша, скорее всего, виновна (трудно спорить с фактами), ее можно если не оправдать, то пожалеть и максимально смягчить наказание.

А больше надеяться не на кого. Единственный человек, способный реально помочь, — конечно, Ланде, и в разговоре Виталий дал ему это понять, услышав в ответ дежурные слова сочувствия, но никакого желания ввязываться в историю, способную повредить карьере.

Все, что Ланде мог посоветовать, Виталий знал и сам, мысли у них перемещались в одинаковом направлении, переходя от одной идеи к другой. Ланде мог бы, пожалуй, поддержать его, сказав: «Верно вы все это придумали, Виталий», но не скажет. Не потому, что не согласен в принципе, а потому, что решит не ввязываться: исход дела выглядит предрешенным, а научная репутация может пострадать.

Как сказала Дина? «Репутация для твоих коллег важнее правды».

Она была тогда в детской, оттуда доносились громкие крики, переходившие в вопли диких зверей, подравшихся из-за добычи.

Виталий остался один, он еще не успел заснуть толком, и, как всегда в таких случаях, стены начали расплываться перед глазами, медленно потекли, правая — вверх, вопреки закону тяготения. Шкаф вытянулся, будто кто-то большой и невидимый сжал его в крепких ладонях. За окном стремительно опускалась ночь — когда Дина оставляла его в своем мире одного, природные явления ускоряли ход, время неслось вперед и тормозило, когда Дина возвращалась. При ней время текло медленно, а порой останавливалось, и тогда они застывали — в поцелуе, длившемся вечность, или в постели, когда тянулись друг к другу, медленно-медленно, запоминая и много-много раз переживая каждое движение. Мгновение останавливалось — наверно, потому что было прекрасно, и Виталию казалось, что ничего больше уже не изменится, ну и пусть, он не вернется в Лансинг…

«Ты обязан ее защитить, — сказала Дина из детской, звук усилился, пройдя сквозь твердую линзу стены, и Виталий отступил, чтобы выйти из фокуса. — А мне страшно хочется помешать. И оба мы делаем не то, что хочется».

«То, что нужно?»

«Нужно ли?»

«Не знаю».

«Виталик, ты не должен так думать. Ты должен быть уверен, иначе…»

Иначе — что?

Дина в зеленой кофточке, и голос, тоже зеленый, светлый, как лист ландыша, прорастает из стены, как пузырь, вздувается, и слова звучат свежо, распространяя аромат, которому Виталий так и не смог подобрать названия…

Хватит.

«Ты должен быть уверен, иначе…»

Что знала Дина о будущем? Что хотела сказать?

Он отогнал воспоминание жестом, каким Мэнтаг недавно разогнал дым от сигареты.

Его могут не допустить в палату. Неизвестно, о чем предупредил Мэнтаг обслуживающий персонал в больнице. Все равно начать нужно с больницы, а дальше…

— Мистер Дымов, примите мои соболезнования…

— Спасибо, Фрим. Могу я пройти?

Знакомый охранник посмотрел на Виталия с удивлением. Похоже, он не получил от Мэнтага никаких указаний. Впрочем, Фримен только сегодня вышел из отпуска, его не было недели две, он говорил… о чем-то он говорил, когда две недели назад Виталий, проходя мимо поста охраны, как обычно справился о здоровье и детях? Собирался куда-то поехать. Куда? Неважно.

— Конечно, мистер Дымов. Только…

— Да?

— На шестой этаж нельзя. Полиция еще не сняла охрану, что-то ищут, вчера вечером пускали родственников к больным, а сегодня с утра уже нет. Но если вам нужно, пройдите к Шеффилду, вы знаете, вон та дверь…

— Спасибо, Фрим, мне не нужно на шестой.

— Ох, мистер Дымов, я понимаю. Я бы тоже не смог смотреть…

Наверно, Фримен понимал — только совсем не то, что Виталий. Несколько лет назад у охранника погиб сын, ему было шесть… или семь?.. он катался на велосипеде, и его сбил грузовик. Виталий никогда не разговаривал с Фрименом об этом, но слышал, что семья переехала в другой район города, так далеко, чтобы даже случайно не оказаться на месте, где не стало Джея… или Джока? «Я бы тоже не смог смотреть…»

— Я поднимусь на восьмой, — сообщил Виталий. Чтобы Мэнтагу не искать, пусть Фримен ему сразу скажет. Это, наверно, и называется — сотрудничать со следствием.

На восьмом Виталий прежде не был и никого из обслуживающего персонала не знал. Это осложняло проблему, но и облегчало тоже — на этаже могли не знать и его, а значит, будут говорить без оглядки на случившееся. Хотелось, во всяком случае, так думать.

В лифте вместе с ним поднимались трое: нервная женщина лет пятидесяти, крепко сжимавшая маленькие кулачки, прижав их к щекам, и двое молодых афроамериканцев, смотревших только друг на друга и, судя по взглядам, готовых заняться сексом немедленно, как только останутся в лифте вдвоем. Женщина вышла на пятом, а парень с девушкой — вместе с Виталием, на восьмом. Они быстро пошли по коридору, держась за руки, и скрылись в одной из палат.

За пультом дежурной медсестры сидела хрупкая изящная девушка лет семнадцати, с пышными волосами неопределенного серо-зелено-черного цвета и огромными зелеными глазами, смотревшими на Виталия испытующе и совсем не по-детски. Нет, решил он, наверно, ей все-таки не семнадцать, чуть больше, но все равно мало для такого сложного этажа.

— Вы к кому, мистер? — Голос оказался неожиданно низким и глубоким.

— К вам, — сказал Виталий. — Я… Мое имя Дымов. Виталий Дымов. Может, вы слышали?

Конечно, девушка слышала это имя — взгляд ее потерял цепкость, в глазах что-то мелькнуло… понимание? сожаление? сочувствие? Виталию хотелось думать, что какое-то из этих чувств, но могло быть и что-то иное, чего он не понял.

— О, — сказала она. — Примите мои искренние соболезнования.

Искренние? Хорошо, если так. Но девушка, конечно, хотела

знать, что нужно мистеру Дымову, чья любовница обвиняется в убийстве своей лежавшей в коме соперницы. Что ему нужно на этаже, где живут без надежды выйти в мир люди, которых, вообще-то, и больными назвать можно с довольно большой натяжкой?

— Спасибо, — пробормотал Виталий. Склонившись над столом и глядя в зеленые внимательные глаза, он произнес речь, которую тщательно отрепетировал мысленно по дороге в больницу:

— Если это не запрещено правилами и не грозит вам неприятностями, я бы хотел побеседовать с кем-нибудь из пациентов — с вашей помощью, конечно, или с помощью человека, которого они понимают и которому безусловно доверяют. Видите ли, сейчас это единственный способ доказать суду, что ваша коллега мисс Гилмор не делала ничего того, что ей приписывают. Только ваши пациенты — кто-то из них — могут спасти мисс Гилмор от приговора. Если вы согласитесь выслушать мои аргументы — понимаю, что не сейчас, — то, надеюсь, поймете меня и согласитесь помочь.

Может, он сказал что-то не так? Неправильно сформулировал мысль? Надо было иначе? Она ничего не поняла и сейчас скажет…

— У нас на этаже четверо пациентов, и каждый из них — чрезвычайно своеобразная личность, — задумчиво произнесла девушка, опустив взгляд — ее заинтересовали мелькавшие на пульте огоньки, но, видимо, ничего необычного в них все-таки не было, потому что руки медсестры спокойно лежал и на столе. — Вам нужен кто-то конкретно?

Неужели все так просто? Эта девушка сейчас сама выберет для него…

— Я не знаю, — честно признался Виталий. — Мисс…

— Миссис Болтон, — сказала медсестра. — Можно просто Агнесса.

Миссис? Никогда бы не подумал. Впрочем, сейчас девушки иногда и в пятнадцать выскакивают замуж.

— Я не Знаю, миссис Болтон, кто мне нужен конкретно. Надеюсь, вы сами это решите, когда я вам объясню, о чем идет речь.

Агнесса покачала головой, отчего ее волосы совершили круговое движение, будто воронка смерча обернулась вокруг себя и затихла.

— К нашим пациентам допускают только близких и врачей, никого из посторонних, это исключено, мистер Дымов.

— Я понимаю. Я хотел бы только, чтобы вы решили сами, как поступить, чтобы не нарушить правил.

Агнесса подняла на него взгляд и сказала:

— Вам нужен человек, почти так же мало связанный с реальностью, как миссис Дымов, но, в отличие от нее, способный выслушать и понять?

У Виталия перехватило дыхание. Господи, он и за час лекции не смог бы, наверно, объяснить смысл и суть своей просьбы так ясно, как эта девушка… женщина поняла, видимо, интуитивно, всего лишь сопоставив самые простые и очевидные факты.

— Да, — кивнул Виталий. — Именно так. В этом для Айши единственное спасение.

— И для вас тоже, — заметила Агнесса, что-то на пульте переключив. Наклонившись к невидимому микрофону, она сказала: — Доктор Мэлрой, пройдите, пожалуйста, в третью, к Хазану.

Ответа Виталий не услышал — возможно, его и не было.

— Для меня тоже, — повторил он. — Вы правы.

— Возьмите стул, пожалуйста. Садитесь тут, справа, чтобы на вас падал свет. Хорошо. Сейчас придет доктор Мэлрой, дежурный врач, и если он вас сразу не прогонит, вы мне все расскажете, пока он будет заниматься с Хазаном.

Стул был не очень удобным, если не сказать больше. Сиденье оказал ось не горизонтальным, Виталий будто провалился в искривленное риманово пространство. Долго так не просидишь — наверно, на это стул и был рассчитан.

Пока Виталий усаживался, стараясь принять наименее неудобную позу, дверь лифта раздвинулась, и в коридоре появились двое: мужчина лег сорока в светло-зеленом халате, почти лысый, с короткой козлиной бородкой и тонкой стрелкой усиков, и женщина — к удивлению Виталия, та, с которой он недавно поднимался, сухая старушка. Теперь, при ярком свете, он увидел, насколько она высушена возрастом.

Доктор Мэлрой внимательно посмотрел на Виталия, взглядом спросил у Агнессы, что тут делает посетитель, получил, видимо, одному ему понятный ответ, кивнул и проследовал по коридору к дальней палате. Старушка остановилась:

— Добрый день, Агнесса, — сказала она неожиданно молодым голосом. — Как мы сегодня?

— Добрый день, миссис Примроуз. Все спокойно, — сообщила Агнесса. — Да вы сами увидите.

— Правда?.. Хорошо, дорогая Агнесса, я знаю, вам можно довериться. Вам — точно.

Почему она при этих словах бросила взгляд на Виталия? Почему в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение? Показалось?..

Миссис Примроуз вошла в первую же палату, и Виталий только после того, как за ней закрылась дверь, вспомнил о ее крепко сжатых кулачках — сейчас женщина выглядела более спокойной, чем несколько минут назад. Поговорила с доктором и ей стало легче?

— Ну вот, — сказала Агнесса. — Доктор займется Хазаном, а миссис Примроуз не выйдет от внука раньше, чем к обеду. Я вас слушаю, мистер Дымов.

— Стул такой неудобный… — пожаловался Виталий.

— Разве? — удивилась Агнесса, привстала, увидела, в какой позе сидит Виталий, и рассмеялась.

— Нажмите на рычажок справа внизу.

Под сиденьем действительно оказался рычажок, за который Виталий потянул, спинка откинулась, и сидеть стало очень удобно. Мог бы сам догадаться. Что подумала Агнесса о его способности оценивать обстановку?

— Теперь нормально? — спросила она.

— Да, спасибо, — пробормотал Виталий.

— Вы сказали только что, — осторожно начал Виталий, — что, по-вашему, мне нужен человек, так же мало, как Динора, связанный с реальностью, но способный…

Виталий не успел подобрать слово, Агнесса закончила за него:

— Способный выслушать и понять, да, я так сказала.

— Почему вы…

Агнесса потерла переносицу, будто пыталась что-то вспомнить.

— Мистер Дымов, — сказала она, — я двенадцать лет работаю в этом отделении…

— Сколько? — поразился Виталий.

Агнесса улыбнулась.

— Вы, наверно, решили, что я стажерка? Мне многие дают гораздо меньше лет, чем на самом деле. Моя бабушка умерла в восемьдесят три, и ей до самой смерти никто не давал больше сорока — сорока пяти, если смотреть со спины, конечно. И голос у нее был молодой. Мне тридцать восемь, мистер Дымов, моей старшей дочери на прошлой неделе исполнилось семнадцать.

— И она… — Виталий прикусил язык, вовремя поняв, что готов был сморозить глупость.

— Нет, пять лет ей никто не даст, — Агнесса… или лучше называть ее миссис Болтон?., рассмеялась, глядя Виталию в глаза, и он, будто получив команду, рассмеялся тоже — впервые за… Господи, когда он смеялся в последний раз? Он не помнил. Когда была Дина, они то и дело хохотали — над любой мелочью, которая кого-то другого заставила бы только улыбнуться. Но после того как Дина оказалась в больнице, он не помнил, чтобы… Виталий подумал, отсмеявшись, что — вот странность! — Айша тоже была не склонна смеяться, они не смотрели юмористических программ по телевидению («Ты любишь эти глупости? Я — нет!»), не рассказывали друг другу анекдотов. Но разве они вечно грустили? Нет, порой им бывало очень весело друг с другом, но — странное дело! — веселье было… как бы правильнее выразиться… слишком теоретическим, будто читаешь смешной текст, отмечая про себя: вот замечательная шутка, и эта тоже, и тут очень остроумно сказано, — понимаешь, как это смешно, но лицо остается серьезным, и ты только по глазам Айши, по ее лучистому взгляду представляешь, что ей тоже весело. Кто-нибудь посторонний, увидев их, сидящих напротив друг друга в тишине, решил бы: вот мрачная пара.

— Я стала здесь работать, когда умер Эрнест. — Агнесса так быстро перешла от веселья к печали, что Виталий не успел перестроиться, и слова о чьей-то смерти прозвучали также кощунственно, как аккорды похоронного марша Шопена в середине песенки «Танцуй, моя крошка». — Эрнест — мой дядя, — пояснила миссис Болтон. — Брат моей матери. Он был аутистом, и я чуть ли не с самого рождения знала, что это такое. Дядя Эрнест только меня и еще свою маму то ли как-то понимал, то ли нам это только казалось… По крайней мере, он делал то, что мы ему говорили. Не сразу и чаще не так, как надо, но… В туалет его приходилось отводить и зубы ему чистить. Мне нравилось: будто с куклой играешь, с большой и послушной куклой, которая к тому же умеет делать такое, что больше не может никто. Он слышал и понимал разговор цветов, представляете? Умел предсказывать дождь, правда, нужно было суметь понять. Дядя Эрнест к десяти годам научился кое-как говорить, но каждое слово, которое он произносил, имело двадцать или больше значений, и нужно было догадаться из контекста… Ох, простите, мистер Дымов, я совсем… В общем, я окончила школу медсестер и работала в больнице штата, а в восемьдесят девятом дядя Эрнест умер — совершенно неожиданно, он и не болел совсем, такое ощущение, будто ему просто надоело жить… и я тогда решила… муж был не против… С тех пор я на этом этаже, двенадцать лет. Так что… Я хочу сказать, мистер Дымов, что вы не должны удивляться. Когда вы назвали себя, я сразу подумала: этот человек хочет разобраться, что случилось с его женой, и если он пришел сюда, значит, надеется на наших пациентов. Они также… ну, или почти так же далеки от реального мира, но, в отличие от таких больных, как ваша жена, какой-то контакт сохранился…

Виталий смотрел на миссис Болтон с изумлением и облегчением от того, что ей ничего рассказывать не нужно: достаточно нескольких кодовых слов, обладающих для них обоих одинаковым смыслом, и она сделает все так, как нужно. Он не знал — как именно нужно, он никогда не имел дела с аутистами. А миссис Болтон знала.

— Почему вы молчите, мистер Дымов? — подняла брови Агнесса.

— Я… А можно без «мистера»?

— Конечно, — с готовностью согласилась Агнесса. — Витали? Почему вы молчите, Витали?

— Я думаю… что говорить, если вы и так все понимаете?

Агнесса покачала головой:

— Не уверена, что понимаю правильно. Но я давно тут работаю, одно время дежурила не только на этом этаже, но и на шестом. Кстати, вашу жену видела тоже. И мне всегда… не всегда, конечно, но довольно давно казалось, что между нашими пациентами и теми, что лежат на шестом, существует связь. Анри… был у нас мальчик… он, к сожалению, умер… родители привезли его из Канадской Альберты, состоятельные люди, если могли платить, страховки у них не было… Мне казалось, что Анри каким-то образом знал, что чувствовали пациенты, лежавшие в коме двумя этажами ниже. Время от времени он становился беспокойным, иногда даже буйным, а я однажды в это время дежурила на шестом и потому, перебирая тот день в памяти, вспомнила: как раз тогда у мужчины, впавшего в кому после падения с лестницы, начался гипертонический криз, он в тот же день умер, такое дело. Тогда я отметила в памяти — мол, совпадение. Еще раз Анри впал в буйство недели две спустя, и мне пришло в голову позвонить дежурной на шестой. Все было спокойно, но, пока мы говорили, что-то случилось в одной из палат, Милдред вызвали… Через час она позвонила мне и сказала, что неожиданно пришел в себя пациент, была такая радость! Я подумала: два совпадения — это… Нет, всего лишь совпадения. Но потом были и третье, и четвертое… Анри всякий раз приходил в возбуждение, когда на шестом этаже должно было что-то произойти — только должно, понимаете? Через несколько минут или полчаса… Он чувствовал наступление чего-то, как кошки чувствуют приближение землетрясения.

— Вы говорили врачам?

— Конечно. Доктору Мэлрою, профессору Баккенбауэру. По-моему, они не отнеслись к этому серьезно. Во всяком случае, никто ничего… Как-то я напомнила доктору о нашем разговоре, но он пожал плечами и сказал, что странных совпадений в жизни так много, иногда они выглядят удивительными, но не стоит преувеличивать их значение. А профессор… он вообще человек резкий… осадил меня и предложил не выходить за рамки служебных обязанностей.

— Что-то было еще, верно? — с надеждой спросил Виталий.

— Мелочи, — кивнула Агнесса. — Но вы хотели спросить, не было ли эксцессов с нашими больными в то время, как на шестом… случилось то, что случилось?

— Примерно так, — помедлив, отозвался Виталий. Спросить он хотел не совсем это, но надо было с чего-то начать.

— Это произошло в восемь часов с минутами?

— Да, — кивнул Виталий.

— В среду дежурила Эдит, — задумчиво произнесла Агнесса, — очень профессиональная сестра, ее журнал всегда в полном порядке. Я потом смотрела запись… В восемь сорок с Линдоном работал профессор, он приехал раньше обычного, потому что мальчик был не в своей тарелке, никого не узнавал, порывался что-то объяснить, но никто — даже доктор Мэлрой, — ничего не понял. А Мария не хотела просыпаться, обычно она встает в восемь, даже раньше, а тут все спит и спит, ее, конечно, оставили в покое, проснулась она в начале десятого с криком, что-то ей приснилось, наверно, какой-то кошмар, никто толком не знает, что снится аутистам и снится ли вообще. Ее успокоили, и дальше все было как обычно.

— Сколько у вас сейчас на этаже…

— Четверо. Хазан, ему шестнадцать. Марии исполнилось девятнадцать. Линдон, он самый молодой, в прошлом месяце справляли двенадцать лет. И Притчард, это особый случай, он у нас старожил, а сколько ему — никто точно не знает, около пятидесяти, скорее всего. Его в прошлом году перевели из больницы штата, а туда привезли прямо с улицы, без документов, он сидел на тротуаре и ничего не понимал. Амнезия полная, почему — так и не выяснили, полиция занималась поиском родственников, но никого не нашли.

— Так он не…

— Аутизм у него в полной мере, амнезия лишь дополнительный симптом.

— Вы назвали его Притчардом.

— Надо же было как-то его назвать. Притчард — потому что обнаружили его на улице Притчарда.

— В тот день, — и Виталий, и, похоже, миссис Болтон избегали называть дату или говорить «когда умерла Динора», — с Притчардом тоже что-нибудь происходило?

— Нет. С ним — нет, иначе Эдит это отметила бы.

— Вы сами с ней разговаривали об этом?

— У нас разные смены, мы редко встречаемся, а когда передаем смены друг другу, то обычно не до разговоров, каждый торопится… Нет, об этом мы не говорили.

— Вы думаете, что, если спросить у Линдона или Марии…

— Как вы это представляете? Даже если Линдон почувствовал в то утро нечто, чего никто, кроме него, ощутить не мог, то как вы вытянете из него конкретную информацию?

— Я думал, аутисты понимают, что у них спрашивают, и могут ответить…

— Вы так решили после «Человека дождя»? Замечательный фильм, но я его смотреть не могу, мне становится так жаль Хофмана… Нет, у нас другие случаи. Если вы помните фильм, там Хофман… то есть его герой, не помню, как звали парня по сценарию… он жил в открытой лечебнице, даже мог считаться вменяемым… в определенном смысле. У нас случаи более тяжелые. Реакция на внешние раздражители почти отсутствует. У наших пациентов интенсивная внутренняя жизнь, но внешне…

— Понимаю, — пробормотал Виталий. — Вы хотите сказать, что нет смысла…

— Смотря что вы хотите узнать, — мягко сказала миссис Болтон. — Если что-то конкретное, такое, что может помочь на суде… вы ведь этого хотите, верно?., то, боюсь, ничего не получится.

— Они совсем не понимают, когда к ним обращаются?

— Не так мрачно, Витали. Понимают. Не всегда, не все и часто совсем не так, как следует.

— Тогда, может быть…

— Вам самому я этого разрешить не могу, — твердо сказала миссис Болтон. — Только если палатный врач или психолог согласятся стать посредниками. Но и они, скорее всего, захотят получить разрешение главного врача.

— Это…

— Профессор Баккенбауэр.

— Он был в то утро с Линдоном? Профессор и сейчас в больнице?

— Он у Марии, профессор занимается с больными до полудня.

— Можно мне…

— Нет-нет. Вы торопитесь? Посидите, профессор выйдет через… — Агнесса бросила взгляд на часы, — минут через сорок, наверно. А вы пока объясните, чем конкретно наши пациенты могут помочь. Пока вы об этом ни слова не сказали, верно?

— Я не уверен, что…

— Попробуйте, — миссис Болтон всплеснула руками, отчего еще больше стала похожа на девочку, которой обещали шоколадку, а потом сказали, что ей вредно сладкое.

— Я ничего не понимаю в медицине, — признался Виталий, — и говорить буду только о физике.

— Вот вы где, мистер Димофф, — голос прозвучал так неожиданно, что Виталий вздрогнул и не сразу обернулся. Из лифта вышли двое — патрульные полицейские, чернокожий сержант и второй, похожий на мексиканца.

— Мы ждали вас на шестом, — продолжал сержант, подойдя и взглядом заставив Виталия подняться и опустить руки по швам. — Потом Рауль говорит: «Давай на других этажах посмотрим». Так. Мистер Димофф, вы задержаны по подозрению в соучастии в убийстве миссис Диноры Димофф, вы имеете право хранить молчание, не обязаны отвечать на мои вопросы, должны знать, что все, вами сказанное, может быть использовано против вас. Вы имеете право связаться со своим адвокатом, но у вас в настоящее время нет права на иные телефонные звонки. Вы поняли свои права, мистер Димофф?

Что тут было непонятного? Это даже неожиданностью не стало — Виталий понимал, что, учитывая настроение Мэнтага, этот арест был вопросом времени. Мэнтаг искал улику, которая позволила бы ему… Что он обнаружил?

— Вы поняли свои права? — терпеливо повторил сержант.

Виталий посмотрел на медсестру — миссис Болтон смущенно отвела взгляд, пальцы ее беспокойно теребили края рукавов. Конечно, ей неприятно… но не более того. Он так и не успел ничего ей объяснить. А теперь поздно. Все пошло прахом. До суда ему даже позвонить никому не позволят, кроме адвоката. Есть у него адвокат? Своего нет. Возьмется ли Спенсер защищать и его тоже?

— Вы поняли…

— Да, — странный голос. У Виталия першило в горле.

— Хорошо, — сказал сержант и крепко взял Виталия за правый локоть. Второй полицейский также крепко взялся за Виталия слева; Виталий оказался зажат, будто в тисках. Шаг влево, шаг вправо… Он не мог не только шага сделать, но и плечами пошевелить. Так и пошли к лифту. Виталий хотел оглянуться, ему нужно было встретиться взглядом с миссис Болтон, сказать ей, что он невиновен, и Айша невиновна тоже, он просто не успел ей объяснить… И с профессором поговорить не успел, а теперь и не сможет.

Поздно и глупо. Глупо и бесполезно. Бесполезно и безнадежно.

Они спустились в холл и под взглядами посетителей прошли к стоявшему в не предназначенном для парковки месте полицейскому автомобилю. Виталий поймал взгляд Фримена, сочувствующий, но все же отстраненный — да, мол, нелегко вам, но, извините, сами виноваты.

Виталия усадили на заднее сиденье машины между патрульными, оба теперь молчали, да и ему сказать было нечего, Спенсеру он позвонит из участка, где его, конечно, будет ждать Мэнтаг. Вот кто точно не захочет выслушивать объяснения. А если послушает, то не поймет. А если поймет, то сочтет глупостью и попыткой увести следствие с пути его.

В висках стучали молоточки, и, когда в кабинете Мэнтага Виталий захотел позвонить адвокату прежде, чем начнется официальный допрос, он не мог вспомнить номер, молоточки мешали думать, а то зачем бы ему вспоминать номер, записанный в памяти телефона?

— Если вам нужен Спенсер, — будто прочитал его мысли Мэнтаг, — то он будет здесь минут через десять, сейчас адвокат у вашей… у мисс Гилмор. Мобильный телефон у него отключен по понятной причине. Но Спенсер знает о вашем задержании. Хотите сигарету? Кофе? Чай?

«Он же знает, что я не курю, — подумал Виталий. — Издевается?»

Стул оказался неудобным, и на этот раз под сиденьем не оказалось рычажка, чтобы изменить наклон спинки. Пришлось наклониться вперед, долго так не просидишь. Наверно, это и называется физическим воздействием — что еще может устроить следователь, чтобы заставить задержанного говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

Он всегда говорил правду, только правду… Но не всю правду, да.

На столе каким-то образом возникла чашка с плавающим в кипятке пакетиком «Липтона» (Виталий не обратил внимания — входил ли кто-то в кабинет, наверно, входил, не из воздуха же чашка материализовалась).

— Что вы еще обнаружили? — спросил он.

— Пейте чай, — сказал детектив, — остынет.

«Может, облить его кипятком? — мелькнула мысль. — И чего я этим добьюсь?»

Чай был вкусным, правда, без сахара Виталий пить не привык, а попросить (потребовать?) не решился. Повторять свой вопрос он тоже не собирался, Мэнтаг все прекрасно слышал и, если не ответил сразу, значит, ответа не даст. Детектив смотрел на экран компьютера, Виталию не было видно, за чем следил перебегавший от строчки к строчке взгляд Мэнтага. Отчет какой-нибудь, не одним же только делом Дымова занимался полицейский детектив.

Дверь открылась, и быстрым шагом вошел Спенсер с неизменным кейсом и в том же костюме, в каком встречал Виталия в своем офисе.

— А, — сказал адвокат, — вы здесь, мистер Дымов? Мне сообщили о том, что вас задержали. Здравствуйте, Мэнтаг.

Детектив кивнул, не отрывая взгляда от экрана.

— Начнем? — спросил он.

Адвокат огляделся в поисках стула, выбрал наиболее, на его взгляд, удобный, стоявший у окна, придвинул к столу, положил на стол кейс, достал довольно пухлую папку, сел наконец и сказал:

— Сначала вопрос к мистеру Дымову. Мы так и не оформили наши отношения…

Двусмысленное заявление, хотел сказать Виталий, но промолчал. Отношений они действительно не оформляли, более того, Спенсер уверял, что не сможет защищать его интересы одновременно с интересами Айши, поскольку может возникнуть конфликт. Ситуация изменилась?

— Я уже объяснял мистеру Дымову, что для меня затруднительно защищать его интересы… — начал адвокат, обращаясь к детективу, и тот прервал Спенсера словами:

— Ситуация изменилась.

— Это я и хочу объяснить мистеру Дымову. Вы были свидетелем, теперь стали вторым подозреваемым по делу. Ваши интересы совпали с интересами мисс Гилмор, потому я могу взяться также и за вашу защиту. Более того, это было бы желательно, поскольку…

— Хорошо, — нетерпеливо сказал Виталий. — Я должен что-то подписать?

— Да, — адвокат пододвинул к Виталию открытую уже папку, где сверху лежал лист договора, куда были вписаны имя клиента, предварительная формулировка обвинения («соучастие в убийстве первой степени») и сумма гонорара («стандартная, по расценкам Коллегии адвокатов, семь тысяч долларов в случае…»). Прикинув, что денег у него может не хватить, а кредит в банке взять будет, мягко говоря, затруднительно, Виталий расписался в месте, куда Спенсер указал пальцем, и отодвинул от себя бумаги. «Скажи, наконец, — подумал он, — что изменилось, что произошло…»

— Хорошо, — Мэнтаг повернулся наконец к Виталию. — Можем начать. Вы спрашивали, что произошло, я вам отвечу. Закончена экспертиза отпечатков пальцев, снятых в палате, где лежала миссис Дымов. Вы можете спросить, почему на это ушло столько времени. Во время осмотра места преступления эксперты сняли отпечатки с бортиков кровати, прикроватных столиков, аппаратуры, и эти отпечатки были обработаны в первую очередь, результаты экспертизы вам известны. Во вторую очередь были обработаны многочисленные отпечатки, снятые с внутренних поверхностей шкафчиков, с дверных ручек, оконных рам и стекол и так далее — это трудоемкая работа, потому и произошла задержка.

Господи, думал Виталий, что они могли обнаружить? Подходил он к окнам, безусловно. Открывал и закрывал. И дверные ручки трогал — как иначе?

— Отпечатки ваших пальцев обнаружены на оконных рамах и дверных ручках, это не вызвало вопросов, — продолжал Мэнтаг, — но вам придется объяснить, каким образом ваши отпечатки остались на двух запасных шлангах для прибора вентиляции легких и на внутренней — подчеркиваю: внутренней — поверхности аппарата, подающего воздушную смесь. Запасные шланги и еще кое-какие детали аппаратуры хранились в запертом шкафу, расположенном в углу палаты, справа от входной двери. Ключи от шкафа имеются в трех экземплярах: у главной медицинской сестры, у техника, обслуживающего аппаратуру на шестом этаже, и, понятно, в сейфе, где хранятся запасные ключи от всех палат и шкафов. К сейфу вы доступа не имели и, скорее всего, не знаете, где он находится. Старшая медсестра, миссис Окленд, утверждает, что никогда не давала вам ключей, то же самое говорит техник Дэниэл Бертман.

Бертман… Лысый тощий мужчина лет под пятьдесят, Виталий видел его раза два в коридоре, никогда с ним не разговаривал и уж точно не имел понятия, где тот держит ключи. Да и с сестрой Окленд общался не так уж часто, в последний раз, кажется, обменялся несколькими фразами месяца три назад. Ему было вполне достаточно общения с Айшей…

— Шкаф вы открывали ключом. Открыть аппарат воздушной смеси можно легко, там раздвигающаяся панель, но объясните, зачем вам нужно было это делать, если не с целью саботажа, обнаружить который было бы затруднительно, пока аппарат работает нормально и подает смесь в нужной пропорции?

— Аппарат подавал смесь в неправильной пропорции? — осведомился Спенсер, подав Виталию знак не вступать в дискуссию.

Мэнтаг почесал переносицу — то ли тянул с ответом, то ли у него действительно зачесалось.

— Неизвестно, — сказал он неохотно. — Доказать, что в течение какого-то времени подавалась некондиционная смесь, сейчас невозможно. Такой вопрос перед экспертами поставлен, но от ответа они пока уклонились.

— В таком случае… — Спенсер развел руками.

— Повторяю: пока уклонились, — с легким раздражением сказал Мэнтаг. — Остается вопрос: для чего ваш подзащитный лазил в систему, принципиально важную для поддержания жизни жертвы?

— Если прибор так важен, — пожал плечами адвокат, — то почему не был закрыт, опечатан?.. Ну, вы понимаете…

— Несколько раз в неделю, — терпеливо объяснил Мэнтаг, — техник проверял состояние аппаратуры. Замки там не предусмотрены конструкцией. Видимо, никому в голову не пришло…

— В таком случае…

— Гораздо большее значение имеют следы, оставленные мистером Дымовым в шкафу, где, кроме набора трубок, хранится и запасной экземпляр аппарата, разрушение которого привело к смерти миссис Дымов. Шкаф, повторяю, был заперт, и ключи…

— Да-да, — адвокат сделал вид, что задумался, а может, действительно перебирал варианты ответа? Виталий для себя вывод уже сделал, но понимал: его объяснение не только не удовлетворит Мэнтага, но — сейчас, по крайней мере, — еще больше укрепит детектива в мысли, что подозреваемый водит полицию за нос. И ничего не докажешь. Теперь уже точно — ничего.

Если только…

Но на это надежды ровно столько же, сколько на то, что на город опустится летающая тарелка, оттуда выйдет двухголовый пришелец и трубным голосом возвестит, что Виталий Дымов невиновен в гибели жены, а имел место природный феномен…

— Давно ли были оставлены следы? — спросил адвокат.

— На этот вопрос экспертиза не дает точного ответа. На шлангах имеются также следы техника — понятно, он их брал в руки, — и неопознанные смазанные отпечатки еще двух человек, но это, скорее всего, еще с завода, потому что отпечатки пальцев Бертмана эти следы перекрывают. А отпечатки мистера Дымова, — со значением произнес Мэнтаг, — перекрывают и следы Бертмана. Кроме одного случая, когда пальцы Бертмана оказались поверх пальцев Дымова.

— И вывод…

— Техник утверждает, что в последний раз открывал шкаф за четыре дня до гибели миссис Дымов. Он не помнит, брал ли шланги в руки — возможно, брал. Судя по тому, что оставил следы, — брал наверняка. Следовательно, мистер Дымов открывал шкаф и трогал шланги в промежутке времени между субботой и средой. Вы девятого улетели в Европу, мистер Дымов, верно?

— Да, — выдавил Виталий. Не открывал он этот проклятый шкаф и понятия не имел, что там лежит!

— В чем, скажите на милость, криминал? — демонстративно удивился адвокат. — Вы обвиняете моего клиента во взломе или в соучастии в убийстве? Согласитесь, это разные…

— Одно — следствие другого, — резко сказал Мэнтаг. — Зачем было вам, — детектив ткнул пальцем в Виталия, — рисковать, добывая дубликаты ключей, открывать шкаф, к которому у вас доступа не было и где лежал аппарат, аналогичный тому, чье разрушение привело к гибели вашей жены?

— Зачем? — эхом повторил Виталий, несмотря на предостерегающее покашливание адвоката.

— Для того, — назидательно сказал детектив, — чтобы изучить конструкцию, я полагаю.

— Вы сами говорите, что мой подзащитный трогал в шкафу что угодно, но не этот аппарат, — удивился Спенсер.

— Верно, это было бы прямым доказательством…

— А у вас такого нет, — быстро сказал адвокат. — Еще одна очень косвенная, ничего не доказывающая улика. Кстати, на какой срок задержан мой клиент?

— На сорок восемь часов. Зачем вы спрашиваете, адвокат?

— Вы намерены послезавтра предъявить мистеру Дымову официальное обвинение? — деланно удивился Спенсер. — Или попросите суд продлить срок содержания под стражей?

— Видно будет, — неопределенно проговорил Мэнтаг.

— Прямых улик у вас не было и нет, — уверенно заявил Спенсер. — Если вы задержали моего клиента только потому, что его отпечатки обнаружены в шкафу…

— Во время обыска в квартире мистера Дымова…

— У вас есть ордер? — осведомился адвокат. — Почему обыск проводился не в присутствии задержанного?

— Ну, пожалуйста, Спенсер! Конечно, есть ордер. При подозрении кого-либо в убийстве или в соучастии в убийстве первой степени обыск может быть проведен без присутствия хозяина квартиры, я должен вам об этом напоминать? В то время, кстати, мистер Дымов еще не был задержан… В общем, ваши претензии беспочвенны.

— Хорошо, — отступил адвокат, — но прямых улик у вас нет.

— Об этом я и хотел сказать, — сердито продолжал Мэнтаг, — но вы меня прервали. Во время обыска в квартире был обнаружен ключ от шкафа. Это плоский ключ, на головке отчетливые отпечатки — на одной стороне большой палец, на другой — указательный, можете посмотреть фотографии. Пальцы мистера Дымова, естественно.

Виталий не стал смотреть. Спенсер внимательно изучил фотографию, прочитал постановление о проведении обыска, попросил разрешения скопировать…

— Это копии, — сказал Мэнтаг, — можете забрать. Вопрос к вам, Дымов. Понятно, что, изучив аппарат, лежавший в шкафу, вы поняли, что разрушить его руками не удастся, тем более это не удастся мисс Гилмор. Тем не менее был выбран именно этот способ совершения преступления. Сложный способ, да, но, как вы полагали, надежный. Надежнее, чем если бы мисс Гилмор отключила аппарат, тогда ее вину было бы проще доказать.

— Опять косвенные… — начал адвокат.

— Для присяжных этого будет достаточно… учитывая другие — тоже косвенные, согласен, — улики. Вы-то прекрасно знаете, сколько обвинительных приговоров было вынесено на основании исключительно косвенных доказательств, верно, Спенсер? Вы-то знаете, что прямые и однозначные улики удается раздобыть не так часто. Далеко не так часто, как это показывают по телевидению, полиции удается обнаружить, скажем, кусочки кожи убийцы под ногтями жертвы и на основании анализа ДНК доказать вину. Вы-то, адвокат, прекрасно знаете, что в девяти случаях из деоп и присяжные выносят вердикт на основании множества косвенных улик, каждая из которых, взятая в отдельности, мало что доказывает, но, собранные вместе, они складываются в такую четкую картину, что у присяжных не возникает сомнений. К тому же не забывайте: мисс Гилмор находилась в палате одна.

Мэнтаг развел руками и повернулся к Виталию.

— Так я хотел спросить… Чтобы разрушить аппарат, мисс Гилмор должна была воспользоваться механическим приспособлением. Молотком, например. Или камнем, на худой конец.

— Ничего похожего, — вмешался Спенсер, — вы не нашли, верно?

— Нашли, — отрезал Мэнтаг. — Не сразу, да. Во внутреннем дворе больницы, в полутора метрах от стены, нашли металлический брусок весом три с половиной килограмма. Тяжелая штука, верно? Выброшен с пятого этажа. Над местом падения — окна женского туалета, просекаете, Дымов? И на бруске отпечатки ваших пальцев. Ваших, а не мисс Гилмор. Она-то, наверно, предусмотрительно надела перчатки, а вы, передавая ей орудие преступления, не подумали…

Виталий молчал. Сказать ему было нечего. Точнее, сказать он мог бы многое — и вчера мог сказать, и сейчас, но все им сказанное могло быть (и будет наверняка!) обращено против него. Наука? Ох-хо-хо, ну что вы, мистер Дымов, со своей наукой, при чем здесь наука, случай предельно ясный, особенно сейчас: мотив есть, вчера еще возможность совершения преступления выглядела сомнительной (откуда у слабой женщины недюжинная сила?), но теперь и это понятно — всего лишь железяка. Очень удачно выброшена из окна женского туалета. Кто мог? Тоже понятно. Эта штука, значит, была у Айши в кармане халата, она устроила все как надо. Когда началась суматоха, прошла в туалет…

— Что скажете, Дымов?

Виталий молчал. Адвокат тоже раздумывал над чем-то, перебирая бумаги. Что там? Схема, план двора, указание места, где нашли брусок?

— Вы закончили, Мэнтаг? — спросил Спенсер, пряча бумаги в кейс. — Если да, я хотел бы поговорить с моим клиентом. Кажется, соседний кабинет свободен?

— Я не закончил, — детектив не спускал глаз с Виталия — то ли хотел понять, что у него на уме, то ли — куда более прозаично — хотел сказать: «Признавайся, черт тебя возьми, не трать мое время…»

— Почему бы вам не признаться, Дымов? — сказал Мэнтаг. — Сэкономите время. Получите послабление.

Спенсер кашлянул. Виталий не смотрел на адвоката, его внимание привлекло темное пятнышко на стене — то ли кто-то кофе плеснул, то ли таракана раздавил. Только Спенсер теперь может сделать хоть что-то. Пойти в больницу, на восьмой этаж, не на шестой, закончить разговор с сестрой Болтон, но сначала нужно объяснить адвокату — чтобы он не просто понял, но проникся… это невозможно, он не специалист, он наверняка насмотрелся глупых телевизионных передач про Вселенную и черные дыры, уши у него закрыты, как и у Мэнтага, очевидные для Виталия явления и знаки он интерпретирует по-своему, каждый интерпретирует подобные явления так, как позволяет психика, за многие века эволюции приспособившаяся к существованию в этом сложном и всегда упрощаемом мире.

Если бы его не арестовали, он мог бы…

Диночка, Дина, Динора… Зачем ты это сделала? То есть понятно зачем, она ему сколько раз об этом говорила, и слова ее, которые могли бы стать свидетельством ее собственного желания и его с Айшей невиновности, записаны в его ноутбуке, который сейчас изучают полицейские эксперты. Может, сказать им пароль, чтобы не мучились? И что? Прочитают они странный его дневник, и ни один здравомыслящий человек не скажет, ничего, кроме «воображение у него богатое». «Конечно, вы это придумали, чтобы у экспертов появились сомнения в вашей вменяемости. Ловко. Мистика, а вы еще ученым себя называете».

— Хорошо, — сказал Мэнтаг. Пока достаточно. С основными уликами вы и ваш адвокат ознакомлены. Поговорите — не здесь, конечно, вас проводят. Задержаны вы на сорок восемь часов, вопрос о продлении срока заключения будет решаться в понедельник. Кстати, Дымов, за это время я постараюсь понять, как вы устраивали фокусы в своей квартире. Помните, вы мне их демонстрировали?

В комнате, где Виталия оставили наедине с адвокатом, не было ничего, кроме пластикового столика и двух стульев. Да, еще камера под потолком — и это называется «разговор наедине».

— Камера на случай, если заключенный нападет на адвоката, — объяснил Спенсер, проследив за взглядом Виталия. — Такие случаи не редки, как ни странно. Звук не пишут, это запрещено, коллегия адвокатов жестко реагирует на нарушения, да их и не было в последние годы, так что говорить мы можем свободно.

— Мистер Спенсер, — что ж, Виталий решил говорить свободно, — я вижу единственный способ вытащить мисс Гилмор и меня. Это доказать, что Дина все сделала сама.

— Гхм… — кашлянул адвокат.

— Поймите… — Виталий старался говорить убедительно и убежденно. Доказать он сейчас ничего не мог, Спенсер и не понял бы доказательств, оставалось — убедить. Чтобы поверил. Как в Бога. Никто не может доказать, что Бог есть. Никто не может доказать, что Бога нет. Но убедить, чтобы поверили, — в этом человечество преуспело. Нужно найти слова. Слова убедят кого угодно. Смотря в чем, однако…

— Поймите, мистер Спенсер, все произошло потому, что Дина, моя жена, находилась в состоянии комы. Это особое состояние сознания, самое, вообще говоря, естественное для разумного существа, поскольку позволяет… или, точнее, составляет единство… вернее, единение, общность с основным состоянием вещества во Вселенной. Послушайте, мистер Спенсер, не было и нет никакого криминала… ну, кроме свойственной женщинам ревности… это есть, Дина всегда меня ревновала, но на этот раз она… у нее не было оснований, да она и сама говорила… Неважно. Давайте я наконец все расскажу с самого начала. Только поймите — начало не в том, что Дина чуть не погибла, и не в том, что у нас так получилось с Айшей. Начало в том, что три четверти вещества во Вселенной находится в так называемом темном состоянии. Это вещество по массе втрое больше всего того, что мы видим, и того, что наблюдают космические обсерватории. Звезды, галактики, квазары, скопления, пыль, газ — это не главное во Вселенной, понимаете, Спенсер? Это лишь четверть массы. Остальное вещество притягивает так же, как и обычное, но в остальном взаимодействует с ним очень слабо. Почти не взаимодействует. Понимаете?

— Нет, — сказал адвокат. Он внимательно наблюдал за Виталием — так психиатр следит за поведением и речами пациента, чтобы точнее поставить диагноз, в необходимости которого у него нет сомнений.

— Что — нет? — переспросил Виталий, почувствовав, как в очередной раз ударился головой о стену непонимания.

— Не понял, — объяснил адвокат. — Давайте вернемся с небес на землю.

— Мы не можем вернуться с небес на землю, — мрачно сказал Виталий, — пока вы не поймете, что именно происходит на небесах.

— Хотите заняться религиозной демагогией? — осведомился Спенсер. — Мистер Дымов, я не знаю ваших соображений, но линию' поведения вы выбрали совершенно неправильную. Вы хотите, чтобы я защищал вас и мисс Гилмор? Тогда оставьте риторику и переходите к фактам.

— Если мы не начнем с самого начала, то ни одного факта объяснить не сможем, вы понимаете это?

— С начала, — проникновенно произнес адвокат, — это с Большого взрыва? Вначале, так сказать, сотворил Бог небо и землю.

— Ну… — Виталий вымученно улыбнулся. — Можно сказать и так.

Если «небо» — это материя в форме поля, энергии, а «земля» — вещество, то сравнение приемлемо, почему нет?

— Мистер Дымов, — адвокат с деланным безразличием рассматривал свои пальцы — будто пересчитывал, — вы, наверно, путаете меня с Мэнтагом. Его вы можете водить за нос, хотя и в этом случае хорошо бы сначала посоветоваться со мной.

— Я никого не вожу за нос! — воскликнул Виталий. Все бесполезно. Каждый слышит только то, что способен понять. Каждый понимает только то, к чему привык. Каждый привык к тому, чему его научили, что стало его личным опытом. Разве каждый не видит и не осознает только то, что способен понять? Заколдованный круг. Спенсер множество раз сталкивался с проявлениями темного вещества в быту — как и все, как любой человек. И столько раз он говорил себе: «показалось, память подвела, не было этого»?

Что сделала Дина? Только то, что бессознательно умеет каждый, но у человека в коме получается много лучше. Как объяснить это Спенсеру? А если не объяснить, адвокат, воображая, что спасает своих подзащитных, будет убеждать суд и присяжных в том, что мистер Дымов страдает психическим расстройством, а мисс Гилмор — болезнью, которая называется любовь, а потому слепо выполняет все, что ей говорит мистер Дымов, страдающий психическим расстройством, в чем суд легко убедится, ознакомившись с показаниями, данными мистером Дымовым на следствии, и задав мистеру Дымову несколько наводящих вопросов.

Никого ни в чем не убедишь. Никого. Ни в чем.

— Вы меня слышите, мистер Дымов?

— Да. Извините, я думаю… Может, мне вообще отказаться от защиты? Мы с вами не понимаем друг друга. Вы не хотите понять, что происходит.

Адвокат помолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли впав в нирвану — сидел, закрыв глаза, откинувшись на стуле, ладони лежали на столе. Пальцы свои Спенсер то ли успел пересчитать, то ли счел это занятие столь же бессмысленным, как защита человека, выдающего свои фантазии за реальность, а реальность воспринимающего — как порождение фантазий.

— Послезавтра, — сказал наконец Спенсер, — суд будет решать, отпустить вас под залог или оставить в тюрьме до начала процесса. Скорее всего, на этой стадии у нас ничего не получится. Тюрьма — не рай, но два-три месяца под стражей вам не повредят. Так мне кажется. У вас будет время подумать и изменить манеру поведения. У меня будет время сформировать линию защиты, оптимальную для вас и мисс Гилмор.

— Могу себе представить… — пробормотал Виталий.

— Что вы сказали?

— Ничего. Как вы думаете, мне разрешат пользоваться компьютером?

— Боюсь, что нет. Вы сможете смотреть телевизор, я буду вас посещать. Скорее всего, вас поместят в одиночную камеру, так что проблем с соседями вы будете лишены.

— Айша…

— Нет, до начала процесса никаких контактов. Может, вы все-таки…

Виталий опустил голову.

— Тогда до встречи в суде, — пожал плечами адвокат и поднялся, кряхтя, будто за полчаса, проведенные в обществе Виталия, постарел лет на двадцать. Пижон.

Открылась дверь, в комнату вошел охранник.

— Вы забыли очки, — сказал Виталий.

— Что? — адвокат, выходивший уже из комнаты, обернулся.

— Очки, — Виталий показал взглядом. Футляр лежал в центре стола.

Адвокат нахмурился, вернулся и взял футляр в руки. Открыл, достал дорогую золотистую оправу, осмотрел, будто увидел впервые. Открыл кейс, что-то там поискал и, не найдя, с обидой и недоумением воззрился на Виталия.

— Послушайте, — раздраженно сказал Спенсер, — эти ваши штучки… Вам бы в цирке выступать. Я и не заметил, когда вы…

— Так это ваши очки?

— Конечно. Я редко их надеваю, только если нужно прочитать очень мелкий текст. Выпасть из кейса они не могли, кармашек заперт на «молнию».

— Вот видите…

— С вами и не о том забудешь, — буркнул Спенсер. Спрятал футляр в кейс — Виталий и смотреть не стал, что там был за кармашек на «молнии». — Если захотите поговорить, дайте знать Мэнтагу, он со мной свяжется.

Камера: пять шагов от двери до окна — довольно большого и, конечно, зарешеченного. До него можно, наверно, дотянуться, если встать на табурет. Топчан, тумбочка, пластиковый столик, вделанный в стену, табурет — тоже пластиковый, легкий. Если на него встать, скорее всего сломается. В углу унитаз, расположенный так, чтобы сидящего было видно в дверной глазок. Глазок имеет специфическое название, в голливудских блокбастерах часто показывают тюрьмы и заключенных, но смотреть это Виталий не любил, а теперь оказывается — напрасно. Знание могло бы сейчас пригодиться. Никогда не знаешь, что понадобится в жизни.

А футляра с очками на столе не было, это Виталий помнил точно.

Спенсер не доставал очки из кейса, хотя и пытался убедить себя в обратном. Убедил. По идее, после инцидента должен был сказать: «Хорошо, Виталий, что-то в этом есть. Вы хотели начать с самого начала? Начинайте, я вас, по крайней мере, выслушаю».

По крайней мере.

Виталий присел на край топчана. Странный тут запах. Антисептик? Не похоже. Запах не неприятный, но какой-то… непривычный. Не домашний. Чужой. А чего он ждал от тюрьмы? Запаха лаванды или духов «Клари», которые любила Айша и терпеть не могла Дина?

Надо что-то придумать. Мало заставить Спенсера и Мэнтага выслушать. Нужно, чтобы они поняли. А понять не заставишь. Даже если оба внимательно выслушают объяснения, толку не будет. Реальность для них — то, что видит глаз, слышит ухо, ощущают пальцы. То, что показывают приборы, — да, это тоже. Дома, улицы, дороги, воздух, звезды, галактики, наконец. А то, что это лишь малая часть реальности, им невдомек. Двести лет назад представление о реальности не включало в себя радиоволн, рентгеновского и гамма-излучений, элементарных частиц, и даже атомы стали реальностью только после работ Перрена — в начале двадцатого века. Галактики и тем более квазары, черные дыры и нейтронные звезды реальностью не были. Если бы во времена Франклина арестованный по подозрению в убийстве бедняга начал утверждать, что виновато электричество… «Его не видно, но тем не менее оно может убить». — «Не мелите чепухи, скажите лучше, чем вы ударили жертву и где спрятали орудие преступления. Признайтесь сами, а то ведь…» Два века назад методы допросов были куда более радикальными. Это теперь — законность, права человека…

Толку-то. Что тогда, что сейчас. Тогда не понимали многого из того, что сейчас стало общим местом. А сейчас не понимают того, что станет общим местом через сотню лет. Может, раньше — через двадцать. Если ему удастся выкарабкаться, если удастся вытащить Айшу, если он сможет… А он не сможет, это ясно.

В двери открылось окошко, и веселый голос произнес:

— Обед, мистер Димофф!

Сразу после обеда Виталия повели в знакомый уже кабинет, где, кроме Мэнтага, скромно сидевшего на стуле у окна, присутствовал и наполнял собой комнату грузный мужчина, лысый, как Фантомас, тяжелый, как супертанкер, и мрачный, как Каин, только что убивший брата своего Авеля. Мужчина пытался сидеть за столом на месте Мэнтага, но места не хватало, и он выглядел нелепым воздушным шаром, пристегнутым к земле тяготением, но каким-то странным образом выдавливаемым вверх атмосферным давлением или чем-то более сильным, чем тяжесть.

— Я, — сказал мужчина, не предлагая Виталию сесть, — помощник городского прокурора. Мое имя, чтоб вы знали, Джеймс Фостер Макинтош. Я буду настаивать на вашем пребывании под стражей до вынесения приговора. Основные доказательства по делу были вам предъявлены детективом. Вы признаете себя виновным по сути обвинений? Или хотите, чтобы я сначала заново зачитал список улик — список, кстати говоря, убедительный и достаточный для осуждения по обвинению в соучастии в убийстве первой степени?

Виталий, переставший слушать канцеляризмы Макинтоша, постоял рядом со стулом, решил, что хуже не будет, и сел — ноги почему-то гудели, будто он вернулся с долгой прогулки по пересеченной местности. Теперь оба — детектив и прокурор — будут, как это показывают в кино, часами задавать ему на разные лады один и тот же вопрос: «Признаете ли себя виновным?» Зачем им признание, если улик и без того достаточно? Или все-таки мало? Или без признания обвиняемого у судьи могут возникнуть сомнения? Или эти двое просто получают удовольствие от привычной работы — как ему, например, нравилось в годы аспирантуры просиживать часы за компьютером, пересчитывая на фотографиях галактик только спиральные, только с тремя рукавами и центральным баром и только повернутые плашмя по направлению к наблюдателю. Это нужно было для статистики, а программы, способной отличить трехрукавную спираль от четырехрукавной, не существовало.

— Признаете ли вы себя…

— Нет, — буркнул Виталий.

Макинтош прервал монолог на полуслове, что-то отметил в компьютере, дважды кликнув мышкой, и продолжил:

— Добровольное признание значительно облегчит вам…

— Скорее вам, — сказал Виталий, и Макинтош поднял наконец на него взгляд, оказавшийся тяжелым и равнодушным — под стать телу.

— Что? — переспросил Макинтош, и Виталию то ли показалось, то ли на самом деле сидевший у окна и внешне не проявлявший интереса к допросу Мэнтаг громко хмыкнул.

— Вам, — повторил Виталий, — мое признание облегчило бы работу, это да. Но признаваться мне не в чем. Я не помогал мисс Гилмор убивать миссис Дымов, поскольку мисс Гилмор не убивала и не могла убить миссис Дымов. Я уверен, что мисс Гилмор также не признала и не признает себя виновной, поскольку она не виновна.

— Вам были предъявлены доказательства…

— Если это доказательства, то зачем вам мое признание?

— Так вы признаете себя виновным в том, что…

— Нет.

Так они и беседовали — Макинтош бубнил под нос одну и ту же фразу, Виталий время от времени говорил «нет» и через час-другой почему-то перестал понимать, какое сейчас время суток. За окном вроде бы стало темно, но это могло ему только казаться, потому что глаза странным образом перестали воспринимать окружающее во всех его красках: мир стал серым, и разные оттенки серого обозначали бывшие цвета — от красного (красным был фломастер, лежавший на столе) до фиолетового (на стене висел постер — злющий фиолетовый кот, сидевший то ли на полке, то ли на облаке; кот сейчас представлялся Виталию темно-серым, а облако — сверкающе белым, будто мраморным).

Макинтоша сменил за столом Мэнтаг, и речь стала звучать немного иначе, но, поскольку смысл вопроса не изменился, Виталий продолжал время от времени повторять «нет», часто невпопад, отчего детектив на мгновение замирал, прислушиваясь и пытаясь сопоставить ответ с вопросом.

Прокурор куда-то выходил — в туалет? поесть? отдохнуть в соседней комнате на диване? — а когда возвращался, выходил Мэнтаг. Возможно, прошло несколько часов, возможно — несколько дней. Виталий не ощущал естественных, по идее, желаний — даже жажды не испытывал. Мэнтаг принес полуторалитровую бутылку «Спрайта» и налил шипучую жидкость в стаканы себе и прокурору, оба с видимым наслаждением выпили, а Макинтош при этом смотрел поверх стакана на Виталия и, казалось, подмигивал: хочешь пить, скажи «да», и получишь такой же стакан…

Пить Виталию не хотелось. Он хотел, чтобы его выслушали не перебивая и чтобы поняли. Но слушать его никто не собирался, а понять они были не в состоянии.

Наконец Макинтош вызвал охранника, и Виталия отправили в камеру, где его ждал то ужин, то ли завтрак, а скорее, полуночная трапеза, потому что за окном было темно, и, присмотревшись, Виталий различил (или показалось?) несколько ярких звезд. Кофе был холодным, хлеб успел зачерстветь, масло казалось прогорклым, а джем несладким.

Виталий повалился на топчан и захотел заснуть, сказав себе, что утром потребует разговора с адвокатом и подаст жалобу на унижение его человеческого достоинства. Права человека были нарушены, к нему применили пытку, а здесь не Абу-Грейб и не Гуантанамо.

Скорее всего, действительно была ночь, хотя свет в камере продолжал гореть. Виталий отвернулся к стене, обхватил голову руками и создал для себя персональный мрак, в котором видел только то, что хотел вспомнить.

«Ты меня не будешь упрекать? — сказала ему Дина, разговор происходил месяца три назад, она сидела в своем любимом кресле, закутав одеялом ноги. — Я не всегда могу контролировать, ты понимаешь… Хочу одно, а получается не так. Но потом я все поправлю. Ты на меня не станешь сердиться?»

«Нет», — сказал Виталий, потянулся к Дине и поцеловал ее в щеку, она повернула к нему лицо и поцеловала его в губы, как раньше, как всегда, ощущение было таким привычным, домашним, любимым и естественным, что Виталий заплакал, хотя не собирался демонстрировать жене свою слабость.

«Ну что ты, — сказала Дина, — пожалуйста…»

«Не нужно было тебе… — бормотал Виталий. — Ты так и не сказала, кто у тебя здесь… Когда меня нет».

«Я тебе говорила, ты не помнишь. Айседор».

«Айседор, — повторил Виталий. — Кто это?»

«Не знаю, — грустно сказала Дина. — Здесь его зовут так. А там…»

Дина нежно погладила Виталия по щеке — как он любил.

Виталий представлял, кем может оказаться Айседор, он точно это знал, но знал также, что, вернувшись, забудет настоящее имя этого человека. Так бывало всегда. Записывая свои воспоминания в файл, Виталий никогда не мог соотнести людей по ту сторону с людьми по эту — скорее всего, такой связи вовсе не было. По идее, и быть не могло, но теория суха, а древо жизни… И если Дина говорит…

Когда в глазок заглянул охранник, он увидел, что заключенный спит, свернувшись калачиком, совсем по-детски, руки сложив между колен и прижавшись носом к стене. Еще охраннику показалось, что освещение в камере странное — будто призрачное, дрожащее и почему-то серое. Он хотел отпереть дверь и заглянуть внутрь, но, помедлив, не стал этого делать. Во-первых, надо сначала доложить дежурному офицеру, а во-вторых, докладывать было нечего — свет в камере был обычным, и заключенный спал.

— Не могу, — сказал Мэнтаг, — ваш мобильный телефон на экспертизе.

Допрос продолжался весь воскресный день — время от времени в кабинет заглядывал Макинтош, громыхая телесами, и детектив минут на двадцать удалялся, оставляя коллегу вынимать душу из Виталия, не отвечавшего ни на один вопрос, но упорно требовавшего: «Я имею право позвонить адвокату, отдайте мобильный телефон».

— Эксперты изучают входящие и выходящие звонки.

— Что там изучать? — вяло удивился Виталий. — Звонили вы, звонили репортеры раз двадцать, адвокат звонил…

— И еще десятка три неопознанных звонков, — задумчиво произнес детектив. — Номер не определяется, хотя у экспертов есть способы… Если бы вы сообщили, кто вам столько раз…

— Я имею право позвонить своему адвокату.

— Имеете, конечно. Вот телефон — звоните.

— Номер записан в памяти мобильного, — сообщил Виталий, поморщившись от неожиданного всплеска боли, возникшей в правой височной доле и расплывшейся по всей поверхности черепной коробки. — Наизусть я не помню.

— Ничем не могу помочь, — пожал плечами Мэнтаг.

— Но вы-то должны знать номер Спенсера…

— Вы тоже кое-что должны, Дымов. Почему бы вам сначала…

— Это противозаконно.

— Что? Признание в совершенном преступлении?

— Ваше нежелание сообщить мне номер Спенсера.

— Не уверен, что это противоречит закону. В любом случае, вы можете подать на меня жалобу — до начала процесса у вас будет достаточно времени.

— Я имею право позвонить…

— Имеете. Впрочем, Спенсера сейчас нет в городе, это я вам могу сказать точно.

— Почему?

— Странный вопрос. Может человек отдохнуть в свой выходной день? Сегодня, между прочим, воскресенье, а я вынужден работать. Послушайте, Дымов, любой человек, умеющий мыслить логически… а вы умеете, поскольку занимаетесь наукой… да, так любой логически мыслящий человек давно бы понял, что доказательства не опровергнешь… кстати, вы и не пытаетесь… и признал бы свою вину, чтобы облегчить и свою участь, и работу судьи. Женщины, особенно блондинки, так уж они устроены, стоят на своем вопреки очевидным доказательствам, но вы-то должны понимать…

— Значит, Айша… мисс Гилмор себя виновной не признала.

— Разве мисс Гилмор блондинка? У нее каштановые волосы. Неужели крашеные?

— Послушайте, Мэнтаг…

И так весь день — в туалет, правда, выпускали под присмотром охранника, да еще дважды приносили сэндвичи с кофе. Виталий жевал и запивал, не ощущая вкуса. Макинтош, в отличие от Мэнтага, до разговоров не опускался, он, будто магнитофон с кольцевой лентой, раз за разом зачитывал протоколы экспертизы и осмотра места преступления, задавал сакраментальный вопрос: «Признаете себя виновным?» — и, услышав «нет», начинал чтение сначала.

К вечеру Виталий. перестал требовать мобильный телефон. Он молчал и пытался представить, как Айша сейчас в таком же кабинете тоже не отвечает на вопросы… чьи? Может, Мэнтаг, передавая вахту Макинтошу, отправлялся допрашивать Айшу, а затем его сменял Макинтош?

Хотелось спать, но не так, когда устаешь от интенсивной интересной работы, кладешь голову на подушку и сразу вырубаешься, чтобы проснуться утром бодрым и готовым продолжать расчеты с того места, где они вчера были прерваны. Сейчас спать хотелось от нудного голоса Макинтоша, от триста раз повторенного вопроса — лучше заснуть и вообще не проснуться, но как это сделать? У него точно ничего не выйдет, хотя, в отличие от детектива и прокурора, он, в принципе, понимал, что произошло на самом деле, разве что частности вроде безлюдной улицы, звуков в спальне и очков на столе объяснить не мог. То есть не то чтобы не мог, принцип и здесь был понятен, но конкретный механизм взаимодействия совершенно не разработан, и это тоже естественно — нужны прямые наблюдения, не одно, не два, а тысячи, чтобы выявить закономерности и описать их уравнениями. Это наука, понимаете, Мэнтаг? Это самая важная и интересная на сегодня наука, Макинтош, а вы не даете мне работать, хотите лишить меня свободы, жизни… Только потому, что ничего не понимаете сами и не позволяете мне объяснить.

Разрешите хотя бы позвонить моему адвокату.

В одиннадцатом часу допрос неожиданно закончился. Мэнтаг бросил взгляд на часы, вспомнил, должно быть, что у него и по дому есть обязательства, может, жена будет сердиться, может, гости должны прийти на ночь глядя. Помощник прокурора выключил компьютер, аккуратно сложил разбросанные по столу бумаги, вызвал охрану, и Виталия повели в камеру.

В коридоре он вдруг подумал: «Может, я сказал: «Да, виновен»? Не помню. Кажется, ничего не подписывал, но, может, все-таки сказал?»

Мысль эта — совершенно беспочвенная — вызвала у Виталия ужас, и, свалившись на койку, уснуть он так и не смог, пытаясь вспомнить последние часы допроса, прошедшие мимо его сознания. Неужели сказал? Может, даже подписал?

Ужасное ощущение непоправимости чего-то сделанного, но не осознанного, заставило Виталия подняться. Он принялся ходить из угла в угол, движение поглощало энергию эмоций, Виталий постепенно успокоился и стал обдумывать свою завтрашнюю речь. Дадут же ему возможность сказать слово перед тем, как судья примет решение. Должны дать. Пять минут, вряд ли больше. Как в прениях по пленарному докладу на конференции, когда надо концепцию только что законченного исследования выразить в нескольких словах и в известных терминах. Но там, на конференции, в зале сидят коллеги, в большинстве единомышленники, они все понимают если не с полуслова, то после первого написанного на доске уравнения. Будут возражать, конечно, но по существу. А здесь… Нужно за пять минут (а если и пяти не дадут? Три? Две? Одну?) не доказать (что докажешь, если наблюдательный материал они называют уликами по уголовному делу?), но хотя бы заронить сомнения, заставить задуматься…

О чем?

Показалось или действительно в углу, рядом с дверью, возникла и исчезла тоненькая фигурка мальчишки? Сэмми? Вряд ли это мог быть Сэмми, сынишка не умеет… Или научился?

А может, померещилось?

«Сэмми! — позвал Виталий. — Дина! Помоги. Я закрыл глаза, не вижу ничего, это, конечно, не то, я понимаю, но как мне…»

Уснуть. И видеть сны. Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?

Вот где разгадка…

Неужели Гамлет догадывался? Чепуха. Не надо за поэтическим образом искать совершенно неизвестную Шекспиру физическую суть.

Очень захотелось спать. Теперь по-настоящему.

Что-то было не так. Что именно — Виталий понять не смог, хотя довольно долго стоял посреди камеры, разглядывая ставшую привычной (за два дня!) обстановку. Все на своих местах — топчан, столик, табурет, которым даже ушибить невозможно, разве что попасть ножкой в глаз, унитаз этот злосчастный, как напоминание о том, что нет сейчас у Виталия ничего тайного, такого, что можно было скрыть от окружающих.

Что-то изменилось — в этом у Виталия не было сомнений. Однажды в детстве мама повела его в церковь. Дело было на Пасху, в церковке неподалеку от дома народу было будто на станции метро «Новокузнецкая» в час пик, горели свечи, озарявшие помещение неверным таинственным светом, и Христос смотрел на Виталия с распятия грустным взором страдальца. А сверху на прихожан, наверно, смотрел Бог. И тогда, среди благости и громкой молитвы, раздававшейся с амвона, Виталий вдруг совершенно ясно, неожиданно и очень определенно ощутил: Бога нет. Ни тогда, ни потом он не мог сказать, что именно из происходившего в церкви привело его к этой мысли. По идее, должно было быть наоборот: люди приобщались к таинствам, вкушали кровь и тело Господне, сомневавшиеся начинали верить, а с Виталием почему-то случилось прямо противоположное. Он стоял рядом с мамой, повторявшей за священником слова молитвы, и хотел крикнуть: «Да что вы все! Бога нет, разве вы не видите?» Больше он в этом не сомневался. Никогда. Наверно, и физиком решил стать отчасти потому, что ни в какого бога не верил — ни в Единого, ни в других прочих. Он хотел знать, как устроен мир, и физика позволяла это сделать, не привлекая ненужную для него аксиому о существовании Творца.

Сейчас он тоже не сомневался: за ночь камера стала иной, и если он не мог определить, в чем заключалось отличие, то виноваты были его органы чувств, а не физические условия в помещении, где даже воздух, похоже, застаивался и казался тусклым, если можно использовать это слово применительно к невидимому газу.

— Завтрак, Димофф!

Слабый чай, тост, джем, яблоко.

— Выходите, Димофф!

Он вышел в коридор, охранник повел его мимо других камер (неужели в одной из них Айша?), потом по коридору полицейского участка, где на него оборачивались все, даже уборщик-афроамериканец с огромной шваброй, которую можно было использовать как оружие. Из участка переход вел в расположенное рядом здание городского суда, обстановка здесь была иной — высокие потолки, мрамор, огромные окна, деревянные скамейки для ожидающих. Осмотреться Виталию не дали, ввели в комнатку, где не было окон и у стены стояла единственная длинная скамья, куда ему и предложили сесть. Охранник встал у двери, расставив ноги.

Должен прийти адвокат, чтобы до начала заседания обговорить детали защиты. Не может быть, чтобы Спенсер отсутствовал — это же его обязанность, он за это получает деньги! Сейчас откроется дверь — не та, что ведет в коридор, а другая, из-за которой не доносилось ни звука. Наверно, она вела в комнату, где будет заседать суд.

Дверь, однако, не открывалась, охранник равнодушно смотрел в потолок, размышляя о своем, а может, ни о чем не думал, хотя Виталий и не мог представить, как можно ни о чем не думать, будучи в бодрствующем состоянии.

На какой час назначено слушание? Он может оказаться в списке последним и просидит здесь до обеда. А может, и к обеду очередь до него не дойдет. Что тогда?

Дверь со стороны судебной комнаты открылась, когда Виталий уже никого не ждал — сидел, прикрыв глаза, и пытался понять, что изменилось за ночь в камере, какая важная мелочь появилась или, наоборот, исчезла.

Вошел Спенсер, закрыл за собой дверь и сказал, покосившись на охранника:

— Прошу прощения, Виталий, я был очень занят. Ваше дело оказалось совсем не таким, как я ожидал.

— Да? — иронически переспросил Виталий.

— Нет времени вдаваться в подробности, — продолжал адвокат. — Мы только что прибыли, судья уже в зале. Ваше дело первое, сейчас вас вызовут.

— Мы? — переспросил Виталий. — Кто — мы?

— Держитесь, — сказал Спенсер. — На вопросы отвечайте, только если я подам знак. Вот так: поверну руку ладонью кверху. Понятно?

Виталий не успел ответить — адвокат исчез из комнаты так же быстро, как появился. Не мог выразиться яснее? Отношение к Виталию у Спенсера явно изменилось. Стало доброжелательнее?

Дверь в зал суда еще раз приоткрылась, и скрипучий голос произнес:

— Мистер Дымов, пройдите на свое место.

Он прошел. Три шага вперед, три — вправо, деревянная скамья,

впереди и чуть ниже разместился Спенсер. Адвокат обернулся и ободряюще кивнул Виталию. Чья-то тяжелая рука легла Виталию на плечо, и он опустился на скамью. Три дня назад здесь (здесь или в другом зале?) сидела Айша. Может, если напрячь чувства, он сможет и сейчас ощутить ее присутствие.

— Первое дело, ваша честь, — услышал Виталий скрипучий голос и увидел поднявшегося со своего места секретаря суда, — о продлении срока временного содержания под стражей Виталия Дымова, задержанного по подозрению в соучастии в убийстве первой степени. Обвинение, ваша честь, требует содержания мистера Дымова под стражей до окончания судебного процесса, поскольку освобождение задержанного — под залог или без такового — нанесет ущерб расследованию и может оказаться опасным для общества.

— Кто представляет обвинение? — спросил судья, шйрокоскулый, с выступающим подбородком и глазами навыкате мужчина лет пятидесяти, в наброшенной на плечи черной мантии, но почему-то без напомаженного парика — или парики носят английские судьи, а для американских это не обязательно?

— Помощник прокурора Джеймс Макинтош, ваша честь.

Макинтош подошел к секретарю, расписался в предъявленной

ему бумаге и повернулся к судье. На Виталия не взглянул — зачем, поговорили уже, хватит. Виталий поискал взглядом Мэнтага, но того видно не было. Должно быть, занялся новым делом, полагая, что с Виталием и так все ясно.

— Отношения задержанного с обвиняемой… — бубнил помощник прокурора, заглядывая в лежавшие перед ним большие листы. — Отпечатки пальцев задержанного, обнаруженные на… Нежелание сотрудничать со следствием… Дополнительные улики… Прошу суд ознакомиться…

Ничего нового. Все это Виталий много раз слышал во время допроса. Что сможет возразить Спенсер?

— Адвокат, ваше слово, — буркнул судья, не поднимая головы. Наверняка прекрасно понимал, что сказать Спенсеру нечего. Улики более чем основательны.

Спенсер встал, и Виталий неожиданно ощутил желание тоже подняться с места. Что-то завораживающее было в движениях адвоката, уверенность, передавшаяся Виталию.

— Ваша честь, — начал Спенсер, — задержанный должен быть немедленно освобожден из-под стражи, поскольку не имеет никакого отношения к рассматриваемому делу. Более того, смерть миссис Диноры Дымов не является результатом преступного действия или преступной халатности, а потому содержание мистера Дымова под стражей защита считает незаконной и будет добиваться моральной и материальной компенсации.

Да, так бы Виталий и сказал, если бы ему позволили защищать себя самому и если бы у него были те доказательства, на которые он рассчитывал и которых у Спенсера быть не могло.

Судья удивленно смотрел на адвоката, Макинтош высоко поднял брови и, похоже, хотел покрутить пальцем у виска, но сделать это ему не позволила внутренняя интеллигентность и нежелание быть обвиненным в неуважении к суду.

— Если высокий суд позволит, — продолжал Спенсер, все более возвышая голос, — я приглашу двух свидетелей, которые дадут по данному делу разъяснения. Уверен, что эти разъяснения удовлетворят не только высокий суд, но и обвинение.

— Гм… — недовольно произнес судья. — Вообще-то, господин адвокат, имена ваших свидетелей вы должны были заранее представить секретарю.

— Не было времени, — отмахнулся Спенсер. — Процедурой этот случай предусмотрен.

— Безусловно, — кивнул судья. — Хорошо. Сколько у вас свидетелей? Двое? Пригласите первого.

Кого вызвал Спенсер? Почему не сказал Виталию?

Дверь напротив открылась, и в зал, опасливо оглядываясь, будто ожидая то ли погони, то ли удара в спину, вошел Эндрю Ланде, профессор физики Колумбийского университета — Ланде, хотя и предложивший помощь, но имеющий свой взгляд на природу темного вещества. Что он может сказать? Что Дымов — хороший ученый и честный человек? Как Спенсер вышел на Ланде? Впрочем, с адвоката взятки гладки; для него все астрофизики-космологи — приятели и сочувствующие, о борьбе научных школ он наверняка слышал, но не считал чем-то серьезным, способным омрачить даже личные отношения.

Ланде тем временем сообщил сведения о себе, расписался, где было указано, и занял свидетельское место. На Виталия он не посмотрел.

— Что вы можете сказать по рассматриваемому делу? — не очень дружелюбным тоном спросил судья. Он тоже не понимал, зачем адвокат вызвал человека, ничего, скорее всего, не знавшего о деталях трагедии.

— Ваша честь, — начал Ланде. Он вцепился обеими руками в углы свидетельской кафедры, будто хотел поднять ее и бросить в сторону судейского возвышения. — Постараюсь быть кратким, но прошу не перебивать меня вопросами, пока я не закончу выступление.

— Вы ставите суду условие? — поразился судья.

— Ни в коем случае. Мне придется говорить о достаточно сложных вещах, и если меня будут перебивать, то объяснения отнимут больше времени…

— Хорошо, — буркнул судья. — Говорите. Надеюсь, десяти минут достаточно.

— Ваша честь, я хочу сказать, что доктор Виталий Дымов — один из лучших космологов современности. Его работы по теории ускоренного расширения Вселенной, о природе темного вещества и темной энергии известны во всем мире и, например, на прошлой неделе вызвали большой интерес на Европейской конференции по планированию экспериментов на Большом адронном коллайдере. Именно там доктор Дымов делал доклад, когда в Лансинге произошла трагедия, к которой он не мог иметь прямого отношения.

— Прямого отношения! — встрепенулся Макинтош. — Следовательно — косвенное отношение…

— Я просил не перебивать! — неожиданно громко воскликнул Ланде, всем корпусом повернувшись к помощнику прокурора. Со своего места Виталий не мог видеть, какой взгляд бросил Ланде на Макинтоша, но — удивительное дело! — тот сделал вид, будто и не собирался прерывать выступавшего. — В свое время, — продолжал Ланде, — суду станет ясно, какое сугубо косвенное отношение мог иметь доктор Дымов к гибели своей жены — тоже, кстати, известного специалиста в области космологии. В этом деле никогда не будет ясности и никакое судебное решение не отразит реальной картины, если суд не примет во внимание физические аспекты. Доктор Дымов, повторяю, занимается проблемой скрытой массы во Вселенной, или, как это сейчас принято называть, — проблемой темного вещества. Вероятно, суду неизвестно, что все видимое на небе — лишь малая часть реальной массы Вселенной. Три четверти вещества находится в состоянии, которое мы наблюдать не можем. Но мы знаем, что это вещество существует, поскольку оно притягивает видимую материю в галактиках и в межгалактическом пространстве. Я опускаю доказательства — если высокому суду интересно, на эту тему доктор Дымов сможет прочесть обстоятельный доклад…

— Гхм… — судья громко выразил свое отношение к речи свидетеля, но не стал прерывать выступавшего, только посмотрел на электронные часы, висевшие над входной дверью.

— Существуют по меньшей мере две научные школы, по-разному объясняющие природу темного вещества, — невозмутимо продолжал Ланде. Виталий напряженно вслушивался. Пока Эндрю не сказал ничего, что могло бы повредить, но сейчас наступил критический момент: две школы, верно, но Ланде и Виталий принадлежали к разным. — Согласно одним представлениям, темное вещество — это обычные звезды малой массы, холодные, а потому и не излучающие достаточное количество света, чтобы их можно было наблюдать даже в такие мощные телескопы, как VLT или космические «Хаббл» и «Гершель». Вторая школа полагает, что темное вещество — это элементарные частицы, значительно более тяжелые, чем протон. Они чрезвычайно слабо взаимодействуют с обычным веществом. Не исключено, что из этих частиц образуются объекты, подобные обычным звездам или планетам. Такая звезда — это удивительное физическое явление! — может столкнуться с Землей, наша планета пролетит сквозь темную звезду, а мы почувствуем только изменение силы тяжести, но ничего не увидим, ни с чем не столкнемся… Может, нечто подобное уже происходило в земной истории. Скажем, гибель динозавров обычно объясняют падением гигантского метеорита, но кратера не нашли, хотя есть кандидаты… Простите, я немного отвлекся.

— Гхм, — прокомментировал судья. — Три минуты, сэр.

— Да-да. Согласно предположениям доктора Дымова, развитым в его статьях последних лет, газ из частиц темного вещества присутствует везде. Земля погружена в этот газ. Этим газом наполнен зал, в котором мы находимся. Парадокс, но плотность этого газа может оказаться больше плотности воздуха. Каждый может построить из обычных камней дом или насыпать гору песка. Темное вещество тоже можно собрать в сосуд или сделать из него массивную гирю. Понимаете, к чему я веду? Гиря из темного вещества будет притягивать, но ударить ею человека невозможно. Есть, однако, люди, чье сознание чрезвычайно слабо взаимодействует с реальностью. Это люди, находящиеся в коме, а также в состоянии летаргического сна, и еще аутисты, чья, как полагают врачи, болезнь находится в крайней и неизлечимой стадии. Именно эти люди, чей мозг работает в чрезвычайно специфическом и очень мало изученном режиме, способны, согласно идеям доктора Дымова, активно взаимодействовать с темным веществом. Никто не знает, как происходит такое взаимодействие и происходит ли вообще. У доктора Дымова есть на этот счет определенные гипотезы, которые он сможет представить суду. В данном случае не исключено, что так называемое преступление, в котором обвиняют доктора Дымова и мисс Гилмор, может быть результатом взаимодействия темного вещества с обычным — в данном случае с веществом разрушенного аппарата…

— Сэр! — встал Макинтош. В течение всей речи Ланде он сидел как на иголках, порывался вставить слово, искал для этого повод и, наконец найдя, немедленно бросился в атаку: — Ваша честь! Я не сомневаюсь в научной компетенции профессора Ланде, но какое отношение имеет все сказанное к рассматриваемому делу? К тому же профессор сам себе противоречит! Сначала он говорит, что… э-э… темное вещество никак не взаимодействует с обычным, а потом заявляет, что разрушение аппарата, обеспечивавшего жизнедеятельность жертвы, произошло в результате такого… э-э… взаимодействия. Где логика?

— Гхм… — произнес судья и с интересом посмотрел на Ланде, ожидая ответа. На лице судьи ясно можно было прочитать его намерение объявить содержание произнесенной речи юридически ничтожным, не влияющим на результаты экспертизы и недостойным дальнейшего внимания.

Виталий не мог со своего места видеть, какой взгляд бросил Эндрю на Макинтоша. Он увидел другое — во втором ряду сидела девочка, а точнее, женщина, так похожая на девочку, что невольно возникала мысль: кто пустил в зал ребенка? Что делала здесь миссис Болтон?

— Ваша честь, — обратился Ланде к судье, — идеи, о которых я сказал, доктор Дымов начал разрабатывать, когда с его женой произошло несчастье. Доктор Дымов полагал, что, решив проблему темного вещества, он сумеет помочь своей жене Диноре. У меня есть еще минута, но я хотел бы закончить свои показания после того, как суд выслушает второго свидетеля защиты.

— Гхм… — произнес судья. Похоже, это междометие составляло сегодня большую часть его активного словаря. Он произносил свое «гхм» сначала с угрозой, потом с сожалением, удивлением и, наконец, с ожиданием: хорошо, выслушаем второго свидетеля, возможно, понять его будет не так трудно, как первого.

Ланде занял место в зале — рядом с миссис Болтон, с которой обменялся двумя тихими фразами. Показалось Виталию или Эндрю с медсестрой пожали друг другу руки?

— Приглашаю, — объявил Спенсер, — профессора медицины Карла Генриха Баккенбауэра, заведующего отделением психиатрии медицинского центра университета штата Мичиган.

Баккенбауэр, которого Виталий так и не дождался в больнице, оказался высоким, как баскетболист провинциальной команды (выше прочих «смертных», но до двух метров не дотягивает), и худым (впрочем, будь он чуть меньше ростом, комплекцию его можно было счесть вполне нормальной). Длинное лицо с лошадиным подбородком — очень, по идее, некрасивое, но странным образом привлекательное, скорее всего, из-за удивительно внимательного и чуткого (даже издали, с места, где сидел Виталий, это было видно) взгляда светло-голубых глаз. Баккенбауэр быстрым шагом, глядя только на судью и не обращая внимания на окружающих, прошел к свидетельскому месту и сказал:

— Я представляю здесь…

— Минуту, — перебил его секретарь, и Баккенбауэр, сбившись, с неудовольствием умолк на полуслове, — необходимые формальности, извините. Прочтите здесь и, если все правильно написано, распишитесь.

Профессор не сдвинулся с места, и секретарю пришлось самому положить перед ним бумагу, которую Баккенбауэр внимательно изучил, что-то исправил в тексте и дважды расписался — в том, что сделал исправление, и в том, что с содержанием документа ознакомлен.

— Я представляю здесь, — повторил Баккенбауэр с заметным раздражением, — пациента нашего отделения Линдона Финка, двенадцати лет. Диагноз «аутизм» был поставлен Финку в возрасте полутора лет, состояние мальчика быстро прогрессировало, к шести годам он практически перестал общаться с родителями и окружающими, в восемь лишился отца, а мать…

— Гхм… — высказался судья. — У вас тоже десять минут, профессор.

— Мать, — продолжал Баккенбауэр, не отреагировав на предупреждение судьи, — не могла справиться с уходом и обратилась за помощью в попечительский совет больницы, где Линдон проходил регулярное амбулаторное обследование. Поскольку состояние ребенка становилось все менее адекватным, были изысканы средства, и вот уже пять лет Линдон проживает в интернате для детей с отклонениями в развитии, при этом дважды в год его переводят в больницу университета, чтобы врачи имели возможность детального наблюдения и проведения медицинских исследований.

— Нет чтобы оставить беднягу в покое, — не удержался от замечания помощник прокурора. — Вы на нем еще и опыты ставите?

— Девятого июня, — Баккенбауэр сделал левой рукой жест в сторону Макинтоша, будто отогнал назойливую муху, — между восемью и девятью часами утра мальчик проявлял не свойственную ему моторную активность, а также произносил слова, смысл которых не был вовремя понят.

— Прошу прощения, профессор, — подал голос Спенсер, — то, что вы сказали, очень важно, и я хотел бы уточнить.

— Да? — недовольно сказал Баккенбауэр.

— Вы имеете в виду день и время, когда двумя этажами ниже происходили события, результатом которых стала смерть миссис Дымов?

— Мне было неизвестно, что и когда происходило в отделении интенсивной терапии…

— Я понимаю, я только хочу напомнить суду, что так называемое преступление, в котором обвиняются мои подзащитные, имело место именно в указанный профессором интервал времени.

Судья кивнул, Макинтош хмуро произнес:

— Какая связь? Для чего господин адвокат заставляет суд выслушивать…

— Сейчас поймете, коллега! — воскликнул Спенсер и подал знак Баккенбауэру продолжить.

— Надеюсь, — заявил профессор, — меня больше не прервут. Я не привык… Да. Для того чтобы было понятно дальнейшее, я должен рассказать, в какой именно форме проявляется у Линдона аутизм.

— У суда нет времени выслушивать не относящиеся к делу подробности! — воскликнул Макинтош.

— Позвольте суду решать, что относится к делу, а что нет, — неодобрительно отозвался судья и кивнул Баккенбауэру: — Продолжайте, пожалуйста, только постарайтесь избегать лишних деталей и оценок.

— Хорошо, ваша честь. Дело в том, что, как я уже говорил, Линдон практически не реагирует на окружающее, и общаться с ним могут только три человека, на которых он хоть как-то обращает внимание. Это медсестра миссис Болтон, палатный врач доктор Мэлрой и ваш покорный слуга. Обычно кто-нибудь из нас — чаще сестра Болтон и доктор Мэлрой, поскольку у меня много обязанностей вне больницы, — ежедневно проводит с Линдоном два-три часа, выслушивая его и пытаясь наладить контакт. Мальчик погружен в себя, его чрезвычайно занимают числа и оттенки цветов, он, к примеру, может называть подряд простые числа, причем без запинки, начиная с ка-кого-нибудь числа, скажем, пятизначного, и продолжая в течение неопределенного времени… в общем, пока его внимание по какой-то причине не переместится, скажем, на солнечный луч, и тогда он называет цвета, переходя от коротких волн к длинным. Кстати, простые числа он может называть и не подряд, а пропуская какое-то количество, может называть в обратном порядке…

— Очень интересно, — саркастически произнес помощник прокурора, демонстративно пожав плечами и сложив руки на животе. Виталий, понявший уже, о чем, скорее всего, собирался рассказать Баккенбауэр, хотел сейчас лишь одного: чтобы профессора не прервали дежурной остротой или нелепым заявлением, способным вывести врача из себя. Бросив взгляд в зал, Виталий не увидел ни миссис Болтон, ни Ланде — возможно, они пересели — дальше пятого-шестого ряда лица казались Виталию неразличимыми, масками.

— …Иногда, — говорил тем временем Баккенбауэр, — Линдон начинает произносить слова, причем не всегда английские, часто это набор звуков, но есть и английские тексты, непонятные, но обладающие для Линдона смыслом. Мы с сестрой Болтон пытаемся найти систему…

— В среду, девятого… — произнес судья, посмотрев на часы. Отведенные профессору десять минут миновали, но к сути дела Баккенбауэр, похоже, не приблизился.

— Что? — нахмурился он. — Да, в среду… В половине девятого я начал работать с Линдоном: произносил произвольным образом слова и числа и отслеживал реакцию мальчика. Он с утра был немного возбужден, произносил довольно много слов, но понять смысл было практически невозможно. Ближе к девяти Линдон неожиданно замолчал, к чему-то прислушиваясь. Палата звукоизолирована, слышно на самом деле было только наше дыхание. «В чем дело, Линдон?» — спросил я, не надеясь, конечно, на вразумительный ответ. «Она решила уйти», — сказал Линдон. «Кто?» — быстро спросил я, поскольку внятные словесные структуры мальчик произносил чрезвычайно редко. «Она уходит», — сказал Линдон. И после небольшой паузы: «Я не хочу, чтобы ты уходила». Пауза — секунд десять — и дальше: «Мне будет совсем одиноко». В этот момент я сообразил, что происходит нечто экстраординарное, и включил запись — обычно мы пользуемся магнитофоном, когда Линдон выдает длинные последовательности чисел — чтобы проанализировать потом их смысл.

— Вы так хорошо знаете математику? — с уважением спросил Спенсер. Виталию показалось, что адвоката не интересовало, знает ли математику профессор, смысл вопроса был в другом.,

— Нет, конечно, — улыбнулся Баккенбауэр. — Нам помогает доктор Мартин Рислер, он работает в университете, специалист по теории чисел. Если суду понадобятся его показания…

— В этом нет необходимости, — заявил адвокат. — Итак, вы включили магнитофон. Возможно, вы принесли пленку с собой и позволите высокому суду прослушать запись?

«В кустах я вижу рояль, сейчас я вам на нем сыграю…» Конечно, все у Спенсера было с Баккенбауэром оговорено, но когда, черт возьми, адвокат успел и с Ланде связаться, и с профессором обсудить детали? А он-то считал, что Спенсер все выходные гулял, пустив дело на самотек.

— Конечно. — Баккенбауэр извлек из кармана компакт-кассету и протянул секретарю суда. Тот повертел кассету в руках, не зная, что с ней делать, — в зале наверняка была нужная для прослушивания аппаратура, но, поскольку никто не предупреждал, что аппаратура понадобится, ее и не включали.

— Пожалуйста, мистер Беллоу, — адвокат достал из кейса дешевый магнитофон — долларов двадцать, устаревшая модель, таких сейчас, наверно, и не выпускают, у всех проигрыватели mp3, кто же таскает с собой такое старье?

— Предъявленная свидетелем кассета не может быть принята судом в качестве вещественного доказательства, — заявил Макинтош, с легкой улыбкой глядя, как Баккенбауэр вставляет кассету в. магнитофон и нажимает клавишу воспроизведения.

— Безусловно, — подтвердил судья, но не помешал профессору начать прослушивание.

Звук не был громким, но в зале наступила такая тишина, что слышно было чье-то тяжелое дыхание в последних рядах, а из магнитофона выплыл высокий — детский? женский? — голос:

«…Одиноко, одиноко, одиноко».

«О чем ты, Линдон?» — это сказал Баккенбауэр.

«Одиноко… Я помогу, но это плохо, плохо, мне будет плохо без тебя, я помогу, но мне будет плохо, возьми меня с собой, возьми с собой, меня, меня, помогу, возьми, помогу…»

«Линдон…»

«Я хочу с тобой, с тобой, нет, нет, нет, нет… Хорошо, хорошо. Да. Вместе. Да. Да».

«Линдон! Осторожно!»

Баккенбауэр остановил запись.

— Я должен сделать пояснение, — сказал он. — Линдон начал проявлять признаки возбуждения, это вы и сами слышите. В этот момент он встал… Я не сказал, что мальчик сидел в инвалидном кресле? У него кресло на колесиках — он не физический инвалид, просто, когда он в кресле, с ним легче управляться… Да, так он встал — очень резко, кресло откатилось назад на целый метр. Я сказал «Осторожно!», потому что Линдон сделал несколько шагов в сторону окна, по дороге стоял стул и дальше — у окна столик, на нем цветок в вазе… Линдон споткнулся о стул и повалил его, я ухватил мальчика за локоть и почувствовал… этого нет на кассете… меня будто кто-то попытался разорвать на части, очень неприятное ощущение… так, вероятно, чувствовали себя люди, которых в средние века приговаривали к казни через… как это делали… привязывали за ноги к одной телеге, за руки — к другой, и лошади тянули телеги в разные стороны… Вот.

Он нажал клавишу, и из магнитофона послышались звуки, смысл которых без объяснения Баккенбауэра, конечно, остался бы непонятным.

«Линдон!»

Звук падения (стул?).

«О господи, что…»

Визг, будто зарезали свинью. Виталий никогда не подумал бы, что так может визжать человек. Линдон? Баккенбауэр? Скорее всего, мальчик, голос слишком высокий, профессор так бы не смог. А это Баккенбауэр, конечно: «О-о… Доннерветер! Черт!» Звук падения — на этот раз упало что-то мягкое и тяжелое. Виталий представил себе, как это происходило, и посочувствовал Баккенбауэру. Возня — будто кто-то шлепал ребенка по мягкому месту. Чей-то голос, но расслышать слова Виталий не смог. Похоже, профессор продолжал ругаться. Наконец стало тихо, несколько секунд слышно было чье-то приглушенное бормотание, потом голос Баккенбауэра произнес: «Ну, все, все… Все хорошо…»

— Все, — повторил собственную реплику профессор и остановил запись.

— И что это… — начал Макинтош.

— Линдон, — Баккенбауэр по-прежнему не обращал на Макинтоша внимания и обращался только к судье, — находился в крайнем возбуждении. Мальчика чрезвычайно трудно вывести из состояния внутренней сосредоточенности. Событиями, способными…

— Пожалуйста, профессор, — прервал Баккенбауэра судья, — опустите детали. Что вы хотите сказать — конкретно? Что это были за звуки?

— В данном случае, — пояснил Баккенбауэр, — не произошло никакого внешнего воздействия. Повторяю: никакого. В состояние возбуждения Линдон пришел совершенно неожиданно. А то, что я почувствовал… этому я вообще не могу найти объяснения. На мне… извините за подробность… с меня упали брюки, будто кто-то… э-э… потянул их снизу… это продолжалось меньше минуты, но мне показалось, что прошел час. Поясница ужасно болела до самого вечера. Правда, тогда я решил: причина в том, что я тащил Линдона до кресла. Он упал и, как я думал, потерял сознание. Однако когда я посадил мальчика в кресло, он открыл глаза и, казалось, вернулся в обычное состояние. Будто ничего не случилось. Пересчитывал какие-то числа… Я хотел вызвать санитаров, но Линдон повел себя спокойно, приступ как начался неожиданно, так неожиданно и закончился — в девять часов шесть минут, это время я записал. Правда, контакт с мальчиком я полностью потерял, посидел с ним еще около часа, до прихода доктора Мэлроя. Линдон был спокоен. Вот, собственно, все.

Профессор вопросительно посмотрел на Спенсера, и адвокат немедленно встал:

— Как вел себя Линдон в последующие дни, профессор?

— Какое это имеет значение? — вскричал Макинтош, выбежав на середину комнаты и встав перед свидетельской кафедрой. — О чем вообще идет речь? При чем здесь мальчишка-аутист? Ваша честь, — помощник прокурора повернулся к судье, я прошу считать выступление профессора юридически ничтожным, не имеющим отношения к рассматриваемому делу, и настаиваю на том, чтобы речь не вошла в протокол.

Судья сидел, подперев щеку ладонью, внимательно смотрел на Баккенбауэра, будто пытался и в его облике разглядеть признаки аутизма.

— Протест отклоняется, — сказал он, жестом заставляя помощника прокурора вернуться на свое место. — Насколько я понял, господин профессор, вы утверждаете, что вашего пациента, который, как вы сказали, практически не реагирует на внешние раздражители, вывели из себя события, происходившие в то же время двумя этажами ниже.

Макинтош открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал, решив, видимо, не спорить с судьей.

— Вы сказали, что ощутили… гм… повторите еще раз этот момент. О телеге, я имею в виду.

— О телеге? — нахмурился Баккенбауэр. — А, нуда. Ужасная боль в пояснице, я думал, меня разорвет пополам.

— Вы обращались к врачам? — поинтересовался судья. — Я имею в виду — после того как покинули палату, вы, наверно, посетили кого-нибудь из коллег?

— Нет, — смущенно сказал профессор. — Я… сначала был слишком возбужден, нужно было записать приступ Линдона в историю болезни. Потом… было много дел, вечером мы с женой собрались в театр, смотрели… неважно. Поясница болела, но… нет, я не обращался к коллегам.

— Жаль, — сухо произнес судья.

— Я полагаю, — поднялся Макинтош, — самочувствие профессора не имеет отношения…

— Коллега ошибается, — поднялся наконец и Спенсер. — Все, что было сегодня сказано, имеет к делу самое непосредственное отношение. Спасибо, профессор, у меня к вам нет вопросов.

Баккенбауэр кивнул и пошел было к двери, но секретарь суда подал ему знак, и профессор направился в зал, где опустился на первую скамью, сложил на груди руки и застыл, глядя перед собой и чем-то напоминая своих подопечных, отрешенных от реального мира.

— Ваша честь, — Спенсер прошел к судейскому столу и протянул судье лист бумаги, — прошу приобщить к делу это свидетельство.

Ваша честь! — воскликнул Макинтош. — Все доказательства по делу уже собраны, и я не вижу смысла…

— Зачитайте вслух, — судья вернул бумагу адвокату, пробежав текст по диагонали, — а потом передайте секретарю суда.

— Это распечатка части файла — из книги вызовов технической службы больницы университета штата Мичиган. В среду, девятого июня, в девять семнадцать поступил вызов с седьмого этажа второго корпуса, восточный коридор… это над палатой, где лежала миссис Дымов… она, как вы знаете, была на шестом, палата Линдона — на ВОСЬМОМ:..

— Суду это известно, — нетерпеливо оборвал Спенсера судья.

— Прошу прощения… В двенадцатой палате на седьмом этаже… кстати, она в тот день пустовала… прорвало трубу… тут сказано: «труба водопроводная, расположенная в межэтажном перекрытии, отрезок трубы заменен, протечка устранена…»

— Какое отношение… — завел свою пластинку помощник прокурора.

— Как видите, ваша честь, в одно и то же время на территории больницы происходили однотипные события.

— Интересно, — кивнул судья, — но обвинение справедливо спрашивает: какое отношение имеют эти происшествия друг к другу и к обсуждаемому вопросу о продлении срока задержания мистера Дымова?

— Силы натяжения, — торжественно произнес Спенсер. — Точнее, силы тяжести, действующие на разрыв. Я хочу еще раз вызвать свидетелем доктора Ланде, который объяснит с точки зрения физики…

— He вижу необходимости, — быстро произнес судья. — Здесь не место для дискуссий на физические темы. Ваш подзащитный не мог иметь отношения к прорыву трубы, однако это обстоятельство…

— Напротив, ваша честь! — воскликнул Спенсер. — Я настаиваю на том, что мой подзащитный имел ко всем этим событиям самое непосредственное отношение, и именно поэтому в гибели миссис Дымов нет предмета преступления!

Судья с недоумением воззрился на адвоката. «Только бы Спенсер не наговорил лишнего, — думал Виталий. — Он ничего не понимает в том, что сейчас произносит. Ему Эндрю сказал, как надо, и он… Если судья поймет, что адвокат не компетентен…»

— Прошу еще раз вызвать доктора Ланде, — заключил Спенсер и сел.

— Ваша честь, — раздраженно заявил Макинтош, — мы и так немыслимо затянули такое простое дело, позволили защите заморочить нам голову…

— «Нам»? — с неожиданным ехидством спросил судья. — Говорите о себе, Макинтош. Я вижу совпадения, которые, в принципе, могут оказаться важны… а могут и не оказаться. Но разобраться в этом входит в компетенцию суда. Доктор Ланде, прошу вас.

— Мне опять дается десять минут? — чопорно осведомился Ланде, заняв свидетельское место.

Судья бросил взгляд на часы.

— До перерыва, — сказал он, — мы уже все равно не успеем начать следующее дело. Слова я вам не даю — отвечайте только на вопросы, вы меня поняли? Мистер Спенсер, прошу вас.

Виталий коснулся плеча адвоката, он хотел, чтобы слово дали и ему. В конце концов, он был единственным, кто в этой комнате знал правду. Сейчас, когда дорога к этой правде оказалась уже практически вымощена и нужно было лишь положить поверх кирпичей гладкое покрытие, только он знал, как сформулировать вопросы.

Спенсер, не оборачиваясь, смахнул руку Виталия со своего-плеча, поднялся и сказал:

— Полагаете ли вы, доктор, что мальчик-аутист Линдон Финк является. главным свидетелем, а возможно, главным подозреваемым в деле о смерти миссис Дымов?

— Протестую! — вскинулся Макинтош. — Мнение свидетеля о ходе расследования не может быть принято во внимание!

— Принимается, — кивнул судья и неодобрительно посмотрел на Спенсера. — Адвокат, задавайте вопросы, относящиеся к компетенции свидетеля.

— Хорошо… Спрошу так. Доктор, вы говорили о том, что ослабленная связь с реальностью характерна для некоторой категории людей и для некоторого вида вещества, называемого темным.

— Совершенно верно, — согласился Ланде.

— Объясните подробнее, что вы имеете в виду.

— Ваша честь, — Макинтош даже подниматься не стал, — мы здесь собрались не для того, чтобы выслушивать лекцию по астрономии. Какое отношение научные теории имеют к смерти миссис Дымов?

— Именно это суд и пытается понять, — судья повернулся к адвокату. — У вас не больше пяти минут. Напоминаю: суд сегодня не должен отвечать на вопрос о том, почему погибла миссис Дымов. Суд решает проблему целесообразности содержания задержанного под стражей, то есть проблему его опасности или безопасности для общества и для проводимого расследования.

— Ваша честь, я хочу доказать, что содержание мистера Дымова под стражей незаконно.

— Хорошо, продолжайте.

— Вы поняли мой вопрос, доктор? — Спенсер покинул свое место и встал перед свидетельской кафедрой так, чтобы его хорошо видели из зала.

— Я понял, — спокойно отозвался Ланде. — Видите ли, явления, подобные тому, что произошло в прошлую среду, наблюдались многократно и многократно были зафиксированы, но интерпретировались всегда неверно, поскольку свидетели исходили из неправильной предпосылки. Сколько было зарегистрировано инцидентов с людьми-аутистами и с людьми, находящимися в состоянии комы?

— Это вопрос к суду или риторический? — не удержался от замечания Макинтош.

— Это вопрос к присутствующему здесь профессору Баккенбауэру.

— Ваша честь, свидетель не должен задавать вопросы другому свидетелю!

— Принимается. Пожалуйста, без вопросов.

— Хорошо. Я уже упоминал в своем выступлении, что, согласно предположению, разделяемому доктором Дымовым, темное вещество, составляющее примерно четверть массы Вселенной, состоит из тяжелых частиц, принадлежащих не только нашему миру, но и всем другим мирам-ответвлениям, возникшим тринадцать миллиардов лет назад при Большом взрыве. Именно поэтому частицы темного вещества слабо взаимодействуют с…

— О господи, — Макинтош демонстративно пожал плечами и повернулся к залу спиной. Слушать эту ахинею он больше был не в состоянии.

— Другим мирам? — поднял брови судья. — Я видел фильм о Большом взрыве. Там говорилось… Впрочем, это действительно не относится к делу. Мистер Спенсер, у суда нет времени выслушивать научные теории. Или задайте, наконец, вопрос по существу, или я прекращу допрос свидетеля и приму решение по совокупности имеющихся улик.

Виталий закрыл глаза. Он не мог видеть, как все усилия Спенсера, Ланде и Баккенбауэра уходили в песок только из-за того, что они говорили не о том и не так. Почему адвокат не сказал о своей поездке к Ланде? О том, что побывал в больнице? Почему не нашел времени, чтобы обсудить линию защиты с Виталием? А теперь все пойдет прахом. Какой нормальный судья станет выслушивать научную хренотень, не представляя, как она связана с расследованием? Не о том надо было говорить, совсем не о том!

Виталий почувствовал на своей руке тяжелую ладонь и открыл глаза. Спенсер стоял над ним, выражение лица адвоката было недовольным, но вовсе не таким удрученным, как ожидал Виталий. Он бросил взгляд в зал — Ланде сел рядом с Баккенбауэром, к ним присоединилась сестра Болтон, и они оживленно беседовали. Макинтош рассматривал что-то на экране своего лэптопа, то и дело щелкая мышкой, а судья низко склонился над столом, изучая, видимо, переданные ему секретарем протоколы заседания.

— Ничего? — одними губами спросил Виталий.

— Выше голову, друг мой, — с нарочитым оптимизмом заявил Спенсер. — Наша задача сегодня состояла в том, чтобы максимально подготовить суд к процессу. Теперь в протоколе четко указано, что в дальнейшем расследовании нужно принять во внимание и версию защиты. Прокурор не сможет обойти этот момент, а мы за несколько месяцев подготовим нужные материалы и общественное мнение.

— Значит, меня не выпустят? И Айшу…

— На это мы и не рассчитывали.

— Понятно… — пробормотал Виталий. Все к черту. Несколько месяцев. Наверняка его переведут в общую камеру, где сидят всякие… С Айшей ему увидеться не позволят. И если с Ланде и Баккенбауэром разговаривать только через адвоката, это будет такой «испорченный телефон», что о правильном расследовании и речи быть не может.

Господи, почему так болит голова? У него никогда прежде не болела голова. Что-то он должен вспомнить… Может, попросить у Спенсера таблетку? Откуда у него… Да! Вот оно что…

— Вам плохо, Витали? — адвокат наклонился к нему, участливо заглянул в глаза.

— Голова… Неважно. Мистер Спенсер, разве мне не дадут слово?

— Сейчас не процесс, вряд ли суд захочет… хотя, конечно, право такое у вас есть, и я могу потребовать… Вы уверены, что это имеет смысл? Вы можете все испортить.

— Испортить — что? Меня все равно не выпустят сейчас, да? Мне нужна хотя бы минута.

— Что вы собираетесь сказать?

— Мне нужна минута, — повторил Виталий.

Спенсер покачал головой.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — сказал он обиженным тоном и вернулся на свое место, потому что секретарь суда объявил:

— Решение принято.

Прежде чем судья успел раскрыть рот, Спенсер поднялся и заявил:

— Ваша честь, задержанный имеет право сказать несколько слов, прежде чем высокий суд объявит решение.

Судья поморщился и перевел взгляд с адвоката на Виталия. Что он мог увидеть? Лицо смертельно уставшего человека, вряд ли способного сейчас связать десяток слов. Лучше бы молчал, и так все складывается против него.

— Хорошо, — кивнул судья. — Минута.

Виталий встал. Странное ощущение — будто кто-то прилепил клеем к полу его подошвы. И кто-то другой сел ему на плечи, не позволяя выпрямиться. И кто-то третий крепко его обнял, не давая вздохнуть. И кто-то еще сдавил обручем голову, чтобы на глазах у потрясенного судьи разломать ее, как орех…

— Ваша честь, — Виталий не узнал собственный голос. — Я только хочу обратить внимание на несоответствие. Точнее — ошибку. Господин помощник прокурора утверждал, что отпечатки моих пальцев обнаружены на ключе от шкафа и на металлическом бруске, с помощью которого был, возможно, приведен в негодность аппарат в палате… Я знаю, что никогда не трогал… Там не может быть моих отпечатков. Значит, произошла ошибка. Прошу назначить повторную экспертизу.

Судья долго молчал, глядя на Виталия и постукивая пальцами по столу. Виталий не мог видеть выражения лица Спенсера, но мог себе представить, как разозлен адвокат. А Макинтош смотрит весело, решил, наверно, что обвиняемый окончательно слетел с катушек и дальнейший ход процесса можно теперь предсказать со стопроцентной гарантией.

— Ваша честь, — сказал Макинтош, не повышая голоса; действительно, какой смысл был нервничать, теперь можно и расслабиться, — вы видели протокол экспертизы. У суда есть сомнения в компетентности экспертов?

Судья молчал.

— Ваша честь, — сказал Спенсер, и в голосе его звенела обида на собственного клиента, — защита также полагает, что нет смысла…

Действительно, какой смысл лишний раз выслушивать доказательства, поддерживающие обвинение?

— Хорошо, — буркнул судья. — Задержанный имеет право требовать повторной экспертизы. Полагаю, эта рутинная процедура не займет много времени. Что скажете, сэр? До трех часов эксперты управятся?

Макинтош пожал плечами:

— Безусловно. Если мистеру Дымову хочется тянуть время…

— Хорошо, — судья повысил голос. — Объявляется перерыв до пятнадцати часов.

— Виталий, я вас не понимаю. — Адвокат не мог усидеть на месте и ходил по комнате из угла в угол. — Я потратил столько сил… нашел этого вашего Ланде, уговорил Баккенбауэра… Оба сначала не хотели вмешиваться, но пришли и расшатали линию обвинения достаточно, чтобы посеять у судьи сомнения. На процессе мы эти сомнения углубили бы и расширили, показали бы присяжным столько физических фокусов, что они, скорее всего, вынесли бы вердикт в вашу пользу. И что делаете вы? В самый критический момент, когда судья готов принять решение…

— Какое? — вскинулся Виталий. Он сидел на стуле, поджав ноги, на Спенсера не смотрел, думал, казалось, о своем, но слышал, конечно, каждое слово. — Какое решение? Оставить под стражей до окончания процесса?

— Послушайте, Витали… — Спенсер сложил на груди руки и стал похож на статуэтку Наполеона, стоявшую на письменном столе в московской квартире, которую Виталий с Диной снимали в первые месяцы после свадьбы. На московском Наполеоне была еще, конечно, знаменитая треуголка, но Спенсер был так похож, что вообразить треуголку не представляло труда. — Послушайте, улик против вас и мисс Гилмор так много, что выиграть процесс можно лишь при очень нетрадиционном подходе. Сомнения трактуются в пользу подсудимых, и наша цель — заронить у присяжных сомнения. Много сомнений. Мы должны выиграть психологически. Сегодня вас все равно не освободят — присяжных нет, психологическую войну мы только начинаем, понимаете? Мы должны тщательно готовиться к процессу, и сегодняшние выступления Ланде и Баккенбауэра положили начало: до судьи начало доходить, что это не обычное преступление…

— Это вообще не преступление!

— Допустим. Но улики! Что с ними делать?

— Я сказал…

— Что вы сказали, Витали? Что отпечатки были неправильно идентифицированы? Вы не могли сказать большую глупость! Самое простое в современной криминалистике — идентификация отпечатков. Пять минут. Справляется любой полицейский, умеющий щелкнуть мышкой. На что вы рассчитывали? Подумать только! Я трачу силы, чтобы заронить у судьи сомнения, а вы одним словом… Непостижимо! Витали, я вас просто умоляю молчать! Вы губите не только себя, но и мисс Гилмор. Имейте в виду — если вы скажете еще хоть слово, я откажусь от вашей защиты, поскольку это войдет в противоречие с моей задачей защитить мисс Гилмор. Вы меня слышите?

— Слышу, — буркнул Виталий. — Мистер Спенсер, я очень устал. А вы, похоже, ничего не поняли в том, что говорили утром Ланде и Баккенбауэр. И судья не понял.

— Да? — саркастически проговорил адвокат. — Первый представил вас как замечательного ученого. Новое открытие! Темное вещество. Очень важно. А второй попытался соединить события по принципу подобия. Темное вещество слабо взаимодействует с обычным. Аутисты слабо воспринимают реальный мир. Иногда принцип подобия действует. И в нашем случае может помочь, если подойти с умом.

— С вашим… — вяло отшутился Виталий.

— С моим! Конечно! Вы-то уже погубили все, что могли!

— Нам действительно нужно очень тщательно подготовиться к процессу, — сказал Виталий. — Это будет невозможно, если я останусь в тюрьме. Мне не позволят видеться ни с Ланде, ни с Баккенбауэром, ни — тем более — с Линдоном. Я уж не говорю о мисс Гилмор. Только с вами?

— До суда — да, вы имеете право на свидания только со своим адвокатом.

— Значит, ничего не получится, потому что вы не знаете физики, а я плохо разбираюсь в медицине и психических отклонениях. Мне необходимо сегодня выйти, понимаете?

— И для этого делаете самую большую глупость из всех возможных!

Виталий промолчал. Бессмысленный разговор. Каждый из них живет в своем мире, имеет свои представления о том, как нужно поступать, на что рассчитывать. Они оба искренне хотят сотрудничать, они обязаны сотрудничать, но…

— Вы обещаете открывать рот только по моему разрешению?

Виталий кивнул. Вообще-то, если все пойдет так, как он предполагал, ему и не нужно будет открывать рот. Потом — да. Рассказывать, что произошло на самом деле. Убеждать. Прежде всего — Мэнтага, который продолжит расследование. Мэнтаг умен и вовсе не относится к Виталию с предубеждением. Конечно, он — пока — в плену у единственно правильной, как ему представляется, версии. Но сочувствует…

— Сказать, чтобы принесли обед?

Виталий кивнул.

— Ваша честь, — вид у Макинтоша был не то чтобы растерянный, но какой-то задумчивый, — обвинение просит суд перенести рассмотрение дела на более поздний срок в связи с необходимостью проведения некоторых следственных действий.

Судья с удивлением посмотрел на Макинтоша.

— Господин помощник прокурора, — произнес он медленно, будто объяснял очевидную истину, несомненно, известную всем и, уж конечно, Макинтошу, — сегодня суд рассматривает альтернативу: оставить задержанного под стражей или выпустить на свободу с теми или иными ограничениями. Я не могу отложить вынесение решения, поскольку сегодня заканчивается установленный законом срок содержания задержанного в предварительном заключении без предъявления обвинения. Вы принесли подтверждение результатов экспертизы?

— Подтверждение… Ваша честь, у обвинения есть результат повторного исследования отпечатков пальцев, которые…

— Передайте секретарю, пожалуйста, и покончим наконец с этим делом.

— Видите ли, ваша честь, видимо, произошла подмена…

— Подмена? — нахмурился судья. — Что вы имеете в виду?

— Вещественные доказательства хранились в сейфе…

— Мистер Макинтош, суду прекрасно известно, где хранятся вещественные доказательства.

— Суд, воскликнул помощник прокурора, — исходит при этом из предположения, что никто не имеет возможности изъять их или подменить!

— Разумеется. Что вы хотите сказать, сэр?

— Что тем не менее подмена произошла, и в связи с этим обстоятельством необходимо провести служебное расследование.

— Послушайте, сэр, — рассердился судья. — Представьте сначала суду затребованные данные, а потом изложите свои претензии, которых я не понимаю.

— Да, ваша честь. Повторное отождествление отпечатков, обнаруженных экспертами на…

— Короче, сэр!

— Да, ваша честь. Отпечатки задержанному не принадлежат.

— То есть, — нахмурился судья, по залу пробежал гул, секретарь стукнул по столу молоточком, призывая присутствующих к порядку, адвокат привстал, обернулся и взглядом спросил: «Вы это имели в виду, когда…» — и Виталий пожал плечами: мол, да, что-то вроде этого, а вы меня и слушать не хотели. — Чьи это отпечатки, в таком случае?

— Э-э… После того, как…

— Короче, сэр!

— Отпечатки пальцев отождествлены как принадлежащие покойной миссис Дымов, сэр.

Судья долго и внимательно рассматривал помощника прокурора, и Виталий ничего не мог прочитать на его лице, ставшем похожим на неподвижную маску. Скандал, да. Если эксперты ошиблись, если экспертиза была проведена с такой небрежностью… О подмене «вещественных доказательств» и речи, конечно, быть не может. За свою-то епархию судья мог поручиться. Значит…

— У вас есть заверенный экземпляр заключения? — сухо спросил судья. Голос его не выражал никаких эмоций.

Из-за спины Макинтоша выдвинулся сухонький мужчина — должно быть, кто-то из группы экспертов — и, просеменив к столу секретаря суда, положил перед ним тощую синюю папку. Секретарь немедленно ее раскрыл, пробежал взглядом текст и, подняв взгляд на судью, молча кивнул. Похоже, он был потрясен не менее, чем помощник прокурора. Такого еще не было, чтобы эксперты ошиблись в отождествлении отпечатков. Чушь собачья. Подмена вещественных доказательств? Еще большая чушь.

— Ваша честь, — поднялся со своего места Спенсер, — учитывая новые обстоятельства, я настаиваю на решении вопроса в пользу моего подзащитного. Обвинение против него исходило прежде всего из идентификации отпечатков пальцев, а поскольку экспертное заключение оказалось ошибочным, содержание моего подзащитного под стражей является противозаконным, а обвинение против него — беспочвенным и юридически ничтожным.

— Суд вынесет отдельное постановление о проведении внутреннего расследования, — прервал адвоката судья, не сводя глаз с Макинтоша, делавшего вид, будто он лично никакого отношения к неожиданному конфузу не имеет. — Суд не будет сейчас выслушивать объяснения обвинения…

Судья помедлил и впервые за все такое долгое утро посмотрел на Виталия. Странным показался Виталию этот взгляд. А может, наоборот, — нормальным? Взгляд человека, понявшего, что процесс будет не просто долгим, но принципиально отличным от всех прочих, и что многое еще предстоит узнать и понять, и что, наверно, ему, судье, так и не удастся принять никакого решения, потому что решения, способного удовлетворить одновременно закон, справедливость и истину, попросту не существует…

— Рассмотрев доказательства по делу об обвинении Дымова Виталия, — усталым голосом объявил судья, — суд не нашел их достаточно убедительными. Суд, как я уже сказал, вынесет отдельное определение о необходимости проведения внутреннего расследования. Суд не видит в личности задержанного угрозы для дальнейшего расследования по делу о смерти миссис Дымов.

«Он не сказал — об убийстве, — мелькнуло в голове Виталия. — Он сказал — о смерти».

— Суд постановляет: освободить Виталия Дымова из-под стражи в зале суда. До вынесения нового распоряжения суд запрещает доктору Дымову покидать пределы города.

— В связи с новыми обстоятельствами, — поднялся Спенсер, — защита настаивает на освобождении из-под стражи также и мисс Гилмор…

— Подайте отдельное прошение, — судья недовольно посмотрел на адвоката.

— Как вы догадались привлечь к делу Баккенбауэра? — Виталий не мог справиться с возбуждением, он понимал, что должен остановиться, перестать задавать вопросы, на многие из которых сам знал ответы, а на некоторые вопросы ответов не знал никто, но остановиться он не мог, что-то переключилось в его сознании, и столько слов — в основном, бессмысленных, — сколько он произнес за час, прошедший после окончания судебного заседания, Виталий, пожалуй, не сказал за весь последний год.

Начал он с Ланде, подошедшего к нему в зале суда. Виталий спросил, откуда Эндрю узнал, что может помочь, почему вообще стал помогать своему научному противнику, каким образом доказывал наличие многосистемной модели темного вещества, и еще какие-то вопросы слетали с его губ, не задерживаясь в голове, чтобы быть осознанными. Ланде сначала что-то отвечал, а потом перестал, молча потянул Виталия из зала, по коридорам, мимо репортеров, не обращая внимания на вспышки камер и вопросы, выкрикиваемые, похоже, не с целью услышать ответ, а только для того, чтобы показать телезрителю картинку и прокричать журналистский комментарий.

У выхода к ним, запыхавшись, присоединился адвокат и начал говорить что-то о необходимости срочно разыскать Мэнтага, потому что говорить с Макинтошем у него, Спенсера, нет никакого желания. Но и адвоката Виталий не слушал, хотя, вероятно, надо было — на Спенсера он тоже обрушил град вопросов: как адвокат нашел Ланде, каким образом сумел заполучить в свидетели Баккенбауэра, и еще какие-то бессмысленные вопросы Виталий задавал не думая, не воспринимая сути и, главное, не слушая ответов.

В себя он пришел около часа спустя, когда они втроем заняли столик в ресторане, названия которого Виталий не разглядел, точнее — не обратил внимания. Здесь было относительно тихо, музыка из динамиков лилась спокойная, медитативная, предназначенная для неспешных разговоров во время приема пищи. Когда принесли меню и Виталий оказался вынужден сосредоточиться на чем-то реальном, а не порожденном его собственным воображением, он неожиданно вынырнул на поверхность из бурной глубины, в которой причудливым образом перемешались воспоминания и мысли обо всем, что происходило в последние два-три дня. Вынырнул и успокоился. Успокоился и почувствовал дрожь во всем теле, будто вышел голым из теплого моря на холодный, пронизанный порывистым северным ветром пляж, как в детстве, когда родители ездили с ним в Крым и каждое утро водили окунаться в море, чего он не любил, но вынужден был подчиняться и дрожал от холода, пока на него не набрасывали огромное махровое полотенце, и мать жестко обтирала его, говоря при этом: «Это для здоровья, для здоровья!»

На столе стояли фужеры с апельсиновым соком, и Виталий осушил свой фужер, сок оказался ледяным, но — минус на минус, естественно, дал плюс — дрожь в теле прекратилась, стало тепло, даже жарко, Виталий почувствовал, как по спине стекает струйка пота, и тогда, окончательно придя в себя, задал первый осмысленный вопрос, на который хотел получить ответ.

Похоже, и Спенсер понял — по взгляду Виталия или по иным каким-то признакам, — что можно говорить серьезно и быть услышанным на рациональном уровне, а не только на уровне эмоций. Он отложил меню и ответил одновременно Виталию и Ланде:

— Вообще-то, надо отдать должное миссис Болтон. Это старшая сестра в психиатрическом отделении. Она позвонила мне в субботу и потребовала встречи. Именно потребовала, голос у нее был такой, что мне в голову не пришло отказаться. Она приехала в офис и рассказала о вашем, Виталий, посещении, и об этом мальчике Линдоне, и о том, что произошло в день смерти вашей жены. Труднее оказалось уговорить Баккенбауэра — только он мог дать разрешение использовать в деле имя мальчика и его историю болезни.

Спенсер замолчал и отодвинулся от стола, давая возможность официанту расставить тарелочки с салатами, корзинку с булочками и металлическую соусницу, от которой шел вкусный запах. Впрочем, аппетита у Виталия не было, он положил себе на тарелку кусок говядины, но есть не стал.

Ланде, слушая рассказ адвоката, сосредоточенно разрезал свой кусок мяса на небольшие кусочки и время от времени поднимал на Виталия внимательный взгляд — что-то он тоже хотел сказать, но ждал своей очереди.

— Правда, — говорил Спенсер, — я так и не понял толком, какое отношение к этой истории имеет бедняга Линдон. Сестра Болтон, конечно, кое-что объяснила, и я себе записал, чтобы на заседании произнести правильные слова и не попасть впросак, но черт меня возьми, Витали, если бы я точно знал, о чем говорить в каждый момент времени! Ни разу в моей практике не было такого нелепого дела. Да, нелепого, это слово больше подходит. И теперь вы оба объясните мне наконец, что происходит. Главное, что я хотел бы знать — не только я, наш общий знакомец Мэнтаг наверняка отдал бы за это свое месячное жалование, — каким образом вам удалось подменить отпечатки пальцев на предметах, находившихся в сейфе в запертой комнате.

— Вы тоже думаете, что вещественные доказательства подменили? — подал наконец голос Ланде, успевший за время эмоциональной речи адвоката съесть мясо и подобрать хлебом соус.

— Что значит — думаю? — возмутился адвокат. — Не мог Дарсон, лучший эксперт в полиции города, ошибиться в таком элементарном деле, как отождествление отпечатков. Никто не мог. Ну?

— Вы готовы выслушать лекцию по квантовой космологии? — осведомился Ланде. — Или подождем, пока подадут кофе?

— Лекцию по космологии я уже выслушал, — буркнул Спенсер. — Вы мне забили голову космологией в воскресенье, я уж не знал, куда деться…

— И что вы поняли? Это не экзамен, я просто хочу знать, как двигаться дальше.

Адвокат положил вилку.

— Это правильная тактика, — сказал он, — заставить полицию копать в нужном нам направлении. Если удастся.

— Послушайте, мистер Спенсер, — раздраженно произнес Ланде. — Давайте поставим все точки над «i». Вы позвонили мне, оторвали от работы и воскресного отдыха, мы с вами весь день посвятили анализу ситуации, вы заставили меня приехать и выступить…

— Заставил? — задумчиво сказал адвокат. — Значит, вы сами не поехали бы?

— Поехал! Не нужно играть словами. Мне казалось, я вас убедил. Вы хорошо выступили сегодня. Добились чего хотели — Виталий на свободе.

— Черта с два мистер Дымов был бы сейчас на свободе, если бы не инцидент с отпечатками пальцев, — мрачно заявил Спенсер. — А этого мы с вами не предусматривали.

— Предусматривали, — вмешался в разговор Виталий. — То есть я хочу сказать, что ждал чего-то подобного.

— Вы? — удивился Спенсер.

— Мне было… как это сказать? Если скажу «знамение», это будет неправильно, а иное слово я подобрать не могу. Потому я и просил проверить…

— Вы действительно знали? Тогда почему не сказали мне сразу, до суда? Что за голливудские штучки?

— Нет, я… просто вспомнил. В нужный момент. Я знал, конечно, все время, но не понимал смысла. А когда понял, что мне не выйти… Что-то щелкнуло в мозгу, и я вспомнил, что говорила мне Дина несколько месяцев назад.

— С ума с вами сойдешь, — пробормотал адвокат. — Ваша жена? Несколько месяцев назад? Человек, лежавший в коме? Виталий, вы скрываете от меня множество фактов. Вы не говорили мне всей правды. Вы построили для меня — и для Мэнтага — схему, согласно которой детектив мог вас обвинить, а я должен был защитить. Мне не нравится, когда мной манипулируют. Я верю вам, когда вы говорите, что мисс Гилмор не убивала вашу жену, и верю, что сами вы тоже к этому непричастны; Но ваша система доказательств…

— Вчера вы сказали, что она безупречна, — напомнил адвокату Ланде.

— А что мне оставалось? Я ухватился за соломинку! Но теперь, надеюсь, я услышу правду?

Виталий и Ланде переглянулись.

— Что есть правда? — вздохнул Ланде. — То, что происходит, — не криминальная проблема, а научная. И пока это не поймет детектив, пока не поймет суд, пока вы, мистер Спенсер, не убедите в этом самого себя, ничего не получится.

— Хорошо. Научная проблема. Прекрасно. Кто-то научным образом разломал аппарат…

— Начнем сначала? — Ланде поднял взгляд к потолку и демонстративно пожал плечами.

— Эндрю, — Виталий задал наконец вопрос, который вертелся у него на языке с того момента, как он увидел Ланде в зале суда, — значит, теперь вы согласны с моей интерпретацией физической природы темного вещества?

Ланде перевел взгляд на Виталия и долго молча смотрел на него, хмурясь и покусывая губы. То ли не хотел говорить, что было у него на душе, то ли подбирал слова, чтобы не уязвить самолюбие научного оппонента.

— Нет, — сказал он наконец. — Но возражения я предпочел бы пока оставить при себе. Когда все закончится, мы с вами сядем вдвоем, я покажу все ваши слабые места, и, надеюсь, вы со мной согласитесь. А пока… Пока не до интерпретаций, верно?

— Кто-то, — сказал адвокат, ни к кому конкретно не обращаясь, — собирался прочитать лекцию по космологии. И объяснить, каким образом, с помощью космологических теорий можно подменить отпечатки пальцев на предметах в запертом сейфе.

— Я потратил вчера весь день… — начал Ланде и прервал себя, повернувшись к Виталию. — Ответьте вы. Уверен, у вас есть аргументы, о которых мне ничего не известно.

— Да, — кивнул Виталий. — Боюсь только, что мне опять не дадут договорить. И доесть не дадут. Здравствуйте еще раз, мистер Мэнтаг.

Адвокат обернулся, проследив за взглядом Виталия. Детектив стоял в дверях, он, должно быть, слышал последние слова Спенсера, а может, и нет. Может, он зашел в ресторан случайно, тоже захотел пообедать? Он не станет мешать, займет столик по соседству и будет слушать… если можно. А?

Мэнтаг действительно направился к соседнему столику и, кивнув Виталию, покосившись на адвоката и не обратив внимания на Ланде, сел, одернул брюки, аккуратно положил на колени салфетку и подозвал официанта.

— Нас тут трое, — сказал Виталий. — Присоединяйтесь, мистер Мэнтаг.

— Пожалуй, — покачал головой детектив, — я останусь здесь. По этическим соображениям.

— Он боится, — объяснил Спенсер, — оказаться в неловком положении, если Макинтош узнает, что он обедал в обществе подозреваемого и его адвоката. А послушать хочется, Мэнтаг? Жучков тут нет, верно?

Детектив углубился в изучение меню.

— Будем говорить громко? — спросил Спенсер. — Нам нечего скрывать от следствия?

— Абсолютно нечего, — подтвердил Виталий. — Особенно из области космологии. Я начну с самого начала, позволите?

— Совсем издалека. Может, кто-нибудь помнит, что произошло четверть века назад с автоматическими станциями «Пионер», когда они достигли внешних границ Солнечной системы? В движении обеих станций были обнаружены аномалии, становившиеся тем больше, чем дальше аппараты удалялись от Солнца. «Пионеры» двигались медленнее, чем должны были, будто аппараты притягивало некое невидимое тело. Потом связь прервалась, батареи «Пионеров» разрядились, определять изменения скорости стало невозможно, а полученных данных оказалось недостаточно, чтобы сделать определенные выводы.

В научных изданиях обсуждались три версии. Первая — в Солнечной системе действительно есть массивное невидимое тело. Что за тело? Почему невидимое? Почему его тяготение больше никак себя не проявляет? Вторая версия — закон всемирного тяготения не совсем точно описывает реальную космическую ситуацию и нуждается в коррекции. И третья версия — ошибки измерений. Это самая простая и самая невероятная версия: измерения проводились очень тщательно, и возможность систематических ошибок была, конечно, проверена в первую очередь.

Примерно в то же время космологи столкнулись с проблемой скрытой массы. Точнее, вспомнили об идее, которую развивал еще Фриц Цвикки в тридцатых годах, а до него Мерфи в двадцать втором. Они измеряли скорости взаимного движения галактик в скоплениях, и получалось, что видимой массы галактик недостаточно, чтобы объяснить, почему эти скорости так велики. Цвикки утверждал: в скоплениях есть невидимое вещество, которое притягивает галактики и разгоняет их до больших скоростей. Но в те годы проблемой скрытой массы никто не заинтересовался — все думали, что речь идет об ошибках измерений. Станут приборы более чувствительными, и парадокс исчезнет.

Но этого не произошло. В девяностых годах чувствительность аппаратуры стала такой, что измеренные отклонения в скоростях галактик уже невозможно было объяснить ошибками. Пришлось вспомнить идею Цвикки. Оказалось, что действительно существует не наблюдаемое ни в какие телескопы вещество, проявляющее себя только притяжением. Это не черные дыры, которые тоже невидимы сами по себе, но притягивают окружающий газ, и возникает мощное рентгеновское излучение, по которому мы на Земле эти объекты прекрасно обнаруживаем. Может, это нейтронные звезды или темные коричневые карлики — звезды, чья масса меньше солнечной?

Оказалось, однако…

— Стоп, — сказал Спенсер и сделал над столом жест, будто нажал невидимую кнопку, отключая воспроизведение. — Вы полагаете, кто-нибудь в суде станет слушать вашу лекцию? Это верный способ настроить против себя присяжных. Черт побери, Витали, не забывайте, что вас освободили только до суда. А мисс Гилмор до суда останется в тюрьме. Я верно говорю, Мэнтаг?

Адвокат обернулся к столу, за которым детектив сидел, сложив руки на груди, и делал вид, что дожидается, когда ему принесут заказ.

Мэнтаг едва заметно пожал плечами и кивнул — мол, говорите, я слушаю, только не спрашивайте у меня ничего, это ваши проблемы, а не мои, верно?

— Но мне, — подал голос Ланде, — позволили сегодня сказать…

— А на суде не позволят, — Спенсер постучал по столу пальцем, будто судейским молоточком. — Судье хватит и сегодняшнего представления, когда он сидел с глупым видом и понимал пятую часть того, что вы говорили.

— Я думал, что именно мои объяснения… — воинственно начал Ланде.

— …Побудили судью изменить меру пресечения? Глупости. Никогда больше так не думайте. У вашей речи была иная цель, я же вам вчера объяснил. Если бы не трюк с отпечатками пальцев, о котором мне никто не сказал заранее…

— Это не трюк! — возмутился Виталий.

— Ладно, — адвокат взмахнул руками и дернул головой, показывая, что о некоторых вещах при Мэнтаге лучше не говорить. — Давайте так. Витали, я буду задавать вопросы, вы отвечайте — как в зале суда. Если мне что-то будет непонятно из этой вашей космологии, я спрошу. Хорошо?

— Вы можете спросить не о том, о чем нужно.

— Приступим, — сказал адвокат, не обратив на реплику Виталия никакого внимания. — Для начала: меня не интересуют детали ваших теорий, я в них ничего не понимаю.

— Но без этого…

— Не перебивайте! Понял я одно: темное вещество, что бы оно собой ни представляло, находится везде, заполняет все пространство, но мы его не видим, как не видим воздух, которым дышим. Так?

— Не совсем. Воздух мы не видим, но можем определить его химический состав, разложить на элементы, можем нагреть, охладить, даже заморозить так, что воздух превратится в жидкость… Темное же вещество никак с окружающим миром не взаимодействует…

— …Кроме тяжести. Оно притягивает, как вещество обычное. Про воздух я погорячился, ладно. Темное вещество мы не видим, не ощущаем и не можем измерить никакими приборами…

— Пока не можем, — вставил Ланде. — На Большом коллайдере, надеюсь, удастся разбить частицы темного вещества на обычные адроны и доказать…

— Измерить пока не можем, — повторил Спенсер. — Вопрос: при чем здесь мальчишка Линдон? Аутист. Он способен видеть темное вещество? Потому что его сознание тоже слабо связано с окружающим миром? Линдон — тот прибор, с помощью которого темное вещество можно обнаружить?

— В некотором смысле, — кивнул Виталий. — На самом деле все, конечно, сложнее.

— До сложностей мы еще дойдем. Главное, чтобы эти сложности не заставили судью заснуть и принять решение не в нашу пользу. Дальше: ваша жена, Витали, она тоже, впав в кому, перестала реагировать на окружающий мир. Правда, я читал, что человек в коме все воспринимает, слышит и видит, но показать этого не в состоянии. Это так?

— Не знаю… — Виталий поднес ко рту чашку, обнаружил, что она пуста и растерянно посмотрел на адвоката, будто тот сегодня исполнял еще и обязанности официанта. Спенсер повернулся к столу Мэнтага, взял только что принесенную официантом чашку и поставил перед Виталием. «Эй!» — возмущенно воскликнул детектив, но не сделал движения, чтобы забрать чашку у Спенсера. Виталий отпил глоток, поморщился — кофе оказался с молоком, он так не любил. — Я много читал, пришлось пополнять знания… Известны случаи, когда человек, который, как полагали врачи, находился в коме, на самом деле все воспринимал, но там был неправильно поставлен диагноз. Врачи диагностировали кому, а это, оказывается, был паралич — человек даже моргнуть не мог, подать знак, что он все чувствует. Человек в коме полностью лишен какого бы то ни было восприятия реальности.

— Полное отсутствие сознания? — спросил Спенсер. — Никаких снов, да?

— До сих пор это было неизвестно.

— Почему? Многие люди выходили из состояния комы. Даже через двадцать лет. У них не спрашивали, что они видели? Что чувствовали?

— Спрашивали, конечно. Ничего. Но это не доказательство, вы, как адвокат, должны понимать. Вы, к примеру, помните свои сны?

— Я — нет, — огорченно признался Спенсер. — И это всегда меня удручало. Не запоминаю ничего. Но многие помнят. Моя мать… Она каждый день рассказывала свои сны — там у нее проходила параллельная жизнь, иногда там у нее был даже муж другой, и отца это возмущало, когда она рассказывала… Погодите, кто кому тут задает вопросы?

— Мы не в суде, — улыбнулся Виталий, — могу и я вам… Сны люди иногда запоминают, а человек, вышедший из состояния комы, не помнит ничего. За редкими исключениями, которые, как водится, только подтверждают общую закономерность.

— Как это связано с аутизмом?

— Хороший вопрос, — одобрил Виталий. — Но сначала вы спросите: как это связано с темным веществом?

— Ну, и как это связано с темным веществом?

— Непосредственно. Темное вещество — это мироздание в коме. Физическая реальность в летаргическом сне. То, что связывает нашу Вселенную с другими, возникшими в Большом взрыве, о котором вы, конечно, слышали.

— Вселенная в коме? У нее есть разум? При чем здесь…

— Это я так… Образно. Вы же не хотите, чтобы я говорил о космологии, вот я и…

— Можно я спрошу? — вмешался Ланде, слушавший разговор не очень, как казалось Виталию, внимательно, он все время смотрел по сторонам, особенно его интересовало, что делает за своим столиком Мэнтаг. — Вы не знаете, что спросить, Спенсер, а я знаю.

Адвокат кивнул.

— Виталий, — начал Ланде, — вы сказали, что в Большом взрыве возникла не только наша Вселенная. Это важно, я обращаю на это ваше внимание, Спенсер, потому что будущая защита зависит именно от этого обстоятельства.

— Отчего? — скептически поднял брови Спенсер. — От Большого взрыва? Послушайте…

— Не от самого взрыва, — невозмутимо продолжал Ланде, — а от того, что во взрыве возникла не одна Вселенная, а множество. Как пузырьки в кипящем масле. Каждая Вселенная эволюционировала самостоятельно, в каждой возникли свои физические законы. Одни миры расширялись, как наш, другие быстро схлопнулись, третьи застыли, четвертые взорвались, продолжая процесс инфляции… Виталий, объясните мистеру Спенсеру, какое отношение это множество вселенных имеет к вашей жене.

— Прямое. Вселенные возникли из одного корня, из одной сингулярности. Они разные, но общим для всех миров является вещество, присутствующее в каждой вселенной и во всех сразу, и потому как бы нигде и не присутствующее. Воздух — не очень хорошая аналогия, но кое-что она иллюстрирует. Вот на столе чашка, блюдце, фужеры, ваза с цветком — предметы, которые друг друга не касаются, и какая-нибудь бактерия, живущая на поверхности чашки, понятия не имеет и никак не может узнать, что существует еще и фужер, понимаете? Нет у нее способа узнать об этом. А между тем, все эти предметы находятся в воздухе, верно?. Воздух — вот что для них общее.

— Плохая аналогия, — буркнул Ланде.

— Знаю, просто ничего другого в голову сейчас не приходит. Темное вещество невидимо, оно не вступает ни в химические взаимодействия, ни в электромагнитные, ядерные силы на него почти не действуют, обнаружить его можно только по притяжению. Сгустки темного вещества, если они существуют, проявляют себя как обычные, скажем, черные дыры или карликовые звезды — мы ведь и их присутствие определяем только по полю тяжести. Но у темного вещества иная природа. Темное вещество состоит из частиц, которые не обнаружены в ускорителях. Эндрю считает, что это тяжелые адроны, и при очень больших энергиях удастся их расколошматить на коллайдере, темные частицы распадутся на обычные, и по результату эксперимента можно будет судить о том, каковы свойства темного вещества. Тут у нас с Эндрю теоретические разногласия, у меня другая гипотеза…

— И вместе нам не сойтись, — процитировал Ланде.

— Думаю, сойдемся. В конце концов, практика…

— Господа, — адвокат постучал пальцами по столу, — вам не кажется, что ваши научные разногласия немного…

— Простите, — пробормотал Виталий. — В общем, множество вселенных объединяет темное вещество, общее для всех миров, которые никаким иным образом друг с другом не соприкасаются. Полная масса темного вещества не бесконечна, и чем больше вселенных возникает в Большом взрыве, тем меньше приходится темного вещества на каждую вселенную.

— Ну, я бы не стал так… — начал Ланде, но Виталий не дал ему договорить:

— Я не говорю, что меньше по массе, это мы потом обсудим. Перефразирую: чем больше вселенных, тем труднее в каждой из них обнаружить темное вещество. Чем больше вселенных, тем слабее темное вещество себя проявляет.

— Не понял… — Адвокат тоскливо перевел взгляд с Виталия на

Ланде: — Вы говорите, что темное вещество ни с чем не реагирует. Вы пытаетесь связать физику с преступлением… хорошо — с тем, что произошло в среду. Давайте говорить об этом!

— Прошу прощения, — пробормотал Виталий. — Короче — темное вещество рассеяно в нашей Вселенной, как газ. Темное вещество везде, оно заполняет и эту комнату, но мы его не замечаем, а когда возникают сгущения, то появляется эффект вроде того, что случилось с «Пионерами».

— При чем здесь ваша жена, Виталий?

— Человек в коме. Или аутист. Эти люди также теряют связь с реальностью. Мозг не реагирует на сигналы из внешнего мира и только поэтому способен взаимодействовать с темным веществом, понимаете? На самом деле мозг и в состоянии комы не теряет активности. Но взаимодействует он теперь не с обычным веществом, а с темным. И значит…

— Стоп, — сказал адвокат, и в его взгляде появились признаки заинтересованности. — Ну-ка, давайте я сам попробую. В обычном состоянии мозг с темным веществом не реагирует. В состоянии комы — да. Но темное вещество связывает вселенные, так? Значит, человек в состоянии комы… или аутист… имеет возможность связываться с другими вселенными?

— Связываться — не то слово, — поморщился Ланде. — Я же вам вчера объяснял…

— Хорошо. Не связываться. Называйте иначе, это ваши проблемы. Но человек в коме находится будто между многих миров сразу.

— Не человек, — сказал Виталий. — Тело тут ни при чем. Психика. Мы думаем, что человек в коме — как растение. На самом деле почти до нуля ослабляются связи с нашей реальностью. Но закон сохранения действует: психическая деятельность связана теперь с темным веществом, оно ведь и объем мозга заполняет, верно? А темное вещество связывает мозг с другими вселенными.

— И что? Человек не осознает того, что с ним происходит здесь, — Спенсер пытался сам делать выводы. — Значит, он не воспринимает и другие ваши вселенные. Он и там будто в коме, верно?

— Верно, — кивнул Ланде. — Это я и пытался доказать Виталию во время наших дискуссий.

— Нет, не верно! — воскликнул Виталий. — Эндрю вообще не сторонник привлечения психологии для описания физических процессов. Он считает…

— Я сам могу растолковать мистеру Спенсеру свои взгляды, — обиженно сказал Ланде. — Вы его только запутываете, упоминая о наших разногласиях. Мистер Спенсер задал вопрос, на него и отвечайте.

— Я же сказал: интенсивность взаимодействия зависит от плотности темного вещества. Здесь — у нас, на Земле, — оно разрежено, да, но в другой вселенной мозг может реагировать с гораздо более плотными сгустками…

— Это ваше предположение, — бросил Ланде.

— Но оно подтверждается! Как иначе объяснить…

— Да-да, — Спенсер колотил по столу уже не пальцем, а всей ладонью. — Оставьте, черт возьми, в покое ваши теории. Как, черт возьми, и кто, черт возьми, раздавил аппарат в палате вашей жены?

— Но это следует из теорий, — устало произнес Виталий. — Дина это сделала сама.

— Как?

— Изменив плотность темного вещества внутри этого чертова аппарата! Разве не ясно?

— Мне — нет. И Мэнтагу, который сидит за соседним столом и ловит каждое ваше слово, тоже не ясно.

— Говорите за себя, Спенсер, — бросил детектив.

— А вы все поняли? Не верю!

— Можно? — Мэнтаг поднялся и переставил стул ближе к Виталию. — Подвиньтесь немного. Спасибо. Все равно я слушаю, так, может, позволите и мне поучаствовать?

— Вас только не хватало, — недовольно сказал адвокат. — Вам не кажется, Мэнтаг, что вы превышаете…

— Если вы против, я пересяду обратно, — вежливо произнес детектив, — слушать вы мне запретить не можете, верно? Разве что встанете и уйдете.

— Мы не против, — быстро сказал Виталий, пока Спенсер не начал возмущаться. — Вы хотели что-то сказать, мистер Мэнтаг?

— Хотел, да. В отличие от Спенсера, не в обиду ему будь сказано, у меня были хорошие оценки по физике в колледже. Я бы сказал, отличные оценки. В свое время я запоем читал Хокинга. И этого японца… как его… Мичио Каку, да. Телевизор я тоже смотрю, в отличие от вас, мистер Спенсер.

— Мэнтаг!

— Не хочу сказать ничего дурного, сэр! Послушайте, — обратился детектив к Виталию, — если вы хотите убедить меня — вы ведь меня прежде всего хотите убедить, а не мистера Спенсера, который вас все равно будет защищать, поскольку получает за это деньги? — да, так если вы хотите меня убедить р том, что ваша жена решила таким экстравагантным образом покончить с собой, то, пожалуйста, убедите меня сначала в том, что она не хотела вас подставлять. Согласитесь: все улики против вас. Включая отпечатки пальцев…

— Моих?

— Я имею в виду первую экспертизу, результаты которой никто не отменил. И вопросы вам мистер Спенсер задает не те, что нужно.

— Не те, что нужно вам, Мэнтаг, — раздраженно произнес адвокат, сделав ударение на слове «вам».

— Вам, мне, — пожал плечами детектив. — Почему вы не спрашиваете об отпечатках пальцев, об обломках аппарата, о том, что происходило с мистером Дымовым в тот день и в последующие? Кое о чем он рассказывал, а кое-чему я сам был свидетелем. Почему не спрашиваете о мальчишке этом, Линдоне? Почему, черт возьми, все эти странные события происходили на ограниченном отрезке времени: начались незадолго до смерти миссис Дымов и закончились двое суток спустя? Больше ничего не происходило — я имею в виду ничего такого, что нельзя было бы объяснить с помощью здравого смысла.

— О, — пробормотал Виталий, — вы еще не все знаете.

— Я что-то упустил? — поднял брови детектив.

— Я вам не рассказывал, как ходил в магазин. Это было…

— Я знаю, как вы ходили в магазин, — кивнул Мэнтаг.

— Что вы можете знать?

— Скажу. Вы вышли из квартиры в двадцать три тридцать. Дошли до перекрестка, свернули на улицу Катерины, и здесь мой человек вас потерял. Он утверждает, что вы от него сбежали — когда он секунд через десять после вас свернул за угол, вас не было в пределах видимости. Он решил, что вы обнаружили наблюдение и спрятались в каком-нибудь из близлежащих магазинов. Он остался на углу и стал ждать. Ждал он двадцать три минуты, после чего увидел вас возвращающимся по противоположной стороне улицы. По его словам, вы появились неожиданно, будто возникли ниоткуда. Вернулись домой — тут уж он за вами проследил, будьте уверены. Так где вы были, а?

— Ходил за продуктами… — Медленно, подбирая слова, Виталий рассказал о том, что с ним происходило на улице и в магазине, что он чувствовал и как свалился дома в изнеможении. А потом начались звонки…

— Это верно, — сообщил Мэнтаг. — В вашем мобильном зафиксировано шестнадцать принятых звонков. Возникла проблема. Вам звонили репортеры, я говорил с некоторыми, они утверждают, что разговаривали с вами часов в семь-восемь вечера, время звонков отмечено в их мобильных телефонах. В вашем этих звонков нет, все шестнадцать зарегистрированных — в начале второго ночи, в пределах пятиминутного интервала. Эксперты отметили эту особенность, но объяснения не нашли.

— Вот видите, — пробормотал Виталий.

— Почему эта информация не была оглашена в суде? — возмутился Спенсер.

— Успокойтесь, — Мэнтаг не повернул головы в сторону адвоката, он говорил сейчас с Виталием, только на него смотрел, только его реакция на сказанное была детективу интересна. — Сегодня эти детали были бы ни к чему, вы не согласны?

— И звуки в вашей квартире, мистер Дымов, помните? — продолжал Мэнтаг. — Будто кто-то открывал и закрывал дверцы шкафа, ходил по комнате…

— Полтергейст? — насмешливо спросил адвокат. — Мой подзащитный тут явно ни при чем.

— Вы так думаете? — Мэнтаг, похоже, спрашивал Виталия, поскольку смотрел только на него. Виталий и ответил:

— Я думаю… По-моему, случаи полтергейста и истории с призраками… надо бы иметь статистику: наверно, все такие случаи связаны… может, родственники, может, знакомые, не знаю… связаны с людьми, находившимися в коме. Или недавно умершими…

— Сигналы с того света? — насмешливо сказал Мэнтаг.

— Конечно, нет!

Ваш странный поход в магазин, исчезновение вашей машины, странные звонки на вашем телефоне, странные звуки и явления в вашей квартире — все это происходило уже после смерти вашей жены, верно? Подмена отпечатков пальцев — тоже. Если вы говорите — я внимательно слушал, *— что темное вещество связывает вселенные, и люди в коме… ну, вроде связных… Это красиво — не для обвинения, а в университетском диспуте. Но при чем темное вещество, когда ваша жена была уже мертва, я повторяю — она уже была мертва, она была…

— Ради бога, Мэнтаг, — воскликнул адвокат, — оставьте ваши полицейские штучки! А вы, Витали, не отвечайте. На процессе…

— Почему же? — возразил Виталий. — Я отвечу. Вы правильно заметили, мистер Мэнтаг: все эти странные, как вы говорите, события происходили сразу после… ну… а потом — ничего, верно? А еще было за сутки до… Я только вылетел из Лансинга и не понимал… То есть не обратил внимания. Мы очень редко обращаем внимание на события, которые не укладываются в наше представление о здравом смысле.

— Гм… — хмыкнул Ланде, он молча пил свой кофе, но теперь, похоже, не выдержал. — Не изобретайте сущностей сверх необходимого, Виталий.

— Эндрю, я сейчас не о теории. Речь о другом, понимаете?

— Да, но…

— События, связывающие разные вселенные с участием темного вещества и человека, который… Без людей ничего не происходит, я хочу сказать. Эти события имеют распределение во времени — что-то вроде гауссианы: сначала нарастают, достигают максимума, и в максимуме может происходить очень странное… меняются законы природы, то есть законы другой вселенной проявляют себя максимальным образом, а потом наступает спад, и это продолжается какое-то время. Я так понимаю, что полуширина распределения…

— Гм… — сказал Ланде.

— Хорошо, о темпоральном спектре мы потом… В общем, чем сильнее взаимодействие вселенных, тем больше время релаксации… скорее всего, процесс можно описать классической гауссианой с полушириной… ну, я не могу сказать точно — видимо, сутки или около.

— Гауссиана? — поднял брови Мэнтаг. — Простите, я забыл, что это такое.

— Функция распределения. По форме похожа на колокол. Всякие «знамения» начинаются за час или, возможно, за день до основного события, в зависимости от…

— За день до события? — удивился Мэнтаг. — Как — до? Если ничего еще не произошло…

— Это квантовые эффекты, — отмахнулся Виталий. — Квантовая неопределенность. Она тем больше, чем большее количество темного вещества затрагивает явление. Или, иначе, чем большие усилия прилагают люди… ну, которые…

— Парень этот, Линдон, начал бузить за полчаса до того, как на шестом этаже…

— О! — воскликнул Виталий. — Я это хотел знать! Но на суде мне не разрешили спросить у Баккенбауэра, а после — не было возможности. Линдон начал бузить за полчаса до смерти Дины. Но признаки неадекватного поведения профессор мог бы увидеть и раньше — даже за сутки…

— Почему не спросить сейчас? — подал голос Ланде. — Это и наши с вами разногласия, Виталий, могло бы разрешить в определенной степени. Я имею в виду время взаимодействия…

— Пожалуй, — задумчиво произнес Мэнтаг, — я могу ответить за профессора. Я у него спрашивал, знаете ли.

— Вы? — Ланде посмотрел на детектива с интересом, будто только сейчас понял, что этот человек умеет не только следить за подозреваемыми, но и задавать правильные вопросы.

— Представьте себе. Я с ним говорил вчера.

— После нас? — поинтересовался Спенсер.

— После, — кивнул Мэнтаг. — Мне сообщили, что вы привезли в Лансинг доктора Ланде, и я понял, что вы готовите что-то для завтрашнего заседания. Конечно, я должен был поинтересоваться. Мне сказали, что вы отправились к профессору и он вас принял у себя дома, несмотря на выходной. Это стало еще интереснее, и я пришел к Баккенбауэру сразу после вашего ухода. Мы неплохо поговорили; правда, тогда я еще не мог сопоставить кое-что кое с чем другим. И, к сожалению, не сделал нужных выводов. Честно говоря, тогда я не понял, зачем вам понадобился профессор. Но вопросы я задавать умею, даже если сам сначала не понимаю, почему спрашиваю то или это… Да, так я выяснил, что разговор у вас шел о Линдоне, аутисте, о том, что у него был приступ как раз во время… э-э… инцидента на шестом этаже.

— Значит, вы знали! — воскликнул Виталий.

— Я пятнадцать лет в полиции, — продолжал детектив. — Я девять лет руковожу расследованиями. Бывало — ошибался. Как-то у меня из-под носа ушел убийца, и его лет семь не могут найти. Тогда меня… Неважно. Я хочу сказать, что умею отличить… И ищу я не преступника, а правду. Правду, понимаете, Дымов? Правда не всегда оказывается такой, какой выглядит вначале. Точнее — почти никогда. Улики были против вас, да. Они и сейчас против вас, что бы ни говорил мистер Спенсер. Но я с самого начала подозревал, что вы все об этом преступлении знаете, но не хотите говорить по каким-то соображениям. Я даже догадывался — по каким. Если бы вы мне сразу рассказали…

— О чем? О машине? О моем походе в магазин? О звонках?

— Об этом и о другом тоже, — кивнул Мэнтаг.

— Вы бы мне поверили?

— Он даже мне ничего не говорил, — заявил Спенсер. — Правда, я бы точно не поверил.

— Поверил или нет — какая разница? Вы сообщаете о том, что считаете фактами. Я принимаю ваши слова во внимание и проверяю, даже если сам считаю их бредом. Проверяю, понятно? Если бы вы сказали…

Мэнтаг неожиданно схватился рукой за грудь и поморщился, будто ощутил жжение. Приступ? Виталий растерянно обернулся к Спенсеру, но тот сидел спокойно, смотрел на детектива с легкой усмешкой. Мэнтаг сунул руку за борт пиджака и достал из внутреннего кармана мобильный телефон.

— Простите, — сказал он й, бросив взгляд на дисплей, поднялся.

Господи, подумал Виталий. Нервы совсем ни к черту. Всего лишь телефон. Наверно, Мэнтаг отключил звук, оставив вибрацию…

Сыщик отошел на несколько шагов и говорил, отвернувшись.

— Вообще-то он неплохой человек, — задумчиво произнес Спенсер. — Лишнего не сделает. Но мы по разные стороны, так что… Год назад я проиграл дело, в котором был абсолютно уверен. Расследование вел Мэнтаг, и я имел возможность убедиться в его профессионализме и непредвзятости. Он действительно расследовал все версии, в том числе мою. И доказал, что я не прав.

— Странно вы рассуждаете, мистер Спенсер… — начал Ланде, но не успел закончить фразу: Мэнтаг вернулся к столику, но не стал садиться, задумчиво переводя взгляд с Виталия на Ланде и не обращая внимания на адвоката. Добившись того, что напряжение достигло высшей точки (Виталий почувствовал, как струйка пота потекла между лопатками), детектив произнес:

— Звонил Баккенбауэр. Собственно, ему нужны были вы, Виталий, но он не знал вашего номера. Профессор хочет, чтобы вы немедленно приехали в больницу. Он на восьмом этаже, палата двенадцать.

— Палата Линдона! — вырвалось у Виталия.

— Да, — кивнул детектив. — Я сказал, что приеду с вами, профессор не возражает.

Спенсер встал, Ланде тоже поднялся и снял со спинки стула пиджак.

— Вам там делать нечего, — детектив ткнул пальцем в адвоката.

— Не болтайте глупостей, Мэнтаг, — рассердился Спенсер. — Вы делаете свою работу, а я не могу отпустить клиента одного.

— Ну, хорошо. А вы, доктор, поезжайте в гостиницу, мистер Дымов вам потом позвонит.

Ланде надел пиджак и пошел к выходу. Спенсер поспешил за ним.

— Что случилось? — спросил Виталий.

— Поехали, — нетерпеливо сказал детектив. — На месте разберетесь.

Почему он сказал «разберетесь», а не «разберемся»? Виталий задавал себе этот вопрос, пока они шли к стоянке, он сел рядом с адвокатом на переднее сиденье, Мэнтаг поехал в своей машине — это была не полицейская «Хонда», а старенький «Форд-транзит», и Виталию, когда он увидел этот автомобиль, которому было не меньше двадцати лет от роду, пришел на память лейтенант Коломбо. Странная ассоциация, сериал о расследованиях Коломбо Виталий видел в Москве, показывали по кабельному каналу, он тогда с интересом посмотрел девять или десять серий, уяснил творческий метод сыщика из Лос-Анджелеса, а потом… Виталий не помнил, почему перестал смотреть… или перестали показывать? У Коломбо было что-то общее с Мэнтагом. Не потертый плащ, да и машина у Мэнтага, хоть и была старой, но все же не таким рыдваном, как у его кинематографического коллеги. Общее было во внутренней энергии, в убежденности, в решимости докопаться до правды — будто Мэнтаг, как Коломбо, знал с самого начала, кто в чем виноват, и искусно — с его точки зрения — плел паутину, самому себе доказывая, что был прав.

«Форд» свернул на стоянку, и Виталий только теперь обратил внимание на то, что за всю дорогу, занявшую около четверти часа, они не произнесли ни слова. Спенсер смотрел вперед с таким выражением лица, будто ехал не по городской улице, а по горному серпантину, где за каждым поворотом мог скрываться неожиданный обрыв.

У подъезда Восточного корпуса стояли две полицейские машины с мигалками. Плохой признак — полицейские в больнице… зачем?

Почему-то Виталий был уверен, что на восьмом этаже…

Не нужно думать об этом. Не должно этого быть. Нет…

Знакомый охранник кивнул Виталию, хотел что-то сказать, но Мэнтаг шел быстро, и Виталий поспешил за ним к лифтам.

На восьмом, когда открылись двери лифта, Виталий увидел прежде всего полицейского, загородившего выход. Мэнтаг сделал рукой знак, полицейский позволил им выйти, заглянул в лифт — никого — и сказал:

— По коридору последняя дверь направо.

— Знаю, — буркнул детектив.

У двенадцатой палаты стоял второй полицейский. Он молча кивнул Мэнтагу и открыл перед ним дверь.

— Эти… — начал он.

— Со мной, — бросил Мэнтаг, не оборачиваясь.

— Ч-черт, — сказал кто-то за его спиной. Кажется, Спенсер.

На полу лежал медицинский шкаф, раздавленный упавшей на него бетонной плитой — плиты, конечно, не было, но впечатление было именно таким… а может, кто-то хлопнул тяжелой рукой… или… Виталию пришел на ум читанный еще в школе фантастический роман Клемента «Экспедиция Тяготение» — о людях на планете, где сила тяжести превышала земную то ли в семьсот, то ли в восемьсот раз, точно Виталий не помнил…

Воспоминание промелькнуло и сгинуло, раздавленное иной тяжестью — тяжестью памяти. Стол, перевернутое инвалидное кресло, и всюду стекло, осколки, крошка… это упал с потолка неоновый светильник… а оконные стекла, видимо, не попали под удар — целы. Виталий осматривал учиненный в комнате разгром, старательно отводя взгляд от главного… нет, не смотреть… там суетились полицейские… эксперты, должно быть… а где Спенсер… адвоката в палате не было, а из коридора Виталий услышал странные чавкающие звуки, будто кто-то…

Он все-таки посмотрел. Он должен был увидеть. Обязан. Чтобы… Чтобы — что?

На полу между раздавленным инвалидным креслом и развалившимся столом, в обломках которого лежали рассыпанные части компьютера… это нельзя было назвать телом… что-то накрытое одеждой, как саваном… должно было быть много крови, но крови на полу не было, странно, несколько бурых пятен, совсем не страшных… почему он решил, что это Линдон? Господи, да это же…

Виталий заставил себя сделать два… три… четыре шага, подошел к Мэнтагу, смотревшему в окно.

— Это… — сказал Виталий и замолчал, слова застряли в горле, хотя ничто не мешало им вырваться на свободу. Ступор в мозгу. Когнитивный диссонанс. Фразы рождались и желали быть произнесенными, но там, в мозгу, и оставались, запертые мысленным кодом.

— Что вы сказали? — повернулся к нему детектив и, увидев что-то в лице Виталия, крепко взял его за локоть и поволок в коридор, где бродили несколько полицейских, в отдалении стояли люди в светло-зеленых халатах, Спенсера, должно быть, куда-то увели, чтобы привести в чувство, а может, сам сбежал…

Виталий обнаружил, что сидит на белом диванчике, Мэнтаг положил ладонь ему на колено и что-то бормочет, нужно обязательно услышать, но теперь и слух отказал — в ушах стоял звон, такой громкий, что заглушал остальные звуки.

— В соседних палатах… сверху… и снизу…

— Да-да, — голос Мэнтага наконец прорвался сквозь звон, будто самолет через звуковой барьер, странное возникло ощущение: перед тем как услышать слово, Виталий чувствовал тяжелый удар по барабанным перепонкам, звук воспринимался поступью Командора. — В соседней палате — десятой — разрушений меньше, а дальше — в восьмой — ничего и с места не сдвинулось.

— Обратно пропорционально кубу расстояния, наверно… — удар словом, еще удар…

— Может быть.

— Линдон…

— Мне тоже сначала показалось… Это не мальчик, успокойтесь, с ним все в порядке, если это так можно назвать. Он у профессора… Эй, куда вы?

Тяжесть исчезла. Звон в ушах стих, и наступившая тишина ударила по барабанным перепонкам сильнее, чем это мог бы сделать грохот взрыва. Виталий поднялся и пошел… куда? Мальчик жив, какая радость! Он сделал это и остался жив. Он не покончил с собой. Конечно, и не думал, зачем ему, есть же у него инстинкт самосохранения, хотя что означает этот инстинкт для человека, живущего в двух… или трех… а может, в пяти мирах?

— Стойте, — Мэнтаг держал Виталия за локоть, но остановить его смог с трудом, какая-то сила влекла Виталия по коридору, он не знал, куда идет, но точно знал — зачем. Рука Мэнтага тянула его обратно, и ему показалось, что в груди сейчас что-то разорвется, он ощущал себя бранденбургскими полушариями, пустыми внутри, две сильные лошади тянут полушария в разные стороны, и сейчас…

Господи… Отпустило.

— Извините, — сказал Виталий, высвобождаясь из цепкой ладони Мэнтага. — Там… кто?

— Осторожно, — Мэнтаг поддержал Виталия за локоть, — не споткнитесь о порог.

В кабинете профессора было уютно. Не скажешь, что больница. Баккенбауэр создал себе обстановку, к какой, видимо, привык дома. А может, думал, что с больными лучше говорить, сидя в удобном кресле, и чтобы собеседник тоже не пытался удержаться на маленьком медицинском табурете, и кушетки с расстеленным на ней листом бумаги из рулона здесь тоже не было. Слева у стены Виталий увидел книжный шкаф, за стеклом стояли на полках толстые фолианты — но были это книги по медицине или, может, романы, он не мог разглядеть издалека. В кресле за письменным столом сидел Баккенбауэр и, подперев подбородок обеими ладонями, смотрел на парнишку лет пятнадцати на вид. На мальчике были серые больничные штаны и яркая футболка с надписью «Буффало рейнджерс» во всю грудь. Мальчик — Линдон? — удобно устроился в кресле напротив профессора. Он обернулся, когда вошли Виталий с Мэнтагом, и приветливо им кивнул. Во взгляде был живой интерес — это не мог быть Линдон. Или все-таки он?

— Присаживайтесь, — Баккенбауэр кивнул в сторону кожаного дивана, стоявшего напротив книжного шкафа. Там уже сидел человек. Спенсер подвинулся, приглашая Виталия.

Виталий опустился на диван, а Мэнтаг садиться не стал, отошел к окну, за которым видны были верхние этажи соседних больничных корпусов, и принялся разглядывать мальчика, ответившего детективу таким же пристальным, изучающим взглядом. Взглядом разумного и все понимающего человека.

— Вы сказали экспертам, чтобы они были осторожны? — Баккенбауэр повернулся к Мэнтагу. — Возможны любые неожиданности, если Линдон прав, а он прав, можете мне поверить.

— Прав — в чем?

— Сестра Болтон, — подал голос Линдон (неужели все-таки он?), — я очень сожалею. Очень! Я не видел, как она вошла в палату.

Мальчик только сейчас, видимо, понял, кто перед ним, повернул кресло и наклонился, чтобы быть к Виталию ближе.

— Это вы, — сказал он.

Он не спрашивал, он констатировал.

— Почему? — спросил Виталий. — Почему ты это сделал? Она там теперь одна…

— Одна? — Линдон изобразил на лице удивление. Именно так — изобразил, чтобы Виталию было понятно.

Они смотрели друг другу в глаза. Этот мальчик — аутист? Был — и только потому смог помочь Дине, когда она решила…

— Ты должен был остаться с ней, — сказал Виталий.

— Я хотел… — пробормотал мальчик. — Только… кто я Диноре? Друг, помощник, да и то потому только, что находился между мирами. Конечно, Диноре нужны вы. Только вы, и никто, кроме вас.

— Но я здесь, а она ушла.

— Вы с ней, — мягко произнес Линдон. — Вы с ней, и будете с ней до самой… не знаю, как это там происходит, теперь и не узнаю.

Прозвучало в его словах сожаление или Виталию только показалось?

— Я с ней, — пробормотал Виталий. — Да… В теории так должно быть.

— В вашей теории! И вы были уверены, что она правильна.

— Значит, она правильна, — Виталий произнес это, как утверждение, но получилось странно: вопрос не прозвучал, но был услышан, и ответ последовал незамедлительно.

— Теория, — сказал Линдон с легкой усмешкой, — не может быть правильной или неверной. Теория — ваша в том числе — обладает определенной областью применимости, и ваша вполне удовлетворительна.

— Послушайте, — Мэнтаг решительно прервал диалог, — я понимаю, вам есть что обсудить, но давайте вернемся к нашим баранам. Погибла сестра Болтон.

— Ужасно, — пробормотал Виталий, вспомнив и отшатнувшись от воспоминания.

— Надеюсь, вы не арестуете Линдона, — подал голос Баккенбауэр, — он несовершеннолетний и к тому же…

— Ваш Линдон даст сто очков вперед любому… Я никого не могу арестовать, — сердито сказал детектив. — У меня есть право задержать человека на двадцать четыре часа, но давайте наконец разберемся. Я все время говорил, мистер Дымов, что вам известно многое, о чем вы не хотели сказать. Так и оказалось. Теперь я хочу спросить Линдона. В вашем присутствии, профессор.

Линдон встал — мальчик оказался высоким, на голову выше Мэнтага, они стояли друг перед другом, и в происходившей между ними дуэли Виталий не мог принять участие, хотя и очень хотел этого. Линдон многое умел, еще больше знал и бесконечно много чувствовал, но он не сталкивался с представителями правосудия и не мог… Виталий бросил взгляд на профессора и поразился: Баккенбауэр сидел, заложив руки за голову, и откровенно любовался Линдоном. Если профессор полагал, что его подопечному не нужна помощь…

— Спрашивайте, — спокойно сказал Линдон.

— Для анкеты. Ваша фамилия, имя, время и место рождения, имена родителей.

— Хотите выяснить, насколько я адекватен? — усмехнулся мальчик. — Линдон Финк, восемнадцатое марта одна тысяча девятьсот девяносто третьего года, Детройт, отец Грегори Финк, техник-наладчик в компании «Дженерал моторе», мать Ирена Финк, урожденная Пинскер, служащая в той же компании. В настоящее время, насколько мне известно, мои родители потеряли работу, в компании большие сокращения в связи с кризисом, в прошлом месяце они переехали в Оклахома-сити, там для отца нашлось место на мебельной фабрике.

— Линдон, — с интересом произнес Баккенбауэр, — откуда ты об этом знаешь? Я тебе не говорил…

— Не говорили, — согласился мальчик, — но это записано в вашем ноутбуке, а его вы всегда носите с собой.

— Ты умеешь считывать информацию с компьютера? — поразился Баккенбауэр.

— Не думаю… Я бы назвал это иначе… не знаю как… Не подберу слова…

— Туннельный эффект передачи информации, — подсказал Виталий. Еще один элемент лег на место в его мозаике понимания реальной природы мироздания. — Поговорим об этом позже.

— Поговорим, конечно, — кивнул Линдон. — Ваш следующий вопрос, детектив Мэнтаг.

— Вы… Ты по всем медицинским показателям считаешься аутистом…

— Больше нет, детектив, больше нет. К счастью или, может, к сожалению. Я еще не решил.

— Ты убил сестру Болтон?

— Нет! Она вошла в палату, когда… послушайте… я уже не успевал… не мог ничего сделать.

— Вернемся к этому позже, — сухо произнес Мэнтаг. — Ты знаком с миссис Дымов?

— Конечно.

— Ты сломал аппарат для поддержания жизнедеятельности в ее палате?

— Я помог миссис Дымов… Диноре… это сделать. Одной ей было трудно, а вместе получилось.

— Ты убил человека.

— Нет, сэр. Существование миссис Дымов в этой реальности было очень проблематичным, как и мое, и она решила… Послушайте, детектив, вы задаете не те вопросы, нам придется начать сначала, так почему не сделать это сразу? Может, лучше вопросы станет задавать мистер Дымов, он знает, о чем спрашивать?

— Мистер Дымов, — заметил Мэнтаг, — все еще является подозреваемым в убийстве жены, его выпустили на свободу до суда.

— Вряд ли имеет смысл судить человека за то, чего он сделать не мог, — пожал плечами Линдон.

— Это не мое дело, — отрезал Мэнтаг, — это дело суда. Мне все уши прожужжали каким-то темным веществом, из-за которого якобы происходят всякие чудеса.

— Какие чудеса? — возмутился Виталий. — Естественные явления природы. Если вы чего-то не понимаете…

— Так объясните!

— Черт возьми, а о чем мы толкуем?

— Хорошо, — детектив отошел к книжному шкафу и прислонился к стене, — валяйте. С самого начала. Я послушаю и буду спрашивать, если чего-то не пойму. Если позволите, я запишу разговор.

— Я думал, — подал голос Баккенбауэр, — вы все время пишете.

— Нет, — отрезал Мэнтаг. — А сейчас буду.

Он достал мобильный телефон, нажал несколько кнопок и переложил аппарат в наружный карман пиджака.

— Это официальная запись, — предупредил он. — Имейте в виду, мистер Дымов, и ты, Линдон: все сказанное может быть использовано против вас, поскольку вы оба являетесь подозреваемыми…

— Линдон не может быть подозреваемым, — вмешался Баккенбауэр. — Во-первых, он несовершеннолетний. Во-вторых, он пока официально недееспособен. Вы можете говорить с ним только в присутствия врача или представителя органов опеки.

— А вы для чего тут, профессор? Я ничего не нарушаю. Ну, давайте, мистер Дымов, начнем с вас.

— Все достаточно просто. Мироздание — это множество вселенных, куст миров, возникший в Большом взрыве. Каждая вселенная развивалась независимо от остальных, но, конечно, во все времена существовала — и сейчас существует — общая для всех миров материя: мы ее только недавно обнаружили и еще ничего не узнали о ее физических свойствах. Даже название пока очень неудачно — в науке утвердились понятия темного вещества и темной энергии. Темная энергия заставляет нашу Вселенную ускоренно расширяться, она — как сильный ветер в океане, раздувающий паруса утлого суденышка. А темное вещество… В принципе, просто вещество, как этот стул или стол, и состоит оно, скорее всего, из элементарных частиц, которые собираются в атомы, которые собираются в молекулы, которые собираются в невидимые тела — планеты и звезды. Темное вещество очень слабо взаимодействует с обычным. Так слабо, что, существуя здесь, в комнате, в любой точке Вселенной, оно остается невидимым и неощутимым для наших приборов и органов чувств. Присутствие темного вещества можно определить только по его притяжению, и на далеких расстояниях — в скоплениях галактик, например, — так и получается. Здесь, на Земле, темное вещество тоже есть, но плотность его обычно невелика, мы проходим сквозь него, не ощущая…

Темное вещество связывает наш мир со всеми другими, в которых могут действовать иные физические законы. Есть миры, очень похожие на наш, есть совсем непохожие, и долгое время космологи придерживались мнения, что мы никогда не сможем узнать, как устроены вселенные из нашего «куста», что в них происходит, есть ли там жизнь. Так думали, пока не была открыта темная материя. Собственно, и сейчас большинство космологов придерживается прежнего мнения: чем, говорят они, поможет темное вещество, если оно так слабо взаимодействует с обычным, что его и зафиксировать невозможно? На очень больших ускорителях типа Большого адронного коллайдера можно разогнать обычные частицы до такой колоссальной энергии, что они начнут взаимодействовать с частицами темного вещества — если столкнутся «в лоб». Доктор Ланде полагает, что именно в таких экспериментах частицы темного вещества удастся обнаружить. Опыты на коллайдере проводятся, но пока безуспешно, о чем и было рассказано на том совещании, куда я ездил на прошлой неделе.

Но есть другой способ. Сознание. Разум. Сознание человека крепко привязано к нашей реальности. Будучи в здравом уме и твердой памяти, никто не может увидеть другие миры, ощутить дыхание ветра в другой вселенной, понять, как там живут существа, похожие, возможно, на нас как две капли воды или совсем не похожие, но тоже разумные… Разве что во сне, когда связь с реальностью ослабевает настолько, что мозг начинает… очень слабо, но все-таки… как приемник, едва улавливающий далекие радиосигналы, почти не выделяющиеся из фона… спящий мозг получает хоть какую-то информацию «оттуда» — потому что слабо связанное с нашим миром сознание сильнее взаимодействует именно с темным веществом. Сон — одна из возможностей увидеть жизнь в других вселенных нашего «куста».

Но есть люди, которые постоянно будто отсутствуют в нашем мире, люди, чье сознание очень слабо связано с нашей реальностью, порой так слабо, что мы считаем этих людей практически мертвыми, и только дыхание, биение сердца показывает, что они живы. А мозг — так полагают медики — уже «там», и неизвестно, вернется ли сознание. Я говорю о людях в состоянии комы. Их сознание, практически не воспринимая нашу реальность, очень сильно взаимодействует с темным веществом — и таким образом, с другими мирами нашего «куста» вселенных. Чем менее активно проявляет себя сознание здесь, тем более активно оно «там», и происходит это взаимодействие с помощью темного вещества, которое является и веществом нашего мозга, конечно.

Выходя из комы, человек ничего не помнит из пережитого. Во всяком случае, такие случаи мне неизвестны, а я в последние годы перелопатил много литературы. Может, профессор подскажет… Нет? Вот видите.

Есть, однако, люди, взаимодействующие с нашей реальностью очень слабо, но тем не менее остающиеся в полном сознании, в здравом уме и твердой памяти, хотя нам и кажется, что это не так. Я говорю об аутистах. Они как бы отсутствуют здесь; не впадая в кому, они видят, ощущают, воспринимают другие миры. Сами они этого чаще всего не понимают — это же дети, их сознание не готово, они не знают того, что знаю я или доктор Ланде… Им интересно жить так, как они живут, они умеют многое из того, что не умеем мы. Они способны не только воспринимать информацию из других вселенных «куста», они и с другими людьми здесь, в нашем мире, с людьми, так же, как они сами, слабо связанными с реальностью, могут общаться, обсуждать проблемы, которые нам непонятны…

И еще они могут — хотя чаще всего не догадываются об этом — «смешивать» миры. Конечно, с помощью темного вещества. Они живут в нескольких мирах сразу, и тогда физически часть иной реальности возникает в этой.

Для специалистов по квантовой физике идеи взаимодействия наблюдателя и наблюдаемого объекта давно не новы, но в космологии их еще не стали рассматривать серьезно. Недоставало наблюдательных фактов. А тут… Дина… Мне не оставалось ничего иного, я должен был прямо сейчас…

Я подумал: скорее всего, темное вещество взаимодействует с обычным тем слабее, чем больше вселенных в «кусте». Тогда темному веществу приходится «распыляться» на множество миров, и чем больше вселенных, тем слабее связь с каждой. Расчеты показали определенно: в случае бесконечного числа вселенных в «кусте» взаимодействие темного вещества с обычным асимптотически стремится к нулю. Темное вещество исчезнет, никакими наблюдениями — в том числе, по величине притяжения — его невозможно обнаружить. А если рассмотреть противоположный случай? Если в «кусте» мало вселенных? Десять? Пять? Всего две? Тогда в каждой темное вещество проявляет себя все сильнее. В пределе, если Большой взрыв порождает только одну Вселенную, то состоит она именно из темного вещества. Только оно и существует, а больше ничего нет.

Наша Вселенная не такая, конечно. Но сколько миров в нашем «кусте» мироздания? И если наблюдатель способен влиять на физическую структуру наблюдаемого объекта, то можно рассмотреть ситуацию, когда он может изменять число вселенных в «кусте». В локальном объеме и на какое-то время наблюдатель обрывает связи вселенных, оставляя только два мира, и тогда влияние темного вещества на обе вселенные окажется максимальным, понимаете? И максимальным будет влияние наблюдателя. В этот момент — я не знаю, как долго такая ситуация может продолжаться, — в нашем мире проявляют себя физические законы другой вселенной.

Наблюдатель… Это человек, в принципе способный на сознательном уровне взаимодействовать с темным веществом. Это люди в коме, это люди, спящие летаргическим сном, это аутисты. Они способны разрывать и восстанавливать связи миров, усиливать и ослаблять взаимодействия нашего мира с остальными.

И тогда мне начали сниться сны… Сначала я не понимал. Я много думал о Дине, неудивительно, что она мне начала сниться. Мне представлялось, что мы живем в долине между гор, встававших на горизонте, как паруса старинных галеонов. У нас двое сыновей, замечательные мальчики, а то, что они могли летать, так это же естественно, все могут' летать, мы с Диной тоже — к нам прилетали в гости соседи, мы устраивали застолья…

А потом…

Потом у нас с Айшей… Не хочу об этом… Я никогда не умел ничего скрывать от Дины… Она сразу поняла — у меня кто-то есть. В нашем общем мире она была счастлива со мной, а я не мог быть с ней счастлив, потому что она почти полностью тому миру принадлежала, а я — только в малой степени. Я появлялся там ненадолго, для меня это было увлекательное, прекрасное время сна, а для нее — постоянное состояние ожидания, как у мадам Баттерфляй: стоять у пирса и ждать, когда придет корабль… или не придет… Дина хотела ясности, днем я сидел у ее постели, держал ее за руку, пытался с ней разговаривать, и мне казалось, что у меня получается, но разговаривал я, конечно, сам с собой, и только ночью… «Оставайся со мной навсегда или уходи», — сказала она как-то, понимая, что ни то ни другое невозможно, — я не могу контролировать подсознательные желания, мои связи с темным веществом такие же, как у всех остальных людей, — почти нулевые, неощутимые в бодрствующем состоянии и очень слабые во сне. Наше будущее с Диной зависело не от меня, а только от нее, и мы оба это понимали. А если бы я не занимался квантовой космологией, если бы не занимался теорией темного вещества? Тогда даже этого слабого понимания не было бы. Всем снятся сны, многие пытаются в снах разобраться, но кто понял по-настоящему?

Дина решила сама. Я понимал: она что-то затевает, наши разговоры становились все более тяжкими, она ревновала, и я как-то даже решил, что должен… Нет, не решил, не мог я этого решить, но раздумывал…

Потом случился этот ужас. Дина решила поставить точку. Она не хотела больше раздвоенности, когда ничего не могла изменить в этом мире, а там… у нее тоже появился кто-то, и теперь уже я оставался в неведении. Я-то, в отличие от Дины, почти ничего не мог в нашем с ней мире… только видеть сны. Кто может объяснить, почему одни детали сна запоминаются, а другие — нет? Какие свойства темного вещества проявляют себя? Возможно, это еще не скоро станет известно, наблюдений мало, хотя на самом деле очень много, только все уверены, что наблюдения эти — совсем из другой области. Не многие исследователи умеют сопоставлять… нет, не умеют даже, никто пока этого не умеет… но хотя бы понимают, что психология и физика — не две разные науки, а единый способ познания реальности, в которой мы живем.

Простите. Да. Дина решила. Она воспользовалась темным веществом, чтобы уйти из нашего мира, где ее существование было эфемерным и где она — так она считала — мешала мне быть с Айшей. Дина ее ненавидела и, наверно, поэтому так обставила свой уход. Обвинив и Айшу, и меня.

Дина собрала в горсть темное вещество, и сила тяжести в очень ограниченном пространстве на ограниченное время возросла в тысячи… может, в миллионы раз. Аппарат разрушили приливные силы — так разрушается любая конструкция, приближаясь к эргосфере черной дыры. И Дина ушла.

Вообще-то, по теории, сразу должны были прекратиться и все сопутствующие явления, связанные с воздействием на темное вещество. Но они продолжались. Видимо, существует время релаксации, когда система возвращается к состоянию равновесия… В теории у меня ничего такого не было, но если теория противоречит наблюдениям, тем хуже для теории, верно?

Потом… Я подумал: Дина не смогла бы сама… Она знала о том, как влияет на темное вещество ее сознание. Но одно дело — знать, и другое… Кто-то должен был помочь. Кто?

Я хотел поговорить об этом с Айшей, но к ней меня не пускали. Адвокат и детектив требовали — каждый по своим соображениям, — чтобы я рассказал им правду, каждый был уверен: я скрываю что-то важное.

Мне не с кем было поговорить… Даже с Эндрю, который мог понять меня лучше всех, но и у него на глазах были шоры собственной теории, он не признавал связи физики с психологией, он, как большинство космологов, был уверен, что если сильно ударить по темному веществу, то его частицы распадутся на обычные, и в коллайдере их можно будет обнаружить с помощью обычных детекторов.

Когда я узнал о том, что двумя этажами выше в больнице находится отделение для аутистов, мне стало понятно… нет, не все, конечно, но я понял, где у Дины мог быть союзник. Я даже как-то краем сознания… неотчетливо… вспоминал кого-то, кто там, в нашем другом мире… у Дины там появился кто-то, да… Я вспомнил: она называла имя… или это было название?.. Внешность, все остальное ускользало.

Теперь я знаю, что это был Линдон. Сегодня Линдон вернулся. Он сделал свой выбор. Настоящий Линдон, а не мальчик, не знающий, как застегнуть пуговицы на рубашке, но свободно общающийся с другими вселенными и способный решать научные задачи, которые… Линдон, скажи им!

Линдон сидел, зачарованно глядя на Виталия. Похоже, он вернулся в прежнее состояние, окружающий мир вновь стал для него декорацией, которую не замечаешь в театре, где все внимание обращено на динамичное и психологически выверенное представление.

— Линдон, — повторил Виталий, чувствуя, как по спине стекает струйка пота. Господи, неужели мальчик лишь на несколько минут вернулся, а теперь опять?..

— Да-да, — Линдон дернул головой. — Я слышал все, что вы говорили, доктор Дымов. Не скажу, что полностью согласен с вашей интерпретацией физического состояния темного вещества…

— Я… Ты…

— В принципе, правильно, хотя есть нюансы… Неважно. Я хочу сделать признание, мистер Мэнтаг. Вы записываете?

— Да, — сухо сказал детектив и бросил взгляд на Баккенбауэра, который хотел было возразить, но промолчал и отвернулся к окну, понимая, должно быть, что не сможет заставить Линдона поступить так, как считал правильным профессор, а не так, как подсказывали мальчику совесть и знания, которыми, кроме него, в этой комнате не обладал никто.

— Я люблю миссис Дымов. И потому я… не мог отказать ей, когда миссис Дымов попросила помочь.

— Помочь? — саркастически спросил Мэнтаг. — В чем и каким образом?

— Помочь уйти, — объяснил Линдон. — Мы с Динорой… общались, да. Постоянно. Я очень ей сочувствовал. Ее жизнь была… разве это жизнь, когда все знаешь, все понимаешь, но совсем ничего не можешь, и так будет всегда, до смерти, и только после смерти сознание окончательно станет принадлежать другой Диноре в другом мире, где она… мы… Я не знаю, смогу ли объяснить, чтобы было понятно.

— Я не требую от вас объяснений, — быстро сказал Мэнтаг. — Физические теории — не мое дело, пусть эксперты себе головы ломают. Ты сказал, что помог миссис Дымов…

— Она хотела уйти. Во-первых, чтобы жить наконец полной жизнью. Во-вторых, чтобы полной жизнью мог жить здесь ее любимый Виталий. Она понимала, насколько мал шанс, что ей удастся выйти из комы.

— Ее любимый… — с горечью повторил Виталий. — Конечно. Мы любили… любим… любили друг друга. И Дина говорила… хотела, чтобы мы с Айшей были счастливы. Ее слова. Но все-таки… Ревность…

— Вы имеете в виду ваши отпечатки? — участливо сказал Линдон. — Вы знаете вашу жену. Она не могла…

— Но сделала! Не знаю как… тут моя теория пасует… но ведь сделала! Хотела разрушить мне жизнь?

— Нет, — Линдон покачал головой, — не хотела, конечно. Но вы правы — ревность, да… Эмоции… Когда темное вещество становится глиной в твоих руках… Нет — не в руках, конечно, это неверно — в сознании. Лепишь желанием. Это удивительное ощущение, доктор

Дымов, — власть над мирами… хочется сделать что-то еще… действительно: из глины можно слепить и молоток, и ажурное, тонкое…

— Отпечатки пальцев любимого мужа на орудии убийства, пробормотал Виталий. — Дина понимала, что разрушит мне жизнь?

— Вы повторяетесь, доктор Дымов, — сухо произнес Линдон. — Динора… миссис Дымов не могла и не собиралась разрушать вашу жизнь, но наказать… чтобы вы почувствовали… Виталий, она предупреждала вас! Вы должны помнить.

— Должен… Я и вспомнил — когда судья уже готов был огласить вердикт. А если бы не вспомнил? Так и остался бы за решеткой? А Дина уже ничем не смогла бы помочь — темное вещество вернулось в состояние равновесия. Дина — там, я — здесь, в тюрьме. С Айшей. Может, Дина это и имела в виду, когда говорила, что мы с Айшей будем вместе?

— Вы действительно так думаете, доктор Дымов? — голос Линдона затвердел, как высохшая под жарким летним солнцем песчаная скульптура. — Вы можете так думать?

— Эти дни были самыми ужасными в моей жизни!

— Миссис Дымов это понимала, доктор.

— Понимала, значит, — хмыкнул Мэнтаг и бросил сочувствующий взгляд на Виталия. Но вместо него неожиданно заговорил Баккенбауэр.

— Послушайте, детектив, — сказал он, — может, хватит на сегодня? Линдону нужно отдохнуть. Как врач, я больше не разрешаю ему давать показания. Завтра, если его состояние позволит. И только в моем присутствии.

— Не могу возражать, профессор, — кивнул Мэнтаг. — Я хотел бы только знать, что означают слова: «Я помог ей уйти». Линдон никогда не спускался на шестой этаж…

— Нет, конечно.

— Когда умерла миссис Мэнтаг, он находился в своей палате, и вы были с ним.

— Безусловно.

— Итак?

— Я, — сказал Линдон, — всего лишь смял горсть темного вещества, я помог Дино… миссис Дымов увеличить силу тяжести там, где она сказала. Доктор Дымов вам уже объяснил. Я подтверждаю.

— Ну… Допустим. А сегодня? Ты опять смял горсть темного вещества и убил сестру Болтон?

— Детектив! — Баккенбауэр поднялся и уперся руками в столешницу. — Я запрещаю говорить с Линдоном в таком тоне!

— Я отвечу, профессор, — мальчик посмотрел детективу в глаза. — Я уже говорил вам, сэр: сестра Болтон вошла в палату, когда… Все получилось не так, как мне было нужно! Я хотел уйти за Диной… туда.

За миссис Дымов, простите. Я знал, как это сделать. Я смял в горсть темное вещество и… Кресло, в котором я сидел, повалилось на бок… И в палату вошла сестра Болтон. Я крикнул ей, чтобы не приближалась. Но она видела, как я лежу на полу, пытаюсь подняться… Она хотела выполнить профессиональный долг. Я очень сожалею…

Мэнтаг поднялся.

— Будь я проклят, — сказал он, — если что-то понимаю в этом деле. Передам запись Макинтошу, пусть разбирается.

Мэнтаг демонстративно достал из кармана мобильный телефон и нажал кнопку — то ли что-то выключил, то ли включил — кто знает.

— Запись больше не ведется, — сказал он и пошел к двери. Выходя из комнаты, обернулся и сказал: — Прошу никуда из города не отлучаться. Конечно, я не вас имею в виду, господин адвокат.

— Я сейчас поеду в суд, — сообщил Спенсер, — и буду настаивать, чтобы мисс Гилмор освободили из-под стражи в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

— Бог в помощь, — кивнул детектив. — Раньше завтрашнего утра судья все равно не станет решать этот вопрос.

Мэнтаг вышел, адвокат последовал за ним.

— А вас, доктор Дымов, я попрошу остаться, — сказал Баккенбауэр, и Виталий непроизвольно улыбнулся, вызвав у профессора реакцию недоумения.

Виталий сел так, чтобы оказаться лицом к лицу с Линдоном. Мальчик, казалось, опять ушел в себя, то ли задремал, то ли о чем-то задумался.

— Сейчас мы втроем, — сказал Баккенбауэр, — и надо наконец поставить все точки над «i». Я хочу сказать, что больше не позволю впутывать Линдона.

Линдон открыл глаза.

— Я… — начал он, но Баккенбауэр не дал ему договорить:

— Доктор Дымов, вы можете морочить голову кому угодно. Если вам удастся добиться освобождения мисс Гилмор, значит, так тому и быть. Только не надо меня уверять, что Линдон, воздействуя на темное вещество, создал поле повышенного тяготения…

— Я… — сказал Линдон. — Да. Конечно.

— Чушь, — отрезал Баккенбауэр. — Мисс Гилмор разбила аппарат. А все остальное…

— Профессор! — воскликнул Виталий.

— Не надо возмущаться, — спокойно произнес Баккенбауэр. — Я ничего не понимаю в вашей науке, но знаю Линдона много лет. Он не способен убить муху. Он не мог прихлопнуть муравья, который ему докучал. Даже если бы ваша жена убедила Линдона помочь, он психологически не смог бы это сделать. Мысль о том, что его поступок приведет к чьей-то смерти… а это не о муравье речь… Мальчик не способен убить. Сестра Болтон погибла только потому, что Линдон не успел ничего предпринять. Верно, мальчик?

— Профессор… — Виталий внимательно следил за тем, как вел себя Линдон: сложил ладони под подбородком — как это недавно сделал Баккенбауэр, — и поза его в кресле была точно такой же, и взгляд — внимательный, не возражающий… Мысль не успела толком оформиться, но времени на раздумья не было, и Виталий повторил: — Профессор, вы совершенно правы.

Баккенбауэр поднял на Виталия удивленный взгляд: он не ожидал, что с ним так быстро согласятся.

— Вы правы, конечно. Линдон находился под вашим влиянием, да. Я не спорю: сам он не стал бы помогать Дине, но когда вы приказали ему…

— Мистер Дымов!

— Профессор, вы хотели расставить все точки над «i». Хорошо. Вы были с Линдоном, когда это произошло. Вы не позвали на помощь, хотя обычно, когда Линдон слетал с катушек, вы это делали очень быстро, потому что важна каждая секунда.

— Послушайте, Дымов!

— В тот момент Линдон говорил с Диной, все слышали запись. Они обсуждали, как сделать то, что она хотела. И еще: Линдон чрезвычайно внушаем. Он всегда был под вашим влиянием, а тут появился некто, кому мальчик доверял больше. Вы слышали его реплики в ответ на реплики Дины.

— Я ничего не понял… — пробормотал Баккенбауэр.

— Да? Вы поняли достаточно, чтобы убить Дину.

— Вы соображаете, что говорите, Дымов?

— Ну, конечно! Вы не знали — откуда вам было знать? — что двумя этажами ниже моя жена пыталась выполнить свое последнее в этом мире желание. Но вы понимали — из слов мальчика, — что происходит нечто ужасное… смерть, да? Вы могли его остановить, могли… но вы предпочли… позволили… или даже дали прямое указание… Линдон, — Виталий неожиданно для профессора обернулся к мальчику, — Линдон, ты прекрасно помнишь, о чем вы тогда говорили.

— Помню, конечно, — мальчик улыбнулся. — Каждое слово. То, что говорила мне Динора. То, что говорил отец.

— Отец?

— Я зову отцом профессора.

— Профессор позволил тебе помочь Дине?

Виталий стоял между Линдоном и Баккенбауэром, они не могли видеть друг друга, Виталий мешал им, зрительного контакта не получалось, Линдон наклонился влево (что делал за его спиной профессор, Виталий видеть не мог), хотел поймать взгляд отца, получить его одобрение.

— Профессор позволил… приказал тебе помочь?

— Да, — сказал Линдон.

Услышав гневное бормотание, Виталий обернулся — Баккенбауэр стоял за столом, упершись обеими руками в столешницу.

— Да, — повторил он. — Я приказал ему. Иначе у него ничего не получилось бы.

— Вы понимали, что он собирался сделать? — поразился Виталий.

Баккенбауэр помолчал.

— Вы не могли понимать…

— Я ничего не смыслю в вашей науке, — сказал профессор. — Это ваше темное вещество… Но у меня есть своя теория — в области когнитивистики, конечно. Я много лет изучал детей-аутистов. Уникальные таланты, но связь с реальностью очень слабая, да. В мозгу аутиста активированы иные области, нежели у обычного человека. Способности у них разные, а области активации одни и те же. Я писал об этом… Впрочем, вам неинтересно… Наблюдая Линдона, я понял, что он живет в нескольких мирах. Это миры его воображения, но для него они гораздо реальнее нашего мира. Я поощрял его, когда он, как ему казалось, общался с кем-то в своих мирах. Это известный феномен: дети, вовсе не аутисты, часто придумывают себе друзей, и друзья эти кажутся им гораздо более реальными, чем настоящие.

— Вы хотите сказать, — поразился Виталий, — что дети действительно… их мозг может взаимодействовать с темным веществом и…

— Это вы объясните, как там у них с темным веществом, — отмахнулся Баккенбауэр. — Но я знал, что, когда Линдон общается с «друзьями», его ни в коем случае нельзя выводить из этого состояния. Напротив, нужно помогать, иначе возможен кризис. И я помогал. Подталкивал, да. В тот день…

Профессор поднялся и оттолкнул кресло, стоял, покачиваясь, и Виталий протянул руку через стол, но помочь не мог, Баккенбауэр весь был в собственном воспоминании, в том мгновении, в той палате…

— Вы слышали запись, Дымов. Линдон сказал: «Я хочу тебе помочь, но у меня не получится». Помолчав, сказал: «Ты уйдешь, а я? Я хочу с тобой». Я видел, что Линдон приходит во все большее возбуждение. Это могло плохо кончиться. Мне стало так тяжело, ноги налились свинцом. Голова… я не мог поднять голову. Руки… Я испугался: подумал, что это смерть, и это из-за Линдона, его напряжение — так я думал — передалось мне. Потом Линдон закричал. Надо было что-то… «Сделай это», — сказал я. «Сделай, сделай…» Это был единственный способ прервать припадок.

— И… что?

— Ничего. Что сделал Линдон, я не знаю. На какой-то момент стало так тяжко… я подумал, что сердце разорвется. Но быстро отпустило. Я увидел, что кресло Линдона перевернулось… Когда? Как это произошло?.. Мальчик пытался подняться, я помог, кресло было таким тяжелым… Запись, которую я демонстрировал суду, на этом кончается. А потом… Линдон сказал: «Я убил ее». — «Кого?» — спросил я. «Динору». Он заплакал, и я… Понимаете, мистер Дымов, Линдон плакал так, как плакал я сам, будучи маленьким мальчиком, когда меня очень сильно обижали… Простите.

— Ничего… — пробормотал Виталий.

— Линдон плакал, а я прижимал его голову к себе, и в тот момент действительно ощущал себя его отцом. Я понимал: что-то случилось, очень важное, может, действительно кто-то умер, какая-то Динора.

— И когда вы узнали…

— Когда мальчик успокоился, я вернулся к себе… в окно увидел полицейские машины перед входом… Можете себе представить, что я подумал, когда узнал, что погибшую женщину звали Динорой.

— Могу. И вы решили, что имя Линдона… и ваше… не должно появиться в расследовании, которое, конечно же, будет. Но тогда… Почему вы согласились выступить в мою защиту?

— Мне позвонил ваш адвокат, Симпсон…

— Спенсер, — поправил Виталий.

— Да, Спенсер, простите. Из его слов я понял, что свидетелем меня все равно вызовут, и нужно заранее продумать выступление, чтобы и вас оправдали, и Линдону не причинили неудобств.

— Понятно, — протянул Виталий.

— Я очень надеюсь, — сухо произнес Баккенбауэр, — что в дальнейшем ни вы, ни ваш адвокат Линдона не побеспокоите. Психологическая нагрузка…

— Насколько я понимаю, — перебил профессора Виталий, — сейчас Линдон уже не… Я хочу сказать, — он повернулся к мальчику, — ты все понимаешь из того, что я говорю, верно? И что сказал профессор?

— Конечно! — воскликнул Линдон. — Это так замечательно!

На его лицо набежала тень, мальчик закусил губу, Виталию показалось, что Линдон сейчас расплачется. Изменение настроения оказалось неожиданным, как внезапно налетевший шквал — будто на только что сиявшее солнце налетела черная туча, и небо померкло, холодный ветер коснулся лица, в глаза попала пыль, и они заслезились…

Настроение Линдона передалось Виталию с такой неодолимой силой, что он не удержался на ногах и тяжело опустился на что-то… диван? стул?… может, на пол?

Он думал, как это замечательно — стать обычным. Теперь он сможет играть с другими детьми, ходить в школу, читать книги, смотреть сериалы по телевизору, он не будет больше заперт в палате, будто зверь в клетке, он…

Но другие миры для него теперь закрыты. Исчезла невидимая, но плотная на ощупь дорога, которую этот мужчина, муж Диноры, называет темным веществом (помилуйте, какое же оно темное? Дорога была невидимым светом, по которому можно идти, будто по ворсистому ковру, мягкому и направляющему путь туда, куда тебе нужно и где тебя ждут…). Он никогда больше не сможет летать над Эгродалом с его меняющими высоту горами — утром царапающими небо, а к вечеру пологими и готовыми принять тень от проплывающего над горизонтом Серна, похожего в лучах заходящего солнца на мудрый профиль Эпремада, обучившего его всем премудростям, которые так удивляли отца… то есть профессора Бака… у него длинная фамилия, Лин всегда сокращал ее — впрочем, только для собственного пользования, он ни разу не смог произнести ее вслух, не ошибившись, и в конце концов перестал это делать, он плохо понимал, что ему говорил Бак, и почти совсем не понимал ничего из того, что ему пытались втолковать другие… эта женщина, которую… как ее звали…

— Миссис Болтон, — сказал Виталий, обнаружив себя сидящим на краешке дивана. Одно неудачное движение, и он окажется на полу. Но пошевелиться он не мог, и не надо было ему шевелиться, чтобы не спугнуть неожиданный внутренний контакт.

— Да, миссис Болтон, она всегда была для меня как неясная тень, заслонявшая то, что мне хотелось увидеть и понять, она была добра, но мне не нужна была ее доброта, она заслоняла дорогу… а теперь дороги нет, понимаете, она растаяла, я больше не чувствую ее… Неужели так много нужно заплатить, чтобы стать таким, как все? Я не хочу!

Линдон разрыдался, и слезы, будто реактивной струей вынесли Виталия из сознания мальчика.

— Линдон! — Баккенбауэр обогнул стол и неожиданно опустился на колени, обхватил обеими руками ноги Линдона и застыл в странной, неудобной, но почему-то единственно уместной сейчас позе, а мальчик плакал навзрыд, подняв голову, и руки его производили в воздухе пассы, будто он пытался взмахнуть крыльями, а они не раскрывались, он хотел взлететь, но не получалось, он тянулся ввысь, к горним вершинам, Виталию на ум пришло только это слово, неизвестно из каких глубин подсознания взявшееся, горним, да, а горы уже не существовали в его реальности, и Виталий обнаружил, что плачет и сам — не так, как Линдон, слезы тихо и неизбежно катились из его глаз, он слизнул языком скользнувшие по губам соленые капли, и пришел наконец в себя.

— Пожалуйста, — пробормотал он и попытался поднять Баккенбауэра — профессор не сопротивлялся, но сдвинуть его с места Виталий не смог и оставил в покое. Он отошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу и долго глядел в университетский двор. У подъезда стояли три полицейские машины и «скорая». Из здания вынесли носилки с телом, накрытым черным полиэтиленом. У машин столпилось довольно много народа, вот и репортеры прибыли, несколько человек с камерами пробились вперед и снимали. Виталий вспомнил, как его самого атаковали репортеры в день, когда… Наверно, сейчас и на телефоне Баккенбауэра множество «неотвеченных» звонков. Наверно, он только вечером обнаружит, что его искали и что на самом деле он на каждый звонок отвечал, только сейчас еще не знает об этом…

Если темное вещество всколыхнулось… впрочем, откуда Виталию было знать, что происходило с веществом, соединяющим миры, когда обрывались старые или возникали новые психологические связи? Возможно, происходила релаксация и пространство-время «успокаивалось», возвращаясь в состояние равновесия, — мгновения, минуты, часы… вряд ли этот процесс занимал сутки, но, с другой стороны, его личный опыт — еще не показатель… может быть, более сильные эффекты… что может быть сильнее смерти человека… даже если это человек… разумное существо… из другой вселенной… да, может, более сильные эффекты, если они вообще случаются, требуют и более длительной релаксации, и тогда взаимодействие темного вещества с обычным усиливается настолько, что его можно обнаружить не только на уровне подсознания или сознания, но и в прямых экспериментах, например, на том же коллайдере — вот о чем надо поговорить с Эндрю… сначала посчитать, этот эффект можно оценить, если принять в качестве граничного условия…

Что-то тяжело упало, и Виталий обернулся — он представил себе, что мальчик потерял сознание, думал, что увидит… но это оказался профессор: Баккенбауэр нелепо развалился на полу, уткнувшись головой в ноги Линдона, а тот пытался встать, помочь, ему было трудно, он поднял взгляд на Виталия — измученный взгляд взрослого человека, оказавшегося там, где он совсем не хотел быть, но пришлось… да помоги же!

Вдвоем они подняли профессора и перенесли на диван. Голова Баккенбауэра болталась, он бормотал что-то, а когда его уложили, открыл глаза и, будто ничего не случилось, сел. Внимательно посмотрел на стоявшего перед ним Линдона (Виталия он игнорировал) и сказал твердо:

— Линдон, дорогой, я отведу тебя в палату, тебе нужно отдохнуть. Все будет хорошо. Ты меня понимаешь?

— Конечно, профессор, — улыбнулся мальчик.

Баккенбауэр кивнул, отвечая не столько Линдону, сколько своим

невысказанным мыслям, и произнес, так и не посмотрев в сторону Виталия:

— А вас я попрошу удалиться, и, надеюсь, нам никогда больше не доведется встретиться. Ни здесь, ни в суде.

Виталий пошел к двери, ощущая спиной чей-то взгляд, но не мог сказать, кто на него так пристально смотрел: Баккенбауэр или Линдон.

Если время релаксации не меньше нескольких часов, то профессору сегодня еще придется… и мальчику тоже. И кто-то из них наберет номер телефона Виталия, непременно наберет и скажет: «Мистер Дымов, помогите…»

Виталий вышел и закрыл дверь.

— Все в порядке? — услышал он знакомый голос, и крепкая рука взяла его за локоть.

Мэнтаг. Кто еще мог терпеливо ждать Виталия в коридоре?

— Я думал, вы внизу, где…

— Только меня там не хватало, пожал плечами детектив и повел Виталия к лифтам.

— За что? — Виталий не сопротивлялся, ему просто хотелось ясности. — Вы меня опять задерживаете?

— Ах, оставьте эти глупости!

Мэнтаг говорил, конечно, по-английски, но Виталию почудился в этой фразе типично одесский акцент. «Странное все же у меня восприятие», — подумал он.

— Оставьте, оставьте, — повторил детектив, и Виталий только теперь понял, что говорил Мэнтаг действительно по-русски, нараспев, пробуя произнести слова с разными интонациями. Получалось у него не то чтобы плохо, скорее нелепо и… нет, не смешно, скорее глупо.

— Откуда вы…

— Действует, да? — детектив перешел на родной английский. — Меня этому Арик Милыдтейн научил, когда мы в патруле служили. Если с человеком неожиданно заговариваешь на его языке, он мигом приходит в себя.

Они подошли к лифтам, и Мэнтаг нажал кнопку «вниз».

— Нет, — сказал он, — я вас не задерживаю. Но я хотел бы знать, о чем вы совещались с профессором.

— Мальчик больше не аутист, — сообщил Виталий.

— Я и сам понял. Реакция на стресс? В любом случае — это облегчит ему жизнь.

— Может быть… Не уверен.

Двери лифта разошлись, и они вошли в кабинку. Мэнтаг скользнул взглядом по кнопкам и не нажал ни одной. С тихим шелестом двери сомкнулись, лифт не двигался.

— Это все? — вежливо осведомился детектив, прислонившись к стенке кабины в таком месте, что, не отстранив Мэнтага, Виталий не смог бы нажать кнопку. Лифт стоял.

— А что вас интересует? — вопросом на вопрос ответил Виталий, вспомнив старую, советских еще времен, миниатюру Карцева и Ильченко. Когда-то, наверно, это было актуально… Странная штука — память.

Мэнтаг изучающе смотрел на Виталия.

— Ваш адвокат… Спенсер. Быстрый малый, вы, должно быть, платите ему немалые деньги?

Имело ли смысл отвечать или лучше дождаться, когда Мэнтаг наконец договорит то, что хотел сказать?

— Пока вы беседовали с профессором, он объявился в офисе Макинтоша. Можете себе представить, как тот был рад.

Дальше, господи, что же он тянет?..

— А оттуда сразу пошел к судье Джексону, благо надо было лишь подняться на три этажа.

Что затеял Спенсер, и ведь не сказал ни слова…

— Адвокат подал прошение об освобождении мисс Гилмор под залог, — сообщил Мэнтаг, глядя Виталию в глаза и ожидая его реакции.

— Под залог… — Виталий понял уже, что хотел сказать детектив, но еще не верил, и потому реакция его оказалась не такой бурной, на какую, возможно, рассчитывал Мэнтаг. — Но ведь судья постановил оставить Ай… мисс Гилмор до суда… потому что…

Виталий не мог заставить себя закончить фразу: «потому что по обвинению в убийстве первой степени под залог не освобождают». Мэнтаг кивнул.

— В связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Дело в том, видите ли, что Макинтош… понятно, ему очень не хотелось этого делать, но… гм… могу себе представить сцену, как ваш адвокат… В общем, Макинтош пошел со Спенсером к Джексону и объявил, что обвинение не располагает… Черт возьми, Дымов, вы прекрасно знаете, что после гибели сестры Болтон всю доказательную базу нужно строить иначе!

— Судья назначил новое слушание?

Наверняка Джексон не станет торопиться. Неделя, может, две…

— Когда прокуратура отзывает обвинение, — Мэнтаг ткнул пальцем в грудь Виталия, тот от неожиданности уперся спиной во что-то твердое, и, видимо, какая-то кнопка оказалась наконец нажата. Лифт дернулся и пошел, Виталий не понял — вверх или вниз, все внимание было сосредоточено на словах детектива, а тот специально сделал паузу, иезуит чертов, ждет ведь, что Виталий не выдержит и скажет что-нибудь, позволяющее Мэнтагу достать из кармана наручники… наверняка они у него припасены на подобный случай.

— Когда прокуратура отзывает обвинение, — Мэнтаг улыбнулся и закончил наконец фразу, — нет необходимости заслушивать прения сторон, понимаете? Судья назначил сумму залога, получил от адвоката гарантийное обязательство и…

— Айша… — губы не слушались.

— Э-э… да.

Лифт остановился, двери с шелестом раздвинулись, это был не первый этаж: незнакомый коридор, большие окна справа, двери палат слева…

— Нет, — сказал Мэнтаг, — вы не на ту кнопку нажали. Позвольте…

Он отстранил Виталия и нажал нужную кнопку. Лифт поехал вниз — Виталий ощутил, как пол ушел из-под ног.

— Залог. Сколько?

На счету у него осталось не так много денег, а сумму судья наверняка назначил пятизначную.

— Сумма стандартная, — сообщил Мэнтаг. — Сорок тысяч.

— Господи!

У Виталия не было таких денег. Неужели Айша останется в тюрьме из-за того, что…

— Я же сказал, — с заметным раздражением произнес детектив, — адвокат представил гарантийное письмо, что равнозначно…

— Гарантийное… Кто?

Кто-то заплатил сорок тысяч долларов?

— Баккенбауэр. Он вам не сказал? Я думал, вы знаете.

Профессор? Когда он успел? «А вас, Дымов, я попрошу остаться…» Потом он не покидал комнаты.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Виталий.

— Да? — удивился Мэнтаг. — А я-то надеялся, что вы мне наконец объясните, что, черт возьми, происходит, почему следствия опережают причины, каким образом стопроцентные доказательства оказываются фальшивкой и…

Лифт остановился — на этот раз они оказались в холле, у дверей ждали люди, желавшие подняться наверх, пришлось протискиваться сквозь небольшую толпу, Виталия ослепили вспышки — репортеры, конечно, куда ж без них, в лицо нацелились черные бликующие кружки объективов, кто-то что-то спрашивал, но голоса сливались в белый шум. Мэнтаг громко произнес несколько слов и потянул Виталия за собой — не к выходу, где тоже толпились журналисты, а в глубь коридора, мимо незнакомого охранника, с интересом наблюдавшего за столпотворением. Шум остался позади, Мэнтаг задал какой-то вопрос, кто-то, кого Виталий почему-то не видел, ответил, распахнулась дверь в кабинет… или это был склад?., стеллажи вдоль стен, коробки, похожие на почтовые посылочные ящики…

— Вит!

— Айша!

Как она изменилась за несколько дней! Виталий провел ладонями по ее щекам, по ее волосам, по ее шее, он, будто слепой, ткнулся носом в ее губы, какие холодные, а что было потом… наверно, больше ничего не было, долго-долго вообще ничего не происходило, только губы и что-то соленое… вода… слезы… чьи?

Через какое-то время, сравнимое с возрастом Вселенной, Виталий пришел наконец в себя, ощутил руки Айши на своих плечах, увидел ее глаза так близко, как не видел никогда… Слезы, это нормально, поплачь, милая, как замечательно, что тебя отпустили, сейчас мы поедем ко мне и будем говорить, говорить…

Айша отступила на шаг, взглядом показала, что они не одни. Мэнтаг стоял, прислонившись к закрытой двери, будто подпирал ее, не позволяя никому снаружи войти в комнату. Спенсер сидел за хлипким на вид пластиковым столиком и демонстративно рассматривал лист бумаги, поднеся его так близко к глазам, что Виталий почти не видел лица адвоката, только уши торчали по обе стороны листа, так смешно…

Спенсер опустил бумагу и сказал:

— Ну, все? Имейте в виду, дело не закрыто и не переформулировано. Верно, детектив?

— Верно, — сказал Мэнтаг. — Убийство первой степени. Расследование будет продолжаться до…

Он пожал плечами.

— Вы оба, — объяснил адвокат, — остаетесь под подозрением, поэтому мой вам совет — ничего ему (кивок в сторону детектива) не говорите, не посоветовавшись со мной.

— Для начала, — Мэнтаг отлепился наконец от двери и присел на край стола, отчего стол, крякнув, просел, и адвокат поспешно убрал из-под него ноги, — для начала посоветуйте, пожалуйста, своим клиентам не создавать сущностей сверх необходимого. И не смотрите на меня, будто я Аристотель. Это не я придумал, это называется «бритва Оккама», был такой…

— Я знаю, кто такой Оккам. А вы…

— Вообще-то, — сообщил Мэнтаг, — у меня в колледже был высший балл по физике, я уже говорил об этом мистеру Дымову.

— Верно, — пробормотал Виталий. Он смотрел на Айшу, видел только ее, остальное воспринимал на слух — видимое не совпадало со слышимым, реальность с представлением о ней, и фразу, произнесенную Мэнтагом, он, возможно, придумал сам, потому что… вряд ли детектив вдруг проникся физическими идеями о природе темного вещества…

— Теперь, когда Линдон по эту сторону, — говорил Мэнтаг, — а миссис Дымов — по ту, я надеюсь, сюрпризов больше не будет. То, что зафиксировано следствием на данный момент, останется неизменным, и я могу работать без опасения, что одни улики исчезнут, а другие изменятся. Да?

— Да, — сказала вместо Виталия Айша. — Да. Да.

Виталий пожал плечами. Он, как и детектив, очень на это надеялся.

— Хорошо, — с удовлетворением произнес Мэнтаг. — Пойду к экспертам. Кстати, доктор Дымов, вы можете заехать за своим компьютером завтра с утра. К сожалению, на диске не окажется некоторых файлов, но уверяю вас, это не вина наших ребят — вы, должно быть, то есть они так полагают, записали файлы таким образом, чтобы, если их кто-нибудь попытается открыть… пароля там, кстати, не было, потому ребята и удивляются, как вам самому удавалось… Короче, когда попытались вскрыть кое-какие файлы, они исчезли с диска.

— Дневник, — пробормотал Виталий.

— Что вы сказали?

— Неважно. Я сам уже не помню, что там было.

— Да? — в голосе детектива звучала ирония.

Виталий действительно не помнил. Он знал, конечно, что было на скрытых файлах, он сам это писал, но сейчас ему казалось, что он придумал фантастический роман, текст которого извлекал не из другой вселенной, а из собственного воображения. Хорошо, что файлов этих больше не существует.

Кольнуло сердце. Дина… Ее действительно больше нет. Нет — здесь. Здесь и сейчас. А разве существует что-то, кроме «здесь и сейчас»?

— Значит, договорились, — сказал Мэнтаг и направился к двери. — Мы еще с вами увидимся, доктор Дымов, и с вами, сестра Гилмор.

— Айша, — сказал Виталий, когда дверь за детективом закрылась, — милая, поедем ко мне. Я очень устал. Ты тоже.

— Погодите выходить, — предупредил Спенсер, засовывая бумаги в кейс. — Там журналисты у главного входа. Я посмотрю, можно ли выйти незаметно…

Он и сам вышел незаметно — Виталий и Айша остались одни.

— Он… этот детектив… сказал, что расследование не закончено.

— Конечно. У них масса проблем с отчетностью: протоколы осмотров противоречат друг другу, экспертные заключения не совпадают. Разбираться будут долго.

— Вит, как мне было страшно…

— Да, да.

— Вдруг стало так тяжело, мне показалось, что я умру.

— Милая…

— Ноги подогнулись, я упала, и тогда, наверно, сломала этот…

— Конечно, нет. Это сделала Дина. И мальчик с восьмого этажа, Линдон.

— Аутист? Из восемьсот двенадцатой?

Да.

— Значит, то, что ты говорил о темном веществе…

— Ты не верила?

В дверь заглянул адвокат, сказал коротко:

— Можно идти.

Они вышли в темный коридор и направились не к лифту, а к лестнице, где горели аргоновые лампы, и мир казался нереальным, придуманным, нарисованным — сделаешь лишнее движение, все исчезнет, и окажешься там, где Дина, где человек может летать… «Ощущение полета, я начал забывать его, разве это не самое удивительное ощущение в жизни?»

Мы летаем во сне — в детстве, когда связь с реальностью еще недостаточно крепка. Мы ощущаем себя во всех вселенных, где мы есть, дети все немного аутисты, и связь детского сознания с темным веществом сильна, но человек растет, и соотношение меняется — темное вещество перестает взаимодействовать с нашим сознанием, и мы теряем способность попадать туда, где способны летать, изменять законы природы, жить как хотим…

— Вит, — сказала Айша, — ты со мной?

Они спешили за адвокатом, а Спенсер едва поспевал за темнокожим парнем в униформе охранника. Остановились у наполовину раскрытых ворот, выходивших на ярко освещенную улицу.

Сейчас вечер? Или уже ночь?

— До свидания, мистер, — сказал охранник и протянул Виталию руку. Рукопожатие оказалось крепким и долгим.

— До свидания, мисс Гилмор, — охранник повернулся к Айше. — Вы вернетесь на работу, верно? Больные вас очень любят, я знаю, и никто не верит, что вы…

— Не знаю, Уолт, — устало произнесла Айша. — Еще не думала об этом.

— Возвращайтесь! — с энтузиазмом воскликнул Уолт и пропустил их в створ ворот, на площадь, где стояли освещенные ярким прожектором машины, это была — Виталий узнал сразу — больничная стоянка, не для посетителей, а для персонала, и если обойти вокруг, можно было выйти на Риджент-стрит.

— Отвезти вас домой? — деловито спросил Спенсер. — Я пойду за машиной и подъеду к этому углу, вы подождете?

— Послушайте, — Виталий задал мучивший его вопрос, — сколько сейчас времени?

— Половина одиннадцатого, — сообщил Спенсер, бросив взгляд на часы. — А что? Ваши отстают или спешат?

— На моих семнадцать часов шесть минут. Я чувствую, что так и есть…

— Опять ваши штучки, — недовольно сказал адвокат. — Пять часов? Вы понимаете, что это невозможно? Час у меня ушел, чтобы уломать Макинтоша, потом два часа мы провели у судьи Джексона, показывая бумаги, еще час судья звонил по телефонам и писал постановление. Потом я отправился с бумагами в тюрьму. А для вас все уложилось в минуту?

— Мы разговаривали с Линдоном, — сказал Виталий, — мальчик был еще не в своей тарелке, так что с реальностью могло случиться всякое.

— Эти ваши штучки, — повторил адвокат. — Подождите здесь.

— Вит, — сказала Айша, — все кончилось?

— Надеюсь… — неуверенно протянул Виталий.

Зазвонил мобильник. Виталий посмотрел на дисплей.

— Эндрю, — сказал он. — Я как раз собирался вам звонить, поблагодарить за то, что вы для меня сделали. Для нас с Айшей.

— Виталий, нам необходимо встретиться. Есть соображения относительно структуры взаимодействия адронов темного вещества с аксонами головного мозга. Я тут посмотрел кое-что по биохимии, это не моя специальность, и, возможно, я кое-чего не понял…

— Только не сегодня! — взмолился Виталий.

— Хорошо, не сегодня, я буду в Лансинге до завтрашнего вечера, самолет у меня в половине восьмого. Когда вы сможете заехать в гостиницу? Или, если хотите, встретимся в университете?

— В университете, — сказал Виталий. — И без хорошего биолога, наверно, не обойтись.

— Приезжайте с Айшей, она биолог по образованию.

— Только учится. — Виталий обнял Айшу, приложил аппарат к ее уху. — Мы приедем. Созвонимся утром, хорошо?

— Договорились. — Ланде помолчал несколько секунд и, когда Виталий решил, что разговор окончен, сказал: — Почему бы вам не переехать в Нью-Йорк? Не думаю, что сейчас вам будет комфортно работать, а в Колумбийском у астрофизиков есть вакансия гостевого профессора.

— Спасибо, Эндрю, — смутился Виталий. — Спасибо, но… Я не могу уехать, Мэнтаг решит, что я сбежал, следствие не закончено. Фактически оно начинается заново. И Айша…

— Я понимаю… Хорошо, тогда до завтра.

Короткий сигнал заставил Виталия обернуться — машина адвоката стояла на краю разметки, в месте, запрещенном для стоянки, и Спенсер подавал знаки: садитесь быстрее. Они опустились на заднее сиденье, прижались друг к другу, хотя места в просторном «Крайслере» было достаточно. Адвокат посмотрел на них в зеркальце.

— Куда? — спросил он.

— Ко мне, — сказал Виталий.

— Ко мне, — сказала Айша.

Спенсер выехал со стоянки, включил радио, динамик неразборчиво забормотал, передавали то ли новости, то ли чей-то занудный, судя по голосу, комментарий.

— По Глен-авеню ехать минут пять, — сказал адвокат, — а потом надо повернуть направо или налево. У вас есть пять минут, чтобы принять решение.

— Вит, — Айша смотрела в сторону удалявшегося больничного комплекса, — мне теперь все время будет мерещиться этот детектив… показалось, будто он…

— Мэнтаг? — услышал ее слова Спенсер. — Вы правы, я тоже его видел. Не исключаю, что он поедет за нами. Он от вас не отстанет, задета его профессиональная честь. В темное вещество он верит не больше, чем в привидений. Для него это — загадка запертой комнаты, и он собирается решать ее обычными полицейскими средствами. Полицейские — люди консервативные.

— А адвокаты? — спросил Виталий.

Спенсер бросил взгляд в зеркальце.

— Адвокат обязан верить клиентам, — усмехнулся он, — если не возникает проблем с гонораром.

— Это намек, — сказал Спенсер минуту спустя. — И что-то я не слышу ответа.

Ответа и быть не могло: Виталий и Айша целовались.

Спенсер остановил машину перед светофором.

— Так направо или налево? — спросил он самого себя и усилил громкость радио, будто ответ мог услышать от комментатора.

«…И судья указал на недостатки в проведенном расследовании. Очень небрежное отношение к служебным обязанностям, — так охарактеризовал действия полиции помощник городского прокурора Джеймс Макинтош, вынужденный отказаться от ранее заявленных обвинений против мисс Айши Гилмор, медицинской сестры из больницы университета штата Мичиган, и ее друга, ученого-физика, доктора Виталия Дымова. Наши репортеры пытаются связаться с сестрой Гилмор и доктором Дымовым, и, как только это удастся, вы узнаете…»

Спенсер сменил волну и под бодрые вопли неистовой поп-группы тронул машину.

— Налево, — сказал Виталий. — Ко мне.

— Поздно, — философски отозвался адвокат. — Мы едем прямо, я вас высажу у супермаркета, и разбирайтесь сами. Друг с другом и с вашим мирозданием, в котором я ничего не понимаю. Надеюсь, пока начнется суд, вы мне все толком объясните, чтобы я не молол чушь, как сегодня утром.

— Кстати, — сказал он, когда Виталий выбрался из машины и подал руку Айше, — у одного моего клиента — не хочу называть имени — дядя уже лет пять спит летаргическим сном праведника. Завещание он написать не успел, а умереть может в любую минуту, как, впрочем, и проснуться. У моего клиента проблема, дело зависло. Может, попросить Линдона…

— Оставьте мальчика в покое, — отрезал Виталий. — А проблема интересная. Поговорим завтра, хорошо?

— До полудня я буду занят, приезжайте в два.

Виталий и Айша остались одни. Совсем одни, будто два прижавшихся друг к другу острова в бурном море.

— Где мы? — Айша крепко держала Виталия под руку.

— Я плохо знаю город… Знаешь, о чем я подумал? Индусы, когда впадают в нирвану… Или медитируют так, что выпадают из реальности. Может, они…

— Я поняла, — Айша прижалась щекой к плечу Виталия. — Ты все еще думаешь о ней. Ты все еще к ней хочешь. Не говори ничего, это так. Ты не можешь без нее.

— Айша, о чем ты? Дина сделала все, чтобы мы с тобой были вместе.

— А ты все равно с ней…

— Пожалуйста, родная…

— Ты с ней. И будешь с ней всегда.

Кто это сказал? Айша? Дина? Может, он сам сказал себе это, не называя имени, потому что знал его всегда. И сейчас знал, не решаясь произнести вслух. Стоя на перекрестке с девушкой, которая любила его больше жизни, Виталий понял, что главный выбор ему еще предстоит.

Content

Камушкина Ирина и др Искатель. 2009. Выпуск №12

Искатель. 2009 Выпуск № 12

Ирина КАМУШКИНА БЕГ НА КОРОТКУЮ ДИСТАНЦИЮ

Андрей Пасхин УХОДЯЩИЕ В ТЕМНОТУ