Частный детектив

Выпуск 4

Алистер Маклин

Страх отпирает двери

Пролог

3 мая 1958 года.

Если можно назвать офисом деревянный вагончик размером два на три метра, установленный на четырехколесном прицепе, считайте, что я сижу в своем офисе. Торчу здесь уже четыре часа. От наушников болит голова, а с болот и моря надвигается мгла. Но даже если бы мне пришлось провести тут всю ночь, я поступил бы именно так: эти наушники – самая важная вещь на свете. Они – единственное средство, связывающее меня с миром.

Питер должен был выйти на связь три часа назад. Рейс из Барранкильи на север – дальний рейс, но мы уже добрую дюжину раз летали туда. Три наших старых самолета ДК находятся в отличном состоянии благодаря неустанному и тщательному уходу за ними. Пит – прекрасный пилот. Барри первоклассный штурман. Прогноз погоды на западно–карибском побережье самый благоприятный. А время, когда начинается сезон тропических циклонов, еще не настало.

Нет ни единой серьезной причины, объясняющей, почему они не вышли на связь несколько часов назад. Возможно, пропустили время сеанса из–за того, что отклонились на север в направлении Тампы – места их назначения. Может быть, они нарушили мою инструкцию о длинном перелете через Юкатан Страйт и вместо этого махнули прямо над Кубой? С самолетами, пролетающими в эти дни над охваченной войной Кубой, может случиться все что угодно. Нет, непохоже. Я подумал о грузе, с которым они летели, и это показалось еще более невероятным. Когда дело касалось риска, Пит осторожнее и предусмотрительнее меня.

Из угла офиса, где стояла рация, доносилась тихая музыка. Рация настроена на какую–то станцию, говорящую на английском языке, и уже вторично в этот вечер певец пел под гитару народную песню о смерти то ли матери, то ли жены, то ли любимой. Я так и не понял, о ком он пел. Песня называлась «Моя красная роза стала белой». Красный цвет символизировал жизнь, белый – смерть. Красный и белый – цвета трех самолетов нашей Транс–Карибской чартерной службы, занимающейся доставкой грузов на дальние расстояния. Я обрадовался, когда песня кончилась.

Мой офис не перегружен вещами: не считая рации, там только стол, два стула да картотека наших клиентов. Ток к большой рации подведен силовым кабелем, пропущенным через дырку в двери и, словно змея, извивающимся по траве и грязи до главного терминала, находящегося в одном из углов бетонированной площадки. Да, совсем забыл: в офисе еще висит зеркало. Элизабет повесила его в тот единственный раз, когда навестила меня здесь, а я так и не удосужился снять его со стены.

Посмотрев в зеркало, я понял, что этого не следовало делать: черные волосы, черные брови, синие глаза и бледное, измученное, напряженное лицо сразу же напомнили о том, как отчаянно я нервничал. Я отвернулся и уставился в окно.

Это едва ли было лучше. Единственным преимуществом представшего перед моим взором вида было то, что я уже не мог видеть своего лица. Но не видел и ничего другого. Смотреть из окна вагончика даже в самые лучшие времена не на что: впереди на многие мили тянулись пустынные, унылые, плоские топи, простирающиеся от аэропорта Стенли Филд до Блейза.

С сегодняшнего утра в Гондурасе начался сезон дождей: тоненькие струйки воды непрестанно скатывались по стеклу единственного окна офиса. Низкие, растрепанные и гонимые ветром тучи низвергали с неба косой дождь, и от пересохшей земли поднимались густые испарения, превращающие мир за окном в какую–то серую и мистическую нереальность.

Я снова отстучал позывные. Результат был, как и в последние пятьсот вызовов. Молчание. Я изменил частоту, желая убедиться, что с приемом все о'кей, и, услышав шум голосов, треск статического электричества, пение и музыку, снова перешел на заданную частоту.

Этот полет – самый важный из всех, которые когда–либо совершали самолеты Транс–Карибской чартерной службы. Потому и надо торчать в этом крохотном вагончике и бесконечно ждать, когда доставят запасной карбюратор. А его все не привозили. Пока нет карбюратора, красно–белый самолет ДК, припаркованный в пятидесяти метрах на площадке перед ангаром, мне так же необходим, как очки от солнца в этот дождливый день.

Нет сомнений, они уже вылетели из Барранкильи. Первое известие я получил три дня назад, когда прибыл сюда. В закодированной телеграмме не упоминалось о том, что им грозит какая–либо опасность. Операция хранилась в полнейшей тайне, и только трем надежным государственным служащим было частично известно о ней. Ллойд не хотел рисковать даже за такой баснословный куш, которого мы раньше и в глаза не видели. Поэтому вечерняя радиосводка новостей о предпринятой вчера экстремистами попытке сорвать выборы либерала Ллераса не встревожила меня: все самолеты военно–воздушных сил и гражданской авиации стояли на аэродромах на приколе, а самолеты иностранных воздушных линий не допускали к полетам. Экономика Колумбии была в таком плачевном состоянии, что она не могла себе позволить оскорбить даже иностранных голодранцев, каковыми нас считали.

И все же я не хотел рисковать. Если 4 мая, то есть послезавтра, экстремисты одержат верх и разоблачат нас, Транс–Карибская чартерная кампания должна быстро сматывать удочки. Вернее, смываться немедленно. Если к тому же учесть баснословную выручку за доставку груза на Тампу, то…

В наушниках потрескивало. Разряды слабые, но частые, словно кто–то настраивался на нашу волну. Повернув регулятор громкости до отказа, я максимально усилил звук и, отрегулировав диапазон тонкой настройки частоты, стал тщательно, как никогда, вслушиваться в эфир. Полная тишина. Ни голосов, ни морзянки. Ничего. Я сдвинул на затылок один из наушников и сунул руку в карман, чтобы вытащить пачку сигарет.

Рация оставалась включенной. И тут, в третий раз за этот вечер, менее чем через 15 минут с тех пор, как я слушал ту грустную песню в последний раз, певец запел ее снова: «Моя красная роза стала белой».

Этого нельзя было выдержать. Я сорвал наушники, подбежал к рации и выключил динамик таким резким рывком, что чуть было не сломал выключатель. Вытащив из–под стола бутылку виски и не разбавляя содовой, плеснул его в стакан. Потом снова надел наушники. И вдруг услышал…

– CQR вызывает CQS. CQR вызывает CQS. Ты слышишь меня? Отбой.

Я вцепился в ключ передатчика и микрофон так поспешно, что задел стакан. Виски расплескалось по столу, стакан упал на деревянный пол и со звоном разбился.

– CQS здесь. CQS здесь! – заорал я. – Это ты, Пит? Отбой.

– Я. Придерживаюсь курса и времени. Сожалею, что запоздал со связью, – голос Пита был слабым и далеким, но даже ровный металлический тон микрофона не мог заглушить в нем напряжения и злости.

– Торчу здесь уже несколько часов, – в моем голосе сквозь облегчение проскальзывало раздражение. Когда я почувствовал это, мне стало стыдно. – Что–нибудь не так, Пит?

– Да, неприятности. Какой–то шутник узнал о грузе у нас на борту. А может, мы просто не понравились ему. Он сунул за рацию взрывное устройство. Детонатор и взрыватель сработали, а начинка – гелигнит, тротил или еще какая–то хреновина – не взорвалась. Вышла из строя рация. Хорошо еще, что Барри захватил с собой полный ящик запасных деталей. Он только что отремонтировал рацию.

Мое лицо стало мокрым от пота, руки дрожали. Голос тоже.

– Ты хочешь сказать, что кто–то подложил бомбу и пытался взорвать самолет?

– Да.

– Кто–нибудь ранен? – я с ужасом ждал ответа.

– Успокойся, брат. Только рация вышла из строя.

– Слава Богу. Будем надеяться, что на этом неприятности кончились.

– Ты только не волнуйся, но вот уже 30 минут у нас на хвосте висит сторожевой пес – какой–то самолет американских военно–воздушных сил. Из Барранкильи, должно быть, вызвали эскорт, чтобы присмотреть за нами, – Питер резко рассмеялся. – Ведь американцы весьма заинтересованы в грузе, который у нас на борту.

– Что это за самолет? – я совершенно растерялся, ведь он не только прошел 200–300 миль до Мексиканского залива, но к тому же еще и перехватил наш самолет без радионаведения. – Тебя предупреждали об этом самолете?

– Нет, но тревожиться нечего, он и вправду американский. Мы только что разговаривали с кем–то из его экипажа. Им все известно и о нас, и о нашем грузе. Это старый «Мустанг», оборудованный дополнительными бензобаками для дальних рейсов. Истребитель не смог бы так долго продержаться в воздухе.

– Понятно, – видно, я, как всегда, волновался без всяких на то оснований. – Какой держишь курс?

– Постоянный 040.

– Где находишься?

Он что–то сказал, но я не разобрал. Прием ухудшился, нарастали помехи.

– Повтори, будь добр…

– Барри сейчас исправляет навигационный прибор. Трудится вовсю. Просит еще минуты две…

– Дай мне Элизабет.

– Привет, Вилко! – Потом пауза, и снова ее голос. Голос женщины, которая была мне дороже всего на свете: – Я очень сожалею, дорогой, что мы так напугали тебя. – В этих словах была вся Элизабет: сожалела, что меня напугала, и ни слова о себе самой.

– У тебя все в порядке? Ты уверена, что у тебя…

– Конечно, – голос ее тоже был отдаленным и еле слышным, но в нем звучали присущая ей жизнерадостность и бодрость. Я слышал их, хотя нас разделяли 15 тысяч километров. – Мы почти у цели. Вижу на земле огни, – минутное молчание, и ее тихий, едва слышный голос: – Я очень люблю тебя, дорогой. Люблю навсегда, навсегда, навсегда…

Счастливый, я откинулся в кресле, расслабился и наконец–то начал успокаиваться. Потом вскочил и уже наполовину наклонился над рацией, как вдруг услышал крик Элизабет и вслед за ним резкий, голос Пита:

– Он пикирует прямо на нас! Ты слышишь?! Этот подонок спикировал прямо на нас. Он открыл огонь и стреляет из всех пулеметов. Он идет прямо…

Голос Пита перешел в какой–то задыхающийся, булькающий стон. Стон прервал отчаянный и мучительный крик Элизабет, и в то же самое мгновенье меня оглушило стаккато взрывающихся снарядов, от которого завибрировали наушники на моей голове. Все это продолжалось не более двух секунд, а то и меньше. Потом тишина: ни пальбы, ни стона, ни крика. Гробовая тишина.

Две секунды. Две секунды, отнявшие все, что было для меня жизнью. Две секунды, оставившие меня в полном одиночестве в пустом, жестоком, разрушенном и бессмысленном мире.

Моя красная роза стала белой.

Это произошло 3 мая 1958 года.

Глава 1

Не знаю, какого именно человека я ожидал увидеть за полированным столом красного дерева. Подсознательно он ассоциировался в моем представлении с аналогичными нелицеприятными персонажами, облик которых возник при чтении книг и просмотре кинофильмов. Это происходило в те далекие времена, когда было достаточно свободы для подобного времяпрепровождения, когда книги читались, а фильмы смотрелись без разбора. Единственные отклонения в наружности судей, служащих в соответствующих заведениях юго–востока Соединенных Штатов я усматривал в их весе: одни – высушенные, худосочные и жилистые, а другие – с тройными подбородками и соответствующим этим подбородкам обилием мяса и жира на теле. Как правило, судья оказывался пожилым человеком, одетым в белый помятый костюм и бывшую когда–то белой, но потерявшую свежесть рубашку. На шее обычно повязан галстук в виде шнурка от ботинок, на голове красовалась панама с цветной лентой. Лицо чаще всего красное, нос сизый, и, конечно, судью украшали серебристые, в стиле Марка Твена, усы с опущенными концами, облитые водой из сифона, мятной водкой или чем–то еще, что они употребляют в местах, подобных судам. Выражение лица равнодушное, осанка аристократическая, моральные принципы высокие, а интеллект весьма умеренный.

Судья Моллисон очень разочаровал меня. Он не соответствовал ни одной из моих характеристик, за исключением, возможно, моральных принципов, а их с первого взгляда не обнаружишь. Он был молод, чисто выбрит, в безупречно сшитом светло–сером костюме из тонкой шерсти. Галстук старомодный. Что касается мятной водки, то сомневаюсь, что он вообще заглядывал в бар, если не считать случаев, когда у него возникало желание прихлопнуть это заведение. Он выглядел мягким, не будучи таковым, он выглядел умным и полностью соответствовал этому определению. Его ум был острым, как игла. И сейчас, проткнув меня ею, он с бесстрастным лицом наблюдал, как я извиваюсь. И выражение его лица было мне совсем не по вкусу!

– Давайте, давайте, говорите, мы ждем ответа, мистер… э… Крайслер. – Он не выразил словами, что не верит тому, что мое имя Крайслер, но если бы присутствующие в зале суда люди не заметили недоверия в его тоне, они с успехом могли бы сидеть дома и не искать развлечений.

И, конечно, не могли не заметить его тона несколько школьниц, которые, с круглыми от впечатлений глазами, храбро постигали уроки уголовного права в атмосфере греха, порока и беззакония. Не могла не заметить этого блондинка с грустными глазами, спокойно сидящая на скамейке в первом ряду, а также огромный, заросший черными волосами обезьяноподобный тип в четвертом ряду. По крайней мере, его сломанный нос под едва заметным просветом между бровями и лбом то и дело заметно подергивался. А может, его просто донимали мухи. В зале суда их полным–полно. Я с раздражением подумал, что если внешность человека говорит о его характере, то этот верзила должен был бы сидеть на моем месте. Я снова повернулся к судье.

– Вот уже в третий раз, судья, вы испытываете затруднения, припоминая мое имя. Между тем некоторые наиболее сообразительные люди, слушающие вас, уже уловили его. Вам следовало бы быть более собранным, мой друг!

– Я вам не друг, – голос судьи Моллисона был подчеркнуто официальным и недружелюбным, – и вы еще не на скамье подсудимых. Здесь нет присяжных заседателей, и дело только слушается, мистер… э… Крайслер.

– Крайслер, а не э… Крайслер. Но вы ведь чертовски уверены, что суд состоится. Не так ли, судья?

– Советую следить за выражениями и манерами, – резко бросил судья. – Не забывайте, что я могу отправить вас под стражу и в тюрьму, причем на неопределенное время. Вернемся к вашему паспорту. Где он?

– Не знаю. Наверное, потерял.

– Где?

– Если бы я знал, то не потерял бы.

– Это понятно, – сухо сказал судья, – но если бы мы могли ориентировочно установить место, где он был утерян, то уведомили бы соответствующие полицейские участки. Когда вы впервые заметили пропажу и где находились в это время?

– Три дня назад. И вы хорошо знаете, где я находился все это время. Сидел в ресторане мотеля «Контесса», ел обед и занимался своими собственными делами. Тут явился дикий Билл Хичкок со своими полицейскими, и они набросились на меня, – я жестом показал на крошечного шерифа, одетого в костюм из легкой ткани, называемой «альпага». Шериф сидел в кресле с соломенным сиденьем прямо напротив судьи, и я подумал, что в Марбл–Спрингс нет ограничений в отношении роста полицейских офицеров, стоящих на страже закона: рост шерифа от макушки до выполненных на заказ ботинок с внутренним каблуком и максимально толстой стелькой не превышал 160 сантиметров.

Шериф так же, как и судья, весьма разочаровал меня. Хоть я ничего особенного и не ждал от этого законника с Дикого Запада вместе с его кольтом, но все же думал, что при нем будет хотя бы шерифский значок или пистолет. Не было ни значка, ни пистолета. По крайней мере, в пределах видимости. Единственным пистолетом в зале суда оказался короткоствольный кольт в кобуре офицера, стоящего справа в полуметре у меня за спиной.

– Они не набрасывались на вас, – терпеливо втолковывал судья Моллисон. – Они искали заключенного, который бежал из ближайшего лагеря, находящегося под охраной дорожного контроля нашего штата. Марбл–Спрингс город маленький, и незнакомые люди тут как на ладони. Их замечают сразу. Вас здесь никто не знает. Совершенно естественно…

– Естественно! – перебил его я. – Послушайте, судья, я разговаривал с тюремным надзирателем. Он сказал, что заключенный сбежал днем, в 6 часов дня, чтобы быть точным, а конный полицейский задержал меня в 8 вечера. Значит, вы полагаете, что за два часа я сбежал из тюрьмы, освободился от наручников, принял ванну, помыл голову шампунем, сделал маникюр, побрился, сходил к портному, чтобы он снял с меня мерку, и успел сшить костюм, купил нижнее белье, рубашку и ботинки?

– Да, и такое случалось, – прервал меня судья. – Отчаянный парень с револьвером или дубинкой…

– И с отросшими на 75 миллиметров волосами… И все это за два часа?

– Там было очень темно, – вмешался было шериф, но судья сделал ему знак молчать.

– Вы возражали против допроса и обыска. Почему?

– Я уже говорил, что занимался своими собственными делами. Сидел в респектабельном ресторане и никого не трогал. Там, откуда я прибыл, человеку не требуется разрешения властей на то, чтобы дышать и ходить, где ему заблагорассудится.

– Здесь такого разрешения этому человеку тоже не требуется, – терпеливо объяснял мне судья. – От вас потребовали только предъявить ваши водительские права, страховое свидетельство, поручительское свидетельство, старые письма или любые другие документы, удостоверяющие вашу личность. Вам следовало всего–навсего выполнить это требование.

– Я и хотел выполнить его…

– Тогда почему же это произошло? – судья кивнул вниз на шерифа. Я проследил за его взглядом. Когда впервые увидел шерифа в мотеле «Контесса», он и тогда показался мне далеко не красавцем, теперь же наклеенные на лоб, подбородок и скулу широкие куски пластыря подчеркивали это.

– А чего вы хотели? – пожав плечами, спросил я. – Когда взрослые парни начинают играть в свои игры, маленькие дети должны сидеть дома со своими мамочками.

Шериф подскочил на стуле, глаза его сузились, руки с такой силой вцепились в подлокотники кресла, что побелели суставы. Судья нетерпеливо махнул ему рукой, усаживая на место.

– Две гориллы, которые были с шерифом, набросились на меня и начали избивать. Это была самозащита.

– Если они напали на вас, – ледяным голосом спросил судья, – то как вы объясните тот факт, что один из офицеров шерифа все еще лежит в госпитале с поврежденной коленной чашечкой, а у другого сломана челюсть, в то время как на вас нет никаких следов побоев?

– Я объясню это тем, что ваши парни не в форме и мало тренируются, судья. Штату Флорида следует тратить больше денег на обучение своих полицейских офицеров и уделять больше внимания их внешнему виду. Возможно, если бы они не объедались гамбургерами и меньше пили пива…

– Молчать! – наступила короткая пауза, пока судья пытался привести в норму свои нервы. Я снова оглядел зал суда. Школьницы все еще сидели с вытаращенными глазами: такого зрелища они никогда еще не видели в своем классе; блондинка из первого ряда, не отрываясь, смотрела на меня, выражение ее лица было одновременно и любопытным и удивленным, словно она усиленно пыталась осознать что–то. Сидящий позади нее тип со сломанным носом, устремив взгляд в пространство, с ритмичностью автомата жевал окурок потухшей сигары; судебный репортер казался спящим; конвойный у двери с олимпийским спокойствием созерцал сцену битвы. За спиной конвойного через открытую дверь я видел ослепительный свет полуденного солнца, серую от пыли улицу. Еще дальше виднелась роща беспорядочно посаженных карликовых пальм, озаренных мерцающим блеском солнца, отраженного в зеленых водах Мексиканского залива…

Наконец, судья пришел в норму.

– Мы установили, – резко проговорил он, – что вы жестокий, высокомерный, дерзкий и опасный человек. При вас найден револьвер, кажется, его называют малокалиберным лилипутом. У меня есть все основания заключить вас в тюрьму за неуважение к суду, оказание сопротивления и нападение на полицейских, находящихся при исполнении своих обязанностей, а также за незаконное ношение смертельно опасного оружия. Но я этого не сделаю, – после небольшой паузы он заговорил снова: – Мы предъявим вам значительно более серьезные обвинения.

Судебный репортер открыл на мгновение один глаз, но тут же отключился и снова заснул. Тип со сломанным носом вытащил изо рта то, что осталось от окурка, осмотрел его, сунул обратно в рот и снова принялся методично жевать его. Я промолчал.

– Где вы были перед тем, как прибыли сюда? – резко спросил судья.

– В Санта–Катарине.

– Я не это имел в виду. Но ладно… Как вы прибыли сюда из Санта–Катарины?

– Автомобилем.

– Опишите эту машину и шофера.

– Зеленый «салон–седан», так, наверное, вы называете его. А за рулем бизнесмен средних лет. Рядом сидела его жена. Он – седой, она – блондинка.

– И это все, что вы запомнили? – вежливо спросил Моллисон.

– Да, все.

– Полагаю, вам ясно, что подобное описание годится для миллиона супружеских пар и их автомобилей?

– Но вы ведь знаете, как это бывает, – пожал я плечами. – Когда не ожидаешь, что тебя будут допрашивать, незачем запоминать.

– Хватит. Хватит, – прервал судья. – И автомобиль этот не нашего штата, конечно?

– Да, не вашего. Но слово «конечно» здесь ни к чему.

– Вы впервые прибыли в нашу страну и уже знаете, как отличать номерные знаки?

– Человек за рулем сказал, что приехал из Филадельфии. Ну я и решил, что машина не из вашего штата.

Судебный репортер закашлялся. Судья окинул его холодным взглядом и повернулся ко мне.

– И вы прибыли в Санта–Катарину из…?

– Майами.

– И также на автомобиле, конечно?

– Нет, автобусом.

Судья посмотрел на судебного клерка, тот слегка покачал головой. Потом судья снова повернулся ко мне. Выражение его лица даже с натяжкой нельзя было назвать дружелюбным.

– Вы не только беззастенчивый и наглый лжец, Крайслер, – он опустил слово «мистер», и я понял, что время любезных изъяснений прошло. – Вы к тому же еще и беспечный человек. К вашему сведению, нет автобусных рейсов из Майами до Санта–Катарины. Вы провели прошлую ночь в Майами?

Я кивнул.

– Вы провели ночь в отеле, но, конечно, забыли его название?

– На самом деле…

– Хватит. Поберегите наше время, – судья поднял руку, прерывая меня. – Ваша наглость перешла все границы, и мы не можем больше превращать суд в балаган. Мы уже достаточно наслушались сказок. Автомобили, автобусы, Санта–Катарина, отели, Майами – все это вранье! Вы вообще никогда не были в Майами. Как думаете, почему мы держали вас три дня под арестом?

– Уж лучше вы сами скажите, почему держали, – подзадорил его я.

– И скажу. Держали, чтобы провести полное расследование. Мы связались с иммиграционными властями и всеми авиалиниями, самолеты которых совершают рейсы в Майами. Ваша фамилия не значится ни в списках иностранных, ни в списках местных пассажиров, описанию вашей внешности не соответствует ни один из пассажиров, находящихся в тот день в самолетах. А вас не так–то просто проглядеть!

Я знал, что он имеет в виду. На моей голове был огненно–рыжий парик, а брови черны, как смоль. Мне никогда в жизни не встречались люди с подобным поразительным сочетанием. Такой человек сразу бросался в глаза. Сам–то я привык к необычной раскраске, хотя, должен признаться, мне потребовалось немало времени. А если к этому маскараду прибавить еще и хромоту да длинный шрам от правой брови до мочки правого уха, то какая уж тут может быть идентификация! Именно в этом маскараде и скрывался ответ на полицейский рапорт.

– Насколько мы могли установить, – холодно продолжал судья, – вы сказали правду всего один раз. Только один раз, – судья замолчал, посмотрел на юношу, который только что открыл дверь, ведущую из служебного помещения, и высокомерно вскинул брови. Ни нетерпения, ни раздражения, полное спокойствие – словно всем своим видом хотел сказать, что он, судья Моллисон, не из слабаков и намерен еще потягаться со мной.

– На ваше имя только что пришел вот этот конверт, сэр – сказал юноша и показал конверт. – Это, наверное, радиодонесение.

– Давай его сюда, – судья посмотрел на конверт, кивнул неизвестно кому и снова повернулся ко мне.

– Итак, как я уже говорил, вы сказали правду только один раз. Сказали, что прибыли сюда из Гаваны. И вы действительно оттуда. В полицейском участке, где вас держали, чтобы допросить и произвести доследование, вы забыли вот этот документ, – он сунул руку в ящик стола и вытащил что–то в голубовато–золотисто–белых тонах.

– Узнаете?

– Это британский паспорт, – спокойно сказал я. – И хотя мои глаза не телескопы, допускаю, что он принадлежит мне. Иначе бы вы не прибегли к этому концерту. Но если мой паспорт все это время находился у вас, почему…

– Потому что пытались определить, насколько вы погрязли во лжи, и убедились, что вам нельзя доверять ни на грош, – он с любопытством посмотрел на меня. – Вам, конечно, известно, что это означает? Если ваш паспорт у нас, значит мы имеем еще кое–какие сведения впридачу. Вы производите впечатление человека бесстрастного и хладнокровного, Крайслер. К тому же вы весьма опасны. А впрочем, может быть, просто–напросто глупы?

– Что вам от меня нужно? Вы хотите, чтобы я упал в обморок?

– Наша полиция и иммиграционные власти, по крайней мере в настоящее время, установили хорошие взаимоотношения с кубинскими коллегами, – он, по–видимому, не расслышал, что я пытаюсь перебить его, и продолжал: – Телеграммы в Гавану дали нам гораздо больше, чем сведения в вашем паспорте. Они содержат очень интересную информацию. Вы – не Крайслер, а Форд. Два с половиной года провели в Вест–Индии и хорошо известны местным властям на основных островах.

– Слава, судья, великое дело! Когда у тебя столько друзей…

– Дурная слава. За два года трижды сидели в тюрьме за мелкие проступки, – судья Моллисон бегло просмотрел бумагу, которую держал в руке. – Неизвестно, на какие доходы существовали. Вы работали всего три месяца в должности консультанта гаванской фирмы, специализирующейся на подводных работах, – он посмотрел на меня. – Может быть, вы поподробнее расскажете, чем именно занимались, работая на этой фирме?

– Я определял глубину…

Он задумчиво посмотрел на меня и снова занялся изучением бумаги.

– Вы были связаны с преступниками и контрабандистами. В основном с преступниками, занимающимися кражей и контрабандой драгоценных камней и металлов. Известно также, что они подстрекали или пытались подстрекать рабочих к беспорядкам в Нассау и Мансанильо, хотя их цели не имели никакого отношения к политике. Некоторые из них высланы из Сан–Хуана, Гаити, Венесуэлы и объявлены персонами «нон грата» на Ямайке. Им запрещено высаживаться на берега Нассау и Багамских островов, – он внезапно остановился и посмотрел на меня. – Вы британский подданный и вместе с тем персона, нежелательная на британской территории.

– Это явное предубеждение, судья.

– Нет сомнений, что вы нелегально проникли на территорию Соединенных Штатов Америки, – судью Моллисона, видимо, трудно было сбить с пути, когда он закусил удила. – Как вы сюда проникли – не мое дело. Такое постоянно происходит в этих местах. Возможно, прибыли через Ки–Уэст и ночью высадились на берег где–нибудь в районе порта Шарлотты. Это не имеет значения. Теперь вдобавок к нападению на полицейских офицеров, стоящих на страже закона, и к незаконному ношению оружия без заполнения декларации на его принадлежность или без лицензии на его ношение вам можно предъявить обвинение в нелегальном проникновении в нашу страну. Человек с таким досье заслуживает за эти преступления сурового наказания, Форд. Однако приговор не будет вынесен. Во всяком случае, его вынесут не здесь. Я проконсультировался с государственными иммиграционными властями, и они согласились со мной: лучшее решение дела – депортация. У нас нет ни малейшего желания заниматься людьми, подобными вам. Кубинское руководство сообщило, что вы сбежали из–под охраны и вырвались из полицейского участка, где содержались по обвинению в подстрекательстве к беспорядкам среди докеров. Пытались застрелить полицейского. За такие преступления на Кубе выносят суровые приговоры. Первое обвинение не влечет за собой необходимости выдачи вас кубинским властям, по второму обвинению у нас нет требований о выдаче от компетентных служб. Однако, как я уже упоминал, мы намерены руководствоваться не законами о выдаче преступников, а законами о депортации. И мы решили депортировать вас в Гавану, где соответствующие официальные лица встретят самолет, когда он приземлится завтра утром на Кубе.

Я стоял неподвижно и не проронил ни слова. В зале суда воцарилась тишина. Откашлявшись, заявил:

– Думаю, что вы слишком жестоки ко мне, судья.

– Это зависит от точки зрения, – безразлично произнес он и поднялся, чтобы уйти. Но, бросив взгляд на конверт, который ему принес юноша, сказал: – Одну минуту. – Снова сел, вскрыл конверт, вытащил из него тонкие листы бумаги, взглянул на меня, и слабая улыбка тронула его губы: – Мы просили Интерпол навести справки на вашей родине. Правда, я не думаю, что получим еще какую–то полезную информацию. Мы уже располагаем ею. Полагаю, здесь нет свежих, еще неизвестных нам сведений, которые не были бы уже зафиксированы. Хотя, минутку!

Его спокойный, неторопливый голос вдруг перешел в крик. Задремавший репортер взвился на стуле, как игрушечный черт из коробки, потом выпрямился и тут же, вдвое согнувшись, стал поднимать с полу упавшие записную книжку и ручку.

– Одну минуту, – сказал судья и снова стал читать первую страницу телеграммы: – Улица Поля Валери, дом 37–б. Ваш запрос получен и т. д. и т. д.

Основной текст содержал следующее:

«С сожалением вынуждены информировать вас, что преступник по имени Джон Крайслер в нашей картотеке не значится. Есть картотеки на четверых других мужчин, но среди них едва ли может быть интересующее вас лицо. Идентификацию провести невозможно, так как мы не располагаем обмерами черепной коробки и отпечатками пальцев. Судя по описанию, человек по вашему запросу очень похож на умершего Джона Монтегю Тальбота. Учитывая вашу просьбу срочно установить личность неизвестного, высылаем вам копию досье Тальбота. Сожалеем, что ничем больше помочь не можем.

Джон Монтегю Тальбот. Рост 1 м 80 см, вес 83 кг. Густые рыжие волосы с пробором слева, синие глаза, густые черные брови, над правым глазом шрам от удара ножом, орлиный нос, исключительно ровные зубы. Левое плечо держит немного выше правого, сильно хромает».

Судья посмотрел на меня, а я через открытую дверь стал смотреть на улицу. Должен признаться, описание было составлено неплохо.

Судья продолжал читать:

«Дата рождения неизвестна. Возможно, это начало тысяча девятьсот двадцатого года. Место рождения неизвестно. Сведений о службе в армии во время войны не имеется. В тысяча девятьсот сорок восьмом году окончил Манчестерский университет и получил диплом бакалавра технических наук. В течение трех лет работал на фирме «Сибл–Горман и K°“».

Моллисон замолчал и неприязненно уставился на меня:

– Что это за фирма – «Сибл–Горман и K°»?

– Никогда не слышал о такой.

– Уж конечно, не слышали. Зато я слышал. Это хорошо известная инженерная фирма, специализирующаяся, кроме всего прочего, на изготовлении всех типов оборудования для подводных работ. Эта фирма тесно связана с фирмой, где вы работали в Гаване. Не так ли?

Судья, видимо, не ожидал ответа, так как сразу вернулся к чтению:

«Специализировался по поднятию ценностей с затонувших кораблей и в глубоководных погружениях. Ушел из фирмы «Сибл–Горман и K°“, поступил на работу в датскую фирму, из которой через полтора года уволился. За увольнением последовало расследование в связи с пропажей двух золотых слитков весом 12,7 кг и стоимостью 60000 долларов, поднятых фирмой со дна Бомбейской гавани с останков затонувшего корабля «Форт Стрикене“, на борту которого находились сокровища. 14 апреля 1944 г. из–за взрыва боеприпасов корабль взлетел на воздух и затонул. Вернулся в Англию, работал на фирме подводных работ в Портсмуте. Во время работ по поднятию затонувшего у мыса Лизард судна «Нантакет Лайт“ в июне 1955 года связался с известным похитителем драгоценностей Мораном по кличке «Корнере“. На борту корабля был ценный груз – он перевозил из Амстердама в НьюЙорк бриллианты. Поднятые со дна драгоценности, оцененные в 80000 долларов, исчезли. Тальбота и Морана выследили в Лондоне, арестовали, но им удалось бежать из тюремной машины. При этом Тальбот выстрелил в полицейского офицера из припрятанного автоматического пистолета. Вскоре офицер скончался».

Я резко наклонился вперед, до боли вцепившись руками в перила ограждения. Глаза всех присутствующих устремились на меня, а мои глаза смотрели только на судью. В душном зале воцарилась тишина, которую нарушало только сонное жужжание мух, летающих где–то высоко над головой, да мягкий шелест лопастей большого вентилятора, укрепленного под потолком.

Снова зазвучал голос судьи:

«Тальбота и Морана в конце концов выследили: они скрывались в помещении склада резиновых изделий, расположенном на берегу реки». Моллисон теперь читал медленно, почти запинаясь, словно ему нужно было время, чтобы полностью оценить значение произносимых им слов. «Окруженные бандиты отказались сдаться и целых два часа сопротивлялись всем попыткам полицейских, вооруженных пистолетами и бомбами со слезоточивым газом, обезвредить их. Последующий взрыв вызвал необычайной силы пожар, в результате которого склад сгорел дотла. Выходы из склада были перекрыты полицией, чтобы отрезать преступникам все возможности побега. Оба преступника погибли в огне. Через 24 часа пожарные, не обнаружив никаких следов Морана, пришли к заключению, что его труп полностью превратился в пепел. Найдены были обгоревшие останки Тальбота, личность которого удалось точно установить по рубиновому кольцу, которое он носил на левой руке, медным пряжкам ботинок и автоматическому пистолету немецкого производства калибра 4,25, который, как известно, он постоянно носил при себе».

Несколько минут судья просидел в полном молчании. Потом он, словно не веря своим глазам, удивленно воззрился на меня, заморгал и медленно стал переводить взгляд с предмета на предмет, пока не остановил его на маленьком человеке, сидящем на стуле с плетеным сиденьем.

– Пистолет калибра 4,25, шериф. У вас есть какие–либо соображения на этот счет?

– Есть, – лицо шерифа было холодным и твердым, а голос под стать выражению лица. – Такой пистолет мы называем автоматическим пистолетом 21–го калибра. Насколько мне известно, есть только один пистолет такого типа – «Лилипут» немецкого производства. Именно такой пистолет был обнаружен у задержанного при аресте.

Это было утверждение. Шериф не сомневался в своей правоте.

– И к тому же у него на левой руке рубиновое кольцо, – судья снова покачал головой и потом долгим, долгим взглядом уставился на меня.

– Леопард, преступный леопард никогда не меняет своей пятнистой шкуры. Тот, кого разыскивают за убийство, а возможно – за два убийства, может сделать все что угодно со своим сообщником на складе. Ведь нашли его труп, а не ваш, не так ли?

Люди, находящиеся в зале, сидели в гробовом молчании, шоке и неподвижности. Если бы на пол упала булавка, она произвела бы такой же эффект, как появление авиадесанта.

– Он убил полицейского, – шериф облизнул губы и взглянул на Моллисона, – а за убийство полицейского в Англии вешают, не так ли, судья?

Тот снова обрел равновесие.

– Вынесение приговора не относится к компетенции нашего суда, определить…

– Воды! – прохрипел я.

Голос был мой, но даже для моего собственного слуха он прозвучал, как карканье. Перегнувшись через ограждение и слегка покачиваясь, я оперся одной рукой о перила, а другой вытер пот со лба.

У меня было достаточно времени, чтобы обдумать эту сцену. И мне кажется, что вид мой стал таким, как надо. По крайней мере, надеялся на это.

– Я… мне кажется, я теряю сознание… воды… неужели здесь нет воды?!

– Воды? – голос судьи был неторопливым и доброжелательным. – Боюсь, что здесь нет…

– Вон там, – задыхаясь, я сделал слабый жест, указывая рукой куда–то справа от офицера, который сторожил меня. – Умоляю, воды…

Полицейский посмотрел назад. Мне было бы очень удивительно, если бы он не сделал этого. И в ту же самую минуту я развернулся на носках и левой рукой изо всех сил ударил его в солнечное сплетение, врезавшись костяшками пальцев в украшенный стальными заклепками и тяжелой бронзовой пряжкой ремень, опоясывающий его талию. Костяшки пальцев практически вышли из строя, и неплохо было бы заменить их новыми. От нечленораздельного крика заколебался воздух, и еще не успело отзвенеть в неподвижном зале суда эхо его голоса, как он начал падать. Увидев это, я резко повернул его лицом к себе и, выхватив из кобуры тяжелый кольт, стал медленно обводить им зал. Все это произошло до того момента, когда полицейский, ударившись о перегородку, отделяющую место подсудимого, кашляя, задыхаясь и жадно хватая ртом воздух, медленно осел на деревянный пол.

Я быстро оглядел всех присутствующих в зале. Человек со сломанным носом уставился на меня с таким изумлением, какое вообще могло отразиться на его тупом лице. Рот у него широко раскрылся, а изжеванный огрызок сигары каким–то непонятным образом удерживался в углу рта на нижней губе.

Блондинка с широко раскрытыми глазами нагнулась, держась рукой за щеку. При этом большим пальцем она поддерживала подбородок, а указательным прикрывала рот. Судья перестал быть судьей, он превратился в восковую персону и неподвижно, как изваяние, только что вышедшее из–под резца скульптора, сидел в кресле. Клерк, репортер, полицейский у двери замерли в неподвижности, как и судья, а группа школьниц и пожилая старая дева, сопровождавшая их, по–прежнему сидели с вытаращенными глазами, но любопытство на их лицах сменилось страхом. Брови девушки–подростка, которая сидела рядом со мной, поднялись на лоб, губы дрожали. Казалось, она вот–вот закричит или заплачет от ужаса. Я смутно надеялся, что до крика не дойдет, но через какое–то мгновение понял, что это уже не имеет значения, так как в самые ближайшие минуты в зале все равно воцарится невообразимый шум.

Оказалось, что шериф не был безоружен, как я предполагал: он потянулся за пистолетом. Его движение было не таким быстрым и незаметным, как учило кино моей юности. Длинные борта легкого пиджака мешали движению руки, к тому же ограниченному препятствием в виде подлокотника соломенного кресла. Прошли целые четыре секунды, прежде чем его рука коснулась рукоятки пистолета.

– Не надо, шериф! – проговорил я. – Пушка в моей руке нацелена верно.

Но храбрость, вернее, безрассудная храбрость маленького мужчины была обратно пропорциональна его росту. По решимости в глазах, по губам, слегка приподнятым над плотно сжатыми пожелтевшими от табака зубами, я понял, что остановить его может только одно. Вытянув руку на всю длину, я поднял пистолет так, что его ствол оказался на одном уровне с моими глазами. Прием стрельбы с бедра, не прицеливаясь, применял Дан, стреляя в птиц. Но здесь он не годился. Как только рука шерифа показалась из пиджака, я нажал на курок.

Эхо выстрела из тяжелого кольта, увеличенное во множество раз отражением от стен небольшого судебного зала, заглушило все другие звуки. Никто так и не понял, что произошло: то ли закричал шериф, то ли пуля пробила ему руку, то ли она попала в револьвер и рикошетом отскочила от него. Все, кто был в зале, могли быть уверены только в том, что видели собственными глазами. Правая рука и правый бок шерифа конвульсивно задергались, револьвер, несколько раз перевернувшись в воздухе, отлетел назад и упал на стол в нескольких сантиметрах от записной книжки испуганного репортера.

А мой кольт был уже нацелен на человека, стоящего у двери.

– Иди–ка поближе к нам, приятель, – пригласил я. – У тебя такой вид, словно ты решил позвать кого–нибудь на помощь.

Я подождал, пока он прошел полпути до прохода между рядами, потом быстро повернулся вокруг своей оси, услышав шаркающие шаги за спиной.

Торопиться было незачем. Полицейский встал на ноги, но это было, пожалуй, все, что можно было сказать о нем. Он уже стоял, согнувшись вдвое, одной рукой держась за солнечное сплетение, а другой вытирал костяшками пальцев пыль с пола. Потом затрясся от безудержного кашля и, хватая ртом воздух, стал раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь унять боль. Вскоре его тело приняло скорченную жалкую позу. Но на его лице не было страха, на нем были написаны только боль, ярость и стыд… И смертельная решимость.

– Отзови своего сторожевого пса, шериф, – отрывисто бросил я. – На этот раз влеплю ему на всю катушку.

Шериф злобно посмотрел на меня и выругался одним–единственным, но очень нецензурным словом. Он сидел, согнувшись в кресле, вцепившись левой рукой в кисть правой и производя впечатление человека, слишком занятого своими собственными неприятностями, чтобы его беспокоила боль, испытываемая другим.

– Отдай мой пистолет, – прохрипел полицейский. Голос его осип, и эти два слова дались с величайшим трудом. Шатаясь, как пьяный, он сделал один неверный шаг вперед и был уже в двух метрах от меня. Совсем молоденький паренек: ни днем больше двадцати одного года.

– Эй, судья! – крикнул я.

– Не суйся, Доннелли! – рявкнул судья Моллисон, сбрасывая шок своего первого оцепенения. – Не смей, говорю тебе. Этот человек – убийца. Ему терять нечего.

Ему ничего не стоит прикончить и тебя. Стой на месте и не ерепенься.

– Отдай мне пистолет, – повторил полицейский, словно судья Моллисон говорил не с ним, а сам с собой. Предупреждение Моллисона не возымело на парня ни малейшего эффекта. Голос. Доннелли был деревянным и бесстрастным. Это голос человека, решение которого уже не зависит от его воли, это уже было не решение, а единственный смысл его жизни.

– Стой на месте, сынок, – спокойно сказал я. – Судья сказал истинную правду – мне терять нечего. Если ты сделаешь лишь один шаг, прострелю тебе ягодицу. Ты имеешь хотя бы малейшее представление о том, что может натворить неслышно летящая, быстрая свинцовая пуля? Ты слышишь, Доннелли? Если эта пуля угодит тебе в бедро, она так разворотит его, что ты станешь таким же калекой, как я, и будешь хромать до конца своих дней; если же она попадет в бедренную артерию, и глазом не успеешь моргнуть, как истечешь кровью. Понял, дурачок?

Зал суда вторично содрогнулся от резкого выстрела из кольта и глухо прозвучавшего отзвука. Лоннелли упал на пол, обхватив обеими руками щиколотку ноги. На его лице отразилась вся гамма чувств: непонимание перешло в удивление, которое сменилось неверием в то, что такое могло произойти с ним.

– Рано или поздно все мы должны усвоить уроки, которые преподносит нам жизнь, – ровным голосом сказал я, бросив взгляд в направлении открытой двери: выстрелы могли привлечь внимание. Но никого не было видно. Может быть, потому, что в придачу к двум констеблям – причем временно ни тот ни другой не могли приступить к выполнению своих обязанностей, так как оба набросились на меня еще в «Контессе» – все полицейские силы Марбл–Спрингс включали только шерифа да Доннелли. И все же медлить было так же глупо, как и опасно.

– Тебе далеко не уйти, Тальбот! – тонкогубый рот шерифа извивался, как червяк, делая отчаянные движения, так как шериф говорил одними губами, не разжимая плотно сомкнутых зубов. – Не пройдет и пяти минут со времени твоего побега, как каждый полицейский офицер в округе бросится тебя искать, а через 15 минут приказ найти тебя будет отдан по всему штату. – Он замолчал, потом сморщился, лицо исказили спазмы. Когда он снова посмотрел на меня, вид его был ужасен.

– Мы сообщим куда следует об убийце, Тальбот, о вооруженном убийце, и будет отдан приказ застрелить тебя, как бешеную собаку. Стрелять в тебя будут с одной целью: чтобы убить.

– Послушайте, шериф, – начал судья, но тот перебил его.

– Простите, судья. Он мой, – шериф посмотрел вниз на лежащего и стонущего полицейского. – В ту самую минуту, когда Тальбот схватился за пистолет, он вычеркнул себя из списка ваших подопечных. Тебе не жить, Тальбот. Недолго тебе еще бегать!

– Итак, вы намерены застрелить меня? – задумчиво спросил я и оглядел зал суда. – Нет, нет, джентльмены, видно, все вы воспитаны на одной идее: смерть или слава. На идее, что вам на грудь повесят медали…

– Что за вздор вы несете? – заинтересовался шериф.

– Школьница для этой цели не годится. С ней может быть истерика, – пробормотал я и, покачав головой, посмотрел на блондинку. – Очень сожалею, мисс, но мой выбор пал на вас.

– Что? Что вы хотите этим сказать? – Возможно, она испугалась, а возможно, хотела казаться испуганной. – Что вам от меня нужно?

– Вы. Кстати, вы слышали, что сказал карманный ковбой? Как только полицейские увидят меня, они начнут пальбу во все, что будет у них перед глазами. Но они не станут стрелять в хорошенькую девушку, особенно в такую милашку, как вы. Я в цейтноте, мисс, и мне нужна охранная грамота. Моей охранной грамотой будете вы.

– Будь все проклято, – раздался осипший от испуга голос судьи Моллисона. – Тальбот, вы не имеете права! Это же ни в чем не повинная девушка, а вы ставите под угрозу ее жизнь!..

– Нет, не я, – голос мой был тверд. – Если кто–то решил подвергнуть ее жизнь опасности, так это присутствующие здесь друзья шерифа.

– Но… но, мисс Рутвен – моя гостья. Сегодня днем я пригласил ее сюда, чтобы…

– Отлично понимаю, что это нарушение законов гостеприимства, которым так славятся южные штаты. Да, я отлично понимаю это. Знаток этикета Эмили Пост наверняка бы вынесла порицание моим манерам, – я схватил девушку за руку и резким рывком заставил встать. Не выпуская ее руки, потащил к выходу. – Пошевеливайтесь, мисс, у нас не так уж много…

Я выпустил ее руку, быстрыми шагами направился к проходу между рядами и, схватив заряженный пистолет, начал совершать им круговые движения. Какое–то время я внимательно разглядывал верзилу со сломанным носом, сидящего через три ряда от девушки, наблюдая за сменой настроений на бугристом ландшафте его лица – типичного лица неандертальца, который тщетно пытается что–то сообразить и прийти, наконец, к какому–то определенному решению. Но, видимо, решение ему могли подсказать только звенящие колокольчики да разноцветные огни балагана.

Он уже принял вертикальное положение и сделал было движение выйти в проход. Его правая рука скользнула за лацкан пиджака, но тут конец кольта уперся в локоть его правой руки. Сильный удар отбросил мою руку, и я только могу предположить, что же произошло с его рукой. Наверное, что–то очень плохое, если только его отчаянный вопль и тяжелое падение на скамейку, с которой он только что поднялся, могли служить верным критерием. Возможно, я перестраховался: ведь этот громила мог сунуть руку во внутренний карман только для того, чтобы вытащить новую сигару. Ничего, теперь мой прием научит его носить портсигар в левом, а не в правом кармане.

Он все еще стонал, когда я, быстро пройдя по проходу между скамьями, вытолкнул девушку в подъезд и, захлопнув за собой дверь, запер ее. Это даст мне фору в десять, а может быть, и пятнадцать секунд. Но больше и не потребуется. Я схватил девушку за руку и потащил по тропинке на улицу.

У обочины стояли два автомобиля. «Шевроле» с открытым верхом без опознавательных знаков был полицейской машиной, на которой шериф, Доннелли и я приехали в суд. Вторая машина скорее всего принадлежала судье Моллисону и была марки «студебекер хавк» низкой посадки. Машина судьи показалась мне более быстроходной, чем полицейская, но я подумал о том, что большинство машин американского производства снабжено автоматическим управлением, незнакомым мне. Я не смог бы управлять «студебекером», а время, необходимое на обучение, было очень дорогим. С другой стороны, я очень хорошо знал, как управлять «шевроле»: по пути в суд сидел вместе с шерифом на переднем сиденье и внимательно наблюдал, как он управляет машиной.

– Садитесь, – я посмотрел на девушку и кивнул, указав на полицейскую машину. – Да поживее!

Краем глаза я видел, как она открыла дверцу машины. Одновременно успел окинуть взглядом и «студебекер». Самый быстрый и надежный путь вывести машину из строя – разбить распределитель зажигания. Три или четыре секунды у меня ушло на то, чтобы найти и открыть замок капота. Потом я обратил внимание на шину ближайшего ко мне переднего колеса. Если бы шина была бескамерной и если бы при мне был мой привычный автомат, то малокалиберная пуля в стальной оболочке смогла бы пробить только крохотное отверстие. Причем не успел бы я пробить его, как оно снова загерметизировалось бы. Но грибообразная пуля кольта разворотила основательную дыру на боковой поверхности шины. «Студебекер» тяжело осел.

Девушка уже сидела в «шевроле». Не затруднившись тем, чтобы открыть дверцу машины, я перешагнул через борт и опустился на место водителя. Мельком взглянув на приборную доску, схватил белую пластмассовую сумку, лежащую на коленях у девушки, сломал замок, порвав при этом пластмассу, так как торопился, и высыпал ее содержимое на сиденье рядом с собой. Ключи от машины оказались сверху всей этой кучи. Это означало только одно: девушка сунула их на самое дно сумки. Я мог бы поклясться, что она испытывает страх, но еще с большим рвением поклялся бы в том, что ее воля противостоит страху.

– Видно, вы решили: это самое умное, что можно предпринять в данной ситуации, – я включил мотор, нажал на кнопку автоматического включения, снял машину с ручного тормоза и так резко дал газ, что задние колеса сначала завизжали, потом завертелись с бешеной скоростью, пробуксовав на покрытой гравием дорожке, и машина рванулась вперед. – Если еще хоть раз попытаетесь выкинуть нечто подобное, очень пожалеете об этом. Считайте, что предупредил вас.

Я довольно опытный водитель, если дело не касается сложной езды с обгонами и двойными обгонами и не связано с машинами американского производства с автоматическим управлением. Когда же надо ехать по прямой и только нажимать на педаль газа, то эти большие машины с У–образными восьмицилиндровыми моторами дадут сто очков вперед посредственным британским и европейским спортивным моделям, которые в сравнении с ними кажутся совсем беспомощными.

Машина пошла так, словно была снабжена ракетным ускорителем. Я решил, что так как она принадлежала полиции, то имеет форсированный двигатель. Выровняв ее на шоссе, бросил беглый взгляд в зеркало и увидел, что здание суда уже далеко позади: у меня едва хватило времени, чтобы мельком взглянуть на выбежавших судью и шерифа. И тут, пропустив крутой поворот справа, я резко повернул руль. Машину занесло, один из брызговиков оторвался. Несмотря на это, ногу с педали газа я не снял, и мы вырвались за пределы города. Впереди был простор!

Глава 2

Машина шла по шоссе на север. Серая от пыли лента дороги на несколько десятков сантиметров возвышалась над уровнем лежащей за пределами шоссе земли. Слева искрилась и сверкала, как переливающийся изумруд, озаренная палящим солнцем поверхность Мексиканского залива. Между шоссе и заливом по побережью шла не вызывающая интереса полоса низких мангровых деревьев, а справа мелькал заболоченный лес, но, вопреки моему ожиданию, это были не пальмы или карликовые пальмы, которые я думал встретить в этих местах, а сосны и приводящие в уныние перелески из молодой сосновой поросли.

Езда не доставляла мне удовольствия. Я вел «шевроле» на такой скорости, на какую только решил отважиться, и мягкое покачивание подвески отнюдь не давало мне ощущения безопасности. Не хватало солнцезащитных очков. Хотя солнце не ослепляло прямыми лучами, безжалостный свет этого субтропического светила, сверкающего в небе прямо над шоссе, был таким резким, что причинял боль глазам. Машина была открытой, но ветровое стекло таким большим и таким выпуклым, что затрудняло проникновение в кабину свежего воздуха и не охлаждало ее, несмотря на то, что ветер свистел в ушах: скорость превышала 130 километров в час. Там, в зале суда, температура в тени достигала почти 40 °C, а какой она была здесь, в этом открытом пекле, даже невозможно представить.

Езда не доставляла удовольствия и девушке. Она даже не побеспокоилась снова положить в сумочку барахло, которое я вытряхнул. Несколько раз, когда машина делала очередной крутой поворот, она хваталась рукой за верхнюю кромку двери, но, не считая этого, не сделала ни единого движения с тех пор, как Марбл–Спрингс остался позади. Только повязала белым шелковым шарфом светлые волосы. На меня она не взглянула ни разу, и я не представлял, какого цвета у нее глаза. И уж, конечно, не заговорила со мной. Раз или два я посмотрел на нее, но она все время смотрела вперед. Губы плотно сжаты, лицо бледное, на левой щеке горело яркое пятно. Она все еще боялась, а может, боялась более, чем когда–либо. Возможно, она думала о том, что с ней будет. Я и сам думал об этом.

Через 13 километров пути и 8 минут времени произошло то, чего я ожидал. Кто–то позаботился и быстро принял меры. Дорогу заблокировали в том месте, – где какая–то предприимчивая фирма оборудовала справа от шоссе асфальтированную площадку – место отдыха водителей – и бензоколонку, применив для этого раздробленный камень и кораллы. Поперек шоссе стояла большая черная полицейская машина, вращались сигнальные огни, горел красным светом сигнал «стоп». Слева, как раз за капотом полицейской машины, поверхность земли резко снижалась, образуя ров глубиной в 1 или 1,5 метра, который в конце немного приподнимался, переходя в мангровую поросль. Прорваться с этой стороны было невозможно. Справа дорога расширялась, образуя двор заправочной станции, где выстроились в высокую вертикальную линию черные гофрированные 200–литровые цистерны с бензином, полностью блокирующие пространство между полицейской машиной и передней линией бензонасосов, установленных параллельно шоссе.

Все, что я разглядел за 4–5 секунд, заставило меня так резко тормознуть, что «шевроле» содрогнулся и его с заклиненными намертво колесами занесло в сторону. Скорость со 110 километров упала до 50. В ушах стоял пронзительный визг шин, а сзади на сером от пыли шоссе остались черные дымящиеся следы от расплавившейся резины. Еще я успел увидеть полицейских: один согнулся за капотом полицейской машины, а голова и правая рука второго виднелись над багажником. Оба были вооружены револьверами. Третий полицейский стоял, выпрямившись во весь рост, почти полностью скрытый ближайшей цистерной с бензином. Зато его оружие было отчетливо видно. Это было самое смертоносное из всех типов оружия для стрельбы с близкой дистанции – хлопушка–дробовик с укороченным стволом и гильзами 20–го калибра, начиненными дробью среднего размера.

Скорость «шевроле» снизилась до 30 километров. До дорожного блока оставалось не более 35 метров. Револьверы полицейских нацелились мне в голову, а сами полицейские встали и вышли из укрытий. И тут боковым зрением я увидел, что девушка схватилась за ручку двери и, наполовину отвернувшись от меня, приготовилась выпрыгнуть из машины. Ни слова не говоря, я нагнулся, схватил ее за руку и с дикой силой рванул к себе. Она вскрикнула от боли. В ту же минуту я перенес свою хватку на ее плечо и притянул к себе на грудь, чтобы полицейские не осмелились выстрелить. Потом до отказа нажал на педаль газа.

– Сумасшедший! Вы убьете нас! – на какую–то долю секунды ее глаза разглядывали 200–литровые цистерны, на которые неслась машина. Выражение ужаса на лице соответствовало панике, прозвучавшей в ее голосе. Потом она закричала и отвернулась, спрятав лицо у меня на груди, ее острые ногти впились мне в плечо.

Мы врезались во вторую цистерну слева, точно угодив в нее серединой бампера.

Подсознательно я теснее прижал к себе девушку и, вцепившись в руль, приготовился к ошеломляющему оглушительному удару. Отчетливо представил себе этот удар, который раздавит меня о рулевое колесо или выбросит вперед прямо через ветровое стекло в тот самый момент, когда мертвый груз 200–килограммовой цистерны срежет болты, крепящие мотор к раме, и он, сорвавшись, пробьет кузов и врежется в кабину.

Но этого сокрушительного удара не произошло. Раздался скрежет и лязг металла; крыло машины, оторвав цистерну от земли, отбросило ее с дороги. В момент удара я подумал, что цистерна свалится на капот, разобьет ветровое стекло и пригвоздит нас к сиденью. Свободной рукой резко крутанул руль влево, и вращающаяся в воздухе цистерна, отскочив от крыла машины, исчезла из виду. Я удержал руль, выровнял машину. Цистерна была пуста. Не раздалось ни единого выстрела.

Девушка медленно подняла голову, посмотрела через мое плечо назад и уставилась на меня. Ее ногти все еще вонзались в мои плечи, но она совершенно не осознавала этого.

– Вы сумасшедший, – я едва расслышал ее хриплый шепот сквозь крещендо ревущего мотора. – Вы сумасшедший, вы наверняка сумасшедший. – Возможно, раньше ужас не коснулся ее, но теперь он овладел ею полностью.

– Отодвиньтесь от меня, леди. Вы закрываете мне видимость.

Она отодвинулась на несколько сантиметров, но глаза, полные страха, все еще были устремлены на меня. Ее било как в лихорадке.

– Вы сумасшедший, – повторила она. – Прошу, умоляю вас, выпустите меня.

– Я не сумасшедший и еще немного соображаю, мисс Рутвен. У них были не больше двух минут, чтобы соорудить это заграждение, а требуется гораздо больше двух минут, чтобы выкатить из склада шесть полных цистерн и поставить их в ряд. У той цистерны, в которую я врезался, отверстие для отсоса бензина было повернуто ко мне, и в нем не было пробки. Значит, цистерна пустая. Что же касается вашей просьбы выпустить из машины – извините, но не могу терять на это время. Оглянитесь.

Она оглянулась.

– Они… они гонятся за нами!

– А чего вы ожидали – думали, они пойдут в ресторан и выпьют по чашечке кофе?

Теперь дорога шла совсем рядом с морем, извиваясь по береговой полосе. Шоссе оказалось довольно свободным, но все–таки движение было достаточно интенсивным, и я воздерживался от того, чтобы наверстать время на крутых поворотах, где не было видимости и где я не был уверен в дорожной обстановке. Полицейская машина настигала. Ее водитель знал свою машину лучше, чем я «шевроле», да и дорога, по всей вероятности, была ему знакома как пять пальцев.

Через десять минут нас разделяло примерно 140 метров.

Последние несколько минут девушка внимательно наблюдала за преследующим нас автомобилем. Она повернулась и посмотрела на меня, сделав попытку унять дрожь в голосе. И это ей почти удалось.

– Что… что теперь произойдет?

– Все что угодно, – коротко ответил я. – Скорее всего, они пойдут на какую–нибудь грубую выходку. Думаю, происшествие у бензозаправочной станции не привело их в восторг.

Как только я произнес эти слова, один за другим, почти без интервала, раздались два или три резких, как удар хлыста, выстрела, заглушившие шелест шин и рев мотора. Я посмотрел на девушку и по выражению ее лица понял, что мне незачем пояснять, что происходит. Она и сама все отлично понимала.

– Ложитесь на пол! Ложитесь скорее и не высовывайте голову. Что бы они ни применили, пули или таран, единственный шанс для вас уцелеть – лечь на пол.

Она легла, видны остались только ее плечи и затылок. Вытащив из кармана револьвер, я быстро снял ногу с педали газа и, резко потянув на себя рукоятку, поставил машину на ручной тормоз. Неожиданная и резкая остановка машины без всякого предупреждения, так как при пользовании ручником тормозные огни, естественно, не загорелись, совершенно сбила с толку преследующего водителя и привела его в состояние паники, о чем свидетельствовал визг шин и отвратительный запах горелой резины.

Я, не прицеливаясь, выстрелил. Пуля попала точно в центр ветрового стекла. Оно лопнуло и покрылось сеткой мелких трещин. Я выстрелил снова: колеса полицейского автомобиля бешено забуксовали, машину резко занесло, и она, накренившись одним бортом, почти перегородила дорогу, попав ближайшим передним колесом в кювет на правой стороне дороги. Это было какое–то неуправляемое скольжение колес, которое могло произойти в результате того, что пуля пробила переднее колесо и шина лопнула.

Естественно, полицейские в машине остались целы и невредимы. Через пару секунд они все трое выскочили на дорогу и стали беспорядочно палить вслед нашей машине, заботясь только о том, чтобы как можно быстрее нажимать на курки. Но мы уже были в 100, а потом в 150 метрах от них, и с такого расстояния они могли стрелять в нашу машину из своих пистолетов и карабинов с таким же успехом, как забрасывать ее камнями.

Через несколько секунд мы скрылись за поворотом и потеряли полицейских из виду.

– Порядок. Война окончена. Вы можете подняться, мисс Рутвен.

Она выпрямилась и снова села на сиденье. Несколько прядей волос упали ей на лицо. Она сняла шелковый шарф, поправила волосы и снова повязала его. Женщины, подумал я, если даже будут падать со скалы, но им станет известно, что у подножья ждет общество, обязательно причешут волосы в полете.

Завязав шарф, она, не глядя на меня, покорно сказала:

– Спасибо, что заставили меня лечь. Меня… меня могли бы убить.

– Это верно, могли бы, – пришлось безразлично согласиться. – Но я думал о себе, леди, а не о вас. Вы сами и ваше здоровье тесно связаны с моим благополучием. Если рядом со мной не будет живой охранной грамоты, они применят все что угодно, начиная от ручной гранаты и кончая залпом из военно–морского орудия диаметром 350 мм, только бы остановить меня.

– Значит, они пытались попасть в нас, они пытались убить нас? – ее голос задрожал, и она кивнула, указывая на дырку от пули в ветровом стекле. – Я сидела как раз напротив.

– Именно так. Один шанс из тысячи. Вероятно, у них был приказ не стрелять в вас, но они так разозлились на меня за то, что я натворил, когда прорывался через заграждение, что забыли о приказе. А возможно, они охотились за одним из наших задних колес, чтобы воспользоваться нашей покрышкой. Вообще–то тяжело стрелять из автомобиля, который движется с такой скоростью, как их полицейская машина. А может, они вообще не умеют метко стрелять.

Встречных машин было мало – две или три через каждые полтора километра, но и этого было больше чем достаточно для нарушения моего спокойствия. В большинстве автомобилей были семьи, отправляющиеся отдыхать, или группы студентов, едущих на каникулы. И подобно всем людям, получившим возможность проводить время в праздности, они не только живо интересовались всем, что встречали на пути, но к тому же имели и время и желание удовлетворить свое любопытство. Почти каждая машина снижала скорость, поравнявшись с нашей, и в зеркало заднего обзора я видел, как на трех или четырех машинах загорался красный свет, когда водитель нажимал на тормоз. Машины останавливались, и сидящие в них люди оборачивались нам вслед. Фильмы, сделанные в Голливуде, и тысячи телефильмов способствовали тому, что пробитое пулей ветровое стекло стало объектом, на который с готовностью обращали внимание миллионы людей.

Одно это не способствовало сносному настроению. А еще хуже была уверенность в том, что в любую минуту каждая местная радиостанция, находящаяся на расстоянии 150 км, передаст в новостях дня сообщение о том, что произошло в зале суда в Марбл–Спрингсе, и даст подробное описание «шевроле», моей персоны и девушки, сидящей рядом.

Добрая половина людей, едущих во встречных машинах, вероятно, включает в пути радио и слушает бесконечные программы, передающие песни менестрелей, любимую всеми игру на гитаре и народные песни, транслируемые местными радиостанциями. Ну и, конечно, новости дня. Если в сводке новостей передадут обо мне и если хотя бы в одной из встречных машин за рулем будет сидеть псих, который опознает мою машину, то он может увязаться за нами только для того, чтобы показать своей жене и детям, какой он герой, тогда как они даже не подозревают об этом.

Я взял все еще пустую сумочку, сунул внутрь правую руку, сжал ее в кулак и, размахнувшись, ударил в центр лобового стекла. Теперь вместо маленького круглого отверстия от пули появилась дыра, которая была раз в 100 больше, но зато теперь разбитое ветровое стекло уже ни у кого не вызовет подозрений. В те дни ветровые стекла изготовлялись из специального закаленного стекла и разбивались самым таинственным образом, что не вызывало никаких комментариев. Разбитые ветровые стекла не являлись большой редкостью. Причиной мог быть отлетевший из–под колес камень, внезапное резкое изменение температуры и даже слишком громкий звук при критически высокой частоте.

И все же предпринятой меры предосторожности было явно недостаточно, и я знал это. Знал, что не смогу намеренно разбитым стеклом отвлечь все подозрения. Внезапно в порядком наскучившую музыкальную программу, передаваемую по имеющемуся в «шевроле» приемнику, ворвалась взволнованная скороговорка неясных голосов. Затем чей–то голос передал краткую, но весьма приукрашенную сводку о моем побеге, предупредив дорожную полицию, чтобы она при обнаружении «шевроле» немедленно доложила об этом. Стало ясно, что надо освободиться от «шевроле», и освободиться немедленно. Было очень жарко. Главное шоссе шло с севера на юг. Возможность избежать опознания полностью исключалась. Я должен был найти новую машину. И найти ее как можно скорее.

Я нашел ее через несколько минут. Мы проезжали по улице одного из новых городов, которые, как грибы, дюжинами вырастали вдоль побережья Флориды. Тут я услышал сигнал и менее чем в 200 метрах за ограничительной зоной увидел стоянку, расположенную между берегом моря и дорогой. На стоянке – три машины. Очевидно, какая–то компания вместе путешествовала, так как через просветы между деревьями и низким кустарником, росшими вокруг, виднелась группа людей из 7–8 человек, спускающаяся вниз, к берегу, на расстоянии около 300 метров от нас. Люди несли гриль для жарки мяса на вертеле, плиту и сумки с продуктами. У меня сложилось впечатление, что они решили устроить здесь привал.

Выпрыгнув из «шевроле» и прихватив с собой девушку, быстро осмотрел все три автомобиля. Два – с откидывающимся верхом, третий – спортивный. Машины стояли с открытым верхом. Ни в одной из машин не было ключей зажигания, но владелец спортивного автомобиля, как обычно поступают многие водители, держал запасные ключи в вещевом отсеке, расположенном рядом с рулевой колонкой. Ключи были прикрыты сложенной вчетверо замшевой салфеткой.

Я мог бы сесть в этот спортивный автомобиль и укатить, бросив «шевроле». Но это было бы весьма неразумно. Пока «шевроле» в розыске, все силы будут сконцентрированы на ней. Тогда обычному автомобильному вору достанется не очень много внимания. Когда же найдут «шевроле», по всему штату начнут разыскивать спортивный автомобиль.

Через 30 секунд я отвел «шевроле» в городок. При первом съезде с шоссе снизил скорость и поехал по бетонной дорожке, ведущей к первому дому, окна которого были обращены в сторону залива. Никого вокруг не было, и я ни минуты не колебался: въехал в открытую дверь гаража, выключил мотор и быстро закрыл дверь.

Через две–три минуты любому человеку потребовалось бы очень внимательно рассмотреть нас, прежде чем у него возникли какие–либо подозрения. Одного взгляда для этого было уже недостаточно. По странному стечению обстоятельств, на девушке была зеленая блузка с короткими рукавами, цвет которой был точно таким, как цвет моего костюма. По радио уже дважды сообщали об этом факте. Достаточно первой беглой проверки, и мы разоблачены. Но теперь этой блузки на девушке уже не было.

Теперь ее украшал белый купальник, оказавшийся под блузкой. В этот ослепительный солнечный полдень большинство девушек ходили в купальниках, и мою блондинку невозможно стало отличить от тысячи других абсолютно похожих на нее молоденьких женщин. Что же касается зеленой блузки, то ее спрятали внутрь моего пиджака, который висел на руке серой подкладкой наружу. А галстук я снял и сунул в карман. Взяв ее шелковый шарф, набросил его себе на голову, незавязанные концы свешивались справа спереди, прикрывая шрам. Меня могли бы выдать рыжие волосы на висках, так как они виднелись из–под шарфа. Но к этому времени я догадался намочить ее тушь и покрасить волосы. Никогда в жизни не видел прически такого странного цвета, но главное – он не был рыжим.

Пистолет лежал между блузкой и пиджаком.

Мы шли очень медленно, чтобы моя хромота не бросалась в глаза. Через три минуты подошли к спортивному автомобилю. Он, как и полицейский автомобиль, который мы спрятали в гараже, оказался «шевроле» с точно таким же мотором. На этом сходство кончалось. Это был двухместный автомобиль с пластмассовым кузовом. Я водил такой в Европе и знал, что его рекламируемая скорость 120 километров соответствовала действительности.

Подождав, пока тяжелый, нагруженный гравием грузовик подъедет к нам, под стук его колес я завел спортивный автомобиль и быстро поехал вслед за грузовиком. На лице девушки появилось удивление, когда мы поехали в том же направлении, откуда недавно прибыли.

– Знаю, что вы хотите сказать. Ну что же, повторите еще раз, что я сумасшедший. Только это не так. Следующее заграждение будет установлено где–нибудь поблизости, в направлении на север. И оно будет фундаментальным, а не таким, как прошлый раз. Это заграждение сможет остановить пятидесятитонный танк. Возможно, они решат, что я, боясь натолкнуться на мощное заграждение, сверну с шоссе на одну из проселочных дорог и по бездорожью поеду на восток. По крайней мере, на их месте я решил бы именно так. На востоке самая подходящая местность, чтобы скрыться. И потому мы едем на юг. До этого они не додумаются. А потом на несколько дней где–нибудь спрячемся.

– Спрячемся? Где? Где вы можете спрятаться? – Я промолчал, и она заговорила снова: – Выпустите меня! Пожалуйста! Теперь вы в безопасности. Вы ведь знаете, что в безопасности. Вы ведь уверены в себе! Иначе бы не поехали на юг. Пожалуйста!

– Не смешите меня. Если отпустить вас, то уже через десять минут каждый полицейский в штате будет знать, какой у меня автомобиль и в каком направлении я еду! Видимо, вы действительно считаете меня сумасшедшим.

– Но вы же не можете доверять мне, – настаивала она. За двадцать минут я никого не застрелил, она уже не боялась, по крайней мере была не так напугана, чтобы страх помешал ей рассуждать логически. – Откуда знаете, что я не подам людям какого–нибудь знака, не закричу, когда, например, остановимся перед светофором? А может быть, я… я ударю вас, когда отвернетесь? Откуда знаете…

– Тот молодой полицейский, Доннелли, – некстати вспомнил я. – Интересно, успели ли доктора оказать ему помощь?

Она поняла меня. Ее порозовевшие было щеки снова побледнели. Она была храброй девушкой, только эта храбрость могла оказать ей плохую услугу.

– Мой отец – больной человек, мистер Тальбот, – впервые она обратилась ко мне по фамилии, к тому же я оценил ее вежливое обращение «мистер». – Я очень боюсь, думая о том, что случится с ним, когда он узнает… У него такое больное сердце и…

– А у меня жена и четверо умирающих от голода детишек, – перебил я. – Мы не можем утирать друг другу слезы. Успокойтесь.

Она не сказала ни слова, она молчала даже тогда, когда я через несколько минут подъехал к аптеке, остановил машину, вошел внутрь и позвонил по телефону. Она была со мной. Достаточно далеко, чтобы не слышать, о чем речь, но достаточно близко, чтобы видеть пистолет под переброшенным через руку пиджаком. Выходя из аптеки, я купил сигареты. Продавец посмотрел сначала на меня, а потом на стоящий у аптеки автомобиль.

– Слишком жаркий день для езды на машине, мистер. Издалека едете?

– Нет, всего–навсего с Чиликутского озера. – В 5–6 километров к северу я видел знак поворота на озеро. Меня передергивало от тщетных попыток говорить с американским акцентом. – Решил порыбачить.

– Порыбачить, да? – тон его был вполне миролюбивым, чего нельзя сказать о косых взглядах, которые он то и дело бросал на сидящую рядом со мной девушку. Но мои инстинкты в тот день временно бездействовали, и поэтому я не обратил на это внимания. – И каков же улов? Удалось что–нибудь поймать?

– Так, мелочь, – у меня не было ни малейшего представления о том, какая рыба водится в этом озере, если вообще она там водилась. И тут мне показалось совершенно невероятным, чтобы какой–нибудь чудак стал ловить рыбу в мелком заболоченном озере, когда весь Мексиканский залив лежал у его ног. – Ко всему прочему, лишился даже этой мелкой рыбешки, – мой голос стал резче, словно я вспомнил ту злость, которую почувствовал, когда это произошло. – На минуту поставил корзинку с рыбой на землю, и тут какой–то сумасшедший проехался по ней со скоростью 130 километров. И прости–прощай жареная рыбка! К тому же на проселочных дорогах такая пыль, что не смог разглядеть номер его машины.

– Этот номер легко установить, – внезапно он стал внимательно смотреть вперед, а потом спросил: – Какой марки тот автомобиль, мистер?

– «Шевроле». Голубого цвета. С разбитым ветровым стеклом. А в чем дело?

– В чем дело, – повторил он. – Уж не хотите ли сказать, что вы не… вы видели парня, который сидел за рулем?

– Нет. Он слишком быстро гнал машину. Видел, что он рыжий с пышной копной волос, но…

– Рыжий. Чиликутское озеро. Господи! – он повернулся и побежал к телефону.

Мы вышли на залитую солнцем улицу.

– Вы ничего не упустили по дороге, – сказала девушка. – Как вам удается сохранять такое хладнокровие? Он же мог узнать…

– Садитесь в машину. Узнать меня? Он был занят только тем, что разглядывал вас. Когда шили купальник, материала, наверное, было в обрез, но они решили продолжить свою работу и в любом случае закончить ее.

Мы сели в машину и тронулись. Через шесть километров подъехали к месту, которое я заметил еще по дороге на север. Это была затененная пальмами стоянка, расположенная между шоссе и берегом залива. Под временно сооруженной деревянной аркой висел указатель, на котором крупными буквами было написано: «Строительная компания Годвелла», а под ним еще более крупными буквами: «Полицейский пост. Проезжайте под арку».

Я проехал под арку. На стоянке было около 15 или 20 машин. Некоторые люди устроились на скамейках, но большинство все еще сидело в машинах, наблюдая за изготовлением фундаментов, предназначенных для дальнейшей застройки нового города и расширения строительства в сторону залива. Четыре громадные драги, смонтированные на гусеничном ходу, с мощными, тяжеловесными, медленно передвигающимися ковшами вырывали со дня залива огромные глыбы коралловых рифов и сбрасывали их к строящемуся пирсу. Один из пирсов широкой лентой уходил прямо в море. Он должен был стать новой улицей города. Два других были поменьше и располагались справа от основного. Они предназначались для строительства домов, снабженных индивидуальными пристанями. Четвертый пирс представлял собой большую петлю, уходящую на север и постепенно изгибающуюся обратно к берегу. Вероятно, это была гавань для яхт. Этот процесс – процесс создания города из дна моря – был увлекательнейшим зрелищем, но у меня не было настроения восхищаться им.

Поставив машину между двумя пустыми автомобилями с открывающимся верхом, я открыл пачку только что купленных сигарет и закурил. Девушка полуобернулась и удивленно посмотрела на меня.

– Неужели именно это место вы имели в виду, думая о том, где спрятаться?

– Да, это, – подтвердил я.

– Вы намерены остаться здесь?

– А чем это место не пришлось вам по вкусу?

– Но разве вы не видите, сколько здесь народу? Здесь же все увидят вас… В двадцати метрах отсюда любой полицейский патруль…

– И вам непонятно, почему я остановился именно здесь? Каждый человек будет рассуждать, как вы. Ни один здравомыслящий человек, за которым гонится полиция, не сунется сюда. Значит, это идеальное место для того, чтобы переждать. Именно здесь мы и останемся.

– Вы не сможете находиться здесь длительное время, – убежденно сказала она.

– Конечно, не смогу, – согласился я. – Просто дождусь темноты. Сядьте поближе, мисс Рутвен, пододвиньтесь еще. Я должен скрыться, чтобы спасти свою жизнь, мисс Рутвен. Как вы представляете себе человека, за которым гонится полиция? Наверное, вы представляете его измученным, выбившимся из сил человеком с диким взглядом, пробирающимся через непроходимые леса или по плечи увязающим во флоридских болотах. Вам и в голову не придет, что он сидит на солнышке и к нему прижимается хорошенькая девушка, разговаривая на интимные темы? Разве эта влюбленная парочка может кому–то показаться подозрительной, а? Придвиньтесь ко мне поближе, леди.

– Господи, больше всего на свете хотела, чтобы у меня в руке был пистолет, – спокойно сказала она.

– Не сомневаюсь. Что вы медлите? Придвиньтесь ко мне вплотную.

Она придвинулась. Я почувствовал, как она вздрогнула от непреодолимого отвращения, когда ее обнаженное плечо коснулось моего. Попытался представить себе, что бы почувствовал я, если бы был молоденькой девушкой, находящейся в обществе убийцы. Но представить такое было слишком трудно. Я не был девушкой, не был молод и красив, поэтому и перестал думать на эту тему. Просто показал ей пистолет, лежащий у меня на коленях и накрытый пиджаком. Потом сел на заднее сиденье, чтобы насладиться бризом, доносившимся с залива и смягченным лучами солнца, пробивающимися сквозь шелестящие листья пальм. Но уже не казалось, что солнце долго еще будет с нами. Бриз охлаждал опаленную солнцем землю и был напитан влагой. Крохотные белые лоскутки облаков, кочуя по небу, группировались в тяжелые серые кучевые облака. Это совсем не нравилось: хотелось, чтобы был предлог не снимать с головы белый шелковый шарф.

Минут через десять после того, как мы прибыли на стоянку, со стороны юга на шоссе показался черный полицейский автомобиль. В зеркало заднего обзора я видел, как он замедлил ход у стоянки и как двое полицейских высунули в окно головы, чтобы осмотреть стоянку. Но эта проверка была беглой и быстрой, и можно было заметить, что они не ожидают увидеть здесь что–либо интересное. Их машина поехала дальше, не успев остановиться.

Надежда, появившаяся было в глазах девушки – глаза ее были серые, холодные и ясные, теперь я хорошо разглядел их – погасла, как пламя потушенной свечи, загорелые плечи разочарованно опустились.

Через полчаса у нее снова появилась надежда. В арку одновременно въехали, одновременно остановились, одновременно заглушили моторы двое полицейских на мотоциклах в шлемах и перчатках. Они казались суровыми и уверенными в себе. Несколько минут посидели на мотоциклах, опустив ноги в сверкающих ботинках на землю, потом слезли с мотоциклов, опустили опоры, чтобы их машины не упали, и стали обходить каждый автомобиль. Один из них держал в руке револьвер.

Они остановились у ближайшего к выходу автомобиля, окинули его беглым взглядом и, не говоря ни слова, стали внимательно и долго рассматривать сидящих в нем людей. Полицейские ничего не объясняли и не приносили извинений – они выглядели так, как выглядят полицейские, услышавшие о том, что в их собрата кто–то стрелял, что он умирает или уже умер.

Внезапно, пропустив несколько машин, они направились прямо к нам. По крайней мере, мне показалось, что они намерены подойти к нам, но они прошли мимо и направились к «форду», стоящему слева перед нашей машиной. Когда они проходили мимо, я почувствовал, как напряглась девушка, услышал, как у нее перехватило дыхание.

– Не делайте этого! – я обхватил ее рукой и крепко прижал к себе. Вздох, который она сделала, чтобы набрать воздух в легкие и закричать о помощи, перешел в приглушенный крик боли. Полицейский, стоящий ближе к нам, обернулся и увидел, что голова девушки лежит у меня на плече. Он отвернулся и довольно резко сказал что–то своему компаньону. Может быть, в нормальных условиях он принял бы какие–то меры. Но обстоятельства не были нормальными. И мне стало спокойнее.

Когда я отпустил девушку, пылало не только ее лицо, но даже шея и грудь: я так крепко прижимал ее к себе, что ей не хватало воздуха. Я решил, что замечание полицейского относилось к ненормальному цвету ее лица. Возможно, он решил, что девушка пьяна. Ее глаза горели злостью, как глаза дикой кошки. Впервые за все это время страх совершенно покинул ее, и она отчаянно боролась.

– Я сейчас выдам вас, – голос ее был тихим, но непримиримым. – Лучше сдайтесь.

Полицейский проверял «форд». На водителе «форда» был пиджак точно такого же зеленого цвета, как мой, и низко надвинутая на лоб панама. Я видел этого парня, когда он въезжал на стоянку. У него были черные волосы и загорелое толстое усатое лицо. Дальше полицейские не пошли. Они стояли не более чем в четырех метрах от нас, но скрежет и грохот драги заглушал наши голоса.

– Не будьте идиоткой, – спокойно сказал я. – У меня пистолет.

– И в нем всего одна пуля.

Она была права. Две пули были истрачены в зале суда, одной я разорвал покрышку у «студебекера» судьи, две израсходовал, когда нас преследовал полицейский автомобиль.

– А вы, малышка, неплохо считаете, – пробормотал я. – И у вас будет предостаточно времени для упражнений по арифметике в больнице после того, как хирурги сделают свое дело. Если им это только удастся.

Она, приоткрыв рот, смотрела на меня и не произносила ни слова.

– Одна маленькая пуля может натворить массу неприятностей, – я вытянул руку с пистолетом, прикрытым пиджаком, и прижал пистолет к ее бедру. – Вы слышали, что я говорил этому дурачку Доннелли, объясняя, что может натворить мягкая свинцовая пуля? Пистолет прижат к вашему бедру. Вы представляете, что это означает? – я говорил очень тихо, но в голосе звучала угроза. – Пуля разнесет вам кость так, что ее уже не починишь. А это означает, что вы уже никогда не сможете ходить, мисс Рутвен. Вы уже никогда не сможете ни бегать, ни танцевать, ни плавать, ни скакать верхом на лошади. Весь остаток жизни будете таскать свое прекрасное тело на костылях или будете ездить в инвалидной коляске. При этом всегда будут мучить боли. Всю оставшуюся жизнь… Неужели еще не пропало желание позвать на помощь полицейских?

Она молчала. Лицо было без кровинки, и даже губы побелели.

– Вы верите мне? – тихо спросил я.

– Верю.

– И как же намерены поступить?

– Намерена позвать полицейских, – просто сказала она. – Пусть вы искалечите меня, но зато вас схватят. И вы уже никогда и никого больше не убьете. Я обязана сделать это.

– Ваш благородный порыв делает вам честь, мисс Рутвен, – насмешка в моем голосе была прямо противоположна мыслям, проносящимся в голове. Она собиралась сделать то, чего я, будь на ее месте, не сделал бы.

– Ну что ж, зовите их. И смотрите, как они будут умирать.

Она не сводила с меня глаз.

– Что… что вы хотите этим сказать? Ведь у вас всего одна пуля…

– И она уже не для вас. При первом вашем крике, леди, этот коп с пушкой в руке получит пулю. Выстрелю ему прямо в грудь. Я неплохо управляюсь с кольтом. Вы же собственными глазами видели, как я выстрелом выбил пистолет из рук шерифа. Рисковать не стану. Выстрелю в грудь. Потом схвачу другого полицейского – это сделать проще простого, так как его пистолет находится в застегнутой кобуре. Полицейский знает, что я убийца, но ему неизвестно, что моя пушка пустая. Отниму у него пистолет, обезврежу его и смоюсь. Не думаю, чтобы кто–то попытался остановить меня.

– Но я крикну ему, что пистолет не заряжен. Я крикну…

– Нет. Прежде всего я расправлюсь с вами, леди. Заеду локтем в солнечное сплетение, и минут пять вы не сможете вымолвить ни единого слова.

Наступила долгая пауза. Полицейские все еще торчали на стоянке.

Потом послышался ее еле слышный шепот:

– Неужели вы действительно способны на это?

– У вас есть только одна возможность получить ответ на свой вопрос.

– Ненавижу вас, – ее голос был лишен всякого выражения, ясные серые глаза потемнели от отчаяния, сознания собственного бессилия и горечи поражения. – Никогда не думала, что смогу так ненавидеть человека. Это… это пугает меня…

– Бойтесь, и вы останетесь в живых, – я наблюдал за тем, как полицейские, закончив осмотр машин на стоянке, медленно подошли к мотоциклам и уехали.

Медленно надвигался вечер. Скрежетали и скрипели драги, постепенно пробивая себе дорогу в море. Одни патрульные полицейские приезжали, другие уезжали, но большинство из них уезжало, и вскоре на стоянке остались всего две машины: наша и «форд», принадлежащий парню в зеленом костюме.

Постепенно сгустились сумерки, небо покрылось облаками и потемнело, став цвета индиго. Начался дождь…

Он лил с яростью, присущей субтропическим ливням. Пока я возился, поднимая верх машины, тонкая рубашка из хлопка промокла так, словно я, не снимая ее, выкупался в море. Подняв боковые стекла, посмотрел в зеркало: по моему лицу от висков до подбородка струились черные потоки. С волос тушь почти смылась. Я, насколько смог, стер тушь с лица платком и посмотрел на часы.

Черные тучи покрывали небо от горизонта до горизонта. Вечер наступил раньше времени. У машин, проезжающих по шоссе, горели подфарники, хотя был скорее день, чем ночь. Я завел мотор.

– Вы же хотели подождать до темноты, – в голосе звучало удивление. Может быть, она ждала, что на стоянку снова приедут полицейские, но более наблюдательные и сообразительные.

– Да, собирался, – подтвердил я. – Скорее всего к этому времени мистер Чес Брукс устроит шумный концерт с пением и танцами в нескольких километрах от шоссе, и его словоизлияния будут весьма красноречивыми.

– Какой мистер Чес Брукс? – по ее тону было понятно, что она снова принимает меня за сумасшедшего.

– Мистер из Питсбурга, штат Калифорния, – я постучал пальцами по лицензионному талону, прикрепленному к рулевой колонке. – Да, далеко надо ехать, чтобы вернуть ему украденный автомобиль. – Я поднял глаза и прислушался к пулеметной симфонии тяжелых дождевых капель, барабанящих по брезентовой крыше. – Ведь вы же не думаете, что он все еще жарит мясо на той маленькой стоянке на берегу?

Мы выехали из–под импровизированной арки и повернули направо на шоссе.

Когда девушка заговорила, я понял, что она действительно принимает меня за сумасшедшего.

– Вы решили вернуться в Марбл–Спрингс? – это были одновременно вопрос и утверждение.

– Именно так. Едем в мотель «Контесса». Туда, где меня схватили копы. Я оставил там кое–какие вещи и хочу их забрать.

Она промолчала. Наверное, подумала: «Сумасшедший». Хотя это слово абсолютно не соответствовало действительности.

Я сорвал с головы шарф – в сгущающихся сумерках белое пятно на моей голове привлекало излишнее внимание и могло показаться более подозрительным, чем рыжие волосы, – и продолжал:

– Там они никогда не станут разыскивать меня. Проведу там ночь, а может быть и несколько ночей – до тех пор, пока не найду лодку. Вы тоже.

Я сделал вид, что не услышал, как она вскрикнула.

– Помните телефонный разговор в аптеке? Я позвонил в мотель и узнал, свободен ли коттедж номер 14. Мне ответили, что он свободен, и я забронировал его, сказав, что мои друзья останавливались в этом коттедже и порекомендовали мне его, так как из этого коттеджа открывается самый живописный вид. Это и на самом деле так. Кроме того, это самый уединенный коттедж, так как он построен в конце территории мотеля и окна его выходят на море. Поблизости находится и шкаф, куда положили мой чемодан, когда меня схватили копы. Кроме всего прочего, рядом с коттеджем есть прекрасный личный гараж, где можно спрятать машину от любопытных глаз, и никто не задаст ни единого вопроса.

Летели километры: один, другой, третий, а девушка все молчала. Она снова надела свою зеленую блузку, но это был уже просто кусок кружев, состоящий из одних дырок. Она, как и я, промокла насквозь, когда я натягивал брезентовую крышу. Временами девушка дрожала, как в лихорадке. После дождя стало прохладно.

Мы приближались к окраине Марбл–Спрингса, когда она снова заговорила.

– Вы не сможете остановиться в мотеле. Разве возможно осуществить такой план? Вам надо зарегистрироваться, расписаться в журнале приезжих, взять ключи, поужинать в ресторане. Вы же не можете…

– Я все могу. Я попросил не запирать дверь мотеля, пока мы не приедем, просил, чтобы ключи от коттеджа и гаража были вставлены в двери. Сообщил, что мы выехали из дома очень рано и проехали длинный утомительный путь. Сказал, что очень устали и просим не беспокоить до утра, чтобы мы могли отдохнуть. Сказал, что зарегистрируемся утром и утром же оплатим все, что с нас причитается, – я откашлялся. – Сказал, что мы совершаем свадебное путешествие. И женщина, с которой я разговаривал, кажется, поняла наше желание побыть вдвоем.

Мы подъехали к мотелю раньше, чем она нашла слова для ответа.

Через резные, окрашенные в сиреневый цвет ворота подъехали к залу обслуживания, находящемуся в центральной здании мотеля, и припарковали машину прямо под мощной, лампой, отбрасывающей такую густую тень, что мои рыжие волосы стали совершенно не видны под крышей автомобиля.

У входа в зал обслуживания стоял негр, одетый в сиреневую, отделанную голубым кантом униформу с золотыми пуговицами. Модель этой униформы и сочетание цветов скорее всего были разработаны каким–то дальтоником, надевшим к тому же очки с дымчатыми стеклами.

Я окликнул его.

– Где находится коттедж номер 14? – спросил я. – Как проехать к нему?

– Мистер Брукс? – я кивнул, и он продолжал: – Все приготовлено для вас. Ключи в дверях. Спуститесь, пожалуйста, вниз, вон туда.

– Благодарю, – я посмотрел на него: седой, сгорбленный, худощавый человек с поблекшими глазами. Наружность негра, словно мутное зеркало, отражала тысячи невзгод и поражений, которые он претерпел на своем жизненном пути.

– Как ваше имя?

– Чарльз, сэр.

– Я хотел бы чего–нибудь выпить, Чарльз, – и протянул ему деньги. – Пожалуй, виски. Скотч без содовой. И принесите немного брэнди. Принесете?

– Сейчас же, сэр.

– Спасибо, – я включил передачу и спустился по территории кемпинга до коттеджа номер 14.

Он находился в конце узкого полуострова. Слева был залив, справа плавательный бассейн овальной формы.

Дверь гаража была открыта. Я въехал внутрь, выключил фары и задвинул дверь гаража. Потом, двигаясь ощупью и в полутьме, включил верхний свет.

Внутри гаража в стене слева находилась единственная дверь. Мы вошли в нее и оказались в маленькой, аккуратной, опрятной кухоньке, которая была прекрасно экипирована, особенно если считать, что требуется лишь чашечка кофе. Кофе там было столько, что можно было варить его всю ночь напролет. Далее дверь вела в комнату, представляющую собой гостиную–спальню. Мы увидели сиреневый ковер, сиреневые шторы, сиреневое покрывало на кровати, сиреневые абажуры на лампах, сиреневые чехлы на стульях. Куда бы вы ни бросили взгляд, всюду этюды в сиреневых тонах. По–видимому, кто–то очень любил этот цвет. В комнате были две двери. Слева – дверь в ванную, а дверь в дальнем конце вела в коридор. Через десять секунд после того, как вошел в комнату, втащив за собой девушку, я уже находился в коридоре. Шкаф стоял в двух метрах от меня и был не заперт. Удостоверился, что мои вещи находятся там, где их оставили. Отнес чемодан в комнату, открыл его и хотел было выбросить на кровать кое–какие вещи, когда постучали в дверь.

– Это, наверное, Чарльз, – пробормотал я. – Откройте дверь, отступите на несколько шагов, чтобы она не ударила вас, возьмите бутылки и скажите, что сдачи не надо. И не пытайтесь как–то предупредить его: что–то прошептать, сделать какие–то знаки или выскочить в коридор. Я оставлю щель в двери ванной и буду следить за тем, чтобы этого не произошло. Пистолет будет нацелен вам в спину.

А она уже и не пыталась предпринять что–либо. Наверное, слишком замерзла и чувствовала себя несчастной и измученной. Все возрастающее напряжение этого кошмарного дня, видимо, лишило ее воли и желания действовать.

Старик–негр отдал ей бутылки, взял сдачу, удивленно бормоча слова благодарности, и осторожно прикрыл за собой дверь.

– Вы дрожите от холода, – резко сказал я. – Ни к чему моей страховке получать воспаление легких.

Я принес пару стаканов.

– Выпейте глоток брэнди, мисс Рутвен, а потом примите теплую ванну. Может быть, удастся подобрать себе какую–то сухую одежду в моем чемодане.

– Вы так добры… – с горечью сказала она. – Пожалуй, я выпью брэнди.

– А принять ванну не хотите?

– Нет. – Пауза колебания, и скорее предполагаемый, чем увиденный блеск ее глаз. И тут я понял, что ошибаюсь, думая, что она слишком устала, чтобы отколоть какой–нибудь номер. – Впрочем, пожалуй, приму и ванну.

– Прекрасно, – я дождался пока она осушила стакан с виски, вывалил на пол содержимое чемодана и отступил назад, чтобы пропустить ее. – Надеюсь, что не будете принимать ванну всю ночь. Я голоден.

Дверь ванной закрылась, в замке щелкнула задвижка.

Послышался шум заполняющей ванну воды. Слышно было, как она намыливает тело и разбрызгивается вода, когда девушка погрузилась в ванну. Этот звук ни с чем не спутаешь. Она предприняла все, чтобы заглушить мои подозрения.

Потом я услышал, что она вытирается полотенцем. Через одну–две минуты послышался шум сливаемой воды. Я отошел от двери и, пройдя через две двери кухни, вышел во двор, встал рядом с дверью гаража. Как раз в это время окно ванной открылось и из него вырвалось облачко пара. Когда девушка спрыгнула на землю, я одной рукой вцепился в ее плечо, а второй рукой зажал рот. Потом снова втащил ее внутрь.

Закрыв дверь кухни, посмотрел на нее. Она казалась посвежевшей и сверкала чистотой. На ней была моя белая рубашка, засунутая за пояс широкой в складку юбки. В глазах стояли слезы разочарования и поражения. Но если бы не они, то ее лицо заслуживало того, чтобы уделить ему особое внимание. Я впервые как следует рассмотрел его, несмотря на длительное время, проведенное вдвоем в автомобиле.

У нее были удивительные, густые и блестящие, с золотым отливом, волосы, разделенные прямым пробором и заплетенные в косы. Такие косы бывают у девушек из прибалтийских стран. Эта девушка никогда бы не выиграла состязаний на звание «Мисс Америка»: для этого у нее слишком волевое лицо. Она не стала бы даже «Мисс Марбл–Спрингс». В ее лице неуловимо проглядывало что–то славянское: слишком выделялись на нем широкие скулы и слишком полные губы; серые, цвета стали, глаза слишком широко расставлены, носик вздернутый. Подвижное, умное лицо: симпатичное, доброе, насмешливое и жизнерадостное, если бы только исчезли с него следы усталости и страха.

В те дни, когда я еще не распростился с мечтой и не начал грезить только о домашних тапочках и камине в собственном доме, ее лицо было бы воплощением моей мечты.

Она была женщиной, которая всегда будет выглядеть моложе своих лет, женщиной, которая станет вашей половиной и надолго войдет в вашу жизнь, навсегда оттеснив всех, словно сошедших с конвейера, смазливых крашеных блондинок с волосами цвета платины, хотя порой вам казалось, что ради этих куколок с платиновыми волосами вы готовы преодолеть горы.

Я стоял в гараже, и мне было немного жаль ее и жаль себя. И тут я почувствовал холодный сквозняк, дующий в шею. Сквозняк был из двери ванной, хотя всего десять секунд назад она была закрыта. Теперь же – оказалась открытой.

Глава 3

Мне незачем было смотреть во внезапно расширившиеся глаза девушки, чтобы сообразить, что сквозняк, дующий мне прямо в шею, не игра моего воображения. Облачко пара из перегретой ванной подплыло к правому уху.

Пара было слишком много, чтобы он вышел из замочной скважины запертой двери. Его было в тысячу раз больше. Я медленно повернулся, инстинктивно развел руки в стороны. Возможно, потом придумаю что–то более разумное, но пока было не до этого.

Первое, что я увидел, – оружие в его руке. И это оружие не было оружием, которое обычно носят при себе новички. У него в руке чернел матовый немецкий маузер калибра 7.63. Маузер – одно из самых экономичных оружие: пуля может пробить трех человек.

Второе, что я заметил, – уменьшившаяся в размерах дверь спальни с тех пор, как я в последний раз видел ее. Его плечи почти касались обеих сторон дверной коробки, хотя просвет был очень широким. Шляпа его касалась притолоки.

Третье, что я заметил, – шляпа и цвет его пиджака. Панама и зеленый пиджак. Это был наш сосед, владелец «форда», припарковавший утром свою машину рядом с нашей.

Он протянул левую руку и захлопнул дверь ванной. – Тебе не следовало бы оставлять окна открытыми. Давай сюда свою пушку, – у него был спокойный, красивый баритон, в котором не было ничего показного или угрожающего. Было очевидно, что он всегда говорит таким голосом.

– Пушку? – я прикинулся растерянным.

– Послушай, Тальбот, – миролюбиво сказал он, – я подозреваю, что мы оба, как говорят, профессионалы. Незачем затевать ненужный диалог. Давай пушку. Она лежит в правом кармане твоего пиджака в двух пальцах от твоей левой руки. Я жду. Брось пушку на ковер. Спасибо.

Ему незачем было тратить время на то, чтобы произнести последние слова: я и без них уже отшвырнул ногой пистолет в его сторону.

Я хотел, чтобы ему стало понятно: я – профессионал не хуже его.

– А теперь сядь. – Он посмотрел на меня и улыбнулся. Теперь я разглядел, что его лицо не просто толстое, а толстощекое, если только можно было назвать огромные куски мяса щеками. Лицо было таким широким, что можно бы запросто срезать с него половину мяса без ущерба для объема. Узкие черные усики и тонкий римский нос с горбинкой выглядели как–то не к месту. Они выглядели так же нелепо, как морщинки от смеха вокруг его глаз и с обеих сторон рта. У меня не было ни малейшего доверия к этим морщинкам. Казалось, этот парень улыбался только для практики, когда бил кого–нибудь по голове своим маузером.

– Вы узнали меня на стоянке? – спросил я.

– Нет, – он открыл левой рукой затвор пистолета, извлек последнюю пулю, снова закрыл затвор и небрежным жестом отбросил его метра на три. Пистолет прямым попаданием угодил в мусорную корзину. Парень окинул ее уверенным взглядом, словно демонстрируя, что такое точно попадание он обеспечит в десяти случаях из десяти возможных. Все, что делал этот человек, получалось стопроцентно. Если он был настолько точен, работая левой рукой, можно только вообразить, что он выделывал правой!

– Я никогда не видел тебя до сегодняшнего дня. Никогда даже не слышал о тебе, пока не увидел на стоянке, – продолжал он. – Но я увидел эту девушку. Вот о ней слышал, наверное, не менее тысячи раз. Ты англичанин, иначе бы тоже слышал. А может, ты слышал ее имя, но не имеешь о нем ни малейшего представления. И поверь, ты далеко не первый, кого она дурачит. Эта девушка не применяет макияжа, говорит без акцента, заплетает волосы в косы. А стоит только женщине выглядеть так, как ты сразу же сдаешься и приходишь к выводу, что тебе не с кем бороться, – он посмотрел на девушку и снова улыбнулся. – Абсолютно все пасуют перед Мэри Блер Рутвен. Если у тебя такой вес в обществе, как у нее, если твой отец занимает такой же пост, как ее отец, ты запросто сможешь освободиться от своего провинциального акцента и позволить себе любую прическу. Это я говорю тебе в качестве пояснения.

– И кто же ее отец?

– Твое невежество удивляет меня. Его зовут Блер Рутвен. Генерал Блер Рутвен. Ты хотя бы слышал, что такое «Четыре сотни»? Это его журнал. А ты слышал когда–нибудь о Мейфлавер? Именно предки старого Рутвена разрешили пилигримам пристать к берегам Мексиканского залива. Этот старик самый богатый старик в Соединенных Штатах, возможно, за исключением только Поля Гетти.

Я не перебивал его и внимательно слушал. Хотя меня это не касалось. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал мои мечты о домашних тапочках и пылающем камине. А также о мультимиллионной наследнице. Вместо этого я сказал:

– Твой радиоприемник был включен, когда ты сидел в машине на стоянке. Я знаю это. И тогда передавали сводку новостей.

– Именно так, – оживленно согласился он.

– Кто вы? – это был первый вопрос, который задала ему Мэри Блер Рутвен с тех пор, как он появился в комнате. И мне стало ясно, что может фирма «Четыре сотни» сделать с человеком. Такой человек не упадет в обморок, не прошепчет «Слава Богу, что вы спасли меня», не разрыдается, не бросится обнимать своего спасителя. Такой человек всего–навсего посмотрит на своего спасителя с дружелюбной улыбкой, считая его на мгновение равным себе, прекрасно зная, что ни о каком равенстве не может быть и речи.

– Мое имя Яблонский, мисс. Герман Яблонский.

– Полагаю, что вы тоже прибыли на «Мейфлавер» вместе с пилигримами? – съязвил я и внимательно посмотрел на девушку. – Итак, у вас миллионы и миллионы долларов, не так ли? Мне кажется, что это слишком большая сумма, чтобы запросто расхаживать по городу. Теперь я понимаю, зачем там присутствовал Валентине.

– Валентине? – недоуменно повторила она, все еще принимая меня за сумасшедшего.

– Ну да. Эта горилла, которая сидела в трех рядах от вас в зале суда. Если ваш старик проявляет такой же здравый смысл в приобретении нефтяных скважин, как в выборе ваших телохранителей, то вы скоро обанкротитесь.

– Обычно меня сопровождает не он, – Мэри закусила губу, и что–то похожее на тень боли промелькнуло в ее ясных серых глазах. – Я очень обязана вам, мистер Яблонский.

Он снова улыбнулся и промолчал. Потом вытащил пачку сигарет, постучал пальцами по дну и зубами вытащил одну сигарету. Вынул спички в бумажной упаковке и кинул сигареты со спичками мне. Именно так поступают парни высокого класса в наше время. Цивилизованные, вежливые, подмечающие все. Хулиганы тридцатых годов не идут ни в какое сравнение с ними. Именно поэтому такие парни, как этот Яблонский, особенно опасны: они похожи на смертельно опасный айсберг, на 7/8 скрытый под водой. Да, хулиганы тридцатых годов очень проигрывают на их фоне.

– Мне кажется, вы уже можете применить свой маузер, – продолжала Мэри Блер. Она была далеко не так хладнокровна и спокойна, какой хотела казаться. И хотя говорила ровным спокойным голосом, я видел, как пульсирует голубая жилка у нее на шее: она билась с такой силой, с какой рвется вперед гоночный автомобиль на ралли. – Ведь теперь этот человек не представляет для меня опасности?

– Это точно, – успокоил ее Яблонский.

– Благодарю вас, – у нее вырвался едва заметный вздох, словно она до сих пор не могла поверить в то, что весь этот кошмар кончился и что теперь ей нечего бояться. Она сделала несколько шагов по комнате. – Сейчас я позвоню в полицию.

– Нет, – спокойно возразил Яблонский.

Она остановилась:

– Что вы сказали?

– Я сказал: нет, – пробормотал Яблонский. – Ни телефонных звонков, ни полиции. Обойдемся без представителей закона.

– Что вы этим хотите сказать? – На ее щеках снова загорелись два ярких красных пятна. Когда я в прошлый раз их видел, они говорили о страхе, на этот раз больше свидетельствовали о приступе злости.

– Раз ваш старик потерял счет своим нефтяным скважинам, вы не привыкли к тому, чтобы люди перечили вам.

– Мы обязаны вызвать полицию, – медленно и спокойно, словно объясняя что–то ребенку, сказала она. – Этот человек – преступник. Преступник, которого разыскивает полиция. Он – убийца. Он убил какого–то человека в Лондоне.

– В Марбл–Спрингсе он тоже убил человека, – спокойно добавил Яблонский. – Сегодня в 17.40 скончался патрульный Доннелли.

– Доннелли умер? – прошептала она. – Вы уверены в этом?

– В 18.10 я собственными ушами слышал об этом по радио. Сводку передали перед тем, как я, выслеживая вас, выехал со стоянки. Говорили что–то о хирургах, о переливании крови. Видно, судьба. Парень скончался.

– Это ужасно! – она мельком взглянула на меня. Ее глаза вспыхнули и тут же погасли, словно вид мой был ненавистен ей. – А вы еще говорите: «Не вызывайте полицию». Что хотите этим сказать?

– То, что уже слышали, – ответил он. – Никаких законников.

– У мистера Яблонского есть свои собственные соображения на этот счет, мисс Рутвен, – сухо сказал я.

– Ваш приговор предрешен, – бесстрастно произнес Яблонский. – Правда, для человека, которому остается жить не более трех недель, вы ведете себя довольно хладнокровно. Отойдите от телефона, мисс!

– Надеюсь, вы не станете стрелять в меня? – она уже пересекла комнату. – Вы–то ведь не убийца?

– Я не стану стрелять в вас, – согласился Яблонский. – Это противоречит моим планам. – Он сделал три широких шага и настиг ее. Движения его были быстры и бесшумны, как у кота. Он отобрал у нее телефонный аппарат и, схватив за руку, отвел к креслу рядом со мной. Ее попыток вырваться он даже не заметил.

– Значит, вы не хотите приглашать представителей закона? – задумчиво спросил я. – Предпочитаете играть краплеными картами, приятель?

– Вы имеете в виду то, что я против компании? – пробормотал он. – Может, вы думаете, что мне потребуются большие усилия, чтобы разрядить эту пушку?

– Да, именно так я думаю.

– Я не поставил бы на эту карту, – улыбнулся он.

– А я поставил именно на эту.

Я засунул ноги под стул, руки положил на подлокотники кресла. Спинка стула плотно прижималась к стене. Я рванулся и нырнул вниз почти параллельно полу, выбрав себе мишенью место, находящееся на 150 сантиметров ниже его грудной клетки.

Мне не удалось попасть в свою мишень. Я хотел представить себе, какие фортели он может выделывать правой рукой. Теперь я хорошо представлял себе, на что способна его правая. Он перебросил пушку из правой руки в левую, молниеносным движением выхватил из кармана пиджака кастет и с поразительной быстротой ударил нырнувшего под него человека сверху по голове. Он, конечно, ожидал, что я выкину нечто подобное. И все же это зрелище было достойно самых искушенных ценителей: ловок был этот парень, очень ловок.

Потом кто–то плеснул мне в лицо холодной воды. Я со стоном сел и попытался проверить, что же случилось с моей головой. Но сделать это просто невозможно, когда руки связаны за спиной. Мне ничего другого не оставалось, как дать возможность голове самой позаботиться о себе. Потом я, шатаясь, с трудом встал на ноги и, прижавшись связанными за спиной руками к стене, доковылял до ближайшего кресла.

Взглянув на Яблонского, увидел, что он привинчивает барабан к стволу своего маузера. Он поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся. Он всегда улыбался.

– В следующий раз едва ли смогу ударить вас так удачно, – спокойно сказал он.

Я нахмурился.

– Мисс Рутвен, – продолжал он, – я намерен позвонить по телефону.

– А почему вы ставите меня в известность об этом? – она переняла мой тон, но он совершенно не подходил ей.

– Потому что я намерен позвонить вашему отцу. Прошу дать мне номер его телефона. Он нигде не зарегистрирован.

– А зачем понадобилось звонить ему?

– Дело в том, что за нашего друга, сидящего рядом с вами, объявлено вознаграждение, – любезно ответил Яблонский. – О вознаграждении сообщили сразу же после информации о смерти Доннелли. Местные власти штата готовы выплатить пять тысяч долларов всякому, кто даст сведения, которые помогут найти и арестовать Джона Монтегю Тальбота. Монтегю, да? – он улыбнулся мне.

– Продолжайте, – холодно сказал я.

– Власти объявили открытый сезон для отлова мистера Тальбота, – сказал Яблонский. – Они намерены заполучить его живым или мертвым, и их не очень–то беспокоит, в каком конкретно виде. А генерал Рутвен предложил удвоить это вознаграждение.

– Значит, я стою десять тысяч долларов?

– Да, десять тысяч.

– Ну и скупердяи.

– По последней оценке, старик Рутвен стоит двести восемьдесят пять миллионов долларов. Он мог бы, – рассудительно сказал Яблонский, – отвалить и побольше. Например, пятнадцать тысяч. А что такое пятнадцать тысяч?

– Продолжайте, – серые глаза девушки блестели.

– Папаша сможет заполучить свою дочку за пятьдесят тысяч долларов, – холодно сказал Яблонский.

– За пятьдесят тысяч, – задыхаясь, проговорила она. Если бы Мэри была бедна так же, как я, то можно было бы понять, отчего у нее перехватило дыхание. Но она же сидела на куче денег!

Яблонский кивнул:

– Итак, пятьдесят тысяч за вас плюс пятнадцать тысяч, которые получу за Тальбота, как лояльный житель нашего города.

– Кто вы? – дрожащим голосом спросила девушка. Казалось, она на пределе нервного напряжения. – Что вы за человек?

– Человек, который хочет – минуту, сейчас я досчитаю – который хочет отхватить шестьдесят пять тысяч долларов.

– Но это шантаж!

– Шантаж? – Яблонский вопросительно поднял брови. – Уж не решили ли вы, милочка, прочесть мне лекцию о том, что такое закон. Так вот, выражаясь языком закона, шантаж – это взятка за молчание, это деньги, выплаченные за то, чтобы купить себе безопасность, деньги, полученные в результате угрозы сообщить людям какие–то постыдные тайны человека. Вот что такое шантаж. Разве у генерала Рутвена есть какие–либо постыдные тайны? Сомневаюсь. Можно сказать, что шантаж – это требование выплатить деньги, прибегнув к угрозам. А где вы видите угрозу в данном случае? Я ведь не угрожаю вам. Если старик откажется выплатить выкуп, я просто уйду и оставлю вас наедине с Тальботом. И кто же посмеет обвинить меня? Я боюсь Тальбота. Он – опасный человек. Он – убийца.

– Но… но, в таком случае вы вообще ничего не получите…

– Свое получу, – усмехнулся Яблонский.

Я попробовал представить этого человека взволнованным или неуверенным в себе. Это было невозможно.

– Пригрожу старику, и он не станет рисковать своим детищем. Заплатит все до копейки, как миленький!

– Но киднепинг – преступление, – медленно произнося слова, сказала девушка.

– А кто это отрицает, – радостно согласился Яблонский. – За киднепинг полагается электрический стул или газовая камера. Именно такая смерть и ждет Тальбота. Ведь похитил–то вас он, а не я. Что касается меня, то я только брошу вас здесь. А это не киднепинг, – голос его стал жестче. – В каком отеле остановился ваш отец?

– Он живет не в отеле, – голос Мэри был ровным и безжизненным: она проиграла это состязание. – Отца нет в городе. Он находится на объекте Х–13.

– Говорите яснее!

– Объект Х–13 – одна из нефтяных вышек. Она находится в море в двадцати или двадцати пяти километрах отсюда. Это все, что мне известно.

– Значит, в море? Вы имеете в виду одну из плавучих платформ для бурения нефтяных скважин? А я–то думал, что все они находятся на заболоченных реках где–то за штатом Луизиана.

– Теперь их везде полно: и в окрестностях Миссисипи, и на Алабаме, и во Флориде. А одну отец приобрел вблизи Ки–Уэста. И они не плавучие… Впрочем, какое это имеет значение? Сейчас отец находится на объекте Х–13.

– И телефона там, конечно, нет?

– Туда подведен кабель с подводной лодки. Можно также поддерживать связь по радио из офиса, расположенного на берегу.

– Радио отпадает. Слишком много слушателей. Остается телефон. Видимо, надо попросить оператора соединить с объектом Х–13.

Она молча кивнула. Яблонский подошел к телефону, позвонил на коммутатор и попросил соединить его с объектом Х–13. Он ждал ответа, насвистывая непонятную мелодию. Внезапно замолчал, словно в голову пришла какая–то важная мысль.

– Как осуществляется связь между нефтяной вышкой и берегом?

– С помощью лодки или вертолета. Обычно пользуются вертолетом.

– В каком отеле останавливается ваш отец?

– Он живет не в отеле, а в обычном частном доме. Он постоянно снимает имение в трех километрах к югу от Марбл–Спрингса.

Яблонский кивнул и снова принялся насвистывать. Его глаза уставились в одну точку на потолке, но стоило мне только слегка пошевелить ногами в качестве эксперимента, как он тут же перевел глаза на меня.

Мэри Рутвен тоже заметила мои телодвижения, заметила и то, с какой быстротой Яблонский переключил внимание с потолка на мою персону. На какое–то мгновение наши глаза встретились. В ее глазах не было симпатии, но так как я не был лишен воображения, то подумал, что прочел в них что–то похожее на взаимопонимание. Мы находились в одной и той же лодке, и эта лодка быстро погружалась на дно.

Свист прекратился. Послышался какой–то щелчок, и потом Яблонский сказал:

– Попросите к телефону генерала Рутвена. Это очень срочно. Это по поводу… Что… Повторите! Понятно, понятно. – Он положил трубку и посмотрел на Мэри. – В 16.00 ваш отец уехал с объекта Х–13 и до сих пор не вернулся. Мне сказали, что он не вернется, пока не найдет вас. Кровь, как говорится, не водица, видно, она подороже нефти. Это упрощает мою задачу, – он набрал номер, который ему сообщили на объекте Х–13, и снова попросил к телефону генерала. Генерал сразу же взял трубку. Яблонский не стал тратить слов попусту.

– Генерал Блер Рутвен? У меня есть для вас новости, генерал. Есть хорошая новость, а есть плохая. Хорошая – то, что ваша дочь у меня. Плохая – чтобы получить ее, вы должны заплатить мне 50 тысяч, – Яблонский замолчал и, вращая маузер вокруг указательного пальца, ждал ответа. И, как всегда, улыбался. – Нет, генерал, это не Джон Тальбот. Но как раз сейчас Тальбот находится рядом со мной. Я убедил его, что держать дочь и отца в разлуке столь длительное время бесчеловечно. Вы знаете Тальбота, генерал, вернее, знаете о нем. Мне стоило большого труда убедить его переговорить с вами. Правда, 50 тысяч баксов стоят того, чтобы потратить время на убеждение и уговоры.

Внезапно улыбка исчезла с лица Яблонского, и оно стало холодным, мрачным и жестким. Это была уже не маска, а подлинное лицо.

И все же, когда он заговорил, голос был мягким и вкрадчивым. В нем звучал вежливый упрек, словно он пытался наставить на истинный путь расшалившегося ребенка.

– Послушайте, генерал, что это? Я только что услышал какой–то странный, еле слышный щелчок. Именно такие щелчки раздаются в телефонной трубке, когда какие–то любопытные самоуверенные наглецы подключаются к линии и начинают хлопать ушами или когда кто–нибудь подключает записывающее устройство. Не люблю, когда подслушивают мои разговоры. Я категорически против записи личных разговоров. Вам незачем заниматься этим. Незачем, если хотите снова увидеть свою дочь живой и невредимой… Вот так–то лучше… И прошу, генерал, не пускайтесь на хитрости и не пытайтесь поручить кому–либо подключиться к нашему разговору или позвонить копам по другому телефону, чтобы просить их установить, откуда я звоню. Ровно через две минуты нас здесь не будет. Что мне ответите? Только, пожалуйста, побыстрее.

Воцарилась еще одна короткая пауза. Потом Яблонский добродушно рассмеялся.

– Вы говорите, что я угрожаю вам, генерал? Шантажирую, генерал? Называете это киднепингом, генерал? Не будьте таким наивным человеком, генерал. Закона, который запретил бы бежать от опасного убийцы, не существует. Даже если этот преступник и убийца совершил киднепинг и держит вашу дочь в качестве заложницы. Я просто уйду и оставлю их вдвоем. Вы что решили поторговаться за жизнь дочери, генерал? Неужели и вправду считаете, что дочь не стоит 1/50 доли процента вашего состояния? Неужели эта цена слишком высока для любящего отца? Да, она здесь и слышит весь наш разговор, генерал. Интересно, что она подумает о вас, генерал? Неужели вы готовы пожертвовать жизнью дочери ради пуговицы от старого ботинка? Ведь для вас сумма в 50 тысяч баксов – такая мелочь, о которой и говорить–то нечего. Да, конечно, вы можете поговорить с ней, – он кивком подозвал девушку. Она подбежала к телефону и выхватила у Яблонского трубку.

– Папа? Папа! Да, да, это я, конечно, это я. О, папа, я никогда не думала…

– Поговорили и хватит, – Яблонский закрыл своей большой квадратной, коричневой от загара рукой микрофон и отобрал у девушки трубку.

– Вы удовлетворены, генерал Блер? Статья, как говорят, подлинная и без подделок, не так ли?

Наступила короткая пауза, затем Яблонский широко, во весь рот улыбнулся.

– Благодарю вас, генерал Блер. Нет, гарантии меня не беспокоят. Слово генерала Рутвена всегда было самой надежной гарантией. – Какое–то время Яблонский внимательно слушал генерала, затем заговорил снова, со злобной насмешкой смотря на Мэри Рутвен. И эта злобная насмешка резко контрастировала с доверительностью и искренностью, звучащей в его голосе. – Что тут говорить, вы ведь прекрасно знаете: если решите надуть меня с деньгами и предоставить свой дом копам, то дочь уже никогда не заговорит с вами снова… Волноваться, что я не явлюсь, нет оснований. У меня достаточно причин, чтобы быть пунктуальным. Самая главная из причин та, что 50 тысяч баксов на дороге не валяются, генерал.

Яблонский повесил трубку.

– По коням, Тальбот. Нас ждет встреча в высшем обществе.

– Ясно, – не двигаясь, сказал я. – Нас ждет встреча, после которой ты передашь меня в полицию и отхватишь 15 тысяч долларов?

– Именно так. А почему бы и нет?

– Потому что я могу выложить тебе целых 20 тысяч причин.

– Да? – он изучающе посмотрел на меня. – А они у тебя при себе?

– Не будь дураком. Дай мне неделю, а может, и того меньше, и…

– Нет, лучше синица в руках, чем журавль в небе. Таков мой принцип. Шевелись, похоже, что нам предстоит отличная работенка сегодня ночью.

Он разрезал веревку на моих руках, и мы вышли через дверь в гараже. Яблонский держал девушку за руку, а его маузер находился в метре от моей спины. Я не видел маузера, но мне это было ни к чему: я знал, что пистолет нацелен мне в спину.

Наступила ночь. С северо–запада подул резкий морской ветер, доносящий запах водорослей. Холодные, тяжелые капли дождя, разлетаясь на мириады брызг, громко застучали по шелестящим, сгибающимся под их тяжестью листьями пальм и, под углом отскакивая от них, падали прямо нам под ноги. Яблонский оставил свой «форд» менее чем в ста метрах от центрального здания мотеля, но, одолев эти сто метров, мы промокли до нитки. Стоянка в этот ливень была пустынна, но Яблонский поставил свой автомобиль в самый темный угол. Он был предельно осторожен.

Яблонский открыл боковые двери «форда», вылез из машины и остановился у передней двери кузова.

– Садитесь первой, леди. Нет, на другое сиденье. А ты садись за руль, Тальбот.

Как только я сел, он захлопнул дверь. Потом сел на заднее сиденье, закрыл свою дверь и тут же больно уперся маузером в мою шею. Скорее всего, он опасался, как бы меня не подвела память.

– Сворачивай на шоссе и жми на юг.

Мне каким–то чудом удавалось нажимать на нужные кнопки. Проехали пустынную территорию мотеля и повернули направо…

– Дом старика находится как раз у съезда с шоссе? – обратился Яблонский к девушке. – Я правильно его понял?

– Да.

– А можно ли проехать туда другой дорогой? Может быть, можно подъехать к дому с окраины или проехать к нему проселочной дорогой?

– Да. Можно сделать круг по городу и…

– Ясно, – перебил ее Яблонский. – Поедем кратчайшей дорогой, по шоссе. Я разработал точно такой же маршрут, как и Тальбот, когда он приехал в «Контессу». Очень разумный маршрут, ведь никому бы и в голову не пришло искать его в восьмидесяти километрах от Марбл–Спрингса.

Мы ехали по городу в гробовом молчании. Дорога была почти пустой: не более шести прохожих. Проезжая Марбл–Спрингс, я дважды останавливался на красный свет перед светофорами, и оба раза маузер немедленно вонзался в мою шею. Мы сами не заметили, как выбрались из города. Дождь плотной завесой заслонял все вокруг, низвергая с неба каскады обильных потоков и немилосердно барабаня по крыше и брезентовому верху машины. Это очень напоминало езду под водопадом. Стеклоочистители не могли справиться с потоками воды, заливающей стекла окон, но они ведь и не были предназначены для выполнения этой работы под водопадом. Мне ничего другого не оставалось, как снизить скорость до 30 километров в час, но даже при такой скорости я не мог разглядеть, что делается на дороге, особенно когда меня ослепляли фары встречных машин, отбрасывающие туманный расплывчатый свет на залитое потоками воды ветровое стекло. Ослепление становилось полным, если учесть водяную стену, блокирующую не только ветровое стекло, но и боковые стекла. Я ехал наугад и определял приближающиеся или проезжающие мимо нас машины только по свистящему звуку от соприкосновения резины шин с мокрым асфальтом дороги, а также по встречным волнам, которые, наверное, очень бы пришлись мне по сердцу, если бы я не сидел за рулем, а был капитаном эсминца.

Мэри Рутвен всматривалась в меняющуюся за окнами обстановку, тесно прижавшись лбом к стеклу. Возможно, она хорошо знала эту дорогу, но сейчас не узнавала ее.

Какой–то встречный грузовик приблизился к нам с севера и, проезжая мимо, перекрыл видимость. И девушка пропустила поворот…

– Вот он! – она с такой силой вцепилась мне в руку, что я не успел справиться с рулем, и машина вышла из–под контроля. «Форд» занесло на обочину.

Сквозь дождевые потоки смутно промелькнул фосфоресцирующий свет слева, но машина уже метров на пятьдесят ушла вперед… Дорога была слишком узкой, чтобы развернуться. Я дал задний ход и полз до тех пор, пока доехал до освещенного места. Потом так же медленно свернул в боковой проезд. Я не испытывал ни малейшего желания увеличивать скорость.

Удалось проползти еще несколько метров. Потом я нажал на тормоз, и машина остановилась вблизи окрашенных белой краской, состоящих из шести толстых брусьев железных ворот, которые могли бы остановить даже бульдозер.

Сквозь пелену дождя казалось, что эти ворота находятся в конце туннеля с плоской крышей.

Слева была стена из белого известняка высотой 2,5 метра и длиной около 7 метров.

Справа стоял белый домик сторожа с дубовой дверью и ситцевыми занавесками на окнах, выходящих в сторону туннеля. Сторожка и стена соединялись слегка изогнутой крышей. Я не стал разглядывать, из какого материала сделана эта крыша: она не интересовала меня. Зато во все глаза смотрел на человека, который только что вышел из двери сторожки. Он вышел раньше, чем я успел нажать на тормоз и остановил «форд».

Он был воплощением мечты вдовы–аристократки об идеальном шофере. Он был совершенством. Он был безукоризнен. Он был поэмой в темнобордовых тонах. Даже его сверкающие охотничьи сапоги казались темно–бордовыми. На нем были ослепительно яркие вельветовые бриджи фирмы «Бедфорд» и наглухо застегнутый до самого горла китель. Перчатки из тонкой кожи аккуратно сложены и подсунуты под одну из погон кителя. Даже козырек фуражки был точно такого же изумительного темно–бордового тона. Он снял фуражку. Его волосы не были темно–бордовыми. Волосы оказались густыми, черными и блестящими, с ровным правым пробором. Очень гладкое загорелое лицо. Черные глаза так же широко расставлены, как и плечи. Поэма, но поэма, лишенная всякой лиричности. Он был такого же высокого роста, как я, но во всем остальном выглядел гораздо лучше.

Мэри Рутвен опустила стекло, и шофер согнулся, чтобы взглянуть на нее, держась мускулистой загорелой рукой за край дверцы машины. Когда увидел ее, его лицо расплылось в широкой белозубой улыбке, и если радость и облегчение, промелькнувшие в его глазах, были в действительности фальшивыми, это означало бы, что он лучший актер–шофер, которого я когда–либо знал.

– Неужели это вы, мисс Мэри! – у него был глубокий голос воспитанного человека, и голос этот несомненно принадлежал англичанину. Когда у вас 285 миллионов долларов, нет смысла мелочиться: в Англии можно нанять хорошо воспитанного пастуха для присмотра за своим стадом импортных «роллс–ройсов». Английские шоферы – шоферы высшего класса.

– Я счастлив, что вы вернулись домой, мэм! Как себя чувствуете?

– Я тоже счастлива, что вернулась, Симон, – на какой–то краткий миг ее рука легла на его руку и пожала ее. У нее вырвался то ли вздох, то ли стон. Потом она добавила: – Со мной все в порядке. Как отец?

– Генерал ужасно волновался, мисс Мэри, но теперь он придет в норму. Мне ведено встретить вас. Я немедленно сообщу о вашем возвращении, – сделав полуоборот на каблуках, он наклонился и заглянул внутрь на заднее сиденье машины. Тело его заметно напряглось.

– Да, это пушка, – спокойно подтвердил Яблонский. – Я держу ее в руке просто так, сынок. Очень неудобно сидеть, когда в боковом кармане брюк лежит пушка. Да ты, наверное, и сам знаешь это?

Я посмотрел на шофера и, опустив глаза, заметил небольшую выпуклость в правом кармане его брюк.

– Эта штука портит покрой костюма маленького лорда Фаунтлероя, не так ли? – продолжал Яблонский. – И пусть тебе в голову не приходят идеи о том, чтобы воспользоваться своей пушкой. Время для этого уже потеряно. Кроме того, ты можешь ранить Тальбота. Парня, который сидит за рулем. А я хочу за 15 тысяч долларов на лапу вручить его полиции в лучшем виде.

– Не понимаю, о чем вы говорите, сэр, – лицо шофера потемнело, видимо, вежливый тон с трудом давался ему. – Я должен позвонить на виллу.

Он повернулся, открыл дверь, вошел в небольшую прихожую, поднял трубку и нажал кнопку.

Тяжелые ворота бесшумно и легко, словно бы сами по себе, раскрылись.

– Этой крепости не хватает только рва с водой и подъемных ворот, – пробормотал Яблонский, когда машина тронулась. – Старый генерал хорошо приглядывает за своими 285 миллионами. Окна с электрической сигнализацией, патрули, собаки… Всего хватает, а, леди?

Она промолчала. Мы проехали мимо большого гаража на четыре машины, пристроенного к сторожке. Гараж был в виде навеса без дверей, и я имел возможность убедиться, что был прав в своих предположениях относительно «роллс–ройсов». Их было два: один песочно–коричневый с бежевым. Другой голубой с металликом. Стоял там и «кадиллак». Им, наверное, пользовались для доставки продуктов.

Яблонский заговорил снова:

– Мой старый знакомый в своем маскарадном костюме снова здесь. Я имею в виду англичанина. Где вы подхватили эту неженку?

– Хотела бы я видеть, как вы заговорите с ним, когда у вас не будет пистолета в руке, – спокойно сказала девушка. – Он с нами уже три года. Девять месяцев назад трое мужчин в масках вломились в наш автомобиль. В автомобиле были только Кеннеди и я. Все они были вооружены. Один из них мертв, а двое других все еще в тюрьме.

– Неженке крупно повезло, – усмехнулся Яблонский и снова погрузился в молчание.

К дому вела узкая длинная асфальтированная аллея, извивающаяся между густо растущими деревьями. Небольшие вечнозеленые листья дубов и длинные намокшие серые гирлянды бородатого испанского мха высовывались на дорогу и, свешиваясь вниз, цеплялись за крышу и боковые стекла автомобиля. Внезапно деревья с обеих сторон отступили, освещенные находящимися где–то над головой лампами, и открылся путь к расположенной в строгом порядке группе обычных и карликовых пальм. И потом за гранитной стеной со ступеньками и балюстрадой и за уложенной гравием террасой показался дом генерала.

Девушка сказала, что это обычный дом для семьи. Но он был построен для семьи человек из пятидесяти. Дом был громадный. Старый белый особняк колониального типа. Такие особняки строили еще до гражданской войны Севера и Юга. Дом был такой старый, что поскрипывал. Двухэтажный холл с колоннами и двухскатной крышей такого странного типа, какой я еще никогда не видел, и такое количество окон, что для них требовался очень активный, работающий круглый год мойщик окон. Над входом в нижний холл висели два больших старинных фонаря с мощными лампами. Такими фонарями раньше украшали кареты.

Под лампами стоял целый комитет по приему гостей или официальных представителей. Я не ожидал ничего подобного. Подсознательно ожидал, что нам устроят старинную церемонию приема с полным соблюдением этикета. Думал, нас встретит дворецкий, который предложит пройти в библиотеку, где меня будет ожидать генерал, маленькими глотками потягивающий свой скотч перед камином, потрескивающим сосновыми поленьями.

Думать о подобном приеме было полной глупостью. Когда ждешь возвращения дочери с того света и вдруг раздается звонок входной двери, то уже не до виски. Человеку не до виски, если он не может найти себе места от тревоги.

Шофер уже предупредил всех: нас ждали. И дворецкий тоже ждал. Он спустился по ступенькам, держа в руке огромный зонт. Зонт был таких же размеров, как зонт для гольфа. Дворецкий вышел прямо под дождь. Он не походил на обычного дворецкого. Ливрея была слишком мала и туго обтягивала мощные руки, плечи и грудь. Он скорее был похож на гангстера, чем на дворецкого. И его лицо никоим образом не рассеивало этого впечатления. Он мог бы вполне сойти за двоюродного брата Валентине, того обезьяноподобного парня в зале суда. Вполне возможно, что они еще более близкие родственники. У него даже точно такой же сломанный нос.

У генерала, видимо, странный вкус в отношении дворецких, особенно если учесть и выбор шофера.

Дворецкий казался достаточно вежливым. По крайней мере, подумал я, до тех пор, пока он не увидел, кто сидит за рулем машины. Увидев меня, он сделал резкий поворот, обошел машину спереди и сопроводил Мэри Рутвен под отеческий кров. Она бросилась вперед и стала обнимать отца.

Яблонский и я шли сами по себе. Мы промокли, но, кажется, это никого не беспокоило. К этому времени девушка перестала обнимать отца. И я хорошо разглядел его. Это был очень высокий, худощавый, но не слишком худой мужчина в белом с серебринкой хлопчатобумажном костюме. Цвет костюма абсолютно гармонировал с цветом волос. Длинное худощавое, словно изваянное из камня, лицо, похожее по типу на лицо Линкольна. Правда, почти вся нижняя половина его была скрыта роскошными седыми усами и бородой. Он не походил на крупного делового магната, если ориентироваться на тех, кого мне довелось встретить в жизни. Но так как он обладал 285 миллионами долларов, ему этого и не требовалось. Он выглядел таким, каким я ожидал увидеть того судью из южного штата, разочаровавшего меня.

– Входите, джентльмены, – вежливо пригласил он. Интересно, имел ли он в виду и меня среди трех других мужчин, стоящих на затемненной веранде. Подобное обращение ко мне казалось невозможным, но я все же вошел. У меня не было выбора. Яблонский подталкивал меня в спину своим маузером, навстречу из полутьмы веранды вышел еще один человек с пистолетом в руке.

Мы промаршировали по цветным мозаичным плиткам огромного, широкого, освещенного канделябрами холла и спустились по широкой лестнице в большую комнату. Тут я действительно угадал. Это была библиотека, и в камине ярко пылали сосновые дрова. В воздухе витал едва уловимый маслянистый запах старинных кожаных переплетов, смешанный с ароматом дорогих сигар «Корона» и с ароматом первоклассного шотландского виски. И этот смешанный аромат был неповторимо приятным и изысканным.

Стены, свободные от книжных полок, отделаны панелями из полированного вяза. Кресла и кушетки обиты кожей цвета старого золота. Шторы на окнах были из переливающегося золотистого шелка. На полу от стены до стены лежал ковер «мокет» цвета бронзы, высокий ворс которого под довольно сильным потоком воздуха перекатывался волнами, как колышущееся под ветром поле созревшей ржи. Колесики кресел утоплены так глубоко, что их почти не видно.

– Виски, мистер… э… э..? – спросил генерал Яблонского.

– Яблонский. Ничего не имею против, генерал. Пока я стою и пока я жду…

– А чего вы ждете, мистер Яблонский? – у генерала Рутвена был спокойный, приятного тембра голос, хотя он не утруждал себя тем, чтобы отчетливо произносить окончания слов. Но когда у тебя в кармане 285 миллионов, то незачем напрягать голос, чтобы тебя услышали.

– А вы шутник, генерал! – Яблонский был так же спокоен, как и генерал. – Я жду маленького клочка бумаги, генерал, с вашей подписью в самом низу. Бумажку на пятьдесят тысяч долларов.

– Ах, да, – генерал казался слегка удивленным тем, что Яблонский напомнил ему об их соглашении.

Он подошел к облицованному камнями камину и вытащил из–под пресс–папье желтый банковский бланк.

– Вот эта бумага. Остается только вписать имя предъявителя чека. – Мне показалось, что губы генерала тронула слабая улыбка, но я не был уверен в этом из–за растительности на его лице. – И вам не следует тревожиться, что я позвоню в банк и дам инструкцию не оплачивать этот чек. Такими делами не занимаюсь.

– Я понимаю, генерал.

– Моя дочь стоит для меня неизмеримо больше, чем эта сумма. Я должен поблагодарить вас, сэр, за то, что вы привезли ее домой.

Яблонский взял чек и мельком просмотрел его, потом внезапно заблестевшими глазами посмотрел на генерала.

– Ваше перо сделало описку, генерал. Я просил пятьдесят тысяч, а здесь написано семьдесят тысяч.

– Именно так. – Рутвен наклонил голову и посмотрел на меня. – Я предложил десять тысяч долларов за информацию о человеке, находящемся в этой комнате. Кроме того, я чувствую моральную ответственность за пять тысяч, предложенных местными властями. Вы согласны, что на одного человека проще выписать один общий чек?

– Ну, а еще пять тысяч?

– Это за ваши хлопоты и за то удовольствие, которое я получу, когда лично передам этого человека властям.

И снова у меня появилось какое–то неуверенное ощущение, что генерал улыбается.

– Я могу себе позволить удовольствие удовлетворить свою прихоть.

– Что ж, ваше удовольствие, генерал, это и мое удовольствие. Я поеду, генерал. А вы уверены, что сможете управиться с этим парнем? Это крепкий орешек, генерал. Действует молниеносно и горазд на всякие трюки.

– У меня есть люди, которые смогут управиться с ним. – Было ясно, что генерал не имеет в виду дворецкого и еще одного из своих слуг в ливрее, стоящего сзади. Генерал нажал на кнопку, и в комнату вошел еще один человек в ливрее. – Флетчер, – обратился к нему генерал, – не будете ли вы так любезны попросить мистера Вилэнда и мистера Ройяла зайти ко мне.

– А почему вы сами не попросите их зайти, генерал? – я считал себя главной фигурой в этой маленькой группе, но он даже не заговорил со мной, поэтому я решил, что пора самому вмешаться в разговор. Наклонившись над вазой с искусственными цветами, стоящей на столике у камина, я вытащил хорошо спрятанный микрофон. – В комнате установлена аппаратура для подслушивания. Ваши друзья слышали каждое слово, произнесенное здесь. Для миллионера и лжеца из высшего общества, Рутвен, у вас весьма странные наклонности, – воскликнул я и посмотрел на трио, которое только что появилось в комнате. – И еще более странные друзья.

Это было очень мягко сказано. Первый из вошедших в комнату людей чувствовал себя как дома в этой роскошной обстановке. Он был среднего роста, средней упитанности, в прекрасно скроенном смокинге. Во рту у него торчала длинная, как рука, сигара. Ее аромат я почувствовал в воздухе, как только вошел в библиотеку. Ему было немного за пятьдесят, черные волосы, седые виски и черные, как смоль, аккуратно подстриженные усики. Лицо гладкое, темное от загара и без единой морщины. Это был бы идеальный для Голливуда актер на роль делового человека, деятельного, с отличными манерами, спокойного, вежливого и чертовски компетентного. Только когда он подошел ближе и я увидел его глаза и черты лица, я понял, что передо мной один из самых крепких и твердых людей из всех, кого я встречал: этот человек был крепким физически и обладал незаурядным умом. Такому человеку было не место среди актерской братии. С таким человеком надо быть постоянно настороже.

Характер второго человека определить было трудно. Еще труднее – четко обозначить черты его характера. На нем был мягкий фланелевый серый костюм, белая рубашка и галстук точно такого же оттенка, как и костюм. Немного ниже среднего роста, ширококостный, с бледным лицом и прямыми, гладко зачесанными волосами почти такого же цвета, как волосы Мэри Рутвен. И только если пристально вглядеться в лицо, становилось понятно, почему так трудно определить характер этого человека: его определяли не те черты, которые вы видели, а те, которые отсутствовали на его лице. Оно было совершенно невыразительным, глаза пустые. Таких пустых глаз я еще не видел никогда в жизни.

Характеристика «неопределенный характер» совершенно не подходила человеку, стоящему сзади. К этой библиотеке он имел такое же отношение, как Моцарт к клубу любителей рок–н–ролла. Около 21 или 22 лет, высокий, худой, со смертельно бледным лицом и черными, как угли, глазами. Ни на минуту не оставаясь спокойными, Глаза перебегали с предмета на предмет, словно состояние неподвижности причиняло им боль. Они перебегали с одного лица на другое, как блуждающий огонек в осенний вечер. Я не заметил, во что он одет, видел только его лицо. Лицо наркомана, погрязшего в своем пороке. Если у него на 24 часа отобрать этот белый порошок, он будет биться в истерике, словно в него вселились все дьяволы ада.

– Входите, мистер Вилэнд, – обратился генерал к человеку с сигарой, и я уже в десятый раз пожелал, чтобы выражение лица старого Рутвена не было столь непроницаемым. Он кивнул в мою сторону. – Это Тальбот, которого разыскивает полиция. А это мистер Яблонский, который задержал Тальбота.

– Рад познакомиться с вами, мистер Яблонский, – Вилэнд дружески улыбнулся и протянул руку. – Я генеральный директор строительно–производственной фирмы.

Он был таким же генеральным директором, как я президентом Соединенных Штатов Америки. Вилэнд кивнул в сторону человека в сером костюме:

– Это мистер Ройял, мистер Яблонский.

– Мистер Яблонский! Мистер Яблонский, – высокий, худощавый, черноглазый человек скорее прошипел, чем произнес эти слова. Его рука с удивительной быстротой нырнула в карман пиджака, и в ней уже дрожал пистолет. Он выругался, произнеся подряд три нецензурных слова, и глаза его стали стеклянными и сумасшедшими. – Два долгих года я ждал этой встречи… черт бы вас побрал, Ройял! Почему вы?..

– В комнате находится молодая леди, Лэрри, – я мог бы поклясться, что рука Ройяла не ныряла под пиджак или в карман брюк, и тем не менее в его руке блеснул тусклый блеск стали, послышался резкий удар ствола по запястью Лэрри и стук его пистолета, отскочившего от медной поверхности стола. Такой ловкости рук мне еще не доводилось наблюдать!

– Мы знаем мистера Яблонского, – продолжал Ройял. Голос его был удивительно музыкальным, спокойным и мягким. – По крайней мере, его знаю я и Лэрри. Разве это не так, Лэрри? Однажды Лэрри отсидел шесть месяцев, как наркоман. А отправил его в тюрьму Яблонский.

– Яблонский отправил… – начал генерал.

– Да, Яблонский, – Ройял улыбнулся и кивнул в сторону огромного человека. – Имею честь представить: детектив в чине лейтенанта Герман Яблонский из уголовной полиции Нью–Йорка.

Глава 4

Наступила тишина. Она все длилась, длилась без конца. Такую тишину называют гробовой. Меня это известие не встревожило, но, что говорить, я был удивлен.

Первым нарушил молчание генерал. Его лицо и голос, когда он взглянул на человека в смокинге, было неприязненным и холодным.

– Объясните свое возмутительное поведение, Вилэнд! – потребовал Рутвен. – Вы привели в мой дом человека, который не только является наркоманом и держит при себе пистолет, но, ко всему прочему, еще и сидел в тюрьме… Что же касается присутствия в моем доме офицера полиции, то кто–нибудь мог бы побеспокоиться и предупредить меня…

– Не волнуйтесь, генерал. И прекратите свой боевой выпад, – таким же спокойным голосом, как раньше, сказал Ройял. Но в его тоне не было ни малейшего намека на дерзость. – Извините, я был не совсем точен. Мне следовало бы отрекомендовать Яблонского как экс–детектива в чине лейтенанта. Он был самым умным работником бюро, занимался в основном наркотиками и самоубийствами. Он арестовал несколько человек, но еще больше выписал ордеров на аресты. Он работал гораздо более продуктивно, чем любой другой полицейский офицер западных штатов. Но ведь ты поскользнулся, Яблонский, не так ли?

Яблонский молчал. Лицо его было бесстрастно, но это еще не означало, что голова не была занята интенсивной работой. Моя голова делала то же самое. Я думал о том, что предпринять для побега.

Генерал сделал жест рукой, и слуги исчезли. В течение короткого времени, казалось, все потеряли ко мне интерес. Я как бы случайно повернул голову и убедился, что не прав: один человек все еще продолжал интересоваться моей особой. Это был Валентине, мой знакомый из зала суда. Он стоял в проходе у открытой двери, и всепоглощающий интерес, который он проявлял ко мне, оставлял его совершенно безразличным к находящимся в библиотеке книгам. Я с удовольствием посмотрел на его покоящуюся на перевязи правую руку. Большой палей левой руки был согнут и засунут в боковой карман пиджака. И хотя большой палец был очень мясистым, одного его было явно недостаточно, чтобы карман пиджака оттопыривался так сильно. Наверное, Валентине жаждал, чтобы я пустился в бега.

– Присутствующий среди нас Яблонский, – сказал Вилэнд, – был центральной фигурой самого большого полицейского скандала в Нью–Йорке, имевшего место после войны. В Нью–Йорке внезапно произошла серия убийств, и убийств весьма серьезных. Они были совершены в округе Яблонского. Все знали, что убийцам покровительствует какая–то банда. Все знали об этом, за исключением Яблонского. Он провел всех: знал, что получит десять тысяч долларов, если будет искать убийц не там, где они скрываются. Он не учел только одного: внутри полицейского участка у него было гораздо больше врагов, чем за его пределами, и Яблонского накрыли. Это произошло полтора года назад. Заголовков в газетах об этом скандале хватило бы для изучения на целую неделю. Вы помните это дело, мистер Вилэнд?

– Теперь вспомнил, – кивнул Вилэнд. – Шестьдесят тысяч долларов исчезли, как сквозь землю провалились, и из них не нашли ни цента. Яблонский получил три года, не так ли?

– А через полтора года вышел на свободу, – закончил Ройял. – Ты, наверное, спрыгнул со стены, Яблонский?

– Я был досрочно освобожден за примерное поведение. Теперь я снова уважаемый человек в городе. Чего не скажешь о тебе, Ройял. Неужели вы наняли такого человека, генерал?

– Я не вижу…

– Вы не видите только потому, что если увидите, то это обойдется вам на сотню баксов дороже. Сотня баксов – эта та сумма, которую Ройял взимает со своих нанимателей на венок для жертвы. Очень изысканные венки. А может, ты уже повысил цену, Ройял? И на ком же решил подзаработать на этот раз?

Все молчали. Потом заговорил Яблонский:

– Ройял, присутствующий здесь, зарегистрирован в полицейских досье в половине американских штатов, генерал. И хотя никому еще не удавалось взять его с поличным, о нем все известно. Он специалист по устранению людей. Специалист номер один в Соединенных Штатах. Дорого берет за свою работу, но он мастер своего дела. После его вмешательства никто с того света не возвращается. Свободный художник и работает чисто. Его услуги пользуются большим спросом у самых высокопоставленных людей. И не только потому, что он полностью удовлетворяет своих работодателей, но также и потому, что в его правилах никогда не втягивать их в свои грязные делишки и не называть имени человека, который нанял его. За ним они, как за каменной стеной. Множество людей, которые наняли его, спят по ночам спокойно, генерал. Только потому, что Ройял вписал их в список неприкасаемых. – Яблонский потер заросший щетиной подбородок огромной, как лопата, рукой. – Интересно, за кем Ройял охотится на этот раз, генерал? Вам не приходит в голову, что он охотится за вами?

Впервые генерал заволновался. Даже борода и усы не могли скрыть его внезапно сузившихся глаз и плотно стиснутых губ. Щеки немного, но все же заметно побледнели. Он облизал губы и посмотрел на Вилэнда.

– Что вы можете сказать на этот счет? Что во всем этом правда?

– Яблонский выстрелил наугад, – вежливо ответил Вилэнд. – Попросите всех выйти в другую комнату, генерал. Мы должны переговорить.

Рутвен кивнул. Лицо его все еще было бледным. Вилэнд посмотрел на Ройяла. Тот улыбнулся и спокойно сказал:

– Хорошо, вы двое выйдите из комнаты. И оставьте здесь свое оружие, Яблонский.

– А если не сделаю этого?

– Вы еще не предъявили свой чек к оплате, – вежливо напомнил ему Ройял. Да, они подслушивали.

Яблонский положил маузер на стол. Ройял взял его. Наркоман Лэрри встал сзади меня и с такой силой сунул пистолет мне в почки, что я скорчился от боли. Все промолчали, и тогда я сказал:

– Если ты, проклятый наркоман, еще раз вытворишь такое, дантисту придется потратить весь день, чтобы починить тебе морду.

Он снова пребольно дважды сунул пистолет мне в ребра, но стоило мне повернуться, как он быстро отскочил в сторону и ударил меня рукояткой пистолета в лоб. Пистолет скользнул вниз и ободрал большой кусок кожи на моей щеке. Потом Лэрри отступил на два шага и направил дуло револьвера мне в пах. Его сумасшедшие глаза быстро окинули все вокруг, а наглая улыбка провоцировала меня наброситься на него. Я кое–как стер кровь с лица, повернулся и вышел из двери.

Валентине с пушкой в руке и тяжелых бутсах на ногах уже поджидал меня. К тому времени, как Ройял ленивой походкой вышел из библиотеки, закрыв за собой дверь, и остановил Валентине одним–единственным словом, я уже не мог тронуться с места. У меня с ногами полный порядок, долгие годы они служили мне верой и правдой, но они сделаны не из дерева, к тому же на бутсах Валентине были железные подковы.

Да, эту ночь нельзя было назвать самой удачной в моей жизни.

Яблонский помог мне подняться с пола и поддерживал меня, пока мы не вошли в соседнюю комнату. Я остановился на пороге, оглянулся на усмехающуюся рожу Валентине, потом посмотрел на Лэрри и занес их обоих в свой черный список.

Мы просидели в комнате минут десять, Яблонский и я, в то время как наркоман ходил взад и вперед по комнате, держа в руке пистолет и надеясь на то, что у меня задергается бровь. Ройял стоял, небрежно наклонившись над столом. Никто не проронил ни слова. Потом вошел дворецкий и объявил, что генерал ожидает нас. Мы вышли из комнаты. Стараясь держаться подальше от Валентине, я прошел в библиотеку. Возможно, Валентине поранил палец на ноге, но я знал, что дело не в этом: Ройял сказал ему одно–единственное слово, чтобы он оставил меня в покое, но одного слова Ройяла было вполне достаточно любому человеку.

Пока мы отсутствовали, атмосфера в комнате заметно изменилась. Девушка все еще сидела, наклонив голову, на стульчике у камина, и отблески пламени играли на ее косах. Зато Вилэнд и генерал казались спокойными, довольными и уверенными в себе. Генерал даже улыбался.

Интересно, подумал я, имеет ли отношение к установившейся между ними, внезапно потеплевшей обстановке пара газет, лежащих на журнальном столике с напечатанным крупными черными буквами заголовком «Разыскиваемый полицией преступник убивает полицейского и ранит шерифа», а также моей далеко не лестной фотографией?

И словно чтобы еще больше подчеркнуть перемену атмосферы, в комнату вошел лакей с подносом, на котором стояли стаканы, графин и сифон с содовой. Лакей был молод, но передвигался с трудом какой–то тяжелой, деревянной поступью. Он с видимым трудом поставил на стол графин и стаканы, и мне показалось, что я слышу, как скрипят его суставы, когда он сгибался и разгибался. Цвет лица тоже показался подозрительным. Я отвернулся, снова посмотрел на него и снова с явным безразличием отвернулся, надеясь на то, что новость, которую я внезапно узнал, не отразится на моем лице.

Они, наверное, прочли все самые лучшие книги об этикете: и лакей, и дворецкий отлично знали свои обязанности. Лакей принес напитки, дворецкий стал обходить с напитками всех присутствующих. Он подал девушке бокал с хересом, а каждому из четырех мужчин – виски. Наркомана он намеренно пропустил. Потом дворецкий остановился передо мной. Мой взгляд перебегал с его волосатых рук и сломанного носа на стоящего сзади генерала. Генерал кивнул, и тогда я снова посмотрел на серебряный поднос. Гордость говорила мне «нет», а великолепный аромат наливаемой в бокалы янтарной жидкости из трехгранного хрустального графина говорил «да». Но гордость моя подверглась в этот день тяжелым испытаниям голода, промокшей одежды и побоев, только что выпавших на мою долю. И аромат победил. Я поднял рюмку, поднес ее к глазам и через край рюмки посмотрел на генерала:

– Последний бокал за осужденного, не так ли, генерал?

– Вы еще не осуждены, – он поднял бокал. – За ваше здоровье, Тальбот.

– Весьма остроумно, – усмехнулся я. – Интересно, как поступают с такими, как я, в штате Флорида, генерал? Связывают ремнями и суют в рот цианид или поджаривают на электрическом стуле?

– За ваше здоровье, Тальбот, – повторил генерал. – Вы пока не осуждены, и, вполне возможно, вас вообще не осудят. У меня есть для вас одно предложение.

Я осторожно опустился в кресло. Бутсы Валентимо, наверное, задели какой–то нерв в моей ноге, поскольку мускулы непроизвольно дрожали. Я махнул рукой в сторону лежащих на журнальном столике газет.

– Как я понимаю, вы уже прочли это. И, как я понимаю, вам известно, что произошло сегодня в зале суда, и известен отчет об этих событиях. Какое предложение может сделать такой человек, как вы, генерал, такому человеку, как я?

– Весьма заманчивое, – и мне показалось, что скулы генерала слегка порозовели, хотя говорил он достаточно твердым голосом. – Я хочу, чтобы вы оказали мне одну маленькую услугу, в обмен за которую я предлагаю вам жизнь.

– Отличное предложение. И в чем же заключается эта маленькая услуга, генерал?

– В данную минуту я не могу сказать об этом. Только через тридцать шесть часов – ведь вы назвали такой срок, Вилэнд?

– Да. К этому времени мы уже получим сообщение, – согласился Вилэнд. Теперь, когда я внимательно рассмотрел его, он все меньше и меньше казался мне похожим на инженера.

Вилэвд затянулся своей «Короной» и посмотрел на меня:

– Итак, вы приняли предложение генерала?

– Не смешите меня. А что еще мне остается? Может быть, вы все же намекнете, в чем заключается эта услуга?

– Вас снабдят бумагами, паспортом и направят в одну южноамериканскую страну, в которой нечего будет опасаться, – ответил генерал. – У меня есть связи.

«Черта с два мне дадут бумаги и направят путешествовать по Южной Америке, – подумал я. – Мне дадут пару железных носков и в лежачем положении опустят на дно Мексиканского залива».

– А если не соглашусь, что тогда?

– Если не согласитесь, тогда восторжествует высокое чувство гражданского долга и вас передадут копам, – с язвительной улыбкой перебил меня Яблонский. – Зловонный запах от этой кухни поднимается до небес. Интересно, на кой черт вы понадобились генералу? Он может нанять практически любого человека среди людей нашей нации. Зачем ему потребовалось нанимать убийцу? Какую услугу вы можете оказать ему? Почему он готов помочь убийце, которого разыскивает полиция, избежать правосудия? – Яблонский задумчиво потягивал виски. – Генерал Блер Рутвен – моральный оплот Новой Англии, второй человек после Рокфеллеров, человек, известный своими высокими помыслами и добрыми деяниями… А от этого дела воняет. Вы ловите рыбку в мутной воде, генерал… В очень грязной и мутной воде. Вы можете увязнуть по самую шею, генерал. Одному Богу известно, на какие ставки вы играете. Только это, должно быть, фантастически высокие ставки, – он покачал головой. – Если бы кто–то сказал мне об этом, если бы я не убедился сам, никогда бы не поверил.

– Ни в своих поступках, ни в мыслях я не был бесчестным, – твердо заявил генерал.

– Черт знает что! – воскликнул Яблонский. Несколько минут он молчал и потом сказал: – Благодарю за отличное виски, генерал. Помните, если вы связались с дьяволом, пеняйте на себя. Сейчас я возьму свою панаму, чек и поеду своей дорогой. Яблонский получил от вас фонд, с которым может уйти в отставку, поэтому он у вас в долгу, генерал.

Я не видел, кто подал сигнал. Возможно, Вилэнд. Я не видел, откуда в руке Ройяла появился пистолет. Это был крохотный, совершенно плоский пистолет с обрезанным стволом. Пистолет был еще меньше «Лилипута», который отобрал у меня шериф. Но у Ройяла был меткий глаз и точность охотника за белками, а большего и не требовалось: огромная дыра в сердце от выстрела из кольта превращает в мертвеца с таким же успехом, как крошечная дырочка от пули из пистолета 22–го калибра.

Яблонский задумчиво посмотрел на пистолет:

– Значит, вы предпочитаете, чтобы я остался, генерал?

– Уберите этот проклятый пистолет, – взорвался Рутвен. – Яблонский в одном лагере с нами. По крайней мере, я надеюсь, что он перейдет в наш лагерь. Да, я предпочитаю, чтобы вы остались. Но никто не намерен заставить вас пойти на это, если не захотите.

– А что может заставить меня захотеть это? – осведомился Яблонский, обращаясь ко всем сразу. – Может ли быть, чтобы генерал, который по своей воле не совершил ни единого бесчестного поступка в своей жизни, решил придержать выплату денег по этому чеку? А может, генерал вообще решил порвать этот чек?

Мне не нужно было видеть, как Рутвен внезапно отвел глаза, чтобы понять: Яблонский оказался прав в своей догадке.

Послышался вежливый голос Вилэнда:

– Выплата будет задержана всего на два, максимум три дня. Вы ведь получите очень большие деньги за небольшую работу. Все, что от вас требуется, это пасти Тальбота, пока он не выполнит порученной ему работы.

Яблонский медленно кивнул.

– Ясно. Ройял не хочет снизойти до роли телохранителя. У него хватает работы: он присматривает за убийцей, который стоит в дверях, за дворецким и нашим маленьким другом Лэрри. Тальбот может запросто сожрать их всех перед завтраком. Вам очень нужен Тальбот, не так ли?

– Да. Он нам нужен, – спокойно подтвердил Вилэнд. – Те сведения, которые сообщила нам мисс Рутвен, и то, что известно о вас Ройялу, дает основание считать, что только вы можете приглядеть за Тальботом. Попасите его, и ваши денежки останутся при Вас.

– Угу… Скажите мне только одно: я заключенный, присматривающий за другим заключенным, или я свободный человек и могу прийти и уйти по своей воле?

– Вы же слышали, что сказал генерал, – ответил Вилэнд. – Вы свободны. Но если решите уйти, то прежде убедитесь, что Тальбот надежно заперт или так крепко связан, что не вырвется отсюда.

– Семьдесят тысяч долларов стоят того, чтобы наняться в сторожа, не правда ли? – мрачно сказал Яблонский. – Тальбот находится на таком же надежном приколе, как золото в Форт–Ноксе. – Я заметил, что Ройял и Вилэнд переглянулись, а Яблонский продолжал: – Но меня тревожат эти семьдесят тысяч. Если кому–то станет известно, что Тальбот здесь, то я не получу их. Учитывая мое досье, получу десять лет за то, что помешал правосудию осудить преступника и оказал помощь убийце, которого разыскивает полиция, – он изучающе посмотрел на Вилэнда, генерала и продолжал: – Можете ли дать мне гарантию, что никто в этом доме не проговорится?

– Будьте спокойны. Никто не проговорится, – ровным голосом ответил Вилэнд.

– Но ведь шофер живет в сторожке, не так ли? – вежливо спросил Яблонский.

– Да, – задумчиво и мягко сказал Вилэнд. – Это разумная мысль избавиться от…

– Нет, – громко крикнула Мэри. Она вскочила со стульчика, ее опущенные по бокам руки сжались в кулаки.

– Ни при каких обстоятельствах, – спокойно вмешался генерал Рутвен. – Кеннеди останется. Мы слишком многим обязаны ему.

Черные глаза Вилэнда на какой–то миг сузились, и он вопросительно посмотрел на генерала. Но на его незаданный вопрос ответила девушка.

– Симон не проговорится, – спокойно сказала она и пошла к двери. – Я поговорю с ним.

– Симон? – Вилэнд поскреб ногтем большого пальца усы и одобрительно посмотрел на девушку. – Симон Кеннеди – шофер и подручный генерала.

Девушка отступила на несколько шагов, остановилась против Вилэнда и долго усталыми глазами смотрела на него. В ее взгляде можно было увидеть все пятнадцать поколений, начиная с «Мейфлавер» до поколения с состоянием 285 миллионов долларов. Отчеканивая слова, девушка сказала:

– Еще ни одного человека из всех, кого я знаю, не ненавидела так, как ненавижу вас. – И она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

– Моя дочь слишком возбуждена, – нервно сказал Рутвен. – Она…

– Не будем говорить об этом, генерал, – голос Вилэнда был таким же вежливым, как обычно, но он казался взвинченным. – Ройял, покажите Яблонскому и Тальботу их комнаты. Они находятся в восточном конце нового крыла особняка. Сейчас эти комнаты прибирают.

Ройял кивнул, но Яблонский сделал жест, останавливая его.

– Та работа, которую Тальбот должен выполнить, в этом доме?

Генерал Рутвен посмотрел на Вилэнда и покачал головой.

– Где он должен будет выполнить эту работу? Если этого парня увезут отсюда и кто–то опознает его на расстоянии 150 километров, нас ждут крупные неприятности. Причем самые крупные неприятности будут у меня, так как я должен буду распроститься со своими денежками. Думаю, что имею право на гарантии на этот счет, генерал.

Снова Рутвен и Вилэнд обменялись мимолетными взглядами, и генерал едва заметно кивнул головой.

– Считаю, что мы должны посвятить вас в это дело, – сказал генерал. – Работа предстоит на объекте Х–13, на моей нефтяной вышке, находящейся в заливе, – он слабо улыбнулся, – в 24 километрах отсюда и далеко от берега. Там вообще нет людей, которые могли бы увидеть Тальбота.

Яблонский кивнул, словно ответ генерала на какое–то время удовлетворил его, и замолчал. Я уставился в пол и не осмелился поднять глаза.

– Пойдемте, – тихо сказал Ройял.

Я допил виски и встал. Тяжелая дверь библиотеки открывалась наружу в коридор. Ройял, в руке у которого был пистолет, отступил в сторону, пропуская меня.

Видимо, Ройял чего–то не додумал. А может быть, его обманула моя хромота. Люди довольно часто думали, что хромота замедляет мои движения, но они ошибались.

Валентине куда–то исчез. Я вышел в коридор, замедлил шаг и, держась ближе к стене, зашел за дверь, словно дожидаясь, когда подойдет Ройял и покажет мне, куда идти дальше. Потом резко повернулся и ударил правой ногой в дверь с такой быстротой и силой, на которые только был способен.

Ройял оказался зажатым между дверью и стеной. Если бы была зажата его голова, это означало бы конец представления. Но в щели были зажаты его плечи. Этого было вполне достаточно, чтобы он взвыл от боли и пистолет выпал из его руки, отскочив метра на два, в коридор. Я бросился за пистолетом, схватил его за ствол, перевернулся. Но, еще не успев разогнуться, услышал за спиной чьи–то быстрые шаги. Рукоятка пистолета угодила нырнувшему вниз Ройялу в лицо, я не знал, куда именно ударил его, но судя по звуку, удар был такой, словно двухкилограммовый топор врезался в ствол сосны. Он потерял сознание, прежде чем успел ударить меня. И все–таки Ройял помешал мне: топор не может остановить падение срубленной сосны. Для того, чтобы столкнуть его и перехватить пистолет за рукоятку, потребовалось не более двух секунд. Но двух секунд всегда бывает достаточно такому человеку, как Яблонский.

Он ударил меня ногой по руке, в которой был зажат пистолет, и оружие упало в шести метрах от меня. Я сделал бросок, чтобы схватить Яблонского за ноги, но он с легкостью боксера наилегчайшего веса отскочил к стене и прижался к ней, потом поднял колено и с такой силой ударил меня, что я упал плашмя, врезавшись в косяк открытой двери. А потом было уже слишком поздно, я увидел в руке у Яблонского пистолет, направленный мне в переносицу.

Я медленно поднялся и уже не делал попыток сопротивляться. Через открытую дверь в коридор вбежали генерал и Вилэнд с пистолетом в руке. Они сразу же успокоились, увидев, что Яблонский держит меня под прицелом. Вилэнд наклонился и помог стонущему Ройялу принять сидячее положение. У Ройяла была глубоко рассечена левая бровь и сильно кровоточила. Завтра на этом месте вздуется желвак величиной с гусиное яйцо. Чтобы прийти в себя, Ройял несколько секунд тряс головой, потом ладонью стер кровь и медленно стал обводить всех взглядом, пока его глаза не встретились с моими. Я ошибался, думая, что глаза у Ройяла пустые и ровным счетом ничего не выражающие. Заглянув в них, я вдруг почувствовал влажный запах только что вырытой могилы.

– Вот теперь я убедился, джентльмены, в том, что действительно нужен вам, – весело сказал Яблонский. – Никогда бы не подумал, что кто–то, выкинув с Ройялом такой номер, останется жив и невредим, чтобы хвастаться друзьям своей ловкостью. Теперь мы все убедились в том, на что способен Тальбот. – Яблонский сунул руку в боковой карман, вытащил довольно изящные, из вороненой стали, наручники и ловко защелкнул их на моих запястьях. – Сувенир, оставшийся мне на память от тяжело прожитых лет, – объяснил он. – Может быть, в этом доме найдется еще одна пара наручников, проволока или цепь?

– Это можно устроить, – почти механически ответил Вилэнд. Он все еще не мог поверить в то, что произошло с его надежным палачом.

– Отлично, – усмехнулся Яблонский и посмотрел на Ройяла. – Можете сегодня не запирать дверь на ночь. Тальбот не тронет ни единого волоска с вашей головы.

Ройял перевел мрачный и злобный взгляд с моего лица на Яблонского. Выражение его лица не сулило ничего хорошего. У меня появилось такое ощущение, что в голове Ройяла возникла мысль вырыть еще одну могилу.

Дворецкий повел нас наверх. Мы прошли по узкому коридору в конец большого дома. Он вынул из кармана ключ, отпер дверь и пропустил нас в комнату. Это была спальня, скудно обставленная дорогой мебелью. В углу умывальник, а у правой стены, в самом центре, деревянная кровать. В стене слева еще одна дверь. Дворецкий вынул ключ из кармана и отпер ее. Это была еще одна спальня – зеркальное отражение первой спальни, но только кровать была не современной, а старинной, с никелированными спинками в виде решетки. Кровать выглядела так, словно была сделана из куска фермы моста, возведенного на острове Ки–Уэст. Она была очень массивной и прочной. Наверное, эта кровать предназначалась для меня.

Мы вернулись в первую спальню, и Яблонский протянул руку в сторону дворецкого:

– Теперь дай, пожалуйста, ключи от комнат.

Дворецкий заколебался, неуверенно посмотрел на Яблонского, пожал плечами, отдал ему ключи и повернулся, чтобы уйти. Яблонский остановил его и добродушно сказал:

– Этот маузер, дружок, я всегда ношу при себе. Вот здесь. Неужели ты хочешь, чтобы двумя–тремя выстрелами я снес тебе башку?

– Боюсь, что не понимаю вас, сэр.

– Ты сказал – сэр? Неплохое обращение. Признаться, не ожидал, что у них тут есть книги с инструкциями о системе замков для дверей камер тюрьмы в Алькатрасе. – Немного помолчав, он приказал: – А теперь давай еще один ключ, дружок, ключ от коридора.

Дворецкий нахмурился, отдал третий ключ и ушел, с силой хлопнув дверью. Но это была очень прочная дверь, и она выдержала.

– В инструкции по охране камер тюрьмы в Алькатрасе дворецкий, видимо, пропустил главу, в которой говорилось о том, как надо запирать двери.

Яблонский усмехнулся, запер дверь, стараясь производить как можно больше шума, задернул шторы и быстро осмотрел стены в поисках глазков для подсматривания. Потом он подошел ко мне. Раз пять–шесть он врезал своим огромным кулаком по здоровенной пальме, размахнувшись, ударил ногой в стену и с такой силой ударил кулаком по креслу, опрокинув его, что этот удар потряс всю комнату.

Потом не слишком тихо он сказал:

– Как только будешь готов, вставай, дружок. Будем считать, что это просто предупреждение, и не пытайся выкинуть какие–нибудь фокусы, подобные тому, который ты попробовал выкинуть с Ройялом. Стоит тебе только пошевелить пальцем, можешь считать, что на твою голову обрушится небоскреб «Крайслер Империал».

Я не пошевелил пальцем. Не пошевелил пальцем и Яблонский. Мы усиленно прислушивались к тишине. И тишина в коридоре не была нерушимой. Из коридора слышались плоскостопные шаги и затрудненное свистящее аденоидное дыхание дворецкого, с трудом вырывающееся из его перебитого носа. Дворецкому поручили совсем не подходящую для него роль последнего из могикан, и он находился в пяти–шести метрах от нас, но вскоре толстый ковер поглотил последние отзвуки его шагов, которым вторило поскрипывание пола.

Яблонский вытащил ключ, тихо отомкнул наручники и положил их в карман, затем так сильно потряс мне руку, будто хотел сломать все до единого пальца. По крайней мере, у меня было такое ощущение. Но несмотря на это, я улыбался во весь рост с таким же удовольствием, с каким улыбался мне в ответ Яблонский. Мы закурили и молча стали тщательно, как зубной щеткой, прочесывать обе комнаты в поисках потайных микрофонов и подслушивающих устройств. Комната была нашпигована ими до отказа.

Ровно через 24 часа я влез в пустой спортивный автомобиль. В замке зажигания торчал ключ. Автомобиль стоял в трехстах метрах от входа в дом генерала. Это был «шевроле–корветт» – точно такой же автомобиль, как украденный мною днем раньше, когда я захватил в заложницы Мэри Рутвен.

От ливня, бушевавшего накануне, не осталось и следа. Небо было голубое и чистое весь длинный день. Этот день, показавшийся мне невероятно длинным, я провел полностью одетый с наручниками на руках. К тому же наручники были пристегнуты к кровати. Так я пролежал целых 12 часов. Окна в комнате были закрыты и выходили на юг, а температура в тени была около 27°. Эта жара и сонная бездеятельность вполне бы подошли для черепахи, обитающей на Галапагосских островах. Мне такие условия не подходили, и я был похож на вялого подстреленного кролика. Меня продержали в комнате–душегубке целый день. Яблонский принес еду и вскоре после обеда отвел меня к генералу, Вилэнду и Ройялу, чтобы они отметили для себя, какой он надежный сторожевой пес, и чтобы увидели, что я до сих пор сравнительно инертен. Слово «сравнительно» было самым подходящим, и, чтобы усилить этот эффект, я удвоил свою хромоту и заклеил заранее пластырем щеку и подбородок.

Ройялу не требовались такие меры, и без них было видно, что он побывал в бою. К тому же трудно было бы найти такой широкий пластырь, чтобы скрыть длинный порез у него на лбу. Правый глаз совершенно закрылся, и под ним, как и на лбу, был здоровенный сине–пурпурный синяк. Я отлично поработал над Ройялом и знал по пустому, отсутствующему выражению его лица и единственного уцелевшего глаза, что он не успокоится до тех пор, пока не отделает меня еще сильнее. Теперь это станет его постоянной заботой.

Ночной воздух был прохладен и приятно холодил кожу. В нем чувствовался аромат моря. Я надвинул на лицо капюшон и пошел к югу, откинув голову назад и склонив ее к плечу, чтобы свежий воздух прогнал последние остатки сна. Мой разум был вялым и одурманенным не только из–за жары, но также потому, что я проспал слишком много часов в тот полный неопределенности день. Я переспал и теперь расплачивался за это, зная, что предстоит бессонная ночь.

По дороге раз или два вспомнил о Яблонском, черноволосом, улыбающемся гиганте с загорелым лицом и добродушной улыбкой. Сейчас он сидел в своей спальне на втором этаже, усердно и торжественно охраняя мою опустевшую спальню. Все три ключа лежали у него в кармане.

Я ощупал карман пиджака: ключи все еще лежали там, вернее, не ключи, а их дубликаты, которые Яблонский сделал для меня, когда уходил на прогулку в Марбл–Спрингс. Да, у Яблонского дел было хоть отбавляй в то утро.

Я перестал думать о Яблонском. Он прекрасно и сам позаботится о себе. Он сумеет это сделать лучше, чем все, кого я знал. На предстоящую ночь у меня и своих забот было предостаточно.

Догорали последние отблески ярко–красного заката над поверхностью залива и исчезали где–то на западе. Высоко в безветренном небе горели яркие звезды. И тут справа от дороги я увидел зеленый свет фонариков. Проехал мимо одного, второго, а у третьего резко повернул направо и быстро поехал вниз к маленькой каменной пристани. Выключил фары и уже потом остановил на берегу машину, подъехав к высокому широкоплечему мужчине, который держал в руке узкий, похожий на карандаш фонарик.

Мужчина схватил меня за руку – ему запросто удалось сделать это. Я был ослеплен, так как, подъезжая, смотрел на яркие пятна света, отбрасываемые фарами машины. Не говоря ни слова, мужчина помог мне спуститься вниз по деревянным ступеням к плавающей пристани. Он пересек пристань и подвел меня к длинному и темному боту. Теперь мои глаза адаптировались, и я мог уже кое–что разглядеть. Ухватился за что–то рукой и уже без посторонней помощи прыгнул в бот. Коренастый невысокий человек поднялся мне навстречу и поприветствовал.

– Мистер Тальбот?

– Да. Это вы, капитан Зеймис?

– Зовите меня Джон, – усмехнулся он и насмешливо продолжал: – Мои мальчики смеются надо мной: «Как же наш бот теперь называется – «Королева Мэри“ или «Соединенные Штаты“». Мои мальчики – дети нашего времени, – полупечально, полунасмешливо вздохнул капитан Зеймис. – Мне кажется, что имя Джон такое же хорошее имя для капитана, как и имя «Метален» для его судна.

Я посмотрел через плечо капитана на его мальчиков. Их фигуры были еще неясными очертаниями на фоне темно–синего неба, но было уже достаточно светло, чтобы разглядеть, что все они высокие, около 180 см, и имеют соответствующее телосложение. Да и «Метален» оказался не таким уж маленьким судном. Он был длиной около 12 метров с двумя мачтами и ограждением около 2 метров высотой, идущим по корме, носу и бортам бота.

Капитан и человек, который меня встретил, были греки. Судно было греческим. Команда состояла из одних греков. Впрочем, если «Метапен» не был полностью греческим судном, то он был наверняка построен греческими кораблестроителями, которые приехали в штат Флорида и осели здесь с единственной целью: строить вот такие боты для ловли морских губок. Если бы этот бот увидел Гомер, если бы он увидел грациозные и изящные очертания этого судна с взмывающим ввысь носом, то без труда узнал бы в нем прямого потомка галер, бороздящих бесчисленное число столетий назад освещенные солнцем Эгейское и Левантийское моря.

Меня внезапно охватило чувство полной безопасности, от того, что я находился на борту этого судна среди надежных людей.

– Отличная ночь для предстоящей работы, – сказал я.

– Может, да, а может, и нет, – сказал капитан, но юмора не было в его голосе. – Я лично не думаю, что это хорошая ночь. Что касается Джона Зеймиса, то он не выбрал бы эту ночь.

Я промолчал о том, что у нас не было выбора. Вместо этого сказал:

– Вы считаете, что погода слишком ясная, не так ли?

– Нет, дело не в этом, – на минуту капитан отвернулся и отдал какие–то распоряжения явно на греческом языке. Мальчики стали отвязывать канаты от швартовых тумб причала. Капитан снова повернулся ко мне. – Извините, что я говорю с ними на нашем древнем языке. Трое из моих мальчиков приехали в эту страну меньше полугода назад. Уж очень тяжела жизнь ныряльщиков за морской губкой. Мои дорогие мальчики не будут нырять за губкой. Именно поэтому я и привез их сюда из Греции. Мне не нравится сегодняшняя погода, мистер Тальбот. Не нравится потому, что эта ночь была слишком хорошей.

– Это и мои слова.

– Нет, – он энергично покачал головой. – Слишком хорошая. Воздух чересчур спокоен. Если не считать слабого бриза, дующего с севера–запада. Это плохой признак. Вечером солнце пылало в небе. Это тоже плохой признак. Вы чувствуете, как «Метален» покачивает на легкой зыби? Когда погода действительно благоприятная, небольшие волны ударяют в борта бота каждые три–четыре секунды. А что сегодня? – он пожал плечами. – Волны ударяют в борта через каждые 12–15 секунд. Я выхожу в море из Тарапон–Спрингс вот уже 40 лет. Я хорошо знаю навигацию в этих местах, мистер Тальбот, и я сказал бы неправду, если бы стал утверждать, что какой–то человек знает эти места лучше меня. Надвигается сильный шторм.

– Сильный шторм? Во время больших штормов я чувствую себя отвратительно. Меня всегда укачивает. Скажите, было ли официальное предупреждение о том, что надвигается тропический циклон?

– Нет. Не было.

– А всегда ли перед тропическими циклонами наблюдаются признаки, о которых вы упомянули?

Капитан Зеймис не делал попыток успокоить меня.

– Нет, не всегда, мистер Тальбот. Однажды, лет пятнадцать назад, поступило предупреждение о шторме, но я не увидел никаких его признаков. Ни единого признака. Рыбаки с островов Южного Кайкоса вышли в море, и пятьдесят человек из них утонули. Но когда я обнаруживаю такие признаки, как сегодня, в сентябре, они совершенно точно предупреждают меня о приближении сильного шторма. И шторм бывает всегда. Эти признаки меня еще никогда не подводили.

Никто не хотел успокоить и ободрить меня сегодня:

– И когда же вы ожидаете шторма?

– Не знаю. Может быть, через восемь часов, а может быть, через двое суток, – он указал на запад, где сосредоточился источник обширной, медленно нарастающей маслянистой зыби.

– Ураган приходит оттуда. Ваш гидрокостюм внизу, в трюме, мистер Тальбот.

Через два часа, пройдя двадцать километров, мы подошли к месту, откуда ожидали приближения беспокоящего нас, но еще отдаленного шторма. Бот шел на максимальной скорости. Правда, максимальная скорость «Метапена» была такова, что хвастаться особенно нечем. Около месяца назад два гражданских инженера, которые дали клятву держать все в секрете, перекрыли выхлопную трубу мотора на судне подводным глушителем с оригинально выполненной системой экранов. Работа была выполнена ими отлично: уровень шума от выхлопных газов стал таким же неслышным, как человеческий шепот, но при этом наполовину уменьшилась мощность мотора. И все же судно имело достаточную скорость. Оно устремилось вперед. Что касается меня, то оно шло даже слишком быстро, и чем дальше мы углублялись в освещенный звездами залив, тем продолжительнее и глубже становились перепады моего настроения от надежды к отчаянию, и я все более убеждался в безнадежности той работы, которую должен был выполнить. Вместе с тем, кто–то все–таки должен был выполнить эту работу, и именно я, по иронии судьбы, стал человеком, вытянувшим из колоды карт джокера.

В эту ночь небо было безлунное. Мало–помалу звезды стали светлеть и исчезать с неба. Перистые облака длинными серыми полотнищами заволакивали небо. Начался дождь, не сильный, но холодный и пронизывающий. Джон Зеймис протянул мне брезентовую накидку, чтобы укрыться от дождя. И хотя на судне была кабина, мне не хотелось спускаться туда.

Видимо, я задремал, убаюканный плавным скольжением бота по воде, потом почувствовал, что дождь кончился, хотя дождевые капли все еще продолжали стекать по накидке. Кто–то тряс меня за плечо. Это был капитан, который тихо сказал:

– Вот эта нефтяная вышка, мистер Тальбот. Именно это и есть объект Х–13.

Я ухватился за мачту, подтянулся и встал. Зыбь уже доставляла неприятные ощущения и стала еще сильнее там, куда указывала рука шкипера, то есть в направлении нефтяной вышки. Указывать, где находится вышка, не было необходимости. Даже на расстоянии полутора километров объект Х–13, казалось, заполнил все небо.

Посмотрев на вышку, я отвернулся, потом снова посмотрел на нее. Она все так же возвышалась впереди. Я потерял больше, чем самое главное в жизни, мне не для кого было теперь жить, но, видимо, какая–то малость все же привязывала меня к жизни. Я стоял в боте и желал самому себе быть за пятнадцать тысяч километров от этой нефтяной вышки. Я испытывал страх. И если это был конец моего пути, молил Бога, чтобы моя нога никогда не ступала на эту вышку.

Глава 5

Раньше я слышал о таких нефтяных вышках, установленных в море. Однажды мне даже рассказывал о них человек, который их проектировал, но прежде не довелось видеть ни одной из них. И теперь, когда увидел ее, понял, что конструкция вышки, возникшая в моем представлении на основании описания ее инженером, а также фактов и статистики, – это скелет, который необходимо облечь в плоть.

Я посмотрел на объект Х–13 и не поверил своим глазам.

Вышка была громадной, на удивление угловатой и неуклюжей. Подобной конструкции мне еще не доводилось видеть. Вышка была нереальной, сверхъестественной комбинацией, созданной любителями романов Жюль Верна и любителями научной фантастики, начитавшимися романов о полетах в космическое пространство. На первый взгляд вышка, освещенная мерцающим, призрачным светом звезд, напоминала лес из громадных заводских труб, устремившихся ввысь со дна моря. На полпути вверх все трубы объединялись толстенной массивной платформой, пронзенной в нескольких местах этими трубами. Справа, у самого края платформы, была построена уходящая в небо конструкция из грациозно переплетенных балок, таинственная и кажущаяся хрупкой, словно сплетенная пауком сеть. Это была буровая вышка.

Высота вышки вдвое превышала высоту труб, на которых установлена платформа. Вышка резко выделялась на фоне ночного неба, тем более что она освещалась белыми и цветными лампочками: одни лампы имели эксплуатационное назначение, другие служили предупреждением пролетающим самолетам.

Я не принадлежу к людям, которые, чтобы убедиться в том, что их окружают не химеры, а реальные предметы, начинают щипать себя. Но если бы я был одним из них, то это была бы самая лучшая возможность и причина ущипнуть себя.

При виде этого невероятного переплетения марсианских структур, неожиданно вставших из глубины моря, самые беспробудные пьяницы, позабыв о выпивке, полезли бы на штурм этого водяного чудовища.

Трубы, насколько я знал, были металлическими мощными опорами, обладающими невероятной прочностью: каждая опора могла выдерживать вес в несколько сотен тонн. Я насчитал на вышке не менее четырнадцати таких опор. С каждой стороны платформы было по семь опор. Расстояние между первой и последней опорами – около 100 метров.

Самым удивительным было то, что эта громадная платформа была подвижной. С помощью домкрата она связывалась со второй платформой, находящейся глубоко под водой, и с опорами, поднимающимися почти до уровня буровой вышки. Опоры, закрепленные в определенных местах, опускались на самое дно моря.

Вся эта громадная платформа с построенной на ней буровой вышкой весила, вероятно, четыре или пять тысяч тонн. Огромные мощные моторы перемещали ее вверх и вниз по опорам. При перемещении вверх платформа, с которой стекала вода, могла устанавливаться на такой высоте над поверхностью моря, что даже самые высокие волны, сметающие все на своем пути во время тропических циклонов, бушующих в Мексиканском заливе, не могли достичь ее.

Все это я знал, но знать – это одно, а видеть – совсем другое.

Я так глубоко задумался, что, когда чья–то рука коснулась моей руки, вскочил на ноги, совершенно позабыв о том, где нахожусь.

– Ну как, понравилась эта громадина или нет, мистер Тальбот?

Это был капитан.

– Славная вышечка! Интересно, сколько эта игрушка стоит?! У вас есть какое–то представление о том, сколько она может стоить?

– Четыре миллиона долларов, – Зеймис пожал плечами, – а возможно, и четыре с половиной.

– Отличное вложение капитала, – сказал я, – четыре миллиона долларов.

– Вернее, восемь миллионов, – поправил Зеймис. – Ведь никто не может просто так появиться здесь и начать бурить, мистер Тальбот. Для начала надо купить землю на дне моря. Тут не менее пяти акров земли, и стоят они три миллиона долларов. Потом надо приступать к бурению скважины. Пробурить только одну скважину глубиной около трех километров обойдется в 750 тысяч долларов. Да еще если человеку повезет, если он сразу найдет нефть. – Зеймис умолк.

Восемь миллионов долларов. Да и капиталовложением это не назовешь. На такое мероприятие может решиться только азартный игрок. Ведь геологи могут ошибиться в прогнозах. И они чаще ошибаются, чем попадают в точку.

Но какой дурак поверит, что такой человек, как генерал Блер Рутвен с его репутацией, пойдет на риск и выбросит на ветер восемь миллионов долларов! Он все рассчитал точно, он намерен получить баснословный выигрыш и ради этого выигрыша готов даже на то, чтобы преступить закон.

Мне оставался один–единственный путь разведать все это. Я вздрогнул и повернулся к Зеймису:

– Вы можете подплыть к вышке? Подплыть к ней вплотную?

– Тогда надо будет пройти весь этот путь, – показал Зеймис на ближнюю к нам сторону громадного сооружения. – Вы видите корабль, пришвартованный рядом с платформой?

Я не видел корабля, но, присмотревшись, разглядел какие–то узкие, темные очертания длиной около восьмидесяти метров, кажущиеся ничтожно малыми по сравнению с громадным сооружением. Концы мачт корабля едва достигали половины высоты до палубы платформы буровой вышки.

– Наверное, очень сомнительно причалить к этому кораблю, Джон?

– Вы имеете в виду, что мы не сможем напрямую подойти к нему? Мы можем сделать большую дугу и приблизиться к кораблю с юга.

Зеймис коснулся руля, и «Метапен» повернул в сторону порта, чтобы обогнуть объект Х–13и направиться к югу. Если бы мы шли на север, то есть вправо, «Метапену» пришлось бы пройти под яркой полосой света верхних ламп и ламп, опоясывающих огромную рабочую платформу буровой вышки. Но даже на расстоянии полутора километров мы видели какие–то мужские фигуры, снующие вокруг буровой вышки, и хорошо слышали доносящийся до нашего слуха по темной поверхности воды ослабленный расстоянием шум мощных механизмов, напоминающий гул дизельных компрессоров.

По крайней мере, в этом повезло: шум был нам на руку. Мне и в голову не приходило, что на этой подвижной платформе работают 24 часа в сутки. Шум от производимых на платформе работ полностью заглушал шепот мотора нашего судна.

Бот отчаянно пробивался сквозь волны. Мы повернули на юго–запад. Длинная, поднимающаяся из глубин волна рассекалась о нос бота и ударяла справа и слева в его борта. Воду начало захлестывать через борта, и моя одежда промокала все сильнее. Я согнулся под брезентом рядом с рулем, прикурил последнюю сигарету, стараясь уберечь ее от воды, и посмотрел на капитана.

– Меня беспокоит этот корабль, Джон. Как вы думаете, есть какие–либо шансы, что он уберется отсюда?

– Не знаю. Думаю, что нет. Он привозит припасы, питьевую воду и топливо, а также глинистый раствор для буров и тысячи галлонов нефти. Приглядитесь повнимательнее, мистер Тальбот. Этот корабль – своего рода небольшой танкер. Сюда он привозит нефть для больших машин и дает электроток от своих генераторов. Позже, когда забьет фонтан, он увезет отсюда нефть.

Я выглянул из–под брезента. Похоже, что Джон прав. Это небольшой танкер. Много лет назад, когда был на войне, я видел точно такие же корабли–танкеры: высокая, искусственно приподнятая платформа, пустая центральная часть палубы, потом каюты и машинное отделение. Такие танкеры обслуживали порты.

Больше всего меня заинтересовали слова Джона, что корабль причален у нефтяной вышки.

– Я хотел бы попасть на борт этого корабля, Джон. Как вы думаете, это возможно? – У меня не было большого желания пробираться на борт корабля, но я знал, что должен это сделать. Мне никогда не приходила в голову мысль о том, что здесь более или менее постоянно может быть пришвартован какой–то корабль. Теперь я столкнулся с этим фактом, и он стал для меня самым важным, ему следовало уделить особое внимание.

– Но… но мне сказали, что вы хотели попасть на нефтяную вышку, мистер Тальбот, а не на корабль.

– Да, это так, но я решил побывать на вышке немного позже. Вы могли бы подвезти меня к кораблю?

– Можно попытаться, – хмуро сказал Зеймис. – Сегодня плохая ночь, мистер Тальбот.

Подумать только, и он говорил мне об этом! Для меня эта ночь была просто ужасной. Но я промолчал.

Бот находился как раз напротив центра одной из длинных сторон платформы, и я видел, что массивные стальные колонны, поддерживающие ее, были расположены не совсем симметрично, как мне показалось вначале. Между четвертой и пятой громадными опорами с каждой стороны был зазор шириной около десяти метров. И в этих местах платформа имела впадину, расположенную на гораздо более низком уровне, чем основная палуба. На этом более низком уровне тонкое, длинное, сигарообразное очертание подъемного крана было равным по высоте колоннам. Корабль был пришвартован к этой низкой палубе, соединяющей четвертую и пятую колонны.

Через пять минут, изменив курс, судно снова пошло прямо к югу нефтяной вышки.

Неприятная зыбь осталась позади, но у нас не было времени привыкнуть к сравнительному комфорту: капитан снова повернул руль, и бот направился на северо–запад.

Мы взяли курс прямо в направлении платформы и прошли всего в десяти метрах от носа пришвартованного к нижней палубе корабля. Едва не зацепив опору, находящуюся в тридцати сантиметрах от бота, оказались прямо под массивной платформой буровой вышки.

Один из молодых греков, черноволосый, бронзовый от загара юноша по имени Эндрю, занимался чем–то на носу бота. Когда мы поравнялись со второй со стороны моря колонной, он тихо окликнул Джона и одновременно с силой бросил как можно дальше в воду спасательный пояс, прикрепленный к тонкой веревке, намотанной на катушку. Джон сбросил обороты мотора до минимальных, и «Метапен», подгоняемый волнами, начал медленно дрейфовать назад, обходя колонну. В это же время спасательный пояс тоже двигался назад, огибая колонну с другой стороны. Вскоре веревка полностью обхватила колонну. Эндрю подхватил багром спасательный пояс и стал втягивать его на палубу бота. Конец тонкой веревки был связан с толстым канатом из манильской пеньки. Выбрав веревку и обхватив колонну канатом, Эндрю надежно привязал к ней «Метапен». Мотор бота работал на низких оборотах, уменьшая натяжение троса при все возрастающем приливе.

Никто не слышал, никто не видел нас: по крайней мере, так нам казалось.

– Постарайтесь обернуться как можно быстрее, – тихо и взволнованно сказал Джон. – Не знаю, сколько мы еще сможем ждать. Чую, что надвигается шторм.

Он нервничал. Я тоже. Нервничала вся команда. Но Джону не оставалось ничего другого, как ждать, сидя в боте. Никто не собирался оглоушить его ударом по голове, связать веревками и бросить в Мексиканский залив.

– Не волнуйтесь, – ободряюще сказал я.

Хотя уж если кто и волновался, то это был я.

Сняв пиджак, под которым был заранее надетый гидрокостюм, застегнул молнии спереди у горла и на манжетах костюма, накинул на плечи кислородный аппарат и затянул ремни. Взяв в одну руку маску, а в другую пиджак, брюки и шляпу, я осторожно шагнул через борт бота в резиновую надувную лодочку, которую кто–то из команды заранее опустил на воду рядом с бортом бота. Эндрю уже сидел на корме этой хлипкой лодчонки, держа в руке веревку. Как только я уселся в лодке, он начал понемногу отпускать веревку, привязанную к планширу «Метапена». Прилив быстро уносил нас под мрачную громаду платформы. По мере продвижения Эндрю все больше отпускал ее. Грести веслом в резиновой лодчонке при сильном течении довольно трудно, а грести против течения вообще невозможно. Было бы в сто раз легче добраться до «Метапена», перебирая веревку руками и подтягиваясь. Я шепнул Эндрю одно слово, и он, зафиксировав веревку, сделал поворот. Все еще находясь в глубокой тени, мы приблизились к борту корабля, стоящего вплотную к массивным опорам. Платформа, нависая над опорами, отбрасывала тень. Она была над нами на высоте трех метров. Свет ламп на вышке и верхней палубе едва достигал дальней стороны верхней палубы корабля. Остальная часть корабля была погружена в глубокую тьму, если не считать дорожки света на полубаке, проникающего из прямоугольной щели верхней платформы. Через эту щель проходили вертикальные сходни, представляющие собой зигзагообразную лестницу, установленную в металлическом коробе и очень похожую на пожарную лестницу. Короб с лестницей можно было поднимать и опускать в зависимости от прилива или отлива.

Эта лестница словно специально предусмотрена для меня.

Корабль был глубоко погружен в воду, ребристые нефтехранилища находились высоко, но планшир достигал только до пояса. Я вынул из кармана фонарик–карандаш и поднялся на борт. Продвигался вперед в полной темноте, если не считать тусклого отблеска света на корме. Борт корабля вообще не был освещен, не было даже навигационных и якорных огней. И только иллюминация на буровой вышке сверкала, как рождественская елка, на которой огней было больше чем достаточно.

Движущиеся в глубоких пазах раздвижные двери выходили на приподнятый полубак. Я потянул за верхний и нижний болты одной из створок, подождал, пока мне поможет слабая бортовая качка, и толкнул дверь назад так, чтобы в образовавшуюся щель пролезла моя голова и рука с фонариком. Я увидел пустые бочки с краской, канаты, пиломатериалы, тяжелые цепи. Это напоминало складское помещение. То, что я увидел в нем, не представляло для меня ни малейшего интереса. Я задвинул створку двери, вставил в гнезда болты и снова отправился на поиски…

Пробрался на корму над цистернами. Там были поднимающиеся двери с большими защелками, выступающими над поверхностью дверей. Я увидел продольные и поперечные трубы различных размеров. На трубах, на соответствующей высоте, были большие маховики, предназначенные для открытия и закрытия вентилей, и ребристые вентиляторы. Продвигаясь по корме, я налетал почти на каждый вентилятор и прочувствовал их своей головой, коленными чашечками и голенями. Казалось, что прокладываю себе путь через девственные джунгли. Металлические девственные джунгли. Но я упорно продвигался вперед. Надо удостовериться, что на корме нет ни люков, ни трапов, размеры которых равнялись бы размерам человеческого тела.

На корме тоже не нашел ничего интересного. Большую часть палубы и надстройки занимали каюты. Один большой люк каюты, напоминающий вагонную дверь, был застеклен и имел пару открытых форточек. Я включил фонарик и осветил люк. Внутри были только моторы. Значит, люк тоже отпадал. Отпадал, как и вся верхняя палуба.

В лодке терпеливо ждал Эндрю. Я скорее почувствовал, чем увидел, его вопрошающий взгляд и покачал головой. Мне незачем было качать головой. Когда он увидел, что я натягиваю на голову резиновый шлем и надеваю кислородную маску, ему уже не требовалось ответа. Он помог мне обвязать вокруг талии спасательный шнур, и на это ушла целая минута: резиновую лодку раскачивало на волнах так сильно, что каждый из нас мог работать только одной рукой, а другой держался за борт лодки, чтобы не упасть.

Если пользоваться при погружении кислородным баллоном, то самая большая глубина, на которую можно опуститься, – не более восьми метров. Но учитывая, что корабль был погружен в воду на четыре – пять метров, у меня был достаточный запас глубины. Поиски под водой провода или чего–то, прикрепленного к проводу, оказались гораздо легче, чем я предполагал, так как даже на глубине около пяти метров влияние волн было почти незаметно.

Эндрю все время вытравливал спасательный шнур, то ослабляя, то натягивая его, чтобы следить за каждым моим передвижением. Создавалось впечатление, что он выполнял эту работу всю свою трудовую жизнь, а кстати, так и было на самом деле.

Я дважды внимательно осмотрел днище и борта корабля от носа до кормы, освещая каждые полметра мощным фонарем, предназначенным для подводных работ. Возвращаясь после второго осмотра, увидел на полпути огромную мурену, которая выплыла из темноты, куда не достигал свет фонаря, и ткнулась головой со злыми немигающими глазами и ядовитыми зубами прямо в стекло фонаря. Я пару раз мигнул фонарем, и она уплыла.

Больше я ничего не увидел и, почувствовав себя усталым, вернулся к надувной лодке. Влез в нее, думая о том, что пятнадцать минут интенсивного плавания, да к тому же еще с кислородным снаряжением, заставили бы выдохнуться любого человека. Вместе с тем я отлично знал, что если бы нашел то, что искал, усталость прошла бы сама собой. Я все поставил на карту, чтобы обнаружить это, и, вернувшись без находки, чувствовал себя разочарованным, измученным, опустошенным и отчаявшимся. К тому же я совсем замерз, и мне очень хотелось курить. Представил себе потрескивающие поленья горящего камина, подумал о горячем кофе, от которого вверх поднимается пар, и долгом–долгом безмятежном сне. Снова подумал о Германе Яблонском, мирно спящем в доме генерала в удобной кровати из красного дерева.

Я стащил маску, сбросил кислородные баллоны. Потом снял с ног ласты и надел ботинки онемевшими негнущимися пальцами, бросил на палубу корабля брюки, пиджак и шляпу, подтянулся, влез на палубу и облачился в собственный костюм. Через три минуты, мокрый насквозь, как одеяло, которое только что вытащили из стиральной машины, подошел к лестнице, ведущей на палубу буровой вышки. Палуба находилась в 30 метрах над головой.

Плывущие по небу серые тучи перекрыли свет звезд, но этот призрачный свет все равно не помог бы. Мне казалось, что висящая над головой лампа была слишком слабой, чтобы освещать лестницу, но это было не так. Просто она находилась слишком далеко от лестницы. На расстоянии трех метров от платформы обнаружил, что это не лампа, а прожектор. А что если они охраняют эту лестницу? Что я скажу, если меня задержат? Скажу, что я еще один инженер с танкера и что меня мучает бессонница? Скажу, что я стою здесь и сочиняю правдоподобный рассказ, в то время как с моих брюк, надетых прямо на гидрокостюм, стекают струйки воды, образуя под моими ногами лужу? Что я скажу людям, с интересом разглядывающим мой блестящий от воды резиновый водолазный костюм, тогда как вместо него положено быть рубашке и галстуку? У меня не было пистолета, а я уже отлично усвоил, что любой человек, так или иначе связанный с генералом Рутвеном и Вилэндом, едва продрав глаза, наденет первым делом кобуру на ремне и только потом натянет носки: все, кого мне довелось встретить из этой компании, были самыми настоящими складами оружия. Что если кто–то из этих людей направит на меня пистолет? Побегу ли я вниз по этим ста тридцати ступенькам, чтобы кто–то спокойненько перехватил меня внизу? Впрочем, и бежать–то некуда: пожарная лестница – единственное убежище, защищенное с трех сторон, и только ее четвертая сторона выходит на море. Если прыгну, то приземлюсь где–то вблизи от вентилей и труб на танкере. Я пришел к выводу, что более или менее разумному человеку остается только один выход – броситься вниз, не дожидаясь дальнейшего развития событий.

Я стал подниматься вверх. Там не было ни живой души. Трап кончался закрытой с трех сторон площадкой: одна сторона ограждена перилами, две Другие – высокими стальными стенками. Четвертая сторона выходила прямо на палубу, где стоял кран. Все, что я видел на палубе, ярко освещено; слышался шум работающих машин и голоса мужчин, находящихся в десяти метрах от меня. Мысль оказаться в гуще этой толпы пришлась мне не по вкусу, и я стал искать путь к отступлению. И тут же нашел его. Рядом находилась стальная перегородка высотой около семи метров, в которую были вмонтированы скобы. Тесно прижимаясь к перегородке, поднялся по этим скобам наверх, прополз несколько метров и, очутившись под прикрытием одной из громадных колонн, поднялся на ноги.

Моим глазам открылась вся панорама буровой вышки.

В сотне метров к северу, на большой приподнятой платформе, находилась буровая вышка, кажущаяся еще более внушительной и массивной от расположенных у ее основания кабин управления буровой и снующих под платформой людей. Я предполагал, что под этой платформой расположен генератор, вырабатывающий электроэнергию, и жилые помещения. Меньшая платформа была на южной стороне, и именно на ней я стоял сейчас. Она была почти пустой и имела только полукруглую площадку, которая, выходя за пределы платформы, нависала над поверхностью моря с юга. Назначение этого большого, ничем не занятого пространства на какую–то минуту озадачило меня, но потом я вспомнил: Мэри Рутвен говорила, что генерал обычно летал с вышки на берег и с берега на вышку вертолетом. Вертолету требовалось место для посадки. Эта платформа и была предназначена для посадки.

На основной палубе между двумя платформами, почти у моих ног, мужчины, используя кран на гусеничном ходу, передвигали большие бочки и опускали их в ярко освещенное отверстие, находящееся на полпути от высокой перегородки на северной платформе. Нефть будут перекачивать на борт корабля, поэтому в этих бочках могла находиться только «грязь», то есть химическая смесь баритов, добавляемая под давлением в цементный раствор для формирования наружных стенок при бурении с целью предотвращения осыпания грунта. Там было множество таких бочек для хранения «грязи». Большая часть бочек была открыта. Они занимали всю ширину палубы. Именно здесь могло быть то, что мне нужно.

Я направился к дальней стороне южной платформы, обнаружил еще один трап и спустился по нему на палубу. Теперь от моей осторожности и бесшумного передвижения ничего не зависело. Наоборот, это могло показаться подозрительным.

Самым важным теперь был фактор времени: погода заметно ухудшилась, ветер стал вдвое сильнее, чем полчаса назад.

Возможно, капитан Зеймис будет вынужден отплыть, не дождавшись меня.

Эти печальные мысли лишали надежды на будущее. Вернее, на свое собственное будущее: капитан и его люди уйдут в море, а я останусь здесь. Выбросив эти мысли из головы, подошел к первому хранилищу.

Дверь открывалась при помощи тяжелой стальной щеколды. Других замков не было. Я отодвинул щеколду, толкнул дверь назад и вошел внутрь в кромешную тьму. Включил фонарь, тут же нашел выключатель, включил свет и огляделся.

Длина хранилища – около тридцати метров. На почти пустых, расположенных с двух сторон стеллажах сложено в штабеля около сорока труб с резьбой на концах. Трубы такой же длины, как и длина помещения. Почти на самом конце труб были глубокие выемки, словно трубы прогрызли чьи–то мощные металлические клыки. Ничего больше в этом помещении не было. Я выключил свет, вышел из хранилища, запер дверь и почувствовал на своем плече чью–то тяжелую руку.

– Что это вы тут ищете, приятель? – голос был грубым, не терпящим шуток, и так же несомненно принадлежал ирландцу, как только что вылезший из земли росток трилистника принадлежит к эмблеме Ирландии.

Я медленно обернулся и замедлил движения для того, чтобы успеть обеими руками плотнее запахнуть на груди полу пиджака, словно защищая себя от ветра и холодного дождя, который начал барабанить по палубе, слабо поблескивающей под лучами верхних ламп и затем снова уходящей в темноту. Перед мной стоял коренастый невысокого роста человек средних лет с потрепанным лицом, выражение которого могло быть в зависимости от настроения то простодушным, то свирепым. В данную минуту выражение лица не сулило ничего хорошего, но не было и свирепым… Пришлось рискнуть.

– Я действительно ищу здесь кое–что, – я не только не пытался скрыть свой английский акцент, а, наоборот, старался преувеличить его. Заметный высококлассный английский акцент не вызывает в Штатах иного подозрения, кроме того, что его обладатель занимается благотворительностью; и такого человека всегда принимают за слегка тронутого. – Дело в том, что меня просили переговорить с мастером. Вы, случайно, не мастер?

Видимо, он хотел сказать что–то похожее на «клянусь Богом», но вместо этого выдал такой грамматический шедевр, который окончательно сразил его самого, и можно было видеть, как его мысль пытается войти в привычное русло.

– Вас направил ко мне мистер Джеральд?

– Конечно. Сегодня такая мерзкая погода, не правда ли? – я надвинул на глаза шляпу. – Вам сегодня не позавидуешь, друзья…

– Если искали меня, – перебил он, – то что вы позабыли здесь?

– Я нашел вас, но увидел, что вы заняты, и, чтобы вы не подумали, какого черта он вертится здесь, решил, что мне лучше…

– Кто потерял, что потерял и где потерял? – со спокойствием монумента уставился он на меня.

– Генерал. Я имею в виду генерала Рутвена, который потерял дипломат с очень важными личными бумагами. Бумаги срочно ему понадобились. Вчера он приезжал сюда на проверку, подождите, в каком же часу это было? Это было где–то часов в одиннадцать дня, и генерал получил очень неприятное известие…

– Что?

– Ему сообщили, что его дочь похитили. Генерал тут же бросился к вертолету, начисто позабыв о своем дипломате и…

– Ясно. И эти бумаги очень важные…

– Сверхважные. Генерал Рутвен сказал, что поставил дипломат на пол, где–то у двери. Это большой дипломат из сафьяновой кожи с золотыми буквами К.К.Ф.

– К.К.Ф.? А я подумал, что генерал потерял свой собственный дипломат. Вы ведь сказали, что это дипломат генерала?

– В дипломате только бумаги принадлежат генералу. Дипломат мой, просто генерал одолжил его у меня. Я – Фарнбороу, личный доверенный секретарь генерала, – этот титул был гораздо значительнее, чем имена полдюжины мастеров, нанятых генералом и знающих имя его секретаря К. К. Фарнбороу.

– Вы сказали К. К., не так ли? – все сомнения на мой счет у него сразу исчезли. Он широко улыбался. – Ваше имя, случайно, не Клод Каспар?

– Одно из моих имен действительно Клод, – тихо сказал я. – Только не вижу в этом ничего смешного.

Я правильно разгадал этого ирландца. Он тут же сник.

– Извините, мистер Фарнбороу, поговорим о другом. Я, право, не хотел обидеть вас. Хотите, мои ребята помогут найти дипломат?

– Был бы очень обязан.

– Если только дипломат здесь, мы найдем его через пять минут.

Он ушел и отдал рабочим какое–то распоряжение. Меня не интересовал результат поисков. Меня интересовало только одно: как можно быстрее смыться с этой платформы. Не существовало никакого дипломата, так же как не было на платформе и того, что я искал. Рабочие шумно открывали двери без всякой опаски: им нечего было скрывать от посторонних глаз. Мне незачем было заглядывать внутрь открытых хранилищ. Меня вполне устраивал тот факт, что двери можно было запросто открыть, так как они не запирались на ключ, открывали их в присутствии совершенно незнакомого человека. Все это служило для меня доказательством того, что там нечего было прятать. Кроме всего прочего, здесь толкалось слишком много народу, чтобы заставлять их клясться в сохранении тайны. К тому же, за целую милю было видно, что гениальный ирландец не относится к типу людей, занимающихся преступной деятельностью. Есть люди, которых можно раскусить с первого взгляда и с первого слова. Мастер был одним из таких людей.

Я мог бы незаметно улизнуть и спуститься вниз, пока шли поиски, но это было бы глупостью. Поиски пропавшего дипломата можно было сравнить только со всеобщим розыском К. К. Фарнбороу, которые еще предстояло предпринять. Хотя можно было с успехом предположить, что он свалился в море.

Свет мощных прожекторов мог обнаружить «Метапен» за считанные минуты. Но даже если бы я находился на борту «Метапена», все равно не хотел бы покинуть район буровой вышки. Пока еще не хотел. Но более всего не хотел, чтобы до берега донеслось известие, что на объекте Х–13 обнаружили незваного гостя, маскирующегося под секретаря генерала, вернее, выдававшего себя за секретаря генерала Рутвена.

Что предпринять, когда поиски кончатся? Мастер решит, что я должен вернуться на буровую вышку, где находятся служебные и жилые помещения, и сообщить мистеру Джеральду о том, что дипломат найти не удалось.

Как только поднимусь туда, путь к возвращению на трап будет отрезан. Пока мастер еще не задумался о том, как я попал на буровую вышку. А уж он–то должен был знать, что в течение нескольких часов не прибывали ни вертолеты, ни катер. Это свидетельствовало о том, что я нахожусь на корабле уже несколько часов. Но если я находился здесь такое длительное время, то почему так затянул столь важные поиски пропавшего дипломата?

Поиски, насколько я мог видеть, подошли к концу. Двери с лязгом закрывались, и мастер уже направился ко мне, когда зазвонил телефон. Я забился поглубже в тень и застегнул пиджак на все пуговицы. Это не вызовет подозрений: ветер был пронизывающим, по палубе стучал дождь, падающий под углом в 45°.

Управляющий повесил трубку, пересек палубу и подошел ко мне.

– Очень сожалею, мистер Фарнбороу, нам не повезло. Вы уверены, что генерал оставил дипломат именно здесь?

– Уверен, мистер… э…

– Курран. Джо Курран. Дипломата нигде нет. Да и поиски мы не можем продолжать, – он плотнее запахнул черный пластмассовый дождевик. – Надо идти работать.

– Понимаю.

Он усмехнулся и объяснил:

– Застрял бур, надо вытащить его и заменить.

– И вы будете заниматься этим в такую мерзкую ночь, при таком сильном ветре? Но ведь на это уйдет масса времени!

– Конечно. Потребуется часов шесть, да и то если повезет. Проклятый бур заклинило на глубине около четырех километров, мистер Фарнбороу.

Вместо того, чтобы вздохнуть с облегчением, я издал соответствующий моменту крик досады. Предстоящая мистеру Куррану шестичасовая работа на палубе, да еще в такую мерзкую погоду, исключала то, что он станет интересоваться блуждающим по кораблю секретарем.

Он сделал движение, чтобы уйти вслед за своими людьми, которые прошли мимо нас и поднялись по трапу на северную платформу.

– Вы идете, мистер Фарнбороу?

– Пока нет, – я слабо улыбнулся. – Пойду на трап и укроюсь от дождя на несколько минут, чтобы обдумать, что сказать генералу, – на меня нашло вдохновение. – Он звонил пять минут назад. Вы же знаете, что он за человек. Одному Богу известно, что сказать ему.

– Что и говорить, человек он суровый, – эти слова мастер произнес машинально: его голова была занята мыслями о том, как извлечь бур. – Надеюсь, мы еще увидимся, мистер Фарнбороу.

– Конечно. Благодарю вас, – я дождался, пока он скроется из виду, и уже через две минуты вернулся в резиновую лодку, а еще через две минуты мы подплыли к «Метапену».

– Вас не было слишком долго, мистер Тальбот, – недовольным голосом сказал капитан Зеймис.

Его небольшая фигурка походила в темноте на обезьяну, суетливо прыгающую по палубе судна, которое то поднималось на волнах, то проваливалось в глубину. При этом, несмотря на все свои прыжки, обезьяне удавалось каким–то чудом не свалиться за борт. Шум мотора стал теперь намного громче не только из–за того, что капитан увеличил обороты мотора, чтобы ограничить натяжение каната, привязывающего «Метален» к опоре, но также и потому, что судно прыгало на волнах с такой силой, что почти при каждой волне его нос глубоко зарывался в воду, а корма поднималась так резко, что шум работающего мотора сопровождался каким–то глухим отзвуком.

– Вам удалось? – крикнул капитан Зеймис прямо мне в ухо.

– Нет.

– Жаль. Теперь это уже не имеет значения. Мы должны немедленно отплыть.

– Я прошу всего десять минут, Джон. Только десять минут. Это очень важно.

– Нет. Мы должны отплыть немедленно, – он уже отдал молодому греку команду «отчалить», но я вцепился в его руку.

– Неужели вы трус, капитан Зеймис? – это был запрещенный прием, но положение мое было отчаянным.

– Да, я начинаю бояться, – с достоинством ответил капитан. – Все разумные люди знают, когда наступает время бояться, и я тоже не считаю себя дураком, мистер Тальбот. Бывают времена, когда человек может позволить себе быть эгоистом, даже если он не боится. У меня шестеро детей, мистер Тальбот.

– А у меня трое, – у меня не было ни одного ребенка, я даже не был теперь женат.

Около минуты мы стояли, цепляясь за мачту, а «Метален» сильно бросало на волнах и раскручивало в этой кромешной тьме под густой тенью, отбрасываемой буровой вышкой. Если не считать свиста ветра и шума дождя, барабанящего по одежде и снастям, то это был длительный миг молчания. Я изменил тактику.

– От этого зависят жизни людей, капитан Зеймис. Не спрашивайте, откуда мне это известно, могу сказать одно: знаю это наверняка. Неужели вы хотите, чтобы говорили: эти люди погибли только потому, что капитан Зеймис отказался подождать десять минут?

Наступило долгое молчание. Только дождь все сильнее стучал в сгущающейся тьме, падая в простирающееся под нами черное море. И тогда он сказал:

– Десять минут. Не больше.

Сбросив ботинки и верхнюю одежду, я проверил, надежно ли закреплен спасательный шнур на моей талии как раз над грузом, надел кислородную маску и, покачиваясь, направился к носу бота. Без всяких на то причин снова подумал о Германе Яблонском, спящем сном невинного младенца в кровати красного дерева. Дождавшись самой высокой волны, постоял еще немного, пока она не ушла под дно бота, и, когда нос бота опустился глубоко в воду, прыгнул вниз, ухватился за канат, которым «Метапен» был привязан к колонне, находящейся не более чем в шести метрах от меня.

Канат в какой–то мере облегчал передвижение, но, несмотря на это, в висках бешено стучала кровь и резкими толчками колотилось сердце. Если бы не кислородная маска, мне пришлось бы вдоволь наглотаться воды.

Я наткнулся на колонну и только тогда понял, что уже поравнялся с ней. Отпустив канат, попытался ухватиться за колонну. Не знаю, зачем делал эту попытку: с таким же успехом я мог бы обнять железнодорожную цистерну, так как диаметр колонны и цистерны был почти одинаков. Затем снова вцепился в канат, и едва успел сделать это, как большая волна чуть было не отбросила меня назад. Пришлось передвигаться вокруг колонны влево в направлении моря. Это было нелегко. Каждый раз, когда нос «Метапена» поднимался на волне, канат сильно натягивался и намертво прижимал мои скрюченные пальцы к металлической поверхности. Но пока все мои пальцы были при мне, это не слишком беспокоило.

Добравшись до места, где волны стали ударять мне в спину, прибивая к колонне, я отпустил канат и, раздвинув руки и ноги, стал спускаться по колонне примерно так же, как спускаются мальчишки из Сенегала с огромных пальм. Эндрю травил спасательный шнур так же искусно, как и раньше. Я спускался все ниже: 3 метра, 6 метров, передышка, 10 метров, передышка, 15 метров, передышка. Снова начались перебои в сердце, кружилась голова.

Я спустился гораздо ниже уровня безопасности, который обеспечивал кислородный аппарат, и быстро полупоплыл, полупополз вверх. Потом остановился, чтобы передохнуть, в четырех метрах от поверхности воды и прильнул к огромной опоре. Я был похож на кошку, которая наполовину забралась на дерево и уже не может спрыгнуть вниз. Из десяти минут, которые подарил капитан Зеймис, прошло пять. Мои минуты были почти полностью исчерпаны. И все же это должно находиться на буровой вышке, только там. Рутвен сам сказал об этом, а ему незачем было лгать человеку, у которого не было ни единого шанса на побег: генерал хорошо подстраховался. Я вспомнил о негнущемся человеке с оловянными ногами, под тяжелой поступью которого жалобно скрипели половицы генеральского дома, о человеке, который принес поднос с напитками. Да, он был более чем убедителен.

Так где же? Я мог бы поклясться, что ничего не было на нижней части бортов и на дне корабля, не было ничего и на буровой вышке. В этом тоже мог бы поклясться. Но если не было ничего на платформе, значит, это было под платформой. Если эта догадка верна, то оно должно быть соединено проводом или цепью. И этот провод или цепь должны быть прикреплены к какому–то предмету, находящемуся под водой, возможно, к какой–нибудь опоре.

Я старался быстро и отчетливо просчитать все варианты. Какую из четырнадцати опор они предпочли бы? Почти наверняка можно исключить восемь опор, являющихся несущими для платформы, на которой расположена буровая вышка. Здесь толчется слишком много народу, слишком много глаз, слишком сильное освещение, слишком много опущенных в воду сетей для ловли рыбы, привлекаемой мощным светом верхних ламп. Да, это место слишком опасно. Может быть, они выбрали платформу для посадки вертолета, под которой сейчас болтается на волнах привязанный к колонне «Метапен»? Чтобы еще больше сузить фронт поисков, а мне уже ничего не оставалось, как поставить на карту предпочтительный вариант и проигнорировать возможный или вероятный варианты: в запасе оставались считанные минуты. Я стал обдумывать новые вероятные ситуации. А что если искомое находится со стороны моря, где я сейчас нахожусь? Тем более что со стороны берега всегда есть опасность при швартовке кораблей…

Среднюю, третью со стороны моря, колонну, к которой был пришвартован «Метапен», я уже обследовал. Средних колонн было три, значит, оставалось обследовать две. С какой начать, решил сразу же: мне помогло то, что спасательный шнур был привязан к левой. Чтобы подплыть к колонне, времени потребуется немного… Я поднялся на поверхность и дважды дернул шнур, предупредив Эндрю, чтобы он отпустил его и дал мне больше свободы. Потом прижался ногами к металлической опоре, с силой оттолкнулся и поплыл к угловой колонне.

Доплыл до нее еле–еле. Теперь я понимал, почему так нервничал капитан Зеймис: длина бота двенадцать метров, а мощность мотора всего сорок лошадиных сил, и при этом бот должен был противостоять не только силе ветра, но и волнам. А ветер и волны бушевали все сильнее. Волны поднимались откуда–то из глубин, и на их гребнях появились белые барашки. Все, что было у меня, – это я сам, и я рисковал только своей жизнью. Тяжелый груз вокруг моей талии мешал плыть и тянул вниз. Чтобы одолеть 15 метров от одной колонны до другой, я с неистовым сердцебиением бешено колотил по воде руками и задыхался. В результате потратил на эти пятнадцать метров столько сил, сколько бы потратил на то, чтобы проплыть 100 метров. Кислородные баллоны не предназначены для такого интенсивного дыхания. Но я достиг своей цели. Я должен был достичь ее.

Снова очутившись на стороне, выходящей к морю, прибитый волной к колонне, стал, как краб, пятиться вниз под воду. На этот раз мне повезло, так как сразу же совершенно случайно моя рука наткнулась на несколько широких, глубоких, с острыми концами, металлических, незначительно изогнутых, идущих вниз вертикальных впадин. Я не инженер, но понял, что это червяк, приводимый во вращение большим мотором и передающий вращение червячному колесу, которое обеспечивает подъем или опускание опор платформы буровой вышки. Такое устройство было, вероятно, и на последней опоре, но я не заметил его.

Дальнейшее погружение напоминало спуск со скалы по скобам, забитым в горный монолит. Постепенно спускаясь, я останавливался каждые 30 сантиметров, проверяя впадины сразу с обеих сторон. И снова ничего не нашел ни защиты, ни провода. Ничего, кроме гладкой, покрытой слизью поверхности. Планомерно и тщательно все проверяя, спускался все ниже и все сильнее ощущал нарастающее давление воды. Дыхание становилось все более затрудненным. Где–то на высоте пятнадцати метров наступил предел: повреждение барабанных перепонок и легких, а также попадание в кровь азота привело бы к тому, что врач мне уже не потребовался бы. Я сдался и стал подниматься.

У самой поверхности остановился, чтобы передохнуть и немного отдышаться. Горькое разочарование. Слишком многое было поставлено на это последнее погружение, и все напрасно. Мне остается только одно: начать все сначала, а я понятия не имел, с чего начинать. Чувствовал себя уже смертельно усталым и прислонился головой к колонне. И вдруг в одну секунду усталости как не бывало. В большой стальной колонне уловил какой–то звук. В этом не было сомнений: вместо того, чтобы быть мертвой, немой, заполненной водой, колонна была полна звуков. Я стащил резиновый шлем, закашлялся, рот заполнился слюной, отплеваться никак не удавалось, пока из–под кислородной маски не потекла вода. Потом я вплотную прижался ухом к холодной стали.

В колонне раздавался глубокий, вибрирующий от резонанса звук, отзывающийся в моей прижатой к металлу щеке. Заполненные водой колонны не вибрируют от звука, и один только звук не может вызвать в них вибраций. А в колонне, не было никаких сомнений, раздавались звуки. Это означало, что она заполнена не водой, а воздухом. К тому же я сразу определил, что это за звук. Мне, как специалисту, легко было определить его. Такое ритмическое повышение и снижение громкости было похоже на шум работающего мотора, то усиливающийся, то уменьшающийся, снова усиливающийся и снова затихающий. Много лет назад этот звук был неотъемлемой частью моей жизни, жизни профессионала. Это работал компрессор, мощный компрессор, находящийся где–то глубоко под водой, внутри одной из опор подвижной буровой вышки, расположенной далеко от берега в глубине Мексиканского залива. Бессмыслица, полная бессмыслица. Я прижался лбом к металлу, и мне показалось, что вздрагивающая вибрация похожа на чей–то визгливый, настырный голос, пытающийся сказать мне что–то очень срочное и жизненно важное. Голос словно просил меня прислушаться. И я прислушался. Через полминуты, а может быть, через минуту, я внезапно получил ответ, о котором даже не мог мечтать, – ответ сразу на несколько вопросов. Мне понадобилось время, чтобы предположить, что это ответ. И время, чтобы убедиться, что это ответ. Но когда я все осознал, мои сомнения разом отпали.

Я трижды резко дернул за шнур и уже через три минуты был на борту «Метапена». Меня втянули на борт с такой быстротой и так бесцеремонно, словно мешок с углем. Не успел расстегнуть ремни кислородного баллона и снять маску, как капитан Зеймис рявкнул, чтобы отвязали канат, привязывающий бот к колонне, и запустил мотор. Бот тронулся и зацепил бортом колонну. Капитан резко повернул руль. «Метапен» отклонился от курса и его так развернуло, что в левый борт ударили потоки воды и, разбиваясь, полетели через правый борт. Потом судно повернулось кормой к ветру, и «Метапен» лег на постоянный курс, направляясь к берегу.

Через десять минут я стащил с себя гидрокостюм, вытерся полотенцем, оделся и уже приканчивал второй стакан бренди, когда в каюту вошел капитан Зеймис. Он улыбался. То ли был доволен, что я не подвел его, то ли от облегчения. Так и не понял, почему он улыбался. Может быть, он улыбался потому, что все опасности остались позади? Надо сказать, «Метапен», несмотря на бушующее море, уверенно шел по курсу. Капитан плеснул себе в стакан немного бренди и впервые с тех пор, как меня втащили на борт, спросил:

– Вам повезло?

– Да, – я подумал, что этот короткий ответ прозвучал нелюбезно и добавил: – Мне повезло благодаря вам, капитан Зеймис.

Он просиял.

– Вы очень добры, мистер Тальбот, и я счастлив. Только благодарить надо не меня, а нашего доброго друга, который смотрел на нас с небес, оберегая всех тех, кто отлавливает морскую губку, и всех тех, кто находится в море.

Капитан зажег спичку и поднес ее к фитилю наполненной маслом керамической лампады, выполненной в виде лодочки и стоящей перед застекленной иконкой святого Николаса.

Я печально посмотрел на него, уважая его набожность, понимая его сентиментальные чувства, но подумал о том, что капитан немного запоздал поджечь фитиль лампады.

Глава 6

Ровно в 2 часа ночи капитан Зеймис остановил «Метапен» у деревянной пристани, от которой бот отчалил всего несколько часов назад. Небо потемнело, и наступила такая тьма, что стало невозможно отличить землю от моря. Дождь громко барабанил по крыше каюты. Я должен был уходить, и уходить немедленно, чтобы незамеченным пробраться в дом. Мне предстоял длинный разговор с Яблонским. Надо также высушить одежду: мой багаж все еще находился в «Контессе». Имелся только один костюм, в котором я сейчас и находился. Надо было до наступления утра высушить его. Я не мог рассчитывать, что никого не увижу до вечера, как это было вчера. Генерал сказал, что уведомит меня, какую работу приготовил. Ее надо было сделать в течение 36 часов: это время истекало сегодня в 8 часов утра.

Я попросил дать взаймы длинный пластмассовый дождевик, чтобы предохранить костюм от дождя, и натянул его поверх плаща. Дождевик был на пару размеров меньше, чем требовалось, и появилось ощущение, что на мне смирительная рубашка. Я пожал всем руки, поблагодарил за все, что они для меня сделали, и ушел.

В 2.15, после короткой остановки у телефонной будки, я поставил машину туда, откуда ее взял, и затопал по грязной дороге в направлении аллеи, ведущей к дому генерала. Боковых тропинок не было, так как люди, живущие в непосредственной близости от моря, не нуждаются в них. Размытые дождем канавы превратились в небольшие речки, наполненные грязной водой. Мои ботинки полностью утопали в этом месиве, а их тоже надо высушить к утру.

Пройдя мимо сторожки, где жил шофер, вернее, где он жил согласно моим представлениям, я пошел по аллее. Крыша туннеля ярко освещалась, и карабкаться через ворота из шести стальных труб, в этом ярком пятне света было более чем неразумно. Кроме того, насколько я знал, верхняя перекладина могла быть снабжена звуковой сигнализацией, срабатывающей при дополнительной весовой нагрузке на нее. Я уже знал, что живущие в этом доме способны на любые ухищрения.

В 30 метрах от аллеи нашел небольшой провал в густой, высотой в два с половиной метра живой изгороди, окружающей земельные владения генерала, и протиснулся через него. Менее чем в двух метрах от этой великолепной живой изгороди находилась такая же великолепная, высотой в два с половиной метра стена с битыми стеклами. Осколки были зацементированы в верхний край стены, гостеприимно приглашая проникнуть внутрь.

Мощное препятствие в виде живой изгороди, скрывающей стену, и сама высоченная стена выглядели столь внушительно, что никоим образом не вдохновили бы на штурм никого, кто оказался бы слишком робким и постеснялся войти через главные ворота. Яблонский, который заранее все разведал, сказал, что не эта изгородь, не эта стена были особенностью генеральского имения. У большинства соседей Рутвена, людей обеспеченных и занимающих солидное положение, были точно такие же заборы, надежно защищающие их собственность.

Веревка, свисающая с сучковатой ветки дуба, росшего за стеной на территории имения, была там, где я ее оставил. Тесный дождевик сковывал движения, поэтому я не перелез, а, скорее, перевалился через стену и очутился на другой стороне. Потом влез на дуб, отвязал веревку и сунул ее под выступающие корни дерева. Я не думал, что веревка еще раз понадобится мне, но предусмотреть все заранее было невозможно. Пока заботился только о том, чтобы ее не нашел один из людей Вилэнда…

В отличие от соседей в поместье генерала за каменной стеной была шестиметровая конструкция из горизонтально натянутых пяти толстых проволок, причем три верхних ряда были не из обычной, а из колючей проволоки. Если бы человек захотел проникнуть через это проволочное заграждение, то пришлось бы поднять вверх вторую снизу гладкую проволоку и отпустить бы до земли нижнюю, потом согнуться и пролезть между ними.

Но благодаря Яблонскому я знал то, чего не мог знать человек, решившийся проникнуть через проволочное заграждение: если приподнять второй ряд и опустить первый ряд проволочного заграждения, то включится сигнал тревоги. Именно поэтому я с величайшим трудом преодолел три верхних ряда колючей проволоки под аккомпанемент цепляющегося за шипы и с тонким писком рвущегося плаща. Эндрю получит взятый мною дождевик в непригодном виде, если он вообще получит его.

Деревья росли очень густо, и под ними было совершенно темно. Я не осмелился включить фонарик и надеялся только на инстинкт и удачу. Мне нужно было обойти большой сад, где расположена кухня, находящаяся слева от дома, и добраться до пожарной лестницы в глубине сада. Надо было пройти около ста метров, и я рассчитал, что на это потребуется около четверти часа.

Я шел такой же тяжелой походкой, как старина дворецкий, когда крался мимо двери и под его ногами скрипели половицы. Правда, у меня были определенные преимущества: я не страдал плоскостопием и аденоиды мои были в норме. Я шел, широко расставив руки в стороны, но, уткнувшись лицом в ствол дерева, понял, что нельзя идти, вытянув руки вперед или в стороны. Свисающие плети испанского мха все время лезли в лицо, но я ничего не мог поделать с ними, хотя прекрасно справлялся с сотнями прутьев и веток, валяющихся на земле. Я не шел, а шаркал ногами по земле, почти не отрывая от нее ног, скользящим движением отбрасывал в сторону все, что валялось на земле, что могло хрустнуть. Пока удавалось двигаться без шума.

Это имело большое значение. Но минут через десять я начал всерьез тревожиться, не сбился ли с пути. Внезапно через просветы деревьев и пелену дождевых капель, стекающих с листвы дуба, мне вдруг показалось, что вижу мерцающий свет. Он вспыхнул и погас. Возможно, мне это только показалось, хотя никогда не страдал избытком воображения. Я замедлил движения, надвинул на лоб шляпу и поднял воротник плаща, чтобы лицо и шея не выделялись светлым пятном в окружающем меня мраке и не выдали моего присутствия. Что же касается шуршания тяжелого дождевика, то его никто бы не услышал в полутора метрах от меня.

Я проклинал испанский бородатый мох, длинные липкие плети которого лезли в лицо и мешали видеть. Из–за этого проклятого мха был вынужден то и дело закрывать глаза, хотя ни в коем случае не должен был делать этого. Постоянное моргание настолько утомило зрение, что я готов был встать на четвереньки и ползти на всех своих четырех опорах. Возможно, и встал бы, но меня удержала мысль, что тогда шуршание дождевика выдаст меня.

Потом в десяти метрах от себя я снова увидел мерцающий свет, но этот свет был направлен не туда, где стоял я, а в землю. Пришлось сделать пару быстрых бесшумных шагов вперед, чтобы определить источник света и зачем его включили. Тут я обнаружил, что абсолютно точно ориентируюсь в темноте. Рядом с кухней был огород, окруженный деревянной оградой, сверху которой шла проволока. Сделав полшага, уткнулся в эту ограду. Верхняя проволока заскрипела, как давно не смазанная дверь заброшенной подземной темницы.

Кто–то внезапно вскрикнул, снова зажегся свет. Потом наступило короткое затишье и снова вспыхнул свет, но блуждающий луч был теперь направлен не к земле, а на огород. Человек, державший в руке фонарик, видимо, очень нервничал, так как не мог сообразить, откуда послышался звук. Если бы он правильно сориентировался, то направленный твердой рукой свет фонарика через три секунды обнаружил бы меня. Фонарик то гас, то загорался, блуждая по огороду, но я успел вовремя и бесшумно сделать шаг назад. Всего один шаг. На то, чтобы сделать еще хотя бы один, у меня не было времени. Надо было скорее спрятаться за ближайший дуб. Я слился с деревом, так тесно прижавшись к нему, словно хотел свалить. Никогда в жизни еще так не хотел, чтобы в руке был пистолет.

– Дай сюда фонарь, – холодный спокойный голос принадлежал явно Ройялу. Луч фонаря снова начал блуждать по саду и потом снова уткнулся в землю. – Продолжайте. Работайте.

– Но мне показалось, мистер Ройял, – это был Лэрри, его тонкий, возбужденный шепот. – Посмотрите туда. Я знаю. Я совершенно точно слышал…

– Я тоже слышал. Ничего, все в порядке, – такой голос, как у Ройяла, в котором было столько же тепла, как в куске льда, вряд ли мог успокоить кого–либо, и все же он, несмотря на то, что забота о человеке была противна его натуре, попытался успокоить Лэрри. – В лесу, да еще в темноте, всегда много всяких звуков. День был жаркий, ночью шел холодный дождь, и он мог сбить на землю какие–то засохшие ветки с деревьев. Вот тебе и шум. Хватит разглагольствовать. Давай работай. Может, ты решил проторчать всю ночь на этом проклятом дожде?

– Послушайте, мистер Ройял, – шепот из возбужденного превратился в отчаянный. – Я не ошибся. Честное слово, я не ошибся. Я слышал…

– Уж не перебрал ли ты сегодня? – резко прервал его Ройял. Попытка казаться хотя бы минуту добрым привела его в ярость. – И как только меня угораздило связаться с проклятым наркоманом, вроде тебя. Заткнись и работай.

Лэрри замолчал. Меня заинтересовали слова Ройяла, заинтересовали с тех самых пор, как увидел его в обществе Лэрри. Поведение Лэрри и тот факт, что его допустили к совместным делам генерала и Вилэнда, вольности, которые он позволял себе, а самое главное – его присутствие в доме генерала сразу же насторожили меня. Крупные преступные организации ставят целью получить огромные барыши, а если банда охотится за целым состоянием, то подбирает людей так же продуманно и тщательно, как и крупные корпорации своих служащих. Преступные организации подбирают людей даже еще более тщательно, потому что одна досадная ошибка в выборе, один опрометчивый шаг, одно неосторожное слово могут оказаться для преступной организации пагубными, в то время как крупную корпорацию подобное никогда не приведет к полному краху. Крупные преступления – дело весьма серьезное, и большие преступники должны быть прежде всего крупными бизнесменами, ведущими свои противозаконные дела с величайшей осторожностью и со скрупулезным соблюдением административной осмотрительности. Они вынуждены быть более осторожными, чем люди, послушные закону. И если что–то идет не так гладко, как им хотелось бы, считают необходимым убрать соперников или людей, представляющих опасность для их спокойного и безбедного существования. Они безжалостно убирают ненужных людей со своей дороги, поручая их уничтожение таким бесстрастным и вежливым людям, как Ройял. Лэрри так же опасен для них, как зажженная спичка, брошенная в пороховой склад.

Теперь я хорошо разглядел: в огороде были Ройял, Лэрри и дворецкий. Видимо, круг обязанностей дворецкого гораздо шире, чем требуют от людей его профессии в первоклассных загородных имениях Англии. Лэрри и дворецкий усердно орудовали лопатами. Вначале я решил, что они роют яму, так как Ройял прикрывал рукой фонарик, чтобы уменьшить свет, хотя даже в десяти метрах при таком дожде было трудно разглядеть что–либо. Мало–помалу, доверяя скорее слуху, чем зрению, понял, что они не роют, а засыпают яму. Я улыбнулся в темноте. Можно было поклясться, что они зарывают в землю что–то очень ценное, что пролежит в земле не очень долго. Огород, окружающий кухню, едва ли идеальное место для длительного хранения зарытого в землю клада.

Минуты через три работа закончилась. Кто–то заровнял граблями землю. Я решил, что они выкопали яму на недавно перекопанной грядке с овощами и хотели скрыть следы своей работы. Потом они вошли в сарай, находящийся в нескольких метрах от ямы, и оставили там лопаты и грабли. Тихо разговаривая, вышли. Впереди с фонарем в руке шел Ройял. Если бы я продолжал стоять на одном и том же месте, они прошли бы в пяти метрах от меня, но пока они находились в сарае, я успел на несколько метров углубиться в лес и спрятался в большом дупле дуба. Они направились к аллее, ведущей к дому, и я слышал их тихие голоса, хотя не разбирал слов. Потом их голоса стали еще тише и, наконец, совсем смолкли. Луч света осветил террасу, открылась дверь в дом, а потом захлопнулась. Ее заперли на задвижку. Воцарилась тишина.

Я не двигался. Дыхание было ровным и легким. Дождь пошел с удвоенной силой. Листва дуба укрывала меня от дождя с таким же успехом, как зонтик из марли. Но я не двигался… Дождь попадал под плащ и костюм, стекал по моей спине и ногам. Но я не двигался. Вода стекала по моей груди, заливая ботинки, но я не двигался. Уровень воды у меня под ногами уже достиг щиколоток, но я не двигался и стоял на одном и том же месте, представляя собой статую, вырубленную из куска льда, а вернее – из материала, который был гораздо холоднее льда. Руки онемели, ноги замерзли, и безудержная дрожь колотила все тело. Я дрожал, как в лихорадке, и отдал бы все на свете, только бы подвигаться и хоть немного согреться. Но я не двигался. Двигались только мои глаза.

Теперь слух был бессилен помочь. Ветер, усиливаясь, свистел в ушах, вершины деревьев под его порывами раскачивались и шелестели, а с листвы падали тяжелые капли дождя. Даже если бы кто–то, ничего не опасаясь, беззаботно шел в трех метрах от меня, шагов я не услышал бы. Так простоял минут сорок пять. Мое зрение адаптировалось к темноте, и внезапно в десяти метрах от себя я уловил какое–то движение.

Я уловил это движение, хотя его никоим образом нельзя было назвать неосторожным. Кто–то целеустремленно шел вперед. Внезапный яростный порыв ветра и дождя привел к тому, что терпение тени, появившейся из–под укрытия ближайшего дерева, кончилось, и она стала бесшумно подниматься по аллее, ведущей к дому. Если бы я не сосредоточил свое внимание на этой тени, уставившись в темноту воспаленными, напряженными глазами, то наверняка пропустил бы ее, так как шагов не слышал. Но я не пропустил ее, эту тень, движущуюся бесшумно, как и положено тени. Крадущийся в темноте человек был смертельно опасен. Это был Ройял. Слова, которые он произнес, чтобы успокоить Лэрри, были блефом, рассчитанным на то, что их услышит притаившийся в саду. Ройял тоже, конечно, слышал шум и насторожился. Но он, видимо, все же сомневался, что в сад проник посторонний. Если бы Ройял был уверен в этом, он оставался бы в доме всю ночь, ожидая момента, чтобы нанести удар. Этот удар должен быть неожиданным. Я подумал, что произошло бы, если я вместо того, чтобы оставаться под укрытием деревьев, вышел бы в сад при кухне после того, как эта троица удалилась, взял бы лопату и начал бы раскопки. И меня затрясло еще сильнее. Я словно бы видел себя, видел, как я наклонился над засыпанной ямой, видел, как ко мне подкрался Ройял, и видел пулю, всего одну медно–никелевую маленькую пулю, выпущенную из револьвера 22–го калибра и вонзившуюся мне в затылок.

И все же я знал, что должен войти в сарай, взять лопату и расследовать, что произошло. Сейчас для этого было самое подходящее время. Потоки дождя, темная, как могила, ночь. Ройял едва ли явится в сад снова, хотя я не мог побиться об заклад, что этот человек с проницательным дьявольским умом не придет сюда вторично. Если он решит выйти в огород, то яркий свет, включенный в доме, и темнота снаружи дадут мне минут десять: за это время глаза его адаптируются к темноте, и можно будет двигаться. Было очевидно, что фонарем не воспользоваться: если он считает, что в огород проник посторонний, который видел, как они что–то закапывали, но стоял, притаившись, Ройял расценит этого постороннего как человека осторожного и жестокого и не воспользуется фонарем хотя бы по той причине, что может стать мишенью и получить пулю в спину. Ведь Ройял не знает, что человек, спрятавшийся в саду, безоружен.

Десяти минут мне вполне хватит на то, чтобы все разведать. Любое захоронение в огороде – дело сугубо временное. Ни Лэрри, ни дворецкий не похожи на людей, которым доставляет удовольствие орудовать лопатой, и яма, которую они вырыли, ни на один сантиметр не будет глубже, чем этого требует необходимость. Я оказался прав. Нашел в сарае лопату, а потом место в огороде, где копали яму. С той минуты, как я вошел через калитку, до той минуты, когда отбросил два–три сантиметра земли с поверхности белого из сосновых досок ящика, прошло не более пяти минут. Дождь, барабанящий по моей согнутой спине и по крышке ящика, был таким сильным, что через минуту крышка отмылась до белизны, и на ней не осталось никаких следов земли. Ящик лежал под небольшим углом, и грязная вода стекала с него. Я осторожно включил фонарик и осветил крышку. Ни имени, ни названия, которые дали бы мне какое–то представление о содержимом ящика. На концах ящика – деревянные, обмотанные веревками ручки. Я ухватился за одну из ручек и попытался приподнять ящик. Он был длиной более полутора метров и такой тяжелый, словно набит кирпичами. И все же я мог бы сдвинуть ящик с места, если бы его не засосала тяжелая влажная земля, в которую все глубже погружались мои сползшие в яму ботинки.

Я снова включил фонарик, отрегулировав его так, чтобы пятно света было меньше двухцентовой монеты, и стал внимательно обследовать крышку. На ней не было никаких металлических замков, никаких винтов с гайками. Единственное, что мешало открыть крышку ящика, пара гвоздей с каждой ее стороны. Я сунул лезвие лопаты под крышку. Гвозди жалобно заскрипели, словно протестуя. Но обращать внимание на этот протест не было возможности. Я приподнял крышку на несколько сантиметров и посветил.

Даже мертвый, Яблонский все еще улыбался. Улыбка была кривой и натянутой. Как им удалось заставить самого Яблонского, осторожного и хитрого, втиснуться в этот узкий Ящик, было для меня загадкой. Направив на его лицо свет фонарика, разглядел крохотное отверстие на переносице. Такое отверстие оставляет пуля в медно–никелевой оболочке. Пуля из автомата 22–го калибра.

Прошлой ночью я дважды вспоминал Яблонского и думал, что он мирно спит в своей комнате, когда я мокну под проливным дождем. Он действительно спал уже несколько часов: тело холодное, как мрамор.

Я не стал проверять его карманы, Ройял и Вилэнд наверняка сделали это до меня. Кроме того, я знал, что Яблонский не носит при себе ничего, что могло бы изобличить его и указать на истинную причину проникновения в дом генерала, ничего, что могло бы выдать меня и дать повод ткнуть в меня пальцем.

Стерев с мертвого лица дождевые капли, я опустил крышку ящика, поставил гвозди на их места и тихо, без лишнего шума, забил их рукояткой лопаты. Потом углубил яму, забросал могилу землей и заровнял землю граблями. Ройялу крупно повезло, что он не встретился со мной в эту минуту.

Поставив лопату и грабли в сарай, я направился к сторожке.

Свет у черного входа в сторожку не горел. Я нашел дверь и два окна, находящихся на одном уровне с поверхностью земли. Сторожка была одноэтажной. Дверь и окна заперты, чего и следовало ожидать. В подобном месте все и всегда будет на запоре.

Правда, гараж был открыт. Наверное, только сумасшедший попытался бы угнать два «роллс–ройса»: через управляемые электротоком ворота выезд машин абсолютно исключался. Гараж отлично экипирован и соответствовал стоящим в нем машинам: полка с инструментами и оборудованием была мечтой автомобилиста, верного девизу «Сделай все сам».

Мне пришлось сломать пару отличных деревянных зубил, но зато ровно через минуту шпингалеты на одном из окон открылись.

Непохоже, чтобы сторожка была оборудована сигнализацией против взлома, а рамы окон – устройствами против проникновения воров. И все же я решил не рисковать и, потянув верхнее окно вниз, пролез внутрь. Когда на окне устанавливают сигнализацию, всегда почему–то считают воров рабами привычки, считают, что когда они проникают в дом через окно, то толкают нижнюю раму вверх и проползают под ней. Поэтому электрик обычно устанавливает сигнализацию или на уровне плеч, или на уровне талии, а не на уровне головы. В данном случае я обнаружил, что электрик поработал над окном. Сторожка находилась под охранной сигнализацией.

Я не спрыгнул в спальню и не испугал спящего, не наткнулся на кастрюли и посуду в кухне, а по вполне понятной причине выбрал комнату с матовыми непроницаемыми стеклами. Готов был отдать голову на отсечение, что в сторожке только в одной комнате могли быть такие стекла – в ванной. И я, естественно, выбрал ванную. Выйдя в коридор, внимательно осмотрел его, поводя фонариком то вверх, то вниз. Сторожка спроектирована – если только это слово отражает мою мысль – примитивно. Коридор напрямую соединялся с парадной и черной дверями. С каждой стороны коридора находились двери в две небольшие комнаты. Вот и все. Комната в конце коридора, напротив ванной, служила кухней. Ничего интересного, если не считать скрипа моих ботинок, в ней не было. Стараясь идти как можно тише, я продвигался вперед по маленькому коридору. Потом с величайшей осторожностью, буквально по миллиметрам, повернул ручку левой двери и тихо проскользнул внутрь. Именно эта комната и была целью моих поисков. Прикрыв дверь, я направился к левой стене, откуда доносилось глубокое, спокойное дыхание спящего человека. В метре от спящего я вытащил фонарик, включил его и направил свет прямо в его закрытые глаза.

Вскоре он проснулся. Не мог не проснуться под сконцентрированным лучом направленного на него света. Человек проснулся так, словно этот луч был чьей–то дотронувшейся до него рукой. Он наполовину присел в кровати, опираясь одной рукой на локоть, а другой прикрывал ослепленные невидящие глаза. Я заметил, что даже разбуженный среди ночи, он выглядел так, словно всего десять секунд назад расчесал свои блестящие черные волосы. Когда просыпался я, мои волосы напоминали наполовину высохшие космы, точную копию стрижки современных уличных девиц. Такую прическу мог сделать или полуслепой или сумасшедший, вооруженный секатором.

Проснувшийся не пытался ничего предпринять. Он казался уверенным в себе, знающим свое дело и прекрасно владеющим собой человеком, отлично разбирающимся, когда и как надо действовать, а когда оставаться пассивным. Он знал, что пока еще время действовать не настало, потому что он почти ослеплен.

– После фонаря я направлю на вас дуло револьвера, Кеннеди, – сказал я – Где ваша пушка?

– Какая пушка? – в голосе не было страха, потому что он его не испытывал.

– Вставайте, – приказал я. В душе очень обрадовался, увидев, что он в пижаме, а не в кожаной темно–бордовой куртке с карманом, в котором мог быть пистолет. Если бы мне предложили выбрать для него на сегодняшнюю ночь одежду, то я выбрал бы именно пижаму. – Подойдите к двери.

Он подошел. Я сунул руку под подушку.

– А вот и ваша пушка, – сказал я. Это был небольшой серый автоматический пистолет неизвестного мне производства. – Подойдите к кровати и сядьте на нее.

Свет фонарика осветил мою левую руку и пистолет в правой руке. Я мигом обшарил фонариком всю комнату. В сторожке было только одно окно с плотно задернутыми красными портьерами. Я подошел к двери, включил верхний свет, посмотрел на пистолет и снял его с предохранителя. Часы стучали громко, равномерно и деловито.

– Значит, у вас не было пистолета? – сказал Кеннеди.

– Зато теперь есть.

– Он не заряжен, друг.

– Не рассказывайте мне сказок, – устало сказал я. – Неужели вы держите его под подушкой только для того, чтобы украсить простыню пятнами машинного масла? Если бы пистолет был не заряжен, вы набросились бы на меня и раздавили бы, как экспресс из Чаттануги.

Я оглядел комнату. Неплохое местечко для любого мужчины, не перегруженное обстановкой, но комфортабельное. Хороший ковер, хотя ему далеко до ковра ручной работы в библиотеке генерала, пара кресел, стол с поверхностью из дамасской стали, кушетка и буфет со стеклянной дверцей. Я подошел к буфету, открыл дверцу, вытащив бутылку виски и пару стаканов, взглянул на Кеннеди.

– С вашего разрешения.

– Странный вы человек, – холодно отозвался Кеннеди.

Его холодный тон не остановил меня, и я налил в один из стаканов виски. Большую порцию. Мне это было необходимо. По вкусу оно было таким, каким ему и полагалось быть, хотя виски соответствующего качества попадается довольно редко. Я наблюдал за Кеннеди, а он – за мной.

– Кто вы, дружище? – спросил он.

Дело в том, что в пределах его видимости было не более двух сантиметров моего лица. Я опустил воротник дождевика и снял превратившуюся в тряпку шляпу. Мокрые волосы прилипли к голове, но от этого они, вероятно, не казались менее рыжими, чем сухие. Рот Кеннеди сжался в узкую линию. По выражению его глаз я понял, что он узнал меня.

– Тальбот, – медленно проговорил он. – Джон Тальбот. Убийца.

– Вы правы, – согласился я. – Убийца.

Он сидел, не двигаясь, и наблюдал за мной. Скорее всего, в голове его пронесся рой самых разнообразных мыслей, но ни одна из них не нашла отражения на лице – словно выпиленном из дерева лице индейца. Его выдавали только карие умные глаза: они не могли полностью скрыть его враждебности ко мне и холодной ярости, проглядывающей из их глубин.

– Что вам надо, Тальбот? Что вы здесь делаете? Зачем вернулись. Не знаю, с какой целью они заперли вас в доме во вторник вечером. Вы сбежали так ловко, что вам не пришлось убирать кого–то с вашей дороги, иначе мне было бы известно об этом. Может быть, они не знают о побеге? Скорее всего, так, иначе я бы тоже знал это. Вы пользовались лодкой. Это я могу сказать наверняка, так как от вас пахнет морем и на вас такой дождевик, которыми пользуются моряки. Вы отсутствовали несколько часов и промокли так, словно полчаса простояли под водопадом. Но даже простояв полчаса под водопадом, не смогли бы промокнуть сильнее. И все же вернулись. Убийца, человек, которого разыскивает полиция. Весь этот спектакль чертовски подозрителен и непонятен.

– Да, все чертовски запутано, – согласился я. Виски было отличным и, впервые за многие часы, я почувствовал, что наполовину возвратился к жизни. Он был очень неглупым, этот шофер, и соображал трезво и быстро. Я снова заговорил.

– Этот спектакль так же запутан и противоестествен, как и то, что вы работаете в подобном месте.

Он промолчал, но я и не ожидал ответа. Будь на его месте, тоже не стал бы тратить время на то, чтобы обсуждать своих хозяев и их дела со случайно оказавшимся в доме убийцей. Я решил пощупать его с другой стороны.

– Эта смазливая генеральская дочка, мисс Мэри, очень смахивает на девицу легкого поведения.

Попадание в самую точку! Он вскочил с кровати, глаза загорелись яростью, руки сжались в тяжелые, как гири, кулаки. Он уже почти подбежал ко мне, когда увидел направленный ему в грудь пистолет.

– Хотел бы я посмотреть, как вы повторили бы свои слова, Тальбот, если бы в руке не было этой пушки, – тихо сказал он.

– Вот так–то лучше, – усмехнулся я и одобрительно посмотрел на него. – Наконец–то вижу у вас какие–то признаки жизни, и они совершенно явно свидетельствуют о том, что вы иного мнения о девушке. Реакция человека может сказать больше, чем слова. Если бы я спросил, какого вы мнения о мисс Мэри Рутвен, вы или вообще не проронили бы ни слова, или послали бы меня ко всем чертям. Я тоже не считаю мисс Мэри девицей легкого поведения. Более того, я знаю, что она не такая. Я считаю ее милым ребенком, действительно считаю ее отличной девушкой.

– Уж конечно, – в голосе зазвучали горькие нотки, но в глазах я впервые уловил нечто похожее на удивление. – Именно поэтому вы и напугали ее до смерти в то утро.

– Весьма сожалею об этом, искренне сожалею. Но поверьте, у меня не было другого выхода, Кеннеди. Не было выхода, хотя совершенно не по той причине, которую принимаете в расчет лично вы или любой из банды убийц, находящейся в этом доме, – я налил в стакан остатки виски, посмотрел, на него долгим пристальным взглядом и бросил ему пистолет.

– Полагаю, нам есть о чем поговорить.

Он был явно удивлен, но, несмотря на это, его реакция оказалась быстрой, очень быстрой. Кеннеди схватил пистолет, осмотрел его, взглянул на меня так, словно решал, делать ему ставку на меня или нет. Он явно колебался. Потом пожал плечами и слабо улыбнулся.

– Не думаю, что пара новых пятен машинного масла причинит какой–то вред моей простыне, – он сунул пистолет под подушку, подошел к столу, протянул мне стакан с виски и, стоя, ждал, когда я заговорю.

– Возможно, вы думаете, что Тальбот решил воспользоваться шансом. Но это не так. Я собственными ушами слышал, Вилэнд пытался убедить генерала и Мэри избавиться от вас. Я понял, что вы потенциальная угроза для Вилэнда, генерала и всех остальных. Из того, что мне довелось услышать, понял, что вы не в курсе тех делишек, которыми они занимаются. А вам следует знать, что здесь творятся какие–то странные дела.

– Я всего–навсего шофер. И что же они сказали Вилэнду, услышав его предложение? – он произнес слово «Вилэнд» так, что мне стало ясно: он не симпатизирует ему.

– Они начисто отказались.

Кеннеди был доволен, но старался не показать этого. Правда, ему не удалось.

– Я слышал, что не так давно вы оказали семейству Рутвен большую услугу: разделались с двумя головорезами, которые пытались похитить мисс Мэри.

– Мне просто повезло.

Там, где требовались мгновенная реакция и сила, подумал я, ему всегда должно везти.

– Когда–то я был телохранителем, а не шофером. Мисс Мэри – лакомый кусочек для каждого хулигана в стране, которому кажется, что он запросто может отхватить миллион. Но теперь я уже не телохранитель, – резко сказал он.

– Я видел человека, который сменил вас. Его называют Валентине.

– Валентине? – он усмехнулся. – Его имя Эль Грундер. Но имя Валентине подходит больше. Слышал, что вы повредили ему руку?

– А он мне ногу, превратив ее в сплошной черно–пурпурный синяк, – я ожидающе посмотрел на него. – Вы забыли, что говорите с убийцей, Кеннеди?

– Вы не убийца, – ровным голосом ответил он. Наступила длинная пауза. Потом он отвел от меня взгляд и уставился в пол.

– А как насчет патрульного Доннелли? – спросил я.

Он молча кивнул.

– Доннелли жив и здоров, – сказал я. – Правда ему пришлось потратить несколько минут на то, чтобы смыть с брюк следы пороха, что же касается всего остального, то он не пострадал.

– Значит, это фальсификация? – тихо спросил Кеннеди.

– Вы прочли обо мне в газетах, – я махнул рукой в сторону стоящего в углу стенда для газет и журналов. На обложке нового журнала опять напечатали мое фото, и эта фотография была еще хуже, чем предыдущая. – Кое–что вам рассказала Мэри. Некоторое из того, что вы слышали и читали обо мне, – правда, а некоторое – бессовестная ложь. Мое имя действительно Джон Тальбот, и я, как объявили в суде, специалист по поднятию со дна моря затонувших кораблей. Если не считать Бомбея, то я был во всех местах, которые упоминались. Хотя время моего пребывания указано не точно. Но я никогда не занимался какого–либо рода преступной деятельностью. Что же касается Вилэнда, а возможно, и генерала, а вполне возможно, и их обоих, то они действительно преступники, по которым давно плачет тюрьма. Они разослали телеграммы своим агентам в Голландии, Англии и Венесуэле, в которых просили проверить мою подноготную. Со всеми этими тремя странами генерала связывают вполне определенные интересы, я имею в виду нефть. Данные, которые они получили на мой счет, вполне удовлетворили генерала. Мы потратили очень много времени на создание достоверной легенды.

– Откуда вам известно, что они разослали телеграммы в эти страны?

– Каждая телеграмма, отправляемая за рубеж из Марбл–Спрингса за последние два месяца, тщательно проверялась. Все телеграммы отправлялись от имени генерала и были закодированы. Это дело вполне легальное. В Вашингтоне недалеко от почты живет один старичок. Гений в том, что касается расшифровки кодов. Он сказал, что расшифровать код генерала – детское дело. Это, конечно, с его точки зрения.

Эффект от выпитого виски начал проходить. Было ощущение, что я погружен в холодную мокрую трясину.

– Я должен был проникнуть в этот дом. До сегодняшнего дня мы работали вслепую. Не буду сейчас вдаваться в пространные объяснения. Мы знали, что генералу очень нужен эксперт по поднятию со дна моря затонувших кораблей.

– Вы сказали «мы»? – Кеннеди все еще не доверял мне.

– Да. Я имею в виду своих друзей. Не тревожьтесь, Кеннеди, на моей стороне законы всех стран и народов. Участвуя в этом деле, я не преследую никаких личных интересов. Мы должны были подключить к этой операции дочь генерала, чтобы заставить его проглотить наживку. Она, конечно, не в курсе истинной стороны дела. Судья Моллисон находится в дружеских отношениях с семьей генерала, и мне удалось убедить его пригласить Мэри на обед. Но перед обедом она должна была заехать в суд и подождать, пока он окончит рассмотрение последнего дела.

– Неужели и судья Моллисон тоже занимается этим делом?

– Да. У вас здесь есть телефон и телефонный справочник. Может, хотите позвонить ему?

Он покачал головой.

– Моллисон знает. Он и еще дюжина копов в курсе дела. Со всех взята подписка о неразглашении. Все они знают: одно лишнее слово, один неверный шаг – и работы не оберешься. Единственный человек, не являющийся представителем закона, которому кое–что известно, – хирург, который якобы оперировал Доннели и затем подписал свидетельство о его смерти. Хирург – человек с преувеличенным представлением о профессиональной чести, но в конце концов мне удалось уговорить его пойти на обман.

– Значит, все это подстроено, – пробормотал Кеннеди. – Неужели и Моллисон стал жертвой этой чудовищной фальсификации? Неужели и он участвовал в этом?

– Все участвовали. Так и должно быть. Фальшивые отчеты из Интерпола и с Кубы с полным прикрытием стоящих за этим официальных лиц, служащих в полиции, холостые патроны в первых двух камерах кольта Доннели, ложные заграждения на дорогах, подстроенные погони копов…

– А пуля, разбившая ветровое стекло машины, которой вы управляли?

– Я сказал мисс Мэри, чтобы она легла на пол машины, и сам выстрелил в ветровое стекло. Автомобиль и пустой гараж тоже были заранее приготовлены. Яблонский тоже работал на нас.

– Мэри говорила мне о Яблонском, – тихо сказал он.

Я отметил, что он сказал «Мэри», а не «мисс Мэри», как полагалось. Возможно, это не имело значения, а возможно, он думал о девушке как не о далекой «мисс Мэри», в глубине души считая ее просто Мэри.

– Она назвала Яблонского коррумпированным полицейским. Значит, и Яблонский был подсадной уткой?

– Да, и Яблонский тоже. Мы работали над этой операцией более двух лет. Вначале нам понадобился человек, который знал бы карибский преступный мир как свои пять пальцев. Именно таким человеком был Яблонский, родившийся и выросший на Кубе. Еще два года назад он был полицейским Нью–йоркского департамента, расследующего убийства. Именно Яблонский придумал все фальшивые обвинения относительно себя самого. Он был очень умным человеком. Обвинение Яблонского в несуществующих нарушениях полицейской этики не только объясняло внезапное исчезновение одного из лучших копов в стране, но также давало ему возможность сблизиться с преступными элементами и проникнуть в их круги, когда это потребовалось. Последние полтора года он работал со мной по Карибскому делу.

– Он использовал шанс, не так ли? Я хочу сказать, что Куба – это дом для половины преступников из Соединенных Штатов и шансы…

– Яблонский изменил свою внешность, – терпеливо объяснял я. – Бороду и усы он отрастил еще на Кубе. Перекрасил все, кроме глаз. Стал носить очки. Даже родная мать с трудом узнала бы его.

Воцарилась долгая тишина. Кеннеди внимательно смотрел на меня.

– Что происходит, Тальбот?

– Очень сожалею, но ничего не могу сказать кроме того, что уже знаете. Вам остается только одно – довериться мне. Чем меньше людей знают об этом, тем лучше. Моллисон не знает, никто из представителей закона тоже ничего не знает. Они получили соответствующий приказ на этот счет и подчиняются ему.

– Это очень важное дело, не так ли? – медленно спросил он.

– Достаточно важное. Послушайте, Кеннеди, не задавайте лишних вопросов. Я прошу помочь мне. И еще вот что. Если вас до сих пор не беспокоило здоровье Мэри, пора побеспокоиться о нем. Мне кажется, что Мэри догадывается о том, что связывает ее отца с Вилэндом. Более того, я убежден, что она в опасности. Девушке угрожает большая опасность, Кеннеди. Короче говоря, речь идет о ее жизни. Я против воротил, играющих по крупному, так как, чтобы выиграть, они уже восемь раз совершили убийство. Об этих восьми убийствах знаю наверняка. Я играю с вами в открытую и хочу предупредить, что если ввяжетесь в это дело, то будут все шансы на то, что получите пулю в затылок. И несмотря на это, я прошу вас ввязаться в это дело, хотя не имею ни малейшего права на это. Каков ответ, Кеннеди?

Его загорелое лицо стало чуть светлее, но это практически не было заметно. Кеннеди явно не нравились слова, которые я только что сказал. У него слегка дрожали руки, но я сделал вид, что не заметил этого.

– Вы умный человек, Тальбот, – тихо проговорил он. – Возможно, даже чересчур умный. Знаю только одно: вы достаточно умны и не посвятили бы меня, хотя бы частично, в это дело, если бы не были заранее уверены в том, что я выполню все, что мне поручите. Вы сказали, что они играют на большие ставки. Что ж, я не прочь принять участие в такой игре.

Я не стал тратить время на то, чтобы благодарить его или поздравлять с тем, что он смело сунул голову в петлю. С таким отчаянным решением человека не поздравляют, как правило. Вместо этого сказал:

– Я хочу, чтобы вы и Мэри уехали отсюда. Куда бы она ни захотела поехать, я хочу, чтобы вы были рядом с ней. Почти уверен, что завтра утром, вернее, сегодня утром, все мы отправимся на буровую вышку. Мэри наверняка тоже поедет с нами. Вернее, у нее не будет другого выбора. А вы будете сопровождать ее.

Он попытался прервать меня, но я предостерегающе поднял руку, сделав ему знак молчать.

– Знаю, что вас лишили работы. Придумайте что–нибудь, но завтра рано утром у вас должен быть повод войти в дом. И повидайтесь с Мэри. Скажите ей, что утром с Валентине произойдет небольшой несчастный случай, и Мэри…

– Что означает «небольшой несчастный случай»?

– Пусть это вас не тревожит, – хмуро ответил я. – Хотя неприятность с ним действительно случится, и в течение некоторого времени он будет не в состоянии присмотреть за собой, не говоря уже о том, чтобы присмотреть за кем–то другим. Просите ее настоять на том, чтобы вас вернули на прежнюю работу. Если она пойдет ва–банк и будет бороться до конца, чтобы достичь положительного результата, она выиграет этот бой. Генерал не станет перечить ей, и, по–моему, Вилэнд тоже не станет, так как это будет уступка всего на один день, а еще через два дня вопрос о том, кто будет присматривать за дочерью генерала, перестанет беспокоить его. Не выпытывайте, откуда мне это известно, так как я все равно ничего не скажу. Знайте только одно: я поставил именно на эту карту. Так или иначе, Вилэнд решит, что желание Мэри вернуть вас объясняется ее неравнодушным отношением… Не знаю, соответствует ли это действительности, не мое дело. Но Вилэнд воспримет ее требование именно так и уступит, принимая также во внимание тот факт, что он не доверяет вам и что его вполне устроит, если вы со всеми вместе будете находиться на нефтяной вышке у него на глазах.

– Хорошо, – он ответил с таким хладнокровием, словно я предложил ему поехать со мной на пикник. Этот парень действительно отлично владел собой. – Я скажу обо всем Мэри. Скажу так, как вы хотите, – он на минуту задумался и потом добавил: – Вы сказали, что я суну голову в петлю. Возможно, так оно и есть. Возможно. Но я иду на это по своей воле и считаю, что это должно побудить вас быть откровеннее со мной. Быть честнее по отношению ко мне.

– Неужели вы считаете, что я вел себя нечестно по отношению к вам? – Я не рассердился на него, просто чувствовал себя до предела измученным.

– Да. Считаю именно так. Вы не сказали мне всей правды. Хотите, чтобы я приглядел за дочерью генерала? По сравнению с тем, за чем вы охотитесь, Тальбот, безопасность Мэри для вас ничего не значит. Вы оцениваете ее жизнь не дороже двух центов. Если бы ее безопасность действительно имела для вас какое–то значение, вы могли бы спрятать ее, когда позавчера взяли заложницей. А вместо этого привезли обратно. Вместе с тем, предупредили меня, что ей угрожает серьезная опасность. Хорошо, я не спущу с нее глаз. Но знаю, что понадобился не только для того, чтобы охранять Мэри, а еще для чего–то другого.

Я кивнул.

– Да, вы действительно нужны мне. Я вступаю в это дело со связанными руками. Я – пленник и должен найти человека, которому смог бы доверять. Я доверяю вам.

– Но вы можете доверять Яблонскому, – спокойно сказал он.

– Яблонский мертв.

Кеннеди молча уставился на меня. Потом протянул руку, взял бутылку и налил в стаканы виски. Его губы сжались в тонкую линию, похожую на шрам на загорелом лице.

– Посмотрите, – я кивнул на свои залепленные грязью ботинки. – Это земля с могилы Яблонского. Я зарыл его могилу пятнадцать минут тому назад, перед тем, как пришел сюда. Ему выстрелили в голову из пистолета небольшого калибра. Пуля угодила точно в переносицу. Он улыбался. Вы слышите? Он улыбался, Кеннеди. Человек не станет улыбаться, зная, что за ним пришла смерть. А Яблонский не видел, что за ним пришла смерть. Его застрелили, когда он спал.

Я дал краткий отчет о том, что произошло с тех пор, как ушел из дома генерала. Рассказал, как подплыл на боте для ловли морских губок к объекту Х–13, и о том, как снова приехал сюда. Выслушав все, он спросил:

– Это сделал Ройял?

– Да.

– Вам никогда не удастся доказать это.

– Мне незачем доказывать, – сказал я, почти не сознавая от усталости своих слов. – Ройял никогда не предстанет перед судом. Яблонский был моим лучшим другом.

Кеннеди отлично знал, что это правда. Он тихо сказал:

– Не хотел бы я, чтобы вы стали охотиться за мной, Тальбот.

Я допил виски. Теперь оно уже не оказывало на меня никакого эффекта. Я чувствовал себя старым, измученным, опустошенным, мертвым.

Кеннеди заговорил снова:

– Что вы намерены предпринять?

– Предпринять? Намерен занять у вас сухие носки, ботинки и белье. Потом вернуться в дом в отведенную мне комнату, высушить свою одежду, надеть на руки наручники, пристегнуть их к кровати и выбросить ключи, которые сделал для меня мой друг. Утром они придут за мной.

– Вы сумасшедший! Почему они убили Яблонского?

– Не знаю, – устало ответил я.

– Вы должны знать, – настаивал он. – Почему они должны были убрать его, если не знали, кем он был в действительности и чем он занимался? Они убили его, так как обнаружили, что он слуга двух господ, обнаружили, что он обманывает их. А если они разоблачили его, должны были разоблачить и вас. Они уже поджидают в комнате, Тальбот. Им известно, что вы вернетесь, ведь они не знают, что вы нашли труп Яблонского. Как только ступите за порог, получите пулю в лоб. Неужели не понимаете этого, Тальбот? Господи, неужели вы действительно не понимаете этого?

– Предвидел это давным–давно. Возможно, они знают обо мне, а возможно, нет. Я и сам многого не знаю, Кеннеди. Но может быть и так, что они не убьют меня. Не убьют, пока им нужен. – Я поднялся на ноги. Я уже подготовил себя. Надо возвращаться.

Какую–то секунду казалось, что Кеннеди намерен силой задержать меня. Но, видимо, выражение моего лица заставило его изменить намерения. Он дотронулся до моего рукава.

– Сколько платят за такую работу, Тальбот?

– Гроши.

– А вознаграждение?

– Никакого.

– Тогда, ради Бога, скажите, какое принуждение заставило такого человека, как вы, взяться за эту безумную работу? – его красивое смуглое лицо выражало полнейшее недоумение, он не мог понять меня. Да я и сам не вполне понимал себя.

– Не знаю… Нет, знаю. И когда–нибудь скажу вам об этом…

– Не удастся дожить до этого дня. Вам не удастся дожить до того дня, когда сможете сказать об этом кому–либо, – мрачно сказал Кеннеди.

Я взял со стула сухие ботинки и одежду, пожелал ему спокойной ночи и ушел.

Глава 7

Никто не ждал меня в моей комнате. Я отпер дверь в коридор дубликатом ключа, который дал мне Яблонский, со звуком, похожим на шепот, открыл ее и вошел внутрь. Никто не прострелил мне голову. Комната была пуста.

Тяжелые шторы были задернуты так же плотно. Я не стал включать свет.

Возможно, они не знали, что я уходил ночью из дома. Но если кто–то увидит, что из комнаты человека, у которого на руках наручники, пристегнутые к кровати, пробивается свет, они наверняка учинят целое расследование. Никто, кроме Яблонского, не смог бы включить свет. А Яблонский мертв.

Я обследовал каждые сорок сантиметров пола и стен своим фонариком. Все было на месте, ничего не пропало, ничто не изменилось. Если кто–то и побывал здесь, то не оставил никаких следов визита. Но я, честно говоря, и не ожидал, что он оставит следы.

Рядом с дверью, ведущей из моей комнаты в комнату Яблонского, был большой настенный отопительный прибор. Я включил его на полную мощность, разделся под яростным свечением его спирали, насухо вытерся полотенцем и повесил на спинку стула брюки и пиджак, чтобы просушить их. Надел нижнее белье и носки, которые занял у Кеннеди, сунул свое промокшее белье в промокшие ботинки, раздвинул шторы и, открыв окно, насколько мог далеко бросил их в кусты, росшие сзади дома, где я еще раньше спрятал плащ, прежде чем поднялся по пожарной лестнице. Напряг слух, но не услышал никакого звука, когда вещи упали на землю. Я был совершенно уверен, что никто другой тоже ничего не услышал: завывание ветра и непрерывный стук дождя заглушали все другие звуки.

Вынув из кармана пиджака, от которого уже шел пар, ключи, пересек комнату и остановился у двери, соединяющей мою комнату с комнатой Яблонского. Возможно, члены ожидающего меня комитета притаились там. Меня это не тревожило.

Никакого комитета там тоже не было, и комната была такой же пустой, как и моя собственная. Подошел к двери в коридор и подергал за ручку. Комната была заперта. Я отпер дверь. Вмятины на кровати говорили о том, что в ней кто–то спал. Простыни и одеяло сброшены на пол. Я не заметил никаких других следов борьбы. Не было никаких улик, что в комнате совершено убийство.

Я обнаружил эти следы, только когда перевернул подушку. Она была вся измята. Правда, это еще не свидетельствовало о том, что смерть наступила не сразу. Видимо, пуля прошла навылет. Она застряла бы где–то в черепной коробке, если бы убийца пользовался пистолетом 22–го калибра. По–видимому, мистер Ройял пользовался особенными пулями. Я стал искать пулю и нашел ее в нижней части подушки. Это была пуля в медно–никелевой оболочке. Непохоже, чтобы Ройял был так небрежен. Ничего, я позабочусь об этом крохотном кусочке металла. Буду хранить его, как сокровище, словно это не пуля, а уникальный алмаз «Куллинан». Я порылся в ящике стола и нашел кусочек клейкой ленты. Стащив с ноги носок, приклеил пулю лентой между вторым и третьим пальцами ноги: там на нее не будет прямого давления, и она не помешает при ходьбе. Там она будет в полнейшей безопасности. Самый тщательный и последовательный обыск, если когда–либо дойдет до этого, не обнаружит ее.

Встав на четвереньки, я осветил фонариком ворс ковра. Затем направил свет вниз, чтобы определить его размеры. Ковер был не очень большой, но вполне достаточный по длине. Разглядел две параллельные бороздки примятого ворса – это были отметки от ботинок Яблонского, когда по ковру тащили его труп. Они были ясно видны. Я поднялся, снова осмотрел кровать, поднял брошенную мной в кресло подушку и снова осмотрел ее. Никаких следов не увидел. Потом наклонил голову и понюхал ее. Все сомнения исчезли: я уловил едкий запах жженого пороха. Он не выветривается из ткани длительное время. Затем подошел к маленькому столику в углу, налил в стакан грамм сто виски, сел и попытался представить, как все произошло.

Сначала вся эта инсценировка показалась мне совершенно бессмысленной. Ничто не сходилось. Во–первых, как Ройялу и тому, кто пришел с ним, так как одному человеку было не по силам вынести отсюда труп Яблонского, удалось войти в комнату? Яблонский чувствовал себя в этом доме так, как чувствует отбившийся от стада ягненок в стае голодных волков. Он наверняка запер дверь. По–видимому, у кого–то из них был запасной ключ от двери. Но ведь Яблонский, в целях предосторожности, всегда оставлял ключ в замке. При этом он вставлял ключ так, чтобы его не могли вытолкнуть снаружи. Следовательно, они не смогли бы открыть дверь вторым ключом. Открыть дверь снаружи можно было только силой. Если бы дверь попытались взломать, Яблонский тут же проснулся бы от шума.

Значит, Яблонского застрелили, когда он спал в кровати. У него была с собой пижама и, ложась спать, он всегда надевал ее. Но когда я нашел труп в саду, он был в верхней одежде. Зачем им одевать труп? Это же полная бессмыслица, особенно если учесть, что они одевали мертвеца, весящего около 120 килограммов. Почему из пистолета стреляли без глушителя? Было ясно, что стреляли без глушителя: при его применении давление пороховых газов снижается, и даже специальные пули в медно–никелевой оболочке никогда не пробьют в черепной коробке два отверстия. Кроме того, убийца, чтобы заглушить звук выстрела, воспользовался подушкой. Впрочем, можно объяснить, почему из пистолета стреляли без глушителя: комната, в которой спал Яблонский, находится в дальнем крыле дома, кроме того, подушки и шума разразившейся бури было вполне достаточно, чтобы приглушенные выстрелы не услышали в основной части дома. Но ведь они знали, что в соседней комнате нахожусь я, и знали, что я услышу выстрел, если только не оглох и не умер. Значит, Ройялу было известно, что меня нет в комнате. Возможно, он решил проверить, все ли в порядке, обнаружил, что меня в комнате нет, понял, что выпустить меня мог только Яблонский, и прикончил его. Эта версия соответствовала фактам, но она не соответствовала улыбающемуся лицу убитого Яблонского.

Я снова вернулся в свою комнату, перевесил костюм, из которого шел пар, другой стороной и снова вернулся в комнату Яблонского. Взяв стакан, посмотрел на бутылку виски. Это была бутылка емкостью в поллитра. В бутылке оставалось более половины. Но это тоже ничего не объясняет. Яблонский от такой дозы не опьянел бы. Однажды мне довелось видеть, как он запросто один управился с целой бутылкой рома с одним–единственным эффектом: улыбался чаще, чем обычно. Теперь никогда уже не улыбнется больше. А виски он не любил…

Я сидел в полном одиночестве и в полутьме. Единственный свет проникал из моей комнаты от включенного обогревателя. Я поднял стакан. Хотел поднять тост, прощальный тост. Именно так назвали бы люди мой порыв. Я пил за Яблонского. Медленно потягивая виски, перекатывал его во рту по языку, чтобы полностью ощутить неповторимый букет и отменный вкус, вкус прекрасного старого шотландского виски. Две–три секунды сидел совершенно неподвижно, потом поднялся, быстро прошел в угол комнаты к раковине и вылил туда виски. Потом тщательно прополоскал рот.

Виски принес Вилэнд. Принес после того, как Яблонский той ночью проводил меня в сад. Вилэнд дал ему запечатанную бутылку виски и стаканы, чтобы он отнес их в свою комнату. Яблонский налил виски в два стакана вскоре после того, как мы спустились вниз. Держа в руке наполненный стакан, я вдруг вспомнил, что принимать алкоголь, а потом на глубине дышать кислородом противоречит здравому смыслу. Не прикоснувшись к виски, поставил свой стакан на стол. Яблонский выпил оба стакана, и вполне возможно, что, когда я ушел, удвоил эту дозу. Ройялу и его приятелям незачем было взламывать дверь в комнату: у них был запасной ключ. Но даже если бы им все же пришлось взломать дверь топорами, то Яблонский не услышал бы этого: в виски было столько снотворного, что его хватило бы даже на то, чтобы свалить с ног слона. Видимо, Яблонский кое–как доковылял до кровати и упал замертво. Я знал, что это глупо, но стоял в полной тишине и мраке, горько упрекая себя за то, что не прикончил тогда налитый мне стакан. Если бы я сделал хотя бы один глоток, то сразу бы понял, что здесь дело не чисто. Яблонский не любил виски и, скорее всего, подумал, что шотландское виски должно иметь именно такой привкус. Найдя два стакана с остатками виски на дне, Ройял решил, что я погрузился в такой же беспробудный сон, как и Яблонский. Скорее всего, в их планы не входило убивать меня.

Теперь все прояснилось. Все, кроме одного вопроса, имеющего решающее значение: почему они убили Яблонского? У меня не было времени искать ответ на этот вопрос. Интересно, заглянули они в мою комнату, чтобы убедиться, сплю ли я? Скорее всего, нет, но я не мог за это поручиться. Сидеть и рассуждать на такую тему было излишней роскошью. И все же в течение двух часов я не мог заниматься ничем другим: сидел и рассуждал. За это время одежда высохла или почти высохла. Брюки были измяты и в морщинах, словно ноги слона. Но что с них возьмешь, если их владелец спал, не снимая их всю ночь. Я оделся. Только галстук не повязал. Открыв окно, решил было выбросить в сад дубликаты трех ключей – от дверей комнат и от наручников, но услышал осторожный стук в дверь комнаты Яблонского.

Я подскочил к двери и замер. Стоя у двери, пытался лихорадочно сообразить, что предпринять. Если вспомнить все, через что мне пришлось пройти этой ночью, и все, что передумал и перечувствовал за последние два часа, можно понять, что голова отказалась работать: мысли не бежали, как обычно, а еле копошились. На меня напал столбняк. Я стоял, не двигаясь с места, словно превратился в соляной столб, как жена Лота. В течение десяти жизненно важных секунд ни одна разумная мысль не пришла в голову. Мною владел только один непреодолимый импульс, один–единственный, всепоглощающий импульс: бежать. Но бежать было некуда. Да, это был Ройял, спокойный и хладнокровный убийца, человек с маленьким пистолетом. Это был Ройял, он стоял за дверью, сжимая в руке пистолет. Ему наверняка было известно, что я уходил из дома этой ночью. Он проверил это. И он знал, что я вернусь, знал, что Яблонский и я – сообщники, знал, что я ушел не так далеко, чтобы не вернуться в этот дом при первой же возможности. Он рассчитал, что я уже вернулся. Возможно, он даже видел, как я вернулся. Тогда почему же он так долго медлил, прежде чем явиться сюда?

Ответ на этот вопрос мне тоже был известен. Он знал, что когда я вернусь, то буду ждать прихода Яблонского, решив, что тот ушел по какому–то личному делу. Вернувшись, я должен буду оставить ключ в замке, поэтому Яблонский не сможет открыть ее своим ключом, чтобы войти. Он постучит в дверь тихо, едва слышно, а я, безуспешно прождав своего сообщника целых два часа, буду нервничать из–за его длительного отсутствия. Услышав стук в дверь, рванусь, чтобы впустить его, и тут–то Ройял пустит мне в лоб одну из своих медно–никелевых пуль. Если у них нет сомнений в том, что мы с Яблонским работаем вместе, то они поймут, что я не стану трудиться на них и не выполню той работы, которую они решили поручить. Если откажусь работать, они потеряют интерес ко мне, и я стану лишь обузой. Более того, я представляю для них определенную опасность, и поэтому остается одно – пуля в лоб. Точно так же, как получил свою пулю Яблонский.

И тут я снова подумал о нем, представил его труп, стиснутый стенками грубо и наспех сколоченного ящика, ставшего для него гробом. И страх тут же исчез. У меня почти не было шанса выжить, но я не боялся. На цыпочках пробрался в комнату Яблонского, обхватил рукой горлышко бутылки с виски, так же неслышно вернулся в свою комнату и сунул ключ в замок двери, ведущей в коридор. Задвижка открылась совершенно бесшумно, и в эту минуту снова постучали в дверь. На этот раз стук был громче, настойчивее. Используя этот шум, я чуть–чуть приоткрыл дверь, чтобы образовалась щель, – поднял вверх руку с бутылкой, готовясь нанести удар, и осторожно высунул голову за дверь.

Коридор слабо освещала одна–единственная лампа ночного света, находящаяся в дальнем конце длинного коридора, но света было достаточно для того, чтобы разглядеть, что у стоящего в коридоре человека не было в руках пистолета. Света было достаточно, и я разглядел: это не Ройял, а Мэри Рутвен. Я опустил руку с бутылкой и бесшумно вернулся в свою комнату.

Через пять секунд я уже стоял у двери комнаты Яблонского. Стараясь как можно лучше имитировать его глубокий хрипловатый голос, спросил:

– Кто там?

– Мэри Рутвен. Впустите меня. Скорее. Прошу вас!

Я впустил ее, не теряя времени. Я так же, как и она, не хотел, чтобы ее увидели стоящей перед дверью в коридоре, я стоял за дверью, которая скрывала меня от ее глаз. Она стремительно вошла в комнату и быстро захлопнула за собой дверь. Комната снова погрузилась в темноту, и Мэри не успела разглядеть меня.

– Мистер Яблонский, – она говорила торопливо и взволнованно, едва уловимым прерывающимся от страха шепотом. – Я вынуждена была прийти и поговорить с вами. Просто вынуждена… Думала, что мне так и не удастся вырваться, но, к счастью, Гюнтер уснул, правда, он каждую минуту может проснуться и обнаружить, что я…

– Успокойтесь, успокойтесь, – сказал я.

Приходилось говорить шепотом: так было легче имитировать голос Яблонского, и все же, несмотря на то, что я говорил шепотом, это была самая неудачная имитация из всех, которые мне когда–либо доводилось слышать.

– Зачем вам потребовалось увидеть меня?

– Мне не к кому обратиться, кроме вас. Вы – не убийца и не негодяй. Я знаю, что вы хороший человек, чего бы мне не наговорили.

Она действительно была умной девушкой. Ее интуиция, женская прозорливость или какая–то аналогичная способность были таковы, что ни Вилэнд, ни генерал не могли бы похвастаться подобным даром.

– Вы должны помочь мне. Вернее, нам. Я очень прошу помочь нам. Нашей семье угрожает большая опасность.

– Кого вы имеете в виду?

– Отца и себя, – она замолкла. – Правда, я ничего не знаю о делах отца, честное слово, ничего не знаю. Возможно, что и он в опасности, а может быть, он работает с этими… подонками. Он приезжает и уезжает, когда хочет, но это так непохоже на него. Может быть, он вынужден сотрудничать с ними. Не знаю… Возможно, они имеют какую–то власть над ним, и что–то вынуждает его подчиняться…

Я увидел прядь ее золотистых волос, когда она покачала головой.

– Отец всегда был добрым, честным и прямым человеком… Он всегда был порядочным, но теперь…

– Успокойтесь. – Я не мог больше обманывать ее. Если бы она не была так испугана и расстроена, она уже разоблачила бы меня. – Вам известны какие–либо факты, мисс?

В моей комнате был включен электрокамин. Дверь в смежные комнаты была открыта, и я был абсолютна уверен, что вскоре она разглядит мое лицо: рыжие волосы выдавали меня с головой. Я повернулся спиной к горящему камину.

– С чего начать? – спросила она. – Похоже, что мы лишились свободы, вернее, отец лишился ее. Я уже сказала, что он может приезжать и уезжать, когда ему заблагорассудится. Он не пленник, но мы не можем сами решить ни одного вопроса, вернее, отец не может. Все мои вопросы отец решает за меня, а за него решает кто–то другой. Мы должны постоянно находиться вместе. Отец сказал, что все письма, которые пишу, я должна перед тем, как отправить их, показывать ему. Он запрещает мне звонить по телефону и ездить куда–либо, если поблизости от меня нет этого ужасного Гюнтера. Даже если еду в гости к другу, например к судье Моллисону, этот шпион все время рядом. Отец сказал, что недавно ему угрожали похитить меня. Я не поверила этому, но если это правда, то Симон Кеннеди – я имею в виду шофера – охранял бы меня гораздо лучше Гюнтера. Меня ни на минуту не оставляют одну. Когда я нахожусь на нефтяной вышке – объекте Х–13, то не могу покинуть ее, когда захочу: окна моей комнаты заперты, их невозможно открыть, а этот противный Гюнтер всю ночь напролет проводит в прихожей и следит, чтобы я…

На то, чтобы сказать три последних слова, ей потребовалось много времени. Потом она долго молчала. Волнение и страстное желание, наконец–то, выговориться и сбросить с себя непосильный груз того, что накопилось в течение последних недель, заставили ее подойти ко мне почти вплотную. Теперь ее глаза уже привыкли к темноте. Она вся дрожала. Ее правая рука стала медленно подниматься ко рту. Она дрожала и дергалась, как рука марионетки, рот приоткрылся, глаза широко раскрылись и сделались такими огромными, что почти вылезли из орбит. У нее перехватило дыхание. Это была прелюдия крика.

Но все окончилось этой прелюдией, так как крика не последовало. Моя профессия приучила меня к мгновенной реакции. Я действовал автоматически: одной рукой зажал ей рот, другой обхватил ее прежде, чем она успела отскочить в сторону и предпринять что–то. В течение нескольких секунд с поразительной силой для такой хрупкой девушки она яростно сопротивлялась, потом приникла ко мне, безжизненная, как подстреленный зайчик. Я был поражен, поскольку думал, что те дни, когда молодые леди теряли сознание в подобных ситуациях, исчезли в небытие так же, как исчезли с лица земли люди, жившие во времена правления короля Эдуарда. Но, скорее всего, я переоценил свою приводящую в ужас репутацию, которую сам создал для себя, и переоценил действие шока, вызванного нервным напряжением и долгой бессонной ночью, когда эта девушка заставляла себя предпринять последнюю отчаянную попытку просить о помощи после многих недель бесконечного напряжения. Каковы бы ни были причины, она не притворялась. Она все похолодела. Я поднял ее на руки и отнес на кровать. И тут у меня промелькнула какая–то смутная, тревожная мысль, вызвавшая чувство отвращения: я не мог позволить ей лежать на той кровати, на которой только что застрелили Яблонского. Снова поднял ее на руки и отнес на кровать в свою комнату.

У меня были довольно обширные познания в оказании первой помощи, но я не имел ни малейшего представления о том, как привести в чувство молодую леди, потерявшую сознание. У меня было какое–то смутное предчувствие, что любая попытка предпринять что–либо может только навредить, а то и оказаться опасной. Учтя все эти соображения, я пришел к выводу, что подождать, когда она придет в себя сама, не только самый лучший, но и вообще единственный выход для меня. Вместе с тем, я не хотел, чтобы она пришла в себя, когда меня нет рядом. И, возможно, с криками ужаса, которые всполошат весь дом. Поэтому я осторожно присел на край кровати и направил на ее лицо свет фонарика, но так, чтобы свет падал ниже ее глаз и не ослепил ее.

На Мэри был голубой стеганый шелковый халатик, надетый на голубую шелковую пижаму. Ночные туфли на высоком каблуке были тоже голубыми. И даже сетка для волос, поддерживающая ее толстые золотистые косы, точно такого же цвета. Лицо девушки в эту минуту было белым, как старая слоновая кость. Ничто, никогда не сделает ее лицо красивым, но я подумал, что если бы оно было красивым, сердце мое не встрепенулось бы вновь. Оно впервые проявило признаки жизни и удивительную активность, совершенно не свойственные ему на протяжении трех последних пустых лет. Ее лицо словно увяло, и тут перед моими глазами возникли те две ночи погони, я услышал выстрелы, раздававшиеся в ту ночь. Но между нами стояли проклятые двести восемьдесят пять миллионов долларов и тот факт, что я был единственным мужчиной в мире, один вид которого заставил бы ее снова потерять сознание от ужаса. Я заставил себя отбросить все мечты о ней.

Она снова зашевелилась и открыла глаза. Я почувствовал, что тот прием, который я применил к Кеннеди, заявив, что сзади фонаря держу наготове пистолет, в данном случае мог бы иметь самый плачевный результат. Я взял ее руку, безжизненно лежащую на покрывале, наклонился и тихо укоризненно произнес:

– Вы маленькая глупышка, зачем так опрометчиво поступили, зачем пришли сюда?

То ли удача мне сопутствовала, то ли инстинкт, а возможно, и то и другое сразу заставили меня выбрать правильный путь. Ее глаза были широко открыты, но в них уже не было ужаса. Я увидел в них только удивление. Наверное, она поняла, что убийца не станет держать в своей руке руку жертвы и не станет успокаивать ее. Так поступают только отравители или люди, наносящие смертельный удар в спину. Люди с моей репутацией беспощадного убийцы действуют иначе.

– Вы ведь не станете кричать снова? – спросил я.

– Нет, – голос ее был хриплым. – Я очень сожалею, что поступила так неразумно.

– Все в порядке, – прервал ее я. – Если вы сносно себя чувствуете, давайте поговорим. Мы должны поговорить, а времени у нас в обрез.

– Не можете ли вы включить свет? – спросила она.

– Нет. Его увидят сквозь шторы, а нам ни к чему, чтобы у кого–то возникло желание навестить нас.

– Но ведь есть же ставни, – вмешалась она, – деревянные ставни на всех окнах.

Ничего себе, Тальбот – Соколиный Глаз! Целый день бездельничал, сидел, уставившись в окно, и не обратил внимания на ставни. Я встал, закрыл и запер ставни, потом закрыл дверь в комнату Яблонского и включил свет. Она уже сидела на кровати, обхватив себя руками, словно ее знобило.

– Вы обидели меня, вам достаточно было одного–единственного взгляда на Яблонского, чтобы решить, что он не негодяй, но чем дольше вы смотрите на меня, тем все более убеждаетесь, что я – убийца.

Увидев, что она хочет начать говорить, я жестом остановил ее.

– Конечно, у вас есть на это веские причины, но вы ошибаетесь, – я поднял брючину и продемонстрировал ей свою ногу в элегантном вишневого цвета носке и строгом черном ботинке. – Вы когда–нибудь видели эти вещи?

Ей достаточно было секунды, чтобы, посмотрев на них, перевести взгляд на мое лицо.

– Это вещи Симона, – прошептала она.

– Да, это вещи вашего шофера. Он дал их мне пару часов назад. Причем дал без принуждения, по своей доброй воле. Мне потребовалось ровно шесть минут, чтобы убедить его: я – не убийца и совсем не такой человек, которым кажусь. Вы можете уделить мне точно такое же время?

Не говоря ни слова, она медленно кивнула головой. Мне потребовалось менее трех минут. Тот факт, что Кеннеди отнесся ко мне благосклонно, был наполовину выигранной битвой: она доверяла ему. Я не обмолвился ни единым словом о том, что нашел труп Яблонского. Она еще не была готова для шока подобного рода, вернее, пока не была готова.

Когда я окончил рассказ, Мэри с ноткой недоверия в голосе спросила:

– Значит, вам все уже было известно о нас? Об отце, обо мне, о наших неприятностях…

– Нам известно о вас вот уже несколько месяцев. Правда, мы ничего не знали о ваших неприятностях, а знали только о неприятностях вашего отца, хотя их характер был нам не известен. Мы знали только одно: генерал Блер Рутвен замешан в каком–то неблаговидном деле, в котором он не должен был бы участвовать. Только, пожалуйста, не спрашивайте меня, кого я имею в виду под словами «мы», или кто я такой на самом деле. Мне не хотелось бы отказаться отвечать вам. А я вынужден был бы отказаться ради вас самой. Чего же боится отец, Мэри?

– Я… я не знаю. Мне известно только, что он боится Ройяла, но… мы все боимся Ройяла. Я тоже боюсь Ройяла.

– Могу побиться об заклад, что Вилэнд постоянно пичкает отца россказнями о Ройяле, но дело не в этом. Первопричина совсем иная. Генерал боится за вас. С некоторого времени генерал стал испытывать еще больший страх: он понял, какая компания его окружает. Я имею в виду их истинное лицо. Думаю, он решился на это с открытыми глазами и преследовал при этом свои собственные цели, хотя не совсем ясно понимал, с кем связался. Сколько времени отец и Вилэнд занимаются общими делами?

Она немного подумала и сказала:

– Не могу точно ответить. Все началось, когда мы в конце апреля прошлого года отправились в Вест–Индию отдыхать на нашей яхте «Искусительница». На Ямайке, в городе Кингстоне, отец получил уведомление от адвоката, что мама просит дать ей официальный развод. Возможно, вам довелось слышать об этом, – с трудом продолжала она, – ведь в Северной Америке не было ни одной газеты, в которой не печатали бы об этом. В некоторых газетах статьи были особенно злобные и бесцеремонные.

– Вы хотите сказать, что генерала считали образцовым гражданином Штатов и многие годы его брак с вашей матерью – идеальным браком?

– Да, что–то в этом роде. Они стали настоящей мишенью для желтой прессы, – горько сказала она. – Не знаю, что произошло с мамой, нам всегда было так хорошо вместе. На этом примере я убедилась, что дети никогда не знают об истинных отношениях своих родителей.

– Дети?

– Я говорила вообще о подобных случаях, – голос ее был усталым, безнадежным, это был голос человека, потерпевшего в жизни тяжелое фиаско. Да и выглядела она соответственно своим словам. Мэри Рутвен действительно была сбита с толку неожиданной переменой судьбы, иначе она никогда бы не стала говорить на эту тему с незнакомым человеком. – Но что касается нашей семьи, то у меня есть сестра. Ее зовут Джин, она на десять лет моложе меня. Похоже, что она будет жить с матерью. Юристы все еще работают над составлением условий бракоразводного процесса, но я надеюсь, что его не будет, – она натянуто улыбнулась. – Вы не знаете Рутвенов из Новой Англии, мистер Тальбот, но если бы их знали, то знали бы и то, что некоторые слова начисто отсутствуют, в их лексиконе. Одно из этих слов развод.

– И ваш отец не сделал ни единой попытки, чтобы помириться?

– Он дважды пытаются повидаться с мамой. Эти попытки были безрезультатны. Она не хочет видеть его. Она не хочет видеть даже меня. Она куда–то уехала и никому, если не считать отца, неизвестно, где находится. Если есть деньги, это устроить нетрудно. – Упоминание о деньгах направило ее мысли в совершенно иное русло.

Когда она заговорила снова, в голосе звучали двести восемьдесят пять миллионов долларов, а с лица снова проглянула «Мейфлауэр», на которой ее предки прибыли в Штаты.

– Не могу понять, что дает вам право интересоваться личными делами нашей семьи, мистер Тальбот.

– Я тоже не понимаю, зачем вы рассказываете мне о Них, – голос мой был таким, словно я просил у нее извинения. – Возможно, я тоже читал желтую прессу. Меня ваши дела интересуют постольку, поскольку они касаются Вилэнда. Он появился на горизонте как раз в это время, не так ли?

– Да, приблизительно в это время. Через неделю или две. Отец был в ужасном состоянии и, чтобы отвлечься, готов был выслушать любое деловое предложение, только бы не думать о своих семейных неурядицах.

– И, скорее всего, он был в таком состоянии, что не вникал в дела и не мог трезво судить об этих деловых предложениях. Иначе бы не пустил Вилэнда на порог. Вилэнд хочет казаться большим боссом: посмотрите на фасон стрижки его усов, на то, как он демонстрирует платки в нагрудном кармане. Он, несомненно, прочел все книги об Уолл–стрите и в течение многих лет ни разу не пропустил ночного субботнего сеанса в кино. Вилэнд учитывает все мелочи, чтобы совершенствовать свой внешний вид. Значит, Вилэнд не так давно появился на сцене?

Она молча кивнула. Мне казалось, она вот–вот расплачется. Слезы могут растрогать меня, но не тогда, когда времени в обрез. А сейчас отчаянно не хватало времени. Я выключил свет, подошел к окну, открыл одну ставню и посмотрел наружу. Ветер совсем разбушевался, дождевые капли били в стекло, маленькие торопливые ручейки стекали по раме. Но самое главное было то, что на востоке темнота стала окрашиваться в серые тона. Близился рассвет. Я отвернулся, закрыл ставню, включил свет и посмотрел вниз на утомленную девушку.

– Как вы думаете, смогут они отправиться сегодня на вертолете на объект Х–13? – спросил я.

– Вертолеты летают практически в любую погоду, – ответила Мэри. – А вам кто–то сказал, что они полетят сегодня?

– Сегодня полечу я. – Хитрить было ни к чему. – Может быть, теперь вы все же скажете правду, зачем вам понадобилось встретиться с Яблонским.

– Вы хотите знать правду?

– Вы сказали, что у него доброе лицо. Может быть, это так, а может, нет. Но доброе лицо еще не причина, чтобы быть откровенной.

– Я ничего не скрываю. Честное слово, ничего не скрываю. Все дело в том, что у меня сдали нервы и я очень тревожусь. Услышала кое–что о нем и решила…

– Давайте ближе к делу, – грубо оборвал я.

– Вы знаете, что библиотека оборудована подслушивающим устройством?

– Да, слышал об этом. Схема подслушивающего устройства меня не интересует, мисс.

Ее бледные щеки слегка порозовели.

– Очень сожалею. Я была в кабинете, находящемся рядом с библиотекой и, сама не знаю зачем, включила подслушивающее устройство. – Я усмехнулся: малышка не прочь послушать чужие разговоры. – В библиотеке были Вилэнд и Ройял, они говорили о Яблонском.

Я уже не улыбался.

– Они следили за Яблонским, когда утром он уехал в Марбл–Спрингс. Он зашел в слесарную мастерскую, их это удивило.

Я мог бы дополнить их сведения: Яблонский ездил в город, чтобы заказать дубликаты ключей и купить веревку, а также основательно переговорить по телефону. – Он пробыл в мастерской около получаса. Человек, который следил за ним, тоже вошел в мастерскую.

Потом Яблонский вышел из мастерской, а тот человек, который преследовал его, куда–то исчез, – она слабо улыбнулась. – Скорее всего, Яблонский заметил слежку и принял меры.

Я уже не улыбался. Понизив голос, спросил:

– Откуда они узнали об этом? Насколько я понял, человек, следивший за Яблонским, так и не появился, не правда ли?

– За Яблонским следили три человека. Двоих из них он не заметил…

Я устало кивнул:

– И что было потом?

– Яблонский пошел на почту. Я сама видела, как он вошел внутрь, когда отец и я шли в полицию. Отец настаивал, чтобы я рассказала, как вы похитили меня и как я добралась до дома. Кажется, Яблонский взял несколько телеграфных бланков, зашел в кабину, заполнил бланк и отправил телеграмму. Один из людей Вилэнда, дождавшись ухода Яблонского, взял верхний бланк из оставшихся в кабине, на котором остались отпечатки текста телеграммы, и принес его сюда. Из разговора Вилэнда и Ройяла я поняла, что Вилэнд обработал этот листок каким–то порошком и держал его под светом лампы.

Значит, даже Яблонский мог совершить оплошность! Но будь на его месте, я совершил бы то же самое, сделал точно такую же ошибку. Обнаружив слежку и обезвредив человека, который следил за мной, я бы подумал, что теперь все в порядке, и успокоился бы. Да, Вилэнд – человек умный и предусмотрительный, возможно, он перехитрил бы и меня. Я спросил девушку:

– Вы слышали что–нибудь еще из их разговора?

– Совсем немного. Из услышанного я поняла, что они расшифровали почти всю телеграмму, но ничего не поняли. Наверное, текст был закодирован, – она внезапно замолчала, облизнула пересохшие губы и сказала: – Адрес, конечно, не был закодирован.

Я прошел в дальний угол комнаты:

– Да, адрес не был закодирован. – С высоты своего роста я посмотрел на нее. Я знал ответ на свой следующий вопрос, но должен был задать его девушке. – И какой же был адрес?

– Мистеру Д. С. Куртину, Федеральное бюро расследований. Именно из–за этого я и пришла. Я знала, что должна предупредить мистера Яблонского. Мне кажется, что ему угрожает серьезная опасность, мистер Тальбот. Что же касается разговора Вилэнда и Ройяла, то больше ничего мне не удалось услышать, так как кто–то вошел в коридор, и я выскользнула из комнаты в боковую дверь.

Последние пятнадцать минут я ломал голову над тем, как сообщить ей новость о Яблонском, и теперь, наконец, решился.

– Вы опоздали, – я не хотел, чтобы голос мой звучал резко и холодно, но он был именно таким. – Яблонский мертв. Убит.

Они пришли за мной в восемь утра на следующий день, Ройял и Валентине.

Я был полностью одет, если не считать пальто, и моя рука, на которую был надет один–единственный наручник, была пристегнута к кровати. Ключ от наручников я выбросил вместе с тремя ключами – дубликатами, которые мне передал Яблонский, после того, как запер все двери.

У них не было причины обыскивать меня, и я, как никогда раньше, надеялся, что они не станут этого делать. После того, как ушла заплаканная, подавленная Мэри, которая против воли дала мне обещание, что наш разговор она сохранит в тайне даже от отца, я сел и тщательно все обдумал. Мои мысли до сих пор кружились по замкнутому кругу, и я так глубоко увяз в своих размышлениях, что уже не видел просвета. Именно в то время, когда голова вообще отказалась работать, меня, как молния, озарила яркая вспышка, блеснувшая в мрачной безысходности рассуждений: ослепительно яркая вспышка то ли интуиции, то ли здравого смысла. С тех пор, как попал в этот дом, я почувствовал такое озарение впервые. В течение получаса сидел и все обдумывал. Потом взял листок тонкой бумаги и на одной его стороне написал длинное послание. Свернул бумагу несколько раз, пока она не превратилась в узенькую полоску, запечатал ее клейкой лентой и написал домашний адрес судьи Моллисона. Потом приблизительно на половине длины я перегнул бумагу пополам, спрятал ее на шее под галстуком и опустил воротник рубашки. Когда они пришли за мной, я немногим меньше часа пролежал в кровати, хотя не вздремнул ни на минуту.

Услышав, что дверь отпирают ключом, притворился крепко спящим. Кто–то грубо встряхнул меня за плечо.

Я не прореагировал. Он встряхнул меня снова. Я пошевелился. Сочтя этот прием малоэффективным, он перестал трясти меня и сильно ударил ладонью по лицу. Достаточно. Надо во всем знать меру. Я застонал, заморгал глазами, сморщился, словно от боли, и наполовину приподняло я в кровати, потирая свободной рукой лоб.

– Вставайте, Тальбот, – если не считать верхней левой стороны его лица, где красовался миниатюрный закат солнца, расцвеченный всеми тонами индиго, Ройял выглядел как обычно и казался спокойным и уравновешенным. Видимо, он прекрасно отдохнул: еще один мертвец не потревожил его совести и не лишил сладких сновидений. Я с удовольствием увидел, что рука Валентине все еще болталась на перевязи: это поможет мне устранить его и превратить из настоящего в бывшего телохранителя мисс Мэри.

– Поднимайтесь! – повторил Ройял. – Почему это вы щеголяете в одном наручнике?

– Что? – я потряс головой точно так, как отряхивается только что вылезшая из воды собака. Потом отлично сыграл роль человека удивленного и наполовину одурманенного. – Какой гадости я наелся вчера за обедом?

– За обедом? – Ройял едва заметно улыбнулся – Вы и ваш тюремщик вчера пили только виски. Осушили целую бутылку. Можете считать, что это и был ваш вчерашний обед.

Я медленно кивнул. Ройял чувствовал себя в полной безопасности. Он знал, что ему ничего не угрожает: если я получил свою порцию виски из этой бутылки, то мои воспоминания о том, что произошло незадолго до того, как я отключился, будут весьма туманными. Я хмуро посмотрел на него и показал глазами на наручник:

– Снимите эту проклятую штуковину! Вы слышали, что я сказал?

– Почему на вас только один наручник? – спросил Ройял.

– Какое имеет значение, сколько на мне наручников, один или двадцать? – раздражено спросил я. – Ничего не помню. Наверное, Яблонский спровадил меня сюда в большой спешке и ему удалось найти только один наручник. Мне кажется, что он не очень–то хорошо чувствовал себя, – я опустил голову на руки и стал растирать, чтобы привести ее и глаза в норму. Сквозь пальцы я увидел, как Ройял медленно кивнул в знак того, что понимает мое состояние. Я почувствовал, что разыграл эту сцену правильно. Именно так поступил бы Яблонский, если бы почувствовал, что с ним происходит что–то непонятное: он из последних сил сделал бы все, чтобы обеспечить мою безопасность, а уж потом отключился бы.

Наручник сняли. Проходя через комнату Яблонского, я, словно невзначай, посмотрел на стол. Бутылка из–под виски все еще стояла на столе. Пустая. Ройял или Вилэнд учли все.

Мы вышли в коридор. Ройял шел впереди, я за ним, а Валентине за мной. Внезапно я замедлил шаги, и Валентине уперся пистолетом мне в ребра. Все, что делал Валентине, не отличалось мягкостью, но на этот раз он сравнительно слабо двинул меня пистолетом. Мой громкий крик боли был бы оправдан, если бы этот удар был раз в десять сильнее. Я остановился, и Валентине врезался в меня. Ройял резко обернулся, сделал какое–то неуловимое движение, и у него в руке молниеносно появился смертельно опасный, маленький, словно игрушечный, пистолет.

– Что происходит? – холодно спросил он. Голос был ровным и спокойным. Как бы я хотел дожить до того дня, когда Ройяла схватят, и я увижу страх в его глазах. Страх за свою судьбу.

– Вот что происходит, – стиснув зубы, проговорил я. – Держите свою дрессированную обезьяну подальше от меня, Ройял, или я разорву ее на куски независимо от того, будет он с пушкой или без нее.

– Оставь его, Гюнтер, – спокойно сказал Ройял.

– Послушайте, босс, да я почти не прикоснулся к нему. – Если не считать низкого лба человекообразной обезьяны, сломанного носа, следов от оспы и шрамов, то на лице Валентине почти не оставалось места для выражения чувств, и все же оно пыталось выразить удивление и острое чувство несправедливости. – Я просто немного толкнул его…

– Знаю, – Ройял уже двинулся дальше. – Сказано тебе, отстань.

Ройял первым подошел к лестничной площадке и спустился на несколько ступенек. Я, подходя к лестничной площадке, резко замедлил шаги, и снова Валентине налетел на меня. Развернувшись на каблуках, я резко ударил его по руке и выбил пистолет, который упал на пол. Валентине нырнул вниз, чтобы подхватить пистолет левой рукой, и заорал от боли: каблук моей правой ноги с силой опустился ему на пальцы, расплющив их на металлическом полу. Я не слышал, как хрустнули кости, но прибегать к таким крутым мерам и не требовалось, так как обе руки Валентине все равно вышли из строя. Теперь Мэри Рутвен потребуется новый телохранитель.

Я не пытался нагнуться и поднять пистолет, не пытался сделать ни единого движения. Я слышал, как Ройял медленно поднимается по лестнице.

– Отойдите от пистолета, – приказал он. – Оба отойдите.

Мы отошли. Ройял поднял пистолет, отступил в сторону и жестом показал, чтобы я спускался по лестнице впереди него. Я не знал, что у него в голове: выражение лица не выдавало его мыслей. Он не сказал больше ни слова, даже не удостоил взглядом окровавленную руку Валентине.

Генерал, Вилэнд и Лэрри–наркоман ждали нас в библиотеке. Выражение лица генерала рассмотреть было невозможно, так как его наполовину скрывали усы и борода, но глаза были красные, а кожа за те тридцать шесть часов, что я не видел его, приобрела какой–то мертвенно–серый оттенок. Впрочем, возможно, это была игра моего воображения. Все выглядело для меня не так в это утро. Вилэнд был изысканным и элегантным, и хотя на его лице играла улыбка, она не обманула меня: он был жестким, как всегда. Чисто выбрит, глаза ясные, отлично скроенный темно–синий костюм сидел на нем безупречно. Костюм дополняла белая рубашка и красный галстук. Он был образцом денди. Что же касается Лэрри, то он ничем не отличался от того Лэрри, каким я привык его видеть постоянно: бледное лицо, бессмысленные глаза наркомана. Он ходил взад и вперед позади стола. Правда, сегодня дергался меньше, чем обычно, и даже улыбался. Я сделал вывод, что он хорошо позавтракал, и в основном героином.

– Доброе утро, Тальбот – сказал Вилэнд. Преступники экстра–класса в наши дни считают, что быть вежливыми так же необходимо, как кричать и бить по голове. Многие даже считают, что быть вежливыми целесообразнее, чем прибегать к побоям, так как это приносит лучшие результаты.

– В чем причина шума, Ройял? – осведомился Вилэнд.

– Это все Гюнтер, – Ройял безразлично кивнул в сторону Валентине, который только что вошел в комнату. Левой рукой он поддерживал правую и стонал от боли.

– Гюнтер слишком сильно толкнул Тальбота, и тому не понравилось.

– Убирайся со своими стонами куда–нибудь подальше, – холодно сказал Вилэнд.

Потом он внезапно превратился в доброго самаритянина и спросил меня:

– Наверное, вы мерзко себя чувствуете, Тальбот, и поэтому так раздражительны? – Теперь уже не предпринималось никаких попыток притворяться, что хозяин положения Вилэнд и что он имеет равные с генералом права в его собственном доме. Генерал Рутвен, не говоря ни слова, стоял сзади Вилэнда безучастный и полный чувства собственного достоинства. Это в какой–то степени было трагично. А возможно, мне это только казалось: я мог и ошибаться в генерале. Жестоко, фатально ошибаться.

– Где Яблонский? – поинтересовался я.

– Яблонский? – Вилэнд лениво приподнял бровь. Даже отличный актер Джордж Рафт не смог бы лучше выразить чувство удивления. – А собственно, кто такой для вас Яблонский, Тальбот?

– Мой тюремщик, – коротко ответил я. – Где он?

– Вы, кажется, очень хотите знать это, Тальбот? – он посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, и мне это совсем не понравилось. – Я уже видел вас где–то раньше, Тальбот. Генерал тоже. Я очень бы хотел вспомнить, кого вы напоминаете мне.

– Дональда Дика, – это было действительно опасное утверждение. – Так где Яблонский?

– Уехал. Исчез со своими семьюдесятью тысячами.

Слово «исчез» было весьма неосторожным со стороны Вилэнда, но я сделал вид, что не заметил его.

– Где он?

– Вы нагоняете на меня скуку своими повторными вопросами, – он щелкнул пальцами. – Лэрри, неси телеграммы.

Лэрри, взяв со стола какие–то бумаги, передал их Вилэнду, по–волчьи оскалился, глядя мне в лицо, и возобновил свое хождение взад–вперед по комнате.

– Генерал и я – люди очень осторожные, Тальбот, – продолжал Вилэнд. – Некоторые назвали бы нас людьми, которые всех подозревают. Впрочем, осторожность и подозрительность – понятия очень близкие. Мы навели о вас справки. Запросили материалы из Англии, Голландии и Венесуэлы, – он помахал бумагами. – Ответы на запрос пришли сегодня утром. Нам сообщают, что вы тот, за кого себя выдаете, один из лучших в Европе экспертов по подводным погружениям. Поэтому теперь мы можем продвинуться вперед и использовать вас. Мы больше не нуждаемся в Яблонском и отпустили его сегодня утром. С чеком. Он сказал, что предполагает отправиться путешествовать по Европе.

Вилэнд был спокоен, убедителен и казался откровенным. Полностью откровенным. Он мог бы заставить даже самого Святого Петра поверить ему. Я выглядел так, как в моем представлении выглядел бы Святой Петр, которого пытались убедить в том, что дело обстоит именно так, но потом я не сдержался и наговорил массу вещей, которые Святой Петр никогда бы не произнес, и в конце концов злобно прорычал:

– Этот Яблонский – грязный лгун!

– Яблонский? – он снова поднял бровь в стиле Джорджа Рафта.

– Да, Яблонский. Подумать только, я поверил этому обманщику! Целых пять минут выслушивал его. Он обещал мне…

– И что же он обещал? – тихо спросил Вилэнд.

– Хорошо, скажу. Теперь это уже никому не повредит, – проворчал я. – Он сказал, что я нахожусь здесь для того, чтобы совершить головокружительный прыжок. Он сказал, что те обвинения, из–за которых его уволили из Нью–Йоркской полиции, были сфабрикованы. Он думает, вернее сказал, что думает, что сможет доказать это, если представится случай допросить некоторых полицейских и проверить кое–какие полицейские досье. – Я снова стал ругаться. – Подумать только, и я поверил ему…

– Вы отклоняетесь от темы, Тальбот, – резко прервал Вилэнд. Он смотрел на меня очень внимательно, словно изучая. – Продолжайте.

– Яблонский хотел заставить меня работать на него. Он думал, что если поможет мне, то я буду вынужден помогать ему. Целых два часа в нашей комнате он пытался вспомнить старый код Федерального бюро, а потом настрочил телеграмму в какое–то агентство с предложением представить в распоряжение этого агентства какую–то весьма интересную информацию о генерале Рутвене в обмен на шанс предоставить ему для изучения досье на некоторых людей. Каким же я был идиотом, решив, что он действительно намерен действовать подобным образом!

– А вы, случайно, не запомнили фамилию человека, которому была адресована телеграмма?

– Нет.

– А может, вы попытаетесь вспомнить ее, Тальбот? Тогда вам, возможно, удастся купить то, что очень дорого для вас, – жизнь.

Я бессмысленными глазами посмотрел на него и потом уставился в пол. В конце концов, не поднимая глаз, я сказал:

– Катин, Картин, Куртин… Да, именно так – Куртин Д. С.

– И все, что он предлагал, – это информация, если его условия будут соблюдены?

– Да, только информация.

– Знаете, Тальбот, только что вы купили свою жизнь.

Это уж точно, я купил себе жизнь. Я заметил, что Вилэнд не уточнил, на какой срок мне позволят сохранить ее. Может, всего на сутки. Все зависело от того, как пойдет работа. Но мне это было безразлично. То удовлетворение, которое я получил, раздавив руку Валентине, было ничто по сравнению с радостью, которую испытывал теперь: они клюнули на историю, рассказанную мной, заглотнули и крючок, и леску, и грузило. В сложившихся обстоятельствах, когда карты разыграны точно, они неизбежно должны были попасться на крючок. Я разыграл свои карты абсолютно правильно. С точки зрения их представления обо мне я не мог придумать такую историю. Они не знали и не могли знать, что мне известно о смерти Яблонского, и о том, что вчера они выследили его и расшифровали адрес на телеграмме. Они не знали, что всю прошлую ночь я провел в огороде при кухне, что Мэри подслушала их разговор в библиотеке и что она приходила ко мне в комнату. Если бы они считали меня во всем сообщником Яблонского, застрелили бы меня, не мешкая. Сейчас у них нет намерения застрелить меня, но кто знает, сколь долго это может продлиться. Скорее всего, недолго, но, возможно, мне хватит этого.

Я заметил, что Вилэнд и Ройял переглянулись. Один едва заметно мигнул, другой слегка пожал плечами. Да, оба они были преступниками хладнокровными, жестокими, расчетливыми и опасными. Последние двенадцать часов они, должно быть, прожили, зная или предвидя возможность того, что агенты Федерального бюро расследований в любую минуту схватят их за горло, но держались так, что ничем не выдавали признаков волнения и напряженности в этот критический момент. Интересно, что бы они подумали, как бы отреагировали, если бы знали, что агенты Федерального бюро могли схватить их еще три месяца назад. Но тогда время для этого еще не пришло. Теперь тоже рановато.

– Итак, джентльмены, есть ли необходимость в дальнейшей проволочке?

Генерал вступил в разговор впервые, но несмотря на все его спокойствие, где–то глубоко скрывалось предельное напряжение.

– Давайте покончим с этим. Погода быстро ухудшается. Предупредили, что надвигается ураган. Надо ехать, не откладывая.

Что касалось погоды, то генерал был прав. Если пренебречь фактором времени, она не ухудшалась, а основательно испортилась. Ветер уже не стонал, он продолжительно завывал на высоких нотах, прорываясь сквозь раскачивающиеся ветви дубов. Вопли ветра сопровождались аккомпанементом то возобновляющихся, то утихающих порывистых ливней, коротких, но на удивление интенсивных. В небе было множество низких облаков, постепенно сгущающихся. Я посмотрел на барометр в холле и увидел, что его стрелка резко упала до 690 мм ртутного столба, что сулило крупные неприятности. Мне было неизвестно, окажемся ли мы в эпицентре урагана или он пройдет стороной. Если окажемся у него на пути, то он нагрянет часов через двенадцать. А возможно, и гораздо раньше.

– Еще минута, и мы едем, генерал. Все готово. Петерсен ожидает нас в заливе, – сказал Вилэнд.

Интересно, кто такой Петерсен? Можно предположить, что летчик, управляющий вертолетом.

– Два быстрых перелета, и все мы через час с небольшим будем на месте. И Тальбот сможет приступить к делу.

– Кто это все? – спросил генерал.

– Вы, я, Ройял, Тальбот, Лэрри и, конечно, ваша дочь.

– Мэри? Неужели необходимо, чтобы и она летела с нами?

Вилэнд промолчал. Он даже не прибег к своему излюбленному трюку и не приподнял бровь, только пристально посмотрел на генерала. Еще пять секунд или чуть больше, и руки генерала бессильно разжались, плечи опустились. Картинка без слов.

В коридоре послышались быстрые легкие шаги, и в открытую дверь вошла Мэри Рутвен. На ней был лимонного цвета костюм, состоящий из юбки и жакета, под которым виднелась зеленая открытая блузка. Под глазами у нее были темные круги, она казалась бледной и утомленной, и я подумал, что она просто удивительная девушка. Сзади нее стоял Кеннеди, но он, соблюдая приличия, остановился в дверях. В руке держал шляпу. Рапсодия в вишневых тонах. На лице отсутствующее выражение отлично вышколенного семейного шофера, ничего не видящего и не слышащего. Я, как бы бесцельно, направился к двери, подождал, пока Мэри сделает то, что я просил ее сделать менее двух часов тому назад, перед тем, как она вернулась в свою комнату.

– Я поеду в Марбл–Спрингс с Кеннеди, папа, – начала Мэри без всякого предисловия. Она говорила о поездке как о деле решенном, но на самом деле эти слова прозвучали как просьба разрешить ей поездку.

– Но… но мы же летим на вышку, дорогая… – генерал был явно огорчен тем, что приходится отказать дочери. – Вчера вечером ты сказала…

– Я полечу на вышку, – с ноткой нетерпения отозвалась она. – Но мы все равно не можем лететь одновременно. Я полечу вторым рейсом. Мы прилетим не более чем через двадцать минут после вас. Вы имеете что–либо против, мистер Вилэнд? – любезно спросила она.

– Боюсь, что это довольно затруднительно, мисс Рутвен, – вежливо ответил Вилэнд. – Гюнтер получил травму.

– Хорошо. Я поеду в город с Кеннеди.

Вилэнд снова задергал бровями.

– Для вас в этом нет ничего хорошего, мисс Рутвен. Вы же знаете, что ваш отец предпочитает, чтобы вы находились под охраной, когда…

– Лучшей охраны, чем Кеннеди, мне не требуется, – холодно сказала она. – И до сих пор именно он был моей охраной. А еще вот что: я не полечу на буровую вышку с вами, Ройялом и вот тем… существом…

Сомнений, что она имеет в виду Лэрри, ни у кого не возникло.

– Я полечу на вышку только в том случае, если со мной полетит Кеннеди. Это мое окончательное решение. Кроме всего прочего, я должна съездить в Марбл–Спрингс, и немедленно.

Интересно, когда и кто позволил себе в последний раз так говорить с Вилэндом. Девушка была непреклонна.

– Зачем вы должны поехать туда, мисс Рутвен?

– Есть вопросы, которые истинный джентльмен никогда не задает даме, – ледяным голосом сказала она.

Эти слова поставили его в тупик. Вилэнд не знал, что она имеет в виду. Я тоже, будучи на его месте, не понял бы. В результате он растерялся. Все находящиеся в комнате смотрели на них двоих. Не смотрел только я: мой взгляд был устремлен на Кеннеди, а его взгляд – на меня. Теперь я стоял рядом с дверью, повернувшись ко всем спиной. Я вытащил из–под воротника тоненькую полоску бумаги. Это было нетрудно. Теперь я прижимал ее к груди так, чтобы Кеннеди мог разобрать написанное на ней имя судьи Моллисона. Выражение его лица не изменилось, и для того, чтобы уловить едва заметный наклон его головы, потребовалось бы стоять вплотную к нему и не отрывать от него глаз. Но рядом находился только я. Все шло прекрасно. Оставалось пожелать только, чтобы Ройял не пустил мне пулю в лоб до того, как я выйду за дверь.

Ройял разрядил напряжение, царящее в комнате, позволив Вилэнду легко выйти из создавшегося положения.

– Я не прочь получить глоток свежего воздуха, мистер Вилэнд, и могу поехать в город вместе с ними.

Я выскочил за дверь с такой стремительностью, с которой торпеда вылетает из своего аппарата. Кеннеди протянул руку, я поймал ее, и мы тяжело упали на пол. Потом, вцепившись друг в друга, покатились по коридору. В первые же две секунды я засунул записку глубоко во внутренний карман его кителя. Мы все еще продолжали молотить друг друга кулаками, нанося удары по плечам, спине и всюду, где они не причиняли боли, пока не услышали щелчок взведенного курка. Этот щелчок нельзя спутать ни с каким другим звуком.

– Прекратите потасовку! Эй, вы, двое!

Мы прекратили возню. Я поднялся под направленным на меня дулом пистолета Ройяла. Лэрри тоже маячил рядом, размахивая своим огромным пистолетом. На месте Вилэнда я не доверил бы этому психу даже рогатку.

– Вы хорошо поработали, Кеннеди, – оживился Вилэнд. – Я не забуду этого.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Кеннеди. – Я не люблю убийц.

– Я тоже не люблю их, мой мальчик, – одобрительно сказал Вилэнд. Видимо, он нанимал их только для того, чтобы перевоспитывать!

– Мисс Рутвен, я согласен. С вами поедет мистер Ройял. Возвращайтесь как можно скорее.

Она вышла из двери, гордо подняв голову, не удостоив Вилэнда ни единым словом, а меня ни единым взглядом. И снова я подумал о том, какая это замечательная девушка!

Глава 8

Я не получил никакого удовольствия от полета вертолетом на буровую вышку. Привык к самолетам. Летал на своем собственном самолете. Даже был совладельцем одной небольшой чартерной авиакомпании. Вертолеты не для меня. Не для меня, даже если погода отличная. А погода в то утро была отвратительная, настолько отвратительная, что у меня нет слов, чтобы описать ее. Мы раскачивались и тряслись в воздухе. Вертолет то резко проваливался вниз, то снова взмывал. У меня создалось такое впечатление, что какой–то вдребезги пьяный человек посадил нас на один конец гигантского флюгера и манипулирует им, как хочет. Девять десятых времени полета мы вообще не видели, куда направляемся, так как стеклоочистители не справлялись с потоками воды, заливающими ветровое стекло. Благодаря тому, что Петерсен, видимо, был прекрасным пилотом, мы все же долетели. Вертолет опустился на предназначенную для посадки палубу объекта Х–13. Это произошло вскоре после десяти утра.

Потребовалось шесть человек, чтобы удержать вертолет, пока генерал, Вилэнд, Лэрри и я спустились по натянутой лестнице. Петерсен тут же включил мотор и поднялся в воздух, как только последний из нас оказался на палубе. Через десять секунд вертолет исчез в сплошном шквале ливня. Интересно, увижу ли я его когда–нибудь еще!

На выступающей далеко вперед палубе ветер был гораздо сильнее и пронзительнее, чем на земле, и мы, как могли, пытались сохранить равновесие на скользкой металлической платформе. Опасность упасть назад мне не угрожала, так как пушка Лэрри все время упиралась в поясницу. На Лэрри было пальто с большим воротником, большими лацканами, поясом, эполетами и кожаными пуговицами. Насмотревшись голливудских фильмов, он решил, что это самый подходящий и соответствующий современной моде наряд для такой погоды, как сегодня. Пистолет он держал в одном из глубоких карманов этого плаща и запросто мог молниеносно разрядить его мне в спину. Поэтому я был в напряжении. Лэрри меня терпеть не мог. Он счел бы дыру в своем великолепном плаще не слишком высокой ценой за привилегию первым разрядить в меня свою пушку. Постоянно издеваясь над Лэрри, я держал его в напряжении, вцепившись в него, как бур в седло, и не имел намерения ослаблять свою хватку. Я редко обращался к нему, но, когда это случалось, величал его не иначе как наркоманом. При этом всегда с издевкой справлялся, регулярно ли пополняются его запасы «снежка», как называют героин. Когда мы сегодня шли к вертолету, осведомился, не забыл ли он подкрепиться героином на дорожку и взял ли его с собой про запас, чтобы не корчиться и не строить страшных рож, когда мы прилетим на вышку. Вилэнд и генерал, объединив усилия, с трудом оторвали его от меня. Нет никого на свете, кто был бы так опасен и непредсказуем, как наркоман, так же как нет никого, кто вызывал бы такое острое чувство жалости. Но тогда моему сердцу было неведомо это чувство. Лэрри был самым слабым звеном в цепи, и я намеренно доводил его до белого каления, дожидаясь, когда терпение его лопнет.

Ветер дул в лицо. Спотыкаясь под его напором, мы подошли к приподнятому входному люку, который открывал проход к трапу на нижнюю палубу. Там нас ожидала группа мужчин. Я поднял воротник, надвинул на глаза поля шляпы и, вытащив из кармана носовой платок, стал стирать с лица дождевые капли. Но моя тревога была напрасной: прораба Джо Куррана, с которым я говорил десять часов назад, не было. Я попытался представить, что могло бы произойти, если бы он был там и, например, спросил генерала, нашел ли его личный конфиденциальный секретарь К. К. Фарнбороу потерянный дипломат. Я заставил себя отбросить эти мысли, ибо воображение слишком ярко рисовало возможные последствия. Не исключено, что мне осталось бы только выхватить у Лэрри пистолет и застрелиться.

Вперед вышли два человека, чтобы поприветствовать нас. Генерал Рутвен представил их:

– Мартин Джеральд, наш прораб, Том Гариссон, наш инженер–нефтяник. А это, джентльмены, Джон Смит, инженер. Квалифицированный специалист, приглашенный из Англии, помочь мистеру Вилэнду найти нефть.

Джон Смит, как я понял, было имя для меня, подсказанное ему вдохновением.

Прораб и инженер стали шумно приветствовать нас. Лэрри сунул мне под ребра пистолет, и поэтому я тут же среагировал, сказав, что счастлив познакомиться с ними. Они не проявили ни малейшего интереса к моей особе. Оба казались озабоченными и не в своей тарелке, хотя старались скрыть это. Но генерал заметил их настроение.

– Вы чем–то обеспокоены, Гариссон? – на буровой, видимо по указанию Вилэнда, старались держать язык за зубами.

– Очень обеспокоены, сэр, – ответил Гариссон, мужчина с короткой стрижкой типа «ежик» и очками в тяжелой роговой оправе. Он показался мне таким молодым, словно все еще был студентом колледжа, хотя, по–видимому, был очень способным инженером, если выполнял такую ответственную работу.

Он вытащил небольшую карту, раскрыл ее и, ткнув карандашом, которым пользуются плотники, сказал:

– Это хорошая карта, генерал Рутвен. Лучшей не найдешь, а «Прайд и Хонивелл» – лучшая геологическая фирма, определяющая месторождения нефти. Вместе с тем, мы прошли лишние триста шестьдесят метров, хотя должны были найти нефть гораздо раньше. По крайней мере, не надо было проходить последние полтораста метров. Пока нет даже запаха сопутствующих газов. Никак не могу найти объяснение этому.

Я, конечно, мог бы объяснить все, да только время было неподходящее.

– Это иногда бывает, мой мальчик, – ободряюще сказал генерал. Чувствуя всем своим нутром, что старик испытывает невероятное напряжение, но каким–то чудом умудряется сохранять поистине удивительное самообладание и сдержанность, я невольно восхитился генералом.

– Считайте, что нам крупно повезло бы, если мы наткнулись бы на нефть там, где рассчитывали найти ее. Кроме того, ни один геолог не смог бы указать со стопроцентной уверенностью месторасположение нефтяного слоя. Пройдите еще триста метров. Ответственность беру на себя.

– Благодарю вас, сэр, – Гариссон сразу воспрянул духом, но все же чувствовалось, что не все его удовлетворяет. Генерал моментально уловил это.

– Вас что–то тревожит?

– Нет, сэр. Конечно, нет, – ответ Гариссона был слишком быстрым и слишком подчеркнутым. Он не был таким опытным актером, как генерал. – Нет, меня абсолютно ничто не тревожит.

Генерал несколько секунд изучающе смотрел на него, а потом перевел взгляд на Джеральда.

– У вас тоже есть какие–то сомнения на этот счет?

– Меня смущает погода, сэр.

– Да, конечно, – генерал понимающе кивнул. – Самые последние сводки говорят о том, что надвигается ураган «Диана». Он пройдет точно над Марбл–Спрингсом. Это означает, что он пройдет и над объектом Х–13. Вам незачем было говорить мне об этом, Джеральд. Вы – капитан этого судна, а я всего–навсего пассажир. Мне не очень–то хочется терять по десять тысяч долларов в день, но вы должны приостановить бурение в тот самый момент, когда сочтете нужным.

– Дело не в этом, сэр – печально сказал Джеральд. Он ткнул пальцем через плечо. – Эта экспериментальная опора, над которой вы работаете, сэр… может быть, стоит опустить ее, чтобы обеспечить максимальную устойчивость буровой вышки?

Значит, бурильщики действительно знали, что с этой опорой, которую я обследовал прошлой ночью, что–то происходит. Видимо, несмотря на то, что они могли так ничего и не узнать о проводимых там работах, руководители сочли целесообразным предупредить их и дать какое–то правдоподобное объяснение. Иначе, если бы они ввели охрану, это только вызвало бы излишнее любопытство и никому не нужные подозрения, наводящие на опасные размышления. Интересно, какую сказочку подсунули бурильщикам. Надо как можно скорее узнать это.

– Вилэнд? – генерал обернулся к стоящему рядом с ним человеку, вопросительно приподняв брови.

– Да, генерал. Я беру всю ответственность на себя, – он говорил своим обычным спокойным, уверенным голосом, хотя меня бы весьма удивило, если бы я узнал, что он может отличить гайку от болта. Но он был человеком умным и поэтому, не вдаваясь в подробности, перевел разговор на погоду.

– Ураган идет с запада, и максимальная разрушительная сила придется на прибрежную полосу. Что же касается этой стороны, то ураган потреплет ее лишь слегка, – он сделал неодобрительный жест. – Мне кажется, совершенно незачем опускать дополнительную опору, когда другие опоры на этой же стороне будут выдерживать нагрузку, которая будет гораздо меньше нормальной. Кроме того, генерал Рутвен, мы теперь настолько близки к применению усовершенствованной техники, которая внесет революцию в методы подводного бурения, что было бы преступлением откладывать работы на несколько месяцев, на что мы будем вынуждены пойти, если решим опустить дополнительную опору. Кроме того, опуская опору, мы можем разрушить нашу довольно хрупкую конструкцию.

Такова была установка, данная Вилэндом, и она была абсолютно правильной, учитывая цель, которую он поставил перед собой. Должен признаться, что энтузиазм, звучащий в его голосе, был взвешен в точнейшей пропорций.

– Меня существующая техника вполне устраивает, – сказал Джеральд. Он повернулся к генералу. – Вы пройдете в свою каюту, сэр?

– Да. Чуть позже. Чтобы перекусить. К ужину нас не ждите. Попросите принести ужин в мою комнату. Надеюсь, это не затруднит вас? Мистер Смит хочет как можно скорее приступить к работе.

Черта с два я хотел приступить к работе!

Мы пожелали им всего доброго и по широкому коридору спустились вниз. Здесь шум ветра и разбушевавшихся волн, разбивающихся об опоры, был совершенно не слышен. Возможно, отдаленный шум был бы слышнее, если бы воздух в этом ярко освещенном стальном коридоре не был наполнен шумом мощных генераторов. Видимо, мы шли мимо помещения, где установлен дизельный мотор.

В дальнем конце коридора мы повернули налево, прошли почти весь коридор до тупика и в самом его конце остановились перед дверью справа. На двери большими белыми буквами было напечатано: «Научно–исследовательская лаборатория бурения». Под ними буквами немного меньшего размера: «Личное помещение. Сверхсекретно. Вход строго воспрещен».

Вилэнд тихо, условным кодом постучал в дверь. Я прислушался: четыре коротких, два длинных, четыре коротких удара. Изнутри донеслись три длинных удара и четыре коротких. Через десять секунд мы вошли в дверь. Ключ дважды повернули в замке, кроме того, лязгнула задвижка. Теперь слова «Личное помещение. Сверхсекретно и вход строго воспрещен» показались мне совершенно излишними.

Стальная дверь, стальные переборки, стальной потолок – мрачная, унылая коробка, а не комната. По крайней мере, три стены были стенками этой коробки: переборка, через которую мы только что вошли, голая стена – перегородка слева и точно такая же стена – перегородка справа с высокой решетчатой дверью в центре.

Четвертая сторона была выпуклой и вдавалась внутрь комнаты в форме почти правильного полукруга с люком в центре, закрывающимся поворотной задвижкой. Я был уверен, что эта вогнутая стена – часть, большой стальной колонны, опускающейся на дно моря. С каждой стороны люка висели большие барабаны с аккуратно намотанными на них резиновыми трубками, армированными гибкой стальной оболочкой. Под каждым барабаном стоял большой мотор, прикрепленный болтами к полу: мотор справа был, как я уже знал, воздушным компрессором – узнал об этом, когда находился здесь прошлой ночью; мотор слева, возможно, был гидравлическим всасывающим насосом. Что касается обстановки комнаты, то даже спартанцам она показалась бы убогой: рабочий стол, две скамейки и металлическая настенная полка. В комнате находились двое мужчин. Один был тот, который открыл нам дверь, второй сидел за столом, зажав зубами потухшую сигару. На столе перед ним лежала разложенная пачка засаленных карт. Оба парня, казалось, были отлиты из одного и того же металла. На обоих были рубашки с длинными рукавами, с левого бока у каждого висела кожаная кобура, перекрещивающая их торсы высоко на бедрах. И эти кобуры делали их удивительно похожими друг на друга. Подчеркивали сходство также их одинаковый рост, одинаковый вес и широкие мускулистые плечи. Но больше всего – кобура… Одинаковыми были их лица: суровые, непроницаемые, с холодными, неподвижными, настороженными глазами. Мне и раньше довольно часто доводилось видеть людей, отлитых из металла, профессионалов высшего класса с мощными руками и могучим торсом, и эти двое ни в чем не уступали им. Лэрри отдал бы жизнь за то, чтобы быть похожим на них, но у него не было ни малейшей надежды стать таким. Эти парни так точно соответствовали типу людей, которых нанимал Вилэнд, что на их фоне Лэрри проигрывал еще больше, и его присутствие среди членов банды Вилэнда казалось еще загадочнее.

Вилэнд проворчал приветствие и тут же забыл об их существовании. Он подошел к настенной полке, снял с нее длинный рулон бумаги на матерчатой основе, намотанной на деревянный валик, развернул его на столе и положил с обеих концов бумаги грузики, чтобы она не сворачивалась. Это была большая и очень сложная схема длиной метра полтора и шириной около восьмидесяти сантиметров. Потом он сделал шаг назад и посмотрел на меня.

– Вы когда–нибудь видели нечто подобное, Тальбот?

Я наклонился над столом. На схеме был изображен какой–то необычный объект, напоминающий по форме нечто среднее между цилиндром и сигарой. Длина объекта была раза в четыре больше ширины. Верхняя поверхность была плоской, как и средняя треть дна. При этом к каждому концу дно сужалось и имело конусообразную форму. По меньшей мере восемьдесят процентов его объема занимали какие–то емкости – я видел топливные линии, которые шли к емкостям от конструкции, выполненной в виде мостика, установленного сверху на одном конце объекта. Такой же мостик шел от вертикальной цилиндрической камеры через весь корпус машины, выходил через дно, резко поворачивая влево, и входил в камеру овальной формы, подвешенную под корпусом сигары. С обеих сторон этой овальной камеры к днищу сигары были прикреплены большие четырехугольные контейнеры. Слева, по направлению к более узкому конусообразному концу, находилось что–то вроде прожекторов, а также длинные изящные, закрепленные в пружинных защелках, автоматические ковши–захваты с дистанционным управлением.

Я долго внимательно изучал схему и потом выпрямился.

– Сожалею, – я покачал головой, – такого никогда в жизни не видел.

Мне незачем было делать усилия, чтобы выпрямиться, так как в следующее мгновение я уже лежал на палубе. Секунд через пять заставил себя встать на коленки и стал трясти головой, пытаясь освежить ее. Посмотрел вверх и застонал от боли за ухом. Перед глазами у меня все плыло, и я попробовал сфокусировать зрение. Один глаз мне все же удалось сфокусировать, и я увидел Вилэнда, стоящего надо мной с пистолетом в руке.

– Я ожидал именно такого ответа, Тальбот, – голос его был спокойным и бесстрастным, словно мы наслаждались полуденным чаем в доме священника и он предлагал мне отведать свежих булочек. – Что с вашей памятью, Тальбот? Может быть, вы хотите немного освежить ее?

– Неужели все это действительно необходимо? – раздался встревоженный голос генерала Рутвена. Он казался расстроенным. – Послушайте, Вилэнд…

– Заткнитесь! – выпалил Вилэнд. Мы уже не были в гостях у священника. Когда я встал на ноги, он обернулся ко мне. – Вы вспомнили?

– Какая польза от того, что вы бьете меня по голове? – злобно спросил я. – Разве это поможет мне вспомнить то, чего я никогда…

На этот раз я прикрыл голову рукой и, быстро увернувшись от Вилэнда, избежал удара. Пошатываясь, сделал несколько шагов и уткнулся в перегородку. Это был настоящий спектакль, и, чтобы эффектно завершить его, я соскользнул на пол. Никто не проронил ни слова. Вилэнд и два его бандита уставились на меня с неподдельным интересом. Генерал побледнел и закусил нижнюю губу. Лицо Лэрри превратилось в маску, изображающую поистине дьявольское ликование.

– Ну, а теперь вы вспомнили что–нибудь?

Я выругал его нецензурным словом и, шатаясь, поднялся на ноги.

– Прекрасно, – Вилэнд пожал плечами. – Мне кажется, что Лэрри не прочь попытаться убедить вас.

– Правда? Вы разрешите мне? Неужели можно? – готовность, написанная на лице Лэрри, вызывала у меня отвращение и страх. – Вы правда хотите, чтобы я заставил его заговорить?

Вилэнд улыбнулся и кивнул.

– Только не забудь, что после того, как ты обработаешь его, он должен еще поработать на нас.

– Я буду помнить об этом.

Это был звездный час Лэрри. Наконец–то он был в центре внимания и мог отплатить мне за все насмешки и издевательства и, самое главное, доставить себе огромное удовольствие, мучая меня. Ведь парень был настоящим садистом. Эти минуты должны были стать минутами наивысшего счастья, которого он еще не испытал за все свое существование. Он приблизился ко мне, играючи помахивая внушительным пистолетом, то и дело облизывая губы и хихикая отвратительным визгливым фальцетом.

– Вначале я врежу ему в промежность. Он завизжит, как свинья, которую режут. Потом врежу в правый бок. И не беспокойтесь, работать он сможет, – из его широко раскрытых, смотрящих на меня в упор глаз сквозило безумие. Впервые в жизни я стоял лицом к лицу с человеческим существом, изо рта которого капала слюна.

Вилэнд был хорошим психологом; он знал, что меня в десять раз больше напугает садизм психически неустойчивого существа, чем любая холодно рассчитанная жестокость его самого и двух его подручных. Да, я был напуган, но не показывал вида, так как от меня ждали именно этого. Но переигрывать тоже было ни к чему.

– Это усовершенствованная модель более ранней конструкции батискафа, разработанного во Франции, – быстро проговорил я. – Эта модель является комбинацией проектов, разработанных британским и французским морскими ведомствами. Она предназначена для достижения только двадцати процентов глубины, на которую опускались все предыдущие модели. Она хорошо показала себя в работе на глубине до восьмисот метров. Достоинство этой модели в том, что у нее повышенная скорость погружения, лучшая маневренность и оборудование, более приспособленное для подводных работ.

Никто никогда не питал к другому человеку такой ненависти, которую сейчас испытывал ко мне Лэрри. Он был похож на мальчишку, которому обещали подарить меня как игрушку. Это была самая чудесная игрушка из всех, которые у него были. И эту чудесную игрушку отняли. Он готов был заплакать от ярости, разочарования и горечи. Все еще размахивая пистолетом, он прыгал вокруг меня.

– Он лжет, – пронзительно завизжал Лэрри. – Он хочет…

– Нет, он не лжет, – холодно прервал Вилэнд. В его голосе не было ни триумфа, ни удовлетворения – цель была достигнута. И как только он достиг своей цели, прошлое перестало интересовать его. – Брось пистолет.

– Но я же говорю вам, – Лэрри вскрикнул от боли: один из здоровенных подручных Вилэнда молча схватил его за запястье и с силой опустил его так, что дуло пистолета повернулось вниз.

– Убери свою пушку, наркоман, – прорычал он. – Или я отберу ее у тебя.

Вилэнд мельком посмотрел на них и тут же отвернулся: его эта сцена не интересовала.

– Вы ведь не только понаслышке знаете, что это такое, Тальбот, но вы погружались в этой штуке на дно. У генерала есть надежные информаторы в Европе, и сегодня утром мы получили новые сообщения. – Он наклонился вперед и, понизив голос, продолжал: – Позже вы тоже работали на нем. Совсем недавно. Наши информаторы на Кубе еще более надежны, чем информаторы в Европе.

– Вы ошибаетесь: недавно я не работал на батискафе.

Вилэнд сжал губы.

– Когда этот батискаф доставили на грузовом судне, чтобы произвести пробное, без людей, погружение в закрытой зоне в Нассау, – продолжал я, – англичане и французы решили, что разумнее и дешевле нанять местное судно, подходящее для выполнения этой работы, вместо того, чтобы доставлять корабль из Европы. В это время я работал в Гаване на фирме, специализирующейся по подводным работам. У этой фирмы был корабль с мощным краном, вылет стрелы которого приходился на правую сторону кормы. Корабль идеально подходил для предстоящей работы. Я был на его борту, но в самом батискафе не работал. Сами посудите, какой мне смысл лгать, – я слабо улыбнулся. – Кроме того, я находился на борту этого спасательного корабля всего неделю или что–то вроде этого. Им откуда–то стало известно, что я на корабле, а я знал, что они охотятся за мной, поэтому должен был немедля бежать.

– Они? – брови Вилэнда все еще работали безупречно.

– Какое это имеет значение сейчас? – даже мне самому мой голос показался усталым. Это был голос человека, потерпевшего полное поражение.

– Правильно, – улыбнулся Вилэнд. – Из вашего досье нам известно, что за вами могут охотиться полицейские силы по крайней мере полдюжины стран. Так или иначе, генерал, это объясняет тревожащий нас вопрос, откуда нам знакомо лицо Тальбота. Объясняет, где мы видели его раньше.

Генерал промолчал. Если прежде мне требовалось подтверждение, что он ведет себя, как дурак, и является пешкой в руках Вилэнда, то теперь я в этом не нуждался. Генерал был глубоко несчастен и жалок. Было совершенно ясно, что он не желает участвовать в происходящих событиях.

Я сказал так, словно на меня неожиданно нашло озарение:

– Неужели это вы, именно вы те люди, которые ответственны за пропажу батискафа? Господи, наверное, и вправду это были вы! Как вам удалось…

– Неужели вам пришло в голову, что мы притащили вас сюда только для того, чтобы обсуждать схему этого судна? – Вилэнд позволил себе едва заметно улыбнуться. – Конечно, это были мы. Это было несложно. Те дураки пришвартовали батискаф на стальном тросе на глубине двадцать метров. Мы отвязали его, подменили целый стальной трос на оборванный, чтобы они решили, что трос разорвался и прилив отнес батискаф в открытое море. Потом наша яхта отбуксировала батискаф. Большую часть пути мы проделали ночью, и когда нам изредка попадались корабли, наша яхта просто замедляла ход, мы подтягивали батискаф к ее борту со стороны, противоположной той, с которой к нам приближался корабль. Таким образом мы и отбуксировали батискаф, – он опять улыбнулся. Вилэнда словно подменили в это утро. – Это было нетрудно. Никто из встречных людей не ожидал увидеть батискаф на буксире у частной яхты.

– Частной яхты? Вы имеете в виду…

Я почувствовал, что мои волосы встали дыбом, и чуть было не совершил грубейшей ошибки, которая сразу же выдала бы меня с головой. На кончике моего языка уже вертелось, готовое сорваться, слово «Искусительница», тогда как никто не знал, что я мог когда–либо слышать это название, если не считать Мэри Рутвен, которая назвала мне его. Я вывернулся как раз вовремя.

– Вы имеете в виду личную яхту генерала? У него ведь есть яхта?

– Что касается меня и Лэрри, то у нас, конечно, нет яхты, – усмехнулся он. Фраза «Лэрри и я» была привычной в его устах, но так как для меня она не содержала никаких новых сведений, я пропустил ее мимо ушей. – Конечно, это яхта генерала.

– И, наверное, этот батискаф находится где–то поблизости. Может быть, вы соизволите сказать мне, на кой черт понадобился этот батискаф.

– Пока нет. В свое время узнаете об этом. Мы – охотники за сокровищами, Тальбот.

– Уж не хотите ли вы убедить меня в том, что верите во всякий вздор про капитана Кидда и про Синюю Бороду? – усмехнулся я.

– Мне кажется, вы снова становитесь храбрецом, Тальбот, а? Об этом стало известно совсем недавно, да и место это находится поблизости.

– Как нашли это место?

– Как мы нашли его? – Вилэнд разом забыл обо всех своих делах: подобно каждому преступнику, когда–либо жившему на свете, он не мог упустить шанса погреться в лучах собственной славы, рассказав, что может отхватить такой жирный кусок. – У нас было довольно слабое представление о том, где находится этот клад. Мы пытались протащить по дну траловые сети и выловить его – это было еще до того, как я встретил генерала. Но попытка оказалась неудачной. Потом мы встретились с генералом. Возможно, вам это неизвестно, но генерал предоставил свою яхту в распоряжение геологов, которые занимались разведкой нефтеносных пластов и устанавливали на дне океана небольшие бомбочки. Потом они взрывали их и с помощью сейсмографических приборов определяли, где находятся нефтеносные пласты. Когда геологи выполняли свою работу, мы по определенной схеме устанавливали на дне океана сверхчувствительные регистрирующие устройства. Именно так мы и нашли то, что искали.

– Это близко отсюда?

– Очень близко.

– Тогда почему же не извлекли свою находку со дна моря? – Актер Тальбот приступил к своей новой роли – роли специалиста по подводным работам, полностью поглощенного проблемами своей профессии и начисто забывшего о неблагоприятных обстоятельствах, в которых он находился.

– Интересно, как бы вы сделали это, Тальбот, как бы вы подняли этот клад со дна моря?

– Я, конечно, нырнул бы на дно. На такой глубине это сделать довольно просто. Здесь ведь проходит большая континентальная отмель, и надо пройти не менее ста шестидесяти километров вглубь моря из любой точки восточного побережья Флориды, прежде чем глубина достигнет ста пятидесяти метров. Сейчас мы находимся вблизи от береговой полосы, и глубина здесь, вероятно, в пределах от тридцати до сорока пяти метров.

– На какой глубине находится объект Х–13, генерал?

– При отливе глубина составляет девять метров, – механически ответил Рутвен.

Я пожал плечами.

– Что и требовалось доказать. Глубина минимальная.

– А вот и не минимальная, – покачал головой Вилэнд. – На какой самой большой глубине водолазы могут эффективно работать, Тальбот?

Я на минуту задумался:

– Пожалуй, на глубине девяносто метров. Насколько мне известно, на самой большой глубине работали водолазы из Соединенных Штатов в Гонолулу. Она равнялась восьмидесяти пяти метрам. При этом погружение осуществлялось на американской подводной лодке Ф4.

– Вы действительно специалист, Тальбот?

– Да. Это известно каждому водолазу и каждому спасателю, который не зря ест свой хлеб.

– Вы сказали, что они работали на глубине восемьдесят пять метров? Но, к несчастью, то, за чем мы охотимся, находится на дне огромной ямы, в глубоководной впадине на дне моря. Геологи генерала очень заинтересовались, когда мы обнаружили эту впадину. Сказали, что это, наверное… Как они назвали ее, генерал?

– Они сказали, что это впадина Хурда.

– Вот–вот… Именно так они и сказали, это – глубоководная впадина Хурда. В проливе Ла–Манш. Глубокая долина на дне моря, где англичане потопили свои старые запасы взрывчатых веществ. Глубина здешней впадины равняется ста сорока метрам.

– Это большая разница, – медленно проговорил я.

– Да, теперь вы, наверное, уже не скажете, что это минимальная глубина. И как бы вы опустились на такую глубину?

– Все зависит от того, насколько тяжело добраться до нее. Так или иначе, чтобы опуститься туда, надо достать самый новейший водолазный костюм НьюфельдаКунке: жесткий водолазный костюм, армированный стальными пластинками. Правда, сомневаюсь, что найдется водолаз, который мог бы достичь каких–либо результатов на такой глубине. Он будет находиться под давлением в четырнадцать атмосфер, и каждое его движение будет напоминать движения человека, засунутого в бочку со смолой. Все действия, за исключением простейших маневров, будут ему не по силам. Кроме того, потребуются турели фирмы «Галиацци» и фирмы «Сибл–Горман», где я раньше работал. Это лучшие из фирм, которые не только производят такое оборудование, но и применяют его. Эти турели можно опускать на глубину четыреста пятьдесят метров. Надо войти внутрь, позвонить по телефону и отдать нужные команды, например, куда надо опустить взрывчатку или землечерпалки, кошки иди силовые захваты. Именно с помощью таких турелей удалось поднять с такой же глубины золота более чем на четыре миллиона долларов с корабля «Ниагара» и на четыре миллиона долларов с корабля «Египет». Я привел два примера, два современных классических случая и хочу сказать, что действовал бы точно так же, как эти парни.

– И, конечно, потребуется не менее двух кораблей, которые бы стояли вблизи от места поиска затонувшего клада, а также самое разнообразное специализированное оборудование, – тихо сказал Вилэнд. – Как вы считаете, сможем ли мы приобрести где–нибудь поблизости турели, если их вообще можно купить в этой стране, и еще землечерпалки, и потом сидеть на якоре в течение недели на одном и том же месте, не вызывая подозрений?

– Мне понятны ваши опасения, – подтвердил я. – Такое оборудование сразу бросится в глаза.

– Да, и к тому же еще такая штуковина, как батискаф, – улыбнулся Вилэнд. – Эта впадина на дне моря находится в пятистах метрах отсюда. Мы возьмем с собой захваты и крюки, прикрепленные к тросам, намотанным на барабаны и установленные снаружи батискафа. Потом надежно зацепим захватами и крюками свой подводный груз. Эту работу можно успешно проделать с помощью манипуляторов, установленных снаружи батискафа. Потом мы вернемся сюда, скручивая по мере продвижения трос. Подойдя к объекту Х–13, поднимем батискаф на поверхность и при помощи троса вытянем со дня на буровую вышку свою находку.

– Неужели все так просто?

– Да, так просто, Тальбот. Умно придумано, не так ли?

– Очень умно, – я никоим образом не считал это решение умным и не думал, что Вилэнд осознает трудности, с которыми нам придется столкнуться: бесконечно медленное продвижение, впереди попытки, и снова неудачные попытки, и безрезультатные погружения в поисках клада, многократные первоначальные приготовления, требующие многих лет тренировок, умения и опыта. Я попытался прикинуть, сколько лет у меня ушло на то, чтобы поднять с корабля «Лаурентик», затонувшего на глубине немногим больше тридцати метров, золото и серебро, оцененное в два с половиной миллиона долларов. Если я прикинул правильно, то около шести лет. А Вилэнд говорил об этом так, словно намеревался проделать все за один день.

– И где же точно находится батискаф? – спросил я.

Вилэнд показал на полукруглую стену.

– Это одна из опор буровой вышки. Она приподнята на шесть метров от дна моря. Батискаф пришвартован под этой опорой.

– Он пришвартован под опорой? – я с недоумением уставился на него. – Что вы подразумеваете под словами «пришвартован под опорой»? Как вам удалось затащить его туда? Как, каким образом?

– Запросто, – ответил он. – Как вы уже, наверное, поняли, я не такой уж хороший инженер, но зато один мой друг–инженер изобрел простое по конструкции, но очень нужное нам устройство. В нижней части опоры на расстоянии двух метров от дна он установил стальной водонепроницаемый пол, выдерживающий большие нагрузки, и прикрепил к нему стальной цилиндр диаметром в один метр и длиной два метра таким образом, что верхнее основание цилиндра соединяется с полом, а нижнее находится на уровне дна колонны. Кроме того, верхнее основание цилиндра герметично перекрывается люком, соединяющим полость цилиндра с внутренней полостью опоры. Внутри цилиндра, в нижней его части, на расстоянии шестидесяти сантиметров от его конца в углублении установлена резиновая кольцевая трубка… Перед вами, как мне кажется, уже забрезжил свет, Тальбот?

– Да, свет забрежжил. – Ничего не скажешь, талантливая собралась компания. – Каким–то образом, несмотря на то, что работы производились ночью, вам удалось заставить инженеров, работающих на вышке, участвовать в опускании опоры. Возможно, что сказали им о необходимости проведения сверхсекретных научно–исследовательских работ, предупредив, что никто из них не имеет права ознакомиться с содержанием этих работ и участвовать в них. Вы подняли батискаф на поверхность, открыли люк входной камеры и стали медленно опускать опору до тех пор, пока входная камера батискафа не вошла внутрь цилиндра опоры и его резинового кольца. Затем подали внутрь кольца сжатый воздух, и оно плотно обхватило входную камеру батискафа, обеспечив герметичность. При опускании опора вместе с батискафом погружалась в воду. Внутри батискафа находился какой–то человек, возможно это был ваш друг–инженер, который регулировал гидростатическое давление в одной из затопляемых камер батискафа, обеспечивая его погружение и все время поддерживая необходимую положительную плавучесть для создания небольшого усилия, чтоб прижимать батискаф к опоре. Положительная плавучесть обеспечивает всплытие батискафа на поверхность. Если потребуется использовать батискаф для работы, кто–то влезает внутрь его и, закрыв люк цилиндра и люки батискафа, сообщает человеку, который находится на буровой, чтобы он выпустил сжатый воздух из резинового кольца и высвободил входную камеру батискафа. Потом затопляемая камера батискафа заполняется водой, что обеспечивает отрицательную плавучесть и способствует опусканию батискафа на дно. Вот так и происходит весь процесс. Когда надо всплыть, процесс происходит в обратном порядке. При этом необходимо, чтобы человек на буровой включил откачивающую помпу для удаления воды, заполнившей цилиндр. Я правильно все изложил?

– Абсолютно правильно. Каждая деталь изложена точно, – Вилэнд позволил, чтобы на его лице появилась одна из его редких улыбок. – Гениально, не правда ли?

– Я бы не сказал. По–моему, единственная гениальная идея во всем этом деле – это идея украсть батискаф. Все остальные идеи могут предложить полдюжины достаточно компетентных инженеров, не хватающих звезд с неба. Точно таким же устройством снабжена любая подводная лодка, на которой установлена камера с двумя люками. Этот известный принцип используется для кессонных работ, например для монтажа подводных опор мостов или других аналогичных работ. И ничего гениального в этой идее нет. Ваш друг–инженер просто не был дураком. Жаль его, не правда ли?

– Жаль? – Вилэнд уже не улыбался.

– Да, жаль. Ведь он мертв, не так ли?

Наступила тишина. Секунд через десять Вилэнд спокойным голосом спросил:

– Что вы сказали?

– Я сказал, что он мертв. Когда кто–нибудь из тех, кто работает на вас, случайно умирает, Вилэнд, это означает, что он вам больше не нужен. Но надобность в том инженере у вас еще не отпала, так как ваше сокровище еще не поднято со дна моря, поэтому на этот раз ваши люди не убирали его. Это был несчастный случай.

Снова воцарилось молчание.

– Почему вы решили, что произошел несчастный случай?

– Ваш инженер, наверное, был пожилым человеком, Вилэнд?

– Вы не ответили на мой вопрос. Почему решили, что с ним произошел несчастный случай? – в каждом слове была скрытая угроза. Лэрри прислушивался к разговору и снова облизывал губы.

– Водонепроницаемый пол, вмонтированный в дно колонны, не был таким водонепроницаемым, как вам хотелось. Он давал утечку, не правда ли, Вилэнд? В полу была одна–единственная маленькая дырочка, возможно, в стыке между полом и стенкой колонны. Возможно, результат плохой сварки. Но вам повезло, я не сомневаюсь, что где–то выше того места, где мы сейчас стоим, в опоре есть поперечная уплотнительная перемычка для придания конструкции дополнительной прочности. Используя вот эту машину, – я указал на один из генераторов, привернутых к полу болтами, – послали кого–то внутрь опоры, герметично закрыли за ним дверь, впустили в камеру сжатый воздух и подавали его до тех пор, пока он не вытеснил накопившуюся на полу камеры воду, после чего этот человек или эти люди, находившиеся в камере, смогли заварить дырку в полу. Я прав, Вилэнд?

– Да, – он снова обрел равновесие, так как мог сказать правду человеку, который не доживет до того дня, когда сможет повторить его слова кому–либо.

– Откуда вам это известно, Тальбот?

– Мне подсказала эту мысль внешность лакея, которого я встретил в доме генерала. Я видел много таких людей. Он страдает от болезни, которую обычно называют кессонной, и он никогда не излечится от нее. Эта болезнь довольно часто встречается у водолазов. Лакей генерала ходит, согнувшись и сильно наклонив корпус вперед, Вилэнд. Когда люди работают при большом давлении воздуха или на большой глубине, а потом это давление резко снижается, в их кровь попадают пузырьки азота. Ваши люди, работающие внутри опоры, находились там при давлении в четыре атмосферы. Если бы они проработали в таких условиях больше получаса, они должны были бы провести по меньшей мере полчаса в условиях декомпрессии. Но какой–то преступный идиот провел декомпрессию слишком быстро. Работами, которые могут стать причиной кессонной болезни, могут заниматься только молодые. Да к тому же у вас, вероятнее всего, и декомпрессора не было. Поэтому он и умер. Лакей сможет прожить достаточно долго, но он уже никогда не сможет жить, не испытывая боли. Но мне кажется, что вас это не очень–то тревожит, Вилэнд.

– Мы напрасно теряем время, – я увидел облегчение на лице Вилэнда, хотя на какое–то мгновение у него, наверное, возникло подозрение, что мне, а возможно, и кому–нибудь еще, известно слишком многое о том, что происходит на объекте Х–13. Но теперь он был удовлетворен… и снова воспрянул духом. Меня уже не интересовало выражение лица Вилэнда, зато очень заинтересовало выражение лица генерала.

Генерал Рутвен смотрел на меня как–то странно. Я видел на его лице недоумение и тревогу, но больше всего меня насторожило, что увидел на его лице первые слабые и недоверчивые проблески понимания того, что происходит.

Мне это не понравилось, мне это совсем не понравилось. Я мигом перебрал в уме все сказанные мною слова и продумал их смысл. В таких случаях память никогда не подводит меня, но не мог припомнить ни единого слова, из–за которого так могло бы измениться выражение лица генерала. Словно он заметил что–то необычное и непонятное. Может быть, Вилэнд тоже что–то заметил? Лицо Вилэнда ничем не выдавало, что он что–то заметил или что у него возникли в отношении меня какие–то неприятные подозрения. Правда, из этого не следует, что любое невпопад сказанное мною слово или какое–то обстоятельство, замеченное генералом, будет также замечено и Вилэндом. А генерал–то, оказывается, действительно очень умный человек: дураки не начинают свою жизнь с нуля и не сколачивают на протяжении одной короткой человеческой жизни капитал около трехсот миллионов долларов.

Но я не собирался дать Вилэнду время посмотреть на лицо генерала и увидеть, какое на нем выражение: он был достаточно умен, чтобы по выражению лица генерала судить, о чем тот думает.

– Значит, теперь, когда ваш инженер отдал Богу душу, вам понадобился шофер для батискафа?

– Дело не в этом. Мы и сами знаем, как управлять батискафом. Надеюсь, вы не считаете нас настолько тупоумными, чтобы красть его, не зная, что с ним делать. Из соответствующего офиса в Нассау мы получили полный комплект инструкций по обслуживанию и эксплуатации батискафа на французском и английском языках. Пусть это вас не тревожит, мы умеем управлять батискафом.

– Неужели? Очень интересно! – я бесцеремонно, не спрашивая разрешения, уселся на скамейку и закурил сигарету. Они ожидали от меня именно такого жеста. – Тогда чего же вы от меня хотите?

Впервые за время нашего короткого знакомства Вилэнд выглядел озадаченным. Немного помолчав, он нахмурился и резко сказал:

– Мы не можем запустить эти проклятые моторы.

Я глубоко затянулся сигаретой и попытался выпустить изо рта колечко дыма, но у меня ничего не вышло. Мне никогда это не удавалось…

– Так, так, так… – пробормотал я. – Плохи дела. Я имею в виду, что для вас дела плохи, что же касается меня, то мне это только на руку. Все, что вам следует сделать, запустить два этих маленьких мотора, а вы хотите сделать все гоп–ля, как в цирке, и ухватить фортуну за хвост, расспрашивая меня, как надо поступить. Но, видно, вы поняли, что на шермачка это дело не пройдет… Вы не сможете запустить их без моей помощи. А мне это очень подходит, как я уже сказал.

– Вы знаете, как запустить эти моторы? – холодно спросил Вилэнд.

– Думаю, смогу справиться. По–моему, это довольно просто… ведь это обыкновенные электрические моторы, работающие от силовых батарей, – улыбнулся я. – Но электрические цепи, выключатели и предохранители довольно сложны. Они, наверное, описаны в инструкции по обслуживанию, не так ли?

– Да, указаны, – в спокойном вежливом голосе отчетливо прорывались какие–то каркающие злобные нотки. – Они закодированы. А кода у нас нет, – сказал Вилэнд.

– Чудесно. Просто чудесно, – я лениво встал и остановился перед ним. – Без меня вы пропали?

Он промолчал.

– Тогда я назову вам свою цену, Вилэнд. Эта цена – гарантия безопасности моей жизни. – Меня это абсолютно не беспокоило, но я знал, что должен устроить это представление, иначе он станет чертовски подозрительным. – Какие гарантии можете предложить, Вилэнд?

– Господи, послушайте, вам не нужны никакие гарантии, – генерал был одновременно возмущен и удивлен. – Кому придет в голову убивать вас?

– Знаете, генерал, – стараясь сохранить терпение, сказал я, – возможно, что вы очень крупный тигр, когда рычите в своих джунглях на Уолл–стрит, но здесь вас нельзя причислить даже к кошачьему роду, здесь вы даже не кот, а маленький котенок. Любой человек, который не работает на вашего друга Вилэнда и слишком много знает, рискует тем, что его уберут, когда этот человек не сможет больше быть ему полезен. Вилэнд хорошо знает цену деньгам и бережет их даже тогда, когда они ему не принадлежат, чтобы потом ему побольше досталось.

– Значит, вы предполагаете, что и я могу прийти к такому плачевному концу? – поинтересовался генерал.

– Кто угодно, только не вы, генерал. Вы в безопасности. Я не знаю, что связывает вас с Вилэндом, и мне это безразлично. Возможно, он имеет на вас какой–то компромат и, шантажируя, держит в руках. А возможно, вы оба по уши погрязли в совместных нечистоплотных делах. Главное, не причина этой связи, а то, что она вообще существует. Вы в безопасности, генерал. Исчезновение одного из богатейших людей в стране приведет к самой большой за последнее время охоте на человека, и эта охота станет сенсацией последнего десятилетия. Сожалею, если мои слова показались вам циничными, генерал, но я высказал то, что думаю. Имея большие деньги, генерал, вы можете купить небывалую активность полиции, которая начнет оказывать на подозреваемых сильное давление, и такой кокаинист, как находящийся здесь наш молодой друг–наркоман, – я через плечо указал генералу на Лэрри, – быстро разговорится, если его слегка прижмут. Вилэнду это хорошо известно, и поэтому вы в безопасности. А когда все это дело будет закончено, если вы не окажетесь верным до гроба партнером Вилэнда, он найдет средство заставить вас молчать. Не имея никаких доказательств против него, вы не сможете обвинить его. Это будут всего–навсего ваши показания против показаний его самого и его людей. Ведь даже ваша собственная дочь не понимает, что происходит. И, конечно, нельзя сбросить со счета Ройяла: одно сознание того, что Ройял находится не в тюрьме, а на свободе, здесь, рядом с вами, и ждет, когда вы совершите хотя бы один–единственный неверный шаг, чтобы начать действовать, причем он не остановится даже перед убийством, одного этого достаточно, чтобы заставить молчать даже самого говорливого, – я отвернулся от генерала и улыбнулся Вилэнду. – Кажется, я слишком разоткровенничался, не так ли? Теперь перейдем к делу. Какие вы можете дать мне гарантии, Вилэнд?

– Я гарантирую вам жизнь, Тальбот, – спокойно сказал генерал. – Я знаю, кто вы. Я знаю, что вы – убийца. Но я против того, чтобы даже убийцу лишали жизни без суда и следствия. Если с вами произойдет что–либо, я заговорю независимо от того, какие меня будут ожидать последствия. Вилэнд – прекрасный, выдающийся бизнесмен. Если вас убьют, то это никоим образом не компенсирует те несколько миллионов, которые он потеряет. Вам нечего бояться!

Миллионы. Впервые были упомянуты размеры прибылей, которые сулило успешное завершение их дела. И эти миллионы должен был заработать для них я.

– Благодарю вас, генерал, это решение обеспечит вам пребывание в раю, – пробормотал я. Погасив сигарету, повернулся и с улыбкой взглянул на Вилэнда. – Пусть принесут ящик с инструментами, приятель, а потом пойдем посмотрим на вашу новую игрушку.

Глава 9

Создавать могильные памятники в виде металлических цилиндров высотой около шестидесяти метров пока еще не вошло в моду, но если бы это стало модным, то колонна на объекте Х–13 стала бы сенсацией. Она была и холодной, и сырой, и темной, то есть имела все, что соответствовало представлению о склепе. Мгла скорее подчеркивалась, чем рассеивалась, тремя крошечными лампочками, установленными на вершине, в центре и в нижней части колонны. Этот свет был мрачным и зловещим. В полой колонне отдавался шум голосов, рождающий многоголосое эхо, повторяющееся то тут, то там в черных бездонных полостях, долго хранящих в своих глубинах неясный резонанс гибельного финала черного ангела, молящего вас о милосердии в день страшного суда. Так было и так будет – мелькнула у меня неясная мысль. Это место похоже на чистилище, куда человек попадает после смерти, потому что при жизни такого места вообще нигде не увидишь. В конце этого дня мне было уже безразлично, куда я попал, в чистилище или в ад.

В качестве могильного захоронения место было прекрасно, а как средство попасть куда–то, хотя бы в тот же батискаф, ужасно. Единственной связью между верхом и дном колонны служил бесконечный ряд стальных лестниц, приваренных к внутренней поверхности колонны. Таких лестниц было двенадцать, и каждая состояла из двенадцати ступенек, идущих сверху донизу без единой площадки, на которой можно было бы передохнуть. С таким тяжелым грузом, который висел у меня за спиной, – прибором для проверки электрических цепей, учитывая, что ступеньки были мокрыми и скользкими, мне приходилось изо всех сил цепляться за перекладины, чтобы не свалиться с лестницы. Мускулы рук и плеч испытывали предельные нагрузки. Дважды одолеть эту лестницу я не смог бы.

Хозяину всегда положено идти впереди, показывая дорогу человеку, попавшему сюда впервые, но Вилэнд не воспользовался этой привилегией. Возможно, он боялся, что если будет спускаться по лестнице впереди меня, то я не упущу случая заехать ему ногой по голове, и тогда он, пролетев более тридцати метров, упадет на стальную платформу и разобьется насмерть. Как бы то ни было, я спускался первым, а Вилэнд и двое его подручных с рыбьими глазами, которые ожидали нас в маленькой стальной комнате, спускались вплотную за мной. Что касается Лэрри и генерала, они находились наверху, но всем было ясно, что Лэрри не способен сторожить кого–либо. Генералу, если он того хотел, разрешалось находиться, где заблагорассудится. Казалось, Вилэнд не боится, что генерал, воспользовавшись своей свободой, выкинет какой–то трюк. Это казалось мне прежде необъяснимым, но теперь я начал понимать, в чем дело. Вернее, я думал, что понимаю: если бы я ошибался, наверняка бы погибли невинные люди. Я постарался не думать об этом.

– Откройте люк, Кибатти, – приказал Вилэнд.

Более высокий из двух мужчин нагнулся, отвинтил болты с крышки люка и, повернув ее на петлях, открыл проход вниз. Я заглянул внутрь узкого стального цилиндра, ведущего в расположенную под ним стальную кабину батискафа, и обратился к Вилэнду:

– Полагаю, вы знаете, что следует наполнить водой эту входную камеру, когда отправитесь на поиски сокровищ Синей Бороды?

– Что это такое? А это еще зачем? – он подозрительно, в упор, посмотрел на меня.

– А вы собирались оставить ее незаполненной? – не веря своим ушам, спросил я. – Эта входная камера обычно заполняется в ту самую минуту, когда начинаете спуск, если вы начинаете его с поверхности моря, а не с глубины в сорок метров, на которой мы находимся сейчас. Да, я понимаю, что стенки входной камеры кажутся прочными и способными выдержать вдвое большую глубину. Но я наверняка знаю, что снаружи к стенке входной камеры примыкают емкости с бензином, обеспечивающие плавучесть батискафа. В этих емкостях содержится около тридцати тысяч литров бензина, и они в нижней части имеют отверстие, сообщающееся с морем. Давление внутри этих емкостей точно соответствует давлению воды снаружи, поэтому стенки емкостей делают из тончайшей листовой стали. Но когда внутри входной камеры находится только воздух, то на ее стенки со стороны моря при нашем максимальном погружении будет действовать давление, по крайней мере, в четырнадцать атмосфер, и стенки не выдержат. Они прогнутся внутрь, бензин вытечет, положительная плавучесть будет навсегда утеряна, и вы окажетесь на глубине ста сорока метров, где вам будем суждено пребывать до скончания века.

В полутьме этого замкнутого пространства трудно было разглядеть что–то, но я мог поклясться, что от лица Вилэнда отлила кровь.

– Брайсон никогда не говорил мне об этом, – злобным дрожащим голосом прошипел он.

– Брайсон? Ваш друг–инженер никогда бы не сказал об этом, – Вилэнд молчал, и я заговорил снова: – Брайсон не был вашим другом, Вилэнд. Ваш пистолет упирался ему в спину, и он отлично понимал, что когда перестанет быть нужным, его пристрелят. Какого черта тогда ему было посвящать вас во все тонкости этого дела? – я отвернулся от него и снова вскинул на плечи тяжелый прибор. – Нет никакой необходимости, чтобы кто–то из вас спускался со мной, это только будет нервировать меня.

– Неужели вы подумали, что я позволю вам спуститься одному? – холодно спросил он. – Или снова решили прибегнуть к вашим трюкам?

– Не будьте идиотом, – устало проговорил я. – Можно саботировать в батискафе и в вашем присутствии, стоя перед приборной доской или повредив что–то в предохранительной коробке, с тем чтобы навсегда лишить батискаф возможности передвигаться. И ни вы, ни ваши друзья ничего не узнали бы об этом. Я заинтересован в том, чтобы заставить эти моторы работать, чтобы как можно скорее покончить со всем этим. Причем чем скорее, тем лучше, – я посмотрел на часы. – Без двадцати одиннадцать. Мне потребуется часа три, чтобы обнаружить неполадки. И это самое меньшее. Через два часа должен сделать перерыв. Я постучу по стенке люка, чтобы выпустили меня.

– В этом нет нужды. – Вилэнду это не очень–то нравилось, но пока он не уличил меня в прямом предательстве, был вынужден выполнять мои требования. – В кабине батискафа есть микрофон, длинный кабель которого намотан снаружи на барабан, пропущен через сальник в стенке опоры и выведен в комнату, где мы сейчас находимся. Предусмотрен и кнопочный вызов. Дайте нам знать, когда вас выпустить.

Я кивнул и стал спускаться по ступенькам, приваренным к внутренней стороне цилиндра. Потом приоткрыл верхний люк входной затопляемой камеры батискафа. Полностью люк не открывался, так как диаметр входной камеры был немного больше диаметра люка. Нащупав ногой ступеньки, с трудом протиснулся в проход люка, плотно прикрыл его за собой и стал спускаться в узкий цилиндр. В самом низу цилиндр поворачивал под прямым углом и заканчивался еще одним тяжелым стальным люком. Извиваясь всем телом, вместе с прибором прополз через это колено и, открыв люк, попал, наконец, внутрь батискафа. Потом запер за собой люк.

Ничто не изменилось. Все было так, как я запомнил. Только кабина была гораздо больше той, сконструированной ранее научно–исследовательской фирмой «СилбГорман», занимающейся разработкой подводного оборудования. Кроме того, кабина была значительно усовершенствована по сравнению с ее предшественницей, и форма ее из круглой превратилась в овальную. Но качества, утерянные за счет прочности, были более чем компенсированы улучшением обзора и удобством перемещения внутри кабины. Но так как батискаф предназначен для спасательных работ на глубине до восьмисот метров, то сравнительная потеря прочности не имела большого значения. Из трех иллюминаторов один был вмонтирован в пол и представлял собой конус, сужающийся по направлению к кабине. Стекло вставлено в основание меньшего диаметра. Точно так же было сконструировано входное отверстие в камеру батискафа. При такой конструкции давление морской воды еще сильнее прижимало стекло иллюминатора и входное отверстие камеры к корпусу батискафа, обеспечивая дополнительную герметичность. Окна иллюминаторов казались очень хрупкими, но я знал, что они изготовлены из плексигласа специального состава и что даже самое большое стекло, диаметр которого около тридцати сантиметров, могло выдерживать нагрузку до двухсот пятидесяти тонн. А такая нагрузка во много раз превышала ту, которую мы будем испытывать, работая в батискафе на глубине.

Что касается самой кабины, то она представляла собой конструкторский шедевр. Одна стена, занимающая приблизительно шестую часть внутренней поверхности кабины, – если ее вообще можно было назвать стеной – была занята приборами, электрошкафом, панелями и весьма разнообразным научно–исследовательским оборудованием, которое нам вряд ли потребуется.

С одной стороны стены была установлена панель управления для запуска моторов, регулирования числа оборотов, включения переднего или заднего хода батискафа, включения прожекторов и дистанционного управления захватами, установленными снаружи батискафа, а также для управления свисающим канатом, необходимым для стабилизации положения батискафа вблизи морского дна. При опускании части каната на дно моря батискаф облегчается на этот незначительный вес, что позволяет удерживать его в состоянии полного равновесия. И наконец, здесь были отличные аппараты для поглощения выдыхаемого углекислого газа и регенерации кислорода.

Один из приборов я никогда прежде не видел. Это был реостат, рукоятку которого можно было перемещать в положения «вперед» и «назад». В приборе две шкалы, расположенные с обеих сторон рукоятки. Под прибором укреплена медная табличка с надписью: «Управление буксировочным канатом». Я сразу не мог сообразить, для чего нужен этот прибор, но через несколько минут раздумий сделал довольно уверенное предположение. Вилэнд или, скорее, Брайсон по приказу Вилэнда установил в верхней задней части батискафа действующий от электросети барабан с намотанным на него канатом. Один конец каната был привязан к кольцу, вмонтированному в основание опоры буровой. Идея, как я теперь понял, заключалась не в том, чтобы подтягивать батискаф к буровой в случае какой–либо аварии, так как при этом потребовалась бы во много раз большая мощность, чем та, которую могли обеспечить моторы батискафа, а в том, чтобы решить довольно хитрую навигационную проблему, заключающуюся в точном возвращении батискафа к опоре буровой вышки. Я включил прожектор, отрегулировал его луч и посмотрел вниз через иллюминатор, находящийся у меня под ногами. Глубокое круглое кольцо на дне океана, где раньше находилась опора буровой, было все еще на месте. Я увидел кольцевую траншею глубиной более тридцати сантиметров. Хитрое навигационное устройство, снабженное буксировочным канатом, позволяло легко устанавливать батискаф при возвращении туда, куда требовалось, и совмещать входную камеру батискафа с опорой буровой вышки.

Теперь наконец–то я понял, почему Вилэнд так рьяно возражал против того, чтобы я спустился в батискаф один: заполнив входную камеру батискафа водой и раскачав батискаф из стороны в сторону, я мог бы запустить моторы и, высвободив входную камеру батискафа из охватывающего ее резинового кольца, вырваться на свободу, обеспечив тем самым свою безопасность. Правда, далеко бы мне уйти не удалось, так как бегству помешал бы тяжелый канат, привязывающий батискаф к опоре объекта Х–13. И все же Вилэнд предпочитал не рисковать. Возможно, он допускал какую–то фальшь в одежде и манерах, но что касается ума, то ума ему было не занимать. Он был умным человеком.

Если не считать приборов, расположенных на одной стене, то вся остальная площадь кабины батискафа была практически пустой, так как там были только три небольших стульчика с полотняными сиденьями, висящих на противоположной стене, и полка, на которой лежало несколько кинокамер различных фирм и другое оборудование для подводной съемки.

Быстрый, но внимательный осмотр всего этого интерьера занял у меня мало времени. Первое, на что я обратил внимание, была контрольная коробка ручного микрофона, висящая рядом с одним из стульчиков с полотняными сиденьями. Вилэнд был человеком недоверчивым, и он, скорее всего, захочет удостовериться, работал ли я. Вполне возможно, что он намеренно поменяет провода в контрольной коробке микрофона таким образом, чтобы даже при выключенном положении микрофон продолжал работать. Это позволит ему узнать, ориентируясь на характер звуков, работаю я или нет, хотя он, конечно, не сможет определить, какой работой занят. Но, видимо, я или недооценил, или переоценил Вилэнда: провода были в полном порядке.

Следующие пять минут или около того я уделил проверке каждого прибора, находящегося в кабине, за исключением моторов: если бы я включил их, любой человек, дежурящий у нижней двери опоры, наверняка почувствовал бы вибрацию.

После этого отвинтил болты, поднял крышку самого большого электрошкафа с элктроцепями и вытащил около двадцати разноцветных проводов из их гнезд. Перепутав все эти провода, я оставил их висеть в полнейшем беспорядке. Прикрепил провод прибора, который притащил сюда, к одному из разноцветных проводов, открыл крышки двух других электрошкафов с электроцепями и предохранителями, выложил большую часть своих инструментов на рабочую полку, прикрепленную под электрошкафами. Таким образом создал впечатление, причем весьма убедительное, что здорово потрудился.

Площадь пола этой стальной кабины была настолько мала, что я не мог вытянуть во всю длину ноги на узком дощатом настиле. Но меня это не смущало. Прошлой ночью я ни на минуту не сомкнул глаз. Кроме того, за последние двенадцать часов мне пришлось пройти через такие испытания, что я действительно смертельно устал.

Я спал. Моими последними впечатлениями перед тем, как отправиться на буровую, были ветер и бушующие волны. На глубине около тридцати метров и более движение волн или вообще не чувствуется, или чувствуется очень слабо, и качание батискафа в воде было ни с чем не сравнимым ощущением, мягким и убаюкивающим. Оно убаюкало меня, и я уснул.

Когда проснулся, часы показывали половину третьего. Для меня это было необычно: как правило, когда требовалось, я мог поставить в уме на нужное время воображаемый будильник и проснуться еще до наступления этого срока. На этот раз я проспал, но меня это едва ли удивило. Чертовски болела голова, воздух в кабине был тяжелым и влажным. В этом оказался виноват сам, так как был невнимательным. Я протянул руку и включил аппарат поглощения углекислого газа. Я включил его на максимум. Через пять минут, когда голова начала проясняться, включил микрофон и попросил, чтобы кто–то открыл задвижку люка у основания опоры. Тот, кого они называли Кибатти, спустился вниз и выпустил меня. Тремя минутами позже я снова поднялся в маленькую стальную комнату.

– Вам не кажется, что вы запоздали? – резко бросил Вилэнд. Он и Ройял – видимо, второй рейс вертолета прошел благополучно – были единственными, кто находился в комнате, если не считать Кибатти, который только что закрыл за мной дверь.

– Разве вы не хотите, чтобы эта проклятая штуковина когда–нибудь смогла передвигаться? Может, мне только показалось, что вы этого хотите? Я нахожусь здесь не ради того, чтобы малость поразвлечься, Вилэнд.

– Нет, вам не показалось. Я хочу этого, – у главы преступной шайки не было намерения враждовать с кем–либо без особой на то причины. Он внимательно посмотрел на меня. – Какого черта вы беситесь?

– Я проработал целых четыре часа в этом узком гробу, у меня затекли руки и ноги, – раздраженно сказал я, – и к тому же еще никто не побеспокоился отрегулировать прибор для очистки воздуха, и я дышал черт знает чем, но теперь прибор, кажется, в порядке.

– Какие у вас успехи?

– Почти никаких, – я инстинктивно поднял руку, прикрывая голову, поскольку увидел, что брови его поползли вверх и лицо потемнело от гнева. – Работы было предостаточно. Смею уверить, я не бездельничал. Проверил все до единого контакты и электроцепи батискафа, но только в последние двадцать минут понял, в чем дело.

– Так… Ну и в чем же дело?

– Ваш умерший друг–инженер Брайсон напортачил с ними, вот в чем дело, – я выжидающе посмотрел на него. – Вы намерены были взять Брайсона с собой или нет, когда отправились бы за своим товаром? Может быть, вы решили отправиться за своим сокровищем в одиночестве?

– Спуститься в батискафе должны были Ройял и я. Мы думали…

– Можете не продолжать. Мне это известно. Не было никакого смысла брать Брайсона с собой. Умерший ничем не мог бы помочь вам, и поэтому он не представлял для вас никакого интереса. Возможно, вы намекнули, что не возьмете его в свою компанию, а возможно, он понял это сам, понял, что оказался лишним и почему оказался лишним, и поэтому подстроил все так, чтобы хоть посмертно насладиться местью. Впрочем, возможно, что он так ненавидел вас что если бы ему пришлось, как говорится, уйти в мир иной, то он прихватил бы с собой и вас. И вы навсегда бы бесследно исчезли из этого мира. Ваш друг приготовил очень умную ловушку, правда, у него не хватило времени довести дело до конца, так как оно приняло роковой оборот для него самого… Именно поэтому моторы и неисправны. Ловушка, подстроенная вашим другом, заключалась в том, что батискаф двигался бы отлично: и вперед и назад, и вверх и вниз, он выполнял бы любые операции, которые требовалось, но все это до той минуты, пока он не опустился бы на глубину, незначительно превышающую девяносто метров. Потом стал бы действовать определенный гидростатический эффект, и это был бы конец. Он отлично проделал свою работу, ваш инженер, – я не слишком передергивал, зная, что они ни черта не смыслят и глубоко невежественны в том деле, за которое взялись.

– И что было бы потом? – цедя сквозь зубы слова, спросил Вилэнд.

– Потом ничего бы не было. Батискаф никогда бы не поднялся из морских глубин и не мог бы преодолеть девяностометровый путь вверх. Через несколько часов сели бы батареи, вышел бы из строя аппарат для очистки воздуха и вы бы умерли от удушья, – я внимательно посмотрел на Вилэнда. – После того, как отказал бы аппарат очистки воздуха, вы могли бы орать до тех пор, пока не потеряли рассудок.

В прошлый раз мне показалось, что загорелые щеки Вилэнда слегка поблекли, на этот раз сомнения на этот счет у меня совершенно отпали: он побледнел и, стараясь скрыть свое волнение, стал вытаскивать из кармана пачку сигарет. Руки его дрожали, и он не мог унять эту дрожь. Ройял, сидевший на краешке стола, только улыбался едва заметной кривой улыбкой и, как ни в чем не бывало, помахивал ногой в воздухе. Ройял не был храбрее Вилэнда, но, по–видимому, был менее впечатлительным. Профессиональный убийца не может позволить себе поддаваться воображению. Он живет наедине с самим собой и тенями своих жертв. Я снова взглянул на Ройяла и поклялся себе, что настанет день, когда увижу, как его лицо превратится в маску ужаса. Такие маски Ройял часто видел на лицах многих своих жертв, когда они в самую последнюю минуту осознавали, что сейчас умрут, осознавали еще до того, как он нажимал на курок своего маленького смертоносного пистолета.

– Вы очень образно обрисовали все, – резко бросил Вилэнд. Он уже начал приходить в себя.

– Да, описание было довольно образным и четким, но я, по крайней мере, симпатизирую взглядам вашего друга–инженера и понимаю цель, которую он поставил перед собой.

– Забавно. Очень забавно, – прорычал он. Иногда Вилэнд забывал, что хорошо воспитанные деловые магнаты не позволяют себе рычать.

Он посмотрел на меня и внезапно задумался.

– Надеюсь, что вы не прибегнете к таким приемам, Тальбот, надеюсь, что вы не выкинете такой номер, который пытался выкинуть Брайсон?

– Это очень заманчивая мысль, – усмехнулся я, глядя на него, – но вы недооцениваете мои умственные способности. Во–первых, если бы я замыслил нечто подобное, то ни словом бы не намекнул об этом. Во–вторых, на эту прогулку отправитесь не только вы, но и я вместе с вами. По крайней мере, надеюсь отправиться вместе с вами.

– Надеетесь, да? – Вилэнд полностью обрел равновесие, снова стал проницательным и быстро соображал. – Что–то вы вдруг стали слишком уж компанейским, Тальбот?

– Ничего не изменишь, – вздохнул я. – Если бы сказал, что не хочу спускаться в батискафе, вы сочли бы это еще более подозрительным. Не ребячьтесь, Вилэнд. Дело обстоит уже не так, как обстояло несколько часов назад. Разве не помните слов генерала, который гарантировал мне долгую спокойную жизнь? Ведь генерал не шутил, и каждому его слову можно верить. Только попытайтесь. Только попытайтесь спровадить меня на тот свет, и он спровадит вас. Вы слишком азартный игрок, Вилэнд, и слишком трезвый бизнесмен, чтобы остаться ни с чем. Ничего не поделаешь, на этот раз Ройялу придется лишить себя удовольствия прикончить меня.

– Я не получаю никакого удовольствия от убийства, – тихо сказал Ройял. Это была просто констатация факта, и временно сбитый с толку абсурдностью этого утверждения, я внимательно посмотрел на него.

– Я слышал ваши слова или мне только показалось, что вы сказали их? – медленно спросил я.

– Вы когда–нибудь слышали, что могильщик копает могилы ради собственного удовольствия, Тальбот?

– Мне кажется, я понимаю вас, – я посмотрел на него долгим взглядом: он был еще более бесчеловечным, чем я представлял его себе. – Так или иначе, Вилэнд, теперь, когда у меня появилась уверенность, что выживу, я стал по–другому смотреть на вещи. Чем скорее это дело кончится, тем скорее я распрощаюсь с вами и вашими милыми дружками. Да, а еще я хотел бы, чтобы генерал и мне подбросил несколько тысчонок. Ему же не понравится, если станет известно, что он в самых широких масштабах помогал криминальным элементам и покровительствовал им.

– Вы хотите сказать… Вы хотите сказать, что намерены подложить свинью человеку, который спас вам жизнь? – видимо, еще существовало что–то, что могло удивить Вилэнда.

– Так вы, оказывается, ничем не лучше любого из нас. Вы хуже.

– А я никогда и не отрицал этого. Настали тяжелые времена, Вилэнд. Человек должен как–то зарабатывать себе на жизнь, и я не хочу упустить свой шанс. Именно поэтому и предлагаю свою помощь. Да, я подтверждаю, что, прочитав инструкции, даже ребенок сможет заставить батискаф двигаться, заставит его опуститься на дно или подняться на поверхность, но спасательные работы не для любителей. Поверьте мне, Вилэнд, я знаю, что говорю. Все вы – любители. Я – эксперт. Это единственное, что я умею делать в жизни действительно хорошо. Итак, вы берете меня в это путешествие?

Вилэнд посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом и тихо сказал:

– Я и не думал спускаться без вас, Тальбот.

Он повернулся, открыл дверь и жестом предложил мне идти впереди него. Он и Ройял шли за мной. Проходя по коридору, я услышал, как Кибатти запер за нами дверь, задвинув тяжелый засов и повернув ключ в замке. Такие предосторожности обеспечивали не меньшую безопасность и сохранность, чем в Английском банке, если бы не одно обстоятельство: в Английском банке кодовый стук автоматически дверь в хранилище не открывает, а здесь дверь автоматически открывалась на кодовый стук. Я запомнил и этот факт, и код. И даже если бы факт выскользнул из моей памяти, то сейчас она снова оживилась бы, так как Вилэнд снова применил этот прием у двери, находящейся в пятнадцати метрах по коридору.

Дверь открыл напарник Кибатти, живущий в комнате напротив. Эта комната была обставлена немного лучше той, из которой мы только что вышли, но в общем мало чем отличалась от нее. В ней не было ни настенных, ни напольных ковров, в ней даже не было стола, но у одной стены стояла мягкая кушетка, на которой сидели генерал и Мэри. Кеннеди, неестественно прямо, сидел на деревянном стуле в углу, а Лэрри, с вытащенным напоказ большим пистолетом и нервно бегающими глазами, лихорадочно ходил взад и вперед по комнате, словно преданно несущий свою службу сторожевой пес. Я безразлично и угрюмо посмотрел на них.

Генерал, как всегда, держался прямо и отчужденно, подчинив все свои мысли и эмоции жесткому контролю, но под глазами у него были темные круги, которых не было еще пару дней назад. Под глазами его дочери тоже были голубоватые тени, лицо ее было бледным, но довольно спокойным, хотя в нем не чувствовалось твердости и решительности ее отца. Ее слегка опущенные, хрупкие плечи заметили все. Что касается меня, то я никогда не любил женщин с железным характером. Больше всего на свете мне хотелось обнять эти хрупкие плечи, но время и место были неподходящими, и, кроме того, это могло вызвать самую непредсказуемую реакцию. А Кеннеди был Кеннеди, каким я привык видеть его: красивое жесткое лицо, похожее на гладкую бронзовую маску; казалось, ничто не тревожит его. А темновишневый китель сидел на нем лучше, чем обычно, и не потому, что он ездил к портному, а потому, что кто–то побеспокоился отобрать у него пистолет, и теперь там, где был карман, ничего не выпирало и не портило отглаженного совершенства его униформы.

Как только за нами закрылась дверь, Мэри Рутвен встала. Глаза ее сердито блестели, и я подумал, что в ней гораздо больше металла, чем мне казалось вначале. Она махнула рукой в сторону Лэрри, даже не взглянув на него.

– Неужели все это действительно необходимо, мистер Вилэнд? – холодно спросила она. – Должна ли я понимать, что теперь мы находимся на такой стадии, что с нами обращаются как с преступниками, преступниками, находящимися под вооруженной охраной?

– Почему вы не обращаете ни малейшего внимания на нашего маленького друга Лэрри? – успокаивая ее, сказал я. – Пистолет в его руке ничего не означает, он просто перестраховывается на всякий случай. Все наркоманы, или, как их называют, «снежные птички», очень нервные и возбужденные, и этот точно такой же, как они, но стоит ему взять в руку пистолет, как это вселяет в него уверенность. Скорее всего, он просрочил время очередного укола, но когда он дорвется и уколется, то вырастет на целых три метра.

Лэрри сделал пару быстрых шагов и сунул пистолет мне в живот. На этот раз движение его нельзя было назвать слишком мягким. Глаза его остекленели, на щеках пылали пунцовые пятна, ярко выделяясь на смертельно бледных щеках, из оскаленных, но плотно сжатых зубов вырывалось прерывистое дыхание, напоминающее то ли шипение, то ли какой–то странный присвист.

– Я уже предупреждал вас, Тальбот, – прошипел он, – предупреждал, чтобы оставили меня в покое. Это последнее предупреждение…

Я посмотрел через его плечо и улыбнулся.

– Оглянись, наркоман, – прошептал я и снова посмотрел за его плечо, слегка кивнув при этом.

Он слишком долго ждал очередной дозы и был взвинчен до предела, чтобы не попасть в ловушку. Я был настолько уверен, что он не устоит, что вцепился правой рукой в его пистолет, когда он только начал поворачивать голову, и когда повернул ее под максимальным углом, моя рука, с силой сжав его руку, направила дуло пистолета в сторону, а потом в пол. Если бы даже он выстрелил, то никто бы не пострадал. Вернее, исключался выстрел в упор, хотя, конечно, я не мог гарантировать того, с какой силой и в каком направлении пуля отскочит рикошетом от стальной палубы и стальных переборок.

Лэрри повернулся ко мне. Лицо его превратилось в безобразную маску ненависти и ярости. Он, задыхаясь, непрерывно бормотал какие–то ругательства и угрозы. Опустив свободную руку, попытался вырвать пистолет. Но самую тяжелую физическую работу, которую когда–либо делал Лэрри, он делал тогда, когда нажимал на поршень шприца. Он напрасно терял время со мной. Я вырвал пистолет, сделал шаг назад и резко ударил его ребром ладони по лицу, одновременно отбросив его в сторону. Я открыл пистолет и, вытащив обойму, зашвырнул ее в один угол комнаты, а пистолет – в другой. Лэрри стоял, согнувшись, у дальней стены, к которой он отлетел после моего удара. Из его носа текла кровь, а из глаз катились по щекам слезы ярости, бессилия и боли. Вид его вызвал у меня ощущение тошноты и холода.

– Все в порядке, Ройял, – не поворачивая головы, сказал я. – Можете убрать свою пушку. Представление окончено.

Но представление еще не окончилось. Я услышал резкий голос.

– Идите и поднимите пистолет, Тальбот. И обойму тоже. Вложите обойму в пистолет и отдайте его Лэрри.

Я медленно повернулся. В руке у Вилэнда был пистолет, костяшки его пальцев, нажимающих на курок, побелели. Мне все это было безразлично. Я посмотрел на Вилэнда: элегантный и сдержанный, как всегда, но напряженность руки, в которой зажат пистолет, и едва заметное учащенное дыхание выдают волнение. Странно: такие люди, как Вилэнд, никогда не позволяют давать волю своим эмоциям и уж, конечно, не вступаются за таких ничтожеств, как Лэрри.

– У вас нет желания подняться на верхнюю палубу и охладить свой пыл, Вилэнд? – спросил я.

– Считаю до пяти.

– А что потом?

– Потом я выстрелю.

– Вы не осмелитесь, – презрительно парировал я. – Такие, как вы, на курок не нажимают, Вилэнд. Иначе зачем бы нанимать своего головореза. И потом у меня есть один вопрос. Кто будет спускаться в батискафе?

– Я начинаю считать, Тальбот. – Я решил, что он малость тронулся.

– Раз… два…

– О'кей, – перебил я его, – считайте хоть до ста. Ничего не могу сказать, считать вы мастак. Могу побиться об заклад, что все математические операции вы проделаете в лучшем виде, но даю голову на отсечение, что не сможете сосчитать все те миллионы, которые потеряете только потому, что у меня нет желания поднять пистолет.

– Я могу найти других людей для того, чтобы спуститься в батискафе.

– Конечно, можете, но только не в Атлантике, где мы сейчас находимся. Здесь таких людей не найти. А у вас не так уж много времени, чтобы заниматься дурацкими играми и вставать в позу, Вилэнд. Держу пари, что самолет с людьми из Федерального бюро расследований в эту самую минуту летит в Марбл–Спрингс, чтобы расследовать ту любопытную телеграмму, которую они получили от Яблонского. А может быть, они уже прилетели? Может быть, в эту самую минуту люди из ФБР стучат в дверь виллы генерала Рутвена и спрашивают: «Где генерал?», а дворецкий отвечает: «Извините, джентльмены, но генерал только что улетел на буровую вышку». На что люди из ФБР говорят: «Мы должны немедленно позвонить генералу. Нам необходимо обсудить с ним важные вопросы». И они позвонят сюда, Вилэнд, позвонят в ту самую минуту, как кончится ураган.

– Боюсь, что он прав, мистер Вилэнд. – Неожиданная помощь пришла от Ройяла. – Времени у нас и вправду не так уж много.

Вилэнд долго молчал. Потом опустил пистолет, повернулся и вышел из комнаты.

Ройял, как всегда, не проявлял никаких признаков волнения или напряжения. Он улыбнулся и сказал:

– Мистер Вилэнд пошел к себе перекусить. Завтрак для нас всех тоже готов, – он отступил в сторону, пропуская нас вперед.

Эпизод с Лэрри и реакция Вилэнда были неожиданными и странными. Непонятная реакция. Совершенно непонятная. Я глубоко задумался, пытаясь найти этому хотя бы какое–то туманное объяснение, пока Лэрри поднимал с пола свой пистолет и обойму. Но так и не нашел объяснения внезапной запальчивости Вилэнда. Внезапно я почувствовал, что очень голоден. Посторонился, чтобы пропустить всех, кроме Ройяла. Я поступил так не из вежливости, а потому что боялся, как бы Лэрри не пустил мне пулю в спину, потом ускорил шаги, делая вид, что не пытаюсь нагнать Мэри и Кеннеди.

Пройти на противоположную сторону буровой вышки мы могли, если бы пересекли верхнюю палубу и преодолели бы при этом около тридцати метров. Сегодня на этой палубе я рано утром разговаривал с Джо Курраном. Это были самые длинные, самые мокрые и самые ветреные тридцать метров, которые мне когда–либо довелось пройти в своей жизни.

С одной стороны палубы до другой были протянуты два каната, но не помешало, если бы через всю палубу была протянута пара дюжин канатов, чтобы людей не смыло в море.

Сила ветра была фантастической, казалось, что с тех пор, как мы прибыли на буровую вышку четыре часа тому назад, сила ветра возросла вдвое. Теперь я понял, что нечего ждать прибытия на вышку лодки или вертолета, пока не утихнет ураган. Мы были полностью отрезаны от внешнего мира.

В половине третьего дня стало темно, словно наступили сумерки, и из огромной черной гряды грозовых туч, скопившихся над нашими головами, несся ветер, который набрасывался на объект Х–13 с такой бешеной силой, словно хотел вырвать его с корнем вместе со всеми его тринадцатью опорами, опрокинуть и сбросить в морскую пучину. Ветер ревел и выл, носясь по буровой вышке с неукротимой яростью, и даже на расстоянии шестидесяти метров мы слышали заглушающую глухой гром шторма какофонию, кричащую сатанинскую музыку бешеного ветра, свистящего и визжащего фальцетом, когда он прорывался через сотни стальных балок, из которых была построена вся эта устремленная ввысь громада буровой вышки. Медленно продвигаясь вперед, мы сгибались почти вдвое, выдерживая напоры встречного ветра, и, чтобы удержаться на ногах, повисали на одном из спасательных канатов, панически боясь, что он выскользнет из рук. Если кто–то выпустит этот канат, то ветер тут же собьет его с ног, и он покатится по палубе и будет катиться до тех пор, пока ветер не швырнет его за борт: именно такой была сила ветра. Он вырывают дыхание из легких, и под его острыми, как лезвие ножа, ураганными и резкими, как удары хлыста, порывами хлестал дождь, обжигая незащищенную кожу нескончаемым градом тяжелых капель, похожих на крошечные свинцовые пули.

Мэри первой пробивала себе путь, пересекая охваченную стихией палубу, и почти вплотную за ней двигался Кеннеди, одной рукой вцепившись в канат, а второй крепко обхватив девушку за талию. В другое время у меня могло бы появиться желание поразмышлять на тему о счастье, о том, что некоторым людям чертовски везет и что, наверное, они родились в рубашке. Но сейчас у меня на уме были гораздо более важные вещи. Я подошел к Кеннеди совсем близко и, почти наступая ему на пятки, приблизил свою голову к его голове и, стараясь перекричать шум шторма, крикнул:

– Пришло ли хоть слово?

Он был умен, этот шофер. Не убыстрил и не замедлил своих шагов и не обернулся, только едва заметно покачал головой.

– Проклятье! – крикнул я. – Вы звонили?

Он снова покачал головой. На этот раз я увидел в его кивке нетерпение, но подумав, чем он рискует, не мог упрекнуть его. У него действительно было очень мало шансов услышать или узнать что–либо, ведь Лэрри все время крутился вокруг него, размахивая своим огромным пистолетом. Крутился с той самой минуты, как Кеннеди появился на буровой вышке.

– Мне необходимо переговорить с вами, Кеннеди! – крикнул я.

На этот раз он тоже услышал меня: кивок был едва заметен, но я уловил его.

Мы наконец–то перешли на другую сторону палубы, прошли в тяжелую запирающуюся на скобу дверь и сразу же очутились в совершенно ином мире. Дело не в том, что внезапно наступила тишина, не в том, что стало тепло, не в том, что не было больше дождя и ветра, нет, главное было не в этом, хотя это несомненно имело свой положительный эффект: по сравнению с другой стороной буровой вышки, откуда мы только что добрались сюда, эта сторона была похожа на роскошный отель.

Вместо холодной стали переборок стены были отделаны какой–то разновидностью пластика, то ли полифена, то ли формика, в виде панелей, окрашенных в приятные для глаз пастельные тона. Пол выстлан толстой, заглушающей звуки шагов резиной. Расстеленная нам под ноги ковровая дорожка шла от одного до другого конца коридора. Вместо резкого, ничем не затененного света висящих над головой ламп, разбросанных в беспорядке, от закрепленных в панелях неоновых трубочек шел теплый рассеянный свет. В коридоре было несколько дверей. Одна или две из них были открыты, что позволяло видеть прекрасно обставленные комнаты, мебель в которых напоминала мебель кают старшего офицерского состава на линкорах. Бурение нефтяных скважин вынуждает людей жить в тяжелых условиях, но в часы, свободные от работы, бурильщики на этой буровой вышке, видимо, жили совсем неплохо. Найти такой комфорт, граничащий почти с роскошью, в металлическом марсианском сооружении, находящемся на расстоянии многих километров от берега в открытом море, казалось чем–то сверхъестественным и вместе с тем, как ни странно, нелепым.

Но более всего из всех этих проявлений комфорта меня удивило то, что там были скрытые громкоговорители, расположенные вдоль коридора через определенные интервалы. Из них доносилась музыка, тихая, но достаточно громкая для той цели, которую я поставил перед собой. Когда последний из нас пересек порог комнаты, Кеннеди повернулся и посмотрел на Ройяла.

– Куда мы, направляемся, сэр? – Да, он действительно был образцовым шофером: любой, кто обратился бы к Ройялу и назвал бы его «сэр», заслуживал медали.

– В комнату генерала. Идите впереди.

– Я привык обедать вместе с бурильщиками, – твердо сказал Кеннеди.

– Только не сегодня. Не теряйте времени на споры и поторопитесь.

Кеннеди тут же поймал его на слове. Вскоре почти все отстали от него метра на три. Все, за исключением меня. Я знал, что времени у нас в обрез, и тихо, наклонив голову и не глядя на него, прошептал:

– Можем ли мы позвонить по телефону в город?

– Нет. Разговор прослушают. Один из людей Вилэнда постоянно дежурит в радиорубке, где работает оператор, соединяющий буровую вышку с городом. Человек Вилэнда прослушивает все разговоры: и когда звонят сюда, и когда звонят отсюда.

– Вы видели шерифа?

– Я видел его помощника. Он получил какое–то сообщение.

– Как они дадут нам знать, если все пройдет удачно?

– Сообщат генералу, что вы… или человек, похожий на вас, арестованы в Джексонвилле в то время, когда он отправился на север…

Мне захотелось громко выругаться, но я удовлетворился тем, что выругался про себя. Возможно, это лучшее, что пришло им в голову за такое короткое время, но это решение было неудачным и граничило с провалом. Постоянный оператор мог действительно передать сообщение генералу, и я, если бы мне крупно повезло, мог случайно, оказаться рядом с ним в это время. Но подручный Вилэнда, наблюдающий за оператором, сообразил бы, что сообщение фальшивое, или вообще не передал бы его, или передал бы с опозданием на несколько часов, да и то в виде шутки. Кроме того, не было ни малейшей уверенности в том, что даже тогда это сообщение могло бы достичь моих ушей. Все, все могло провалиться. Люди могли умереть только из–за того, что я не получил это, так необходимое мне известие. Это уже была не неудача, это был провал. Тревога и огорчение, которые я испытывал, были настолько сильными, а крайняя необходимость получения известия настолько отчаянной, что я стал мучительно искать выход.

Музыка неожиданно оборвалась. В это время я и Кеннеди как раз поворачивали за угол, который на какую–то секунду отрезал нас от остальных. Я воспользовался этим и, замедлив шаги, тихо спросил:

– Оператор, работающий на коротких волнах, дежурит постоянно или нет?

Кеннеди колебался.

– Не знаю. Мне кажется, что когда он куда–нибудь уходит, то включается звуковой сигнал. – Я знал, что он имеет в виду. Когда по какой–то причине оператор вынужден выйти из радиорубки и оставить радио без присмотра, а в это время кто–то звонит издалека, то на этот случай в радиорубке имеется прибор, подающий звуковой сигнал, который поступает на пост прослушивания.

– Вы умеете работать на коротковолновом передатчике? – спросил я. Он покачал головой.

– Вы должны помочь мне, Кеннеди. Очень важно, чтобы…

– Тальбот!

Это был голос Ройяла. Он слышал мои слова, я был уверен, что он слышал их. Если у него появится хоть малейшее подозрение, можно считать, что я и Кеннеди обменялись последними словами в своей жизни и что с нами покончено. Я быстро преодолел ступеньки, на которые отстал, но потом стал все больше замедлять шаг и оглядываться по сторонам с выражением удивления на лице. Ройял был в трех метрах от меня, но я не заметил никаких признаков подозрительности или враждебности на его лице. Вместе с тем его лицо никогда не отражало его впечатлений или настроений: Ройял давным–давно забыл, что на его лице может быть какое–то выражение.

– Подождите здесь, – отрывисто сказал он, прошел вперед, открыл дверь, заглянул в комнату, огляделся вокруг и сделал нам знак, приглашая войти. – Все в порядке. Проходите.

Мы вошли. Комната была большая, более шести метров длиной, и роскошно обставленная. От стены до стены красный ковер, квадратные с матовыми стеклами окна обрамляли красные шторы, на креслах зеленые с красным ситцевые чехлы. В одном углу комнаты находился бар, рядом с которым стояли высокие стулья с сиденьями, обитыми красной кожей, вблизи от двери стоял стол с поверхностью из пластика и вокруг него восемь стульев. В противоположном углу, как раз напротив бара, был альков, отделенный занавеской от остальной части комнаты. Это была столовая, двустворчатые двери которой открывались внутрь. В этой столовой генерал обедал, когда приезжал на буровую, обходясь там без особых удобств.

Вилэнд уже ожидал нас. Казалось, к нему вернулись его обычное хладнокровие и невозмутимость, и я должен был согласиться с тем, что его холеное лицо с гладкой кожей, аккуратными усиками и благородной сединой на висках как нельзя лучше вписывалось в интерьер этой роскошной комнаты.

– Закрой дверь, – сказал он Лэрри и, повернувшись ко мне, кивнул в сторону занавешенного алькова. – Вы будете обедать там, Тальбот.

– А как же иначе, – согласился я. – Вы меня наняли. Я ваш слуга и должен есть на кухне.

– Вы будете обедать там по той простой причине, по которой не встретили в коридоре ни одной живой души по дороге сюда. Неужели думаете, что нас устроит бригада бурильщиков, члены которой будут бегать взад и вперед и кричать направо и налево о том, что по буровой вышке расхаживает Тальбот, убийца, которого разыскивает полиция? Не забывайте о том, что здесь есть радио и что сюда ежедневно доставляются свежие газеты… Мне кажется, пора пригласить официанта, генерал. А вы какого мнения на этот счет?

Я откинул занавеску, прошел в альков и сел на стул, стоящий у маленького столика. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Меня тревожил Ройял. Я воспрянул бы духом, если бы узнал, что он ни в чем не заподозрил меня, что подошел к нам, желая убедиться, что все в порядке, прежде чем мы пошли в столовую генерала. Вместе с тем я лихорадочно искал, где совершил ошибку и чем выдал себя. Мое внимание было слишком занято животрепещущими проблемами, и я совсем забыл, что должен играть роль убийцы. Если бы я был настоящим убийцей, которого разыскивает полиция, то старался бы прятать лицо при виде людей и никогда бы не ходил один, стараясь смешаться с другими людьми и затеряться среди них. Со страхом заглядывал бы за каждый угол, прежде чем идти дальше. Но я не делал ничего подобного. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем Ройялу придет в голову удивиться, почему я не предпринимал никаких мер предосторожности.

Я услышал, как открылась дверь и в комнату кто–то вошел. Наверное, это официант. Генерал снова стал хозяином, а Вилэнд превратился в его подчиненного и гостя: талант генерала переходить от одной роли к другой, его удивительный дар владеть собой в любых обстоятельствах производили на меня все большее впечатление по мере того, как я наблюдал за ним. У меня появилась надежда, что разумно рассказать генералу кое–что из происходящего. Попробовать найти у него поддержку и помощь в одном серьезном деле. Теперь я убедился, что он отлично может скрывать свои истинные чувства и может играть на два фронта, если этого потребует ситуация. Но все дело в том, что он был за тысячу километров от моей надежды вступить с ним в контакт.

Генерал отдал официанту какое–то распоряжение, и тот вышел. Почти целую минуту в комнате царила полная тишина. Потом кто–то встал, и я услышал звук открываемых бутылок и звон бокалов. Такие мелочи, как убийство и насильственное принуждение к поднятию со дна моря затонувших миллионов, не могут помешать соблюдению традиционных многовековых обычаев гостеприимства, которыми издавна славятся южные штаты Америки. Если бы я заключил пари, что генерал собственной персоной выполняет обязанности бармена, то я бы выиграл, но если бы мне привелось заключить еще более убедительное пари, что генерал никогда не пригласит к столу убийцу Тальбота, то я бы проиграл. Вскоре занавеска алькова была откинута в сторону, и генерал собственноручно поставил передо мной на стол наполненный бокал. В течение нескольких секунд он стоял, наклонившись над маленьким столиком, и смотрел на меня таким взглядом, каким никто не удостоит человека, зная, что он – убийца, зная, что он похитил его дочь и угрожал убить ее. Это был долгий, оценивающий, внимательный взгляд, и потом, к моему величайшему удивлению, углы его рта приподнялись в улыбке, и он подмигнул мне. Я не верил своим глазам, но ошибка исключалась: он улыбнулся и подмигнул мне. А еще через мгновение вышел, и занавеска снова отгородила мой альков, отрезав меня от собравшейся в комнате компании. То, что произошло, мне не пригрезилось и не было плодом моего воображения. Генерал был на моей стороне. Я не мог предположить, насколько надежно он перешел на мою сторону, так как не имел ни малейшего понятия о том, какие причины заставили его переменить мнение обо мне в мою пользу. Возможно, он что–то узнал, возможно, что–то заподозрил. Только в одном я был уверен: его дочь не сказала ему обо мне ни слова. Я сделал ей достаточно сильное внушение о необходимости соблюдать абсолютную секретность.

Из комнаты доносился шум голосов, и, прислушавшись, я понял, что говорит генерал Рутвен.

– Это чертовски оскорбительно и совершенно нелепо, – говорил он голосом, которого я никогда не слышал раньше: сухим, ледяным голосом, которым говорят тогда, когда хотят достичь максимальной степени убедительности, чтобы подавить сопротивление непокорного совета директоров. – Я не виню Тальбота, хоть он и убийца. Это размахивание пистолетом, эту мелочную опеку над ним пора прекратить. Я настаиваю на этом, Вилэнд. В этом нет никакой необходимости. Никогда не думал, что такой человек, как вы, Вилэнд, устроит такую дешевую мелодраму. – Генерал горячился все больше, он говорил о том, что меня пасут, словно овцу, и все время держат под дулом пистолета. – Посмотрите, какая погода, Вилэнд… По крайней мере, в ближайшие двенадцать часов никто не сможет вырваться отсюда… Нет никаких оснований устраивать переполох, и вам известно, что кто–кто, а я уж меньше всего заинтересован в этом… Я готов поручиться за дочь и за Кеннеди.

Генерал был колючим, колючим, как игла, он был гораздо колючее Ройяла или Вилэнда. Правда, немного запоздал выступить против надзора за мной. Мне казалось, он выдал эту тираду потому, что фактически боролся не за мою, а за свою собственную свободу, быть может, даже за свою жизнь. Впрочем, еще более вероятно, что он боролся за своего шофера. И что самое главное, он добился победы. Вилэнд пошел на уступки, но с условием, что когда он и Ройял будут спускаться в батискафе в море, то генерал, его шофер и Мэри проведут время в комнате над колонной с людьми Вилэнда. Я до сих пор не имел понятия, сколько людей было у Вилэнда на буровой вышке, но думал, что если не считать Лэрри, Кибатти и его напарника, то там было еще по меньшей мере три человека. И этими тремя будет в отсутствие Вилэнда и Ройяла распоряжаться Кибатти.

Вскоре разговор прервался, так как снова постучали в дверь. Официанты поставили на стол блюда с едой и хотели обслужить гостей генерала, но он сказал, что их услуги им не потребуются. Как только за ними закрылась дверь, он сказал:

– Мэри, будь добра, отнеси что–нибудь Тальботу.

Я услышал, как ножки стула тихо скользнули по ковру, чей–то голос сказал:

– Если вы не возражаете, сэр… – это был голос Кеннеди.

– Благодарю вас, Кеннеди. Подождите минутку, пока дочка разложит на тарелки еду.

Вскоре занавеску снова откинули, и Кеннеди осторожно поставил передо мной тарелку. Кроме тарелки, положил на стол маленькую записную книжечку в переплете из голубой кожи. Потом выпрямился, безразлично посмотрел на меня и вышел.

Он ушел так быстро, что я не успел осознать важности того, что он сделал. Он хорошо понимал, что, каких бы уступок в свободе передвижения ни добился генерал, меня они не касались. С меня не спустят глаз ни на минуту. Кеннеди знал, что наш последний шанс переговорить утерян. Но пока эта маленькая записная книжка в голубом переплете лежала рядом, этот последний шанс связи все еще оставался.

Это была не совсем обычная записная книжка. Это было нечто среднее между книжкой, в которой ведут дневники, и книжкой, в которую заносят расходы. В корешок переплета был всунут тоненький карандаш. Такими книжками пользуются также владельцы гаражей и владельцы автомагазинов в канун Рождества, чтобы можно было быстрее обслужить своих покупателей. Они делают записи в книжке, а клиент рассчитывается за свои покупки в удобное для себя время. Почти все шоферы тоже имели такие книжки и вносили в них расходы: стоимость бензина, масла, ремонта, число пройденных километров и расход бензина. Меня, конечно, все эти статьи расходов совершенно не интересовали: меня интересовали только пустые строчки на страницах книжки и маленький, такого же голубого цвета, как переплет, карандаш.

Одним глазом я посматривал на занавеску, другим – на записную книжку, внимательно прислушиваясь к голосам и звукам, доносящимся из–за занавески. Я писал минут пять правой рукой, стараясь уложиться в это короткое время и написать Кеннеди все, что хотел, но не смог сказать ему. Когда дело было сделано, я совершенно резонно почувствовал себя удовлетворенным, хотя многое еще зависело от случая. Но мне больше ничего не оставалось. Отдаться на волю случая входило в правила этой игры.

Минут через десять после того, как я кончил писать, Кеннеди принес мне чашку кофе. Книжечки на столе он не увидел, но без всяких колебаний сунул руку под лежащую перед мной скомканную салфетку, вытащил книжечку и быстро сунул ее в карман. Я полностью доверял теперь Симону Кеннеди.

Через пять минут Вилэнд и Ройял отвели меня на другую сторону буровой вышки. Преодолевать бешеные порывы ветра, свирепствующего на открытой палубе, на этот раз было ничуть не легче, чем полчаса тому назад. За это время, пока мы находились в уютной столовой, тьма сгустилась настолько, будто наступила ночь.

В три часа двадцать минут я снова влез в батискаф, плотно захлопнув над головой его крышку.

Глава 10

В половине седьмого вечера я вылез из батискафа и был очень доволен, что наконец–то выбрался оттуда. Когда не занят работой, – а я занимался ею точно по часам одну минуту, а потом не пошевелил и пальцем – время тянется очень медленно и томительно. Тем более что внутри батискафа нет ничего, что могло бы ослабить напряжение. Я сказал Кибатти, чтобы он открыл люк и один поднялся по ста восьмидесяти железным ступенькам в верхнюю камеру. Ройял был уже там. В полном одиночестве.

– Кончили работу, Тальбот? – спросил он.

– Сделал все, что можно было сделать. Теперь мне нужны бумага, карандаш и инструкции по эксплуатации батискафа, и если я прав, а я думаю, что прав, смогу через пять минут после того, как снова спущусь в кабину батискафа, запустить все моторы. Где Вилэнд?

– Минут пять тому назад его позвал генерал.

Да, видно, старик – крепкий орешек.

– Они куда–то уехали, а куда, мне неизвестно.

– Это не имеет значения. У меня на все дела и на то, чтобы разобраться с инструкциями, уйдет не больше получаса. Можете доложить, Ройял, что вскоре после семи батискаф будет готов к спуску. Итак, повторяю: мне нужна бумага, тишина и покой для того, чтобы сделать расчеты. Где я могу поработать поблизости отсюда?

– А здесь вы можете работать? – тихо спросил Ройял. – Я попрошу Кибатти, чтобы он принес вам бумагу.

– Если вы думаете, что я буду работать, а Кибатти все время торчать рядом и наблюдать за мной своими рыбьими глазами, то ошибаетесь, – на какое–то мгновение я задумался. – Когда мы возвращались сюда, то проходили мимо какой–то похожей на кабинет комнаты. Она находится в нескольких метрах отсюда в коридоре. Комната была открыта. Я видел в ней хороший стол и все необходимое для работы. Вам остается только дать мне бумагу и инструкцию.

– Хотите в эту комнату? Ну что ж, никто, наверное, от этого не пострадает, а? – Ройял пожал плечами и отступил в сторону, пропуская меня. Когда я вылез наружу, тут же появился Кибатти. Не успели мы пройти метра три по коридору, как я услышал за спиной весьма убедительный глухой стук задвигаемого засова, а потом – как повернулся ключ в двери. Кибатти относился к своим обязанностям со всей ответственностью хранителя замка.

Пройдя половину коридора, я через открытую дверь снова увидел эту комнату, маленькую, но обставленную довольно комфортабельно. Посмотрев через плечо на Ройяла, увидел, что он кивнул, и вошел. Комната выглядела, как офис архитектора. Там была пара больших чертежных досок на подставках. Над досками укреплены лампы дневного света. Я прошел мимо досок, так как меня привлекал большой стол, поверхность которого была обтянута кожей. Рядом со столом стояло удобное кресло.

Ройял оглядел комнату. Он был в своем репертуаре. Может, привычка? Да, Ройял всегда был предельно осторожным. Невозможно представить, чтобы он сидел где–то спиной к двери или спиной к окну, как невозможно представить его с блеском в глазах. Мне кажется, он не изменил бы своей привычке, даже если бы находился в детской комнате. Правда, на этот раз он осмотрел комнату больше с точки зрения оценки ее в качестве тюремной камеры. То, что он увидел, видимо, удовлетворило его: не считая порога, через который мы только что переступили, второй выход из комнаты был только через застекленное окно, выходящее на море. Ройял взял стул, стоящий прямо под лампами дневного света, установленными над головой, и закурил сигарету. Сидел и молчал. Свет лампы поблескивал на его гладких золотистых волосах. Его не отражающее никаких мыслей и настроений лицо находилось в тени. Он сидел не более чем в полутора метрах от меня. В руках у него ничего не было. Правда, он мог бы запросто вытащить свой маленький черный пистолет и всадить мне две пули промеж глаз прежде, чем я проделал бы половину пути к его креслу. Но, видимо, карты еще не предсказывали гибели, по крайней мере, моей гибели.

Я потратил десять минут на то, чтобы написать на листке бумаги какие–то цифры. Время от времени, от нечего делать, передвигал взад и вперед рейсшину на чертежной доске, изучая одновременно прокладку электропроводов и, естественно, не получая никаких разумных результатов. Я щелкал языком от нетерпения, почесывал концом карандаша голову, сжимал губы и с возрастающим раздражением смотрел на стены, дверь и окно. Но чаще всего раздраженно смотрел на Ройяла. И в конце концов он заметил это слишком явной была демонстрация моего раздражения, чтобы продолжать оставаться в неведении о моем отношении к нему.

– Мое присутствие раздражает вас, Тальбот?

– Что? Как сказать, не то, чтобы… но только я не могу получить…

– Значит, вам работается не так легко, как вы думали, а?

Я злобно и молча уставился на него. Если он промолчит, мне ничего не останется, как самому подсказать ему убраться отсюда. К счастью, он сам пришел мне на выручку.

– Я так же, как и вы, хочу, чтобы это дело подошло к концу. Мне сдается, что вы относитесь к таким людям, которые не любят, когда их отвлекают, – он легко поднялся на ноги, посмотрел на бумагу, которая лежала передо мной, поднял одной рукой свой стул и направился к двери. – Лучше подожду снаружи.

Я молча кивнул головой. Он вынул ключ из двери, вышел в коридор и запер дверь на ключ. Я встал, на цыпочках подкрался к двери и замер.

Долго ждать не пришлось. Не прошло и минуты, как я услышал шум шагов в коридоре и чей–то голос:

– Извини, Мак, – человек говорил с явным американским акцентом, и не успел он произнести эти слова, как послышался сильный, глухо прозвучавший удар. Этот тяжелый удар заставил меня сморщиться, словно от боли. Через мгновение ключ повернулся в замке, и дверь открылась. Я помог втащить в комнату тяжелый груз.

Этим тяжелым грузом был Ройял, бездыханный и сразу похолодевший, как камбала. Мы подтащили его к порогу. Человек в плаще приподнял его над порогом, перетащил через порог и запер ключом дверь. Не медля ни минуты, человек начал энергично стаскивать с себя плащ, пальто и краги. Под этой одеждой я увидел темно–бордовый, безупречный, как всегда, китель.

– Неплохо, – пробормотал я, – и маскировка, и американский акцент. Вам удалось обмануть даже меня.

– Самое главное, мне удалось обмануть Ройяла, – Кеннеди наклонился и посмотрел на начинающую синеть ссадину на виске Ройяла. – Жаль, если я саданул его слишком сильно. – Кеннеди действительно очень встревожился. Точно так же встревожился бы и я, если бы случайно наступил на тарантула.

– Ничего, он выживет, Симон. Зато вы получили удовольствие, которое пришлось неоднократно откладывать. – Я сбросил одежду и стал быстро натягивать плащ. – Вам удалось договориться? Материалы в мастерскую доставлены?

– Послушайте, Тальбот, – укоризненно сказал он. – У меня было всего три часа, и ни одной минутой больше.

– Этого времени вполне достаточно. А что если наш друг начнет проявлять признаки жизни?

– Тогда я снова приму такие же меры, – задумчиво сказал Кеннеди.

Я улыбнулся и вышел из комнаты. Неизвестно, сколько времени генералу удастся продержать Вилэнда по поводу того ложного поручения, ради которого он вызвал его, но я подозревал, что не особенно долго. Вилэнд уже, наверное, начал тревожиться, что слишком долго отсутствует. Может быть, я сослужил себе дурную службу, сообщив ему, что агенты ФБР ждут не дождутся улучшения погоды, чтобы приехать на буровую и начать допрос генерала Рутвена. Но тогда на меня был наставлен пистолет Вилэнда, он угрожал убить меня, и мне ничего не оставалось, как выбросить вперед руку и ухватиться за самую толстую соломинку, которая попалась на глаза.

Ветер на открытой верхней палубе пронзительно свистел и сбивал меня с ног с такой же силой, как прежде, но направление ветра переменилось, и я должен был пробиваться, идя ему навстречу. Теперь это был северный ветер, и я понял, что центр урагана тоже переместился куда–то на север в направлении Тампы. Казалось, ветер и море через несколько часов успокоятся. Но в эту минуту ветер был таким же сильным, как прежде, и, пересекая палубу, я шел, согнувшись почти вдвое и вытянув далеко вперед голову и плечи, подставляя их яростным порывам ветра. При этом моя голова была повернута в ту сторону, откуда шел. Мне показалось, что недалеко от меня, в полутьме, маячит какая–то фигура, вцепившаяся в канат и медленно ползущая по нему вперед. Этот кто–то был позади меня, но я не обратил на него особого внимания. Наверное, люди пользовались спасательными канатами с утра и до вечера.

Время, когда я проявлял осмотрительность и боялся любой опасности, внимательно обследовал все, что подстерегало меня на пути, осталось позади. Теперь пришло другое время: надо идти ва–банк, все или ничего. Добравшись до другой стороны палубы, я прошел по широкому коридору, где сегодня днем шепотом говорил с Кеннеди, и в конце коридора повернул не налево, куда мы поворачивали раньше, а направо. Потом остановился, чтобы сориентироваться, и направился к широкому трапу, который, как сказала Мэри, вел к палубе буровой вышки. По палубе бродило несколько человек. Одна из открытых дверей комнат, мимо которых я проходил, видимо, была комнатой отдыха. В ней сидело много людей, окутанных голубоватым дымом: видимо, все бурильные работы на верхней палубе прекращены. Это обстоятельство отнюдь не тревожило бурильщиков: их десятидневная вахта полностью оплачена с того самого момента, как они покинули берег, и до того дня, когда они вернутся. Меня это тоже не тревожило, так как целью моих устремлений была рабочая палуба, и отсутствие суеты и передвижений, которые в обычное время здорово помешали бы, теперь намного облегчили мою задачу.

Я снова повернул за угол и едва не столкнулся нос к носу с двумя людьми, которые горячо спорили о чем–то. Это были Вилэнд и генерал. Говорил Вилэнд, но, увидев приближающегося к ним человека, он замолчал и посмотрел на меня. Извинившись, что толкнул, я продолжал спускаться. Я был уверен, что он не узнал меня: клеенчатая шапка была надвинута почти на глаза, а развевающийся на ветру воротник плаща был поднят до самого носа. Но самой лучшей маскировкой было то, что я распрощался со своей хромотой. И все же, несмотря на все эти предосторожности, у меня появилось отвратительное ощущение, что между лопаток пробежал озноб. Оно сохранялось до тех пор, пока не свернул за угол. Я не знал, что в дальнейшем сулит этот явный спор между генералом и Вилэндом – хорошее или плохое. Если генералу удалось серьезно заинтересовать Вилэнда в какой–то спорной проблеме, сулящей немедленную личную выгоду для них обоих, тогда все к лучшему, но если Вилэнд протестовал против этого и доказывал, что это только никому не нужная отсрочка, дело могло принять очень плохой оборот. Если Вилэнд вернется на другую сторону буровой вышки раньше меня, лучше вообще не думать об этом, потому что последствия будут губительными. И я старался не думать о них. Вместо этого побежал, не обращая внимания на удивленные взгляды немногих людей, находящихся поблизости. Они, конечно, никак не могли понять причину такой бешеной активности, когда их сегодняшний рабочий день уже превратился в хорошо оплаченный праздник. Я добежал до трапа и стал подниматься, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

Мэри, плотно завернувшаяся в пластмассовый плащ с капюшоном, ждала у закрытой двери на верхней ступеньке. Увидев меня, она отпрянула назад и вскрикнула от испуга – так внезапно выросла перед ней моя фигура. Немного придя в себя, она оттянула воротник моего плаща, чтобы убедиться, что это я.

– Вы! – она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. – А ваша больная нога… Почему вы не хромаете?

– Я никогда не хромал. Это уловка. Самая гарантированная уловка, чтобы одурачить наиболее подозрительных. Кеннеди передал, для чего вы нужны мне?

– Да. Он сказал, что я должна быть чем–то вроде сторожевого пса и нести караульную службу.

– Правильно. Я не хочу получить пулю или нож в спину в радиорубке. Сожалею, что мне пришлось остановить свой выбор на вас, но у меня нет иного выхода. Где находится эта радиорубка?

– Надо войти в эту дверь, – показала она, – и пройти около пятнадцати метров вперед.

– Пойдемте, – я схватил дверную ручку и неосторожно повернул ее.

Дверь с силой распахнулась, и если бы я не так крепко сжимал ручку, то свалился бы к подножию лестницы. Мощный порыв завывающего ветра отбросил и меня и дверь на переборку с такой силой, что перехватило дыхание. Меня наверняка оглушило бы, если бы не смягчившая удар штормовка, когда я затылком врезался в стальную переборку. Какое–то мгновение никак не мог прийти в себя. Голова кружилась, перед глазами мелькал калейдоскоп цветной оскольчатой мозаики. Согнувшись пополам, пытался противостоять напору урагана и, заливаясь болезненным кашлем, старался набрать хоть немного воздуха в легкие и справиться с болевым шоком. Потом я выпрямился и, шатаясь, прошел в дверь, таща за руку Мэри. Дважды я пробовал плотно прикрыть дверь, но не мог сделать это даже наполовину. Я прекратил эти безуспешные попытки: снизу надо было бы послать целый взвод рабочих, чтобы справиться с этой дверью и плотно закрыть ее. Мне некогда было возиться, у меня более важные дела. Это была кошмарная ночь, темная, заполненная воем ветра ночь. Я почти совсем прикрыл глаза, оставив только узкие щелочки. Только так можно было выдержать хлесткие, кинжальные удары дождя и ветра. Потом поднял голову вверх и посмотрел на черное небо. Метрах в шестидесяти над моей головой был отчетливо виден огонь маяка, установленного на самом верху буровой вышки для того, чтобы давать сигнал пролетающим мимо самолетам. Правда, в такую ночь, как эта, маяк был абсолютно бесполезен, если только в небо не поднялся сумасшедший летчик, желающий продемонстрировать кому–то мастерство и похвастаться, что может летать даже в такую погоду. Использовать свет маяка для освещения палубы было абсолютно бесполезно. Вместе с тем, отсутствие света давало и большой выигрыш. Если отрицательным фактором была возможность столкнуться в темноте с какой–либо опасностью, так как я шел наугад и ничего не видел, и даже покалечиться, то положительным фактором было то, что другие люди не видели, куда я направляюсь.

Взявшись за руки, раскачиваясь и спотыкаясь, я и Мэри, словно пьяные, брели вперед, пересекая палубу и направлясь к квадратному пятну света, отбрасываемого на палубу из невидимого нам окна. Мы дошли до двери на южной стороне, расположенной за ближайшим углом, и укрылись там от ветра. Не успел я нагнуться, чтобы посмотреть в замочную скважину, как Мэри схватилась за ручку, толкнула дверь и вошла в небольшой неосвещенный коридор. Чувствуя себя довольно глупо, я выпрямился и последовал за ней. Она тихо прикрыла за нами дверь.

– Входная дверь – в дальнем конце справа, – прошептала она. Затем обхватила обеими руками мою шею и прошептала на ухо: – Мне кажется, в радиорубке кто–то есть. – На расстоянии полуметра голоса ее никто бы не услышал.

Я замер и прислушался. Руки Мэри все еще обвивали мою шею. В другое время я мог бы простоять так всю ночь. Но сейчас время было самое неблагоприятное:

– А может, они просто оставили свет, чтобы оператор не сбился с пути по дороге к рубке, если зазвонит сигнал тревоги?

– Мне кажется, я слышала какое–то движение, – прошептала она.

– Сейчас некогда осторожничать. Оставайтесь в коридоре, – пробормотал я. – Все будет, как надо, – я ободряюще пожал ее руки, снимая их со своей шеи и горько размышляя о том, что Тальботу «везет», как всегда. Затем прошел вверх по коридору, открыл дверь и вошел в радиорубку.

Какое–то мгновение я стоял в дверях, мигая от яркого света, но мигая не слишком быстро, чтобы успеть разглядеть того, кто был в радиорубке. Крупный дородный парень, сидящий у радиостола, повернулся на вращающемся стульчике, как только открылась дверь. Даже если я не увидел бы его, то через какую–то долю секунды услышал бы, как он вскочил, оттолкнув свой вращающийся стул, и тот с громким стуком упал на пол. С быстротой, удивительной для такого крупного мужчины, парень повернулся ко мне лицом. Он был выше меня, гораздо шире в плечах и более тяжелого веса. И гораздо моложе. У него были до синевы выбритые скулы, черные глаза, черные волосы и лицо бандита. Такие лица можно иногда встретить в первом или втором поколении итало–американцев. Если он был радистом, то я – королевой Шебой.

– К чему вся эта паника? – быстро спросил я. Это был мой лучший американский акцент, и он был ужасен. – Босс просил передать вам сообщение.

– Какой босс? – тихо спросил он. У него была мускулатура чемпиона в тяжелом весе и соответствующее лицо. Такие данные не всегда свидетельствуют о том, что перед вами идиот, и этот парень не был идиотом. – Покажите мне ваше лицо, Мак.

– Какая муха вас укусила? – я опустил воротник пальто. – Вы этого хотите?

– А теперь шляпу, – спокойно сказал он.

Я снял шляпу, бросил ему в лицо и одновременно услышал, как из его губ вырвалось одно–единственное слово:

– Тальбот!

Я нырнул вниз одновременно с тем, как бросил в него шляпу, и ударил его поддых левым плечом, вложив в этот удар всю свою силу. Я словно врезался в ствол дерева, но он оказался не таким устойчивым, как дерево, и отлетел в сторону.

Его голова и плечи врезались в дальнюю стенку. Удар был такой, что от него задрожала не только радиорубка, но и ее металлический фундамент. Он должен был рухнуть на пол, но этого не произошло. Более того, я мог бы поклясться, что он и глазом не моргнул. Парень поднял одно колено в яростном пинке, который мог бы оказаться для меня последним печальным прощанием, если бы его нога угодила в то место, куда он намеревался попасть. К счастью, этого не произошло, она угодила мне в грудь и в плечо с вполне достаточной силой, чтобы опрокинуть меня на бок. А в следующий момент мы, сцепившись, покатились по полу, пиная друг друга ногами, молотя кулаками, размахивая в воздухе всеми своими конечностями.

Два серьезных обстоятельства были не в мою пользу: тяжелый плащ сковывал мои движения, и хотя он смягчал удары, которые наносил мой противник, все–таки лишал мои собственные удары присущей им силы. Второе обстоятельство не в мою пользу было еще важнее: он был молод. Кроме того, было еще одно соображение, которое я должен был учитывать. Совершенно очевидно, что он жаждал превратить всю радиорубку в свалку, заваленную разбитой мебелью и радиодеталями, что меня абсолютно не устраивало. Все, буквально все зависело от того, удастся ли мне сохранить радио в целости и сохранности. Теперь мы оба катались по столу, на котором стояло радио, и я находился внизу. Из этого положения я хорошо видел, что одна из ножек стола начала оседать и расщепляться под двойным весом наших катающихся по столу тел.

К этому времени я уже порядком выдохся и чувствовал себя неважно. Я видел, что у этого парня сильные руки, а не пара гнущихся оглоблей, и тяжелые, как гири, кулаки. Кроме того, меня приводил в отчаяние один вид шаткого радиостола. Особенно яростный удар, словно мне врезали по ребрам тяжелой дубинкой, привел к тому, что я, болезненно глотнув воздух, безжизненным мешком свалился на пол. Пользуясь моей беспомощностью, он тут же поднял свой правый молот, чтобы вбить меня в пол. Я поднял правое колено и одновременно изо всех сил ударил его ребром правой ладони по вытянутой шее. Ударил настолько сильно, насколько позволил связывающий движения моих рук плащ.

Согласно всем правилам, парень должен был рухнуть, как легковес, но, видимо, он никогда не читал этих правил. И все же я доконал противника: его мучительный стон был таким же неподдельным, как мой собственный фальшивым. На какое–то мгновение он ослеп, но за это мгновение я, словно червяк, успел отползти в сторону и начал перекатываться до тех пор, пока не докатился до полуоткрытой двери, через которую я так недавно вошел в радиорубку. Я мог бы тогда добить его, но не воспользовался этим шансом, не схватил сломанную ножку стола, который каким–то чудом не упал на стальной пол радиорубки.

Он действительно оказался на редкость выносливым парнем. К тому времени, как я встал на ноги, он тоже поднялся. Он качался, но все же стоял на ногах. Какоето время мне казалось, что парень потерял всякий интерес к рукопашной. Но он поднял тяжелый деревянный стул, который со свистящим звуком перелетел через его плечо. Я едва успел отскочить в сторону и услышал, как стул ударился в дверь за моей спиной и развалился на куски. Мне повезло. Оказалось, что этот стул был его единственной дальнобойной артиллерией. Бомбардировка прекратилась, но атакующие войска быстро продвигались вперед. Он снова бросился на меня, но мне удалось уклониться от этого наскока разъяренного быка и, перевернувшись на 180 градусов, я приготовился встретить его новую атаку.

Но атаки не последовало. Стоя на коленях, он оскалил зубы и смотрел на меня глазами, превратившимися в пару злобных щелочек на смуглом лице, руки его упирались в стену позади, чтобы легче было встать на ноги. И тут я увидел узкое запястье руки в белой перчатке в дверном проходе сзади него. В руке была зажата сломанная ножка стула. Это была Мэри Рутвен! Я готов был поклясться, что эта девушка поступит именно так. Удар по голове был неуверенным, как бы пробным. Такой удар не убил бы даже таракана, и тем не менее он принес совершенно неестественный эффект. Эффект электрошока. Парень повернул голову, чтобы установить источник новой угрозы, и когда он отвернулся, я сделал два больших шага и сильно ударил его по шее, как раз под ухом. Костяшки моих пальцев врезались в ямку его левой челюсти.

Это один из самых нокаутирующих ударов в боксе. Такой удар мог запросто свернуть челюсть или сломать шею любому нормальному человеку, но он был на удивление крепким парнем. Он качнулся назад, уперся спиной в стальную переборку и начал, медленно скользя по ней, оседать на пол. Глаза бессмысленно блуждали вокруг, но даже сползая, он сделал последнюю отчаянную попытку броситься на меня и, обхватив руками мои ноги, повалить меня на пол. Но координация и синхронность движений изменили ему. У меня было достаточно времени, чтобы отступить назад, и его лицо оказалось как раз под моей правой ногой. Причины, которая помешала бы мне осуществить контакт моей ноги с его головой, не существовало, но существовало множество причин, которые убеждали меня поступить так, поэтому именно так я и поступил.

Он лежал на полу, распластавшись в неловкой позе, прижавшись лицом к холодной стали пола, молчаливый и неподвижный. Зато меня никоим образом нельзя было назвать молчаливым: мое дыхание вырывалось неровными толчками, словно пришлось пробежать целый километр, в то время как в течение многих лет я не пробежал и стометровки. Руки, плечи и лицо были мокрыми от пота. Я вытащил носовой платок и стер пот с лица. Крови не было, да я и не чувствовал, что у меня поцарапано лицо. Иначе при встрече с Вилэндом мне было бы очень трудно объяснить, откуда появился синяк, царапина или разбитый нос, из которого капает кровь. Я сунул платок в карман и посмотрел на стоящую в дверях девушку. Ее рука, все еще сжимающая сломанную ножку стула, слегка дрожала, глаза были широко раскрыты, губы побелели, но на побледневшем лице впервые появились признаки такого выражения, которое можно было легко распознать как начальную стадию благоговейного восхищения.

– Неужели вам и вправду… Вам и вправду было необходимо пускать в ход ногу? – дрожащим голосом спросила она.

– А вы ожидали, что я пущу в ход что–то другое? – грубо спросил я. – Например, ладонь, чтобы погладить его горячий лоб? Не будьте ребенком, леди. Поверьте мне, этот парень никогда не слышал о маленьком лорде Фаунтлерое. Он, если бы смог, сделал бы из меня отбивную котлету и, бросив ее в море, скормил бы акулам. Да и вы стоите здесь со своей дубинкой, чтобы пустить ее в ход, если только он моргнет глазом, и я уверен, что на этот раз вы ударите его посильнее, чем несколько минут назад. Правда, – поспешно добавил я, чтобы она не сочла меня неблагодарным, – я весьма признателен за то, что вы для меня сделали.

Я повернулся и посмотрел на радио. С тех пор, как я вошел в радиорубку, одна драгоценная минута была уже потеряна. Я осмотрелся и тут же отыскал то, что было нужно. На стене было несколько крючков, и на них, как гирлянды, висели катушки с намотанной проволокой и гибким шнуром для проводки антенны, запасными деталями для ремонта радио. Я взял рулон отличного гибкого шнура, и через минуту оператор стал похож на цыпленка со связанными крылышками и ножками, подготовленного для жаренья. Вокруг его шеи я пропустил скользящий узел, а конец шнура привязал к ручке буфета: в радиорубке могла быть звуковая сигнализация, кнопки или телефон, до которых он мог бы дотянуться, но теперь он не станет делать таких попыток. Если начнет двигаться, то петля вопьется в его шею и начнет душить. Я подумал, не засунуть ли ему в рот кляп, но тут же отказался от этой мысли. Есть люди, которые, засовывая в рот кляп, умеют найти золотую середину, чтобы человек не задохнулся и получал достаточно воздуха для дыхания и чтобы этот кляп был засунут достаточно надежно, чтобы голос не был бы слышен на расстоянии более ста метров. Я, к сожалению, в этом деле новичок и не смогу уловить золотой середины, к тому же ураган ревет и воет с такой силой, что парень может вопить сколько душе угодно, пока не заработает ларингит. Никто из находящихся под палубой не услышит его. Я взял единственный оставшийся в радиорубке стул и сел перед радиоприемником. Это был стационарный авиационный радиопередатчик. Я хорошо знал устройства такого типа и умел работать на них. Включил, настроил на длину волны, которую передал мне шериф через Кеннеди, и надел наушники. Я знал, что мне не придется долго ждать связи: полиция в течение двадцати четырех часов была на связи и не выключала своих коротковолновых приемников. Через три секунды в наушниках послышался треск.

– Полицейский участок. У телефона шериф Прендергаст. Говорите.

Я включил микрофон.

– Полицейская машина номер девятнадцать докладывает, – Паролей для идентификации не требовалось. Каждую полицейскую машину в стране предупредили, чтобы она не выходила на связь, и шериф знал, что это мог быть только я. Правда, это было время страстных поклонников радио, и любители прослушивали эфир. К тому же я допускал такую мысль, что люди из окружения Вилэнда могут поймать волну, на которую настроена полиция, и время от времени прослушивать разговоры. Я продолжал: – Подозреваемый соответствует описанию человека, задержанного вблизи пересечения дорог на Вентуру. Надо ли нам задержать его?

– Ответ уже получен. Отрицательный, – я слышал голос и потрескивание. Пауза. Потом шериф продолжил: – Мы нашли нашего человека. Пожалуйста, освободите подозреваемого.

Я почувствовал себя так, как почувствовал бы себя человек, которому только что дали миллион долларов на мелкие расходы.

Почти не сознавая этого, я с облегчением откинулся на спинку стула. Напряжение последних сорока восьми часов было гораздо сильнее, чем я думал. Полнейшее умственное облегчение и глубочайшее удовлетворение, которые я испытывал в эту минуту, превышали все, что мне когда–либо довелось чувствовать.

– Машина номер девятнадцать, – повторил я, и мой голос показался мне каким–то неуверенным и чужим. – Повторите, пожалуйста, что вы сказали.

– Освободите вашего подозреваемого, – медленно и отчетливо повторил Прендергаст. – Мы нашли человека, которого искали. Повторяю… Мы нашли…

Внезапно радиоприемник отлетел назад на несколько сантиметров, и как раз посередине шкалы настройки у него образовалась большая дыра. Радиорубку, казалось, потряс взрыв – таким оглушительным для моих барабанных перепонок, таким сокрушительным был эффект выстрела из тяжелого пистолета в этом ограниченном пространстве.

Отскочив не более чем на полметра, я упал и затем медленно и осторожно поднялся на ноги. Я не хотел, чтобы напавший слишком нервничал. Тот, кто выкинул эту глупую шутку, выстрелив без всякой на то необходимости в радиоприемник, теперь всполошил полицейских и дал им знать: произошло что–то экстраординарное. Теперь у того, кто стрелял, нервы, должно быть, на пределе. Я тоже нервничал. Медленно повернувшись лицом к двери, я увидел незваного гостя. Это был Лэрри, и дымящийся кольт был поднят так высоко, как позволяла его дрожащая рука. Кольт был нацелен мне в переносицу. Он казался огромным, как гаубица. Гладкие черные волосы Лэрри были мокрыми от пота и прилипли ко лбу, горящие, как угли, глаза блуждали из стороны в сторону из–под дрожащего дула пистолета, горя сумасшедшим блеском. Вернее, один глаз. Я не видел второго глаза Лэрри и его самого. Я видел только половину его лица, правую руку, в которой он держал свою пушку, и левую руку, словно крюком обхватившую шею Мэри Рутвен. Все остальные части его тела были полностью перекрыты телом Мэри. Я с упреком посмотрел на нее.

– Вы и вправду прекрасная сторожевая собака, – мягко сказал я.

– Заткнитесь! – прорычал Лэрри. – Значит, вы коп, да? Вы фараон. Вы грязный подслушивающий и подсматривающий шпион, – он добавил еще несколько нецензурных ругательств. Голос его, похожий на шипение ядовитой змеи, дрожал от ненависти.

– Нельзя ли повежливее, – прервал его я. – Ведь здесь присутствует молодая леди, приятель…

– Леди? Проститутка! – он еще крепче вцепился в ее шею, словно получая от этого удовольствие. Мне пришло в голову, что когда–то он совершил досадную ошибку и приударил за ней, а она отреагировала таким образом, что он решил, будто на его голову свалилась крыша.

– Ты считаешь себя очень умным, Тальбот, не так ли? Ты думал, что знаешь ответы на все вопросы, не так ли? Ты думал, что одурачил нас всех, не так ли? Но меня тебе не удалось одурачить, Тальбот. Я следил за тобой. Я ходил за тобой каждую секунду с тех самых пор, как ты появился на буровой вышке, – он напичкал себя наркотиками до самых бровей, он дрожал и подпрыгивал, словно у него была болезнь Святого Вита. В голосе звучало злорадство и мстительный триумф ничтожества, которым все пренебрегали и над которым все издевались. А в конце концов он оказался прав, в то время как те, которые презирали его, ошибались. Это была ночь, когда Лэрри мог заливаться соловьем, и он не намерен был пропустить ни единой ноты. Но мне доводилось слышать и более приятные голоса.

– А тебе и в голову не приходило, что я знал о твоем сговоре с Кеннеди, признайся, что ты не знал этого, коп, – продолжал хвастаться он, – и с этой проституткой ты тоже был в сговоре. Я следил за тобой с той самой минуты, когда ты вылез из батискафа десять минут тому назад, я видел, как этот подхалим–шофер дал по башке Ройялу…

– Откуда тебе известно, что это Кеннеди, – перебил я. – Он был так одет…

– Я подслушивал под дверью, подонок. Я уже тогда мог бы прикончить тебя, но хотел посмотреть, что ты надумал и куда это ты так торопился. Может быть, ты думаешь, меня беспокоит, что Ройял отдаст концы? – внезапно он замолчал и выругался.

Мэри, потеряв сознание, упала прямо на него. Он попытался удержать ее, но так как героин не является заменой протеина в том, что касается крепости мускулов, то даже ее легкий вес оказался ему не под силу. Он мог бы аккуратно положить ее на землю, но не сделал этого. Внезапно он отступил назад, и девушка тяжело упала на пол.

Я сделал полшага вперед и с такой силой сжал кулаки, что почувствовал боль. Я готов был убить его. Лэрри обнажил зубы в волчьем оскале.

– Пойди и подними ее, коп. Иди же сюда и подними ее, – прошептал он.

Я смотрел то на него, то на лежащую на полу Мэри, потом снова на него и на нее, и руки мои медленно разжались.

– Испугался, коп? Ты ведь даже пожелтел от страха, коп, да? Ты втрескался в нее, коп, не так ли? Ты втрескался в нее точно так же, как в нее втрескался я и этот педераст Кеннеди, – он засмеялся визгливым фальцетом, в котором звучало безумие. – Мне кажется, что с Кеннеди произойдет несчастный случай, когда я вернусь на ту сторону. Ведь никто не обвинит меня в том, что я застрелил Кеннеди, увидев, что он ударил Ройяла по башке?

– Хорошо, я согласен. Согласен, что ты герой и великий детектив. Пойдем к Вилэнду и покончим с этим.

– Да, с этим давно пора покончить, – кивнул он. Внезапно голос его стал очень спокойным. Это мне совсем не понравилось. – Но только ты не увидишь Вилэнда, коп. Ты вообще больше никогда и никого не увидишь, коп. Я убью тебя, Тальбот. Я прикончу тебя сейчас же.

От волнения у меня пересох рот, словно кто–то провел по небу промокашкой. Я слышал медленные, тяжелые удары своего сердца, мои ладони стали влажными от пота. Он сделает, что сказал. Нажмет на курок тяжелого кольта, и даже если ему посчастливится дожить до ста лет, он уже не получит большего удовольствия в своей жизни. Это конец. Каким–то чудом мне удалось говорить без дрожи в голосе.

– Итак, ты намерен убить меня, – медленно сказал я. – Почему?

– Потому что смертельно ненавижу тебя, Тальбот, – прошептал он, и в этом шепоте слышался какой–то дребезжащий, ужасный звук. – Потому, что ты довел меня. Ты издевался надо мной с первой минуты, как увидел, ты все время называл меня наркоманом, словно не было других слов, то и дело интересовался, наполнен ли мой шприц. А еще потому, что ты неровно дышишь к этой женщине, потому, что если она не достанется мне, то не достанется никому. А еще потому, что я ненавижу копов.

Он ненавидел меня. Я видел и понимал это. Даже когда он молчал, рот его извивался и дергался, как у эпилептика. Он не сказал мне ничего нового. Но сказал то, что никогда не скажет никому другому. И я знаю, почему он стал таким откровенным. Мертвые молчат. Пройдет несколько секунд, и я стану мертвецом. Я умру. Умру, как Герман Яблонский, засыпанный слоем земли толщиной в пятьдесят сантиметров. А труп Тальбота будет похоронен в воде на глубине более сорока метров. Но когда все будет кончено, не все ли равно, где тебе суждено спать вечным сном. Не облегчало моих дум и то, что мой конец наступит от руки дергающейся, набитой наркотиками массы, маскирующейся под человека.

– Ты непременно хочешь, чтобы я умер сейчас? – мои глаза, не отрываясь, смотрели на дергающийся на курке палец. Я ни на секунду не оторвал глаз от этого пальца.

– Конечно, – захихикал он. – Я застрелю тебя в заливе, где не очень глубоко, чтобы увидеть, как ты плюхнешься в воду и будешь барахтаться в ней и вопить, пока не охрипнешь. И никто не услышит твоих криков, коп, и не придет тебе на помощь. Тебе нравится такая смерть, коп?

– Наркоман, – тихо проговорил я. Мне нечего было терять.

– Что? – его лицо превратилось в маску неверия словам, которые он услышал. Он скорчился над своим пистолетом. В другое время его поза вызвала бы у меня смех. Даже, пожалуй, и сейчас я мог бы рассмеяться ему в лицо. – Повтори, что ты сказал, коп!

– Наркоман, – отчетливо сказал я. – Ты так накачался наркотиками, что сам не знаешь, что творишь. Что ты сделаешь с моим трупом? – я впервые подумал о себе как о трупе. – Ты и оператор не сможете вдвоем вытащить меня отсюда, а если меня найдут застреленным в радиорубке, станет известно, что именно ты застрелил меня, и тогда тебе останется только одно: побыстрее смыться отсюда, потому что они нуждаются в моих услугах более чем когда бы то ни было. Ты не станешь популярным, Лэрри, мальчик мой.

Он согласно кивнул, словно додумался до этой мысли сам.

– Ты прав, коп, – пробормотал он, – здесь я не могу пристрелить тебя. Мы должны выйти из радиорубки, коп, не так ли? Я застрелю тебя у самого борта, а потом столкну в море.

– Вот это правильно, – кивнул я. Это было мрачное согласие на аккуратное устранение своего собственного трупа, но я не сошел с ума и не был таким безумным, как Лэрри. Я делал ставку на свою последнюю надежду, хотя эту игру вполне можно было назвать безумной.

– А потом они будут бегать кругом и искать тебя, – задумчиво сказал Лэрри, – и я буду бегать вместе с ними, и все время буду смеяться про себя, думая о том, что твой труп уже, наверное, сожрала акула. Акула будет плавать среди морских водорослей, а я буду знать, что я хитрее всех твоих копов.

– Прекрасно, – сказал я. – Оказывается, ты и вправду умный парень.

– А разве нет? – снова захихикал он отвратительным фальцетом. Я почувствовал, что волосы на моей голове встают дыбом. Он пырнул Мэри ногой, но она не пошевелилась. – Девушка полежит, пока я вернусь. Я ведь задержусь ненадолго, правда, коп? Вставай и выходи первым. И помни, что у меня в руках фонарь и пистолет.

– Буду помнить.

Ни Мэри, ни оператор не шевелились. Я был уверен, что пройдет достаточно времени, прежде чем оператор зашевелится. У меня до сих пор болели кулак и нога. Правда, что касалось Мэри, то тут я сомневался. Не был уверен в том, что она действительно потеряла сознание. Мне казалось, что она просто притворяется: уж слишком частым и неровным было ее дыхание для человека, потерявшего сознание.

– Иди же, – нетерпеливо сказал Лэрри и больно пнул меня пистолетом в бок. – Выходи отсюда.

Я прошел дверь радиорубки, коридор и вышел через входную дверь на палубу, где по–прежнему свирепствовали ветер и дождь. Входная дверь открывалась на защищенную от стихии сторону радиорубки, но не пройдет и минуты, как мы окажемся под бешеным напором ветра. Я знал: когда эта минута настанет, тогда все и должно решиться. Тогда или никогда.

Все произошло именно тогда. Подталкиваемый пистолетом, уткнувшимся мне в бок, я завернул за угол радиорубки, низко наклонился и, почувствовав первый резкий порыв ветра, рванулся ему навстречу. Лэрри растерялся. Он не ожидал ничего подобного. Лэрри был слабосильным и к тому же он стоял, выпрямившись во весь рост. Колеблющийся и раскачивающийся луч фонаря на палубе у моих ног яснее ясного говорил о том, что Лэрри нетвердо стоит на ногах. Возможно даже, что напор ветра отбросил его назад. Я еще больше наклонил голову и принял такое положение, которое принимает спринтер, когда он, делая первые два шага стометровки, бросается навстречу ветру. И тут же понял, что неправильно рассчитал силу ветра: ворваться в ураган было равносильно тому, чтобы пробежать сквозь огромную бездонную бочку, наполненную патокой. К тому же я не учел, что встречный ветер, дующий со скоростью, близкой к ста десяти километрам в час, создавая непреодолимые препятствия для человека, не может оказать заметного воздействия на тяжелую пулю из кольта, вылетающую с начальной скоростью шестьсот метров в секунду. Удалось преодолеть не более семи метров, когда бешено шарахающийся из стороны в сторону свет фонарика выхватил меня из темноты и замер. Отчаянным усилием удалось одолеть еще около двух метров. Лэрри выстрелил.

Гангстеры и бандиты – самые плохие стрелки в мире. Обычно они применяют один и тот же метод стрельбы: прежде чем выстрелить, подходят к своей жертве на расстояние около двух метров и обстреливают ее градом пуль, чтобы заставить работать на себя закон средних арифметических чисел. Я сотни раз слышал, что эти парни не могут даже с десяти шагов попасть в дверь сарая. Но, видимо, Лэрри никогда не слышал об этом, а возможно, это правило относилось только к дверям сараев.

Если кого–то лягнет копытом мул, то это ничто в сравнении с оглушительным хлопком выстрела из пистолета 45–го калибра, когда пуля вылетает из дула, как пробка из горлышка бутылки с шампанским. Пуля ударила в левое плечо, крутанула меня волчком, опрокинула и отбросила в сторону. Но именно это спасло мне жизнь. Падая, я почувствовал резкий рывок своего брезентового плаща, прошитого второй пулей. Лэрри не давал предупредительных выстрелов. Он стрелял с намерением убить меня.

И он, конечно, убил бы, если бы я хоть пару секунд задержался на палубе. Я снова услышал приглушенный хлопок выстрела из кольта – на расстоянии девяти метров. Я едва слышал его сквозь завывание ветра, но увидел, как от поверхности палубы отлетели искры и прошли в нескольких сантиметрах от моего лица. Потом услышал свист использованных гильз, отлетевших от чего–то рикошетом в темноте ночи. Искры вселяли в меня какую–то надежду, так как это означало, что Лэрри пользуется пулями в металлической оболочке. Точно такими же пулями пользуются полицейские для стрельбы в кузова машин и запертые двери. После стрельбы такими пулями остаются отверстия с совершенно ровными краями, совсем непохожие на отверстия с рваными краями от грибообразных мягких пуль. Возможно, что пуля, которой был ранен я, тоже прошла через плечо навылет.

Я поднялся и побежал, не видя, куда бегу. Мне это было безразлично. Значение имело только одно: не куда бежать, а от чего бежать. И надо было убежать как можно дальше. Ослепляющая канонада дождя свистела по палубе, заставляя одновременно плотно закрывать оба глаза. Меня это радовало: если мои глаза закрыты, значит, глаза Лэрри тоже закрыты.

Устремляясь вперед с закрытыми глазами, остановился только тогда, когда налетел на металлическую лестницу. Я ухватился за нее, чтобы не упасть, и, не сознавая, что делаю, успел подняться по лестнице метра на три, прежде чем понял, что поднимаюсь. Я продолжал неуклонно лезть вверх. Возможно, это был стародавний инстинкт человека: влезть повыше, чтобы избавиться от опасности, заставившей меня искать спасения на высоте. Сознание, что лестница должна окончиться площадкой, на которой я мог бы дать отпор Лэрри, заставляло меня подниматься все выше. Это был тяжелый и изнурительный подъем. Если бы не было этого бешеного ветра, подъем не был бы для меня слишком тяжелым. Кроме того, я мог пользоваться только одной рукой. Левое плечо болело не очень сильно, потому что онемело. Боль придет позже. Теперь же у меня было такое ощущение, что вся левая рука парализована, и каждый раз, как правая рука отпускала очередную ступеньку, чтобы схватиться за следующую, расположенную выше, ветер сдувал меня с лестницы, и мои пальцы хватались за следующее кольцо при полностью вытянутой руке. Затем я должен был, вплотную прижавшись к лестнице, подтянуться здоровой рукой вверх, и утомительный процесс начинался снова. После того, как одолел ступенек сорок, моя здоровая правая рука и плечо горели, как в огне.

Я набрал в легкие воздуха, закинул руку на следующую ступеньку и посмотрел вниз. Этого мимолетного взгляда было достаточно, чтобы начисто забыть о боли, усталости и, сгорбившись, как гигантский сумчатый медведь–коала, подниматься еще быстрее. У подножия лестницы, размахивая фонариком во всех направлениях, стоял Лэрри. Несмотря на то, что у него птичьи мозги, он все же догадается посветить наверх. Только вопрос времени, когда он осветит меня.

Это была самая длинная лестница, на которую я когда–либо взбирался. Она казалась бесконечной. Теперь я понял, что лестница – какая–то часть буровой вышки. Более того, я понял, что эта лестница приведет меня к «обезьяньей доске» – узенькой доске, стоя на которой, кто–то из работающих на вышке направлял полутонные секции бура, поднимающегося из земли на находящиеся сзади стеллажи. Я мог вспомнить об этой «обезьяньей доске» только то, что на ней не было оградительных канатов или перил, так как они только помешали бы направлять тяжелые секции бура в нужном направлении.

Резкая дребезжащая вибрация сопровождалась каким–то лязгающим звуком. Было такое впечатление, что по железной лестнице бьют кувалдой. Так Лэрри объявил, что обнаружил меня. Пуля ударилась о ступеньку, на которой стояла моя нога. Какое–то кошмарное мгновение! Мне казалось, что она пробила мне ногу. Потом я понял, что с ногой все в порядке, и снова посмотрел вниз.

Лэрри лез вслед за мной. Я не видел его, но видел кольт, которым он размахивал, поднимаясь по лестнице в три раза быстрее меня. Лэрри не отличался особой храбростью, но то ли подбодрил себя наркотиками, то ли его гнал вверх страх, что мне удастся уйти от него и Вилэнду станет известно, что он пытался убить меня. А возможно то, что в его пистолете осталась всего одна, максимум две пули. Он наверняка считал, сколько сделал выстрелов и сколько пуль осталось.

И тут я почувствовал, что над моей головой и вокруг как–то посветлело. Вначале решил, что свет идет от сигнальных огней, горящих на буровой вышке, но как только мне в голову пришла эта мысль, понял, что ошибаюсь. Крыша буровой вышки была все еще более чем в тридцати метрах у меня над головой. Я снова набрал воздух в легкие, прищурил глаза так, что ресницы почти сомкнулись, чтобы предохранить глаза от дождя, и сквозь ресницы посмотрел вверх в сумрачную мглу.

Метрах в трех от моей головы была площадка, освещенная справа слабым светом. Но этого слабого света было достаточно, чтобы в лабиринте балок, из которых состояла буровая вышка, я увидел справа что–то похожее на будку. Фонарь Лэрри на мгновение замер, а потом стал светить вертикально вверх, и я увидел то, от чего мне стало, мягко говоря, не по себе: площадка у меня над головой была не из цельного листового металла, а представляла собой решетку, через которую можно было увидеть каждое движение человека, если он стоял на ней. Моей надежде дождаться того момента, когда голова Лэрри появится на уровне площадки, и ударить его ногой по плечам не суждено было осуществиться.

Я посмотрел вниз. Лэрри был метрах в трех от меня. Дуло его пистолета и свет фонарика были направлены на меня. Я видел слабый отблеск света на дуле его пистолета и темную дырку в середине, где пряталась смерть. Легкий нажим на курок, и из этой темной дырки покажется яркий язычок пламени, который на мгновение озарит мрак ночи. И занавес для Тальбота опустится. Интересно, отвлеченно и отупело думал я, успеют ли мои глаза увидеть эту яркую вспышку, прежде чем пуля и забвение, которое она несет с собой, навсегда закроют мои глаза. И тут я медленно осознал, что Лэрри не выстрелит. Не выстрелит даже если сошел с ума настолько, что готов выстрелить, потому что всей душой ненавидит меня. И все же сейчас он не выстрелит. Мертвый груз моего тела, весящий восемьдесят три килограмма, падая, сбросит его с лестницы, как муху. Падение с этой высоты, равной высоте десятиэтажного дома, грозит тем, что мы ударимся о стальную платформу, отскочим от нее и упадем в море с такой быстротой, что ни одна живая душа не увидит нас.

Я продолжал лезть вверх и добрался до решетки. Если бы это была цельная площадка, думаю, что я не смог бы влезть на нее при таком ветре: моя единственная здоровая рука царапала бы гладкую металлическую поверхность до изнеможения, а потом я свалился бы с лестницы. Теперь я просунул руку через решетку, и мне удалось вцепиться в металл, подтянуться и влезть на решетку.

Лэрри был совсем рядом. Он жестикулировал своим фонарем, и я понял, что он хочет этим сказать. Я передвинулся на одну сторону площадки и прошел мимо будки. В углу ниши на полке была лампа, отбрасывающая слабый свет. Я стал ждать. Лампа освещала только верхнюю половину тела. Дальше свет не достигал.

Медленно, осторожно, не отрывая от меня глаз, Лэрри вылез на решетку и встал на ноги. Я продолжал продвигаться вперед по «обезьяньей доске», медленно пятясь задом и повернувшись лицом к Лэрри. Справа я смутно видел длинные стеллажи, на которых хранились трубы для бурения. Слева был край «обезьяньей доски». Никакого ограждения не было. Впереди отвесная пропасть глубиной более тридцати метров. Я остановился. «Обезьянья доска» проходила снаружи буровой вышки по всему ее периметру, и Лэрри пытался вынудить меня перейти на северный край доски: там независимо от того, есть ветер или нет, достаточно одного сильного удара прикладом пистолета 45–го калибра, чтобы я, кувыркаясь в воздухе, упал в море с высоты пятидесяти метров. Лэрри подобрался совсем близко ко мне. Фонарик свой он выключил. Свет, падающий из ниши, освещал только верхнюю часть будки, оставляя в тени только около метра снизу. Но этого света Лэрри было достаточно. Он не хотел пользоваться фонариком еще и потому, что его колеблющийся свет могут заметить с палубы и заинтересоваться, какой сумасшедший полез на «обезьянью доску» при таком ураганном ветре, когда все работы отменены.

Лэрри остановился в метре от меня. Он тяжело дышал и по–волчьи скалил зубы.

– Иди, иди, Тальбот! – крикнул он.

Я покачал головой:

– Дальше не пойду. – Вообще–то, я не слышал этих его слов и ответил автоматически.

Сейчас я увидел то, от чего в моих жилах застыла кровь, то, что было несравненно холоднее хлестких ударов дождя. В радиорубке мне показалось, что Мэри Рутвен только притворилась, потеряв сознание. Теперь я знал, что был прав. Она не теряла сознания, и как только мы вышли из радиорубки, встала на ноги. Невозможно было не узнать эту поблескивающую в темноте золотую головку, эти тяжелые косы, которые появились над верхней ступенькой лестницы на фоне окружающей ее ночи.

«Милая глупышка, – подумал я, – сумасшедшая, маленькая глупышка». Я не думал о том, какая была нужна отчаянная храбрость, чтобы влезть на эту лестницу, чтобы совершить этот изнурительный подъем, который может только присниться в кошмарном сне. Я даже не подумал о том, что отчаянная храбрость этой девушки вселила в меня надежду. Я испытывал только горечь, возмущение и отчаяние, но самым сильным было ощущение, что мир навсегда потерян для Мэри Рутвен.

– Иди, иди, – снова крикнул Лэрри.

– Идти, чтобы ты сбросил меня в море? Нет.

– Повернись.

– Чтобы ты ударил меня пистолетом и меня нашли на палубе внизу, и при этом никто бы не догадался, что это твоих рук дело? – Мэри была уже на полпути ко мне. – Нет, я не повернусь, Лэрри. Освети фонарем мое левое плечо.

Вспыхнул свет фонарика, и я снова услышал его безумное хихиканье.

– Значит, я все же попал в тебя, Тальбот?

– Да. Ты попал в меня. – Теперь Мэри оказалась сзади него, но ветер был настолько сильным, что заглушил бы ее любое неосторожное движение. Уголком глаза я следил за ней и теперь через плечо Лэрри посмотрел на нее в упор. Глаза мои широко раскрылись, и в них вспыхнула надежда.

– Попробуй схватить меня, коп, – хихикал Лэрри. – Вторично тебе уже не удастся схватить меня.

Вцепись руками в его шею или ноги, молился я. Или набрось ему на голову пальто. Но только не приближайся к его руке, в которой зажат пистолет.

Она решила вырвать у него пистолет. Она обошла его справа, и я ясно услышал шлепок, когда ее рука схватила его за запястье правой руки. В течение какой–то секунды Лэрри оставался неподвижным. Если бы он прыгнул, постарался бы вырваться или сделал хотя бы одно движение, я бы бросился на него с быстротой и сокрушительностью экспресса, но он стоял, не двигаясь: шок на время ошеломил его. Он словно окаменел. Неожиданность превратила в камень его руку, держащую пистолет, все еще в упор направленный на меня.

Пистолет все еще был направлен мне в сердце, когда он левой рукой вцепился в правую руку Мэри, так и не выпустившей его руки. Рывок вверх левой рукой, рывок вниз правой, и его рука с пистолетом вырвалась из руки Мэри. Он слева слегка придвинулся к ней, резко рванул ее на себя сантиметров на тридцать, прижал ее к расположенным справа стеллажам, где лежали трубы для буров, и начал выкручивать ей руку. Теперь он знал, кто помешал ему свести счеты со мной, и его зубы снова по–волчьи оскалились в усмешке, а черные, как угли, глаза и пистолет были все время направлены на меня.

В течение пяти или десяти секунд они стояли там, замерев в напряженных позах. Страх и отчаяние придали девушке такую силу, которой у нее никогда не было в нормальных условиях. Но Лэрри тоже был в отчаянном положении и заставил себя найти неведомые ему самому ресурсы сил. У Мэри вырвалось приглушенное рыдание и почти одновременно крик боли и отчаяния. Она упала на колени перед Лэрри, потом она упала на бок, а Лэрри все еще сжимал ее запястье. Теперь я не видел ее лица. Я видел только ее поблескивающие волосы, освещенные слабым светом лампы. Свет не касался ее лежащего на металлической решетке тела. Я видел безумие на лице стоящего напротив меня Лэрри. Свет из ниши, находящейся в нескольких метрах, освещал его сзади. Я выдернул из решетки каблук правой ноги и стал вытаскивать из ботинка ногу, помогая себе левой ногой. Это был не очень большой шанс, но все же…

– Иди же сюда, коп, – деревянным голосом проговорил Лэрри, – иди сюда, или я снова начну выкручивать руку твоей подружке. Тогда тебе ничего не останется, как помахать ей рукой на прощанье, – он действительно хотел убить ее, он должен был убить ее: она слишком много знала.

Я приблизился к нему еще на два шага. Мне уже удалось вытащить пятку из правого ботинка. Он с размаху ударил меня рукояткой кольта по зубам. Я почувствовал, как сломался зуб, почувствовал соленый вкус крови из глубокой раны изнутри верхней губы. Отодвинувшись, я сплюнул кровь, и он с силой уперся пистолетом мне в горло.

– Струсил, коп? – тихо сказал он. Говорил почти шепотом, но этот шепот был отчетливо слышен даже сквозь завывание ветра. Видно, и вправду чувствительность людей, стоящих на пороге смерти, обостряется в несколько раз. А я стоял на пороге смерти.

Да, меня объял ужас. Он проник в самую глубину моего существа. Такого ужаса я еще никогда не испытывал. В плече появилась резкая боль. К горлу подступила тошнота. Этот проклятый пистолет, впившийся мне в горло, вызывал наплывающие приступы тошноты, следующие один за другим. Стараясь не терять равновесия, я пытался целиком вытащить правую ногу из ботинка, но большой палец зацепился за его язычок.

– Ты не сделаешь этого, Лэрри, – прокаркал я. Давление пистолета на гортань причиняло мучительную боль. Другой стороной пистолет больно вонзился мне в подбородок. – Если ты убьешь меня, им не видать этого сокровища, как своих ушей.

– Не смеши меня, – его действительно сотрясал ужасный безумный смех. – Ты слышишь, коп, как я смеюсь. Мне ведь все равно не видать ни гроша из этого сокровища. Наркоман Лэрри не получит ни гроша. Белый порошок это все, что старик когда–либо давал своему любимому сыну.

– Это Вилэнд? – мне надо было бы давным–давно понять, что Вилэнд его отец.

– Он мой отец. Будь он проклят, – пистолет уткнулся мне в пах. – Прощай, коп!

Моя правая нога плавно и быстро вытянулась вперед, но в темноте Лэрри не увидел этого.

– Я передам ему твой прощальный привет, – сказал я и еще не успел окончить фразу, как ботинок с силой врезался в рифленое железо будки.

Лэрри резко повернул голову, чтобы, посмотрев через правое плечо, установить этот новый источник опасности и угрозы. В считанную долю секунды перед тем, как он начал поворачивать голову обратно, его левая скула была открыта для моего удара. Точно так же несколькими минутами раньше была открыта для удара щека оператора в радиорубке.

Я ударил его. Ударил с такой силой, словно он был спутником, и я посылал его в космический полет на лунную орбиту. Я ударил его с такой силой, словно жизнь всех живущих на земле зависела от мощи этого удара. Я ударил его так, как никогда никого не ударял в жизни, и нанося этот сокрушительный удар, знал, что никогда никого не смогу ударить с такой силой впредь.

Послышался сухой, глухой треск. Кольт выпал из руки Лэрри и ударился о решетку у моих ног. В течение двух–трех секунд казалось, что Лэрри, не потеряв равновесия, как ни в чем не бывало стоит на ногах. Затем с неправдоподобной замедленностью и неотвратимой безысходностью, словно обрушившаяся фабричная труба, он стал падать в пространство.

Не было исполненного ужаса крика, не было отчаянных взмахов рук и ног при падении Лэрри с высоты более тридцати метров на стальную палубу. Лэрри был мертв еще до того, как начал падать. У него были сломаны шейные позвонки.

Глава 11

Через восемь минут после того, как умер Лэрри, и ровно через двадцать минут после того, как я ушел, оставив Кеннеди и Ройяла, я снова вернулся в эту комнату, предварительно поспешно постучав в дверь. Дверь открылась, и я быстро проскользнул внутрь. Кеннеди тут же снова запер ее на ключ. Я посмотрел на Ройяла, который в неестественной позе без сознания лежал на палубе.

– Как обстоят дела с нашим пациентом? – осведомился я у Кеннеди. Дыхание мое было учащенным: напряжение последних двадцати минут и тот факт, что всю дорогу назад я проделал бегом, никоим образом не способствовали тому, чтобы дыхание вошло в норму.

– Пациент отдыхает, – усмехнулся Кеннеди. – Пришлось дать ему еще одну порцию успокаивающего. – Кеннеди посмотрел на меня, и улыбка медленно исчезла с его лица: он увидел кровь, текущую тонкой струйкой из моего разбитого рта, и дырку в плаще от выстрела в плечо.

– Вы плохо выглядите, Тальбот. Вы ранены. У вас неприятности?

Я кивнул.

– Теперь неприятности окончились и все взято под контроль, – я старался как можно быстрее скинуть брезентовый плащ, так как плечо ужасно болело, что мне, естественно, совсем не нравилось.

– Удалось добраться до радио и выйти на связь. Все идет отлично. Вернее, до этой минуты все шло отлично.

– Прекрасно. Просто прекрасно, – Он говорил автоматически: Кеннеди был доволен, услышав хорошие новости, но его тревожил мой вид. Осторожно и заботливо он помог снять плащ. Я услышал, как у него перехватило дыхание, когда он увидел через разорванную мною на плече рубашку пропитанные кровью марлевые тампоны, которыми Мэри заткнула обе стороны раны. Пуля прошла через мягкие ткани, не задев кости, но разорвала пополам дельтовидную мышцу. Мери обработала рану в ту короткую минуту, когда мы, спустившись с лестницы, забежали в радиорубку. – Господи, какую же боль вы испытываете.

– Ничего, терпеть можно, – соврал я. На самом же деле у меня было такое ощущение, что в ране копается пара лилипутов, работающих по сдельному тарифу. Лилипуты вскарабкались с каждой стороны моего плеча и распиливали его поперек с таким усердием, словно от этого зависела их жизнь. Рот тоже отчаянно болел, а у сломанного зуба обнажился нерв, который давал дикие вспышки боли, каждую секунду словно иглами пронизывающие лицо и голову. В нормальных условиях комбинация этих болей заставила бы меня лезть на стену, но сегодняшний день никак нельзя было назвать нормальным.

– Так долго продолжаться не может, вы не выдержите, – настаивал Кеннеди. – Вы теряете кровь и…

– Это не главное. Скажите, может ли кто–нибудь заметить, что меня ударили в челюсть? – внезапно спросил я.

Кеннеди подошел к раковине, намочил носовой платок и стер с моего лица кровь.

– Мне кажется, нет, – задумчиво ответил он. – Завтра ваша верхняя губа распухнет вдвое, но пока она в норме, – он улыбнулся, но в его улыбке не было радости. – И пока рана в плече не позволяет вам смеяться во весь рот, никто не увидит, что у вас сломан зуб.

– Отлично. Именно это я и хотел знать. Вам известно, что мне ничего не оставалось, что я должен был сделать это?

Я стаскивал краги от плаща и должен был переложить пистолет за пояс брюк. Кеннеди, который уже начал натягивать на себя плащ, увидел пистолет.

– Это кольт Лэрри?

Я кивнул.

– Он стрелял в вас из этого кольта?

Я снова кивнул.

– А Лэрри?

– Там, куда он отправился, героин больше не потребуется, – морщась от непереносимой боли, я натянул пальто, испытывая чувство благодарности к самому себе за то, что снял его перед тем, как ушел. – Я сломал ему шею.

Кеннеди долго и внимательно смотрел на меня.

– Вы хотите казаться опаснее, чем есть на самом деле, не так ли, Тальбот?

– Нет. Если бы вы были на моем месте, вы были бы вдвое опаснее, – мрачно ответил я. – Лэрри поставил Мэри на колени на «обезьяньей доске» буровой вышки и на высоте около тридцати метров от палубы предложил ей спуститься туда, не пользуясь лестницей.

Кеннеди замер и перестал застегивать плащ на пуговицы. Последняя пуговица так и осталась незастегнутой. Он двумя быстрыми шагами пересек комнату и схватил меня за плечи, но, услышав вырвавшийся у меня стон, тут же отпустил.

– Извините, Тальбот. Я веду себя, как последний идиот, – лицо его уже не казалось таким смуглым, как обычно, глаза вспыхнули, губы дергались. – Как… с ней все в порядке?

– Да, с ней все в порядке, – устало сказал я. – Через десять минут она будет здесь, и вы своими глазами убедитесь в этом. Вам пора уходить, Кеннеди. Они могут явиться с минуты на минуту.

– Хорошо, – пробормотал он. – Генерал сказал, что у меня есть полчаса… и эти полчаса уже подходят к концу. Вы… вы уверены, что с ней все в порядке?

– Конечно, уверен, – раздраженно ответил я и тут же пожалел об этом. Этот человек мог бы очень прийтись мне по душе, я мог бы даже полюбить его. Я улыбнулся ему. – Никогда в жизни я еще не встречал шофера, который бы так тревожился за свою хозяйку.

– Я ухожу, – сказал он. У него пропало настроение шутить и улыбаться. Он протянул руку за кожаной записной книжкой, лежащей рядом с моими бумагами на столе, и сунул ее во внутренний карман. – Чуть было не забыл о ней. Будьте добры, отоприте дверь и посмотрите, свободен ли путь.

Я открыл дверь, увидел, что в коридоре никого нет и кивнул ему. Он сунул руки под мышки Ройялу, перетащил его через порог и бесцеремонно бросил за дверью в коридоре рядом с опрокинутым креслом. Ройял зашевелился и застонал. В считанные минуты он мог прийти в сознание.

Кеннеди, стоя в дверях, долго смотрел на меня, словно подбирая слова, которые хотел сказать мне на прощанье, затем легонько похлопал меня по здоровому плечу.

– Желаю счастья, Тальбот, – пробормотал он. – Господи, как бы я хотел быть там с вами.

– Я тоже очень хотел бы этого, – растроганно сказал я. – Не тревожьтесь за меня: теперь моя миссия почти закончена, – Сам–то я отнюдь не обманывался на этот счет, да и Кеннеди отлично знал это. Он вышел, закрыл дверь и, повернув ключ в замке, оставил его в замочной скважине. Я прислушался, но не услышал его шагов: он был удивительно легким и быстрым на ногу для человека такого высокого роста и атлетического сложения.

Теперь, когда я остался один и к тому же в полном бездействии, боли начали мучить меня с удвоенной силой. Попеременными приступами накатывали боль и тошнота. Они накатывали как волны, словно приливы и отливы. Я чувствовал то возвращение, то потерю сознания. Господи, как хорошо было бы бросить все и забыться, но я не имел на это права. Пока еще не имел. Теперь было уже слишком поздно… Я отдал бы все на свете за укол, который снял бы боль, я отдал бы все на свете, чтобы перенести ближайший час или два. Я даже обрадовался, когда менее чем через две минуты после ухода Кеннеди услышал приближающиеся к двери шаги. Да, мы точно рассчитали время. Я услышал чей–то возглас, потом шаги превратились в топот бегущих ног. Я подошел к столу, сел на стул и взял карандаш. Перед тем, как сесть, я выключил свет над головой и включил настольную лампу, прикрепленную к стене. Я установил ее под таким углом, чтобы она отбрасывала свет над головой, оставляя мое лицо в глубокой тени. Возможно, мой рот пока не распух, как сказал Кеннеди, но у меря было такое ощущение, что теперь он здорово раздулся, и я не хотел рисковать.

В замке заскрежетал ключ, и дверь с шумом распахнулась. Видимо, ее толкнули с такой силой, что она едва не слетела с петель. Она отскочила от переборки, и в комнату вошел бандит, которого я никогда еще не видел. Он был такого же сложения, как Кибатти и его напарник. Бандит ворвался в комнату, как ураган. Видимо, Голливуд научил его всем приемам открывания дверей в подобных ситуациях. Если при этом ломались дверные коробки, выдирались петли и со стен отлетала штукатурка, это не имело значения. Это расценивалось так, что хозяину головореза малость не повезло, и он должен потратить какую–то непредвиденную сумму на то, чтобы оплатить расходы на мелкий ремонт. В данном случае, так как дверь была стальная, все, что ему удалось повредить, был его собственный большой палец на ноге, когда он открывал ею дверь. И даже человек, которого никоим образом нельзя было причислить к знатокам человеческих душ, без труда определил бы, что, впав в ярость от того, что причинил себе боль, бандит больше всего жаждал разрядить пистолет, которым он размахивал из стороны в сторону, в первого, кто попадется ему на глаза. Единственным человеком, которого он увидел, был я – с карандашом в руке и мирным вопрошающим выражением лица. Тем не менее, увидев меня, он нахмурился, повернулся на носках и кивнул тем, кто стоял в коридоре.

В комнату вошли Вилэнд и генерал, которые полунесли и полутащили Ройяла, наполовину пришедшего в сознание. Мое сердце успокоилось, когда я увидел, как тяжело он опустился в кресло. Пару ночей тому назад я, а Кеннеди – сегодня отменно поработали: шрам на его лице был не только самым длинным из тех, что мне приходилось видеть, но и самым живописным, так как был окрашен почти всеми цветами радуги, как полотно художника–мариниста, написанное в сине–фиолетово–багрово–желтых тонах. Я сидел за столом и с пристрастным интересом думал о том, останется ли этот шрам на лице Ройяла, когда он сядет на электрический стул. Я склонен был думать, что останется. После убийства Яблонского не мог беспристрастно думать о Ройяле.

– Выходили ли вы из этой комнаты сегодня вечером, Тальбот? – Вилэнд казался нервным и раздраженным, даже голос его изменился. Он позволил отдохнуть своему обычному голосу – вежливому голосу вершителя высшей исполнительной власти.

– Конечно, перейдя из одной материи в другую и испарясь через замочную скважину, – я с интересом уставился на Ройяла. – А что произошло с моим приятелем Ройялом? Уж не свалилась ли на него буровая вышка?

– Нет, Тальбот, вышка на меня не свалилась, – Ройял оттолкнул поддерживающую его руку Вилэнда, сунул руку под пальто и вытащил пистолет, изящный смертоносный пистолет, который всегда первым приходил на ум своему хозяину. Подержав его немного в руке, он готов было снова сунуть его в карман, но тут в голову ему пришла какая–то мысль, и он открыл магазин. Все медно–никелевые пули были на месте. Ройял снова вложил магазин в пистолет и хотел сунуть его в кобуру, но тут ему в голову пришла новая мысль, и он сунул руку в карман пиджака. В его единственном глазу, поскольку второй совсем закрылся, появилось выражение, которое впечатлительный человек мог бы принять за проявление какой–то эмоции: вначале это было удивление, потом облегчение. Он посмотрел на Вилэнда:

– У меня… у меня пропал бумажник.

– Да? – в голосе Вилэнда звучало неподдельное удовлетворение. – Это просто–напросто вор. Он оглушил Ройяла, украл у него бумажник и сбежал.

– Вы сказали, что кто–то украл бумажник? Здесь, на буровой вышке? Возмутительно, чертовски возмутительно! – усы генерала дергались от негодования. – Господи, я не являюсь вашим сторонником, Ройял, но чтобы у меня на буровой… Я прикажу немедленно разыскать его, и виновник…

– Вы можете избежать этого, генерал, – сухо перебил его я. – Денежки спокойно лежат у виновника в кармане брюк, а бумажник покоится на дне моря. На мой взгляд, любой, кто украдет деньги у Ройяла, заслуживает медали, а не наказания.

– Вы слишком много болтаете, приятель, – холодно сказал Вилэнд. Он задумчиво посмотрел на меня. Взгляд мне совсем не понравился. – Возможно, это просто прикрытие или, как говорят, дохлая рыба, которую нам подсунули для того, чтобы скрыть истинную причину выведения Ройяла из строя. Тальбот, возможно вам известна истинная причина нападения на Ройяла?

Я похолодел. Вилэнд был не дурак, и я не предусмотрел подобной реакции с его стороны. Если у них возникнет подозрение, они обыщут меня и обнаружат пистолет Лэрри или рану на плече, а скорее всего и то, и другое… Если так, то это будет последний выход Тальбота на сцену.

– Вероятно, это действительно была «дохлая рыба», – Ройял, покачиваясь, встал со стула и направился к моему столу. У меня побежали по спине мурашки. Он подошел к столу и уставился на лежащие передо мной бумаги.

Ясно, зачем он стал рассматривать их. Теперь я вспомнил вроде бы случайный, но слишком уж внимательный взгляд Ройяла, каким он осматривал эти бумаги перед тем, как вышел из комнаты. Перед тем, как он вышел, я исписал около полстраницы цифрами и буквами. И с тех пор не добавил к ним ни единой цифры и ни единой буквы. А других доказательств Ройялу и не потребуется. Я не сводил глаз с его лица, не осмеливаясь посмотреть на бумаги и думая о том, сколько пуль выпустит в меня Ройял, прежде чем я протяну руку, чтобы вытащить пушку Лэрри из–за пояса. И тут я, не веря своим ушам, услышал:

– Мы идем по ложному следу. Тальбот здесь ни при чем. Он работал, мистер Вилэнд, и я сказал бы, что работал без передышки.

Только тут я посмотрел на бумаги, лежащие на столе, и увидел, что там, где оставил полстраницы цифр и букв, теперь лежали две с половиной страницы! Они были написаны той же ручкой, и потребовалась бы тщательная экспертиза, чтобы определить, чьим почерком они написаны. Ройял никогда бы не установил, что это подделка. Эти две с половиной страницы были решающими для него. Да, этих двух страниц чуши, добавленной к моей полстраничной чуши, этой полнейшей бессмыслицы было больше чем достаточно. Эта абракадабра оказалась моим паспортом на жизнь. И выдал мне этот паспорт Кеннеди, который предвидел, чем все может кончиться в случае, если он не выручит меня и не добавит этих страниц. Кеннеди превзошел меня в своем предвидении. Как было бы здорово, если бы я встретил его на несколько месяцев раньше…

– О'кей. Теперь ясно, что это дело рук человека, нуждающегося в деньгах, – Вилэнд был полностью удовлетворен и выбросил эту историю из головы.

– Как продвигаются дела, Тальбот? Времени осталось мало.

– Никаких проблем, – заверил я. – Все проработано. Гарантирую. После пятиминутного контрольного спуска в батискафе и моего возвращения можем немедленно спускаться все вместе.

– Отлично. – Вилэнд казался довольным, но он не знал того, что знал я. Он повернулся к бандиту, который открыл дверь ногой, и сказал: – Дочь генерала и шофер… они в каюте генерала. Немедленно пригласите их сюда. Вы готовы, Тальбот?

– Готов. – Я встал из–за стола, слегка покачиваясь. Но по сравнению с Ройялом казался абсолютно здоровым, и никто не заметил, что нетвердо стою на ногах.

– Этот день был для меня длинным и утомительным, Вилэнд. Я хотел бы чем–нибудь подкрепиться, прежде чем спускаться в батискафе.

– Я очень удивлюсь, если Кибатти и его друг не заготовили столько продовольствия, чтобы им заполнить целый бар. – Вилэнд, предвидя конец пути, был в отличном настроении. – Конечно. Идемте.

Мы вышли в коридор, прошли его почти до конца и остановились у двери комнаты, где находились Кибатти и его приятель. Вилэнд постучал в дверь условным сигналом, и я с радостью отметил, что сигнал остался прежним. Дверь открылась, и мы вошли.

Вилэнд был прав: Кибатти с приятелем отлично обеспечили себя всем, что касалось спиртного, и к тому времени, как я пропустил внутрь три порции шотландского виски, двое лилипутов, перепиливающих мое плечо, перешли со сдельной работы на почасовую ставку, а у меня пропало желание биться головой о стену. Казалось логичным пропустить еще одну порцию этого обезболивающего средства, чтобы достичь дальнейшего улучшения, и я уже налил виски в стакан, но тут дверь открылась и появился бандит, которого Вилэнд послал за Мэри и Кеннеди. Он пропустил их в комнату и вошел последним. Моему сердцу пришлось многое пережить этой ночью: и тяжелые, напряженные часы бессонницы, и страх за Мэри, и борьбу с Лэрри. Сердце мое не привыкло к таким перегрузкам, но стоило мне один раз взглянуть на Мэри, и мое сердце снова стало делать рывки, хотя разум мой работал без рывков. Я смотрел на ее лицо и думал о приятных вещах, которые были начисто исключены из моей жизни. А еще думал о том, что мне хотелось бы сделать с Вилэндом и Ройялом. Под глазами Мэри большие голубые круги. Она казалась побледневшей, напряженной и больной. Я мог бы поклясться, что последние полчаса, проведенные со мной, напугали и потрясли ее. Ничего подобного ей не приходилось испытывать раньте. Да и меня самого они напугали и потрясли. Но ни Вилэнд, ни Ройял, казалось, ничего не заметили: люди, вынужденные общаться с ними, не могли не испытывать потрясения и страха. Те, кто чувствовал себя иначе, были скорее исключением, чем правилом.

Кеннеди не казался ни потрясенным, ни испуганным. Он вообще казался безразличным и выглядел именно так, как должен выглядеть безупречный шофер. Но вид его не одурачил ни меня, ни Ройяла. Он повернулся к Кибатти и его другу и сказал:

– Обыщите эту птицу и посмотрите, нет ли на ней того, что она не должна носить при себе.

Вилэнд вопросительно посмотрел на него.

– Возможно, он и вправду так безобиден, как выглядит, только я очень сомневаюсь в этом, – объяснил Ройял. – Сегодня утром он куда–то уезжал с буровой вышки. Вполне возможно, что приобрел где–нибудь пистолет, а если у него есть пистолет, он может напасть на Киббати и остальных, когда они этого меньше всего ожидают, – Ройял кивнул в сторону двери в полукруглой стене. – Я бы не хотел взбираться по тридцатиметровой лестнице под прицелом его пистолета.

Они обыскали Кеннеди, но ничего не нашли. Нет сомнений, Ройял был сообразительным парнем, но кое–что он все же упустил: ему надо было бы приказать обыскать меня, а не Кеннеди. Да, сегодня он был не таким сообразительным, как всегда.

– Мы не хотим торопить вас, Тальбот, – с подчеркнутым сарказмом сказал Вилэнд.

– Уже иду, – отозвался я и, выпив последнюю порцию обезболивающего, с недоумением стал рассматривать свои записи, держа их в руке, потом сунул их в карман и повернулся к двери в колонну.

Я старался не смотреть на Мэри, генерала и Кеннеди.

Вилэнд схватил меня за раненое плечо. Если бы не обезболивающее, я пробил бы головой переборку и вылетел через эту дыру. Теперь же только подпрыгнул на два или три сантиметра, а два лилипута снова стали распиливать мое раненое плечо с небывалым усердием.

– Вы уже нервничаете, да? – усмехнулся Вилэнд. Он кивнул в сторону стоящего на столе механизма. Это был простой соленоидный переключатель, который я принес из батискафа. – Вы даже кое–что забыли, не так ли?

– Ничего я не забыл. Эта штука нам больше не понадобится.

– Тогда пошли… Идите впереди… Следите за всеми, Кибатти.

– Не беспокойтесь, босс, я буду следить за ними, – заверил Кибатти.

Нет сомнений, он действительно будет следить. Он пробьет пистолетом голову любому, кто будет дышать слишком глубоко. Генерал и Кеннеди не полезут на рожон, когда Вилэнд и Ройял спустятся со мной в батискафе. Они будут сидеть в этой комнате, и их будут держать под прицелом до нашего возвращения. Я был уверен, что Вилэнд предпочитает, чтобы и генерал спустился с нами в батискафе: если бы генерал был у него на глазах, Вилэнду было бы спокойнее. Но в батискафе сравнительно комфортабельно может уместиться не более трех человек, а Вилэнд никогда бы не отважился подвергнуться даже незначительной опасности и предпочитал всегда иметь рядом своего головореза Ройяла. Поэтому старый генерал должен был остаться. Кроме того, он никогда бы не одолел спуска по лестнице из ста восьмидесяти ступенек.

Да я и сам едва одолел эту проклятую лестницу. Проделав половину спуска, почувствовал себя так, словно мое плечо, руку и шею окунули в литейную форму с расплавленным свинцом. Вспышки обжигающей боли пронзали голову, где пламя превращалось в кромешную тьму, а потом обжигающая боль переходила ниже, в грудь и затем в живот, вызывая тошноту. Несколько раз непереносимая боль, темнота перед глазами и острое чувство тошноты почти лишали меня сознания, и я в отчаянии вцеплялся в ступеньки единственной здоровой рукой, ожидая, когда пламя боли стихнет и ко мне полностью вернется сознание. С каждой новой ступенькой, на которую удавалось спуститься, периоды темноты и тошноты становились все продолжительнее, а периоды сознания короче. Последние тридцать или сорок ступенек я спускался, наверное, как автомат, руководствуясь только инстинктом и памятью, а также какой–то подсознательной волей. В мою пользу было только то, что галантные Вилэнд и Ройял предложили мне спускаться первым, чтобы у меня не возникло искушения сбросить им на головы что–нибудь тяжелое. Поэтому им и не посчастливилось видеть мои мучения. К тому времени, как я добрался до платформы на дне, и после того, как появился Кибатти, который должен был закрыть крышку люка платформы, я мог хотя бы стоять, не качаясь. Кажется, мое лицо было белым, как бумага, и покрылось бисеринками пота. К счастью, свет от маленькой лампочки у подножия этой цилиндрической могилы был слабым, и опасность, что Вилэнд или Ройял заметят мое плачевное состояние, мне не угрожала. Наверное, Ройял после этого спуска тоже будет чувствовать себя довольно мерзко: любой человек, перенесший два нокаута, уложившие его на целых полчаса, не сможет похвастаться, что находится в отличной форме через пятнадцать минут после того, как к нему вернулось сознание. Относительно же Вилэнда у меня было слабое подозрение, что он изрядно трусил и в данную минуту его интересовали только собственная персона и предстоящее путешествие. Люк платформы был открыт, и мы с трудом пролезли через отверстие заполняемой камеры батискафа, спустились в стальной шар. Я спускался со всей осторожностью, стараясь уберечь раненое плечо, но путешествие причиняло мучения, граничащие с агонией. Я включил свет над головой и, открыв электрошкаф, занялся предохранителями и электропроводами, предоставив Вилэнду удовольствие закрыть за собой тяжелый круглый люк затопляемой камеры батискафа.

Как я и ожидал, неимоверное количество разноцветных перепутанных проводов, свисающих из электрошкафа, а также скорость и оперативность, с которой я подключил их в их гнезда, ориентируясь на сделанные мной записи, произвели на них неизгладимое впечатление. К счастью, электрошкаф был установлен на уровне моей талии: моя левая рука почти совсем вышла из строя и действовала только от кисти до локтя, но не выше… Я подключил последний провод, закрыл крышку электрошкафа и стал проверять все электроцепи. Если Вилэнд наблюдал за мной с нетерпением, то на физиономии Ройяла вообще отсутствовало выражение. Его избитое лицо было удивительно похоже на каменный лик Большого Сфинкса из Гизы. Тревога и нетерпение Вилэнда меня совершенно не трогали: в батискафе с ними был только я, и мне не хотелось упускать этого шанса. Включив контрольный реостат обоих моторов, получающих ток от силовых батарей, я повернулся к Вилэнду и показал на пару светящихся дисков.

– Моторы. Здесь их шум совсем не слышен, но они работают так, как положено. Вы готовы?

– Да, – он облизнул губы. – Готов, если готовы вы.

Я кивнул, повернул регулирующий клапан, чтобы заполнить входную камеру батискафа водой, и, указав на микрофон, стоящий на полке на уровне головы между Ройялом и мной, повернул стенной переключатель с положение «включено».

– Может быть, вы изволите дать команду сбросить давление из резинового уплотнительного кольца?

Он кивнул, отдал приказ и снова поставил микрофон на полку. Я выключил микрофон и стал ждать.

Батискаф начал плавно раскачиваться в пределах трех–четырех градусов в направлении с носа на корму. Внезапно раскачивание прекратилось. Я посмотрел на манометр глубины погружения. Показания его были неустойчивы: мы находились еще достаточно близко к поверхности моря, и большие волны, бушующие над нашими головами, вызывали эту неустойчивость. И все–таки никаких сомнений не оставалось: по шкале манометра было видно, что глубина погружения заметно увеличилась.

– Батискаф оторвался от опоры, – сказал я Вилэнду и, включив вертикальный прожектор, направил свет через плексигласовый иллюминатор под нашими ногами. Теперь песчаное дно было в двух метрах от нас.

– Говорите, какое направление надо взять. Скорее, у меня нет желания утонуть в этом иле.

– Вперед. Никуда не сворачивайте!

Я включил сцепление винтов с двумя моторами, передвинул регулятор на половину максимальной скорости и отрегулировал горизонтальные рули на максимальный угол подъема. Угол подъема был небольшой, не более двух градусов: горизонтальные рули батискафа имели второстепенное значение для подъема на поверхность и погружения в воду. Этим горизонтальные рули батискафа в корне отличаются от горизонтальных рулей самолета. Я плавно передвинул регулятор скорости на максимальное значение.

– Мы идем почти на юго–запад, – Вилэнд все время сверялся с какой–то бумагой, которую он вынул из кармана. – Курс 222.

– Это правильное направление?

– Что вы имеете в виду под словом «правильное»? – сердито спросил он. Теперь, когда его желание исполнилось и батискаф опустился на дно, Вилэнда раздражало все. Вполне возможно, у него клаустрофобия, и он боится замкнутого пространства.

– Это направление по карте или по вашему компасу? – нетерпеливо спросил я.

– По компасу.

– Компас был отрегулирован на девиацию?

Вилэнд снова посмотрел на листок бумаги.

– Да. И Брайсон сказал, что если мы все время будем идти прямо в этом направлении, то металлические опоры буровой вышки не будут влиять на отклонение компаса.

Я промолчал. Брайсон, погибший от кессонной болезни, где он теперь? Когда мы прошли шестьдесят метров, у меня появилась полная уверенность в следующем: чтобы пробурить нефтяную скважину глубиной четыре километра, понадобилось бы, по крайней мере, шесть тысяч мешков цемента, причем два из них пошли бы на то, чтобы обеспечить нахождение трупа Брайсона на дне океана достаточно длительное время, так как он должен был превратиться в скелет, который нельзя было бы опознать. Возможно, он пролежал бы на дне океана до тех пор, пока труп вообще перестали бы искать.

– Пятьсот двадцать метров, – прервал мои размышления голос Вилэнда. – Если считать от опоры до самолета.

Это было первое упоминание о самолете.

– Иначе говоря, – продолжал Вилэнд, – это расстояние по горизонтали. Если же учесть глубину погружения на дно, то она составляет что–то около шестисот двадцати метров. По крайней мере, так сказал Брайсон.

– Где начало впадины?

– Приблизительно в двух третях расстояния отсюда. Глубина здесь сорок пять метров. На такой же глубине установлена буровая вышка. Потом спуск под углом тридцать градусов до глубины сто сорок метров.

Я молча кивнул. Мне доводилось слышать, что человек не может одновременно иметь два источника боли. Люди сказали мне неправду. Это возможно. Моя рука, плечо и спина были широким океаном боли. Она прокалывала острием копья мою верхнюю челюсть. Это было острие агонии. У меня отсутствовало желание говорить, отсутствовало вообще желание жить… Я попытался забыть о боли и сконцентрировать мысли на работе, которой были заняты мои руки.

Канат, привязывающий батискаф к опоре, как я установил, был обмотан вокруг силового барабана с электроприводом. Барабан создавал натяжение только в одном направлении: в направлении буровой вышки при нашем возвращении обратно. Теперь же, когда мы двигались от опоры, барабан раскручивался, освобождая изолированный телефонный кабель, находящийся внутри каната. Количество оборотов барабана отмечалось счетчиком, установленным внутри барабана. Таким образом, у нас была точная информация о пройденном батискафом расстоянии. Кроме того, счетчик регистрировал скорость батискафа. Его максимальная скорость равнялась четырем километрам в час, но даже легкая нагрузка при разматывании каната снижала скорость вдвое, хотя и эта скорость была вполне достаточной, так как идти батискафу предстояло недалеко.

Вилэнд, казалось, был очень удовлетворен тем, что доверил мне управлять батискафом. Большую часть времени он проводил у бокового иллюминатора, предаваясь дурным предчувствиям. Единственный глаз Ройяла, холодный и немигающий, был неотрывно прикован к моему лицу: он следил за малейшим движением, за тем, как я управляю батискафом и регулирую приборы. Но, видимо, это было больше по привычке, так как его незнание принципа работы батискафа и законов регулирования было совершенно очевидно. Вскоре у меня появилась возможность убедиться в этом: я настроил прибор поглощения углекислого газа на минимум и увидал, что он не прореагировал на это.

Мы медленно дрейфовали по курсу на расстоянии около четырех метров от дна моря. Нос батискафа был направлен слегка вверх, а направляющий канат, разматывающийся с барабана батискафа, то цеплялся за подводные скалам и коралловые рифы, то проходил над колонией губок. Вода была совершенно темной, но два наших прожектора и свет, льющийся через иллюминаторы со стеклами из плексигласа, достаточно хорошо освещали дно. Один или два морских окуня лениво проплыли мимо. Занятые своими собственными делами, они не обращали на нас никакого внимания. Гибкая, как змея, барракуда, извиваясь узким серебристым телом, подплыла к нам, ткнулась зубастой головой в иллюминатор и, словно не веря своим глазам, целую минуту заглядывала внутрь. Косяк рыб, похожих на скумбрию, какое–то время плыл рядом с батискафом, и вдруг мгновенно исчез, словно его снесло сильным порывом ветра. Его спугнула акула с носом в форме бутылки, величественно выплывшая откуда–то. Она плыла вперед, неуловимо помогая себе движениями длинного мощного хвоста. Но чаще всего дно моря казалось пустынным: возможно, бушующая на поверхности буря повлияла на поведение рыб и заставила их уйти на глубину.

Точно через десять минут после того, как мы отошли от буровой, дно внезапно провалилось, и мгла настолько сгустилась, что, казалось, свет нашего прожектора не сможет проникнуть до основания почти вертикальной скалы. Но я знал, что это только иллюзия: Вилэнд нанимал людей, которые сделали топографические съемки дна океана не менее дюжины раз, и если он сказал, что угол равняется тридцати градусам, так оно и было. И все же впечатление от этой внезапно появившейся перед глазами бездонной пропасти ошеломляло.

– Вот она, – тихо сказал Вилэнд. На его гладком, ухоженном лице я увидел капельки пота. – Опускайте батискаф, Тальбот.

– Немного позже. Если мы начнем спускаться сейчас, то буксирный канат, который мы травим, поднимет вверх хвостовую часть батискафа. Наши прожекторы не могут освещать пространство перед нами, они освещают только дно. Вы хотите, чтобы мы врезались носом в скалу, которую не сможем увидеть? Вы хотите повредить переднюю емкость с бензином? Не забудьте, эти емкости выполнены из тончайшей листовой стали. Достаточно повредить хотя бы одну из них, и мы получим такую негативную плавучесть, что никогда уже не всплывем на поверхность. Надеюсь, вам это ясно, Вилэнд, не так ли?

Его лицо блестело от пота. Он снова облизал губы и сказал:

– Поступайте, как знаете, Тальбот.

Я поступил так, как считал нужным: придерживался курса 222° до тех пор, пока счетчик не показал, что пройдено шестьсот метров. Потом выключил мотор и создал незначительную величину отрицательной плавучести, чтобы горизонтальные рули при движении вперед не дали батискафу всплыть.

Мы опускались на дно предельно медленно. Стрелка глубиномера едва двигалась. Вес свисающего каната тянул нас назад, и каждые двадцать метров погружения между шестьюдесятью и ста сорока метрами я включал моторы и слегка вытравливал канат.

Точно на глубине сто тридцать метров прожекторы осветили дно моря. На дне не было ни скал, ни коралловых рифов, ни морских губок. Там были только неглубокие дорожки на сером песке и длинные темные полосы ила. Я снова включил моторы и отрегулировал скорость движения на половину максимальной. Потом отрегулировал горизонтальные рули и начал медленно продвигаться вперед. Мы прошли около пяти метров. Расчет Брайсона был абсолютно правильным. Когда счетчик показал шестьсот двадцать пять метров пройденного пути, я увидел какой–то предмет, возвышающийся над дном моря слева, почти за пределами видимости. Это был хвост самолета. Оказывается, мы проскочили нашу цель, которая находилась справа: нос самолета был направлен в сторону приближающегося к нему батискафа. Я включил моторы на обратный ход и перевел барабан на намотку каната. Пройдя назад около двадцати метров, я снова направился вперед, слегка отклоняясь влево, и подошел к месту, которое считал местом назначения. Тут же переключил моторы на обратный ход и сразу выключил их. Батискаф начал медленно погружаться, так как свисающий канат, коснувшись дна, увлек его за собой. Но этот уменьшенный вес все же не мог противостоять небольшой отрицательной плавучести, и батискаф тяжело опустился на черный ил дна.

Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как я переведена минимум регулятор аппарата поглощения углекислого газа, но уже чувствовалось, что воздух в камере батискафа начал портиться. Ни Вилэнд, ни Ройял, казалось, не замечали этого. Возможно, они думали, что воздух должен быть именно таким в этих условиях. Скорее же всего, они вообще не заметили этого. Они были полностью поглощены тем, что видели в ярком свете прожекторов через передний иллюминатор. И только одному Богу известно, как я был поглощен этим. Сотни раз задавал себе один и тот же вопрос: что я буду чувствовать и как буду реагировать, когда увижу то, что находится на дне, наполовину захороненное под илом. Думал, что меня охватит гнев. Гнев и ярость, ужас и душераздирающая горечь утраты. И страх. Но этих чувств уже не осталось во мне. Вернее, почти не осталось. Я испытывал только чувство жалости и глубокую грусть. Нет, даже не грусть, а глубочайшую меланхолию, доселе неведомую мне. Возможно, моя реакция не была такой, как я предвидел, потому, что мой ум затуманили водовороты боли. И все же я знал, что причина не в этом. Знать, что жалость и меланхолия удел не каких–то других людей, а мой собственный, не было облегчением. Меланхолия, вызванная воспоминаниями об утерянном прошлом, – все, что осталось мне в этой жизни. Меланхолия и чувство жалости к самому себе, человеку, непоправимо затерянному в своем одиночестве.

Самолет более чем на метр погрузился в ил. Правого крыла не было: видимо, оно отлетело, когда самолет ударился о воду. Кончик левого крыла обломлен, но хвостовая часть и фюзеляж сохранились почти полностью, если не считать изрешеченной пулями носовой части и разбитого стекла, усеянного сеткой трещин. Это наглядно демонстрировало, как умер пилот самолета. Мы находились совсем близко от фюзеляжа. Наблюдательная камера батискафа была не более чем в двух метрах от разбитых окон кабины самолета и почти на одном уровне с ними. За разбитыми вдребезги ветровыми стеклами я увидел два скелета: один, на месте капитана, все еще находился в выпрямленном положении и опирался на разбитое боковое окно, удерживаясь в таком положении ремнем безопасности; другой скелет, на месте штурмана, сильно наклонен вперед. Он был почти вне поля зрения.

– Чудеса, не так ли, Тальбот? Ну разве не чудеса? – Вилэнд, который на время забыл о своей клаустрофобии, довольно потирал руки. – Прошло столько времени, но игра стоила свеч, игра стоила свеч! Подумать только, целый! А я–то думал, что он уже рассыпался в прах по дну моря. Для такого опытного специалиста, как вы, никаких осложнений не предвидится, правда, Тальбот? – не ожидая ответа, он тут же отвернулся и с интересом уставился в иллюминатор. – Просто чудесно! – повторил он. – Просто чудесно!

– Да, чудесно! – согласился я, поражаясь твердости и безразличию своего голоса. – Если не считать английского фрегата «Де Браак», затонувшего во время шторма недалеко от побережья залива Делавэр в 1798 году, это самое большое затонувшее сокровище в западном полушарии, оцененное в десять миллионов двести пятьдесят тысяч, сокровище в золотых монетах, алмазах и изумрудах.

– Десять миллионов и двести… – голос его замер. – А откуда… откуда вам это известно, Тальбот?

– Я знал об этом сокровище еще до того, как вы услышали о нем, Вилэнд. Оба они мгновенно отвернулись от иллюминатора и уставились на меня. Удивление на лице Вилэнда сменилось подозрением, потом в нем начал проглядывать страх. Ройял широко раскрыл свой единственный, плоский, холодный, мраморный глаз. Так широко он еще никогда не раскрывал его. – Боюсь, что вы не так умны, как генерал, Вилэнд. Я тоже не додумался до этого. Он зашел ко мне сегодня утром. Я понял, почему он сделал это. А вы–то знаете почему, Вилэнд? Вы хотите знать, почему?

– О чем это вы? – резко спросил он.

– Генерал – умный человек, – продолжал я, пропустив мимо ушей его вопрос. – Он заметил: когда мы прилетели на вертолете на буровую вышку в то утро, то я прятал лицо до тех пор, пока не убедился, что среди людей, встречающих нас, не было кого–то, кого я не хотел увидеть, и когда я убедился, что его нет, уже лицо не прятал. Этот вопрос перестал волновать меня. Согласен, немного легкомысленно с моей стороны, но это навело генерала на мысль, что я не убийца. Если бы я был убийцей, должен был бы прятать лицо от каждого встречного. Это также навело его на мысль, что я уже побывал на нефтяной вышке и боялся, что кто–то из работающих там людей узнает меня. Генерал был прав как в отношении своего первого, так и в отношении второго предположения: я не убийца и ранее действительно побывал на буровой вышке. Я был там сегодня на рассвете.

Вилэнд сник. Ошеломляющий эффект моих слов и непредвиденные последствия, скрытые за тем, что он узнал, совершенно выбили его из колеи. Он был настолько ошарашен, что потерял дар речи.

– Генерал заметил и кое–что еще, – продолжал я. – Он заметил: когда вы говорили о работе по поднятию этого сокровища со дна моря, то я ни разу не задал самых необходимых и самых очевидных вопросов: какое сокровище надо поднимать и на каком корабле или самолете оно находилось и вообще находилось ли оно на корабле или самолете. Ведь я не задал ни одного из этих вопросов, Вилэнд, не так ли? Снова я проявил легкомыслие, не так ли? Но вы ничего не заметили, Вилэнд. Что же касается генерала Рутвена, он и это заметил. И понял: я все знал заранее.

Секунд десять царило молчание. Потом Вилэнд прошептал:

– Кто вы, Тальбот?

– Единственное могу ответить: я не отношусь к числу ваших друзей, Вилэнд, – я улыбнулся ему, насколько позволяла причиняющая сильную боль верхняя губа. – Вы умрете, Вилэнд, вы умрете мучительной смертью, до последнего вздоха проклиная мое имя и день, когда мы встретились.

Снова наступило молчание, более продолжительное, чем раньше. Мне ужасно хотелось курить, но внутри батискафа это было невозможно, и одному Богу известно, каким отвратительным стал воздух. Наше дыхание становилось все более учащенным, по лицам струился пот.

– Разрешите мне рассказать вам одну небольшую историю, – продолжал я. – И, хотя это не волшебная сказка, начну ее теми словами, которыми обычно начинаются сказки, словами: «Однажды жила–была…» Итак, однажды жила–была одна маленькая страна, имеющая крохотный флот и авиацию: пару истребителей, фрегат и канонерку. Это не такой уж большой военно–морской флот, Вилэнд, не так ли? Именно поэтому правители страны решили удвоить его. У этой страны отлично шли дела с экспортом нефти и кофе, и она решила, что сможет позволить себе это. Отметьте для себя только одно, Вилэнд: правители страны могли бы потратить деньги в сто раз более выгодно, но страна была очень склонна к революции, а сила любого нового правительства в значительной мере зависит от мощи вооруженных сил, которыми располагают правители. Давайте удвоим военно–морской флот страны, решили они. Кто именно сделал это предложение, Вилэнд?

Он попытался говорить, но вместо слов вырвалось что–то очень напоминающее воронье карканье. Он облизал губы.

– Интересно, откуда вам это известно? Вы говорите о Колумбии.

– Вы правы, о Колумбии. Ее правители договорились получить пару подержанных истребителей у Англии, а также несколько фрегатов, канонерок и минных тральщиков у Соединенных Штатов. Если учесть, что эти подержанные фрегаты были почти новыми, их продавали почти задаром – всего за десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов. Но затем возникло препятствие: Колумбии снова стала угрожать революция, гражданская война и анархия. Цена 1Тесо за границей стала падать. Англия и Соединенные Штаты, которым Колумбия должна была выплатить общую сумму платежа, отказались получать платеж в песо. Ни один международный банк не предоставит денег такой маленькой стране, как Колумбия. В конце концов, между Колумбией, Англией и Соединенными Штатами была достигнута договоренность, что этот платеж будет выплачен натурой. Одно из предыдущих правительств Колумбии ранее импортировало на индустриальные цели алмазы из Бразилии, оцененные в два миллиона долларов. Эти алмазы так и не были использованы. К алмазам было добавлено колумбийское золото весом около двух тонн на сумму в два с половиной миллиона долларов. Золото было в слитках весом тринадцать килограммов каждый. Основную часть платежа надо было выплатить ограненными изумрудами. Мне не надо напоминать вам, Вилэнд, что шахты в Восточных Андах – самый известный и важный источник изумрудов в мире. Возможно, это вам известно?

Он промолчал. Вытащил из нагрудного карманчика выставленный напоказ носовой платок такого же цвета, как галстук, и вытер пот с лица. Вилэнд выглядел так, словно был болен.

– Ладно, это не суть важно. Потом возник вопрос о транспортировке. Вначале предполагали переправить груз в Тампу, пользуясь самолетом авиакомпании «Авианка» или грузовым самолетом авиакомпании «Ланса», но все национальные авиалинии в начале мая 1958 года, когда должны были пройти выборы нового правительства Колумбии, временно закрылись, самолеты стояли в ангарах. Некоторые члены парламента жаждали побыстрее освободиться от этих денег, чтобы они не попали к тем, кому не предназначались, и стали подыскивать грузовую авиалинию за границей, самолеты которой выполняли только внешние рейсы. Они остановились на Транс–Карибской воздушной чартерной компании. Агентство Ллойда согласилось выдать страховой полис.

На рейс грузового самолета была составлена фальшивая карта полета, и он вылетел из Барранкильи на Тампу через Юкатан Страйт.

В самолете летело всего четыре человека, Вилэнд. Брат–близнец владельца Транс–Карибской чартерной компании был пилотом, второй пилот выполнял также обязанности штурмана. Кроме них, в самолете находились женщина и маленький ребенок, которого решили взять с собой, а не оставлять на родине, потому что во время выборов могли быть беспорядки, кроме того, могли обнаружить, какую роль сыграла Транс–Карибская компания в вывозе из страны ценностей. Но фальшивые документы не помогли тем, кто был в самолете, потому что один из благородных высоконравственных гражданских служащих, который жаждал выплатить долг Англии и Соединенным Штатам, оказался прожженным негодяем, был подкуплен и работал на вас, Вилэнд. Ему был известен настоящий план полета, и он сообщил его вам по рации. Вы были вне себя от счастья и решили действовать, составили свой план.

– Откуда вам известно все это? – прокаркал Вилэнд.

– Мне это известно потому, что я владелец… я был владельцем Транс–Карибской чартерной компании. – Я чувствовал себя предельно усталым. Причиной усталости были то ли боли, то ли мерзкий воздух, а возможно – чувство пустоты жизни, охватившее меня с необычайной силой. – В это время я находился в Белизе, в Британском Гондурасе, но мне удалось поймать их по рации после того, как починили ее. Они рассказали мне, что кто–то пытался взорвать самолет. Теперь я знаю, что это не совсем так: кто–то просто пытался вывести из строя рацию, чтобы отрезать самолет от внешнего мира. И это почти удалось. Вы не знали, Вилэнд, что я установил контакт с этим самолетом незадолго перед тем, как он был расстрелян в воздухе. Да, я был на связи с этим самолетом в эти самые минуты, Вилэнд. – Я медленно поднял голову и посмотрел на него невидящим взглядом. – Был на связи всего две минуты. И эти две короткие минуты приговорили вас к смерти. Сегодня ночью вы умрете…

Вилэнд уставился на меня. В глазах его застыл ужас. Он отлично знал, что его ожидает, вернее, думал, что знает. Теперь он узнал, кто я, понял, что означает встретиться с человеком, который потерял все в жизни, с человеком, для которого жалость и сострадание стали пустым звуком. Медленно, словно делая неимоверные усилия или испытывая мучительную боль, он повернул голову и посмотрел на Ройяла, но впервые за все время их сотрудничества не встретил в нем ни успокоения, ни надежности, ни защиты: произошло нечто невероятное – Ройял испугался!

Я слегка повернул голову и указал на разбитую кабину самолета.

– Смотрите во все глаза, Вилэнд. Вглядитесь повнимательнее в дело рук своих. Смотрите и гордитесь собой. Скелет, сидящий на месте капитана, был когда–то Питером Тальботом, моим братом–близнецом. Другой скелет это Элизабет Тальбот. Она была моей женой, Вилэнд. На заднем сиденье самолета вы видите все, что осталось от совсем маленького ребенка, от Джона Тальбота, моего сына. Ему всего три с половиной года. Я тысячи раз думал о том, как погиб мой мальчик, Вилэнд. Пули, убившие жену и брата, не долетели до него, и он был жив до тех пор, пока самолет не упал в воду. Минуты две–три… Кувыркаясь в воздухе, самолет падал через все небо, Вилэнд, и маленький ребенок, объятый ужасом, кричал и рыдал, зовя мать, а она так и не пришла ему на помощь. А Джон снова и снова звал ее… Но она не могла прийти. Вилэнд… Разве она могла прийти? Она сидела в своем кресле мертвая. И потом самолет упал в воду. Возможно, даже тогда Джонни был еще жив. Возможно, что фюзеляж какое–то время был на поверхности воды и не тонул, так часто бывает, вы ведь это знаете, Вилэнд. Возможно даже, что когда самолет затонул, то внутри кабины еще оставался воздух. Сколько же прошло времени, прежде чем волны сомкнулись над самолетом? Вы можете себе это представить, Вилэнд… Трехлетний ребенок кричит, отчаянно борется за свое существование и умирает… И рядом с ним нет ни единой живой души. Да… А потом он перестал кричать и бороться за свое существование… мой маленький сын утонул…

Я долго смотрел в иллюминатор на разбитую кабину самолета, и это время показалось мне целой вечностью… Когда отвернулся, Вилэнд вцепился в мою правую руку. Я оттолкнул его, и он упал на пол, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Его охватила паника. Рот открылся, дыхание участилось, он дрожал всем телом. Ройял все еще держал себя в руках, хотя костяшки пальцев его рук, сложенных на коленях, побелели, а глаза непрерывно метались по наблюдательной камере. Он был похож на животное, мучительно ищущее путь к спасению.

– Я долго ждал этого дня, Вилэнд. Ждал целых два года и четыре месяца. И не думал ни о чем другом хотя бы пять минут. В моей жизни не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Вам, наверное, понятно это. Я натерпелся достаточно. Может быть, это и страшно, но я хотел бы остаться здесь, рядом с ними… Я перестал уговаривать себя, что должен продолжать жить. После того, что увидел сейчас, решил, что с успехом могу остаться здесь… К жизни меня привязывало только одно обещание, которое я дал себе третьего мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Обещание, что не успокоюсь до тех пор, пока не найду и не уничтожу человека, который сломал мою жизнь и лишил ее всякого смысла. Я наполовину выполнил свое обещание. Теперь могу со спокойной совестью уйти из жизни. Сознание того, что вы ходите по той же земле, что и я, делает мою жизнь отвратительной. Убийцы и их жертвы до самого конца будут вместе…

– Вы сумасшедший, – прошептал Вилэнд. – Вы сумасшедший. Что вы хотите этим сказать?

– Только одно. Вы помните электропереключатель, который остался на столе в комнате? Вы тогда спросили меня о нем, и я ответил, что он больше не понадобится нам. Да, он действительно не понадобится. Это было устройство, без которого невозможно освободиться от балласта. Мы никогда не всплывем снова. Мы на дне моря, Вилэнд, и останемся здесь навечно.

Глава 12

Наши лица ручьями заливал пот. Температура внутри камеры батискафа поднялась почти до пятидесяти градусов. Воздух был влажным и отвратительным. Наше дыхание стало хриплым и затрудненным. Это было удушье. Не хватало кислорода. Дыхание было единственным звуком в этом тонкостенном стальном шаре, находящемся на дне Мексиканского залива на глубине сто сорок метров над уровнем моря.

– Вы нарочно оставили прибор в комнате? – голос Вилэнда превратился в слабый недоверчивый шепот, в его глазах застыл ужас. – Мы останемся… здесь? Здесь в этом… – голос его замер. Он стал озираться. На его лице были отчаяние и ужас. Так смотрит перед смертью крыса, попавшая в крысоловку. А он и был не чем иным, как крысой.

– Отсюда нет выхода, Вилэнд, – сурово подтвердил я. – Выход только через люк. Может быть, вы хотите попробовать открыть его. На такой глубине усилие снаружи, прижимающее люк, равно пятидесяти тоннам или около того. Но если бы даже вы смогли открыть его, вас с такой силой расплющило бы о переборку, находящуюся напротив люка, что вся ваша толщина стала бы не больше десяти миллиметров. Не воспринимайте мои слова слишком тяжело, Вилэнд, последние минуты вашей жизни будут очень мучительны. Если бы вам сказали, что человек может испытать такие муки, то вы никогда бы не поверили этому. Вы своими собственными глазами увидите, как ваши руки и лицо станут голубыми, а затем, в последние несколько секунд, пурпурными и уже только потом начнут разрушаться все главные кровеносные сосуды ваших легких. И вскоре после того, как они начнут рваться, вы уже не сможете…

– Замолчите! Замолчите! – закричал Вилэнд. – Замолчите, ради всего святого! Выпустите нас отсюда, Тальбот! Выпустите нас отсюда! Я дам вам все, что хотите: миллион, два миллиона, пять миллионов! Заберите себе все это сокровище, Тальбот! Заберите себе все это: и золото, и изумруды, и алмазы! Все! – Его рот и лицо дергались, как у эпилептика, глаза вылезли из орбит.

– Меня тошнит от вас. Я не выпустил бы вас отсюда, даже если бы мог, Вилэнд. Я пошел бы на это только в том случае, если бы у меня появилось искушение оставить включенным контрольный выключатель на буровой вышке. Тот прибор, который остался там. Нам остается жить пятнадцать, от силы двадцать минут, если только можно назвать агонию, которую мы должны испытать, жизнью. Вернее, агонию, которую вам придется испытать, – я поднес руку к своему пальто и, оторвав центральную пуговицу, сунул ее в рот. – Я ничего подобного не испытаю, так как на протяжении нескольких месяцев готовился. Это не пуговица, Вилэнд, это капсула с концентрированным цианидом. Стоит только надкусить ее, и я умру прежде, чем успею осознать, что умираю.

Мои слова окончательно доконали его. Из угла рта у него потекла слюна и, бормоча что–то нечленораздельное, он, неизвестно По какой причине, бросился на меня. У него настолько помутился рассудок, что он и сам не понимал, что делает. Но я ожидал такой выпад. Под рукой оказался тяжелый гаечный ключ. Я схватил его и кинул в Вилэнда прежде, чем он успел прикоснуться ко мне. Удар получился не очень сильный, но и его было достаточно. Вилэнд отклонился назад, ударился головой об обшивку стены и тяжело рухнул на пол.

Оставался Ройял. Он, скорчившись, сидел на маленьком стуле с матерчатым сиденьем. Он начисто забыл о том, что его лицо должно быть бесстрастным, как у сфинкса: знал, что остается жить считанные минуты, и на лице его начало появляться выражение, которое было ему совершенно неведомо и несвойственно в течение всех этих долгих лет. Он видел, как к нему подбирается его собственная смерть, а не смерть, которую он приносил своим многочисленным жертвам в течение многих лет. Страх стал глубоко проникать в его мозг, захватывая самые сокровенные уголки. Но пока паника еще не коснулась его, и он еще не совсем потерял контроль над собой, как это случилось с Вилэндом. Но его способность рассуждать и разумно мыслить исчезли. Все, что пришло ему на ум, было обычным для него в случае опасности: он вытащил свой маленький черный смертоносный пистолет и прицелился в меня, но я знал, что он не выстрелит. Просто–напросто это был его обычный рефлекс. Впервые за всю свою жизнь Ройял встретился с проблемой, которую невозможно было разрешить нажатием пальца на курок.

– Ты тоже испугался, Ройял? – тихо спросил я.

Теперь даже для того, чтобы сказать несколько слов, требовалось делать заметные усилия. Мое нормальное дыхание – около шестнадцати вздохов в минуту – участилось до пятидесяти. Стало трудно выдавить из себя хотя бы одно слово.

Он молча посмотрел на меня, и все дьяволы ада выглянули из глубины его черных глаз. Я мог бы поклясться, что вторично за эти сорок восемь часов, и на этот раз несмотря на влажный, гнилой и отвратительный воздух в кабине батискафа, на меня повеяло запахом свежевыкопанной сырой могилы.

– Сильный, жестокий головорез Ройял, – хрипло прошептал я. – Ройял–убийца, помнишь ли ты всех тех людей, которые, стоя перед тобой, дрожали от страха, помнишь ли ты всех тех, кто до сих пор дрожит перед тобой, стоит им только услышать твое имя? Может быть, ты хочешь, чтобы они увидели тебя в эту минуту? Ты хочешь этого, Ройял? Ты хочешь, чтобы они увидели, как ты дрожишь от страха? Ведь ты дрожишь от страха, не так ли, Ройял? Ты испытываешь такой ужас, какого еще никогда не испытывал. Ведь ты испытываешь ужас, Ройял?

И снова он промолчал. Дьяволы все еще выглядывали из глубины его глаз, но им было уже не до меня, они уже наблюдали не за мной, они принялись за самого Ройяла. Они вгрызались все глубже и глубже в потаенные уголки этого темного ума и, блуждая там, играли выражением его искаженного лица. И это искаженное лицо являлось ясным доказательством того, что эти дьяволы раздирали его в разные стороны, и все же самый мощный из них тащил его к черной пропасти полного краха, к тому всепоглощающему ужасу, который граничит с безумием.

– Как тебе нравится твое состояние, Ройял? – хрипло спросил я. – Ты чувствуешь, как стало болеть твое горло и легкие? Я тоже чувствую боль в своем горле и своих легких… Я вижу, что твое лицо уже начинает синеть… Пока оно еще не очень синее… синева появилась только под глазами… Вначале синева всегда появляется под глазами, потом начинает синеть нос. – Я сунул руку в нагрудный карман и вытащил маленький прямоугольник. – Вот зеркало, Ройял. Разве ты не хочешь посмотреть на себя в зеркало? Разве ты не хочешь увидеть, как..?

– Будь ты проклят, Тальбот, – он выбил зеркало из моей руки, и оно отлетело в сторону. Голос его был похож и на рыдание, и на крик: – Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!

– А разве твои жертвы хотели умирать, Ройял? – я уже не мог говорить разборчиво, мне надо было сделать четыре или пять вдохов, прежде чем смог выговорить это предложение. – Все твои жертвы, наверное, хотели покончить жизнь самоубийством, и ты просто помогал им осуществить мечту от всех щедрот и доброты твоего сердца?

– Ты умрешь, Тальбот, – голос был похож на зловещее карканье. Пистолет в его дрожащей руке был направлен мне в сердце. – Ты умрешь сейчас.

– Не смеши, Ройял, – я хотел бы рассмеяться во все горло, да у меня в зубах зажата таблетка цианида. Моя грудь болела, а наблюдательная камера плыла перед глазами. Я знал, что не выдержу больше, знал, что приближается смерть.

– Не тяни, – выдохнул я. – Не тяни и нажми на курок.

Он посмотрел на меня сумасшедшими блуждающими глазами, которые уже потеряли все контакты с реальностью, и сунул маленький черный пистолет в кобуру. То, что незадолго перед спуском его били по голове, начало сказываться и звучало похоронным звоном. Он был в худшем состоянии, чем я. Он начал раскачиваться на матерчатом стульчике и, внезапно повалившись вперед и встав на четвереньки, принялся мотать головой направо и налево, словно для того, чтобы развеять туман в голове. Едва не теряя сознание, я наклонился к нему, сжал пальцами ручку контрольного аппарата поглощения углекислого газа и повернул ее от минимальной отметки на максимальную. Но заметно улучшиться воздух мог только через две–три минуты. А минут через пять атмосфера внутри камеры приблизится к нормальной. Но это не имело значения. Я наклонился над Ройялом.

– Ты умираешь, Ройял, – выдохнул я. – Интересно, как себя чувствует умирающий, Ройял? Скажи мне, что он испытывает при этом? Что чувствует человек в могиле, находящейся на дне моря в ста сорока метрах от поверхности? Что чувствует человек, зная, что ему уже никогда не придется вдохнуть чудесный, чистый, свежий воздух, никогда не придется увидеть ласковое солнце? Что чувствует человек, который умирает? Скажи мне, Ройял, что он ощущает. – Я еще ниже склонился над ним. – Скажи, Ройял, ты хотел бы жить?

Он не реагировал, он был где–то далеко.

– Ты очень хотел бы жить, Ройял, – я должен был почти выкрикнуть эти слова.

– Я хочу жить, – его голос был похож на мучительный стон, его сжатая в кулак правая рука слабо ударяла по дну камеры. – Господи, как же я хочу жить!

– Возможно, я еще позволю тебе жить, Ройял. Возможно. Ты сейчас стоишь на коленях, не так ли, Ройял? Ты на коленях вымаливаешь себе жизнь, не правда ли, Ройял? Я поклялся, что доживу до того дня, когда ты, стоя на коленях, будешь умолять сохранить тебе жизнь, а сейчас именно это ты и делаешь, не так ли, Ройял?

– Будь ты проклят, Тальбот! – его голос был похож на охрипший, отчаянный, мучительный крик. Теперь он стоял на коленях и качался из стороны в сторону, его голова поворачивалась то в одну, то в другую сторону, веки плотно сомкнуты. Внизу, на полу, воздух был совершенно испорченным, отвратительным и почти лишенным кислорода, и на его лице начали появляться голубые тени. Он дышал, как задыхающаяся от бега собака. Каждый вздох доставлял ему мучительную агонию. – Выпустите меня отсюда. Ради Бога, выпустите меня отсюда.

– Ты еще не умер, Ройял, – прошептал я ему на ухо. – Кто знает, может быть, ты снова увидишь солнце. А может, и не увидишь. Я солгал Вилэнду, Ройял. Переключатель для освобождения от балласта еще может сработать. Я заменил только пару проводов, и все. Тебе понадобится несколько часов, чтобы найти, какие именно провода заменены. Я же найду их за тридцать секунд.

Он перестал мотать головой и посмотрел на меня залитыми кровью, потемневшими от ужаса глазами, в которых промелькнул слабый проблеск надежды. Под глазами у него были темные круги, лицо заливал пот.

– Выпусти меня отсюда, Тальбот, – прошептал Ройял. Он не знал, осталась ли у него какая–нибудь надежда спастись или это начало новых, более изощренных пыток.

– Я мог бы выпустить тебя отсюда, Ройял. Конечно, мог бы. Посмотри, у меня есть отвертка, – я показал ее и улыбнулся, не испытывая к этому убийце никакой жалости. – Но у меня во рту все еще таблетка цианида, Ройял, – я показал ему зажатую в зубах пуговицу.

– Не надо, – хрипло крикнул он. – Не раскусывайте ее. Вы сумасшедший, Тальбот! Вы сумасшедший! В вас нет ничего человеческого. – Неплохо! Даже Ройял заговорил о человечности! Этот великий гуманист Ройял!

– Кто убил Яблонского? – тихо спросил я. Дышать становилось легче, но только не на полу, где лежал Ройял.

– Я. Я убил его, – простонал Ройял.

– Как?

– Я застрелил его. Выстрелил в голову. Он спал.

– А потом?

– Мы закопали его в огороде, – Ройял все еще стонал и раскачивался, но старался излагать неповинующиеся ему мысли как можно более связно: ему на какое–то мгновение удалось справиться со своими нервами. Он знал, что от этого зависит его жизнь.

– Кто стоит за Вилэндом?

– Никто.

– Кто стоит за Вилэндом? – неумолимо и настойчиво повторил я.

– Никто, – его голос почти перешел в крик, он отчаянно пытался убедить меня, что не лжет. – На Кубе были два человека: министр, работающий в правительстве, и Хоурас – постоянный гражданский служащий в Колумбии. Теперь их уже нет в живых.

– Что с ними произошло?

– Они… они уничтожены. Их уничтожил я.

– Кого еще вы убрали с тех пор, как стали работать с Вилэндом?

– Больше никого.

Я показал ему зажатую меж зубов пуговицу. Он вздрогнул.

– Пилота. Пилота, который вел истребитель и сбил тот самолет, который лежит сейчас на дне. Он… он слишком много знал.

– Ясно. Именно поэтому мы так и не нашли этого пилота, – кивнул я. – Да, ничего не скажешь, премиленькая собралась компания. Но вы совершили одну ошибку, Ройял, не так ли? Вы поторопились застрелить своего пилота. Он не успел даже сообщить вам точные координаты места гибели нашего самолета… Все эти приказы вы получили от Вилэнда?

Он кивнул.

– Вы слышали мой вопрос? – потребовал я.

– Да. Вилэнд отдал мне приказы сделать все это.

Наступила короткая пауза. Я посмотрел в иллюминатор и увидел, как к батискафу подплыло какое–то странное существо, похожее на акулу. Оно с недоумением уставилось на батискаф, самолет и потом, лениво махнув хвостом, исчезло в адской тьме. Я повернулся и постучал Ройяла по плечу.

– Постарайтесь привести его в чувство.

Когда Ройял наклонился над своим хозяином, я протянул руку у него над головой и выключил подачу кислорода. Не хотел, чтобы воздух преждевременно стал слишком свежим.

Через минуту или две Ройялу удалось привести Вилэнда в чувство. Его дыхание было тяжелым. Первая стадия недостатка кислорода в крови зашла у него уже довольно далеко, но, несмотря на это, он все еще мог дышать, так как, открыв глаза, стал дико озираться вокруг и, увидев меня с пуговицей во рту, закричал. Он то разражался ужасными, дергающими все нервы криками, то затихал.

В замкнутом пространстве камеры батискафа эти крики казались особенно резкими и неприятными. Я протянул было руку, чтобы ударить его по щеке и вывести из истерического состояния, вызванного паникой и ужасом, но Ройял опередил меня. У него возникли робкие и слабые проблески надежды, и он, видимо, решил не терять этой надежды до самого конца. Ройял поднял руку и довольно сильно ударил Вилэнда по щеке. Он уже не церемонился с ним.

– Прекратите истерику! – крикнул Ройял и стал резко и грубо трясти Вилэнда. – Прекратите! Прекратите! Тальбот сказал, что может все наладить. Вы слышите меня? Тальбот сказал, что может все наладить!

Постепенно крики стихли. Вилэнд посмотрел на Ройяла глазами, в которых впервые промелькнули признаки сознания, одержавшего верх над ужасом и безумием.

– Что вы сказали? – хрипло прошептал он. – Повторите, что вы сказали, Ройял.

– Тальбот сказал, что может все наладить. Он говорит, что солгал нам и что переключатель, который оставил наверху, не так уж необходим для сброса балласта. Тальбот сможет обойтись без него! Тальбот сможет обойтись без него, слышите?

– Вы действительно можете, Тальбот? – от удивления глаза Вилэнда раскрылись так широко, что я увидел кольцо белка, окружающее радужную оболочку. Его дрожащий голос звучал благоговейно, как молитва, и вся его поза выражала мольбу. Он еще не осмеливался надеяться, слишком далеко его разум погрузился в долину смерти, чтобы над ним снова забрезжили даже отблески света. Вернее, он не осмеливался открыть глаза и посмотреть, боясь, что не увидит света. – Значит, вы можете забрать нас отсюда? Даже теперь… даже теперь вы…

– Возможно, я это сделаю, а возможно – нет, – мой голос, несмотря на сильную хрипоту, был в меру безразличным. – Я уже сказал, что предпочел бы остаться здесь. Я действительно хотел бы остаться здесь, но это зависит от нескольких причин. Идите сюда, Вилэнд.

Он, дрожа, встал и с трудом подошел. Его ноги и все тело дрожали так сильно, что он с трудом стоял на ногах. Я схватил его здоровой рукой за лацканы пиджака и подтянул к себе так, что наши лица почти соприкасались.

– Воздуха осталось на пять минут, Вилэнд, а может, и того меньше. Быстро скажите, какую роль вы играли во всем этом деле вплоть до того момента, когда встретились с генералом Рутвеном. И поторопитесь!

– Возьмите нас отсюда! – простонал он. – Здесь совсем нет воздуха! Здесь нечем дышать! У меня болят легкие. Я не могу… я не могу дышать, – он не преувеличивал. Испорченный воздух с хрипом входил и выходил из его горла при каждом вдохе и выдохе с частотой нормального сердцебиения. – Я не могу говорить… я просто не могу говорить…

– Говорите, будьте вы прокляты, говорите, – Ройял сзади схватил Вилэнда за горло и начал трясти взад и вперед, пока его голова не стала вертеться, как у сломанной куклы. – Говорите! А может, вы хотите умереть, Вилэнд? Вы решили заодно и меня погубить? Вы думаете, что я хочу погибнуть из–за вас? Говорите же!

И Вилэнд заговорил. Менее чем за три минуты натруженного дыхания, кашля и удушья он рассказал мне все, что я хотел знать. Рассказал, как он договорился с кубинским министром военно–воздушных сил, что тот предоставит в его распоряжение самолет, простаивающий целыми неделями. Рассказал, как подкупил офицера, который заведовал радарной станцией на Западной Кубе, как подкупил очень ответственного гражданского служащего в Колумбии, как были перехвачены позывные нашего самолета, как наш самолет был обнаружен в воздухе и сбит. Потом он рассказал, как поручил Ройялу ликвидировать тех двух человек, которые помогли осуществить задуманный план. Он начал говорить о генерале, но я жестом остановил его.

– Этого достаточно, Вилэнд. Идите, сядьте на место.

Я снова настроил прибор на максимум.

– Что вы делаете? – прошептал Вилэнд.

– Впускаю сюда немного свежего воздуха. Вам не кажется, что здесь слишком спертый воздух и нечем дышать?

Они переглянулись, посмотрели на меня, но промолчали. Честно говоря, я ожидал вспышки ярости, упреков и даже попытки нападения, но ничего такого не произошло. Ими все еще владел страх, который оставался доминирующей эмоцией. Они знали, что все еще полностью находятся в моей власти, что от меня зависит их жизнь.

– Кто… кто вы, Тальбот? – прокаркал Вилэнд.

– Пожалуй, вы можете считать меня копом, – я опустился на матерчатый стул. Не хотелось начинать довольно тонкую работу поднятия батискафа на поверхность, пока воздух не очистится полностью и полностью не прояснится мой разум. – Когда–то я был порядочным и честным человеком, который вместе со своим братом работал по поднятию со дна моря затонувших кораблей и самолетов. Мой брат – это человек, вернее то, что осталось от человека, сидящего на месте пилота, Вилэнд. Мы были отличной командой. Мы вдвоем подняли золото со дна моря у побережья Туниса и использовали свой капитал на то, чтобы создать свою собственную авиатранспортную компанию. Во время войны и брат, и я были летчиками и летали на бомбардировщиках. И у него, и у меня были лицензии на вождение гражданских самолетов. Наши дела шли отлично, Вилэнд… они шли отлично, пока мы не встретили вас. После того, как вы сделали это, – я ткнул большим пальцем в сторону разбитого, покрытого илом и водорослями самолета, – я снова вернулся в Лондон. Меня арестовали. Они решили, что я имею к этому какое–то отношение. Но вскоре все прояснилось, и лондонское страховое агентство Ллойда, потерявшее весь страховой пакет, наняло меня на работу в качестве специального следователя. Оно было намерено истратить нелимитированную сумму, чтобы вернуть хоть какой–то процент своих денег. А так как в этом деле были заинтересованы правительства Англии и Америки и были замешаны государственные денежные ресурсы, то за моей спиной прочно стояли оба эти правительства. Ни у кого никогда не было лучшей поддержки. Американцы даже пошли на то, что освободили от работы своего самого лучшего полицейского и полностью подключили его к этому делу. Как вы понимаете, этим полицейским был Яблонский.

Это сообщение потрясло Вилэнда и Ройяла. К этому времени ужас немедленной смерти частично отступил, они снова вернулись в реальный мир и могли по достоинству оценить то, что услышали от меня, и представить, как это отразится на их судьбах. Они уставились друг на друга. Потом перевели глаза на меня. Я не мог пожелать себе более внимательной аудитории.

– Итак, вы совершили грубейшую ошибку, джентльмены, – продолжал я. – Застрелить Яблонского было непоправимой ошибкой с вашей стороны. Одного этого вполне достаточно, чтобы отправить вас обоих на электрический стул: судьи не жалуют людей, которые убивают полицейских. Возможно, это не назовешь справедливым с их стороны, так как они должны быть абсолютно беспристрастны, на что поделаешь, именно так обстоит дело. Если убийство обыкновенного жителя еще может как–то сойти с рук, то убийство полицейского в любом случае требует самого сурового возмездия. Нам известно о вас вполне достаточно, чтобы отправить и того и другого на электрический стул полдюжины раз за все ваши преступления.

Я рассказал им, как Яблонский и я год с лишним работали вместе, причем большую часть времени провели на Кубе: мы искали хоть какие–то следы золотых слитков. Рассказал, как мы впоследствии пришли к заключению, что слитками, алмазами и изумрудами пока никто не воспользовался, так как на мировом рынке еще не появился ни один ограненный изумруд: стоило на мировом рынке появиться хотя бы одному камешку, как через два, максимум три дня об этом стало бы известно Интерполу.

– И мы были вполне уверены, что слитки пока не найдены. Этому было только одно объяснение: самолет упал в море, и кто–то поторопился уничтожить единственного человека, который мог точно указать, где затонуло сокровище. Я имею в виду пилота с истребителя. Ответы на наши запросы позволили сузить район поисков, и мы решили уделить особое внимание западному побережью штата Флорида. Мы рассуждали так: искателям сокровищ, которых мы должны обнаружить и привлечь к ответственности, потребуется корабль. Вы нашли яхту генерала. «Искусительница» вполне устроила вас. Кроме судна был необходим глубиномер высокой чувствительности. Тут–то вы и совершили фатальную ошибку, Вилэнд. Мы обязали всех основных поставщиков, занимающихся морским и подводным оборудованием в Европе и Северной Америке, немедленно уведомить нас в случае, если они продадут кому–либо специализированное оборудование для замера больших глубин. Естественно, что суда военно–морского флота, торговые и рыболовецкие суда исключались. Речь шла только о частных. Надеюсь, вы внимательно слушаете меня?

Они очень внимательно слушали! Теперь они на три четверти вернулись к своей обычной форме и полностью пришли в себя. Они смотрели на меня с такой ненавистью, словно хотели испепелить своими взглядами.

– В течение четырех месяцев частными лицами было куплено шесть высокочувствительных глубиномеров. Все шесть были куплены владельцами больших яхт. Мы установили, что две яхты отправились в кругосветное путешествие, одна была в Рио, одна – в узком проливе на острове Лонг–Айлэнд, одна была на побережье Тихого океана. И наконец, шестая курсировала вверх и вниз западного побережья штата Флорида. Ее название было «Искусительница», и принадлежала она генералу Блеру Рутвену. Это была блестящая идея, вынужден согласиться. Лучшего прикрытия для того, чтобы, не вызывая подозрений, обследовать буквально каждый квадратный километр флоридского побережья, не сыщешь. Пока геологи генерала расставляли на дне моря свои бомбочки и изготовляли сейсмологические карты подводных горных пластов, вы, пользуясь глубиномером, тоже составляли свои карты, отмечая контуры каждого даже небольшого предмета, покоящегося на дне моря. На эту работу ушло почти сорок два дня: вы немного просчитались и начали работы, уйдя слишком далеко на север. И уже тогда мы наблюдали за каждым вашим передвижением. У нас даже была специальная лодка для ночных дежурств. Именно на этой лодке я и уплыл в то раннее утро. Так или иначе, вы нашли самолет. Вы даже потратили три ночи на то, чтобы попытаться поднять на поверхность что–либо с затонувшего самолета с помощью крюков. Правда, вам удалось вытащить только конец левого крыла, – я сделал жест в сторону иллюминатора. – Вы и обломили его: при аварии самолетов такие поломки происходят крайне редко.

– Откуда известно все это? – прошептал Вилэнд.

– Знаю это по той простой причине, что работал сменным инженером на борту «Искусительницы», – я проигнорировал испуганный возглас Вилэнда и то, что его руки непроизвольно сжались в кулаки. – Помните, вы говорили, что и вы и генерал видели меня где–то раньше: то ли на борту спасательного судна в Гаване, то ли где–то еще. Вы ошибались, хотя было время, когда я действительно работал на этой фирме. Я провел на «Искусительнице» пять недель. Потом ушел оттуда, окрасил свои волосы в этот проклятый рыжий цвет, попросил хирурга по пластическим операциям сделать вот этот шрам и захромал. Вас не назовешь наблюдательным, Вилэнд. Вам следовало бы задавать себе различные тесты и тренироваться на наблюдательность. Именно так обстояли дела. Вы уже знали, где находятся сокровища, но не могли дотянуться до них. Любой водолаз, который стал бы при нырянии пользоваться колокольчиками и всяким сложным оборудованием, необходимым для подобной работы, собственными руками накинул бы петлю на свою шею. Но потом кому–то из вас пришла в голову блестящая мысль. Эта идея заключалась в том, чтобы использовать для спуска на глубину батискаф. И эту идею мы осуществили сегодня. Бьюсь об заклад, эта идея пришла в голову вашему умершему другу, инженеру Брайсону. Он прочитал всю имеющуюся литературу об испытаниях батискафов на островах Вест–Индия и решил использовать эти данные на буровой вышке генерала.

Воздух в наблюдательной камере почти полностью очистился, но температура была еще слишком высокой, чтобы чувствовать себя комфортно. Кислорода в камере было теперь достаточно, и дыхание не вызывало никаких болевых ощущений. И с каждой минутой поведение Вилэнда и Ройяла становилось все наглее и нахальнее.

– Да, у каждого были свои блестящие идеи, – продолжал я. – Но по–настоящему гениальной была только одна – та, которая привела вас обоих к концу вашего пути, и эта идея принадлежала Яблонскому. Именно Яблонский решил, что большим плюсом для нас будет, если мы обеспечим вас батискафом, с помощью которого вы смогли бы выполнить свою задачу.

Вилэнд грязно выругался, посмотрел на Ройяла и потом на меня.

– Вы хотите сказать, что… – начал он и замолчал.

– Да, все это было подстроено, – устало ответил я, не испытывая никакого удовольствия. – Объединенные французские и британские военно–морские силы в то время проводили в Лионском заливе испытания батискафа. Когда мы обратились к ним с просьбой, то они с готовностью согласились продолжить испытания здесь. Мы позаботились о широкой рекламе этих испытаний и, убедившись в том, что преимущества батискафа изложены как можно нагляднее и заманчивее для вас, время от времени возобновляли эту рекламу, изложенную с такой подробной характеристикой, что даже самый большой идиот понял бы, что батискаф отлично приспособлен для подводных работ по спасению и поднятию со дна моря затонувших кладов. Мы знали, что рано или поздно вы клюнете на эту наживку и что «Искусительница» обязательно появится здесь. И она действительно появилась. Мы с совершенно определенной целью оставили батискаф в укромном, уединенном месте. Но предварительно я так «заколдовал» его, что никто, кроме электрика, который сделал электропроводку, и меня самого, не смог бы заставить его спуститься в воду. Вам необходимо было после того, как завладели батискафом, найти человека, который привел бы его в боевую готовность, не так ли, Вилэнд? Когда я в нужный момент оказался рядом, вы решили, что это счастливое совпадение, не так ли? Интересно, что скажут наши друзья старший прораб и инженер–нефтяник, когда обнаружат, что почти три месяца они потратили на то, чтобы пробурить по указанию геологоразведчиков около двух километров. Думается мне, что именно вы и Брайсон заменили их отметки, чтобы максимально приблизиться к сокровищу. Вам наплевать, что они на многие километры отошли от нефтеносных пластов. Теперь им остается только бурить дно до тех пор, пока не дойдут до Индийского океана, конечно, так и не обнаружив нефти.

– Вам не удастся уйти живым с такой информацией, – грубо оборвал меня Вилэнд. – Клянусь Богом, вам это не удастся…

– Помолчите, – презрительно сказал я. – Иначе снова выключу аппарат, и вы оба снова будете ползать передо мной на коленях, умоляя спасти вашу жизнь, так же, как ползали на коленях не более пяти минут тому назад.

По–моему, они могли бы убить меня в эту минуту, с удовольствием наблюдая за моими предсмертными мучениями; они наблюдали бы за моей агонией, и по их щекам катились бы слезы радости и счастья. Никто еще не говорил с ними так, как я. Они растерялись, они не знали, как ответить и что предпринять в этой ситуации, так как их жизни все еще зависели от меня. После длительной паузы Вилэнд откинулся назад на своем стуле и улыбнулся. Он снова строил планы…

– Я полагаю, Тальбот, вы решили передать нас властям. Так ведь? – он ждал ответа, но его не последовало, и он продолжал: – Если решили поступить так, то было бы гораздо лучше, если бы вы изменили решение. Для такого умного копа, Тальбот, вы на удивление слепы. Я уверен, что вы не захотите стать виновником смерти двух ни в чем не повинных людей. Я ведь не ошибся в вас, Тальбот?

– О чем это вы? – медленно спросил я.

– Я говорю о генерале и его семье, – Вилэнд мельком посмотрел на Ройяла, и впервые за время, проведенное под водой, в его глазах не было страха. На его лице было торжествующее выражение. – Если точнее, я говорю о жене генерала и его младшей дочери. Вы знаете, что я имею в виду, Тальбот?

– Какое отношение к этому делу имеет жена генерала?

– Господи, а я на какое–то мгновение подумал, что мы в ваших руках! – на лице Вилэнда было явное облегчение. – Оказывается, вы дурак, Тальбот, слепой дурак! Неужели вам никогда не приходило в голову, что мы были вынуждены прибегнуть к определенным мерам, чтобы заставить генерала сотрудничать с нами. Неужели вас ни разу не удивило, почему такой всеми уважаемый и известный человек, как генерал, позволил нам пользоваться его яхтой, его буровой вышкой и вообще всем, чем нам заблагорассудится? Неужели вас еще ни разу не заинтересовало это?

– Ну, я думал…

– Вы думали! – недобро усмехнулся Вилэнд. – Да вы просто идиот! Старик Рутвен был вынужден помогать нам независимо от того, хотел он этого или нет. Он помогал нам, так как знал, что от нас зависит, останутся ли в живых его жена и младшая дочь!

– Его жена и младшая дочь? Но… но они же официально получили развод. Я имею в виду генерала и его жену… Об этом писали во всех газетах… Я сам читал об этом!

– Конечно, вы читали об этом, – забыв о недавнем ужасе, Вилэнд почти ликовал. – Точно так же поступили сто миллионов других людей. Генерал сделал все, чтобы эта история приобрела широкую известность. Было бы никуда не годно, если бы она не получила широкой огласки. Жена и дочь генерала – наши заложники, Тальбот. Мы держим их в одном безопасном месте, и они останутся там до тех пор, пока мы не завершим этого дела. А может, и подольше…

– Вы… вы похитили их?

– Готов дать вам пенни за сообразительность, Тальбот, – снова недобро усмехнулся Вилэнд. – Конечно, мы похитили их…

– Вы и Ройял?

– Я и Ройял.

– Вы подтверждаете это? Но ведь это преступление заслуживает смертной казни, а вы добровольно и откровенно признаетесь, что совершили его. Так ведь?

– Да, так. А что нам мешает подтвердить это? – самодовольно ухмыльнулся Вилэнд. Внезапно он стал нервничать. – Советую забыть о копах и выбросить из головы мысль о том, чтобы передать нас полиции. Теперь перейдем к делу. Как вы намерены доставить нас на буровую вышку? И никаких штучек, иначе мы сделаем из вас отбивную котлету.

– Жена и дочь генерала в ваших руках, – сказал я, пропустив мимо ушей его последнюю фразу. – Вы неплохо придумали! Вы заставили их подчиниться и действовать по вашей указке. Вам больше ничего не оставалось: это дело в десять раз серьезнее дела Линсберга, и вы были готовы на все. К тому же знали, что генерал не сможет возбудить против вас судебного процесса: ведь никаких свидетелей не было. Ваше слово против слова генерала. Ко всему прочему, у вас всегда был наготове козырной туз – Ройял. Пока Ройял ходит по американской земле, генерал будет вынужден молчать. Наверное, ваша операция обошлась генералу в кругленький миллиончик? Ведь для него его собственная жизнь – пустяк по сравнению с жизнями жены и детей. Хорошенькое же дельце заварили!

– Да, все четыре туза в моих руках, Тальбот.

– Конечно, – рассеянно сказал я, думая о другом. – Каждый день, ровно в полдень, вы отправляли закодированную телеграмму, используя код, которым пользовался генерал в своей переписке. Вы направляли эти телеграммы вашим сторожевым псам, охраняющим миссис Рутвен и Джин. Как видите, Вилэнд, я даже знаю имя дочери генерала. Если такая закодированная телеграмма не поступила бы в течение суток, то согласно полученному от вас указанию женщин переправили бы в какое–то другое, более безопасное место. А вам не кажется, что держать их в Атланте было слишком рискованно?

Лицо Вилэнда стало серым, руки задрожали, он взволнованно прошептал:

– Что вы сказали?

– Я додумался до этого только двадцать четыре часа тому назад. Да, вы ловко провели нас. Мы были как слепые котята. Многие недели проверяли каждую телеграмму, отправляемую из Марбл–Спрингса, совершенно выпустив из виду телеграммы, курсирующие на материке. Когда я, наконец, додумался проверять и их, то через Кеннеди сообщил об этом судье Моллисону. Вы помните мою драку с Кеннеди? Именно тогда я и передал с ним свою записку судье, и с этого момента началась самая яростная и беспощадная охота на ваших людей, Вилэнд, охота, которой не было равной в течение всех последних лет. С той самой поры, как вы убили Яблонского, ФБР шло на все, чтобы найти виновных. Оно не останавливалось ни перед чем. Теперь, Вилэнд, у меня есть для вас одно сообщение: миссис Рутвен и Джин находятся в безопасности и чувствуют себя отлично, а что касается ваших друзей, то они, сидя под надежными замками, выкладывают людям из ФБР все, что только им известно о ваших делишках, надеясь смягчить свои собственные приговоры добровольными признаниями. Когда я сообщил шерифу о необходимости проверять телеграммы, курсирующие в пределах Атланты, я действовал, конечно, наугад, ведь у меня не было возможности проверить свою догадку, я только был твердо уверен, что этот вариант надо обязательно проверить.

– Вы все это придумали на скорую руку, – осипшим от волнения голосом прошептал Вилэнд. Лицо его снова исказила гримаса страха и, словно хватаясь за соломинку, он сказал: – Вы все придумали… Вы же весь день были под охраной и…

– Если бы вы зашли в радиорубку и увидели, в каком состоянии оказался ваш человек, попытавшийся помешать мне сообщить по рации необходимые сведения шерифу, не были бы так уверены, что я сидел взаперти. Освобождая меня из–под вашей стражи, Кеннеди так ударил Ройяла, что у него до сих пор шумит в голове. Когда Ройял рухнул, как подкошенное дерево, Кеннеди втащил его в комнату и, заполнив два листа цифрами и буквами, подложил их к половине листа, который заполнил я. Потом он остался в комнате с Ройялом, а я отправился заниматься своими собственными делами. Вам, должно быть, ясно, что я не осмеливался действовать до тех пор, пока не освободили миссис Рутвен и Джин. Да, теперь они на свободе!

Я посмотрел на его серое, сразу постаревшее лицо и отвернулся. Зрелище было не из приятных.

Пора было возвращаться на буровую вышку. Я узнал все, что хотел знать, получил все доказательства, которые могли потребоваться. Открыв электрошкаф, разобрал перепутанные провода и вставил их в соответствующие гнезда. Потом закрыл электрошкаф и включил один из четырех переключателей, управляющий электромагнитной защелкой, удерживающей балласт. Защелка сработала, и в боковых иллюминаторах появились два облачка серой песчаной пыли и сразу же исчезли в черном иле морского дна. Но несмотря на то, что после освобождения от балласта вес уменьшился, батискаф не двигался.

Я включил второй переключатель, освободил вторую пару контейнеров, но батискаф не двигался. Мы довольно глубоко погрузились в ил. Насколько глубоко, не знаю, но при испытаниях этого никогда не случалось. Я сел и стал вспоминать, не упустил ли чего–нибудь, не забыл ли. Теперь, когда напряжение спало, меня снова стали мучить боли в плече и во рту. Они мешали ясно мыслить и отвлекали. Я вытащил изо рта пуговицу и рассеяно сунул ее в карман.

– Это действительно… это действительно цианид? – лицо Вилэнда все еще было измученным и серым.

– Не будьте идиотом. Разве вы не видите, что это самая обыкновенная роговая пуговица, правда, высшего качества, – я поднялся и одновременно потянул два других переключателя. Они сработали и… снова ничего не произошло. Я посмотрел на Вилэнда и Ройяла и увидел на их лицах страх. Я и сам стал испытывать его. Господи, подумал я, какой иронией судьбы может все обернуться, если в конце концов все мои слова сбудутся и мы навсегда останемся на дне моря. Медлить не было ни смысла, ни времени. Надо было срочно принимать решение. Я запустил оба мотора, установил на максимальный подъем горизонтальные рули батискафа, запустил мотор барабана для намотки каната и одновременно нажал на переключатель, сбросивший за борт две большие электрические батареи, укрепленные снаружи батискафа. Батареи с глухим шумом, потрясшим батискаф, одновременно погрузились в воду, подняв вверх темное облачко быстро расплывающегося вокруг батискафа отвратительного ила. В течение нескольких секунд, показавшихся мне вечностью, ничего не произошло. Последняя надежда исчезла. И вдруг в какую–то долю секунды батискаф покачнулся, вырвал погруженную в ил корму и начал приподниматься. Я услышал, как после ужаса и перенапряжения последней секунды зарыдал от облегчения Вилэнд.

Я выключил моторы, и батискаф начал плавно, не раскачиваясь, подниматься вверх. Время от времени я включал мотор барабана, чтобы не давать провисать канату. Мы уже поднялись метров на тридцать, когда заговорил Ройял.

– Значит, все было подстроено, Тальбот? У вас и в мыслях не было оставлять нас на дне, – злобно прошептал он. Здоровая сторона его лица стала такой же непроницаемой, как обычно.

– Да, я обманул вас.

– Зачем вы это сделали, Тальбот?

– Я хотел точно установить, где находится сокровище. Но фактически это вторичная причина, так как я знал, что оно где–то поблизости. Правительственный инспекционный корабль нашел бы его в течение одного дня.

– Так зачем вы это сделали, Тальбот? – так же монотонно повторил он.

– Я хотел получить доказательства. Мне необходимы были доказательства, чтобы послать вас обоих на электрический стул. До сегодняшнего дня у нас не было никаких доказательств: следы совершенных вами преступлений вели к целой серии мелких раздробленных дел, эти дела можно сравнить с разделенными на отсеки водонепроницаемыми камерами с запертыми дверями. Ройял запирал эти двери, уничтожая всех и каждого, кто мог бы дать какие–то показания против вас. Это неправдоподобно, но мы не могли вменить вам ни единого преступления. Не было ни одного человека, который мог бы вас разоблачить. И все по той единственной причине, что все, кто мог заговорить, мертвы. Мы всюду натыкались на запертые двери. Но сегодня вы открыли все эти двери передо мной. Страх был ключом, открывшим все эти двери.

– У вас все равно нет никаких доказательств, Тальбот, – ухмыляясь, сказал Ройял. – Это всего–навсего ваше слово против нашего, да вы и не доживете до того часа, когда сможете дать показания.

– Ожидал услышать от вас нечто подобное, – кивнул я. Мы уже были на глубине около восьмидесяти метров. – Насколько я вижу, ваша храбрость снова вернулась, Ройял? Но дело в том, что вы не осмелитесь уничтожить меня. Без меня не сможете управлять батискафом и добраться до буровой вышки. И отлично знаете это. Что же касается доказательств, то могу вас успокоить. У меня есть конкретное доказательство. К пальцам моей ноги клейкой лентой надежно прикреплена пуля, которая убила Яблонского. – Они обменялись быстрыми испуганными взглядами. – Это потрясло вас, не так ли? Мне все известно. Я даже отрыл труп Яблонского там, в огороде. Проще простого доказать, что пуля, которой был убит мой друг, соответствует вашему пистолету, Ройял. Одного этого доказательства вполне достаточно, чтобы вы окончили свою жизнь на электрическом стуле.

– Отдайте мне эту пулю, Тальбот. Немедленно отдайте ее мне. – Плоские мраморные глаза вдруг заблестели, а рука потянулась за пистолетом.

– Не будьте идиотом. На что вам она? Что вы сделаете с ней? Выбросите в иллюминатор? Вам не избавиться от нее, и вы отлично знаете это. Впрочем, если вам и удалось бы избавиться от этой пули, то имеется кое–что еще, чего вы никогда не сможете уничтожить. Истинная причина вашего сегодняшнего путешествия на дно моря означает, что вы оба умрете.

В моем голосе, видимо, было что–то такое, что убедило их. Ройял замер. Вилэнд, лицо которого оставалось землисто–серым, дрожал всем телом и, словно от нестерпимой боли, раскачивался из стороны в сторону. Еще не зная причины, они знали, что наступил конец. – Канат, наматываемый на барабан, ничто иное, как электрокабель микрофона, связанного с громкоговорителе, установленным на буровой вышке. Посмотрите, вот переключатель микрофона. Вы видите, что он находится в положении «выключено»? Так не верьте глазам своим. Сегодня утром я «заколдовал» его и настроил так, чтобы микрофон не выключался. Микрофон работает, и именно поэтому я заставил вас говорить, заставил повторять то, что вы уже говорили ранее. Именно поэтому я подтащил вас к себе, Вилэнд, чтобы вы говорили, чуть ли не упираясь ртом в микрофон. Каждое слово, сказанное вами здесь сегодня, так же, как и каждое слово, сказанное сейчас, раздается в громкоговорителе на буровой вышке, и при этом каждое слово дублируется трижды: на телеграфной ленте, на пульте гражданского стенографиста и на пульте стенографиста, являющегося работником полиции Майями. Возвращаясь сегодня утром на буровую, я позвонил в полицию и попросил их еще утром приехать на буровую вышку. Возможно, именно их приезд так взволновал старшего прораба и инженера–нефтяника. Их прятали в течение двенадцати часов, но Кеннеди было известно, где они находятся. Во время завтрака, Вилэнд, я показал Кеннеди код, которым вы пользуетесь, когда хотите, чтобы Кибатти открыл дверь. Теперь с ними уже все кончено.

Вилэнд и Ройял молчали. Им нечего было сказать, по крайней мере, пока нечего. Они будут молчать до той самой минуты, пока полностью не осознают все значение услышанного.

– И пусть вас не тревожит запись на телеграфной ленте, – добавил я. – Обычно такие материалы не принимают в качестве свидетельских показаний в суде, но эта запись станет исключением. Каждое сделанное вами заявление было добровольным – вспомните, как это было, и вы убедитесь, что это именно так. Да и в той комнате на буровой вышке будет по меньшей мере десять свидетелей, которые готовы принести присягу в подлинности этих записей и в том, что они не могли прийти из какого–либо другого источника, чем батискаф. Любой прокурор Соединенных Штатов потребует вердикта «виновны» и получит его. Причем присяжным заседателям не потребуется удаляться на совещание, а вам известно, что это означает.

Ройял снова вытащил свой пистолет. Возможно, у него возникла безумная мысль повредить канат, пустив в него пулю, и попытаться вырваться в батискафе на свободу.

– Значит, все мы ошибались в отношении вас, Тальбот? Значит, вы гораздо умнее, чем все мы вместе взятые. Я признаю это. Вы своего добились, но никогда не доживете до того дня, когда жюри объявит нам смертный приговор. Прощайте, Тальбот!

– Я бы на вашем месте не стал стрелять. Разве вам не хочется, когда вы будете сидеть на электрическом стуле, сжимать его подлокотники обеими руками в роковую минуту?

– Хватит болтать, Тальбот, я же сказал…

– Вы бы лучше заглянули в дуло, – посоветовал я ему. – Если очень хотите, чтобы вам оторвало руку, то знаете, как поступить, и выстрелите из своего пистолета. Хочу только предупредить. Когда вы были без сознания в той комнате, Кеннеди взял ваш пистолет и забил по всей длине ствола свинцовую заглушку. Неужели думаете, что я настолько сошел с ума, чтобы спуститься с вами в батискафе, зная, что вы вооружены? Можете не верить мне, Ройял, но стоит вам только нажать на спусковой крючок, как…

Он заглянул в ствол, и его лицо исказила ненависть. В один–единственный сегодняшний день на его лице появилось все разнообразие выражений, которых оно было лишено лет десять. И теперь его лицо, словно по телеграфу, выдавало сигналы о намерениях своего владельца. Я знал, что он запустит в меня пистолет еще до того, как он швырнул его в меня, и успел уклониться. Пистолет угодил в плексигласовый иллюминатор за моей спиной и, не причинив никаких повреждений, упал у моих ног.

– Зато мой пистолет при мне, – хриплым голосом проговорил Вилэнд. Его почти невозможно было узнать: цветущий, уверенный в себе человек с манерами крупного босса превратился в измученного старика с землистым лицом, покрытым бисеринками пота.

– Наконец–то вы допустили хотя бы одну ошибку, Тальбот, – он дышал неровно, задыхаясь. – Вам не удастся…

Вилэнд замолчал, рука, наполовину опущенная в карман, замерла. Он, не мигая, уставился в дуло тяжелого кольта, направленного ему в переносицу.

– Где, где вы взяли этот пистолет? Это же… разве это не пистолет Лэрри?

– Был его пистолетом. Вам следовало бы обыскать меня, а не Кеннеди. Дураки! Конечно, это пистолет Лэрри – этого наркомана, который утверждал, что вы – его отец. – Я внимательно смотрел на него. Мне совершенно ни к чему была пистолетная канонада в пятидесяти метрах от поверхности моря. Я не знал, чего ожидать, не знал, как отреагирует Вилэнд. – Этот пистолет я отобрал у него вечером, около часа тому назад, перед тем, как убил его…

– Перед тем… перед тем… как…

– Перед тем, как я убил его. Я сломал ему шею.

Вилэнд издал звук, похожий одновременно на рыдание и на стон, и бросился на меня. Но реакция его была замедленной, а движения еще более медлительными. Он беззвучно упал на пол, когда рукоятка кольта Лэрри угодила ему в висок.

– Свяжите его, – сказал я Ройялу. Вокруг валялось множество обрывков гибкого шнура, и Ройял воспользовался ими. Пока он связывал Вилэнда, я продувал бензиновые емкости через клапан и замедлил скорость подъема, когда батискаф был в сорока метрах от уровня моря. Как только Ройял окончил свою работу и еще не успел выпрямиться, я ударил его кольтом Лэрри где–то около уха. Если когда–то и было время на то, чтобы играть роль джентльмена, то это время давно прошло. Я чувствовал себя таким слабым и затерянным в приливах океана боли, что понимал только одно: не смогу одновременно довести батискаф до буровой вышки и следить за Ройялом. Я вообще сомневался, что смогу доставить батискаф куда следует.

И все же мне это удалось. Помню, как приподнял люк батискафа, открыв проход в кессонную камеру в опоре буровой вышки, помню, как заплетающимся, совершенно чужим голосом передал по микрофону, чтобы надули резиновое кольцо, обеспечив этим герметичность стыковки батискафа с опорой буровой вышки. Помню, как открыл люк батискафа, задыхаясь, вполз внутрь входной камеры и повернул ручку, открывающую входную дверь. И больше ничего не помню… Потом мне сказали, что нас троих нашли лежащими на полу батискафа без сознания.

Эпилог

Я спустился по лестнице зала суда и вышел наружу. Стоял спокойный, теплый и солнечный октябрь. Только что Ройялу объявили смертный приговор, и всем было известно, что апелляция будет отклонена, приговор останется в силе. Жюри, как я и предсказал, вынесло ему приговор, не удаляясь на совещание. Суд длился всего один день, и в течение всего этого длинного дня, час за часом, Ройял сидел, застыв, как каменное изваяние, устремив глаза на одно и то же место. Он смотрел на меня. Его пустые, плоские, мраморные глаза, как всегда, были лишены всякого выражения. Они ничего не выражали ни когда прокурор включил запись, в которой Ройял умолял оставить его в живых и ползал на коленях в батискафе на дне моря, ни когда зачитывали смертный приговор. Но несмотря на то, что глаза Ройяла ничего не выражали, даже слепой мог бы прочесть в них его послание: «Вечность – это длительное время, Тальбот. Вечность – это навсегда. Но я буду ждать».

Ну, что же, пусть ждет: вечность для меня слишком большой срок, чтобы тревожиться.

Вилэнд так и не дождался вынесения приговора, и судьям даже не представился шанс судить его. Поднимаясь из батискафа по лестнице из ста семидесяти ступенек, он просто выпустил из рук перила и немного отклонился назад. Он не издал ни единого крика за все время своего длинного полета вниз…

На лестнице я обогнал генерала и его жену. Я впервые увидел миссис Рутвен в первый же день, как только вышел из больницы. Это было вчера. Она была просто очаровательна, необыкновенно грациозна и бесконечно благодарна мне. Они предложили мне все, начиная от работы на самой вершине служебной лестницы в их нефтяной компании и кончая такой огромной суммой денежного вознаграждения, которой любому смертному хватило бы на то, чтобы прожить полдюжины жизней. Я только улыбнулся им, поблагодарил за честь и распрощался. Они не представляли для меня никакого интереса: все самые высокие должности и все деньги мира не могли купить тех дней, которые ушли в небытие и стали прошлым. И ни за какие деньги я не смог бы купить того единственного, чего я еще хотел в этом мире, в мире сегодняшнего дня.

Мэри Рутвен стояла на тротуаре рядом с песочно–бежевым «роллс–ройсом» отца. На ней было белое скромное платье простого покроя, которое не могло стоить больше тысячи долларов. Заплетенные в косы волосы цвета спелой ржи уложены короной. Я еще никогда не видел ее такой очаровательной. Сзади нее стоял Кеннеди. Впервые я увидел его в темно–синем безупречного покроя костюме. Стоило мне только увидеть его в этом новом облике, я уже не мог себе представить его в каком–либо ином виде. Шоферские дни для него кончились: генерал знал, скольким обязана ему вся семья Рутвенов, а такой долг невозможно оплатить даже самой щедрой зарплатой. Я про себя пожелал ему всяческого счастья, которое только есть на земле. Он действительно был отличным парнем.

У подножия лестницы я остановился. От голубой искрящейся глади Мексиканского залива доносился легкий бриз.

Мэри увидела меня, но какую–то минуту еще колебалась, а потом перешла на другую сторону улицы и подошла ко мне. Ее глаза казались темными и странно затуманенными. Но возможно, мне это только показалось. Она что–то сказала, а я не расслышал ее слов. Потом внезапно, стараясь не причинить боли моей левой руке, которая все еще была на перевязи, она обеими руками обхватила меня за шею, наклонила мою голову и поцеловала меня. И уже через мгновение ушла, удаляясь в направлении «роллс–ройса». Она шла так, как идет человек, у которого плохо со зрением. Кеннеди, увидев, что Мэри идет к нему, поднял на меня глаза. Его лицо было бесстрастно. Я улыбнулся ему, он улыбнулся мне. Отличный парень!

Я стал спускаться по улице и по дороге завернул в бар. У меня не было намерения заходить туда, пить мне тоже не хотелось, но, проходя мимо, я все же зашел. Выпил два двойных виски и с сожалением подумал о том, что он не идет ни в какое сравнение с ликером. Потом вышел из бара и стал спускаться к скамейке у самого берега залива.

Час, а может и два, сам не знаю сколько, я сидел там. Солнце спустилось почти к самой кромке залива. Море и небо стали золотисто–оранжевыми, и я видел на горизонте таинственные и туманные на фоне пылающего заката очертания буровой вышки Х–13.

Объект Х–13, подумал я, отныне и навсегда станет моей неотъемлемой частью. Объект Х–13 и самолет со сломанными крыльями, лежащий на юго–западе в пятистах восьмидесяти метрах от буровой вышки, захороненный под стосорокаметровой толщей воды. К лучшему или к худшему, он всегда будет частью меня самого. Наверное, к худшему, подумал я. Все было кончено, все ушло, и осталась пустота. Но это уже не имело значения, так как это было все, что осталось.

И вот солнце опустилось до кромки моря, весь восточный мир превратился в огромное красное пламя. Пламя, которое вскоре погаснет и исчезнет, словно его никогда и не было. Точно так же было и с моей красной розой, перед тем как она превратилась в белую.

Солнце зашло за горизонт, и на море стремительно опустилась ночь. Вместе с темнотой пришел холод. Поэтому, с трудом поднявшись на затекшие ноги, я поплелся в отель.

Эрл Стенли Гарднер

Дело о светящихся пальцах

Глава 1

Перри Мейсон вошел в контору усталый: целый день он провел в суде. Его секретарша Делла Стрит подтолкнула к нему внушительную кучу писем на столе и сказала:

– Их надо подписать, но домой вы так просто не уйдете: в приемной сидит клиентка, с которой надо встретиться. Я ей объяснила, что если она подождет, то вы ее примете.

– Сколько она ждет? – спросил Мейсон, взяв ручку и начав бегло просматривать письма.

– Больше часа.

– Как ее зовут?

– Нелли Конуэй.

Мейсон подписал первое письмо, Делла Стрит быстренько промокнула, взяла и вложила его в конверт.

– Чего она хочет? – спросил Мейсон.

– Она не желает говорить, обмолвилась только, что у нее срочное дело.

Мейсон нахмурился, подписал второе письмо и вздохнул:

– Уже поздно, Делла, весь день я пробыл в суде и…

– У девушки неприятности, – произнесла Делла Стрит с тихой настойчивостью.

Мейсон подписал третье письмо.

– Как она выглядит?

– Тридцать два или тридцать три, стройная, черные волосы, серые глаза и абсолютно бесстрастное лицо.

– Без выражения?

– Каменное.

– Как ты определила, что у нее неприятности?

– По тому, как она ведет себя. Она буквально излучает внутреннюю напряженность, хотя на лице ничего не отражается.

– И никакого признака нервозности?

– Внешне ничего. Она села в кресло, не двигается, руки и ноги в одном положении, на лице абсолютно никакого выражения, правда, изредка переводит взгляд с предмета на предмет, и это все.

– И так все время? – спросил Мейсон.

– Сидит, как кошка перед мышиной норой. Не замечаешь никакого движения, но чувствуешь внутреннюю напряженность и ожидание чего–то.

– Ты меня заинтриговала, – пробормотал Мейсон.

– Я так и предполагала, – лукаво заметила Делла Стрит.

Мейсон разом подписал все остальные письма, даже не утруждая себя их просмотреть.

– Хорошо, Делла, пригласи ее. Я посмотрю на нее.

Делла Стрит согласно кивнула, забрала почту, вышла в приемную и вскоре вернулась с клиенткой.

– Познакомьтесь, Нелли Конуэй, мистер Мейсон, – бодро представила она их друг другу.

Мейсон кивком пригласил женщину сесть в мягкое, комфортное кресло, которое он специально держал в офисе, чтобы таким способом успокаивать клиентов, дать им возможность физически расслабиться, освободить их от эмоционального напряжения и сделать более откровенными. Нелли Конуэй не приняла приглашения и села на менее комфортный деревянный стул. Двигалась она плавно и тихо, как следопыт на лесной тропе.

– Добрый вечер, мистер Мейсон. Спасибо, что вы меня приняли. Я много слышала о вас. Надеялась, что вы вернетесь раньше. Я должна спешить, в шесть часов у меня начинается смена.

– Работаете вечером?

– Я – медицинская сестра.

– С дипломом?

– Нет, я практикующая сестра. Я работаю с теми, кто не может позволить себе лечиться в дорогих клиниках или нанять сестру с дипломом. Мы работаем больше и, конечно, делаем зачастую то, чего дипломированные делать не станут, а денег получаем меньше.

Мейсон кивал головой. Нелли Конуэй повернулась и твердо посмотрела немигающими серыми глазами на Деллу Стрит.

– Мисс Стрит, – сказал Мейсон, перехватив ее взгляд, – мой секретарь, пользуется моим полным доверием. Она будет присутствовать при разговоре, делать заметки, если вы не возражаете. Она должна знать столько же, сколько я сам, чтобы здесь, в бюро, координировать всю работу. А теперь, почему же вы хотели видеть меня?

Нелли Конуэй разгладила на руках перчатки, повернула свое бесстрастное лицо к Перри Мейсону и без малейшего трепета в голосе сказала:

– Мистер Мейсон, что нужно сделать, чтобы предотвратить убийство?

– Не знаю, – нахмурился Мейсон.

– Я – серьезно.

Мейсон испытующе посмотрел на нее и затем сказал:

– Хорошо, я скажу вам, хотя это вне моей компетенции. Я специализируюсь на защите тех, кого обвиняют в преступлении, и я стараюсь, чтобы мои клиенты, по крайней мере, получили равные шансы на суде, но если вы действительно желаете узнать, как поступить, чтобы предотвратить убийство, существует, я бы сказал, четыре способа.

– Что за способы?

Мейсон поднял ладонь и загнул четыре пальца.

– Первый, – Мейсон разогнул первый палец, – вы выводите жертву, или потенциальную жертву, из опасной зоны.

Она наклонила голову.

– Второй, – продолжил Мейсон, разгибая другой палец, – вы удаляете убийцу, или потенциального убийцу, из зоны, где он может как–то контактировать с жертвой.

Она снова кивнула.

– Третий, – Мейсон разогнул третий, – вы удаляете возможное орудие убийства, что, впрочем, довольно трудно сделать.

– Пока все они трудны, – отрезала она. – Какой четвертый?

– Четвертый, – Мейсон разогнул последний палец, – самый легкий и простой.

– Какой?

– Вы отправляетесь в полицию.

– Я уже была в полиции.

– И что случилось?

– Они посмеялись надо мной.

– Так почему же вы пришли ко мне?

– Я не думаю, что вы станете смеяться.

– Я не буду смеяться, – ответил Мейсон, – но я не люблю абстракций. Я ценю свое и чужое время. Вы, судя по всему, спешите. И я спешу. Мне не нравится иметь дело с клиентом, который заявляет: «А хочет убить В». Давайте будем чуть–чуть поконкретнее.

– Сколько я должна вам заплатить?

– Это зависит от того, как скоро вы перестанете ходить вокруг да около.

– Я сама зарабатываю себе на жизнь, и у меня нет больших денег.

– Поэтому, – сказал Мейсон, – в ваших интересах заплатить как можно меньше.

– Правильно.

– Итак, – закруглил Мейсон, – вам лучше рассказать мне обо всем и быстро.

– И все же, какова ваша цена?

Мейсон бросил взгляд на каменное лицо посетительницы. Лукаво глянул на Деллу Стрит. Затем снова перевел взгляд на посетительницу и улыбнулся.

– Один доллар, – промолвил он, – за совет, если вы изложите вашу историю за четыре минуты.

На ее лице не появилось ни малейшего признака удивления. Она просто повторила:

– Один доллар?

– Правильно.

– Это не слишком мало?

Мейсон подмигнул Делле Стрит:

– А у вас есть с чем сравнивать?

Она открыла сумочку и, не снимая перчаток, достала кошелек с мелочью, открыла его, вынула долларовую бумажку, разгладила и положила на стол. Мейсон не дотронулся до нее. Он продолжал пристально смотреть на посетительницу с недоумением и любопытством. Она же щелкнула замком кошелька, положила его в сумку, сумку опустила на колени, скрестила руки на сумке.

– Я думаю, что мистер Бейн собирается убить свою жену. Я бы хотела предотвратить это преступление.

– Мистер Бейн, кто он?

– Натан Бейн. Он занимается кинобизнесом. Возможно, вы слышали о нем.

– Не слышал. Его жена, кто она?

– Элизабет Бейн.

– Как вы узнали обо всем этом?

– Я наблюдала за ним и пришла к этому выводу.

– Вы живете с ними в одном доме?

– Да.

– Приглядываете за кем–то?

– Да. За миссис Бейн. Элизабет Бейн.

– Что с ней случилось?

– Она попала в автомобильную катастрофу.

– Серьезные повреждения?

– Боюсь, хуже, чем она думает. Поврежден позвоночник.

– Может ходить?

– Нет, и даже не может вставать.

– Продолжайте, – поощрил Мейсон.

– Это все.

На лице Мейсона появилось раздражение.

– Нет, это не все, – отрезал он. – Вы полагаете, что он собирается убить ее. Может быть, вы читаете мысли?

– Иногда, – услышал он спокойный ответ.

– И вы сделали такое заключение, прочитав их у него?

– Ну, не совсем так.

– Каким–то другим способом?

– Да.

– Каким?

– Натан Бейн, – выдавила она из себя, – хочет жениться на другой.

– Сколько ему лет?

– Тридцать восемь.

– А его жене?

– Тридцать два.

– Сколько девушке, на которой он собирается жениться?

– Около двадцати пяти.

– А она согласна выйти за него замуж?

– Не знаю.

– Чем она занимается?

– Просто девушка, у нее квартира в городе. Я точно не знаю где.

– Как ее зовут?

– Имя – Шарлотта. Фамилии не знаю.

– Я вытаскиваю из вас детали, словно клещами зуб. Откуда вы знаете, что он собирается жениться?

– Потому что он любит эту женщину.

– Откуда вам это известно?

– Они переписываются. Он встречается с ней, заранее договариваясь. Он ее любит.

– Хорошо, – прервал Мейсон, – что же из этого? У многих здоровых тридцативосьмилетних мужчин появляются увлечения на стороне. Опасный возраст. Они, как правило, возвращаются к семейному очагу, если на них не давить и дать им перебеситься. Иногда, правда, нет. Множество разводов на этой почве, но не так уж много убийств.

– Мистер Бейн, – Нелли Конуэй открыла сумочку, – предложил мне пятьсот долларов, если я дам его больной жене одно лекарство.

– Вы уверены, мисс Конуэй, – Мейсон взглянул скептически и насмешливо, – в том, что рассказываете?

– Абсолютно уверена. У меня оно с собой.

– Чем он мотивировал свою просьбу?

– Ничем. Он просто сказал, что, по его мнению, оно ей поможет. Ему якобы не нравится лечащий врач жены.

– Почему?

– Этот врач – старый друг родителей Элизабет Бейн. И ее тоже.

– Думаете, мистер Бейн ревнив?

– Да.

– Слушайте, – раздраженно заметил Мейсон, – все это – какая–то чепуха. Если Бейн собирается избавиться от жены, то куда безопаснее заставить ее развестись с ним и выйти замуж, например, за врача, чем пытаться избавиться от нее, дав ей яд. Если же он собирается… впрочем, дайте посмотреть на это «лекарство».

Не говоря ни слова, она передала небольшой стеклянный пузырек с четырьмя таблетками, похожими на аспирин.

– Должны ли вы дать все таблетки сразу?

– Да, вечером, перед сном, когда она успокоится.

– Он уже заплатил вам деньги?

– Он заявил, что заплатит, когда я дам ей лекарство.

– Как он узнает, что вы ей дали его?

– Не знаю. Думаю, он доверяет мне. Я не обманываю.

– Его?

– Вообще никого не обманываю. Я презираю ложь, она калечит души.

– Почему он сам не может дать ей это лекарство?

– Его не пускают к ней в комнату.

– Почему?

– Врач заявил, что ему нельзя находиться рядом с больной.

– Вы имеете в виду, что врач заявляет мужу, что он не может заходить в комнату, где?..

– Элизабет ненавидит даже его тень. Она выходит из себя, почти впадает в истерику каждый раз, когда видит его лицо. Нам, сестрам–сиделкам, запрещено даже упоминать его имя в ее присутствии.

– Почему она так настроена?

– Мне кажется, она все же знает, что уже никогда не встанет. Мистер Бейн был за рулем, когда случилась авария. Она считает, что аварии можно было избежать.

На лице Мейсона отразилась смесь раздражения и любопытства.

– Догадываюсь, вам не очень нравится мистер Бейн.

– Здесь вы ошибаетесь, мистер Мейсон. Он сильный и обаятельный человек. Мне нравятся мужчины такого типа.

– А вы ему тоже нравитесь?

– Боюсь, что нет, – ответила странная посетительница совершенно бесстрастным голосом.

– Итак, – резюмировал Мейсон, – он приходит к вам, предлагает заплатить пятьсот долларов, если вы дадите его жене яд, ставя себя таким образом в полную зависимость от вас, оставляя свидетеля, который может дать показания, случись что–нибудь с его женой… Какая–то бессмыслица… Откуда вы знаете, что это яд?

– Я просто чувствую это.

– Вы не знаете, что это за лекарство?

– Нет.

– А он вам ничего не сказал?

– Нет, просто сказал, что это лекарство.

– Чем он объяснил, что хотел бы, чтобы именно вы дали его?

– Сказал, что доверяет мне. Само лекарство, по его словам, должно заставить ее лучше относиться к нему.

– Вся эта история – чушь собачья, – заключил Мейсон.

Она не ответила.

– И вы пошли в полицию?

– Да.

– С кем вы разговаривали?

– Я пошла в полицейское управление и сказала им, что хотела бы рассказать насчет убийства, и они направили меня в комнату, где на двери была табличка «Убийства».

– Ну и что дальше? – полюбопытствовал Мейсон.

– Я рассказала свою историю какому–то полицейскому, а он просто посмеялся надо мной.

– Фамилию его запомнили?

– Голкомб. Если не ошибаюсь, он назвался сержантом.

– Пузырек с лекарством ему показывали?

– Нет.

– Почему?

– До этого не дошло.

– Что же случилось?

– Я рассказала ему слово в слово все, что изложила вам, что мистер Бейн хочет убить свою жену и так далее, пыталась объяснить сержанту Голкомбу почему, но он просто посмеялся надо мной. К тому же он страшно спешил. Он должен был быть в другом месте и, не сдержавшись… ну, в общем, вел себя невежливо и грубо.

– Как именно?

– Он сказал, что я неврастеничка, что мне нужно обратиться к психиатру, а я совершенно нормальный человек и…

– Когда мистер Бейн передал вам лекарство?

– Вчера.

– Говорили ли вы ему, что вручите его жене?

– Я дала ему понять, что, возможно, сделаю это.

– И с тех пор вы носите этот пузырек в своей сумке?

– Да.

– Вынимая его из сумки каждый раз, когда хотели что–то достать из–под него?

– По–видимому, да.

– Другими словами, – заключил Мейсон, – отпечатки пальцев мистера Бейна уже стерлись?

– Не знаю, я об этом как–то не думала.

Мейсон взял пузырек, отвернул пробку, заглянул вовнутрь, затем расстелил на столе лист бумаги и вытряс все четыре таблетки. Они были все одинаковые. Мейсон взял одну, остальные три вложил обратно в пузырек.

– Делла, – обратился он, – пожалуйста, принеси два пустых пакета.

Делла Стрит открыла ящик своего стола, взяла два пакета и протянула их Мейсону. Мейсон взял оставшуюся таблетку, опустил ее в пакет, надписал свою фамилию на обороте, затем взял пузырек с тремя таблетками, положил его в другой пакет, опечатал, надписал снова свою фамилию и обратился к Нелли Конуэй:

– Надпишите сверху, над моей фамилией, свою.

Она взяла ручку и сделала, как он сказал.

– Адрес Бейна?

– 1925, Монте–Карло–Драйвей.

– Вы отправляетесь на смену в шесть часов?

– Совершенно верно.

– До скольких часов смена?

– До восьми утра.

– А потом?

– Потом приходит дневная сиделка.

– У вас что, продленная смена?

– Да, так как ночной сестре делать много не надо.

– Почему ей вообще нужна ночная сестра? Разве она не спит ночью? Другими словами, может быть, лучше вызвать сестру?..

– Миссис Бейн временами испытывает трудности.

– В чем?

– У нее нервное расстройство. Она часто просыпается, и… как бы это сказать, тот факт, что она запрещает мужу входить… В общем, врач предписал, чтобы с ней все время находилась медицинская сестра. Расходы для них ничего не значат.

– Кто владеет состоянием?

– Она.

– А кинобизнес мистера Бейна?

– Он прилично зарабатывает себе на жизнь, – ответила она, – но состояние у миссис Бейн. Она владеет им одна, причем получила его по наследству еще до замужества. Вот, собственно, почему он и женился на ней.

– Миссис Бейн знает об этой другой женщине? – задал вопрос Мейсон.

– Конечно. От нее я и узнала об этом.

– От самой миссис Бейн?

– Да.

– Когда произошла эта автомобильная катастрофа?

– Где–то месяц назад. Десять дней она пробыла в больнице, потом ее перевезли домой.

– И с тех пор вы там работаете?

– Да.

– Кто еще, кроме вас?

– Дневная сиделка.

– Кто еще?

– Домоправительница.

– Как ее зовут?

– Имоджен Рикер.

– Долго она у них работает?

– О, давным–давно. Она очень предана миссис Бейн.

– Миссис Бейн хорошо относится к ней?

– О да.

– И она вхожа в комнату миссис Бейн?

– Конечно. Иногда она подменяет нас, сестер.

– Сколько ей лет?

– Я не знаю. На вид где–то около сорока. Она одна из тех своеобразных, незаметных женщин, которые бывают везде и нигде. Никогда не знаешь, где она возникнет. Мистер Мейсон, у меня от ее вида мурашки по телу. Помните мультипликационный фильм о доме с привидениями, где сидела худая женщина с черными глазами и непроницаемым выражением лица? Так вот, она такая.

– Что важно для меня, – нетерпеливо прервал ее Мейсон, – доверяет ли ей мистер Бейн?

– О, я думаю, мистер Бейн доверяет ей полностью. Она столько лет работала у них. Она была в доме еще при первой жене и, когда та умерла, так и осталась у мистера Бейна как домоправительница…

– Давно умерла первая жена?

– Я точно не знаю. Он женился на Элизабет чуть более двух лет тому назад или что–то около этого. До женитьбы на ней он был вдовым, я затрудняюсь вам сказать сколько. Краем уха я слышала, что он был вдовцом около четырех–пяти лет. А к чему все эти детали?

– Вам, молодая леди, – съязвил Мейсон, – никогда не приходило в голову, насколько все это невероятно, что, имея домоправительницу в доме, которую мистер Бейн знает по крайней мере шесть лет, а может быть, и значительно больше, он останавливает свой выбор на вас, абсолютно ему незнакомой женщине, и с места в карьер предлагает вам отравить его жену за пятьсот долларов?

– Да, – ответила она тем же бесстрастным тоном, – это действительно показалось мне необычным.

– Необычным, – отрезал Мейсон, – это весьма и весьма слабое определение. С домоправительницей у него хорошие отношения?

– Да, разумеется. Правда, они очень редко разговаривают, но это неудивительно – из нее вообще слова не вытянешь.

– Между ними роман?

– Господи, нет, конечно. Она – чопорная старая дева, а что касается внешности, то…

– Словом, нет никаких причин у миссис Бейн для ревности?

– Мистер Мейсон, не будьте наивным. Эта домоправительница не более сексуальна, чем червяк на рыболовном крючке.

– Следовательно, домоправительница могла бы в любое время появиться в комнате и дать миссис Бейн лекарство?

– Разумеется. Я уже говорила, она помогает, подменяет нас, когда мы выходим на несколько минут.

– Тогда почему мистер Бейн остановил свой выбор на вас?

– Я не знаю, мистер Мейсон. Я просто излагаю факты.

Мейсон покачал головой.

– Все это слишком накручено. Я свяжусь с сержантом Голкомбом и узнаю о его реакции. Сохраните конверт с лекарством. У меня останется вот эта одна таблетка. Позднее, возможно, я свяжусь с вами. Там есть телефон?

– Да.

– Можно позвонить вам?

– О да.

– Какой номер?

– В–6–9841.

– Хорошо, – сказал Мейсон, – я советую вам сохранить эти таблетки как доказательство, а в разговоре с мистером Бейном не брать на себя никаких обязательств и подождать результатов беседы с сержантом Голкомбом. Если он захочет провести расследование, то это его дело.

– Он не захочет. Он считает, что я с ума сошла.

– Ваш рассказ действительно содержит в себе элементы невероятного, – сухо заметил Мейсон.

– Могла бы я позвонить вечером, попозже? – спросила она.

– Это не совсем удобно.

– У меня такое чувство, мистер Мейсон, что, когда я вернусь, возможно, что–то случится. Ведь мистер Бейн спросит меня, дала ли я лекарство, и… ну, словом, если я скажу ему, что нет, он рассердится и начнет подозревать.

– Тогда скажите ему, что дали лекарство.

– Он же поймет, что я не давала.

– Как?

– Потому что его жена не умрет.

– Я не понимаю, – сказал Мейсон. – Это абсолютная чепуха, как вы излагаете эту историю, в ней нет никакого смысла. И все же в вас чувствуется какая–то внутренняя убежденность.

– Мистер Мейсон, я говорю правду.

– Сделаем так, – сказал Мейсон. – Я дам вам телефон Детективного агентства Дрейка.

– Что это?

– Это сыскное агентство, у них офис на нашем этаже, – объяснил Мейсон. – По моему заданию они расследуют большинство моих дел. Я договорюсь с Дрейком, и если что–то важное произойдет, позвоните им. Они знают, как меня найти.

– Благодарю вас, мистер Мейсон.

Делла Стрит написала на карточке номер Детективного агентства Дрейка и, поднявшись из–за своего стола, передала бумажку Нелли Конуэй.

– А вечером они бывают у себя?

– Разумеется, они работают круглые сутки, – заверила Делла Стрит.

– И вы расскажете обо мне, чтобы я…

– Я поговорю с ним о вас, – Мейсон взглянул на часы.

– Очень, очень вам благодарна, мистер Мейсон.

Она поднялась со стула, сделала шаг и посмотрела на долларовую бумажку на столе.

– Могу я получить расписку?

– Не в моих правилах выставлять счет дважды, – глаза Мейсона неожиданно сузились.

– Мне хотелось бы получить расписку. Я весьма аккуратно записываю все расходы.

– Делла, подготовьте расписку за консультацию, – с металлом в голосе сказал он секретарше.

Делла Стрит вставила в машинку бланк расписки, замелькала пальцами и вручила напечатанный текст Мейсону. Тот подписал, протянул расписку Нелли Конуэй и сказал:

– Пожалуйста, мисс или миссис Конуэй?

– Мисс.

– Хорошо. Берите вашу расписку. У нас остался ваш доллар, у вас – наша расписка, и, возможно, я позвоню вам.

– Спасибо, мистер Мейсон, и доброй ночи вам обоим. – Она повернулась и пошла той же странной, бесшумной, скользящей походкой.

– Лучше пройдите сюда, – сказала Делла Стрит и, быстро поднявшись, проводила ее в коридор. Когда за ней закрылась дверь, Делла Стрит, подняв бровь, с немым вопросом обратилась к Перри Мейсону.

Адвокат, прищурив глаза и задумавшись, застыл за столом.

– Итак? – улыбнулась Делла Стрит.

– Какова задумка, что за план! – неожиданно хлопнув себя по лбу, воскликнул он.

– Что вы имеете в виду?

– Все шло нормально, я, полусонный от усталости, собирался поднять ее на смех, пока она не попросила расписку. В этом–то и весь смысл.

– Боюсь, не совсем понимаю. Я… Шеф, что это такое подтолкнуло вас запросить с нее только доллар?

– Я чувствовал, – засмеялся Мейсон, – она ждала, что я скажу десять или двадцать пять долларов, и потом собиралась торговаться со мной, предлагая вполовину предложенной цены. Поэтому я подумал: ошарашу–ка я ее до смерти. Но сейчас я бы скорее назначил сумму в сто долларов и отправил бы ее отсюда.

– Почему?

– Потому что, – произнес Мейсон, – я не хочу иметь с ней никаких дел. Мне кажется, мы вляпались.

– Не понимаю.

– Слушай, – начал Мейсон, – предположим, что–то все–таки случится с миссис Бейн. Теперь ты видишь, что придумала эта тихоня? Посмотри, куда она загнала нас. Она была в полиции. Она проконсультировалась со мной. В доказательство получила даже денежную расписку. Мы–то приняли ее за одну из психопаток–сумасбродок и посчитали безобидной старой девой… Соедини меня с полицией. Посмотрим, сможем ли мы поговорить с сержантом Голкомбом.

– Шеф, вы же знаете, как он к вам относится.

– Я плачу ему той же монетой, – усмехнулся Мейсон, – но хочу постараться проверить эту версию и зафиксировать, что я пытался заставить Голкомба что–то сделать. Мы нейтрализуем запись в расходной книге Нелли Конуэй и заработаем зелененькую.

– Теперь понимаю, – улыбнулась Делла. Она подошла к телефону, взглянула на часы: – Полшестого. Он, наверное, уже ушел.

– Все–таки попытаемся и, если его нет, поговорим с тем, кто еще не ушел. Лучше, по–видимому, связаться с лейтенантом Трэггом. Он – разумный парень.

– Мне кажется, вы нравитесь Трэггу. По крайней мере, он всегда готов выслушать вас…

– В данном случае мне все равно, кто и как меня слушает, – прервал ее Мейсон, – главное, что все это бросает тень на мою репутацию. Вся эта история очень дурно пахнет, и чем больше я о ней думаю, тем меньше она мне нравится.

– Наша телефонистка, наверное, уже ушла домой, шеф, – сказала Делла Стрит, безуспешно вызывая коммутатор.

– Попробуй напрямую, через мой личный телефон, – сказал Мейсон.

– Соедините меня, пожалуйста, с отделом по расследованию убийств. Это отдел по расследованию убийств? С вами говорят из конторы мистера Мейсона. Мистер Мейсон хотел бы поговорить с лейтенантом Трэггом, если он еще не ушел, или с сержантом Голкомбом, если он… Хорошо, соедините меня с ним… Да, мистер Мейсон рядом… Да, передаю ему трубку. Сержант Голкомб, – сказала она, передавая трубку Мейсону.

– Алло, – Мейсон прижал трубку к уху. – Сержант Голкомб?

– Здравствуйте, Мейсон, – Голкомб был, как всегда, нелюбезен, – что там у вас произошло? Опять труп нашли и хотите меня порадовать?

– Нет, сержант, на этот раз все нормально, – Мейсон был подчеркнуто любезен. – Сегодня к вам женщина приходила, некая Нелли Конуэй?

– Эта психопатка? – прервал Голкомб.

– Чего она хотела?

– Черт побери, я не знаю. По–моему, она спятила. Говорила о ком–то, тот хочет убить кого–то, и я спросил ее, откуда ей это известно, а она ответила, дескать, это интуиция или что–то в этом роде, и я сказал, что она встревает между мужем и женой и у нее нет никаких доказательств.

– Почему вы полагаете, что у нее нет никаких доказательств?

– Откуда они у нее?

– Мне кажется, вы не выслушали ее до конца.

– Мейсон, черт побери, у меня нет времени просиживать здесь весь день и выслушивать всяких психов… Боже праведный, представьте тысячу идиотских писем, полученных только за один месяц, что…

– Да, эта женщина ведет себя необычно, но это не означает, что…

– Тысячу чертей это означает! – взорвался Голкомб. – Она шизофреничка.

– Знаете, – спокойно продолжал Мейсон, – она ведь приходила и ко мне и рассказала всю эту историю. Я подумал, лучше–ка передам вам это дело.

– Спасибо, не надо, – съязвил Голкомб. – Вы внимательно выслушали ее, позвонили мне и хотите свалить ответственность на меня. О’кей, так в чем дело?

– Мне пришла в голову одна мысль, – осторожно начал Мейсон. – Вообще, говоря откровенно, вся эта история мне очень не нравится.

– Много чего мы не любим, – философски заметил Голкомб. – Кстати, как вы относитесь к подоходному налогу?

– Обожаю его, – улыбнулся в трубку Мейсон.

– Ну вас к черту, – пробурчал сержант Голкомб.

– Минуточку, – Мейсон предупредительно повысил голос. – Да, эта женщина излагает свою… прямо скажем, необычную историю весьма странным образом, и тем не менее она уверенно утверждает, что муж жены, за которой она ухаживает…

– Знаю, знаю, – прервал Голкомб, – влюблен в другую, помоложе, и хочет убрать с дороги жену. И когда вы ее спрашиваете, откуда ей известно, она заявляет, что это интуиция.

– А мужу нужно было, чтобы она дала жене некое лекарство и…

– О, чепуха, – Голкомб снова не дал говорить. – Вот что я думаю. Я считаю, что эта ненормальная почему–то хочет дискредитировать своего хозяина.

– Где у вас доказательства?

– Бьюсь об заклад, что это так. Почему именно ей предложил муж вручить жене лекарство?

– Он ведь не знает, что она его подозревает.

– Хорошо. Но зачем тогда муж приглашает сиделку, которая не слишком жалует его, делает ее свидетелем или невольным соучастником преступления, она ведь может послать его на электрический стул. И вот еще что. Мне известно немного больше, чем вам. Этот парень, ну тот, кто нанял эту Конуэй, он совершенно нормальный человек. Вот жена у него действительно истеричка, очень нервная, особенно после той автокатастрофы. И вот теперь эта полусумасшедшая сиделка задумывает, как бы ей…

– Слушаю вас, – заинтересованно напомнил о себе Мейсон, чувствуя, что Голкомб запнулся.

– Знаете, я не думаю, что должен сообщать вам все, что мне известно. Она обращалась к вам как клиент?

– Да.

– Ну, Мейсон, – рассмеялся Голкомб, – ради гонорара придется вам побегать. – И сержант снова разразился хохотом.

– Может быть, – вздохнул Мейсон. – Во всяком случае, я поставил вас в известность.

– Все верно. Вы хотите свалить на меня ответственность. Убирайтесь ко всем чертям и прощайте.

Сержант Голкомб, смеясь, закончил разговор. Мейсон нахмурился, задумчиво положил трубку на место.

– Чертов Голкомб, – сказал он. – Изгаляется как может. Теперь обвиняет меня, что я хочу свалить на него ответственность.

– Итак, чем мы сейчас займемся? – В глазах Деллы Стрит мелькнула озорная усмешка.

– Начнем сваливать ответственность, – широко улыбнулся Мейсон. – Иначе ради чего я стал бы звонить этому грубому болвану.

Глава 2

Открылась дверь, и Пол Дрейк, глава частного Детективного агентства Дрейка, буркнув приветствие, с независимым видом прошествовал к креслу. Вялая, медлительная, немного прихрамывающая походка, скучное, безразличное выражение лица могли обмануть кого угодно, только не Мейсона. Когда случалась настоящая работа, куда–то пропадали природная хромота, вялость и безразличие, движения приобретали особую кошачью гибкость, медлительность как рукой снимало, а голос приобретал командную властную жесткость. Перри Мейсон иногда сравнивал его с ловким жонглером, который вот–вот уронит подброшенную в воздух тарелку и в тот момент, когда она уже почти касается пола, ловит ее небрежным заученным движением.

Дрейк втиснулся в громадное кресло, вытянул свои тощие ноги, сцепил руки за головой и посмотрел на Мейсона с деланым безразличием, которое Мейсона в общем–то не ввело в заблуждение.

– Что случилось, Перри?

– Я вляпался в самую глупую историю в моей карьере.

– В чем дело?

– Ко мне пришла одна женщина с откровенной, казалось бы, чепухой. Получив консультацию, она спросила, сколько стоят мои услуги, и, черт меня побери, я сказал ей, что один доллар.

– Что дальше?

– Она заплатила этот доллар.

– Лучше получить наличными доллар, – усмехнулся Дрейк, – чем выставить счет на сто долларов и потерять их. Так в чем загвоздка?

– Глаза бы мои ее не видели!

– А почему бы не вернуть ей доллар и прямо сказать, что ничего не можешь сделать для нее?

– В этом–то вся и проблема, Пол. Именно того, чтобы я отказался, я полагаю, она и хочет.

– Мало ли чего она захочет. Брось это дело и забудь его.

– Рад бы был, – с чувством сказал Мейсон, – но это именно та ситуация, в которой не так–то просто умыть руки и отойти в сторону.

– Почему?

– Она пришла ко мне с абсолютно невероятной историей: жена смертельно больна, а муж заставляет клиентку отравить больную…

– Все просто, – хмыкнул Дрейк. – Посоветуйте ей обратиться в полицию.

– Пол, она уже там была.

– И что решила полиция?

– Посмеялась и выставила ее.

– Неплохой прецедент на будущее. А что дальше?

Мейсон изложил подробности.

– И что же ты, Перри, хочешь от меня?

Адвокат выложил запечатанный пакет с таблеткой на стол.

– Узнай, Пол, что это за штука. Возможно, цианистый калий. Затем я позвоню моему другу, сержанту Голкомбу, и посмотрю, как он взовьется, словно кошка, которой наступили на хвост.

Дрейк снова ухмыльнулся.

– Проблема в том, – продолжил Мейсон, – что у нас только одна таблетка. Если ее пустить на анализы…

– Считай, что дело уже в кармане, Перри. У меня есть друг, у него – доступ в криминалистическую лабораторию, где на новейшей рентгеновской аппаратуре получают графическое изображение молекулярного строения вещества. Как эта штука работает, убей, не понимаю, но знаю, что результаты великолепны. Берешь какой–нибудь порошок и тут же определяешь его состав, причем для анализа и вещества–то требуется всего лишь микроскопическая толика.

– О’кей, – согласился Мейсон, – но я должен быть уверен, что эта таблетка не потеряется и не будет подменена. Теперь смотри внимательно: я закладываю ее в конверт, запечатываю, на конверте – моя фамилия. На, возьми его. В свою очередь, ты повторишь то же самое: вложишь в другой конверт, надпишешь свою фамилию. Конверты будут храниться у тебя…

– Не утомляй, Перри, я же все понимаю: надо подготовиться к свидетельским показаниям, ты, дескать, вручил пилюлю мне, а сам присягаешь на Библии, что вот эту самую штуку получил от Нелли Конуэй.

– Совершенно верно. Сколько надо заплатить за быстрый анализ? – озабоченно осведомился Мейсон.

– Ну, – улыбнулся Дрейк, – мой друг, скажем так, человек широких взглядов на жизнь. Всегда исходит из финансовых возможностей клиента. Я предложу ему, чтобы он выставил счет за работу не больше четверти твоего гонорара. Для него, по–видимому, это прозвучит нормально, и я полагаю, Перри, что четверть доллара – не слишком тяжелый удар по твоему бюджету.

Мейсон шутливо замахнулся книгой на детектива, а Дрейк дурашливо увернулся.

– За работу, – подтолкнул его Мейсон. – Убирайся ко всем чертям и займись делом. Когда ждать новостей?

– Может, через час.

– Вот что мы сделаем, Пол. Делла пойдет со мной перекусить, затем мы вернемся к тебе в контору узнать новости, после чего я отвезу Деллу домой.

– Вы так категоричны, – проворчала Делла, – словно считаете, у девушек никогда не бывает свиданий.

– Прошу прощения. – Мейсон галантно раскланялся. – Что у тебя, Делла, сегодня вечером?

– Ну, – манерно растягивая слова, заважничала секретарша, – поскольку вы сменили ваш начальственный тон и у меня пока еще свободный вечер, то я могу отказаться от возможного свидания в пользу большого куска мяса, в меру поджаренного, с чертовски вкусным печеным картофелем, добавьте к этому побольше масла, хрустящие хлебные тостики плюс, естественно, бутылочку итальянского вина и…

– Прекратите, – шутливо взмолился Дрейк. – Я сойду с ума. Мне ведь придется ужинать остывшей котлетой и запивать чашкой кофе.

– Не переживай, Пол, – усмехнулся адвокат. – Когда я говорил «перекусить», я имел в виду именно перекусить. Поэтому отправимся мы в простой китайский ресторанчик, где получит она чашку риса и, если повезет, немного мяса. Ну что, вперед?

Мейсон, выключая свет в бюро, с шутливым поклоном пригласил Деллу Стрит к выходу.

– О чем мечтаете, шеф? – спросила она. – О солидном клиенте с толстым бумажником?

– О нем мы помечтаем в другой раз, – улыбнулся он.

Секретарша скептически повертела в руках долларовую ассигнацию – гонорар Нелли Конуэй – и ехидно заметила, стараясь не глядеть на Мейсона:

– С клиентом вроде нашей недавней посетительницы, судя по всему, простая китайская харчевня – это максимум, на что мы можем рассчитывать.

Глава 3

Через полтора часа, поднявшись на лифте, Мейсон и Делла Стрит проследовали в контору Пола Дрейка, поздоровались с ночной телефонисткой и постучали в комнату, где он уединился.

– Результата анализа у меня еще нет, – встретил их Дрейк, – но ожидаю его с минуты на минуту.

– Много материала ушло на анализ, Пол?

– Не очень. У этого парня появилась блестящая идея. Он микронной дрелью проделал небольшую ямку прямо в центре таблетки и взял пробу. Задержка произошла из–за другого срочного заказа. Его…

Зазвонил телефон. Дрейк схватил трубку:

– Это, наверное, он. Слушаю… Да, у телефона Пол Дрейк, – сказал он. – Простите, а с кем я говорю… Хорошо, сейчас, подождите минутку. – Дрейк подмигнул Мейсону. – Не бросайте трубку, посмотрю номер, по которому его можно найти. – Дрейк зажал трубку: – Это твоя клиентка, она в страшном возбуждении, хочет видеть тебя немедленно, говорит, это весьма, весьма важно.

– Вот черт, – вздохнул Мейсон. – Ну и достала же она меня.

– Что мне делать? Сказать ей?..

– Нет, – прервал Мейсон, – скажи, что я только что вошел в здание и что ты ищешь меня.

– Знаете, – сказал Дрейк в трубку, – я не могу сказать, где он сейчас. Он оставил номер телефона, по которому позднее я могу с ним связаться. Если бы вы могли… О, подождите минуточку, кто–то входит в контору. Кажется, я слышу голос Мейсона… Кто вошел? Мейсон? Передайте ему, что он мне нужен… Да, скажите ему, что его просят к телефону. Он только что вошел, – сказал в трубку Дрейк, выждав пару секунд. – Подождите немножко, я позову его к телефону.

– Слушаю, – сказал Мейсон, взяв трубку у Дрейка.

– О, мистер Мейсон, – голос Нелли Конуэй резко и возбужденно вибрировал в мембране, – случилось нечто ужасное, совершенно ужасное! Я должна увидеть вас сейчас же, немедленно.

– Где, – спокойно спросил Мейсон, – у меня в конторе?

– Нет, нет. Я не могу уйти отсюда. Я на дежурстве. Приезжайте сюда сразу, сейчас, пожалуйста! Адрес: 1925, Монте–Карло–Драйвей. Я… ох!..

Послышалось громкое восклицание, и, не попрощавшись, она бросила трубку, после чего раздались короткие гудки.

– Ну, – ухмыльнулся Мейсон, обращаясь к Дрейку, – думаю, что я был прав, Пол.

– В чем?

– Это западня.

– Что ты собираешься делать?

– Не ты, – отрезал Мейсон, – а мы. Пошли, Делла, поедем вместе. Мы, может быть, позовем тебя, если понадобится сделать какое–то заявление. Эта таблетка, – задумчиво сказал Мейсон, – оказалась или цианистым калием, или мышьяком, и, по всей вероятности, миссис Бейн только что умерла. Давай, Пол, собирайся к выходу, нас ждет мертвое тело.

– И что потом?

– Потом, – продолжил Мейсон, – постараюсь как–нибудь выпутаться из этой ситуации. Нелли Конуэй раззвонит всем и каждому, что она предупреждала меня о готовящемся преступлении, пока миссис Бейн была еще жива. И все скажут, что Мейсон – никудышный адвокат.

– Бессмыслица какая–то, – пожал плечами Дрейк. – Я никак не могу понять, чего добивается твоя клиентка. В этой истории она выглядит… Чего она хочет, Перри?

– Весь этот эпизод, – разъяснил Мейсон, – дает Нелли Конуэй возможность обвинить Натана Бейна в том, что, после того как она отказалась ему помочь, он сам дал яд жене, пока, мол, ее не было. Разве не понятно, что эта девица обеспечила себе превосходное алиби? Она приходила в полицию, сделала все, чтобы не допустить готовящееся убийство. Затем она пришла ко мне и попыталась заинтересовать меня этой историей, но вновь безрезультатно – преступление совершилось. Моя полусумасшедшая визитерша с бесстрастным лицом и повадками кошки получила то, что хотела, – великолепное алиби. По крайней мере, она думает, что это алиби у нее в кармане.

– Кто знает, может, она его уже имеет, – вставил Дрейк.

– Сделав при этом из меня посмешище и козла отпущения, – мрачно заметил Мейсон. – Ну ладно, поехали.

Глава 4

Делла Стрит вела машину Мейсона лихо, но мастерски, срезая углы, выезжая за осевую на скорости, практически не тормозила, резко выжимала до конца педаль газа и тем не менее шла быстро и ровно.

– Перри, ты бы хоть сам иногда садился за руль, – испуганно бубнил Пол Дрейк на заднем сиденье, покачивая головой.

– Чем ты недоволен, Пол? – бросила через плечо Делла Стрит.

– Боюсь за свою жизнь, поэтому и говорю, – возразил Дрейк.

– Делла, он просто не привык к умелой езде, – съязвил Мейсон. – Когда я за рулем, он все равно недоволен.

– Как, и с вами тоже? – иронически воскликнула Делла.

– Как с таксистами в Париже, – разъяснил Мейсон. – Сначала мне пришло в голову, что они все поголовно сошли с ума. Но они все в своем уме. Просто доводят стрелку спидометра до определенной скорости и не снижают ее. Француз–водитель знает: если он нажмет на тормоз, то увеличит расход горючего, если на газ, то произойдет то же самое, поэтому он ведет машину ровно, со скоростью пятьдесят миль в час, не обращая внимания, кто у него впереди.

– И Пол считает, – поинтересовалась Делла Стрит, – я веду машину таким же образом?

– Боже упаси! – саркастически заметил Дрейк. – Ты шпаришь со скоростью восемьдесят миль в час и вообще не обращаешь ни на кого внимания – ни спереди, ни сзади.

– Так и быть, Пол. – Делла Стрит снизила скорость. – Но что ни говори, а доехали мы быстро и долго страдать вам не пришлось. Монте–Карло–Драйвей где–то здесь неподалеку, по–моему, за следующим поворотом…

– Мы приехали, – сказал Мейсон, указывая на табличку.

Делла Стрит на полной скорости лихо развернула машину и мастерски припарковалась у тротуара. Пол Дрейк комическим жестом прикрыл глаза руками. Они очутились перед великолепным двухэтажным особняком с просторной верандой и ухоженной лужайкой перед входом. Внешне он выглядел как загородное поместье, хотя до центра города было полчаса езды на машине.

– Мне идти с вами или подождать здесь? – спросила она.

– Нет, Делла, оставайся в машине, – ответил Мейсон. – Со мной пойдет Пол. Попробуем, как говорится, сработать под дурачка. Это так называется, Пол?

– Именно так и говорят мои детективы, когда идут на дело наобум, вслепую, не зная, что их ожидает, – ухмыльнулся Дрейк.

– Не будем драматизировать, – заметил Мейсон. – Но ты, Делла, не глуши мотор на всякий случай. Если полиция уже на месте, то придется в спешке ретироваться.

– Классическая сцена: полицейские и воры, – прокомментировала Делла, улыбаясь. – Будьте осторожны и не подставляйтесь.

– Постараемся, – пообещал Мейсон и, сопровождаемый Дрейком, поспешил к асфальтовой дорожке, ведущей к входу, взбежал по ступенькам и нажал кнопку звонка рядом с дверью. Свет над верандой загорелся почти одновременно со звонком, и дверь резко распахнулась.

– Ага, вы уже здесь. – Небольшого роста мужчина пулей выскочил на крыльцо.

– Мы не нарушали правил движения, – осторожно заметил Мейсон. – У вас какие–то трудности?

– Пожалуйста, следуйте прямо за мной! – крикнул коротышка и, повернувшись, быстро засеменил впереди через прихожую к открытым дверям, ведущим в большую гостиную.

Со спины незнакомец выглядел весьма комично: круглый как шар, в отлично скроенном, но несколько тесноватом для него костюме, он передвигался с невероятной для его полноты быстротой, энергично и нетерпеливо стуча каблучками своих ботинок по зеркальной поверхности дорогого дубового паркета. Он был лихорадочно возбужден и не пытался этого скрыть.

– Сюда, сюда, – бросил он, не поворачивая головы. – Заходите, прошу вас…

Они очутились в роскошно обставленной гостиной. Здесь, чувствовалось, поработали опытный декоратор и дизайнер: все предметы мебели были расставлены умело и со вкусом, красиво вписываясь в общую тональность зала и цветовую гамму обоев. Большие, стилизованные под венецианские окна выходили, разумеется, на восток и были задрапированы изящными гардинами.

В углу гостиной стояла Нелли Конуэй с застывшим, каким–то отрешенным выражением лица. При виде Мейсона ее лицо не выразило никаких эмоций, только глаза немного сузились. За одним из роскошных кресел, опершись на спинку, стоял высокий стройный мужчина с резкими складками на болезненном, землистого цвета лице (язва, сразу же определил Мейсон). В своем простом, заурядного покроя костюме, с прилипшей к углу рта сигаретой, он явно не вписывался в помпезный интерьер комнаты. Недалеко от него неподвижно и прямо, как истукан, стояла женщина неопределенного возраста, выше среднего роста, с изможденным и мрачно–непреклонным лицом. Она–то как раз и вписывалась в эту обстановку: вполне вероятно, что именно ее руками создан и поддерживался этот роскошный безукоризненный интерьер.

Она посмотрела на вошедших, на мгновение их глаза встретились, и Мейсона поразил жгучий ненавидящий взгляд ее черных непроницаемых глаз. Затем она не спеша подошла к Нелли Конуэй.

– Думаю, дорогая, что все обойдется, – успокаивающе положила она руку ей на плечо. – Не пугайся.

Она потрепала Нелли по щеке, повернулась и вышла из комнаты.

– Мистер Мейсон, – представила Нелли Конуэй адвоката присутствующим.

– А? Кто такой? – спросил толстяк.

– А это мистер Бейн, мой хозяин, – продолжила Нелли.

– А? Что случилось? Кто это, черт подери? – возвысил голос Бейн.

– Мистер Бейн – мой хозяин. – Нелли продолжала объяснять Мейсону, не обращая ни малейшего внимания на Натана Бейна. – Он только что осмелился обвинить меня в краже. Этот джентльмен справа от меня – частный детектив, который, кажется, уже какое–то время занимается моим делом, но настолько нелюбезен, что ничего мне не сообщает. Полиция, полагаю, скоро прибудет.

– Кто это? – в смятении повторил Натан Бейн. – Разве вы не из полиции? – повернулся он к Перри Мейсону.

Мужчина, которого Нелли Конуэй представила как частного детектива, не вынимая сигареты, произнес бесцветным голосом:

– Перри Мейсон, знаменитый адвокат по уголовным делам. С ним Пол Дрейк, директор частного детективного агентства. Выполняет большинство заданий Мейсона. Привет, Дрейк.

– Не думаю, что мы знакомы, – пробурчал Дрейк.

– Джим Хэллок.

– Ага, теперь знакомы, – не меняя голоса, сказал Дрейк.

– Что же, черт побери, здесь происходит? – растерянно спросил Бейн. – Я вызывал полицию.

– Я просто решил заглянуть и посмотреть, что случилось.

– Ну а вы–то здесь при чем?

– Мисс Конуэй, – сказал он, – попросила меня зайти.

– Нелли?

– Верно.

– Вы сказали, Нелли Конуэй попросила вас зайти сюда?

– Верно.

– Ради бога, зачем?

– Затем, – ввернула Нелли Конуэй, – что мне надоели ваши постоянные придирки. К тому же вы хотите еще навесить на меня уголовное преступление, а я не хочу, чтобы вы впутывали меня в него. Мистер Мейсон – мой адвокат, и я хочу, чтобы он защитил мои честь и достоинство.

– Черт бы меня побрал! – Бейн опустился в подвернувшееся кресло и пронзительно взглянул своими маленькими, заплывшими жиром глазками на адвоката.

Джим Хэллок ленивым жестом вытащил сигарету изо рта и не глядя стряхнул пепел на дорогой ковер.

– Теперь мне ясно, – разъяснил он Бейну. – Она, должно быть, позвонила Мейсону, когда уверила меня, что хочет подняться наверх и проверить, как чувствует себя ее пациентка.

– Подумать только, адвокат Перри Мейсон является по первому зову какой–то дешевой обманщицы, – презрительно хмыкнул Бейн. – Невероятно! Абсурд какой–то, да и только!

– Я бы не советовал вам быть таким категоричным, тем более в присутствии адвоката такого класса, как Мейсон, – заметил Хэллок, обращаясь к своему клиенту. – Вешать с налету ярлыки я вам не советую, и вы должны четко сознавать, какое конкретное содержание вы вкладываете в понятие «дешевый обман». Мы еще ничего не доказали, а…

– Кто сказал, что мы еще ничего не доказали? Мы поймали воровку. Мы схватили ее с поличным.

– Собственно, я так и подумал, – пожал плечами Хэллок.

– Ну, значит, все так, не правда ли?

Хэллок, который стоял привалившись к спинке большого роскошного кресла, ответил иронической полуулыбкой, поражаясь недогадливости своего клиента.

– Сразу видно, – заметил он, – что вы никогда не сталкивались с Мейсоном в суде.

– Не понимаю, о чем это вы? – спросил Бейн.

– Я думаю, – ответил он ему, – что ситуация значительно бы прояснилась, если бы мистер Мейсон сообщил нам, чьи интересы он здесь представляет.

– Вы что, представляете здесь интересы Нелли Конуэй? – озадаченно спросил Мейсона коротышка.

– Не совсем, – осторожно ответил Мейсон.

– Как же так, мистер Мейсон, – обиженно заявила молчавшая до сих пор медсестра, – я заключила с вами договор, и у меня есть даже ваша расписка об оплате за консультацию.

– Это совсем другое дело, – сухо бросил Мейсон, – Итак, джентльмены, что же здесь все–таки произошло?

– Если вы не хотите отвечать, то не отвечайте, – предупредил Бейна Хэллок. – Скоро подъедет полиция, она и займется этим делом.

– А чего мне скрывать! – вдруг сердито взорвался Бейн. – А то ведь как все обернулось – я должен защищаться от посторонних. Скрывать мне нечего, мистер Мейсон. Моя жена тяжело больна. Нелли – ее ночная сиделка. Диплома у нее нет, она практикующая сестра. В нашем доме с некоторого времени начали пропадать драгоценности и деньги. Лично я сразу же заподозрил Нелли. Но предварительно я проконсультировался с мистером Хэллоком, пригласив его как частного детектива. Мне нужны были доказательства. Я хорошо понимаю, что любое недоказанное обвинение с моей стороны может обернуться для меня иском за моральный ущерб. Некоторые типы так и рыщут в поисках подобной возможности.

– Думаю, это несправедливо, – запротестовала Нелли Конуэй.

– Хэллок высказал несколько весьма практических предложений, – Бейн не обращал на нее никакого внимания. – Мы вынули самые ценные драгоценности из шкатулки моей жены и подменили их. Потом мы опрыскали шкатулку флюоресцентным порошком, следовательно, у любого, кто дотронется до шкатулки, светящийся порошок окажется на пальцах. Затем мы нарочно вытащили шкатулку с драгоценностями жены из секретера и оставили ее на столе, как будто забыли ее спрятать. Мы составили, мистер Мейсон, полную опись содержимого. Все драгоценности были поддельными, но настоящие стоили так дорого, что никому не пришло бы в голову, что их можно подделать. Сегодня после обеда мы вместе с Хэллоком проверили содержимое шкатулки. Ничего не пропало. Вечером, когда дневная сиделка закончила работу, мы снова осмотрели драгоценности. Все находилось на месте.

Примерно полчаса назад Нелли спустилась сюда, чтобы приготовить горячее молоко для моей жены, и ее не было довольно долгое время. Мы нарочно дали ей возможность остаться одной, чтобы ее никто не тревожил. Когда она поднялась наверх с подносом, мы вошли в комнату и проверили шкатулку. Исчезла бриллиантовая подвеска. Мы позвали Нелли, выключили свет и включили источник ультрафиолетового излучения. О результате можно и не спрашивать.

– Не могу понять, как порошок попал на мои пальцы, – пожала плечами Нелли.

– На ваших пальцах был–таки флюоресцентный порошок? – быстро спросил Мейсон.

– Судите сами, – ответил Бейн. Изображая всем своим видом оскорбленное достоинство и собственную значимость, он подошел к выключателю и жестом фокусника ткнул в него пальцем. Комната погрузилась в темноту. Он нажал другую кнопку, и спустя мгновение комнату залил ультрафиолетовый свет.

– Нелли, покажите джентльменам свои руки, – саркастически попросил Бейн.

Нелли подняла ладони. Кончики пальцев излучали свет с особым ярким зеленовато–голубоватым оттенком.

– Вот доказательство, попробуйте сейчас посмеяться и над этим , – съязвил Бейн. Он снова включил нормальный свет.

– Разве вы не понимаете, – Нелли Конуэй умоляюще повернулась к Перри Мейсону, – это все… э… э… часть той истории, о которой я вам рассказывала.

– Давайте уточним, – деловито начал Бейн. – Пожалуйста, ответьте, вы здесь представляете интересы Нелли? Мистер Мейсон, это верно?

– Она попросила меня приехать сюда.

– А этот джентльмен с вами, он?..

– Помощник Мейсона по детективной части, – вставил Джим Хэллок. – Я же предупреждал вас, Бейн.

– Не вижу причин, почему вы, джентльмены, имеете право вторгаться в частное жилище, – торжественно заявил Бейн. – Я хотел бы попросить вас покинуть это помещение.

– Я еще не знаю, мистер Бейн, является ли мисс Конуэй моей клиенткой, но ваш тон мне положительно не нравится.

– Мне плевать, нравится вам мой тон или нет. Эта женщина – воровка, и я…

– Минуточку, мистер Бейн, – прервал его Джим Хэллок. – Ради всего святого, не делайте публично поспешных выводов. Мы установили серию краж драгоценностей. Мы обратились в полицию с просьбой расследовать это дело. В результате этого расследования были получены некоторые уликовые материалы, и мисс Конуэй придется объяснить властям некоторые вызывающие определенные сомнения обстоятельства. Вот и все…

– Вот–вот, – поспешно прервал его Бейн. – Я вовсе ее не обвиняю до суда. Я просто расставил ей ловушку, и она… она измазала этой смесью пальцы.

– Это, пожалуй, лучше, – скептически улыбнулся Хэллок, – но в присутствии адвоката такого класса, как Мейсон, высказываться следует с предельной осторожностью.

– Вы что, действительно думаете, – Бейн повернулся к Нелли Конуэй, – что можете выиграть дело? Совершенно напрасно, тем более что я мог бы, между прочим, проявить снисходительность, и если бы вы вернули вещи, то мы могли бы…

Раздался звонок, и он, прервав монолог, сказал Хэллоку:

– Джим, посмотри–ка за ними.

Бейн рванулся к двери, его толстые ножки так и замелькали по зеркальной поверхности дорогого дубового паркета. И сразу же послышалась его быстрая возбужденная скороговорка:

– Ага, вот и полиция. Сейчас увидим, кто здесь командует парадом.

Бейн, коротко изложив суть дела, ввел двух полицейских в форме. Представлять их вряд ли было нужно. Все сразу же почувствовали их присутствие – крутые ребята из патрульной службы.

– О’кей, – сказал один из них. – Обойдемся без адвокатов и всяких там заступников и посмотрим, что скажет наша девушка в свою защиту.

– В таком случае, – обратился Мейсон к Нелли Конуэй, – не говорите ни слова. Этот флюоресцентный порошок – занятная комбинация, но в данной ситуации она ничего не доказывает. Его применяют при мелких преступлениях, чтобы заманить человека в ловушку, внушить ему мысль, что его поймали с поличным из–за светящихся пальцев. Внешне все это выглядит очень внушительно, и в подобных ситуациях человек, как правило, начинает «раскалываться».

– Кончайте болтать! – рявкнул один из полицейских на Мейсона. – Бейн настаивает, чтобы вы ушли. Это его дом.

– Если это явная попытка облыжно обвинить невиновного человека до суда, она не пройдет в суде присяжных, – продолжил Мейсон, по–прежнему обращаясь к Нелли Конуэй. – Просто запомните, что я вам говорю, не признавайтесь и не делайте никаких заявлений…

– Хватит, – пробурчал с угрозой в голосе один из полицейских, воинственно рванувшись к адвокату.

– Я помогаю клиентке, – твердо посмотрел в глаза полицейскому Мейсон.

– Пусть эти двое уйдут, – вмешался Бейн, – здесь им нечего делать.

– Слышали, что хозяин дома говорит? Выметайтесь отсюда!

– Именно сейчас я стараюсь дать совет моей клиентке, – остановил его Мейсон.

– Еще чего, советовать можно и в другом месте.

– И не дайте, – Мейсон вновь обернулся к Нелли Конуэй, – обмануть себя, и сами не верьте, что это серьезное преступление. Самое большее, в чем они могут обвинить вас, – это мелкое воровство.

– Что вы подразумеваете под мелким воровством? – взорвался Бейн. – Знаете ли вы, что алмазная подвеска моей жены стоила пять тысяч долларов. Это…

– Конечно, – прервал его Мейсон, – но вы перехитрили самого себя. Вы вложили дешевую имитацию в коробку с драгоценностями. Пропала имитация. Сколько она стоила?

– Что… меня… Откуда вы узнали, что это не настоящая подвеска?

– Не спорьте с ним, – лениво заметил один из полицейских. – Идите–ка отсюда, Мейсон. Своей клиенткой вы сможете заняться, когда мы привезем ее в полицейский участок.

– Попробуйте сохранить хладнокровие, – сказал Мейсон Нелли Конуэй.

– Постараюсь, если вы мне так советуете.

Полицейские схватили Мейсона и Пола Дрейка под руки и повели их из дома.

– Не говорите ни слова, – предупредил Мейсон, обернувшись к Нелли.

– Давай–давай, приятель, – съязвил полицейский, – и не устраивай здесь балаган.

– Даже не о… о других делах? – крикнула вслед Нелли Конуэй.

– Да помолчите вы хоть минуту! – закричал Мейсон полицейскому, который, бормоча проклятия, выпихивал его за дверь.

– Ну и как? – иронически поинтересовалась Делла Стрит, когда Дрейк и Мейсон подошли к машине. – Похоже, вас выставили за дверь?

– Они меня когда–нибудь с ума сведут, эти дубиноголовые, – пробурчал Мейсон. – Итак, я решил – я буду представлять интересы Нелли Конуэй. Будь я проклят, если Бейн не пожалеет, что приказал этим полицейским дать нам под зад.

– Что случилось? – встревожилась Делла. – Кого убили? Жену?

– Какое там убийство, – отрезал Мейсон, – просто случай мелкого воровства, а некий ушлый частный детектив применил флюоресцентный порошок. Я еще проучу эту пару умников.

– Хорошо, а что конкретно мы будем делать? – спросила Делла Стрит.

– Конкретно, – ответил Мейсон, – мы собираемся следовать за этой полицейской машиной. Если они посадят Нелли за решетку, мы конкретно освободим ее под залог.

– И что потом?

– А потом, – продолжил Мейсон, – Пол Дрейк возьмет и позвонит своему другу–химику. Мы узнаем, что же за особый яд Натан Бейн предлагал Нелли Конуэй дать своей больной жене. И все это ему очень дорого обойдется.

– И вы тут же поставите в известность полицию?

– Нет, – улыбнулся Мейсон, – я буду защищать Нелли в деле о мелком воровстве просто ради удовольствия устроить перекрестный допрос мистеру Натану Бейну.

– Ее что, повезут сейчас? – спросила Делла Стрит.

– Если она послушается меня и откажется говорить, будьте уверены, они увезут ее в участок. Если они сумеют втянуть ее в разговор или она начнет объясняться, то ее положение может измениться.

– Не стоит тащиться за полицейской машиной, Перри, – предложил Пол Дрейк. – Лучше бы просто отправиться в участок и там подождать их.

– А они возьмут и отвезут ее в какой–нибудь полицейский участок подальше, в какой – мы и знать не будем, – ответил Мейсон. – Они уже проделывали подобные штучки раньше.

– Но это в делах по убийствам, – заметил Пол Дрейк.

– Они могут поступить таким же способом и в этом деле.

– Чепуха все это. Они никогда не жульничали по–мелкому, Перри. Они могут даже и не предъявить ей обвинения.

– Большие реки берут начало из маленького ручейка, – загадочно усмехнулся Мейсон.

– Что это все означает? – недоуменно спросил Дрейк.

– Означает, что Нелли стоит у истока ручейка, – снова улыбнулся Мейсон, – и этот ручеек все ширится и ширится.

– Мы вляпаемся в историю, если сядем на хвост полицейской машине, – предупредил Дрейк. – Они включат сирену и…

– А мы все–таки попытаемся, – сказал Мейсон. – Мне что–то кажется, они не станут особенно упираться. На мой взгляд, по дороге в тюрьму они будут любезными и предупредительными с Нелли, чтобы она заговорила. Если ей…

– Вот они выходят, – прервала его Делла Стрит.

– Ну вот что, Делла, – сказал Мейсон. – Дай–ка я сяду за руль. Я поведу так, что Полу наконец понравится.

– Сжалься, Перри, – комически простонал Дрейк.

Полицейские провели Нелли Конуэй к своей машине. Один из них подошел к Мейсону и, наклонившись через окно, процедил сквозь зубы:

– Не крутитесь здесь, Мейсон. Бейн поедет за нами и сделает официальное заявление. Он не желает разговаривать с вами, и мы против того, чтобы вы объяснялись с ним. Будьте паинькой и отправляйтесь домой.

– А я и так паинька, – сказал Мейсон. Поглядев на бордюр тротуара, добавил: – Я не вижу его.

– Не видишь чего?

– Пожарный кран.

– Какой пожарный кран?

– Получив ваш приказ, я подумал, что неправильно – перед пожарным краном – запарковал машину. Однако я не вижу ни пожарного крана, ни запретительных знаков вокруг…

– О’кей, умник. Посмотрим, чем все это кончится, – процедил сквозь зубы полицейский и вернулся к своей машине.

Чуть позднее, включив «мигалки», полицейский кортеж отъехал от дома. За ним направились машины Бейна и Мейсона. Через сорок минут Нелли Конуэй была освобождена под залог в две тысячи долларов, который внес Перри Мейсон. Совершив эту операцию, адвокат поднялся в отдел по расследованию убийств поговорить с сержантом Голкомбом.

– Ну что, сержант, проиграли пари? – заметил Мейсон.

– Ну это еще надо доказать, – сержант Голкомб едва сдерживал внутренний смех.

– Я же предупреждал вас, что к этой истории нужно отнестись серьезно.

– Это дело не стоит выеденного яйца, – Голкомб растянул рот в улыбке. – Я знаю о нем немного больше вашего и поэтому могу утверждать это точно. Дело в том, что мы с Бейном встречались раньше, после того как он позвонил мне, что начал подозревать Нелли Конуэй в воровстве. Я ему посоветовал нанять Джима Хэллока, применить флюоресцентный порошок и поймать ее с поличным, и именно так он и поступил. Разумеется, и она поступила очень хитро. Бейн начал подозревать ее в воровстве, и она придумала отличную уловку, обвинив его в попытке избавиться от жены. В подобной ситуации он вряд ли решится возбудить против нее дело. И вы, блестящий адвокат, так легко позволили провести себя на мякине! Для профессионала, – засмеялся Голкомб, откинувшись назад, – вы совершили ряд очевидных глупостей. Вы позволили поймать себя на крючок в этой грязной истории. Ха–ха–ха!

– Не будьте слишком самоуверенным, – прервал смех полицейского Мейсон. – У всей этой истории есть другое объяснение. Когда Бейн понял, что она не собирается давать яд жене, он решил дискредитировать ее.

– Да чепуха все это, – поморщился сержант Голкомб. – Когда Нелли догадалась, что он ее подозревает, она пришла к нам, придумала совершенно невероятную историю, предъявила какие–то таблетки, заявив, что Бейн хотел, чтобы она их вручила его жене. Могу лично побиться об заклад, что эти таблетки нужны только для того, чтобы подкрепить ее версию, она их схватила из первой попавшейся под руку склянки в ванной. Девять из десяти шансов, что это аспирин. По крайней мере, на вид именно так они и выглядят. Черт побери, Мейсон, будьте благоразумны. Мог ли Бейн быть таким простофилей; предположим, даже если он все–таки хотел подсунуть своей жене эти таблетки, зачем передавать их женщине, которую собирался посадить за решетку за воровство, и поставить себя таким образом в полную зависимость от нее ?

И Голкомб снова откинулся назад и разразился смехом. Постепенно он успокоился и нравоучительно заметил:

– Не давайте себя увлечь сказками этой девицы, даже если она вызывает симпатию. Если собираетесь, Мейсон, стать ее адвокатом, получите с нее гонорар заранее, и лучше наличными.

– Премного вам благодарен, – церемонно раскланялся Мейсон и вышел из комнаты.

Бухающий смех Голкомба был слышен до самого выхода, пока он спускался по лестнице.

Вместе с Деллой Стрит он приехал в агентство Дрейка. Пол, который вернулся на такси, уже ждал их. Он вручил Мейсону полуметровую «простыню» с графиками, синусоидами и какими–то длинными химическими формулами.

– Что это такое? – озадаченно спросил Мейсон.

– Это спектральный анализ вашей таблетки и письменное заключение химика. Читаю: «Дорогой Пол, график весьма красноречив. Таблетка, которую вы мне передали, это ацетилсалициловая кислота, и никакого сомнения в этом нет. Исследуя таблетку, я пробурил маленькую лунку в центре».

– Ацетилсалициловая кислота! – воскликнула Делла Стрит. – Что это такое?

– Это, – разъяснил Мейсон, – как раз то, что предположил сержант Голкомб.

– Ну, что же это? – нетерпеливо спросила Делла.

– Ацетилсалициловая кислота, – сказал Дрейк, – это химическое название активного компонента в обыкновенном аспирине.

– Ну ладно, – заключил Мейсон, – на сегодня хватит. Нас всех ткнули носом в лужу, как нашкодивших котят, и поэтому сейчас я это дело так не оставлю. Я буду защищать Нелли Конуэй в суде, если это потребуется! Делла, отстучи–ка, пожалуйста, повестку на вызов в суд этой домоправительницы в качестве свидетеля защиты. Мы заставим Бейна попотеть немного. Ну а вообще денек сегодня выпал – не приведи господь. Еще пару таких дней, и я начну серьезно жалеть, что когда–то избрал эту профессию.

– Не забудь эту таблетку, Перри, – философски заметил Дрейк. – Говорят, аспирин помогает от головной боли.

Глава 5

Гарри Сейбрук, помощник окружного прокурора, был невероятно возмущен. Подумать только, какое–то пустяковое дело о заурядном воровстве превращено этим чертовым Мейсоном в судебное разбирательство с присяжными! Возмущение он проявлял своим видом, действиями и репликами. Перри Мейсон, напротив, был безукоризненно вежлив, учтив, предупредителен и подчеркнуто не обращал внимания на возмущенный тон помощника окружного прокурора.

Судья Пибоди насмешливо поднимал бровь, когда временами посматривал на Мейсона, поскольку адвокат по уголовным делам благодушно и спокойно молчал, в то время как Джим Хэллок, частный детектив, давал свидетельские показания о том, что его пригласил мистер Натан Бейн, что он ознакомился в общих чертах с целой серией мелких краж в доме Натана Бейна и что в результате свидетель достал нейтральный красящий порошок, который в ультрафиолетовых лучах светится флюоресцентным, ярким зеленовато–голубоватым цветом. Он обсыпал этим порошком шкатулку, в которой хранились кое–какие ювелирные изделия.

Свидетель далее показал, что он находился в доме, когда подзащитная, которую наняли сестрой–сиделкой, пришла на работу вечером десятого. Он был, как сам разъяснил, представлен подзащитной как знакомый хозяина дома по коммерческим делам, продающий мистеру Бейну акции в горнодобывающей промышленности.

Свидетель далее утверждал, что вместе с мистером Бейном он предварительно провел инвентаризацию изделий в коробке. Изделия, насколько он мог видеть, были ювелирными. Их ценность ему неизвестна. Насколько он мог судить, эти изделия были женскими ювелирными украшениями, которые надевали для выхода в свет. При первом осмотре свидетель ограничился тем, что срисовал каждое изделие и в общем виде описал их.

После того как подзащитная пришла на работу вечером, он обследовал коробку с драгоценностями и обнаружил, что каждое изделие было на месте. Два часа спустя, по просьбе мистера Бейна, он снова провел инвентаризацию шкатулки и нашел, что одно из изделий, бриллиантовая подвеска, пропало. Вслед за этим, по предложению мистера Бейна, они вызвали подзащитную в гостиную, выключили по предварительно согласованному сигналу обычное электрическое освещение и включили специальное ультрафиолетовое освещение, под воздействием которого пальцы подзащитной осветились характерным зеленовато–голубоватым цветом.

Гарри Сейбрук торжествующе повернулся к присяжным и со значением закивал, как бы желая сказать: смотрите, как это все просто доказывается. Убедившись, что присяжные осознали взрывчатую силу свидетельских показаний Хэллока, он повернулся к Перри Мейсону и с вызовом предложил:

– Мистер Мейсон, ваш черед перекрестного допроса.

Джим Хэллок, опираясь на поручни свидетельской ложи, приготовился к малоприятному перекрестному допросу, который защитники обвиняемых обрушивали на голову частных детективов.

– Зачем, – проговорил Мейсон с некоторой ноткой удивления в голосе, – у меня нет вопросов. – Повернувшись к присяжным, он добавил с обезоруживающей прямотой: – Свидетель, мне кажется, говорит правду.

– Что? – удивленно воскликнул Сейбрук.

– Думаю, что свидетель точен в своих показаниях, – повторил Мейсон. – Что же, уважаемый коллега, здесь удивительного?

– Ничего, ничего, – отрезал Сейбрук, – я вызываю моего следующего свидетеля, Натана Бейна.

Натан Бейн прошел в свидетельскую ложу и, отвечая на вопросы Сейбрука, изложил свою версию. Его жена больна. Он был вынужден нанять сиделок: дневную и ночную. Можно было обойтись без дипломированных сестер, используя для ухода за больной сиделок посменно, поскольку домоправительница могла помочь при случае, поэтому Бейн нанял двух простых сестер с практическим опытом для работы днем и вечером. Подзащитная работала ночной сиделкой. Вскоре после того, как медицинские сестры появились в доме, стали исчезать небольшие суммы денег, ювелирные изделия, спиртное. Бейн откровенно заявил, что никаких конкретных улик в отношении подзащитной у него не было, а только неясные подозрения, так как случаи пропажи вещей начались именно с ее появлением в доме в качестве ночной сиделки. Не располагая прямыми уликами против нее, он решил устроить ловушку. Он обратился к частному детективу Джиму Хэллоку, который до него давал показания. По его совету он купил поддельные драгоценности и положил их в шкатулку вместо настоящих. Затем по предложению Хэллока он обсыпал ее флюоресцентным порошком. Шкатулку специально положили на стол, как будто кто–то ненароком забыл закрыть ее в ящик.

Затем Бейн перешел к детальному описанию событий вечера десятого июля.

Перри Мейсон зевнул.

– Желаете этому свидетелю устроить перекрестный допрос? – язвительно спросил Сейбрук.

Мейсон выдержал паузу, пока Бейн, решив, что уже практически избежал допроса, стал подниматься со стула в свидетельской ложе, и обратился к нему:

– Минуточку, мистер Бейн, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Слушаю, сэр, – с готовностью ответил Бейн.

– Мистер Бейн, когда вы обсыпали флюоресцентным порошком шкатулку с драгоценностями?

– Десятого июля.

– В какое время?

– Около девяти, утром.

– Дневная сиделка тогда уже была на работе?

– Да, сэр.

– Кто обсыпал порошком коробку?

– Мистер Хэллок.

– И вы находились рядом и наблюдали за ним?

– Я был рядом. Да, сэр.

– А до этого вы вложили поддельные драгоценности в шкатулку?

– Да, сэр.

– Мистер Бейн, что это за шкатулка?

– Это обычная ювелирная шкатулка, она сделана в форме старинного сундучка, обита кожей и серебряными гвоздиками, с двумя кожаными ручками.

– А каких она размеров?

– Довольно большая шкатулка. Я бы сказал, около пятнадцати дюймов в длину, десять – в высоту и ширину.

– Она собственность вашей жены?

– Да, я подарил ей год назад, на Рождество.

– И перед тем как распылить флюоресцентный порошок, вы вместе с мистером Хэллоком описали содержимое шкатулки?

– Да, сэр. Вместе.

– Затем в шкатулку положили поддельные драгоценности, после этого коробку опылили? Так было?

– Да, сэр. Правильно.

– Далее. Смогли ли вы осмотреть шкатулку днем, чтобы убедиться, не дневная ли сиделка виновата?

– Да, сэр, я осматривал.

– Сколько раз?

– Дважды.

– Когда?

– После обеда в два часа, потом в шесть часов, сразу же после ухода дневной сиделки.

– И затем снова обследовали ее вечером?

– Да, сэр.

– Сколько раз?

– Дважды.

– Когда?

– Сразу же после того, как подзащитная пришла на дежурство, чтобы мы были уверены, что к этому моменту ничего не пропало, и затем снова – часа два спустя, это когда мы обнаружили, что одно из изделий исчезло.

– Кто ее осматривал?

– Мистер Хэллок и я.

– Мистер Бейн, кто открыл коробку?

– Я.

– Хотите ли вы сказать, что оставили коробку с драгоценностями на столе и она была не заперта?

– Нет, сэр, она была заперта на ключ.

– И все время была под ключом?

– Да, сэр.

– Тогда как же что–то могло исчезнуть?

– Или вор сделал дубликат ключей, что в общем–то не так уж невозможно, или замок был открыт отмычкой, что не так уж трудно.

– Понятно. У мистера Хэллока не было ключа?

– Нет, сэр.

– У вас был ключ?

– Да, сэр.

– И у вашей жены был ключ?

– Да, сэр.

– Значит, вы не пользовались ключом жены?

– Нет, сэр.

– Как получилось, что у вас оказался ключ от шкатулки жены?

– Мистер Мейсон, это простая предосторожность.

– Боюсь, что я не понимаю.

– Женщины всегда теряют вещи, – довольно самоуверенно сказал Бейн, – поэтому, опасаясь, что моя жена потеряет ключ от своей шкатулки, я дал, вручая ей шкатулку, только один ключ. Я хранил запасной ключ в безопасном месте.

– О, я понимаю. – Мейсон бросил быстрый взгляд на пятерых женщин, входивших в состав жюри присяжных. – Вы полагали, что запасной ключ безопаснее держать у себя и это позволит предупредить халатность жены?

– Да, сэр.

– Что, ваша жена все время теряет ключи?

– Я просто подумал, что она могла бы потерять эти ключи.

– Судя по всему, вы презираете женщин за их постоянную забывчивость, не так ли?

– Ваша честь, минуточку, – закричал Сейбрук и вскочил на ноги, – свидетель не говорил ничего подобного!

– Я понял, что именно это он имел в виду, – возразил Мейсон. – Не этими словами, возможно, уважаемый коллега, но…

– Если вы проводите перекрестный допрос свидетеля, то вы должны тщательнее формулировать собственные умозаключения.

– Мистер Сейбрук, – улыбнулся Мейсон и покачал головой, – мне неизвестна норма закона, которая требует, чтобы я не делал собственных выводов. Я просто задаю вопросы свидетелю при перекрестном допросе. Свидетель может поправить меня, если я не прав. Я понял его показания именно в том плане, что он, судя по его словам, пренебрежительно относится к возможности доверять женщинам ответственные поручения, и, я думаю, присяжные поддержат меня в этом. – И Мейсон снова бросил быстрый взгляд на присяжных.

– Свидетель не говорил подобных вещей, – заявил Сейбрук.

– Ну, знаете, – великодушно промолвил Мейсон, – я буду первым, кто принесет извинения, если я неправильно понял его. В стенографическом отчете судебного заседания его показания совсем недалеко, уважаемый коллега, и я хотел бы попросить стенографистку зачитать, что точно показал свидетель.

Внезапно Сейбрук понял, в чем же состояла тактика Мейсона. Он ловил на приманку, раздувал вопрос, который в других обстоятельствах прошел бы незаметным, и сейчас он как раз стремился акцентировать на этой проблеме внимание присяжных.

– Ну, хорошо, – примирительно сказал Сейбрук. – Не стоит терять время. Я снимаю возражения. Присяжные запомнят, что показал свидетель, и, как я понимаю, они не позволят вам приписать свидетелю слова или…

– Ни в коем случае, ни в коем случае, – прервал его Мейсон, – я только заинтересован точно узнать, что же показал свидетель, и я намерен извиниться перед ним, если я неправильно понял, что он сказал.

– Знаете, я этого не подразумевал. – Бейн почувствовал себя неловко.

– Что вы не подразумевали? – переспросил Мейсон.

– Что женщинам нельзя доверять серьезные дела.

– Я–то думал, что именно это вы и заявили.

– Я не говорил ничего подобного.

– Ну, теперь, – сказал Мейсон, – заслушаем стенографистку.

– Успокойтесь, джентльмены, – примирительно произнес судья Пибоди, – если вы помолчите немного, то дадите возможность судебной стенографистке найти в своих записях показания, о которых идет речь.

В зале заседаний воцарилась напряженная тишина. Сейбрук нервно приглаживал рукой плотную черную шевелюру. Ему явно не понравилось, как повернулось слушание дела. Бейн занял самоуверенную позу в свидетельской ложе, ожидая, что он будет прав. В свою очередь Мейсон свободно расположился на стуле в уважительной, полной внимания позе добросовестного адвоката, который чувствует, что предстоящие заявления представляют чрезвычайную важность.

– Ага, нашла, – стенографистка нарушила тишину. – Я зачитаю вопросы и ответы.

«М–р Мейсон: Как получилось, что у вас оказался ключ от шкатулки жены?

Ответ: Мистер Мейсон, это простая предосторожность.

Вопрос: Боюсь, что я не понимаю.

Ответ: Женщины всегда теряют вещи, поэтому, опасаясь, что моя жена потеряет ключ от своей шкатулки, я дал, вручая ей шкатулку, только один ключ. Я хранил запасной ключ в безопасном месте.

Вопрос: О, я понимаю. Вы полагали, что запасной ключ безопаснее держать у себя и это позволит предупредить халатность жены?

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: Что, ваша жена все время теряет ключи?

Ответ: Я просто подумал, что она могла бы потерять эти ключи.

Вопрос: Судя по всему, вы презираете женщин за их постоянную забывчивость, не так ли?»

Бейн неловко заерзал на своем месте, когда судебная стенографистка закончила чтение.

– Я думаю, это то, что вы сказали, не так ли? – заметил Мейсон.

– Ну, знаете, это вовсе не то, что я подразумевал, – отрезал Бейн.

– О, значит, вы сказали что–то такое, чего не подразумевали?

– Да, сэр.

– Находясь под присягой?

– Знаете, это была оговорка.

– Что вы, мистер Бейн, подразумеваете под оговоркой? Ведь то, что вы сказали, можно интерпретировать как, мягко говоря, неправду.

– Ну, как бы это сказать… Я произнес это, не думая.

– Не думая о чем?

– Ну, я только хотел сказать, что моя жена имеет привычку терять вещи и…

– И тем не менее вы обобщили, заявив, что такая черта присуща всем женщинам?

– Ваша честь, – помощник окружного прокурора был уже не в силах сдержать своего раздражения, – ведь это второстепенный вопрос, не имеющий никакого касательства к данному делу. По милости уважаемого коллеги мы снова и снова толчем воду в ступе, теряя драгоценное время. Был задан вопрос, и на него был получен четкий ответ, и совершенно напрасно господин защитник старается извлечь из этого какие–то дивиденды.

– Я так не думаю, – спокойно парировал Мейсон. – Я полагаю, что в интересах дела очень важно установить, как в целом наш свидетель относится к женщинам и, возможно, не только к ним, потому что моя подзащитная женщина, но я также особенно заинтересован узнать, что же у него было в голове, когда он заявил при перекрестном допросе, что давал показания, которые не подразумевал. Мне хотелось бы узнать, сколько других моментов в его показаниях могут быть неточными?

– Ничего неточного в показаниях свидетеля нет! – раздраженно закричал Сейбрук.

– Следует ли вас понимать так, что свидетель действительно считает, что женщинам нельзя доверять ответственные вещи? – спокойно задал вопрос Мейсон.

В разных углах зала засмеялись. Судья Пибоди улыбнулся и сказал:

– Ладно, мистер Мейсон, вы выиграли свое очко.

– Ваша честь, но я все–таки хотел бы при перекрестном допросе этого свидетеля уточнить, что он в действительности подразумевает, когда отвечает на вопросы.

– Продолжайте, – разрешил судья Пибоди.

– Это единственная неточная вещь в ваших показаниях? – Мейсон обратился к свидетелю.

– Все точно.

– Таким образом, каждое слово, которое вы произнесли, вы его и подразумевали?

– Да, я подразумевал сказанное.

– Думаю, что так и было, – улыбнулся Мейсон. – Будем сейчас откровенными, мистер Бейн. Как только вы поняли, что ваше заявление может оскорбить некоторых женщин из числа присяжных, вы попытались изменить его, но сейчас вы действительно так думаете. Разве это не так?

– Ваша честь, я возражаю! – закричал Сейбрук. – Это отнюдь не перекрестный допрос и…

– Он должен доказать предубежденное отношение свидетеля, – подчеркнул Мейсон, – и это просто размышление на тему, заслуживает ли он доверия.

– Возражение отклоняется. Свидетель может отвечать на вопрос, – сказал Пибоди.

– Разве это не так? – повторил Мейсон.

– Ладно, – сердито отрезал Бейн, – если вам так угодно, пусть будет так.

– Ну чего уж, – примирительно заметил Мейсон. – Это не мне угодно, мистер Бейн. Я просто пытаюсь разобраться в вашем образе мышления. Дело в том, что вы давали показания поспешно, не учитывая возможных последствий, а?

– Хватит, я уже сказал. Ну и что такого?

– Ничего, ничего, – заверил Мейсон. – Просто я стремлюсь понять шкалу ваших жизненных ценностей, границы вашего мышления, ваше поведение. Вы подразумеваете то, что вы говорите, и говорите то, что думаете, но когда вы догадываетесь, что ваша реплика может оказаться невежливой, вы стараетесь выдать ее за оговорку. Правильно?

– Да, правильно.

– Фактически это не было оговоркой, это было правдой. И это верно?

– Да, правильно.

– Итак, вы говорили неправду, когда заявляли, что это – оговорка?

– Называйте это оговоркой ума, – сострил Бейн.

– Благодарю вас, – сказал Мейсон. – Давайте теперь вернемся к рассматриваемому делу.

– Самое время, – прокомментировал Сейбрук, всем своим видом демонстрируя чрезвычайную усталость.

– Если я утомил вас, уважаемый коллега, прошу прощения, – улыбнулся Мейсон.

– Достаточно, – вмешался судья Пибоди. – Прекратите эту пикировку, джентльмены. Замечания высказывайте только суду, а вопросы ставьте только свидетелю, мистер Мейсон.

– Хорошо, ваша честь, – весело согласился Мейсон. – Значит, вы утверждаете, мистер Бейн, что вечером того дня вы сами открыли упомянутую шкатулку с драгоценностями и осмотрели ее немного погодя после того, как подзащитная заступила на ночное дежурство у больной, не так ли?

– Совершенно верно. Я сам открыл шкатулку и проверил, все ли на месте.

– У вас был свой ключ?

– Да, сэр.

– Кстати, вы сказали жене, что у вас есть дополнительный ключ?

– Нет, сэр, не сказал.

– Правда? А почему? – поинтересовался Мейсон.

– Возражаю на том основании, что этот вопрос несущественный, не относящийся к делу и поэтому неправомочный. Это уже не перекрестный допрос, – поднялся со своего места Сейбрук.

– Протест принимается, – подтвердил судья.

– Но, – продолжил Мейсон, – у вас все же был запасной ключ к шкатулке с ювелирными украшениями и вы сознательно не говорили об этом жене. Разве это не так?

– Это не так! – взревел Сейбрук. – Ваша честь, уважаемый коллега сознательно извращает показания этого свидетеля. Он никогда не заявлял ничего подобного.

– Протест отклонен, – сказал Пибоди. – Я разрешаю один ответ на этот вопрос. Хотя мы уже несколько раз касались этой проблемы, но тем не менее я разрешаю свидетелю ответить на этот упомянутый вопрос.

Бейн заколебался.

– Да или нет? – Мейсон поставил вопрос ребром. – Так или не так?

– Но это вовсе не значит, что я сознательно не говорил ей об этом, – запротестовал Бейн.

– И тем не менее вы скрывали этот факт от нее? – предположил Мейсон.

– Да, скрывал, – нехотя согласился Бейн.

– И вы хотели убедить присяжных, что по легкомыслию или беспечности просто забыли сказать ей об этом, хотя на самом деле сознательно скрывали от нее факт наличия у вас дубликата ключа, не так ли?

– Да нет же, я просто хотел, чтобы у меня был запасной дубликат ключа с тем, чтобы, когда она его потеряла бы, я смог бы сказать: вот видишь, я…

– Миссис Бейн хоть раз за время вашей супружеской жизни теряла ключи?

– Насколько я знаю, нет.

– И вы полагаете, что узнаете, когда она его потеряет?

– Полагаю.

– В этом случае, – усмехнулся Мейсон, – вы должны признать, что ваши замечания относительно беспечности вашей жены в этих вопросах не совсем обоснованны.

– Протест, – завопил Сейбрук, – это не перекрестный допрос, а…

– Принято, – распорядился судья Пибоди. – Я полагаю, что мы уже достаточно углубились в это дело, мистер Мейсон.

– Очень хорошо, – согласился Мейсон. – У меня осталось только несколько вопросов.

Мейсон повернулся на вращающемся кресле, перехватил взгляд одной из женщин в жюри присяжных и слегка улыбнулся. Она мгновенно ответила ему улыбкой.

– Пойдем дальше, мистер Бейн, – обратился Мейсон к нему. – Вы лично открыли эту шкатулку и, как я понимаю, когда вы это делали, мистер Хэллок был с вами?

– Да, сэр.

– И тут вы заметили, что что–то пропало?

– Да, сэр.

– И мистер Хэллок затем сопоставил содержимое шкатулки с описью.

– Да, сэр.

– А теперь ответьте на такой вопрос: как смог мистер Хэллок проделать все это, не коснувшись шкатулки?

– А я и не утверждал, что он не дотрагивался до шкатулки, – возразил Бейн. – Не приписывайте мне, пожалуйста, того, чего я не говорил.

– Значит, он все же дотрагивался до коробки?

– Думаю, что дотрагивался. Ну конечно, он должен был дотронуться до нее. Правда, я не говорил, что он дотронулся, но я и не утверждал, что он не дотрагивался до нее.

– Но сейчас вы припоминаете, что он все же дотрагивался до нее, не так ли?

– Вполне возможно.

– Так вы уверены, дотронулся он или нет?

– Я допускаю, что он дотрагивался.

– Итак, – резюмировал Мейсон, – после того как флюоресцентный порошок был распылен на шкатулку, вы дотрагивались до ювелирной коробки и мистер Хэллок тоже.

– Совершенно верно.

– Итак, можно предположить, что на пальцах у мистера Хэллока был флюоресцентный порошок, не правда ли?

– Да, я вполне допускаю такое.

– Отсюда следует, что на первом этаже дома находилось трое человек, и у всех троих – у вас, мистера Хэллока и ответчицы – на пальцах находился флюоресцентный порошок. Вы согласны со мной?

– Нет, флюоресцентный порошок могли иметь я и мистер Хэллок. Подзащитная его иметь не могла.

– Что значит – вы могли иметь этот порошок на пальцах, а подзащитная нет? Поясните вашу мысль.

– Все очень просто – мы имели доступ к шкатулке, а она нет.

– Согласен с вами. Но если исходить из того, что флюоресцентный порошок на кончиках пальцев означает, что поддельные ювелирные украшения были украдены именно этим человеком, то их с таким же успехом мог взять и мистер Хэллок, у которого на кончиках пальцев также есть флюоресцентный порошок.

– Ну, это абсурд.

– Почему, объясните.

– Но ведь вы сами прекрасно знаете, что он не мог взять эти драгоценности.

– А вы откуда знаете, что он не мог этого сделать?

– Так ведь он там находился именно для того, чтобы пресечь воровство.

– Ну это еще как сказать, – с явным сарказмом произнес Мейсон. – Вы пригласили мистера Хэллока отнюдь не для того, чтобы предотвратить преступление. Вы сознательно заложили поддельные драгоценности, так как были уверены в том, что что–то обязательно будет украдено. Вы сознательно оставили шкатулку там, где ее можно было без помех украсть. Другими словами, вы расставили ловушку. Вы хотели, чтобы кое–какие драгоценности были украдены, не так ли?

– Ничего подобного, я просто думал, что этим способом мы сможем изловить вора или воровку.

– Хорошо, – подчеркнуто благодушно сказал Мейсон. – Но, насколько я понимаю, мистер Хэллок также мог открыть шкатулку и взять оттуда упомянутое ювелирное изделие?

– Нет, сделать этого он не мог, у него не было ключа.

– Но ключа не было также и у подзащитной, не так ли?

– Я думаю, что у нее мог быть ключ, – твердо сказал Бейн.

– Только потому, что вы предполагаете, что она могла взять ювелирную вещь?

– Хорошо, она ведь могла вскрыть шкатулку другим способом?

– У вас есть ключ от шкатулки? – осведомился адвокат.

– Я уже говорил вам об этом десятки раз, – раздраженно ответил Бейн.

– А вы могли бы взять шкатулку и забрать оттуда ювелирную вещь?

– Но я не брал!

– А я и не утверждаю, что вы брали, – уточнил Мейсон. – Просто я высказываю вполне обоснованное предположение, что вы могли это сделать. Ведь вы могли это сделать?

– Ну, в общем, да.

– Скажите, пожалуйста, мистер Бейн, – Мейсон был подчеркнуто любезен, – ведь вы нанесли флюоресцентный порошок не только на внутреннюю поверхность шкатулки, но и на ее наружное покрытие, не так ли?

– Все верно, – спокойно ответил Бейн, не ожидая подвоха.

– Если это так, то подзащитная могла случайно тронуть шкатулку, передвигая что–то на секретере или пытаясь что–то достать на нем. Таким образом, наличие порошка на ее пальцах вполне объяснимо.

– Но ведь порошок оказался именно у нее на пальцах, – занервничал Бейн, все еще не понимая, куда клонит Мейсон.

– Все правильно, – заметил адвокат, – порошок мог попасть на пальцы именно тогда, когда она дотронулась до поверхности шкатулки, пытаясь что–то достать позади нее, ну, скажем, журнал или…

– Нет, там никаких журналов и не было! – взвился Бейн.

– Кстати, а где находилась шкатулка?

– На секретере.

– Это что, ее обычное место?

– Нет, жена ее обычно закрывала во внутренний потайной ящик секретера.

– А сам секретер запирался, не так ли?

– Да, она его запирала на ночь.

– А у вас был ключ от секретера и потайного ящика?

Бейн, чувствуя, что дело принимает невыгодный для него оборот, замешкался с ответом.

– Да или нет? – быстро спросил адвокат.

– Да, – выдавил из себя свидетель.

– Этот секретер вы подарили вместе со шкатулкой?

– Нет, сэр.

– Значит, этот секретер был приобретен вместе с другой мебелью?

– Совершенно верно.

– У вашей жены есть ключ от секретера?

– Разумеется, есть.

– А она знает, что у вас есть дубликат ключа от него?

– Понятия не имею.

– Другими словами, вы имели дубликат ключа, не ставя об этом в известность жену, не так ли?

– Я просто сказал, что не помню, говорил я об этом жене или нет, вот и все. – Бейн уже заметно нервничал.

– Нет, вы сказали, что не знаете, знает ли ваша жена о наличии у вас дубликата ключа к секретеру.

– Знаете, я действительно не могу вспомнить, говорил я ей об этом или нет.

– Отсюда можно заключить, – все так же любезно вел допрос Мейсон, – что вы решили сознательно придержать у себя дубликат ключа от секретера, с тем чтобы впоследствии, когда вам, скажем, понадобилось бы довести подзащитную до позора, открыть секретер, вытащить шкатулку из ящика и выложить ее на самый верх в самом привлекательном положении, не так ли?

– Я только хотел так или иначе распутать это дело и найти воровку, – упрямо повторил Бейн.

– Эта шкатулка весьма привлекательной и необычной формы, если я не ошибаюсь?

– Да, выглядит она весьма привлекательно, это дорогая вещь.

– И можно предположить, что любая женщина захотела бы обязательно заглянуть в нее?

– Ну, знаете… Нелли Конуэй никакого отношения к этой шкатулке, равно как и к другим вещам в моем доме, не имеет и иметь не может.

– И все же женщина, которая достаточно долго находится в доме, живет там, знает обстановку, увидев изящную, необычного вида шкатулку на том месте, где она ее никогда раньше не видела, ведь могла же она чисто инстинктивно тронуть или заглянуть в нее?

– С какой стати она должна была трогать ее!

– Ну хорошо, а что, если она потрогала ее только для того, чтобы пощупать необычного вида кожу? – предположил Мейсон. – И поэтому светящийся порошок остался у нее на пальцах. Ведь это вполне возможно?

– Да, – нехотя выдавил из себя вконец замороченный Бейн.

– Хорошо. Значит, после того, как подзащитную арестовала полиция, вы прибыли в участок и официально возбудили иск против нее?

– Совершенно верно.

– Итак, как только подзащитную увезли, вы тотчас же покинули свой дом. Жена, таким образом, осталась одна, без присмотра?

– Нет, сэр. Я позвал экономку, миссис Рикер, и попросил ее посидеть с женой, пока я вернусь и найду приходящую сиделку.

– Объяснили ли вы миссис Рикер, почему вы обратились именно к ней?

– Да.

– Сказали ей, что посадили мисс Конуэй за решетку?

– Что–то вроде этого.

– И она согласилась на эту дополнительную работу?

– Конечно. Она была довольна, что мы поймали вора. Она сказала мне, что целый день задавала себе вопрос, почему эта ювелирная шкатулка оказалась незапертой в секретере. Она сказала, что дважды пыталась положить ее туда, но он был заперт.

– Ага, значит, она пыталась положить ее обратно?

– Так она говорила.

– Следовательно, она должна была поднять шкатулку, опыленную флюоресцентным порошком?

– Протест! – быстро выкрикнул Сейбрук. – Вопрос спорный, требующий от свидетеля умозаключения и не соответствующий перекрестному допросу.

– Протест принят, – сказал судья.

– Но вы не обследовали руки вашей экономки под ультрафиолетовым светом?

– Нет.

– Во имя истины, – Мейсон возвысил голос, – почему вы не распылили порошок внутри коробки, с тем чтобы?..

– Не знаю, – выпалил Бейн. – Так предложил Хэллок. Он все это организовывал.

– Но вы помогали ему, не так ли?

– Я наблюдал за тем, что он делает.

– Вы присутствовали и смотрели, как он работает?

– Да.

– Но ведь вы его наняли? Если бы вы с самого начала сказали ему, мол, хочу, чтобы светящийся порошок был распылен внутри шкатулки, он бы сделал именно так?

– Не знаю, наверное. – Бейн беспомощно пожал плечами.

– Так вы платили ему или нет?

– Да.

– Поденно? За каждый день или за работу в целом?

– Скажем, я предложил ему премию.

– Ага, – повторил адвокат, – вы предложили ему премию. Премию за что, мистер Бейн?

– Условие было таким: я плачу ему за каждый день, а если он завершит успешно работу, я должен заплатить ему премию.

– Вы должны заплатить ему премию. Весьма интересно. И сколько?

– Сто долларов.

– Итак, – улыбнулся Мейсон, – в соответствии с условиями вашего соглашения если хотя бы один предмет из сравнительно недорогого набора поддельных драгоценностей пропадет из этой шкатулки и мистер Хэллок докажет, что именно подзащитная взяла упомянутый предмет, то вы должны будете выплатить ему премию в размере ста долларов, не так ли?

– Мне не нравится, как вы интерпретируете события, – с раздражением заметил Бейн, понимая, что Мейсон затягивает его в ловушку.

– Тогда расскажите о них, как вы их понимаете, – широко улыбнулся Мейсон и выразительно посмотрел на присяжных.

– Это была премия за выполненную работу, – упрямо повторил Бейн.

– Эта работа считалась законченной, как только мисс Конуэй будет арестована?

– Как только будет пойман вор, кем бы он ни оказался.

– Сколько всего человек находилось в тот момент в вашем доме?

– Моя жена, миссис Рикер, мистер Хэллок, Нелли Конуэй и я.

– И тем не менее вы не обследовали руки миссис Рикер, хотя вы знали, что она касалась ювелирной шкатулки?

– Нет, она ведь работает у нас уже много лет, и мы ей доверяем полностью.

– Отсюда следует, что каждый в этом доме, не считая вашей жены, имел светящийся порошок на пальцах?

– Ну, в общем–то да.

– Однако вы посчитали воровкой именно мисс Конуэй?

– Да. Или никто, или она.

– Она?

– Да.

– Мистер Хэллок получил премию за то, чтобы именно эта женщина была арестована и осуждена?

– За то, чтобы изобличить вора.

– Вознаграждение уже выплачено?

– Еще нет.

– Почему же?

– Потому что подзащитная еще не осуждена. Премия будет выплачена тогда, когда работа будет завершена полностью.

– Значит, сами вы все же сомневались, осудит суд присяжных подзащитную или нет?

– Протестую! – взвился с места Сейбрук. – Вопрос выходит за рамки перекрестного допроса.

– Протест принят.

– У меня, мистер Бейн, вопросов больше нет, – улыбнулся адвокат. – Благодарю вас.

– Вы вовсе не говорили Хэллоку, – сердито начал поправлять Бейна помощник окружного прокурора, – что он получит сто долларов, если только соберет улики, изобличающие подзащитную в воровстве, не так ли? Вы просто сообщили ему, что, если он сможет найти того, кто берет драгоценности, вы выплатите ему сто долларов.

– Ваша честь, минуточку, – возразил Мейсон. – Этот вопрос неправомочный и наводящий. Уважаемый коллега подсказывает свидетелю, что именно надо говорить. Кроме всего прочего, обвинение уже опрашивало свидетеля.

– Ничего подобного, это опрос свидетеля после перекрестного допроса, – Сейбрук сослался на юридические тонкости и прецеденты, – и я просто стараюсь сократить допрос, который уже и так слишком затянулся.

– Да что вы! – возразил Мейсон. – Не надо только утверждать, что несколько минут, затраченных на расследование сути дела, это…

– Если вы не цените свое время, то суд и мистер Бейн дорожат своим, – нравоучительно заметил Сейбрук.

– А вот об интересах подзащитной вы не подумали, – укоризненно возразил Мейсон. – Если ваше стремление сэкономить мистеру Бейну всего лишь несколько минут его бесценного времени не позволит нам прояснить дело, то подзащитную могут посадить в тюрьму на месяцы. Мало того, что ее доброе имя будет запачкано, она…

– Не надо только расписывать все эти душещипательные подробности, – прервал его Сейбрук, – все это явно рассчитано на то, чтобы повлиять на жюри присяжных.

– Ну, знаете, – рассмеялся Мейсон, – вы мне приписываете желание повлиять на жюри в отместку за мои слова, что уважаемый коллега подсказывает свидетелю, что именно надо говорить.

– Слабость наводящего вопроса, – улыбнулся судья Пибоди, – конечно, в том, что его задают. Свидетель в общем–то сейчас полностью представляет, что его адвокат хочет. Продолжайте, однако, мистер Сейбрук, и задавайте вопрос так, чтобы он был поменьше наводящим.

– О нет, я не думаю, что есть необходимость углубляться в дальнейшие детали этого дела, – сказал Сейбрук. – Все и так ясно.

– У вас есть еще вопросы к свидетелю? – обратился судья Пибоди к Сейбруку.

– Больше вопросов не имею.

– Есть еще какие–нибудь свидетельские показания?

– Ваша честь, теперь настал черед гласа народного – вердикта присяжных! – с пафосом произнес Сейбрук.

– Ваша честь, – сказал Мейсон, с улыбкой глядя на судью, – мы хотели бы обратиться к жюри присяжных с просьбой вынести вердикт – невиновна.

– Ходатайство отклонено.

– Тогда разрешите, ваша честь, десятиминутный перерыв, – попросил Мейсон, – я хотел бы переговорить с одним человеком, которого я вызвал в суд как свидетельницу защиты, миссис Имоджен Рикер.

– Разрешаю, – сказал судья и объявил перерыв.

В глубине судебного зала появилась сухопарая, мрачного вида домоправительница мистера Бейна.

– Я отказываюсь разговаривать с мистером Мейсоном.

– Ваша честь, эта женщина, – разъяснил адвокат, – была вызвана как свидетельница защиты. До этого она отказывалась давать мне какие–либо показания.

– У меня нет нужды разговаривать с ним, – сердито выпалила Имоджен Рикер, – я пришла в суд, и это мой долг. Я подчинилась вызову. Но это не означает, что я должна разговаривать с ним наедине.

– В таком случае, – понимающе улыбнулся адвокат, – пройдите в свидетельскую ложу и поднимите правую руку для присяги.

– Должна я подчиняться? – обратилась она к судье Пибоди.

– Если вас вызвали в суд, то да, – ответил судья.

Крупными шагами она обошла Мейсона, с шумом уселась на скамью свидетелей, повернулась к судье и подняла правую руку для присяги.

– Хорошо, – мрачно произнесла она, – я готова.

– Вы работаете домоправительницей в доме мистера Бейна? – задал адвокат свой первый вопрос.

– Да, – огрызнулась она.

– Сколько времени вы работаете у него?

– Шесть лет.

– Вечером десятого обследовали ли вы свои руки ультрафиолетовыми лучами, чтобы узнать, не светятся ли они?

– Это не ваше дело.

– Если бы ваши руки не светились, вы, конечно, легко ответили бы на этот вопрос, не так ли?

– И на этот вопрос я также не должна отвечать.

– Благодарю вас, миссис Рикер. – Мейсон широко улыбнулся, чувствуя, что симпатии жюри на его стороне. – Это все. Я просто хотел, чтобы присяжные убедились, какой воинственной, фанатично преданной своему хозяину домоправительницей вы являетесь.

– О, ваша честь, – спохватился Сейбрук, – это…

– Свидетельницу суд извиняет, – устало произнес судья Пибоди. – Одновременно жюри присяжных не примет во внимание замечания адвоката. Кто ваш следующий свидетель, мистер Мейсон?

– Ваша честь, у меня больше никого нет, – развел руками адвокат. – Возможно, я предполагаю, жюри присяжных составило довольно ясную концепцию дела. Соблазнительная ювелирная шкатулка была преднамеренно выставлена на видное, бросающееся в глаза место, доступ к которому мог иметь любой. Защита настаивает, чтобы…

– Достаточно, мистер Мейсон. Уже было решение судьи о ходатайстве по направленному влиянию на вердикт, – заметил судья Пибоди. – Продолжайте и начинайте свою защиту. Обращаться к жюри вы сможете после проведения защиты.

– Я ни в коем случае не собираюсь проводить защиту в нынешнем состоянии дела, – возразил Мейсон. – Получается, что на подзащитной лежит обязанность доказывать свою невиновность. Обвинение, как известно, должно доказывать ее вину. Все, что они доказали, – это что наша подзащитная, которая была в комнате в соответствии с требованиями найма, тронула внешнюю поверхность привлекательной и необычной шкатулки. Подзащитная сейчас отдохнет, и защита, не состязаясь с обвинением, передаст дело в руки суда присяжных.

– Вы уже состязаетесь, – заметил Сейбрук.

– Ничего подобного, – возразил ему Мейсон. – Просто я объясняю суду, почему я собираюсь завершить защиту моей подзащитной на этом этапе, не состязаясь с обвинением. Вы не против передать дело в руки суда присяжных не состязаясь, уважаемый коллега?

– Я все же выступлю с обвинением, – твердо заявил Сейбрук.

– Что касается меня, – снова улыбнулся Мейсон, – я считаю, жюри понимает, насколько ясно дело. Я уверен в том, что все они сознательные граждане, и я не вижу причин, чтобы занимать их время. Только что вы, уважаемый коллега, были весьма озабочены потерями времени. Передаю дело жюри без проведения защиты. Вы же продолжайте и выступайте с обвинением, если вам угодно.

Сейбрук задумался и угрюмо промолвил:

– В таком случае и я передаю это дело, не выступая с обвинительными аргументами.

Мейсон слегка поклонился Пибоди.

– Вы, леди и джентльмены, жюри присяжных, – обратился к ним судья, – выслушали показания свидетелей. Долг суда сейчас проинструктировать вас о некоторых положениях закона.

Судья Пибоди зачитал длинный список инструкций, особенно подчеркивая тот факт, что задача обвинения состоит в том, чтобы доказать вину подзащитного, дав ответ на все разумные сомнения, в то время как подзащитный не должен доказывать его или ее невиновность. Присяжные, в свою очередь, выносят свой вердикт, исходя исключительно из фактов, хотя они должны применять закон, представленный им в виде инструкций суда.

Присяжные удалились на совещание и через десять минут возвратились в зал, объявив свой вердикт: «Невиновна». Мейсон и Нелли Конуэй встали и подошли поблагодарить присяжных. Одна из женщин из состава жюри, улыбнувшись Мейсону, торжествующе сказала:

– Ну и тип же этот Бейн! Вы правильно вывели его на чистую воду. Одна мысль о своем ключе к секретеру жены чего стоит. Настоящий сутяга и завистник, вот кто он! Бедная женщина, больная, не может встать с постели, и такой оказался рядом с ней муж.

– Я так и подумал, – скромно заметил адвокат, – что вы очень глубоко разбираетесь в людях. Взглянув вам в глаза, я почувствовал, что приводить доводы защиты нет смысла.

– Да, естественно, я высказала им все, что думала об этом человеке. Жаль, что я не смогла выложить им все, что думала, поскольку все так же считали, как и я. Бедная малышка, – она обернулась к Нелли Конуэй, – работать у такого человека, который не остановился ни перед чем, арестовал вас, очернил вашу репутацию и посадил на скамью подсудимых, обвинив в воровстве. Думаю, вы как–то должны отреагировать на все это. Обязательно вчините ему иск за причиненный моральный ущерб.

– Благодарю вас за предложение, – поклонился адвокат, – я и сам собирался посоветовать ей что–то подобное, и я думаю, что нам следует учесть тот факт, что это предложение поступило от одного из членов жюри.

– Конечно, вы можете сослаться на меня, – снова любезно улыбнулась женщина, пожав Мейсону руку, – мои адрес и фамилию легко узнать в секретариате.

Глава 6

Мейсон и Делла Стрит уже собирались уходить из офиса, как зазвонил телефон. Делла Стрит, сняв трубку, послушала и, прикрыв мембрану, тихо спросила адвоката:

– Хотите поговорить с Нелли Конуэй?

– Да, я обязательно хочу поговорить с ней, – взорвался Мейсон, – и поговорить серьезно, чтобы разъяснить ей, что она уже не наша клиентка.

Он взял трубку и услышал спокойный, ровный голос Нелли Конуэй, такой же невыразительный, как и ее лицо:

– Мистер Мейсон, я хочу вас поблагодарить за все, что вы сделали для меня сегодня.

– Не стоит благодарности, – ответил он.

– Я полагаю, – отважилась продолжить она как–то робко, – я должна вам еще кое–что. Мистер Мейсон, мой один доллар нельзя назвать нормальным гонораром за ваши труды, не так ли?

– Знаете, – раздраженно ответил адвокат, – конечно, если я бы брался за судебные дела, получая один доллар, мне было бы трудно оплачивать аренду офиса, зарплату секретарше, разъезды на такси во Дворец правосудия.

– О, мистер Мейсон, вы говорите это с каким–то сарказмом, и я ощущаю в ваших словах скрытый упрек.

– Да нет, я просто указал вам на некоторые очевидные экономические факты.

– Тогда назовите мне сумму вашего гонорара. Еще десять или пятнадцать долларов будет достаточно?

– Нелли, сколько у вас денег? – спросил адвокат.

– Надо ли обсуждать этот вопрос?

– Может быть, они вам пригодятся.

– Я бы не очень хотела это обсуждать, мистер Мейсон. Лучше бы вы просто сказали мне, каков будет счет.

– Вы позвонили мне, чтобы спросить об этом? – Он стал серьезным.

– Да.

– Нелли, когда закончилось судебное заседание, вы ничего не сказали о дополнительной компенсации. Мы просто обменялись рукопожатиями, и вы поблагодарили меня. Почему вы вдруг озабочены этим сейчас?

– Ну, я… я просто подумала, что, возможно…

– Послушайте, – прервал ее Мейсон, – Бейн что, вступил с вами в контакт?

Она замялась и ответила утвердительно.

– И он предлагает вам как–то договориться?

– Знаете… мистер Бейн и я… мы беседуем.

– Вы подразумеваете, что в данный момент разговариваете с мистером Бейном? Он сейчас с вами?

– Я с ним.

– Где?

– У него дома.

– Дома у него? – недоверчиво переспросил адвокат.

– Да.

– И что же вы там делаете? Зачем вы туда поехали?

– Как зачем? Собрать свои вещи. Когда полицейские забрали меня, у меня даже не было возможности упаковать личные вещи.

– Давайте все выясним, – рассердился Мейсон. – Вы что, жили в доме у Бейна?

– Разумеется. Дневная сиделка и я занимали комнату над гаражом.

– Черт меня побери!

– А что здесь такого удивительного, мистер Мейсон? У мистера Бейна столько в доме комнат, а…

– Но вы мне не сказали об этом.

– А вы меня об этом и не спрашивали.

– И кто ухаживает сейчас за больной? – спросил он.

– Та же самая дневная сиделка.

– Я хочу сказать, кто дежурит ночью? Кто работает вместо вас?

– На несколько дней они наняли временную сиделку, но она внезапно ушла. Меня попросили помочь, и я останусь до утра. Миссис Рикер заменит меня, пока упакую вещи.

– Вы встречались с миссис Бейн и разговаривали с ней?

– Разумеется. Элизабет Бейн и я стали настоящими друзьями. Она хочет, чтобы я по–прежнему работала у них. Хотя после всего случившегося я вряд ли останусь… Я вынуждена была, конечно, рассказать все об аресте, и как вы опрашивали… свидетелей, ну и все такое…

– Вы имеете в виду, как я разбил в пух и прах ее мужа при перекрестном допросе?

– Да.

– А как она реагировала на это?

– Она считает, что это прекрасно. Она захотела даже познакомиться с вами. Она… ну, я…

– Вы хотите сказать, что вам что–то мешает говорить откровенно? – спросил Мейсон, когда она замялась и замолкла.

– Да, совершенно верно. Мистер Бейн рядом, здесь же.

– И вы хотите решить с ним вопрос полюбовно?

– Надеюсь.

– И потом вы вернетесь к нему на работу?

– Не думаю. Сегодня ночью должны приехать родственники миссис Бейн. Они прилетают из Гонолулу. Так что она одна не останется. Она… хорошо, я расскажу об этом позднее. Я хотела бы спросить вас сейчас… то есть мистер Бейн хотел бы узнать… если бы вы назвали цену за свои услуги, то…

– Если Натан Бейн готов заплатить за вас гонорар, то тогда вы должны мне пятьсот долларов, и мы поделим его пополам. Вы меня понимаете?

– Да, подход у вас деловой, – ответила она довольно едко.

– Если Бейн не заплатит гонорар, то тогда мы квиты, – уточнил адвокат. – Я выставляю счет только на один доллар.

– Вы что, серьезно? – выдохнула она недоверчиво.

– Вполне. Вы понимаете, что я сказал?

– Да.

– И на этом закончим, Нелли, – закруглил разговор Мейсон, – и постарайтесь понять еще одну вещь.

– Какую, мистер Мейсон?

– Я не буду защищать ваши интересы в отношении тех договоренностей, которые вы заключите с Бейном самостоятельно. Если вы с ним договоритесь, это ваше дело. В этом случае вам понадобится адвокат, который бы смог представлять ваши интересы в этой сделке.

– И тогда я должна буду платить ему, не так ли?

– Большинство адвокатов обожают, когда им платят, – не без ехидства заметил Мейсон. – Знаете, они ведь тоже должны зарабатывать себе на жизнь.

– Ничего себе! – вдруг взорвалась она. – И с какой это стати я должна выкладывать половину своего гонорара? И правильно говорит мистер Бейн, что денежки ведь мои, кровные.

– Он так и сказал?

– Да. И еще он сказал, что я должна буду заплатить из своего собственного кармана.

– Хорошо, – только и смог сказать Мейсон. – Поступайте, как считаете нужным.

– Так я и поступлю, – заметила Нелли. – И мистер Мейсон, пожалуйста, чтобы не было никакого недоразумения между нами: вы не защищаете моих интересов в этом соглашении. Я просто стараюсь выяснить, сколько должна за услуги адвокату, но я не собираюсь выкладывать пятьсот долларов.

– Не вы, – подчеркнул адвокат, – а Бейн.

– Но почему он должен так много платить? Я считаю, что эта сумма слишком большая.

– Ну а какая сумма, на ваш взгляд, нормальная?

– Ну, скажем, не больше пятидесяти долларов. Вы же проработали всего полдня.

– Понятно. Ну что ж, я уже объяснил вам, что если платите вы, то вы должны мне только доллар, если платит мистер Бейн, счет составляет пятьсот долларов.

– Знаете, мистер Бейн платит мне и… ну, в общем, я подумаю, мистер Мейсон. Я сделаю так, как считаю нужным.

– Уверен, – сказал адвокат, – что вы так и поступите. А теперь поставим точку над «i», Нелли. Между нами нет никаких взаимных обязательств. Я не ваш адвокат…

– И вряд ли когда–нибудь будете, мистер Мейсон. За такие деньги! Слыханное ли дело – пятьсот долларов за полдня работы! Немыслимо! – И она с треском швырнула трубку.

Адвокат потер ухо, повернулся к Делле Стрит.

– Вот она, – вздохнул он, – человеческая благодарность. Я всегда говорил, Делла, что надо назначать гонорар, когда клиент больше всего добивается твоих услуг. Мисс Нелли Конуэй ныне полагает, что десять или пятнадцать долларов достаточная компенсация, а пятьдесят – слишком щедро. Давай, Делла, закрывай на ключ нашу контору и пошли по домам.

Глава 7

Когда на следующее утро Мейсон чуть позже десяти появился в офисе, Делла Стрит ехидно заметила:

– Поздравляю вас, шеф!

– День рождения или что–то вроде этого?

– Вы опоздали на встречу с ней на пять минут. Так что принимайте поздравления.

– С кем опоздал?

– С вашей долларовой клиенткой.

– Она что, решила извести меня?

– Она звонила уже четыре раза в течение получаса. Я дала понять, что ожидаю вас около десяти. Она сказала, что позвонит ровно в десять, и это последний раз, так как больше воспользоваться этим телефоном она не сможет.

– Ну и чего она хочет?

– Она считает, что ей нужен будет адвокат.

– А зачем?

– Доверить столь важную информацию мне она не сочла нужным.

– Ну а что ты ей ответила, Делла?

– Ну а я ей довольно прозрачно намекнула, что она язва и отрава, у которой хватает наглости после всего случившегося беспокоить вас своими сумасшедшими просьбами, в общем, шеф, вы знаете, что я могу сказать в подобных случаях. Кроме того, я сказала ей, что вы слишком заняты в настоящий момент и вряд ли найдете даже пять минут, чтобы поговорить с ней, не говоря уже обо всем остальном, и предложила ей связаться с другим адвокатом, который менее занят и более доступен с точки зрения гонорара и прочего.

– И что она?

– Она все это молча выслушала и заявила тем не менее, что доверяет только вам и говорить будет только с вами.

– Ну а в десять она звонила?

– Секунда в секунду. Можно было проверять часы. Когда по радио раздался последний звуковой сигнал, она позвонила. Я сказала, что вы еще не пришли, и тут она начала заметно нервничать, но объяснить суть своего дела решительно отказалась.

– Ну и бог с ней, позвонит еще раз, если очень нужно.

– Я почему–то думаю, что она больше не позвонит.

– Тогда мы потеряли шанс заработать еще один доллар! – широко улыбнулся адвокат. – Что там у нас еще?

– Посетительница. Некая мисс Брэкстон.

– Ну а она чего хочет?

– Вы меня совсем затюкали со своими клиентами, – рассердилась Делла Стрит. – Приходят они, в конце концов, к вам и выкладывать свои проблемы желают только вам лично!

– В таком случае, – распорядился Мейсон, – передай ей, что я не смогу ее принять. Пропади оно все пропадом! Я трачу кучу времени на людей, которым нужны рутинные юридические советы, вместо того чтобы заниматься настоящими делами. Уверен, что ей нужно составить брачный контракт или еще какую–нибудь пустяковую бумажку…

– Вы должны принять ее, – прищурила со значением глаза Делла Стрит.

– С какой это стати? – иронически хмыкнул Мейсон.

Делла Стрит мягким движением рук очертила женскую фигуру.

– Неужели такая? – усомнился Мейсон.

– На таком огне мужчины сгорают, словно бабочки. Я думаю, что она та еще штучка.

– Ну теперь, – засмеялся адвокат, – ты по–настоящему заинтриговала меня.

– И еще мне кажется, – продолжила Делла Стрит, – что–то страшно ее заботит. Она сказала мне, что хотела бы поговорить только о сугубо личном и конфиденциально. Ждет вас с четверти десятого.

– Делла, мне нравятся красивые женщины, которых что–то очень заботит. Сколько ей?

– Скажем, двадцать три.

– И что, действительно так красива и опасна?

– Лицо, фигура, одежда, глаза, цвет волос, даже тончайший запах духов – словом, все, что сводит мужчин с ума. Взгляните на нашу Герти в приемной. Она так и сидит с открытым ртом, забыв о телефоне.

– Ты меня убедила, – шутливо согласился Мейсон. – Мы примем мисс Брэкстон, но, если она окажется не на высоте твоей рекламы, я буду вынужден прибегнуть к суровым дисциплинарным мерам.

– Сначала посмотрите на нее, – укоризненно заметила Делла. – Ну так как, займемся сначала почтой или все же?..

– Нет–нет, займемся сначала красивыми женщинами. Давай ее сюда.

– Не курить и пристегнуть ремни, – предупредила Делла Стрит. – Глубоко вздохнуть – она приближается.

Делла Стрит величественной походкой вышла из кабинета и через несколько секунд появилась с молодой женщиной. Та вошла размашистой уверенной походкой, затем, увидев адвоката, внезапно замялась, но тут же взяла себя в руки и, подойдя к столу, холодно кивнула Мейсону. Она была именно такой, какой ее описала Делла.

– Мистер Мейсон, – представила его Делла Стрит. – Мисс Брэкстон, мистер Мейсон.

– Добрый день, – вежливо произнес адвокат. – Присаживайтесь, пожалуйста.

– Благодарю вас.

Широким шагом она пересекла комнату и, сев в большое кресло для посетителей, закинула ногу на ногу, изящным движением одернула платье и обратилась к адвокату:

– Будьте любезны, расскажите, что все же происходит с моей сестрой? – Вопрос был задан напористо, а голос выдавал сильное внутреннее волнение.

– Подождите минуточку, – сказал Мейсон, заметив ее стальной, гневный взгляд. – Я определенно незнаком с вашей сестрой, и я определенно не…

– Элизабет Бейн – моя сестра. Натан Бейн, ее муж, пытается ее отравить. Какие меры в этой связи предприняты?

– Еще раз – обождите. – Мейсон говорил медленно. – Вы нагромоздили несколько телег перед лошадью и начинаете не с того конца.

– Мистер Мейсон, мне кажется, я никогда еще в жизни не была в таком состоянии, – пожаловалась мисс Брэкстон. – Извините меня, если может показаться, что я излишне возбуждена.

– Давайте прямо к сути дела, – посоветовал адвокат, – только не выплескивайте весь гнев на меня.

– Я пришла не для того, мистер Мейсон, чтобы сердиться на вас.

– Так почему же вы пришли ко мне?

– Хотела бы пригласить вас как адвоката. Мне кажется, что вы единственный, кто может разрешить эту проблему.

– Какую проблему?

– Какую проблему! – сердито воскликнула она. – Боже милосердный! Мистер Мейсон, вы так хладнокровно и безразлично произносите эти слова в то время, как моя сестра живет в земном аду, в то время, как над ней нависла смертельная угроза. Я вижу, что никто не желает как–то серьезно подумать над этим и сделать что–то для нее!

– Вы располагаете достоверными фактами о том, что жизнь вашей сестры в опасности?

– Мистер Мейсон, давайте посмотрим фактам в глаза. Моя сестра вышла замуж за человека, стоящего гораздо ниже ее как в социальном, так и в нравственном смысле. Она вышла замуж за хладнокровного бессердечного интригана, мерзкую гадину. Я, кажется, ясно выражаю свои мысли?

– Вполне. Муж вашей сестры вам явно не нравится, и вы выражаете свою неприязнь достаточно определенно.

– Не нравится – это слишком мягко сказано, – сердито возразила она. – Я постараюсь выразиться поточнее – я ненавижу землю, по которой он ходит.

– Теперь еще понятнее.

– Он женился на сестре, – продолжила она раздраженным тоном, – исключительно ради денег. Мы ее предупреждали, и, знаете, именно здесь мы совершили ошибку.

– Кто мы? – остановил ее Мейсон.

– Семья. Мы с ней сестры по отцу. У меня есть еще брат, и, знаете, нам нужно было бы отойти в сторону и дать ей самой разобраться во всем, а мы захотели образумить ее, и в результате возникла определенная напряженность между нами, которая запутала семейные отношения. До этого мы были так близки друг другу, словно настоящие брат и сестры, а сейчас, сейчас все по–другому. Не то чтобы мы стали чужими – мы как–то отдалились друг от друга.

– И что же вы хотите от меня? – задал вопрос адвокат. – Меня уже нанимали по одному делу, связанному с семейными проблемами Натана Бейна.

Она откинулась назад и засмеялась. Мейсон удивился.

– Извините меня, – она перестала смеяться, – но я слышала, как Натан жаловался, что вы с ним сотворили в суде. Никогда в жизни я так не смеялась. Эта напыщенная, самоуверенная, тщеславная, эгоцентричная, эгоистическая, себялюбивая гадина! И вы его разделали в пух и прах. Это была настоящая работа. О, сколько бы я отдала, чтобы оказаться там!

– Обо всем этом вы узнали от него?

– От него и от Нелли Конуэй, дежурной сиделки.

– Вы и с ней говорили?

– И с ней тоже.

– Я был весьма удивлен, узнав, что она вернулась в дом.

– Это, конечно, Натан постарался. Его, кстати, можно легко запугать. К тому же Нелли Конуэй тоже, как говорится, не промах и знает, как воспользоваться сложившейся ситуацией.

– Что вы имеете в виду?

– Ну как же. Она его наказала, и вы помогли ей в этом.

– Давайте–ка все же уточним все по порядку, – заметил адвокат. – Прежде всего я хотел бы знать, что вы от меня хотите…

– Странно, мистер Мейсон. Я что, разве неясно выразилась? Речь идет не обо мне, а о моей сестре.

– Элизабет Бейн.

– Совершенно верно.

– А чем я ей могу быть полезен?

– Она хочет, чтобы вы представляли ее интересы.

– И что же я должен буду делать?

– Многое.

– И все же?

– Видите ли, именно сейчас Элизабет увидела своего мужа без прикрас, таким, каков он есть. Человека, который пытался убить ее, и не один раз. Причем делал это не импульсивно, под влиянием минуты, а расчетливо и методично. Бог мой, сколько пережила эта девочка и сколько раз она была одной ногой в могиле! Все эти недомогания, пищевые отравления, все, что она считала расстройством желудка, – все это были попытки Натана избавиться от нее.

– Вы сказали – не один раз? – Глаза Мейсона сузились.

– Совершенно верно. Все эти годы она жила в сущем аду. А эта катастрофа – тоже, кстати, дело рук Натана – окончательно добила ее. Она даже сейчас не подозревает, что после аварии функции позвоночника у нее окончательно нарушены и никогда не восстановятся. Она живет слабой надеждой, что после реабилитационного периода ее прооперируют и удалят осколки из спинного мозга, после чего она опять сможет ходить.

– Но она не будет?

Мисс Брэкстон медленно покачала головой. У нее на глазах появились слезы. Она с трудом проговорила:

– Никогда.

– А как произошла эта авария? – спросил адвокат.

– Натан утверждает, что неожиданно отказали тормоза на спуске и что он пытался всеми силами затормозить, но безуспешно, и когда понял, что не сможет, то крикнул жене, чтобы она выпрыгивала из машины. Все это ложь! Он все рассчитал до мелочей, и в живых она осталась буквально чудом. Я специально ездила на место происшествия и все разузнала. Когда он крикнул Элизабет прыгать, колеса машины с ее стороны зависли над пропастью, и если бы она прыгнула, то неминуемо бы погибла. Кстати, он крикнул ей прыгать, когда сам уже открыл дверь со своей стороны. Он попросту сознательно бросил ее на произвол судьбы, надеясь, что она живой из этой передряги уже не выберется. Но случилось неожиданное: как ни была напугана Элизабет, у нее хватило выдержки дотянуться до руля и попробовать вывернуть машину на дорогу. Увидев, что это ей не удается, она направила машину на насыпь и, проскочив ее, упала в боковой ров с пятиметровой высоты. Это чудо, что она осталась жива в такой ситуации. Тогда–то ей и повредило позвоночник.

– А тормоза действительно были неисправны?

– Тормоза, к сожалению, не проверяли, – вздохнула мисс Брэкстон. – Но все это легко подстроить. Ему достаточно было пережать тормозной шланг и вывести таким образом на время всю тормозную систему. В нужный момент, когда начался крутой спуск, он это и сделал.

– Никто не осматривал машину сразу же после аварии?

– А вы как думаете?

– Я вас спрашиваю.

– А какие у полиции были на это основания? Жена без сознания, контужена, с поврежденным спинным мозгом. Подъехала «Скорая помощь» и быстренько увезла ее в больницу. Пока врачи боролись за ее жизнь, наш милый Натан не мешкая вернулся с аварийной машиной на место происшествия узнать, можно ли спасти автомобиль. Они смогли поднять его лебедкой, перенести на шоссе и отбуксировать в сторону. Пока аварийная служба возилась со своей лебедкой, у Натана была масса времени спокойно, не спеша уничтожить все улики…

– Иными словами, полицию не вызывали?

– Дорожный патруль бегло осмотрел место происшествия, и на этом все закончилось. Не думаю, что кто–то был там, кроме Натана и аварийной команды.

– И что же дальше? – спросил адвокат.

– Мистер Мейсон, давайте не будем играть в прятки. Нелли Конуэй рассказала мне все сегодня утром, и я до сих пор не могу в себя прийти. Подумать только, это может случиться в любую минуту. Одним словом, мы пришли к вам за помощью. Действовать нужно сейчас, иначе будет поздно.

– Разговаривали ли вы об этом с Натаном Бейном?

– Нет, я ему не сказала ни словечка. О вас я услышала от Нелли Конуэй и решила – именно такой адвокат нужен моей сестре. Она пожелала составить завещание, в котором не собирается оставлять ему ни цента, и она хочет одновременно начать бракоразводный процесс. Она ненавидит землю, по которой он ходит, она хочет вышвырнуть его из дома.

– А вы поставили Натана Бейна в известность об этом?

– Нет, мистер Мейсон. Хотелось бы, чтобы вы сообщили ему.

– Я?

– Верно. Я предлагаю вам переговорить с моей сестрой. Она даст вам инструкции, что предпринять, а затем я хочу, чтобы вы встретились с Натаном Бейном и сообщили ему, что его час пробил, порекомендовали бы ему упаковать вещи и убраться из дома.

– Кому принадлежит дом?

– Моей сестре. Она всем там владеет.

– Дело Натана не приносит прибыли?

– Мне кажется, что оно вполне прибыльно, – холодно заметила она, – но ничего нельзя понять ни из его бухгалтерских книг, ни из того, что он рассказывает.

– Что вы под этим подразумеваете?

– Повсюду, где можно, он расплачивается и получает наличными. Кладет доллары в карман, и никто не знает, сколько их у него и сколько он зарабатывает. Он никому не доверяет и не особенно стремится уплатить подоходный налог. Более скрытного и хитрого человека я не встречала.

– Разве вам не кажется, – задумчиво произнес адвокат, – что было бы лучшей тактикой для вашей сестры пригласить его и заявить, что с ее стороны все кончено, она желает, чтобы он ушел, и что она намерена начать бракоразводный процесс, и?..

– Нет, мистер Мейсон, мне кажется, что дело все же следует решать именно таким образом. Элизабет просто ненавидит даже его тень. Когда она подумает о нем, то сразу же впадает в истерику. Вспомните, она нездорова и принимает столько успокоительных лекарств, они–то и влияют на нервную систему. Она хочет, чтобы он раз и навсегда исчез из ее жизни, и не хочет видеть его даже мельком.

– Хорошо, – сказал Мейсон, – если она так желает.

– Вы займетесь этим делом?

– Не вижу причин, почему бы нет.

– Я поставила Элизабет в известность, – мисс Брэкстон открыла сумочку, – что отправляюсь к вам и все расскажу, и если вы сделаете все, что она желает, и скажете Бейну, что тот должен убраться, тогда она сможет освободиться от своих страхов. Элизабет поручила мне предложить вам этот аванс.

Она вручила Мейсону банковский чек на пятьсот долларов с сегодняшней датой для выплаты в банке «Фармэрс энд меканикс нэшнл». Чек был выписан на имя Перри Мейсона, адвоката Элизабет Бейн, и подписан дрожащей рукой Элизабет Бейн.

– Это аванс? – осведомился адвокат.

– Правильно.

– И что же конкретно миссис Бейн предлагает мне делать?

– Вы начали весьма изящно, разоблачив ее мужа. Просто надо продолжать эту работу. Вышвырнуть из дома и показать ему, что он не может рассчитывать даже на цент из ее собственности.

– Ваша сводная сестра поручила вам передать этот чек. Но инструкции я должен получить от нее лично.

– Само собой разумеется.

– И должен остаться наедине с ней, чтобы установить, не было ли какого–либо…

– Незаконного давления, мистер Мейсон?

– Именно так, если вам угодно.

– Пожалуйста, пойдите и поговорите с ней.

– Договорились.

– Мистер Мейсон, а тем временем, – обратилась она к нему, – мне хотелось бы узнать ваше мнение об этом документе, вернее, Элизабет хотела бы его знать.

Мисс Брэкстон раскрыла сумочку, вынула из нее листок бумаги, на котором той же дрожащей рукой были написаны дата и нижеследующие слова:

«Я, Элизабет Бейн, зная, что мой муж несколько раз пытался убить меня, потеряв доверие и любовь к нему, заявляю об этой моей последней воле в завещании, оставляя все, чем я владею, моей любимой сводной сестре Виктории Брэкстон и моему любимому сводному брату Джеймсу Брэкстону в равных паях с пониманием того, что они сообща будут владеть моей собственностью».

Мейсон насмешливо оглядел со всех сторон листок бумаги и спросил:

– Так что же вы желаете узнать?

– Оно имеет силу?

– Это зависит от многих факторов, – осторожно заметил адвокат.

– Ну, боже мой, вы адвокат или нет?

– Адвокат.

– И вы не можете определить, имеет оно силу или нет?

Мейсон заулыбался и отрицательно покачал головой.

– Почему нет?

– Для начала, – сказал Мейсон, – вы должны рассказать мне кое–что об обстоятельствах, при которых это завещание было составлено.

– Ну, я не думаю, что все это так уж важно, мистер Мейсон. Как вы заметили, оно датировано сегодняшним днем. Элизабет прошлую ночь спала замечательно. Одна, кстати, из немногих хороших ночей у бедняжки. Мне кажется, это было еще из–за того, что она узнала, что мы придем. Итак, мистер Мейсон, проснувшись утром, около пяти часов, она распорядилась, чтобы я повстречалась с вами и передала вам этот аванс. Она проинструктировала меня, чтобы вы составили завещание, в котором была бы зафиксирована ее последняя воля, с тем чтобы Натан Бейн не мог воспользоваться ее смертью. И потом, она… ну, я не знаю… полагаю, возможно… поскольку она много читала и…

– Что же вы хотите сказать? – прервал ее Мейсон.

– Понимаете, в кинокартинах, на экранах телевизоров и в детективных рассказах… ну, короче, везде человек, который намеревается преступным образом завладеть наследством… короче, самое опасное время, как вы знаете, это промежуток, когда адвокат готовит завещание. Поэтому Элизабет переговорила со мной и решила, что если она составит завещание и напишет собственноручно, как она хочет поступить со своей собственностью, то это поможет делу. Ну как, сейчас все понятно?

– Понятно, – сказал Мейсон, – до известного предела.

– Что вы под этим подразумеваете?

– В нашем штате, и не забудьте, я говорю сейчас только о штате Калифорния, завещание имеет силу, если оно составлено завещателем, имеет дату и подписано рукой завещателя. Итак, нужны три составные части – дата, само завещание и подпись, причем все они должны быть выполнены рукой завещателя.

Мисс Брэкстон понимающе кивнула головой.

– Теперь, – продолжил Мейсон, – вы, наверное, обратили внимание, что в обычном понимании слова ваша сестра не подписала это завещание.

– Но она собственноручно написала и имя и фамилию – Элизабет Бейн.

– Она написала свою фамилию, представляя себя. Другими словами, возникает вопрос, являются ли слова «Элизабет Бейн» в том виде, в каком они присутствуют в завещании, собственноручной подписью завещателя или носят только описательный характер?

– А что, это так важно, где в завещании поставлена фамилия?

– С точки зрения закона нет, – ответил адвокат, – при условии, что в суде можно будет точно установить, что завещатель, надписывая фамилию, подразумевал ее как подпись.

– Ну, скажем, это и имела в виду Элизабет.

Мейсон улыбнулся и покачал головой.

– Встречалось несколько весьма интересных дел, – сказал адвокат, – где этот вопрос был поднят. Я не могу с ходу процитировать, но были дела, где подобные завещания представлялись для утверждения и всегда возникал вопрос, было ли использование фамилии завещателя как описательное или как подпись. К тому же вы, наверное, обратили внимание на одну весьма особенную деталь.

– Какую?

– В конце, – указал Мейсон, – нет последней точки.

– Что вы хотите этим сказать?

– После слова «собственности» нет логического окончания.

– Ну, вы это уже слишком! Вы хотите сказать, что маленькая точка в одну десятую булавочной головки на бумажном листе должна…

– Я хочу, чтобы вы ясно представляли себе всю сложность этой ситуации, – прервал ее Мейсон. – Есть где–то дело… подождите минутку, может быть, я найду его.

Он прошел к полке, заставленной книгами, снял одну из них, пролистал несколько страниц и затем углубился в чтение.

Мисс Брэкстон обратилась к нему со словами:

– Ладно, мистер Мейсон, в конце концов, это все не так важно. Это все лишь… ну, скажем, временно. Элизабет написала его, чтобы успокоить нервы. Ей казалось, что если бы Натан знал, что его уже лишили наследства, то он бы смирился и не стал бы прибегать в последнюю минуту к крайней попытке.

– Вы считаете, что в этом случае он не попытался бы убить ее?

– Именно так.

– С юридической точки зрения, – Мейсон взглянул на книгу, – это самый интересный вопрос.

– Знаете, – промолвила мисс Брэкстон, – я слышала много технических терминов, но, если вы хотите убедить меня, что эта крошечная точка на бумаге может поставить под сомнение законность завещания, я скажу, что все вы, адвокаты, превращаетесь в буквоедов.

– Дело в том, – сказал Мейсон, – что речь идет о выявлении подлинного намерения завещателя. Другими словами, когда ваша сестра заканчивала документ, считала ли она, что это было полным и окончательным завещанием, или все же она начала составлять завещание, и затем что–то заставило ее прерваться, и она так и не закончила эту работу?

– О, я понимаю, куда вы сейчас клоните.

– Например, – продолжил адвокат, – если вас интересуют юридические обоснования по подобным делам, возьмите нашумевшее дело о наследстве – дело Кинни (второе издание сборника судебных актов «Пасифик», том 104, страница 782), где признано, что фамилия завещателя, находящаяся только в начале завещания, – это достаточный признак для его представления к утверждению, даже если нет подтвердительного указания на то, что подобное расположение фамилии завещателя является его подписью. А теперь возьмем недавнее дело о наследстве Камински (там же, том 115, страница 21), где также признано, что фамилия завещателя в начале заявленного, собственноручно написанного завещания представляет собой достаточную подпись, в которой сосредоточено полное завещательное выражение его последнего желания. А теперь возьмем, к примеру, дело о наследстве Бомэна (там же, том 300, страница 62), где было признано, что во всех подобных делах текст всего завещания должен быть внимательно изучен и проанализирован, с тем чтобы установить, предназначался ли он для полного и законченного завещания. Последние слова, обрыв в конце завещания и даже заключительная пунктуация должны быть исследованы с целью установления того, имел ли в виду автор завещания рассматривать его фамилию, поставленную в начале завещания, в качестве подписи, или же он просто действовал описательно. Итак, обратите, пожалуйста, внимание, что завещание вашей сестры включает следующие весьма произвольно трактуемые заключительные слова: «…с пониманием, что они сообща будут владеть моей собственностью». Завещатель в данном контексте мог бы свободно подразумевать «…при условии нижеследующей доверенности» или «используемой в целях…» и так далее…

– Ничего подобного она не подразумевала, – прервала его мисс Брэкстон. – Она просто имела в виду, что понимать это завещание следует так, что мы с братом должны получить всю ее собственность и чтобы Натан Бейн не имел никакой возможности…

– Я вполне согласен с вашей трактовкой, – сказал адвокат, – но вы вручили мне этот листок бумаги, попросили разъяснить его юридическую ценность, и я стараюсь изо всех сил квалифицированно ответить вам.

– Знаете, мистер Мейсон, – улыбнулась мисс Брэкстон, – я думаю, здесь не будет большой разницы, если вы сами составите юридически безукоризненное завещание с привлечением свидетелей и все такое прочее. Вы можете сейчас уйти из офиса?

– Как вам будет угодно.

– Тогда давайте отправимся к нам, и чем быстрее, тем лучше. Вы должны будете подготовить завещание в соответствии вот с этим документом, с тем чтобы она могла подписать и…

– Возможно, это не самый лучший способ, – прервал Мейсон.

– Почему не лучший?

– Я еще не переговорил с вашей сестрой.

– Мистер Мейсон, не забывайте о том, что я представляю ее интересы. Она специально прислала меня сюда передать вам, что надо делать, и вручила мне этот чек в качестве вашего аванса.

– В этом случае Натан Бейн, – адвокат кивнул и улыбнулся, – может спокойно опротестовать это завещание. Он может предъявить иск, что с вашей стороны на нее оказывалось незаконное влияние.

– Боже мой, ну мистер Мейсон, не слишком ли мы усложняем ситуацию? В конце концов, завещание не должно было бы… ну ведь завещание до смерти Элизабет не будет известно, а теперь, когда Джим и я здесь, она, слава богу, не умрет; и если вы сможете вышвырнуть Натана Бейна из дома сейчас, это будет лишь один шанс из тысячи, что…

– Адвокату платят именно за то, чтобы просчитывать все возможные вероятности, – нравоучительно заметил Мейсон.

– Мистер Мейсон, а это что, очень серьезное препятствие?

Мейсон кивнул.

– А где выход?

– Я захвачу с собой свою секретаршу, Деллу Стрит. У нее портативная пишущая машинка, и как только ваша сестра подтвердит, что желает подготовить завещание, моя секретарша отпечатает его, вызовет двух абсолютно незаинтересованных свидетелей, которые…

– Откуда мы возьмем двух свидетелей? – прервала его мисс Брэкстон.

– Мисс Стрит может подписать в качестве свидетеля, а я стану вторым свидетелем.

– О, это будет прекрасно. – Лицо ее осветила улыбка. – Именно так и надо сделать. Когда же вы сможете отправиться, мистер Мейсон?

– Учитывая обстоятельства, я могу освободиться в… скажем, дайте мне подумать, в два часа пополудни?

– Мистер Мейсон, а вы не можете приехать в полдвенадцатого? За это время я могла бы вернуться домой, сообщить Элизабет, что вы приедете, и дать ей время привести немного себя в порядок. В конце концов, женщина всегда желает выглядеть в лучшем виде, и, вы знаете, волосы у нее сейчас в жутком состоянии!.. Они не уделяли ей того настоящего внимания, какое только мать или сестра могут проявить… знаете, эти небольшие знаки любви и поддержки.

– Хорошо, в полдвенадцатого, – согласился адвокат, – я там буду…

Резко зазвонил телефон. Делла Стрит подняла трубку:

– Алло… Кто говорит? Кого? Викки Брэкстон?.. Минуточку, пожалуйста… Кто–то хочет переговорить с вами, – повернулась она к мисс Брэкстон, – и говорит, что это очень важно.

– И там сказали «Викки»? – осведомилась она.

– Да.

– Боже мой, я ничего не понимаю. Никто в городе не знает, что я здесь нахожусь, и только самые близкие и члены нашей семьи называют меня Викки. Почему меня… я ничего не понимаю.

– Знаете, лучше самой взять трубку, – предложила Делла Стрит, – и выяснить, кто же это спрашивает. Так в любом случае будет лучше.

– Минуточку, – снова сказала Делла в трубку, когда из нее послышался раздраженный шум. – Что вы хотите?.. О, конечно, я передам ей. Это ваш брат Джим.

– Алло, Джим, – Виктория Брэкстон взяла телефонную трубку. – Это Викки. В чем дело?.. Что?.. Не может быть! О боже!.. Ты уверен?.. Отправляюсь домой немедленно…

Она швырнула трубку, обернулась к Мейсону:

– Как я боялась, так оно и случилось! Элизабет при смерти. Они всех обзвонили, пытаясь разыскать меня. Джим, мой брат, случайно вспомнил… Мне нужно идти.

Она пошла к выходу, но, заметив другую дверь – в коридор, свернула, схватилась за ручку, рывком отворила дверь и пулей выскочила из комнаты. Бросив взгляд на Деллу Стрит, Мейсон запустил в смущении руки в свою густую волнистую шевелюру.

– Хорошенькое дельце, ничего не скажешь!

– Шеф, у вас будет законное основание вышвырнуть меня, если я когда–либо упомяну о бане, самой жуткой в вашей жизни бане, в которую вас засунули, – сказала она, намекая на созвучие этого слова с фамилией Натана Бейна.

– Распотрошу, четвертую! – с шутливой свирепостью рявкнул он, видя, как Делла Стрит приняла оборонительную стойку. – А где это злополучное завещание?

– Она тут же сграбастала его, засунула в сумку и умчалась на всех парах.

– Этот документ, Делла, – задумчиво произнес Мейсон, – в будущем может стать чрезвычайно важным.

– Вы думаете, если миссис Бейн действительно при смерти, то существует возможность…

– Какая–то необычность последнего предложения этого завещания, отсутствие какой–либо завершающей пунктуации…

– Следующий раз, шеф, бьюсь об заклад, – Делла Стрит цинично усмехнулась, – в конце предложения будет поставлена точка.

– Нет, Делла, – он поджал губы, – не думаю, что я стану заключать пари, хотя полагаю, что ты права. В этом случае я окажусь в весьма щекотливом положении. С одной стороны, я буду обязан уважать секреты клиента, а с другой, как адвокат, дающий присягу в суде, я… Позвони Полу Дрейку и передай ему, что мне нужна полная информация о том, что происходит в доме Бейна, и нужна она мне немедленно. Передай ему также, что мне не особенно важно, как он ее получит… Кстати, последний звонок Нелли Конуэй был в десять часов утра?

– Секунда в секунду, – подтвердила она.

– И она сказала, что не сможет после этого позвонить?

– Точно.

– А это, – медленно проговорил адвокат, – чрезвычайно интересно. Запомни также, что мисс Брэкстон заявила, что никто не знал, что она здесь была. А это может означать, что ее братец ничего не знал о намерении Элизабет Бейн нанять меня и ничего об этом довольно загадочном завещании.

– Можно также предположить, – кивнула Делла, – что сеть интриг и махинаций вокруг этого дела становится все гуще и все более непроницаемой?

– Похоже на тот соус, который я как–то пытался сотворить на охоте по одному рецепту. Вначале он был довольно жиденьким, а потом так загустел и затвердел, что все назвали его пудингом.

Глава 8

В 11.15 позвонил Пол Дрейк:

– Хэлло, Перри. Я на станции обслуживания, в двух шагах от дома Бейна. Элизабет Бейн умерла примерно десять минут назад, если верить информации, полученной мною от сплетницы–соседки, болтавшейся у черного хода в дом Бейнов.

– Причина смерти? – коротко осведомился Мейсон.

– Судя по всему – отравление мышьяком. Врачи поставили диагноз – мышьяковое отравление – еще полдесятого сегодня утром и старались спасти ее. Симптомы отравления появились еще до девяти. Она была слишком слаба, и поэтому перевезти ее в больницу они не рискнули.

– А может, это самоубийство? – задал вопрос адвокат.

– Дом кишит полицейскими из отдела по расследованию убийств, – сказал Дрейк. – Ваш друг сержант Голкомб шастает повсюду.

Мейсон задумался, потом сказал в трубку:

– Пол, есть работа для тебя.

– Какая?

– Нужно иметь не только всю конфиденциальную информацию о смерти Элизабет Бейн, но и прошерстить все аэропорты. Мне нужно знать, какие самолеты сегодня утром вылетели после десяти. И мне нужно это очень быстро.

– О’кей, я–то могу проверить это быстро, довольно быстро, – заметил Дрейк. – Хотя ты сам мог бы узнать, обзвонив аэропорты…

– Пол, но это только половина дела, – прервал его ворчание Мейсон. – Когда узнаешь о самолетах, получи словесное описание каждой улетевшей женщины. Я особенно заинтересован в девице с вытянутым лицом, выглядит как мышка, она может подписаться в списке пассажиров инициалами Н.К., то есть имя начинается с Н, а фамилия – с К. Мне нужна эта информация как можно быстрее, так быстро, что ты себе не представляешь. Сможешь?

– Может, через час.

– Постарайся побыстрее, – попросил Мейсон. – Если сможешь, то через четверть часа. Я буду ждать здесь, у телефона. Как только что–то узнаешь, звони мне.

Мейсон повесил трубку и начал мерить шагами кабинет.

– В чем дело? – спросила Делла Стрит.

– Возможно, около девяти или немного раньше этим утром, – размышлял вслух адвокат, – у Элизабет Бейн внезапно начались желудочные схватки. К полдесятому они установили диагноз – отравление мышьяком. Она умерла примерно пятнадцать минут назад.

– Ну и что? – Делла Стрит пожала плечами.

– А то, что Нелли Конуэй вне себя от волнения пыталась связаться со мной все утро, но у нее был предельный срок – десять часов. После десяти она не могла звонить. Это был, судя по всему, последний срок, когда она имела возможность подойти к телефону.

– Думаете, она куда–то улетела?

– Да, она в самолете, – уверенно сказал адвокат, – и будем надеяться, что у нее хватило здравого смысла улететь под собственным именем. Если нет, то, по–видимому, на багаже у нее инициалы Н.К., и она могла под инициалы подобрать себе другую фамилию.

– А если Элизабет Бейн не покончила самоубийством, а была все же отравлена? – спросила Делла Стрит.

– Тогда, – заметил Мейсон, встав в свою обычную позу адвоката, выступающего перед жюри присяжных в суде, – принимая во внимание тот факт, что в моем распоряжении были определенные таблетки, переданные мне Нелли Конуэй, которая заявила мне, что Натан Бейн пытался подкупить ее, с тем чтобы она вручила упомянутые таблетки его жене Элизабет Бейн, а также имея в виду, что я собственноручно вернул эти таблетки Нелли Конуэй…

– Но ведь они оказались простым аспирином, – напомнила Делла Стрит.

– Нет, дорогая Делла, лишь одна из четырех таблеток оказалась аспирином, – вздохнул сокрушенно Мейсон. – Что же касается других таблеток, то любой суд… Поделом мне, Делла! Как только адвокат начинает смотреть на свою работу как на рутинную, перестает мыслить нестандартно и замыкается в банальных истинах, он обречен на провал. Узнай–ка домашний телефон Натана Бейна, позвони туда и, если сержант Голкомб еще там, позови его к телефону. Я бы хотел с ним поговорить.

– Вы же знаете, Нелли оставила нам номер телефона Бейнов, – сказала Делла Стрит, – минутку, я сейчас найду его. Ага, вот он: В–6–9841.

– Прекрасно, – сказал адвокат. – Соедини меня с Голкомбом.

– Герти, – Делла Стрит подняла трубку и обратилась к телефонистке, – наберите В–6–9841 и попросите позвать сержанта Голкомба. Это важно. Он на подходе, шеф, – сказала она через несколько секунд, передавая трубку Мейсону.

Адвокат сразу же услышал в трубке знакомый грубоватый голос:

– Алло. Говорит Голкомб. Кто это?

– Перри Мейсон.

– А, Мейсон. Как вы узнали, что я здесь?

– Я разыскивал вас.

– Хорошо, в чем дело?

– Если вы помните, сержант, – начал Мейсон, – известная вам Нелли Конуэй посетила не так давно мой офис и сделала довольно–таки необычное заявление о том, что ее работодатель, мистер Бейн, пытался вручить через нее какие–то таблетки своей жене Элизабет Бейн, ныне, как я полагаю, покойной, и что эти таблетки, по ее мнению, содержали яд. Я рассказывал вам об этом.

– Так, ну и что дальше? – проворчал Голкомб.

– Чтобы проверить ее версию, – продолжил Мейсон, – я подверг анализу одну из таблеток. Она, как выяснилось, содержала обыкновенный аспирин. Я считаю своим долгом в сложившейся ситуации поставить вас об этом в известность.

В трубке воцарилось долгое молчание.

– Вы у телефона? – нетерпеливо переспросил адвокат.

– Да, – раздалось в ответ.

– Итак?

– Я не припоминаю о беседе такого рода! – рубанул сержант Голкомб и повесил трубку.

Мейсон недоуменно повертел трубку, затем опустил ее на место.

– Он что, бросил трубку? – поинтересовалась Делла Стрит.

Адвокат кивнул, лицо его побелело от гнева.

– Не сдерживайте себя, шеф, – усмехнулась она. – Я уже не раз слышала подобные слова, и если мне суждено вновь услышать их, то лучше услышать на этот раз из ваших уст.

Он отрицательно покачал головой.

– Да вы не стесняйтесь!

– Черт с ним, Делла. Не могу позволить себе выходить из себя. Мне нужно все хорошенько обдумать.

– Но, шеф, я ведь слушала вашу беседу с Голкомбом. Вы ведь ясно сказали ему, что…

– Случись что, твои показания вряд ли сочтут убедительными, – заметил Мейсон. – К тому же ты не слышала, что он мне ответил.

– Интересно, что же он все–таки надумал, а? – поинтересовалась она.

– Я думаю, мы очень скоро об этом узнаем, – кисло заметил Мейсон. – Меня волнует другое: почему он не стал говорить со мной дальше в надежде выведать еще что–нибудь, а резко бросил трубку. Как ты думаешь?

– Не знаю. Хотя жалко, что он бросил трубку. На вашем месте я взяла бы да так и обложила его за эту подлость. Страж закона, называется! Пускай это звучит не по–женски, но в данном случае я выражаю мнение от имени половины нашего коллектива.

– Нет, Делла, это не выход, – покачал головой Мейсон. – Хороший адвокат всегда должен помнить одну вещь – никогда не выходи из себя, если кто–то не заплатил тебе за это.

– Но ведь это трудно себе представить, что блюститель порядка и законности преднамеренно лжет! Неужели он действительно способен на это?

– Я думаю, что он–то как раз способен на это, – задумчиво произнес Мейсон, глядя в одну точку. – Лейтенант Трэгг тоже не подарок, но он справедлив и никогда не позволил бы себе такого. Нужно было, конечно, тогда проявить настойчивость и связаться с ним, но вся эта история, рассказанная Нелли Конуэй, выглядела настолько маловероятной, что я, не подумав, выложил ее этому Голкомбу и в результате попал как кур в ощип. У меня такое ощущение, будто меня засунули в горячую воду, а сейчас кто–то туда усиленно доливает кипяток и глядит, как я корчусь.

Он стал мерить комнату шагами. Делла Стрит хотела было что–то сказать, но передумала, не сводя тревожного взгляда со своего шефа. В этот момент раздался телефонный звонок. В трубке послышался знакомый глуховатый говорок Пола Дрейка:

– Хэлло, Делла. Скажи своему шефу, что я все разузнал.

– Это Дрейк? – Мейсон резко вскочил.

Делла Стрит кивнула.

– Что он узнал?

– Говорите, Пол. Он рядом и вне себя от нетерпения.

– Рейс в 10.15 на Новый Орлеан, – затараторил Дрейк. – Женщина, подпадающая под описание особы, которую ищет Мейсон, зарегистрировалась под фамилией Карсон, Нора Карсон.

Делла Стрит повторила информацию Перри Мейсону. Тот тремя крупными прыжками пересек кабинет, схватил телефонную трубку и закричал:

– Пол, свяжись в Новом Орлеане с любым своим коллегой! Мне нужны четыре детектива, работа по сменам. Нору Карсон не выпускать из вида, как только она сойдет с самолета. Следить за ней постоянно, знать все о каждой ее минуте, и мне плевать, сколько это стоит. Хочу знать о всех ее передвижениях, с кем она встречается, что и когда делает. Затем позвони в гостиницу «Рузвельт» и зарезервируй два номера на свое имя. Сообщи им, что прибудет Пол Дрейк и сопровождающее лицо. Делла Стрит достанет нам билеты на ближайший рейс в Новый Орлеан. Скажешь своим ребятам–детективам докладывать нам в «Рузвельт». А сейчас прыгай в свой автомобиль и быстренько давай к нам, ибо мы улетаем на первом же самолете, а я не знаю расписания…

– Есть один в 13.15, – сообщил Пол Дрейк, – но мы наверняка на него не успеем. Мы…

– Как это не успеем? – взорвался Мейсон. – Езжай в аэропорт. Встретимся там.

Глава 9

Через два часа Мейсон и Пол Дрейк устроились в гостинице «Рузвельт» в Новом Орлеане, и представитель детективного агентства, связанного с Дрейком, докладывал ситуацию.

– Мы установили эту особу, – сообщил он. – Она сняла квартиру в старом Французском квартале, которая уже была приготовлена для нее. Договор был подписан мужчиной из вашего города, неким Натаном Бейном. Знаете его?

Мейсон и Дрейк взглянули друг на друга. Адвокат сказал:

– Продолжайте.

– Договор о найме квартиры был заключен около месяца назад, и Бейн снял ее на шесть месяцев.

– Что это за квартира? – осведомился Мейсон.

– Такая, как и все во Французском квартале. Старый район, наверное, один из первых в Новом Орлеане. Очаровательное место. Привлекает как туристов, так и местных жителей, особенно тех, кто обожает высокие потолки и низкие цены. Справедливости ради нужно сказать, что там не все такое уж ветхое и многие здания довольно удачно отремонтированы.

– Когда Бейн подписывал аренду, он что–нибудь говорил, кто должен поселиться в квартире?

– Нет, он просто заключил договор.

– Как он оплатил аренду? – спросил Мейсон. – Чеком?

– Нет. Но и не наличными. Как ни странно, но он оплатил аренду простым почтовым переводом.

– Девушка уже устроилась?

– Уже. Проживает под фамилией Карсон, Нора Карсон, и денег у нее целая куча.

– Сколько?

– Не знаю. Но в сумочке у нее пачки долларов, большие пачки. Она отправилась сразу же после прилета пообедать во французский ресторан и хотела расплатиться стодолларовой бумажкой. Ей не смогли разменять ее, и, когда она заявила, что купюр меньшего достоинства у нее нет, возникла небольшая суматоха. Когда она принялась искать у себя в сумочке, метрдотель ресторана ненароком бросил взгляд в нее и увидел там большие пачки денег. Он подумал, что она врет и просто хочет сбыть фальшивую ассигнацию, и отказался брать у нее эту сотню. В конце концов она уговорила его взять сотенную бумажку как залог, зашла в ближайший банк, разменяла там деньги и вернулась назад минут через двадцать с кучей мелких купюр.

Адвокат замолчал, раздумывая над полученной информацией, а затем спросил:

– Что–нибудь еще?

– Да. В соответствии с инструкциями мы все время не спускали с нее глаз.

– Она заметила, что за ней следят?

– По–видимому, нет. Она ходит так, как будто уже давно здесь. Чувствуется, что она мало обращает внимания на прохожих.

– Хорошо. Чем она здесь занимается?

– Ничем. Гуляет по улицам, рассматривает витрины, достопримечательности.

– Она хоть чем–то дала понять, зачем она сюда прилетела?

– Ничем.

– Дом в этом Французском квартале большой? – осведомился Мейсон.

– Не очень. Узкий трехэтажный особняк, по две квартиры на этаже. На первом этаже – кондитерский магазин, ваша особа и еще одна женщина – на втором, на третьем – холостяк и еще одна свободная квартира.

– Кто занимает вторую квартиру на втором этаже? – попросил уточнить Мейсон.

– Некая мисс Шарлотта Моррэй. Да, этот Французский квартал нужно знать. Вы первый раз в Новом Орлеане? Если да, то вряд ли что–нибудь слышали о нем, не так ли? – Вопрос приглашал к интимному откровению, но Мейсон, погруженный в свои мысли, промолчал.

– Он в курсе, – коротко отрезал Дрейк.

Детектив из Нового Орлеана задумчиво посмотрел на Перри Мейсона. Было очевидно: его интригует личность загадочного клиента Дрейка, но задавать лишние вопросы он не отважился.

– Сколько времени живет эта женщина, как ее… Моррэй, в квартире? – возобновил опрос адвокат.

– Почти неделю.

– Откуда она появилась и что о ней известно?

– Пока ничего. Мы только приступили к работе…

– Да, да, я понимаю. Как она выглядит?

– Ей около двадцати четырех – двадцати пяти лет, – детектив заглянул в свой блокнотик, – яркая брюнетка с великолепной фигурой и выразительными черными глазами, прекрасно одевается, самостоятельная и очень энергичная девица, умеет и подать себя в лучшем виде, и постоять за себя, судя по всему, тоже может. Вот, пожалуй, и все, так как следить за ней мы начали совсем недавно. Удалось, правда, выяснить, что она каждый день получает телеграммы, иногда два–три раза в день. Откуда она их получает и что в этих телеграммах, мы пока не знаем, но продолжаем работать в этом направлении.

– Что–нибудь еще? – спросил Мейсон.

– Это данные на последний час. Эта девица Моррэй, нужно сказать, весьма аппетитная штучка. Ростом 165 сантиметров, не больше 60 кг, появляется в самых престижных местах, знает себе цену, хотя весьма, весьма замкнута. Друзей–мужчин нет, ни с кем не кокетничает, видно, хорошо знает Новый Орлеан, магазины, сама себе готовит – в общем, ведет праздный и очень замкнутый образ жизни.

– Еще один вопрос, – сказал Мейсон. – Когда Шарлотта сняла квартиру?

– Она сняла квартиру на условиях субаренды по почте и въехала в нее, как только прилетела в Новый Орлеан.

– Субаренда? Кто же арендатор?

– Да этот, как его… Натан Бейн. Я думал, вы догадались. Он снял весь второй этаж и…

– Снял весь второй этаж! – воскликнул адвокат. – Как?

– Да, видите ли, он…

– Почему, черт подери, вы молчали об этом?

– А вы и не спрашивали. Я так понял, что вам были нужны данные только об этой девице Конуэй. Мы, конечно, работаем быстро и… Прошу прощения, сэр. Я–то думал, что вы сами догадались.

– Третий этаж, Бейн его тоже снял?

– Нет, только второй этаж, две квартиры.

– Рассчитайся с ребятами, Пол. – Мейсон повернулся к Дрейку. – Больше их услуги нам не понадобятся.

Дрейк в недоумении сморщил лоб.

– Мы узнали все, что нам было нужно, – пояснил Мейсон. – Эти ребята умеют быстро забывать?

– Должны. – Дрейк был лаконичен.

– Положитесь на нас, – заверил местный детектив, хотя его глаза заблестели от любопытства – он буквально пожирал глазами адвоката.

– Прекрасно, – резюмировал Мейсон. – Работать по этому делу больше не надо. Отзовите ваших людей и снимайте наблюдение.

– Заплатите нам, и мы тут же отойдем в сторону, – заявил детектив. – Мы небольшие любители работать задарма.

Дрейк вынул пачку долларов, кивком подозвал к себе своего новоорлеанского коллегу и пояснил Мейсону:

– В таких делах расчет только наличными. Подождите меня здесь, мы перейдем в соседнюю комнату и подобьем бабки.

Вернувшись через пять минут, он извиняющимся тоном сказал Мейсону:

– Перри, ты уж меня извини, но у нас все расчеты действительно только наличными. Если бы я начал рассчитываться при тебе, он понял бы, что мы с тобой партнеры, и тогда вся наша версия лопнула бы. Я дал ему понять, что ты обычный клиент со своими причудами.

Мейсон кивком одобрил действия Дрейка и спросил:

– Он действительно сумеет быстро убрать своих людей, Пол?

– Через четверть часа, Перри.

– Ну что ж, прекрасно, – улыбнулся Мейсон.

– Что же тут прекрасного, Перри! – с раздражением заметил Пол Дрейк. – Ты действительно с причудами. Вначале мы как угорелые срываемся с места и мчимся в Новый Орлеан за твоей девицей, нанимаем местных ребят, организовываем через них тотальную слежку, а затем, когда ребята поработали всего лишь четыре часа, мы их рассчитываем и требуем свернуть всю работу. Хоть убей меня, не пойму, в чем тут дело.

– Да в том, что мы уже узнали все, что нам было нужно.

– Хорошо, тогда зачем такая спешка? Зачем снимать людей с работы, тем более что заплатили мы им за полные сутки – такой был договор? Глядишь, и еще чего–нибудь накопали бы.

– Дело в том, Пол, – сказал адвокат, раскуривая сигарету, – что к Нелли Конуэй должен с минуты на минуту зайти один посетитель. Если полиция выйдет на нее так же, как и мы, они могут наткнуться на местных ребят, быстренько расколют их, немного потрясут, а те им дадут словесное описание посетителя, что было бы очень нежелательно. А если они не увидят этого посетителя, то и выкладывать им будет нечего. Понятно сейчас?

– Я смотрю, что тебе доподлинно известно, что и как произойдет, – саркастически заметил Дрейк.

– Известно.

– Так, может, ты и знаешь, кто этот посетитель? Тот, о котором ты не хочешь, чтобы узнала полиция.

– Знаю.

– Ну и я знаю. Хочешь угадаю? Натан Бейн.

– Ошибаешься, Пол.

– Тогда кто же?

– Некто по имени Перри Мейсон, – эффектно закончил адвокат.

Глава 10

После полуночи Французский квартал Нового Орлеана полностью преображается, приобретая черты неповторимой, присущей только этому старинному городу на Восточном побережье индивидуальности. Ночные гуляки, оставив своих спутниц на тротуаре у дверей ресторана или бара, отправляются за припаркованной где–то неподалеку машиной. Подогнав ее к входу, водитель, к своему глубокому удивлению, не обнаруживает подруги на месте. Она, как оказывается, вместо терпеливого ожидания на тротуаре смело бросается куда–то вниз по извилистой, с односторонним движением улице в поисках местечка, где можно было бы перехватить «на посошок». Раздраженный вероломством своей подруги, мужчина, разумеется, резко нажимает на клаксон, призывая назад исчезнувшую невесть куда беглянку. Тем временем его машина уже заблокировала узкую, полузадушенную улицу. Застрявший за ним автомобиль пока еще вежливо, но достаточно настойчиво напоминает о себе двумя–тремя клаксонными гудками. В ответ раздается протестующая клаксонная трель – разве этот болван сзади не видит, что отнюдь не ради собственного удовольствия перекрыл движение потерявший свою ветреную подругу водитель!

Пробка растет как на дрожжах. Каждый новый водитель считает своим долгом ненавязчиво, время от времени, напомнить о своем существовании коротким гудком, но в какой–то момент терпение у них лопается, и все застрявшие по вине этого недоумка впереди начинают вместе оглушительный клаксонный концерт, требуя освободить улицу. Когда подобное случается, а случается оно почти каждый вечер, гудящий автомобильный рев разрывает в клочья ночную тишину Французского квартала.

Парочки, пошатываясь, прощаются на выходе из ночного клуба, под немузыкальную какофонию обмениваются с новыми знакомыми телефонами, и поскольку они забывают, что другим хочется спать, то их голоса слышны на всю улицу. Прибавьте к этому тех перебравших виски и пива гуляк, которые, издавая дикие вопли, с удовольствием гоняют по тротуару консервные банки, собранные для утренней уборки. Незадолго перед рассветом, когда все понемногу успокаиваются, появляются грохочущие мусоровозы, они с шумом очищают улицу. Измученный, жаждущий тишины жилец во Французском квартале может только мечтать заснуть до шести часов утра. Большинство из них вообще не спит. Протиснувшись через толпу полуночников и обитателей квартала, Мейсон дважды обошел особняк – надо было убедиться, что за домом не следят. Затем он вошел через узкий проход в просторный внутренний дворик колониальных времен, поднялся на второй этаж по винтовой лестнице, украшенной оригинальным деревянным орнаментом. Понятие этажа было условным: дома сто пятьдесят лет назад строились на болотах, поэтому в трезвом состоянии лучше было не смотреть на перекосы пола на этаже: они производили удручающее впечатление. У самой лестницы адвокат заметил табличку «2–А» на слегка приоткрытой двери. В комнате горел свет, и он осторожно посмотрел, нет ли там кого–нибудь. Настольная лампа освещала комнату, на столе, к которому был приставлен маленький стульчик, лежали газеты и журналы. Свет настольной лампы не по–падал на тяжелую портьеру, закрывавшую большие венецианские двери, в тени оставался крохотный балкончик, прилепившийся над тротуаром. Дверь в конце этажа скрипнула. Мейсон услышал осторожные шаги, затем раздался приглушенный вскрик, едва не заставивший его вздрогнуть.

– Вы… как вы сюда попали? – это была Нелли Конуэй.

– Давайте вначале кое–что выясним, – жестко сказал адвокат.

Они вошли в квартиру. Мейсон расположился в кресле и показал Нелли Конуэй на стул.

– Это не займет много времени, – обратился он к ней.

Она на мгновение застыла, подозрительно взглянула на него и инстинктивно схватилась за сумочку, которую держала под мышкой.

– Знаете что, мистер Мейсон, – начала она, – я не вполне понимаю, зачем вы сюда приехали. Я как раз собиралась послать вам деньги.

Она присела на стул, открыла сумочку, вытащила две стодолларовые бумажки, замешкалась на секунду, прибавила еще одну стодолларовую ассигнацию и подтолкнула их через стол к Мейсону. Адвокат задумчиво посмотрел на стодолларовые банкноты и взял их:

– Откуда у вас эти деньги?

– Они – часть соглашения.

– Какого соглашения?

– Того, что я заключила с Натаном Бейном.

– Прекрасно. – Мейсон все еще держал доллары в руке. – Расскажите мне об этом соглашении и вообще о том, что произошло с вами в тот день.

– Ну, в общем, все было так, как я вам говорила по телефону. Когда я пришла собрать вещи, он был несколько смущен, заметно нервничал. Я как ни в чем не бывало спросила его о новой сиделке, и тут выяснилось, что она совершенно неожиданно ушла, ну, не захотела работать, и он попросил помочь. Разумеется, экономка тоже помогала ухаживать за миссис Бейн, но одной ей было трудно управляться. По его словам, ночью должны были приехать родственники миссис Бейн, так что речь шла о каких–то нескольких часах.

– Ну а вы что?

– Я, разумеется, согласилась, и не потому, что он меня попросил, а ради миссис Бейн, которую я, как вы знаете, очень люблю и уважаю. Я отправилась к ней в спальню и заменила экономку. Ну а дальше делала свою обычную работу сиделки, описывать ее нет надобности за исключением того, что мы довольно долго говорили с миссис Бейн. Вы знаете, я удивилась, насколько хорошо она себя чувствовала в этот день. Она еще никогда так не спала, как в эту ночь.

– Ну и о чем же вы с ней говорили?

– Обо всем. Она задавала мне массу вопросов.

– А точнее?

– Ну, во–первых, она спросила меня, где я была и почему меня заменили на другую сиделку. Говорила, что не хочет, чтобы я уходила, что она ко мне привыкла и привязалась, спрашивала, не обидела ли она меня чем–нибудь, и так далее.

– И вы что, рассказали ей всю правду, я имею в виду ваш арест по обвинению в воровстве и судебное разбирательство?

– Разумеется, почему бы и нет?

– Просто я спрашиваю, – пояснил Мейсон. – Рассказывайте. А Натан Бейн не входил, пока вы беседовали?

– Мистер Бейн никогда не переступает порог спальни жены. Это оказало бы нежелательный эффект на миссис Бейн. Об этом знает и доктор, и сам мистер Бейн. Все это очень прискорбно, но, увы, это факт, с которым необходимо считаться.

– Понятно, – прервал адвокат. – Я только хотел узнать, входил ли он.

– Нет, не входил.

– А говорили ли вы ей, как он пытался подкупить вас, чтобы вы вручили ей лекарство?

– Ну разумеется, нет.

– Почему нет?

– Для миссис Бейн это стало бы верной гибелью. Ей ни в коем случае нельзя волноваться.

– Прекрасно. – Мейсон изучающе, с задумчивым видом взглянул на нее. – А теперь расскажите, как вы заполучили эти деньги?

– Наш разговор произошел вечером, как раз перед тем, как я в очередной раз собиралась навестить миссис Бейн. В гостиной неожиданно для меня появился мистер Бейн и спросил, что я собираюсь делать в связи с моим арестом и судебным разбирательством, то есть стану ли я в судебном порядке требовать материального возмещения нанесенного мне морального ущерба.

– Так, ну и что же вы ответили?

– Я подтвердила, что он своими действиями нанес мне моральный ущерб, но сказала, что обсуждать с ним на этой стадии существо моих претензий к нему я не буду – это дело адвоката, к которому я собираюсь обратиться в самом ближайшем будущем. Я пришла забрать свои вещи и подменяю по его просьбе сиделку, вот и все.

– Ну а что Бейн?

– Мистер Бейн предложил мне найти какой–нибудь взаимовыгодный компромисс, достойный цивилизованных людей.

– И вы согласились пойти на сделку с ним?

– Ну не сразу, разумеется. Мистер Бейн долго и настойчиво убеждал меня согласиться с его условиями. При этом он объяснил мне, что любой адвокат, к которому я обращусь за юридической помощью, затребует по крайней мере треть той суммы, которую я запрошу в качестве компенсации за моральный ущерб. А то и половину. Сам он, по его словам, совершил глупую ошибку, доверившись частному детективу, который попросту обманул его, убедив в моей виновности. Мистер Бейн заверил меня, что он всегда с большим уважением относился ко мне, и то, что произошло между нами, всего лишь досадное недоразумение.

– Ну и о чем вы в конце концов договорились?

– Мистер Мейсон, я бы не хотела обсуждать с вами этот вопрос. В конце концов, это наше дело.

– И тем не менее к какому соглашению вы пришли?

– Он сказал, что заплатит мне ровно столько, сколько заплатил бы по суду, и в этом случае нашим адвокатам ничего не останется. Он дал мне понять, что если я все же найму адвоката и вчиню ему иск, то адвокаты на суде все равно найдут какой–нибудь компромисс, и он заплатит мне деньги, половину из которых заберет себе мой адвокат; но после этого он вчинит мне встречный иск, и мне опять придется нанимать адвоката, гонорар которому съест оставшуюся сумму.

– И все же что это за соглашение?

– Определенное соглашение между мной и им.

– В ваших же интересах рассказать мне все.

– Могу только сказать, что я получила справедливую денежную компенсацию.

– Сколько?

– Мистер Бейн просил меня ни с кем не обсуждать этот вопрос, и я связана этим обязательством, мистер Мейсон. Что же касается наших с вами проблем, то, по–моему, я достаточно вам заплатила. Я действительно хотела переслать их вам сегодня же, и если бы не ваш неожиданный визит, то завтра утром первым делом сделала бы это.

– Сколько он вам заплатил?

– Мистер Мейсон, вы меня извините, но я повторяю, я связана обещанием и не могу обсуждать этот вопрос. Я заплатила вам гонорар и хотела бы получить расписку. И пожалуйста, давайте закончим на этом.

– Это деньги Натана Бейна?

– Конечно, откуда же еще я могла их достать?

– Я имел в виду, вручил ли он вам чек и вы заходили в банк, получили по чеку и затем?..

– Нет–нет. Он вручил мне наличными.

– Вы что–нибудь подписывали?

– Подписала бумагу, в которой говорилось, что я не имею к нему никаких претензий.

– Подписку составлял юрист?

– Не знаю.

– Напечатана на машинке?

– Да.

– На специальном юридическом бланке или обычном листке?

– На обычном.

– Вы не знаете, встречался ли он с адвокатом?

– Не думаю. По–моему, он составил ее сам.

– Вы получили деньги?

– Да.

– А каким образом вы очутились здесь, в Новом Орлеане?

– Просто взяла и приехала, мистер Мейсон. Я никогда не была в Новом Орлеане.

– А может быть, мистер Бейн предложил вам приехать сюда?

– Мистер Бейн? С чего это вы взяли? Конечно же нет!

– А как вы попали именно в эту квартиру?

Нелли Конуэй смешалась, покраснела, затем взяла себя в руки, твердо сказала:

– Знаете что, мистер Мейсон, я больше не собираюсь обсуждать с вами свои личные дела и планы. Разумеется, я вам очень благодарна, вы меня вытащили из очень неприятной передряги, но всему есть предел. Вы были моим адвокатом только по одному делу. Сейчас вы уже не мой адвокат. Я вам заплатила, и на этом наши дела заканчиваются. Я не хотела бы быть грубой, но…

– Вы кого–нибудь знаете в Новом Орлеане?

– Никого.

– И никто не приходил проведать вас?

– Нет.

– Где вы были, когда я зашел к вам? – Мейсон кивнул на дверь.

– Я… Я просто выскакивала вниз, на уголок, бросить письмо в почтовый ящик.

– Кому это письмо?

– Вам. Я хотела поставить вас в известность, где я нахожусь, и сообщить, что посылаю гонорар.

– Помните, у вас были какие–то таблетки в небольшом пузырьке с пробкой? – спросил Мейсон.

– Вы говорите о тех, что мы положили в конверт?

– Да. Что вы с ними сделали?

Она задумалась ровно на одно мгновение.

– Выбросила их в мусорное ведро.

– Вы говорите – все?

– Да, все. Весь конверт.

– Вы имеете в виду конверт с нашими фамилиями, надписанными на обратной, запечатанной стороне?

– Да.

– Вы конверт не открывали?

– Нет.

– Зачем вы сделали это?

– Потому что, ну… я не знаю. Может быть, мистер Мейсон, мне не следовало так поступать, но, заключив соглашение с мистером Бейном, а он оказался таким… ну… великодушным, что ли, я и подумала: мол, кто старое помянет…

– Сказали ли вы ему, что вы выбросили эти таблетки?

– Я не хочу отвечать на этот вопрос…

– Давайте все–таки начистоту. Сказали ли вы ему об этом?

– Да. Он видел, как я выбрасывала.

– Видел, как вы выбрасывали конверт в мусор?

– Да.

– И что вы ему сказали?

– Я ему сказала, что смогу принять его великодушное предложение лишь после того, как выброшу этот конверт с таблетками. Он поинтересовался, что это за конверт, и я рассказала ему все: что я беседовала с вами и высказала вам свои подозрения, что вы надписали конверт, с тем чтобы предъявить его потом в качестве вещественного доказательства, а одну таблетку оставили себе.

– И что он вам сказал?

– Он прямо заявил, что предвидел такой шаг и поэтому был готов к подобному развитию событий.

– Он что, именно так и сказал – готов?

– Ну не совсем.

– Но он все же дал понять, что предвидел все это и был готов?

– Ну в общем, да. По его словам, он был уверен в том, что я могу попытаться сделать что–то в этом духе.

– И что вы еще поведали ему?

– Я сказала ему, что в этом больше нет необходимости и, поскольку он старается обойтись со мной по справедливости, я тоже буду действовать честно, взяла конверт с небольшим пузырьком и швырнула его в помойное ведро за кухонной плитой.

– Все это вы рассказали ему до того, как он заплатил вам или после?

– Я… Я не могу припомнить.

– Сообщили ли вы Натану Бейну, что собираетесь в Новый Орлеан?

– Конечно нет. Это не его дело.

– Но вы сразу же поехали в эту квартиру, едва сойдя с самолета. Не остановились сначала в гостинице, чтобы сориентироваться, а взяли и поехали именно по этому адресу.

– Ну и что же здесь необычного?

– В Новом Орлеане не так–то легко с ходу найти квартиру.

– Ну а я взяла и нашла.

– А может быть, вы знали о ней до того, как приехали в Новый Орлеан? А?

– А если и так, то что из этого? Я вам не обязана отчитываться в своих действиях.

– Кстати, а как чувствует себя миссис Бейн?

– О, великолепно. Бедняжка, конечно, никогда уже не сможет ходить, но чувствует себя превосходно. Главное, спит как убитая, а ведь раньше без снотворного не могла даже на часок закрыть глаза. На ее состояние очень положительно повлиял приезд ее родственников. Кстати, очень приятные люди.

– А вы их видели?

– Конечно. Я, как сиделка, вовсю помогала им. Знаете, мне хотелось сделать как можно лучше, ведь мистер Бейн пошел на соглашение со мной.

– У вас не возникала мысль, долго ли она проживет?

– О, она будет жить еще годы.

– Давайте вернемся к началу, – предложил Мейсон. – Сколько же вы выжали по соглашению из мистера Бейна?

– Я не собираюсь сообщать вам об этом.

– Вы включили мой адвокатский гонорар в сумму, полученную от Бейна?

– Мы, конечно, касались вопроса о моих расходах. И поэтому, кстати, он пошел на соглашение.

– В телефонном разговоре я поставил условие, что, если мистер Бейн оплатит мой гонорар, он будет составлять пятьсот долларов.

– Знаете, не он оплачивает ваш гонорар. Это я вам плачу.

– Натан Бейн стоял рядом с вами, когда вы разговаривали со мной по телефону?

– Да.

– И в это время я как раз говорил, что это обойдется ему в пятьсот долларов?

– Да, именно так.

Мейсон, не говоря ни слова, протянул руку.

Она нерешительно застыла, пауза затягивалась, затем с неохотой открыла сумочку, вынула две стодолларовые бумажки и буквально швырнула их через стол.

Адвокат подобрал их, свернул, положил в карман и, не прощаясь, вышел из комнаты. Вслед ему раздался грохот захлопываемой двери и резкий, как удар хлыста, звук задвигаемого засова. Мейсон прошел по коридору, подождал немного и затем негромко постучал в дверь соседней квартиры 2–Б. Дверь медленно открылась, показалась узкая полоска света, и Мейсон заметил движение тени, как будто кто–то притаился и внимательно прислушивался. Мейсон снова постучал, едва слышно, кончиками пальцев по косяку двери. Тень в прихожей приблизилась, дверь открылась, и он даже не услышал, как был отодвинут засов. На пороге стояла, словно кадр из фильма, молодая женщина в полупрозрачном пеньюаре. Комнатный свет резко очерчивал точеную фигуру незнакомки.

– О! – вскрикнула она, в ее голосе смешались удивление и испуг, и она поспешила захлопнуть дверь.

Мейсон плечом не дал ей сделать это.

– Учтите, я закричу, – предупредила она.

– Это вам ни к чему.

– И вам это тоже ни к чему, – сердито возразила она.

– Давайте не будем ссориться, – примирительно заметил Мейсон, – я хотел бы переговорить о женщине, она только что здесь была, о той, что из квартиры 2–А.

– Я ничего о ней не знаю, я лишь видела сегодня вечером молодую женщину с парой чемоданов. Я с ней незнакома.

– Могли бы придумать что–нибудь получше. Ладно, поговорим о Натане Бейне. Эта фамилия о чем–то вам говорит?

– Конечно нет.

– Его вы, значит, тоже не знаете, – сообщил Мейсон. – Так вот, Натан Бейн немного задерживается с приездом в Новый Орлеан. Теперь, если вы хотели бы…

– Вы что, стараетесь меня запугать? – Она насмешливо вскинула подбородок.

– Просто планы Натана Бейна очень скоро изменятся.

– Не знаю никакого Натана Брейма…

– Бейн, – поправил адвокат.

– Хорошо, Бейн, или Брейм, или как пожелаете величать его. Я не знаю его и…

– Никогда с ним не встречались?

– Конечно нет. Слушайте, если вы не уберетесь, я начну звать полицию.

Она подождала несколько секунд и двинулась к окну, выходящему во внутренний дворик.

– А что, у вас нет телефона? – спросил Мейсон.

– Мне он не нужен. Я покажу вам, как быстро полиция…

Мейсон подождал, когда она уже была почти у окна, и не торопясь произнес:

– Смерть Элизабет Бейн, видимо, задержит…

– Что вы там мелете? – В смятении она остановилась.

– Тогда я извещаю вас о смерти Элизабет Бейн.

Она повернулась к нему, выпрямилась и, словно безмолвная статуя, не отрывая взгляда, смотрела на него.

– Что вы городите? – повторила она.

– Хочу сообщить вам некоторую информацию, имеющую для вас явную ценность.

– Кто эта Элизабет Бейн? – Она взяла себя в руки.

– Она жена Натана Бейна, или, скорее, была его женой.

– Может быть, вы все–таки представитесь?

– Моя фамилия – Мейсон.

– И вы некоторым образом связаны с полицией?

– Нет, я адвокат.

– А почему вы появляетесь здесь и рассказываете мне все это, мистер Мейсон?

– Потому, – ответил он, – что я хотел бы выяснить, знали ли вы уже о смерти миссис Бейн.

– Мистер Мейсон, вы определенно с кем–то меня спутали.

Она направилась к большому, покрытому шерстяной тканью креслу, оперлась рукой на спинку, не заботясь запахнуть пеньюар.

– Как это случилось, эта смерть миссис Брейм?

– Назвать Бейна Бреймом один раз – это была удачная находка, – усмехнулся Мейсон. – Второй раз – уже избито. Ее отравили.

– О боже мой! – вскрикнула она, и ее ноги, подкосившись, уперлись в кресло. – Вы сказали, она… ее отравили?

– Да.

– Это были… снотворные таблетки… самоубийство?

– Нет.

– О!

– Однако, – продолжил Мейсон, повернувшись к двери, – поскольку вы не знакомы с четой Бейн, все это не представляет для вас никакого интереса.

– Подождите, – резко остановила она его.

Мейсон помолчал.

– Кто дал ей… как это случилось?

– О, вам–то что за дело? Вы их не знаете, помните, что вы сказали?

– Я… я просто… Ладно, ваша взяла. Что вы хотите? Что вам нужно? Что вам угодно?

– Выглядите вы вполне взрослой, – заметил адвокат. – Я подумал, может быть, вы и действовать будете по–взрослому?

– Что вам угодно?

– Информацию.

– Какую информацию?

– Всю, что у вас имеется.

– Предположим, что я не дам.

– Это ваше право.

– А вы адвокат?

Мейсон кивнул утвердительно.

– О’кей, присаживайтесь, – пригласила она. – Я угощу вас виски.

Мейсон уселся в кресло. Она прошла к шкафу, открыла его и взяла бутылку виски, щедро наполнила два стакана, плеснула содовой и сказала:

– Надеюсь, вам нравится виски с содовой. Другого у меня нет.

– То, что нужно, – сказал адвокат.

Она передала ему стакан, села на стул, пеньюар мягко очертил фигуру, которая на конкурсе красоты, несомненно, выиграла бы первую премию.

– Чем быстрее вы начнете, – начал Мейсон, поглаживая стакан, – тем быстрее все это закончится.

– Хорошо, – ответила она. – Скрывать мне нечего. Я знаю Натана Бейна.

Мейсон сделал глоток.

– Познакомилась я с ним на одной конференции полгода назад, – она осторожно подбирала слова. – На конференции кинопродюсеров. У него были хорошие манеры, и денег он не считал.

– А вы такого и искали? – спросил в лоб адвокат.

– Хорошо, – она кашлянула, – считайте, что я вам и это сказала.

Девушка отпила два больших глотка, посмотрела ему в глаза и продолжила:

– Вы только не думайте, что я только и делаю, что гоняюсь за толстосумами. Во взрослую жизнь я вступила доверчивой дурочкой и верила всему, что мне говорили. Главное, мне всегда нравились солидные, уверенные в себе мужчины с хорошими манерами. Несколько раз я ошибалась, и поверьте, такие ошибки женщины переносят гораздо тяжелее, чем вы, мужчины. С семнадцати лет я сама зарабатывала себе на жизнь, работала много и честно и все верила, что придет он, настоящий, оценит и полюбит меня. И ничего от своей самостоятельности я не выиграла. А потом поумнела. Поумнела, когда увидела, как живут некоторые другие девушки. Я работала за гроши, а они раскатывали в шикарных лимузинах с шоферами, закутанные в дорогие меха, беззаботные и выхоленные, а с ними богатые олухи, которые потеряли счет своим долларам. Но главное, эти олухи действительно думают, что мы к ним липнем, как на сахар, а на самом деле они липнут к нам, потому что они всего лишь прокисший соус.

Мейсон широко улыбнулся и сказал:

– Вот это мне уже нравится!

– Они и есть олухи, – с вызовом бросила она. – Как раз когда я поумнела, я встретила Натана Бейна и подумала: а чем я хуже? Я сразу поняла, что он считает себя подарком, из–за которого женщины должны сходить с ума. Ему было невдомек, что годы и лишний жирок меняют мужчину, и не в лучшую сторону. Он начал усиленно меня обхаживать, но я ему дала понять, что так просто меня не завоюешь. Тогда он резко повысил ставки и действительно ничего для меня не жалел.

– Вы имеете в виду деньги? – поинтересовался Мейсон.

– Нет, конечно. Подарки. Ну, камни, украшения, меха… все такое.

– Он их что, по почте присылал или с посыльным? – серьезно, без тени иронии спросил Мейсон.

– Не валяйте дурака, – вдруг вспыхнула она. – Он дарил их лично. У него прямо–таки какой–то бзик появился: ему нравилось вытащить где–нибудь на людях изящный бриллиантовый кулон или что–то в этом роде, подержать его в руке и небрежным жестом застегнуть цепочку у меня на шее.

– Приятно, наверное, ни за что получать такие дорогие подарки, а? – с завистью произнес Мейсон.

– Вы меня не за ту принимаете. Эти подарки честно заработаны мною. Он что думал, что я его за красоту полюбила? Свое мнение об этих олухах я уже высказывала.

– Ну а потом?

– Потом Натан Бейн снял эти две квартиры в Новом Орлеане. Я должна была проводить здесь свой отпуск. Он останавливался в соседней, они сообщаются между собой, и мог таким образом незаметно от окружающих посещать меня. Никто не должен был знать, что мы знакомы. Сам Натан приезжал в Новый Орлеан под предлогом своего кинобизнеса. Он очень боялся, что его жена наймет частного детектива и он выследит нас.

– Что случилось потом?

– Потом этот толстый дурень, – она не могла скрыть своего возмущения, – оставил по глупости в своем офисе на видном месте мои письма ему, и жена их обнаружила.

– Вы что, действительно писали ему нежные любовные письма? – иронически спросил Мейсон. – Неужели это так необходимо в общении с богатыми олухами, как вы их называете?

– Да нет, просто от нечего делать. Ведь должны же быть хоть какие–нибудь чувства, пускай даже мнимые. Вот я и писала всякую романтическую чепуху, благо времени у меня хватало. Но я не думала, что так все может кончиться. В конце концов, у него ведь голова на плечах, а не мешок соломы.

– Когда его жена нашла ваши письма, вас это обеспокоило?

– Нисколечко. А вот он задергался не на шутку. Тут–то я и сообразила, насколько сильно он сидит у нее на крючке. Он рассчитывал получить развод и оттяпать кое–что из ее собственности, а потом уже жениться на мне. А тут получалось, что она может оттяпать у него за доказанную супружескую неверность. Сообразив все это, я решила немного поиграть в эту игру.

– И что же дальше?

– А дальше он каким–то образом, уж не знаю как, вернул эти письма и направил сюда эту девицу передать их мне.

– Ту самую, из квартиры 2–А?

– Да, Нору Карсон.

– А она что собой представляет?

– Ничего хорошего. Ни рыба ни мясо. Все рыщет, что–то вынюхивает, выспрашивает. Я так поняла, что она хотела бы пойти по моей накатанной дорожке и тоже найти какого–нибудь богатого олуха, но не знает, как к этому подступиться. Передав письма, она уже несколько раз под разными предлогами заскакивала ко мне. И говорить–то нам не о чем, а она все осматривает и оглядывает меня, видимо, спрашивает себя саму, что же у меня такое есть, чего у нее нет, и, судя по выражению ее лица, не понимает. И не поймет, потому что показывать и выставлять ей нечего. Да и потом, она какая–то замороженная. Мужчинам такие не нравятся.

– Ее прислали лишь для того, чтобы передать вам эти письма?

– Это действительно так. Натан прислал ее именно для того, чтобы передать мне мои романтические послания. Разве это не благородно с его стороны? Мое «доброе имя» спасено! Подумать только! И надо мне было писать эти письма, пропади они пропадом!

– Вы очень откровенны со мной, – задумчиво произнес Мейсон, пристально глядя на нее.

– Все потому, что вы сразу понравились мне.

Адвокат улыбнулся и покачал головой.

– Это действительно так. Вы – настоящий, без обмана. Выглядите человеком, который знает, что делает. Похоже, что вы играете честно со мной, если и я буду действовать по–честному.

– И чего же вы добиваетесь?

– Я раскрыла все свои карты, – сказала девушка.

– Хорошо, чего же все–таки вы ждете от меня?

– Если действительно произошло убийство, – она решительно резанула воздух рукой, – то я не хочу, чтобы меня как–то замазали. Натан Бейн, в общем, неплохой человек, с ним можно хорошо повеселиться, умеет он потрафить женщине, но это долго не протянется. Вы это понимаете так же прекрасно, как и я. Выйти замуж за него – значит очутиться на кухне. От него нужно взять что можно, а после этого сматываться. Он любит травку, пока она зелененькая, да и к тому же у соседа. Своя собственная травка ему быстро наскучит, уж это я знаю точно.

– Дальше, – лаконично вставил Мейсон.

– У меня есть на примете настоящий парень. Денег, конечно, поменьше, чем у Натана Бейна, но, мне кажется, у нас с ним получится.

– А что же вам нужно от меня?

– Посоветуйте мне, что делать, как не замазаться в этом деле об убийстве.

– Начинайте упаковывать вещи, – приказным тоном начал адвокат. – Через двадцать минут уходите из квартиры и через полчаса уезжайте из города. Вам вернули письма. Сожгите их. Циклон надвигается, прячьтесь в убежище.

– А у вас голова варит, – восхищенно проговорила она. – Мистер Мейсон, знаете, мне действительно нравятся ребята, похожие на того парня. Возможно… черт побери, вы думаете, у меня наклевывается что–то серьезное?

– Разве узнаешь, – сказал адвокат. – Разобраться в этом можно только одним способом.

– Вы правы, – согласилась девушка.

Мейсон допил виски. Она проводила его до двери и взяла за руку:

– Я буду помнить о вас.

– Я выскользну потихоньку, – Мейсон понизил голос, – чтобы девица из соседней квартиры не заметила меня.

– Вы же мне ничего не рассказали. – В черных глазах неожиданно появилось смятение. – Но все равно, я поняла, что девушка может доверять немногим мужчинам, но не может довериться ни одной женщине.

– Всего наилучшего, – попрощался адвокат и спустился по узкой винтовой лестнице во внутренний дворик к ночному гаму улицы Святого Петра.

Глава 11

Вернувшись в гостиницу «Рузвельт», Мейсон встретил в номере Пола Дрейка, который буквально прилип к трубке, записывая телефонное сообщение. Когда он закончил принимать отчет и дал отбой, Мейсон сказал:

– Пол, мне нужны копии телеграмм из местного отделения телеграфной компании «Вестерн юнион».

– Это не только абсолютно невозможно, – покачал тот головой, – но это еще и незаконно.

– Шарлотта Моррэй, – объяснил Мейсон, – которая снимает квартиру напротив Нелли Конуэй, получала откуда–то телеграммы. Я думаю, их отправлял Натан Бейн.

– Могу, Перри, помочь только с последней из телеграмм, – сказал Дрейк.

– Как ты ее добыл?

– Возможно, она даже еще не получила ее. Вот ее текст, – жестом фокусника он протянул листок бумаги, на котором он наспех записал слова.

«Абсолютно неожиданные и непредвиденные обстоятельства, – говорилось в записке, которую он прочитал, – могущие вызвать серьезные осложнения, настоятельно требуют немедленной встречи. Я прилетаю утренним рейсом в 9.15 и улетаю из Нового Орлеана в 13.45, чтобы не заметили и не заинтересовались моим отсутствием».

– Телеграмма, – хмыкнул Дрейк, – подписана «твой Фальстаф».

– И послана?

– Натаном Бейном.

– Как ты ее достал, Пол?

– Натана Бейна, – съязвил Дрейк, – «обуяло горе». Он заручился поддержкой врача–приятеля, тот «предписал успокаивающие лекарства», уложил Бейна в частный санаторий и настоял, чтобы его не беспокоили. Понимаете, у него довольно слабое сердце, и смерть любимой жены может оказаться фатальным ударом для него.

– Дальше.

– Очевидно, полиция, да и журналисты, не сразу раскусили этот трюк, так как формально придраться было не к чему. Но мой оперативник почувствовал неладное. Он выяснил, что в санаторий можно проникнуть через гараж, установил наблюдение, и через некоторое время Натан Бейн, явно опровергая муссированные им же слухи о том, что держится на одних уколах, как блудливый кот, выскользнул через черный ход, вскочил в машину с занавесками, и его увезли. Мой человек с трудом сел ему на хвост и обязательно потерял бы, как я думаю, этого безутешного супруга, если бы Бейну так чертовски не чесалось поскорее отправить телеграмму. Через квартал находилось почтовое отделение «Вестерн юнион», и поэтому Бейн тут же остановил машину, заскочил на телеграф и нацарапал эту телеграмму.

– А как твой парень получил копию? – спросил Мейсон.

– Секрет фирмы, Перри.

– Давай, Пол, не темни, – потребовал адвокат. – Если так легко доставать телеграммы у «Вестерн юнион», то мне обязательно нужно знать это.

– Это чертовски легко, Перри.

– Во сколько это тебе обошлось?

– Доллар и десять центов.

– Как это вышло?

– Бейн схватил шариковую ручку и написал телеграмму на пачке бланков, они лежали на столике. Мой работник рискнул сразу же зайти, и, когда Бейн отправил телеграмму, он захватил с собой пару бланков, на которых остались следы букв. После этого он составил телеграмму своей маме, что слишком занят и не может ей написать, но хотел бы, чтобы она знала, как он ее любит. Это послание стоило ему один доллар и десять центов. Естественно, он писал не на том бланке, что лежал под телеграммой Бейна. Остальное было уже делом техники: взять этот бланк, просветить его, сфотографировать и расшифровать телеграмму. Сделать это было сравнительно нетрудно, так как Бейн писал с очень твердым нажимом.

– Пол, классная работа, – Мейсон расплылся в улыбке.

– Но есть еще кое–что, что может тебе сильно не понравиться, – предупредил Дрейк. – Полиция вздумала покопаться в помойном ведре за кухонной плитой в доме у Бейна. В нем они нашли опечатанный пакет с двумя фамилиями на обороте: твоей и Нелли Конуэй. Они вскрыли пакет и…

– Нашли пузырек? – закончил Мейсон.

– По–видимому, нет, но по очертаниям пакета установили, что там была склянка или небольшой пузырек.

Адвокат задумался. Потом он задал вопрос:

– Могла полиция установить, когда ей дали яд? Пол, она ведь могла принять его с едой…

– Яд не был подмешан в еду, – возразил Пол.

– Как же тогда?

– Он был в трех пятигранных пилюлях, растворенных в стакане воды, дали его после кофе, и сделала это ее сестра, Виктория Брэкстон.

– Ты уверен?

– Полиция, по крайней мере, именно так и подумает, – съехидничал Дрейк.

– Как они определили?

– Сама Элизабет сообщила врачу незадолго до смерти о том, что ее сводная сестра дала ей пилюли.

– А что на это ответила Виктория Брэкстон?

– По–видимому, ничего, – сказал Дрейк, – потому что полиция не может найти ее.

– Ну и дела…

– А твой приятель сержант Голкомб, по всей вероятности, занялся этим делом. Почему–то его обуяло желание обыскать дом Бейна с чердака до подвала. Он выгнал всех из дому, едва умерла Элизабет Бейн. Отправляйтесь в гостиницу, сказал он им, и докладывайте полиции о своих передвижениях.

– И потом что случилось?

– Они так и сделали, – Дрейк широко улыбнулся, продемонстрировав адвокату все свои зубы. – Натан Бейн отправился в свой санаторий, сообщив полиции, где он находится. Джеймс Брэкстон и его жена Джорджиана выехали в гостиницу в центре города, зарегистрировались там и никуда не выходят. Виктория Брэкстон отправилась в другую гостиницу, тоже зарегистрировалась и поставила об этом в известность Голкомба. Когда полиция захотела ее допросить в связи с показаниями лечащего врача Элизабет Бейн, то в номере ее не оказалось. Где она – неизвестно. По словам ее брата, после смерти сестры она находится в состоянии, близком к шоковому, и, по–видимому, живет у каких–то своих друзей. Для полиции все это выглядит весьма и весьма подозрительно.

– Что еще твои ребята узнали, Пол?

– Бейн нанял новую ночную сиделку, когда арестовали Нелли Конуэй, – ответил Дрейк. – Очевидно, он с места в карьер начал приставать к ней, и она, возмущенная домогательствами Бейна, тут же рассчиталась. Миссис Рикер, экономка, которая дежурила весь день, заявила, что старалась как могла обеспечить комфорт пациентке. Затем пришла Нелли Конуэй. Натан Бейн как–то договорился с ней, уладил ссору и попросил ее помочь. Миссис Бейн провела прекрасную ночь. Рано уснула и спала как мертвая, чего с ней давно не случалось. Где–то после полуночи прилетели ее сводный брат Джеймс Брэкстон, ее сводная сестра Виктория Брэкстон и жена Джеймса Брэкстона – Джорджиана. Прямо из аэропорта все трое приехали в дом. Поскольку Элизабет Бейн спала, они решили не будить ее и подождать, пока она проснется. Около трех часов ночи она проснулась и спросила, приехали ли они. Узнав о приезде близких, она пожелала их видеть. Больная выглядела немного заспанной и слабой, но значительно менее нервной и истеричной, чем всегда. Она тепло их поприветствовала и вскоре снова уснула.

Теперь слушай внимательно, Перри. В этот день Нелли Конуэй практически уже у Бейна не работала. Она вернулась лишь для того, чтобы упаковать свои вещи. Но затем она, судя по всему, заключила какое–то компромиссное соглашение с Бейном и по его просьбе некоторое время помогала ухаживать за больной, потому что экономка осталась практически одна и уже выбивалась из сил. Нелли заявила, что она будет помогать, пока не приедут родственники Элизабет Бейн и не возьмут на себя обязанности сиделки.

Мейсон кивнул.

– Но после перелета из Гонолулу, – продолжил Дрейк, – родственники почувствовали себя настолько измотанными, что сразу заняться больной не смогли, и Нелли Конуэй вызвалась побыть с ней еще немного. Через некоторое время пришла Виктория Брэкстон и поблагодарила Нелли, сказав, что она полностью отдохнула с дороги и что Нелли может быть свободна. Домоправительница к тому времени ушла спать. Перри, я так подробно об этом рассказываю, потому что думаю, что все это очень важно.

– Все правильно, продолжай.

– Лечащий врач Элизабет Бейн, фамилия его, если не ошибаюсь, Кинер, перед уходом оставил три пятигранные таблетки для миссис Бейн, с тем чтобы она приняла их после шести утра, причем неважно, когда она проснется, но именно после шести, а ни в коем случае до того. Эти таблетки были вручены Нелли Конуэй – именно она как раз находилась с больной.

– Что случилось после того, как Нелли ушла с дежурства?

– Она поставила блюдце с таблетками на стол и передала Виктории Брэкстон инструкции лечащего врача.

– Дальше? – нетерпеливо спросил адвокат.

– Около пяти утра миссис Бейн проснулась, поговорила, как я полагаю, немного со своей сводной сестрой, затем снова уснула и проснулась как раз около семи часов. Она все еще была несколько сонной, завтракать не захотела, а попросила чашечку кофе. До того как ей принесли кофе, она приняла, в соответствии с предписанием врача, эти три таблетки. Таким образом, кофе и лекарство – это все, что она съела начиная с восьми часов предыдущего вечера. Отсюда следует, что яд был именно в этих таблетках.

– Или в кофе, – уточнил адвокат.

– Кофе не в счет, так как готовили его в общем кофейнике и все присутствовавшие пили этот же самый кофе.

– Тогда в сахаре.

– Она отказалась от сахара и сливок и попросила только кофе.

– Хорошо, что было дальше?

– Дневная сиделка пришла на дежурство ровно в восемь. В этот момент у постели больной находилась Виктория Брэкстон. Она сказала, что выйдет ненадолго принять душ и привести себя в порядок, а затем у нее будут кое–какие дела в городе. Я тебе уже говорил, Перри, что у Элизабет Бейн было всегда две сиделки, но дежурили они в разное время, так как…

– Пол, давай дальше и по сути.

– Дневная сиделка показала полиции, что миссис Бейн вскоре заснула, но затем начала ворочаться и стонать, как будто от сильной боли. Сиделка подумала, что ей снятся какие–то кошмары, и, имея четкие инструкции не будить пациентку, страдающую сильной бессонницей, так как любой час сна был для нее благом, тихо сидела на своем стуле, боясь потревожить больную. Она даже не стала делать обычную утреннюю уборку. Это очень важно, так как все следы в комнате остались нетронутыми.

– Продолжай, продолжай, Пол. Что же дальше?

– Около девяти часов миссис Бейн проснулась и сразу ощутила резкую боль в желудке. Появились другие внешние признаки отравления. Дневная сиделка оказалась дипломированной сестрой с большим опытом и почувствовала неладное. Она тут же позвонила лечащему врачу и сказала, что подозревает отравление. Тот приехал около половины десятого и сразу же поставил точный диагноз – отравление мышьяком. Доза мышьяка оказалась очень большой, к тому же миссис Бейн была слишком слаба, чтобы попытаться вызвать искусственное отторжение яда из желудка; о том, чтобы перевезти ее в больницу, не могло быть и речи, и поэтому Элизабет Бейн была обречена. Она умерла около половины двенадцатого. Виктория Брэкстон вернулась домой без пятнадцати минут одиннадцать. К этому времени Элизабет Бейн уже начала догадываться, что умирает. Увидев свою сестру в таком состоянии, Виктория Брэкстон заявила, что хотела бы остаться с ней на несколько минут наедине, и удалила всех из комнаты. Доктор разрешил, и Виктория Брэкстон уединилась со своей сестрой на пять минут. Никто не знает, о чем они беседовали.

– А может, это не мышьяк?

– Да нет, Перри, сомнений быть не может. Патологоанатомы провели вскрытие и исследовали все внутренние органы, а лаборатория выдала результаты анализа содержимого желудка покойной. Другого мнения быть не может.

– А как по времени? – спросил Мейсон. – Совпадает?

– Совпадает, Перри.

– И врачи так считают?

– Врачи не говорят ни слова, контактируют только с полицией, но у меня есть свои источники информации.

– Что же сообщают твои источники?

Дрейк еще раз перелистал свои записи и продолжил:

– Прежде всего, ссылаются на «Медицинскую токсикологию» профессора Глейстера. Он утверждает, что симптомы отравления мышьяком обычно проявляются в течение часа. Лишь в одном случае, когда желудок был пустым, симптомы проявились после двух часов. Разумеется, были такие уникальные случаи, когда симптомы отравления проявлялись через семь–десять часов.

– Сколько мышьяка попало в организм покойной? – спросил Мейсон.

– Пятнадцать гран,[1] по оценке патологоанатома, – ответил Дрейк.

– А пятнадцать гран мышьяка – это смертельная доза?

– Еще какая – быка можно свалить. Профессор Глейстер утверждает, например, что был зарегистрирован фатальный исход, когда мышьяка было всего два грана. Исследования показывают, что трех гран мышьяка достаточно, чтобы убить мужчину среднего веса. Разумеется, были случаи, когда и большие дозы мышьяка не приносили вреда, но это происходило тогда, когда здоровый желудок отторгал яд вместе с рвотой и он не попадал в кровеносную систему.

Последние слова Дрейка прервал резкий телефонный звонок. Он поднял трубку.

– Да… А–а, это ты! Конечно, он здесь. О’кей, передаю ему трубку. Это Делла, она хочет с тобой поговорить.

– Черт возьми, – Мейсон взглянул на часы. – Должно быть, что–то срочное, если Делла звонит мне в такое время.

Он подошел к телефону и услышал громкий от возбуждения голос Деллы Стрит:

– Шеф, я не хочу называть фамилии по телефону, но помните клиента, который консультировался с вами о завещании?

– То, в котором не было точки в конце?

– Правильно.

– Да, я ее помню. Что с ней?

– Она сейчас у меня. Ее ищут, но она не желает никого видеть, пока не переговорит с вами. Она даже может выехать к вам и встретиться там, где вам будет удобно.

– Не надо. Я возвращаюсь. Как она себя ведет? Юлит, что–то пытается скрыть, боится?

– Нет, она просто считает, что ей хотят пришить это дело, и поэтому…

– Хорошо, – прервал ее адвокат, – передайте ей, что я ее скоро увижу, но чтобы она никому и ничего не говорила. Делла, ее можно куда–нибудь пристроить на это время?

– Наверное. Думаю, что да.

– Прекрасно, я вылечу рейсом в 13.45.

На лице Дрейка появилось удивление:

– Перри, но ведь ты же знаешь, что этим же рейсом вылетает Бейн, и это…

Мейсон остановил его кивком головы и подтвердил Делле:

– Да, я попытаюсь успеть на этот рейс. А пока сделай все, чтобы ничего не произошло до моего приезда, ты понимаешь, что я имею в виду?

– Постараюсь, шеф.

– Отлично, Делла, – сказал Мейсон. – Скоро увидимся.

Он не успел опустить трубку, как раздался еще один резкий и нетерпеливый телефонный звонок. И на этот раз трубку взял Дрейк.

– Дрейк, – сказал он и, услышав громкий сбивчивый монолог на другом конце провода, нахмурился и сосредоточенно уставился в одну точку. Чем дольше говорил невидимый собеседник, тем сильнее хмурился детектив. Выслушав его до конца, Дрейк лаконично сказал: – Спасибо вам, ребята. Я этого не забуду. С меня причитается.

Повесив трубку, он повернулся к Мейсону.

– Ну что там еще? – спросил тот.

– Это были ребята из детективного агентства, которых мы нанимали для слежки за Нелли Конуэй. У них, оказывается, хорошие связи с местной полицией. Так вот, они выяснили, что полиция Калифорнии, заинтересовавшись местонахождением твоей бывшей клиентки, быстро установила, что та вылетела в Новый Орлеан под именем Норы Карсон. Они позвонили своим коллегам из Нового Орлеана и попросили найти ее. Те опросили таксистов, обслуживающих местный аэропорт, и довольно быстро установили ее по тому адресу, где ты уже побывал. Следить за ней они начали как раз в тот момент, когда ты выходил из этого дома. Они, как полагается, довели тебя до гостиницы, а затем уже взялись за нее. Перри, тебя засекли, и поэтому нужно быть готовым к любым неожиданностям.

– Слушай меня внимательно, Пол. – Мейсон посмотрел на свои наручные часы. – Я должен обязательно улететь этим самолетом в 13.45, но я не хочу, чтобы кто–нибудь знал об этом. Ты закажешь билет на свое имя, затем поедешь в аэропорт, выкупишь билет, пойдешь в автоматическую камеру хранения, найдешь там свободную ячейку, положишь в нее билет, закроешь на ключ и отдашь его девушке в газетном киоске. Скажешь ей, что за ключом придет твой друг, которого ты в силу каких–то обстоятельств не сможешь увидеть лично. Опиши меня поподробнее. Главное, чтобы она без лишних слов отдала мне этот ключ.

– А как ты узнаешь, в какой именно ячейке находится билет?

– А очень просто. Ведь номер ячейки отштампован на самом ключе, так что проблем здесь не будет.

– Перри, а почему тебе не взять билет на свое имя? – спросил Дрейк. – Пускай даже они тебя выследили, но ведь перед ними ты же чист. Ты всегда можешь сказать, что работаешь по поручению клиента.

– У меня в кармане пятьсот долларов, принадлежавших не так давно Натану Бейну, а эти деньги могут оказаться такими «горячими», как раскаленная кухонная плита. Возьми их, положи в конверт и отправь заказным письмом на свой адрес. Потом рассчитаемся. Кроме того, я не хочу, чтобы этот билет лежал у меня в кармане, так как не желаю, чтобы кто–нибудь вообще знал, что я вылетаю именно этим рейсом. У меня нет времени на долгие объяснения, но я, судя по всему, попал в очень серьезный переплет, и неизвестно…

Мейсон не успел закончить фразу, как раздался громкий нетерпеливый стук в дверь. Бросив многозначительный взгляд на Дрейка, он аккуратно засунул конверт с пятьюстами долларами под матрас и открыл дверь. На пороге стояли двое в штатском.

– Кто из этих двоих нам нужен? – спросил один из них, постарше.

– Именно этот, что открыл нам дверь, – ответил второй, бесцеремонно тыча пальцем в адвоката.

Тот, что постарше, расстегнул пиджак и показал Мейсону полицейский жетон.

– Пойдемте–ка, мистер, с нами. С вами хочет поговорить один очень важный человек.

Глава 12

Такси остановилось у полицейского участка. Мейсона провели в комнату дежурного офицера, где уже находилось несколько человек. В ней царила стандартная обстановка и особый, присущий, наверное, только полицейским участкам застоявшийся запах помещения, в котором круглые сутки находятся люди.

– Нездешние шустрые типы, врывающиеся в нашем городе в частные квартиры честных граждан и демонстрирующие свои мускулы, нам очень не нравятся, – прорычал дежурный полицейский. – Итак, фамилия?

– В таком случае я – нездешний Джон Доу,[2] – спокойно парировал Мейсон.

– Ах вот так, мы еще и умничаем, а? Поговори–ка у нас еще. Мы тебя запишем Джоном Доу, засадим в каталажку, вывернем все твои карманы и обязательно найдем что–нибудь, что бы указывало на твою личность, например водительские права, но записан у нас ты будешь как Джон Доу со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ну так как?

– В чем меня обвиняют, хотел бы я знать?

– Мы еще не решили, но думаю, что это будет бродяжничество и… там будет видно. Заходить в два часа ночи к незамужним женщинам и…

– А это что, считается преступлением в вашем городе?

– Все может быть, – растянул губы в улыбке дежурный сержант, – особенно если мы еще что–нибудь накопаем, да и наши коллеги в Калифорнии заинтересуются. Но вот насчет бродяжничества уж будь уверен. Так что давай–ка посмотрим твои водительские права, мистер Доу, глядишь, и узнаем побольше о тебе. На твоем месте я бы был более сговорчивым.

Мейсон молча достал бумажник из кармана, вынул визитную карточку и протянул ее дежурному сержанту:

– Меня зовут Перри Мейсон. Я адвокат и прибыл в ваш город поговорить со свидетелем по одному делу.

Дежурный сержант свистнул от удивления, взял карточку Мейсона, вышел из комнаты, спустился этажом ниже и вернулся через две минуты.

– Капитан хочет поговорить с вами, – сказал он.

Полицейские провели Мейсона по коридору, остановились у двери с табличкой «Капитан», открыли ее и втолкнули адвоката в комнату. За столом, заставленным телефонами, сидел крупный, средних лет мужчина с аккуратно подстриженными, с сединой усами и отвисшими мешками под глазами. Позади устроилась стенографистка, которая что–то усердно записывала. В другом конце комнаты на кончике простого деревянного стула примостилась Нелли Конуэй, сложив руки в перчатках на коленях; лицо – бесстрастная маска с глазами, устремленными прямо вперед. Когда Мейсона втолкнули в комнату, она не подала вида, что знакома с ним.

– Это тот самый? – капитан, повернувшись, взглянул на нее.

– Да.

– Вы имеете в виду Перри Мейсона, адвоката?

– Да.

– Садитесь, – капитан кивком пригласил Мейсона.

Адвокат продолжал стоять.

– Вы все пытаетесь упорствовать, – холодно сказал капитан. – Это вам ничего не даст, во всяком случае, в этом городе. Здесь командуем мы, и поэтому не пытайтесь качать права, потому что здесь вы – никто. Вы сейчас не в Калифорнии, и не забывайте об этом. Садитесь, или так и будете стоять?

– Спасибо, – холодно ответил Мейсон. – Я постою.

– Желаете сделать какое–нибудь заявление? – спросил капитан.

– Нет.

Полицейский повернулся к Нелли Конуэй.

– Прекрасно, – сказал он, – вы заявили, что во всем следуете советам своего адвоката. Вы заявили, что вашего адвоката зовут Перри Мейсон. Вот он, Перри Мейсон, перед вами. Продолжайте рассказывать.

– Я советую вам, Нелли, не говорить ни слова. Вы…

– Заткнитесь, – оборвал его капитан.

– Останетесь ли вы и теперь моим адвокатом? – нетерпеливо спросила Нелли Конуэй.

– Нет.

– Тогда мне лучше послушаться этих людей, – ответила она, вздохнув.

Капитан широко растянул рот в улыбке. Мейсон извлек из кармана портсигар, раскрыл его, взял сигарету и закурил.

– Продолжайте рассказывать, – обратился капитан к Нелли Конуэй.

– Эти таблетки дал мне Натан Бейн, – начала она. – Он предложил мне пятьсот долларов наличными, если я вручу их его больной жене. Я подумала, что в них может быть яд, и решила обратиться к адвокату.

– К какому адвокату вы обратились? – задал вопрос капитан.

– Перри Мейсону.

– Вот именно к этому джентльмену?

– Да.

– Что он вам посоветовал?

– Всего было четыре таблетки, – продолжала рассказывать она. – Он взял одну из них из пузырька, положил ее в пакет и надписал свою фамилию. Три оставшиеся таблетки он положил обратно в пузырек, закрыл его пробкой, запечатал пакет и предложил мне надписать мою фамилию на клапане, закрывающем его, и сам поставил свою подпись поперек клапана и предупредил меня, чтобы я сохранила пакет, потому что он собирается установить химическим путем, что же было в этих таблетках, и намерен затем связаться с полицией.

– А что после этого? – спросил капитан.

– Потом мой работодатель Натан Бейн сделал так, что меня арестовали.

– А потом?

– Потом мистер Мейсон добился моего оправдания и сказал мне, что в этих таблетках не было ничего, кроме аспирина. Он намекнул, что я лгала ему и пыталась надуть его.

– И что затем случилось?

– Затем я вернулась в дом Натана Бейна собрать свои вещи. Он был дома, и так случилось, что мы с ним поговорили по душам. Он выглядел крайне озабоченным и сконфуженным, сказал мне, что очень сожалеет о случившемся, что был не прав и готов как–то загладить свою вину. По его словам, я вправе возбудить дело против него за моральный ущерб, но он предлагает найти более цивилизованное и разумное решение. В конце концов он заявил, что готов уладить дело обоюдовыгодным соглашением.

– Что произошло дальше?

– Дальше мы еще немного поговорили, и после этого он предложил мне две тысячи долларов отступного, авиабилет в Новый Орлеан и ключи от квартиры, где бы я могла бесплатно отдохнуть от случившегося в течение двух недель. Все, что я должна была сделать, это подписать бумагу, что никаких претензий к нему не имею, и отдать оставшиеся три таблетки, о которых уже шла речь, его жене. Так как эти таблетки содержали в себе аспирин, в чем меня уверил мистер Мейсон лично, то я без колебаний приняла это предложение. Это была выгодная во всех отношениях сделка, так как если девушка не сумеет сама постоять за себя, то никто другой это за нее не сделает.

– Итак, как же вы поступили?

– Я подписала бумагу, которую составил мистер Бейн, и получила двадцать стодолларовых банкнот. Затем я пошла к миссис Бейн и оставалась там до утра. Я дала ей три таблетки около девяти часов или около полдевятого вечера.

– Вы сообщили мистеру Бейну, что вы сделали так, как он велел?

– Да.

– Миссис Бейн вела себя спокойно, когда вы давали таблетки?

– Да, конечно. Я же сиделка. Я ей сказала, что доктор оставил ей это лекарство.

– Что она ответила?

– Она сказала, что доктор уже оставил ей лекарство. Я ответила, что это совсем другое, специальное лекарство, которое доктор предписал ей в добавление к обычным средствам.

– А что произошло потом?

– Лекарство не принесло никакого вреда миссис Бейн. Она приняла его и сразу же уснула. Я думаю, что в таблетках действительно был аспирин. Ночь прошла совершенно спокойно. Я ушла около семи утра, примерно за час до прихода дневной сиделки. Я попыталась связаться с мистером Мейсоном, чтобы рассказать ему, что произошло, но не могла найти его. Он так и не появился на работе до десяти часов. Это был последний срок, когда я могла позвонить ему, так как самолет вылетал через пятнадцать минут и пассажиров пригласили занять места в салоне в десять. Я позвонила ему ровно в десять, но его секретарша ответила, что он еще не пришел.

– Вы не попросили, чтобы он связался с вами?

– Нет, – ответила она после некоторого колебания.

– Сообщили ли вы ему, куда отправляетесь?

Она снова замешкалась.

– Продолжайте, – предложил капитан. – Все рассказывайте.

– Нет, – ответила Нелли, – я не сказала ему, куда вылетаю.

– Когда вы снова с ним встретились?

– Сегодня в полтретьего ночи.

– Где?

– Он пришел в мою квартиру.

– Что он требовал?

– Пятьсот долларов.

– Вы заплатили?

Она утвердительно кивнула головой.

– Из тех денег, что вы получили от мистера Бейна?

Снова утвердительный кивок.

– Сообщили ли вы, откуда получили деньги?

– Да.

– И он взял пятьсот долларов.

– Да.

– Дал ли он расписку?

– Нет.

Капитан повернулся к Перри Мейсону.

– Мистер Мейсон, вы прослушали заявление, оно было сделано в вашем присутствии. Желаете опровергнуть его?

– Мне не нравится, как вы здесь поворачиваете дело. Я не собираюсь произносить ни единого слова.

– Не пытайтесь увиливать, – прорычал капитан с едва скрываемой угрозой, – а не то вам еще больше может не понравиться, как мы здесь, в Луизиане, ведем полицейское расследование. Против вас было выдвинуто конкретное обвинение в том, что вы заявили этой женщине, что ей можно дать три таблетки ныне покойной миссис Бейн. Или вы отрицаете это?

– Я не собираюсь делать никаких заявлений, – сказал Мейсон. – Но я должен заметить тем не менее, что заявление этой женщины не имеет ничего общего с истиной.

– Как же так, мистер Мейсон? – с вызовом вставила Нелли Конуэй. – Вы ведь сами заявили мне, что эти таблетки не содержат ничего, кроме аспирина.

– Таблетка, которую я взял на анализ, действительно не содержала ничего, кроме аспирина, – подтвердил адвокат.

– А вы откуда это знаете? – вклинился в диалог капитан.

– А вот как раз это я буду обсуждать в соответствующее время и в соответствующем месте.

– Отлично. Это заявление было сделано в вашем присутствии. У вас была возможность опровергнуть его или, по крайней мере, объясниться. Вы этой возможностью не воспользовались. Хотите сделать еще какое–нибудь заявление по существу дела?

– Я не собираюсь делать никаких заявлений, я уже это вам говорил.

– Ну что ж, это ваше право, а уж вы–то знаете, как пользоваться своими правами. Вы свободны, пока по крайней мере, но я еще раз хочу предупредить вас, что вы находитесь в штате Луизиана, а мы здесь очень не любим чересчур шустрых и проворных ребят вроде вас. У нас оснований задерживать вас нет, но вполне возможно, вы понадобитесь своему родному штату, когда мы сообщим тамошним ребятам о заявлении Нелли Конуэй. Возвращайтесь к себе в гостиницу и находитесь там неотлучно. Не пытайтесь уехать из города, пока мы вам этого не разрешим. Вполне вероятно, что вы потребуетесь в качестве соучастника по делу об убийстве. А вообще, пятьсот долларов гонорара за разрешение дать больной женщине неизвестно какие таблетки! Вы еще тот адвокат!

– Нелли, – сказал Мейсон, игнорируя угрозы полицейского и обращаясь к девушке, – в каком часу вы дали…

– Я ведь четко сказал вам убираться! – заорал капитан.

Он кивнул двум дюжим полицейским, сопровождавшим Мейсона. Они взяли адвоката с двух сторон, завернули ему руки и вытолкнули из комнаты. Так же бесцеремонно его выпроводили из полицейского участка.

Глава 13

Такси, на котором приехал Мейсон с конвоем, все еще стояло у входа в полицейский участок.

– Довезите–ка меня обратно в гостиницу «Рузвельт», – усталым голосом попросил адвокат.

– Хорошо, сэр. Небольшие неприятности, сэр?

– Да нет, просто украли немного сна, вот и все.

– О, ну это–то можно всегда нагнать.

– Думаю, что да, – ответил Мейсон и сел на заднее сиденье.

У гостиницы «Рузвельт» он заплатил таксисту, прошел к администратору, попросил ключ от номера, небрежно размахивая им, вошел в лифт и произнес:

– Пятый этаж.

На пятом этаже Мейсон вышел и сразу же спустился по боковой лестнице до террасы второго этажа. С террасы он смог взглянуть вниз, в приемную, где заметил детектива, работающего в гостинице; тот подождал, пока лифт без пассажиров спустился на первый этаж, подошел к стойке администратора и принялся звонить по телефону. Воспользовавшись этим, Мейсон пробежал вниз по лестнице, вышел через дверь в другом конце гостиницы и увидел свободное такси.

– Давайте прямо по улице, – приказал он, садясь в такси. – Я должен тут отыскать один адресок.

– Хороший будет денек, – дипломатично начал таксист. – Вы – ранняя пташка.

– Угу. Когда заканчиваете работу?

– Я? Да только двадцать минут, как заступил. Заканчиваю в шестнадцать.

– Работы, я смотрю, не очень много, не так ли? – осведомился Мейсон.

– Это только начало. А крутиться придется целый день.

– Вам не позавидуешь, – посочувствовал адвокат.

– Да уж куда там.

– Город неплохо знаете? – спросил Мейсон.

– Будьте спокойны.

– У меня выдался такой день, – обратился к нему адвокат, – что я чертовски никуда не успеваю. Во сколько мне обойдется, если я возьму ваше такси на часок?

– Ну, скажем, все зависит от того, по магазинам, или просто по городу, или…

Мейсон вытащил из бумажника пятидесятидолларовую бумажку и предложил:

– Знаете, что я сделаю? Я просто отдам вам пятьдесят долларов за весь день. Идет?

– Что вы подразумеваете под «весь день»?

– До конца смены, до четырех.

– Идет.

– О’кей, выключите вашу рацию, ибо эта дурацкая штука действует мне на нервы, – попросил Мейсон. – Передайте на коммутатор, чтобы вас не вызывали всю смену.

– Я должен позвонить и получить разрешение, но я уверен, что все будет в порядке.

– О’кей. Скажите им, – бросил адвокат, – что вы отправляетесь в Билокси.

– Я думал, что вы сказали, вам нужно по городу.

– Я и сам не знаю, черт побери, что мне нужно. Когда–то я знавал девушку в Билокси.

– Семь верст киселя хлебать до девушки, – сказал таксист. – Кучу великолепных девушек можно найти и поближе, чем в Билокси.

– Неужели?

– Так говорят, – уклончиво ответил водитель.

– Все равно, – адвокат изображал богатого, с причудами пассажира, – скажите им, что у вас пассажир до Билокси. Спросите, достаточно ли пятидесяти долларов за поездку.

– О’кей. Подождите, я позвоню.

Таксист вышел из машины, зашел в телефонную будку, позвонил, вернулся и извиняющимся тоном объяснил:

– Они говорят, при таких условиях выручка за день должна быть семьдесят пять долларов. Думаю, что это грабеж, но…

– А чего это мы беспокоимся? – успокоил его Мейсон. – Просто отдохнем. Возьмите сто долларов. Это за целую смену, и мы можем поехать в Билокси, а можем и не поехать, это как нам заблагорассудится. Оставшиеся двадцать пять долларов можете взять себе.

– Ну даете, – улыбнулся таксист, – по–настоящему шикуете.

– Нет, не шикую, – ответил Мейсон. – Просто устал от дел, хочу расслабиться и насладиться жизнью без этой засасывающей рутины. Попозже отвезете меня в хорошее местечко, где мы можем получить отличный бифштекс, посидеть не спеша и насладиться жизнью.

– Нет проблем, такое место мы найдем, – заверил таксист. – Мне как–то не улыбается оприходовать все эти деньги якобы по счетчику для поездки в Билокси и обогатить мою компанию, а самим ездить по городу. Если желаете начать с Билокси, мы должны уже ехать…

– Я передумал, – вздохнул Мейсон, – я собираюсь…

– Перезвоню–ка я и договорюсь о меньшей плате за поездку по городу.

– Не надо, пусть компания обогащается, – успокоил его адвокат. – Сделаем так: вы включите счетчик, и мы поедем по счетчику. Ведь чем меньше пробег, тем меньше вы получаете, не так ли? Если даже пробег будет меньше, чем до Билокси, вы всегда можете оправдаться, что пассажир, мол, передумал.

– О’кей, босс. Как пожелаете. Конечно, деньги мне нужны, но хочу, чтобы комар носа не подточил. Вы удивитесь, узнав, как внимательно они следят за нами и как придираются. Расставляют контролеров везде проверять, не нарушаем ли мы правила.

– А просто ездить с включенным счетчиком – не нарушение правил? – уточнил Мейсон.

– Нисколечко.

– О’кей, давайте просто поездим.

Они медленно тронулись, объезжая улицы и кварталы, таксист показывал местные достопримечательности, а когда Мейсон, спустя некоторое время, стал позевывать, он предложил:

– Ну а как теперь насчет позавтракать?

– Неплохая идея, – отозвался адвокат.

– О’кей. Я знаю одно местечко. Его хозяйка – одна женщина, моя хорошая знакомая. Собственно, это даже не ресторан, а частный пансион, но она будет рада принять нас по высшему разряду. Угостит гораздо лучше, чем в любом местном ресторане.

– Это как раз то, что я хочу, – легко согласился Мейсон. – Именно расслабиться и почувствовать, что тебе не надо заниматься проклятыми делами.

– Отлично. У этой женщины есть две дочери, настоящие красавицы, увидите – упадете со стула.

– Я не хочу, чтобы меня так рано утром нокаутировали, – шутливо запротестовал Мейсон.

– Во всяком случае, вы хотите вкусно поесть, – засмеялся собеседник, – и я скажу, чтобы вас угостили настоящим кофе по–луизиански, вы никогда такого не пробовали. Мистер, вы сегодня такое попробуете, что запомните на всю жизнь.

Такси повернуло в пригород, водитель по пути позвонил, чтобы предупредить о приезде, и очень скоро машина остановилась перед подъездом чистенького домика в колониальном стиле. Слуга–негр ввел их в просторную столовую. Утренние лучи солнца едва начали пробиваться через кружевные занавески на окнах, которые, по словам таксиста, тоже были «единственные во всем городе».

Через полтора часа отяжелевший от обильной пищи и созерцания двух действительно хорошеньких дочерей хозяйки Мейсон, снова усевшись в такси, предложил поехать в аэропорт, сказав, что обожает наблюдать за взлетом и посадкой самолетов, и по пути заодно получше посмотреть город. Водитель подумал про себя, что его чудаковатый пассажир мог бы получше провести время, но, не говоря ни слова, отвез адвоката в аэропорт. Мейсон остался сидеть в такси, наблюдая за прибытием самолетов через боковое стекло. Рейсовый (9.15 по расписанию) самолет опоздал на двадцать минут. Натан Бейн выскочил из самолета одним из первых и опрометью бросился к такси. В ту же минуту два широкоплечих молодых человека подошли к нему с двух сторон и взяли испуганного коротышку под руки. На лице Бейна отразился испуг. Без лишних слов они провели его через улицу к полицейской машине, усадили в нее и уехали.

– Не хотите ли выйти и взглянуть на окрестности? – спросил водитель.

– Нет. – Мейсон вытянул ноги, зевнул и продолжил: – Хотелось бы в такое место, где можно было бы погулять и побродить… Скажите, нет ли здесь поблизости парка?

– Парка! – воскликнул таксист. – У нас несколько лучших в мире парков! Ну скажем, у нас есть парки с такими мощными дубами, каких вы в жизни никогда не видели. Есть лужайки, и прогулочные дорожки, и зоопарк с различными животными, озера, каналы…

– Вот это как раз для меня! – с энтузиазмом воскликнул Мейсон. – Значит, в парк, где можно выйти, и полежать на травке, и просто погреться на солнышке, а затем мы можем отправиться осмотреть зоопарк, покормить животных, а потом… ну, сделаем все, что нам понравится.

– Если бы я мог иметь подобного клиента раз в десять лет, это меня примирило бы со всеми старыми перечницами–брюзгами, которые возмущаются, когда я должен объехать квартал, чтобы въехать на улицу с односторонним движением. Давайте, мистер, заказывайте. Кстати, любите удить рыбу? Я знаю, где можно достать удочки и прекрасно поудить…

– Звучит неплохо, – одобрил Мейсон, – едем.

Около одиннадцати Мейсон решил, что он проголодался. Водитель привез его в экзотическое уединенное местечко, где адвокату подали коктейль из креветок, буйябесс,[3] гигантские устрицы и солидный кусок осетрины, которая так и таяла на языке. Обслуживала девушка с блестящим оливковым цветом лица, с бездонными черными глазами и чрезвычайно длинными ресницами. Она исподтишка «стреляла» из–под длинных ресниц на Перри Мейсона, который явно ни на что не обращал внимания, кроме трапезы. Пробило полдень, и около часа дня Мейсон решил, что он снова хотел бы отправиться в аэропорт и посмотреть за отлетом и прилетом самолетов. На этот раз он вышел из машины и предупредил водителя:

– Я прогуляюсь немного.

– Надолго? – спросил таксист.

– Не знаю, – ответил адвокат. – Пока не надоест. Хотите, пойдемте со мной.

Мейсон вместе с таксистом медленно прошелся по аэровокзалу и потом сказал:

– Пожалуй, я куплю газету.

Он прошел к газетному киоску купить местное дневное издание и, пока его не слышал водитель, вполголоса обратился к киоскерше:

– Насколько я знаю, мне оставили у вас ключ.

– Да. – Девушка с любопытством взглянула на него и вручила ему ключ. – Ваш друг просил передать вам, что багаж находится в ячейке камеры хранения.

Мейсон поблагодарил ее, дал ей на чай два доллара и вернулся к таксисту:

– Возвращайтесь в машину и ждите там меня. Если я не появлюсь через полчаса, выключайте счетчик, оставьте остальные деньги у себя и возвращайтесь на дежурство.

Мейсон прошел в камеру хранения, открыл ячейку, осмотрел ее, отметив, что Пол Дрейк упаковывал его дорожный саквояж явно второпях, и сразу же заметил письмо в простом конверте. Мейсон надорвал его, увидел авиабилет и приложенную к нему записку.

«Делла в курсе, что ты вылетаешь этим рейсом. Не успеваю за событиями. Заползаю в свою нору и замуровываю за собой вход. Там и отлежусь. Ко мне все утро регулярно наведывалась полиция и намекала, что, если я не уберусь из города, не избежать мне тюрьмы. Мне не нравится, как эти луизианские парни закручивают дела в своем штате».

Подписи под запиской не было.

Мейсон подхватил саквояж, прошел к столику регистрации для отлетающих пассажиров.

– Поспешите, – предупредил его служащий. – Через несколько минут заканчивается посадка.

Мейсон поставил саквояж на весы, получил посадочный талон и фланирующей походкой пошел на летное поле к своему самолету. Он протянул посадочный талон стюардессе, прошел по трапу в салон самолета, нашел свое место, уселся в кресло, удобно откинулся и закрыл глаза, пока мощный грузовик вывозил самолет на взлетную полосу. Как только он взлетел, Мейсон склонился к иллюминатору и засмотрелся на ослепительно–белые в лучах полуденного солнца барашки волн озера Понтчартрейн. Пилот развернул самолет, лег на крыло так, что открылась чудесная панорама Нового Орлеана с его особняками, просторными парками, живописным видом порта и знаменитым изгибом реки Миссисипи. Мейсон снова расслабился и продремал до посадки в Эль–Пасо.

Он сразу обратил внимание на двух вошедших пассажиров, судя по всему семейную пару: довольно красивого мужчину лет тридцати с тем отсутствующим инфантильным выражением лица, которое бывает у никогда не взрослеющих мужчин, покорно принимающих как настойчивую материнскую заботу, так и плотную опеку жены; и женщину года на четыре–пять его моложе с выражением властной настороженности на лице, свидетельствующей о том, что она раз и навсегда взвалила на себя ответственность за мужа, зная лучше его самого, что нужно для его же собственного блага.

Через иллюминатор адвокат посмотрел на аэропорт. Холодный, порывистый ветер клонил к земле деревья. Мейсон зевнул, закрыл глаза и задремал, пока самолет вывозили на взлетную полосу. Полусонный, он услышал рев моторов и почувствовал, как самолет оторвался от земли, затем очнулся, чтобы взглянуть в наплывающих сумерках на панораму окрестностей Эль–Пасо, реку Рио–Гранде, мексиканский городок Сьюдад–Хуарес на другом берегу реки. В этот момент кто–то осторожно тронул его за плечо. Мейсон обернулся и увидел женщину, которая села в Эль–Пасо с инфантильным мужчиной не от мира сего.

– Мы хотели бы поговорить с вами, – тихо промолвила она.

Мейсон задумчиво поглядел на нее, улыбнулся и покачал головой:

– В данный момент у меня нет настроения для беседы и…

– Мисс Стрит предложила, чтобы мы сели в Эль–Пасо именно в этот самолет.

– Это, – заметил Мейсон, – совсем другое дело.

Он прошел в курительную, где уже сидел ее муж. Весьма характерно, подумалось Мейсону, мужчина посылает с поручением женщину.

– Мисс Стрит передала с вами письмо или что–нибудь еще? – осторожно осведомился Мейсон.

– Нет. Мы с ней говорили по телефону. Пожалуй, лучше нам представиться. Я – миссис Брэкстон, а это – Джеймс Брэкстон.

– Вы родственники семьи Бейн?

– Совершенно верно. Джим приходится, вернее, приходился сводным братом Элизабет, а я его жена. Викки Брэкстон – родная сестра Джима.

– Ну что же… – Мейсон устроился поудобнее. – Давайте будем говорить. Закуривайте.

– Полагаю, вы знаете, что случилось? – начала женщина.

– Кстати, что же случилось? – Мейсон ответил вопросом на вопрос.

– Эта сиделка, эта Нелли Конуэй… – Миссис Брэкстон едва сдерживала возмущение.

– Что с ней?

– Ведь это же она дала яд Элизабет. Натан попросту купил ее.

Адвокат вопросительно поднял бровь и молча затянулся сигаретой.

– Мистер Мейсон, – женщина бросила взгляд на адвоката, – почему вы молчите?

– Ваш муж почему–то не говорит ни слова, – с едва уловимой иронией ответил Мейсон.

– Он предпочитает больше слушать. – Миссис Брэкстон нервно засмеялась. – В семье я говорю за всех, говорю, говорю, перескакиваю с одного на другое.

Мейсон кивнул.

– Нам хотелось бы узнать, что вы думаете и каковы ваши соображения относительно этого дела.

– Масса людей хотела бы узнать все это, – туманно заметил адвокат.

– Боюсь, я не понимаю.

– Вы представились мне как мистер и миссис Брэкстон. Я вас ни разу в своей жизни не видел. К тому же вы можете оказаться газетными репортерами, которые пытаются получить интервью у меня.

– Но, мистер Мейсон, боже мой, ваша собственная секретарша сообщила нам, где вас найти. Мы прилетели рейсом в Эль–Пасо за полчаса до прибытия вашего самолета. Естественно, мы были как на иголках, беспокоились, мы хотели встретиться с вами побыстрее и предупредить вас о трудностях, с которыми столкнетесь.

– Спасибо.

– Мистер Мейсон, вы должны верить нам. Мы… Джим, у тебя есть какие–нибудь документы?

– Разумеется, – Джим был рад возможности вставить слово, – у меня есть водительские права.

– Позвольте взглянуть на них, – вежливо попросил Мейсон.

Он взял права, изучил их и сказал:

– Хорошо, я задам вам несколько вопросов, чтобы лучше прояснить ситуацию. Где вы были несколько дней назад?

– В Гонолулу.

– Кто был с вами?

– Мы трое, всей семьей. Моя сестра Викки, мы всегда были очень близки, и она в хороших отношениях с Джорджианой.

– У вас есть еще какие–нибудь документы? – спросил Мейсон.

– Конечно. У меня с собой визитные карточки и членский билет клуба.

– Позвольте взглянуть на них, – адвокат протянул руку.

Он взял документы, проглядел их и в конце концов промолвил:

– О’кей. Думаю, что все в порядке. Видимо, теперь вы расскажете, что мисс Стрит поручила вам мне передать. Она ведь не советовала вам прилетать сюда именно для того, чтобы просто поболтать со мной.

– Знаете, – Джорджиана нервно засмеялась, – я именно хотела познакомиться с вами.

– Теперь мы познакомились. Что такое сказали вы мисс Стрит, что она вдруг послала вас сюда?

– Есть такие вещи, про которые не то что говорить, подумать неприятно, – сказала она, немного помолчав.

– Но, дорогая, мистер Мейсон наш адвокат. Ему можно рассказывать все, иначе как же доверять ему ведение своих дел. Ведь так, мистер Мейсон?

Адвокат молча кивнул и веско произнес:

– Если у вас есть любая информация, проливающая свет на смерть вашей свояченицы, вы должны в любом случае поставить меня в известность.

– Джим, – она резко повернулась к мужу, – я тебя не понимаю. Все время, когда я только начинала говорить на эту тему, ты меня обрывал и предупреждал, чтобы я держала язык за зубами, иначе у меня могут быть серьезные неприятности. Сейчас ты вдруг меня заставляешь рассказать все человеку, которого я знаю всего несколько минут.

– Но, дорогая, ситуация полностью изменилась. Это должно быть… ну, закон защитит тебя.

– Знаете, мы не можем более терять время. – Мейсон посмотрел на часы. – Репортеры могут зайти в самолет в Тусоне.

– Ну ладно, – Джорджиана взяла себя в руки, – мне придется выпалить это одним духом. Мистер Мейсон, Натан Бейн отравил свою первую жену.

– Она съела, как считалось, что–то такое, что оказалось несовместимым с ее организмом, – мягко поправил Джеймс Брэкстон.

– На самом деле были налицо типичные признаки отравления мышьяком, – заявила миссис Брэкстон.

– Как вы узнали? – деловито осведомился Мейсон.

– А потому, – ответила она, – что я всегда подозрительно относилась к Натану Бейну, с того момента, как он вошел в наш дом и стал ухаживать за Элизабет.

– И что дальше? – полюбопытствовал Мейсон.

– Случилось это так, мистер Мейсон. Он всегда говорил, что ему неприятно вспоминать о смерти своей первой жены, это, дескать, навевает на него тяжелые воспоминания, но однажды разоткровенничался и рассказал нам, как это было. По его словам, она съела что–то такое, что ей было противопоказано, а она якобы об этом не знала, это вызвало резкие желудочные боли. Когда он довольно красочно описал все симптомы, я начала думать… ну, в общем, мне в голову засела одна мысль, и я…

– Какие это были симптомы?

– Симптомы, типичные для отравления мышьяком. Их не очень приятно описывать, но, поверьте мне, мистер Мейсон, все сходится.

– Но вы–то как определили, что это именно те симптомы?

– Я решила особо изучить этот вопрос и прочитала кое–какую специальную литературу.

– Почему?

– Потому что я с подозрением относилась к Натану Бейну с самого первого дня, как он появился в нашей семье. У меня всегда было твердое убеждение, что он… гадина.

– Давайте вернемся к обстоятельствам смерти его первой жены, – прервал ее Мейсон. – Эти данные могут иметь исключительно важное значение на судебном процессе, если дело дойдет до этого.

– Ваша секретарша тоже так считает, – заметил Джим Брэкстон. – Вот почему она посоветовала нам как можно скорее связаться с вами.

– Итак, расскажите мне все по порядку: как Натан Бейн познакомился с вашей сестрой и как получилось, что она вышла за него замуж. Насколько я знаю, она была довольно привлекательной женщиной?

– Да, это так.

– Нужно сказать, – заметил Джим Брэкстон, – что два года назад, когда она с ним познакомилась, и Натан выглядел гораздо лучше, чем сейчас. И потом, ему нельзя отказать в обходительности и умении ухаживать за женщинами.

– Ничего подобного, – возразила жена. – Он и тогда был уже безобразно толстым. Разве ты не помнишь, как он вечно жаловался, что ему без конца приходится покупать новую одежду, так как старая, а ей еще и месяца не было, уже ему тесна? И эта его вечная болтовня, что он начинает худеть с завтрашнего дня. Сначала он твердил, что сбросит пять фунтов за полтора месяца, потом двадцать за полгода. И все время толстел. Каждый раз, когда он наклонялся, у меня было ощущение, что его брюки лопнут по швам. И главное, никак не хотел соблюдать диету, а жрал все подряд, причем исключительно жирную пищу. Бывало, за обедом он…

– Это ничего не добавляет к рассказу о смерти его первой жены, – нетерпеливо остановил ее адвокат. – У нас очень мало времени.

– Значит, так, – сказала она, – его первая жена умерла за три года до свадьбы с Элизабет.

– Он что–нибудь получил после ее смерти? – прервал ее Мейсон.

– Что–нибудь получил, тоже скажете! Он прибрал к рукам около пятидесяти пяти тысяч долларов. Вначале он занялся биржевыми операциями, затем полез в Голливуд. Он несколько раз прогорал и, поняв наконец, что бизнес – не его стезя, обдуманно бросив все свои дела, направил взоры на тех, у кого водятся денежки. Скажу вам, мистер Мейсон, именно ради денег он и женился на Элизабет. Он прямо трясся при мысли о ее деньгах, только и всего. Мельком увидев его, я сразу же раскусила этого человека. Достаточно на него взглянуть один раз, и все будет понятно. Именно таким способом я и распознаю людей, точно определяя их характер. Могу взглянуть на человека и тотчас сказать, о чем он думал в последние десять минут. И более того, мне никогда не приходится менять свое мнение. Приму решение и никогда, ни при каких условиях не меняю его.

– Это верно, – подтвердил Джим Брэкстон. Его вид красноречиво говорил о том, кто в этой семье главный.

– Продолжайте, – попросил Мейсон.

– Ну в общем–то, мистер Мейсон, это все. О Натане Бейне я скажу еще одно. Он – великолепный оратор. Дайте ему возможность поговорить, и он ворону заставит отдать свой сыр. А когда начал завлекать Элизабет, то действительно творил чудеса. Был приятнейшим, деликатнейшим человеком – такого жениха вы еще не встречали. Но меня не проведешь, я за версту чую людей такого сорта. Иногда мне казалось, что по нему растекается лицемерие, словно это был какой–то сосуд, доверху залитый хитростью. Провести меня он не мог и чувствовал это.

– Вы высказали Элизабет все, что вы думали о нем?

– Естественно, я выложила ей все как есть. Я ее предупреждала и… Но она меня не послушала.

– И что дальше?

– Ну, естественно, наши отношения несколько испортились, поскольку она была полностью загипнотизирована Натаном. И ничего нельзя было сделать: она тут же бежала к Натану и все пересказывала.

– Дорогая, обожди–ка минутку, – вмешался Джим. – Ты ведь не знала, приходила ли она к Натану и…

– Не лезь туда, в чем ты не смыслишь, – резко оборвала его Джорджиана. – Я знаю наверняка, что она делала и что нет. Я могла бы назвать каждую минуту, когда она делилась со своим Натаном. Могу судить по перемене, которая сразу же происходила в нем. Сначала он пытался гипнотизировать меня как свою родственницу, но с той минуты, когда он узнал мою позицию, тут же свернулся, как улитка, и затаил злобу.

– Продолжайте, – попросил адвокат, – давайте поговорим о том, что можно использовать в качестве свидетельских показаний, если они у нас будут.

– Хорошо, мистер Мейсон, я как раз рассказываю вам, что сразу же после свадьбы он был, правда недолго, самым внимательным мужем. Прикинулся тихоней, прямо–таки танцевал вокруг нее. Затем мало–помалу стал именно тем, кто есть на самом деле. Во–первых, он начал полнеть. Вернее, стал по–настоящему жиреть. Он просто жрал, жрал и жрал…

– Бог с ним, с этим ожирением, – вздохнул Мейсон, – давайте поговорим по делу.

– Ну, как я уже говорила, некоторое время он изо всех сил старался произвести приятное впечатление, затем начал показывать свое подлинное лицо. На первых порах он довольно бесцеремонно пытался уговаривать Элизабет профинансировать то или иное очередное деловое предприятие, а потом не стесняясь направил свои усилия на то, чтобы получить от нее разрешение на управление всем ее имуществом. Но к чести Элизабет нужно сказать, что она довольно быстро раскусила его штучки. Она сама довольно хорошо разбиралась в деловых вопросах и берегла, не транжирила свою собственность, полностью ее контролируя и не собираясь от нее отказываться. Я утверждаю, что Натан переменился с той самой минуты, когда понял, что связал себя с женщиной, которая и не думает плясать под его дудку, отдавать ему собственность, а, наоборот, считает ее своей и желает сама ею распоряжаться. Я знала, что что–то должно случиться. Однажды я предупредила Джима, а потом повторяла то же самое десятки раз. Джим, говорила я ему, смотри за этим человеком, он способен на все…

– Мы говорили о его первой жене, – прервал ее Мейсон.

– Хорошо, однажды он подвыпил и неожиданно разговорился о своей прежней жизни, что он крайне редко делал, и тут упомянул о своей первой жене.

– Как ее звали?

– Марта.

– И что же он рассказал?

– Ну, они были женаты уже два года или два года с хвостиком и отправились в Мехико, и она, как оказалось съев чего–то рыбного, внезапно заболела, очень сильно заболела. Он описал, какой это был кошмар – ночью перевозить ее через границу и пытаться получить по пути домой квалифицированную медицинскую помощь. К тому времени, когда он доставил ее домой, семейный врач установил, что она была уже в критическом состоянии. Врач заявил, что это было, без сомнения, пищевое отравление испорченными морскими продуктами. Ну а затем она умерла, и все этим кончилось.

– Как вы определили, что в болезни проявились симптомы отравления мышьяком?

– Я же говорю вам, мистер Мейсон, он сам рассказал о всех деталях. В общем–то, говорить о таком не очень прилично, но он был под винными парами и не стесняясь рассказывал о всех этих неприятных физиологических подробностях, когда он вез умирающую женщину по дикой мексиканской пустыне. И именно тогда он упомянул о конфетах. При всей его тяге к жирной пище он терпеть не может шоколада. По его словам, Марта взяла с собой в дорогу коробку шоколада, которую съела уже в Мексике. В ту же самую минуту, когда он только проговорился об этом, в ту же самую минуту, запомните, я уже догадалась, что произошло на самом деле. Я порылась в медицинском справочнике, изучила все симптомы, и, будьте уверены, все они были налицо. Марта была отравлена мышьяком, который был в той самой коробке с шоколадом, из которой она взяла и съела несколько конфет сразу же после рыбного обеда.

– Кто ей вручил шоколад? – спросил Мейсон.

– Боже, откуда я могу знать? Но можно биться об заклад, что именно он отравил мышьяком шоколад.

– Бейн не обращался к мексиканскому доктору?

– Нет. Марта якобы сама этого не хотела, да и он считал, что это нежелательно. Как сейчас подает эту версию Натан, они оба были уверены, что у нее простое пищевое отравление и что, прочистив желудок, она быстро поправится. Словом, они решили не обращаться к местному врачу и добраться домой. Если вы меня спросите, почему он хотел доставить ее домой, то я отвечу, что у него есть знакомый доктор, с которым он играет в гольф, и поэтому Натан был уверен, что доктор подпишет любое свидетельство о смерти, не задавая лишних вопросов. Врач согласился с диагнозом рыбного отравления, и, когда она через два дня умерла, он без лишних проволочек подписал свидетельство о смерти.

– Где они жили в то время? – поинтересовался Мейсон.

– В Сан–Диего.

– А что с телом Марты? Ее кремировали или?..

– В том–то все и дело, – продолжила она. – Он хотел, чтобы умершую кремировали, но ее родители требовали, чтобы ее похоронили, и они настояли на своем. Сама она не оставила никакого завещания или распоряжения, как поступить после ее смерти, и поэтому ее похоронили.

– Где?

– В Сан–Диего, на местном кладбище.

– Ну что же, я рад, что вы мне все это рассказали, – подвел черту под обсуждением адвокат. – У нас есть теперь над чем поработать.

– Видишь, – повернулся Джим Брэкстон к жене, – говорил я тебе, что это важно.

– Теперь, – обратился к ним Мейсон, – я хотел бы, чтобы вы осознали и поняли одну вещь: никто из вас не произнесет об этом ни слова, пока я не разрешу. Понятно?

Они оба кивнули головой.

– Ваши свидетельства могут оказаться очень важными, – подчеркнул адвокат. – Все факты в этом деле перекручены. Нелли Конуэй заявляет, что Натан Бейн хотел заплатить ей за то, что она вручит его жене лекарство, которое якобы облегчит ее страдания, и та не будет слишком нервничать. Нелли принесла мне это лекарство. Я взял одну таблетку для анализа, и она оказалась обыкновенным аспирином… Бессмыслица какая–то! А затем вдруг Элизабет Бейн умирает. Натан Бейн явно юлит, норовит выскользнуть сухим из воды, заодно прихватив с собой наследство. Чтобы заткнуть всем рот, он явно стремится бросить тень подозрения на всех, кроме самого себя. В подходящий момент я хотел бы нанести такой удар, который произвел бы воистину ошеломляющее впечатление. Именно поэтому я и хочу, чтобы не произошла утечка этой информации, ни единого словечка. Понимаете?

– Сделаем все, что вы скажете, – заявил Джим Брэкстон.

– Хорошо, договорились, – заметил Мейсон, – и я хотел бы, чтобы вы точно следовали инструкциям. Все может оказаться гораздо более важным, чем вы сейчас думаете.

– Ну, положим, – вздернув подбородок, заметила миссис Брэкстон, – я–то знаю, когда держать свой язык за зубами, а что касается Джима, он никогда не болтает, не правда ли, Джим?

– Да, дорогая, конечно.

– И ты будешь исполнять инструкции мистера Мейсона, не так ли, Джим?

– Да, дорогая.

– Вам нечего беспокоиться, – она обернулась к адвокату.

– Итак, – Мейсон сухо улыбнулся, – все говорит о том, что вы оба понимаете, о чем идет речь.

Глава 14

Ночь была ясная и спокойная. Свет звезд ровно сиял в глубине неба, но его забивали мощные прожекторы в аэропорту. Мейсон влился в поток пассажиров, спешащих к выходу. Выполняя инструкции, Джим и Джорджиана Брэкстон были среди первых спустившихся по трапу с самолета, адвокат же пристроился в конце очереди. Пока Мейсон поднимался по лестнице в центральный зал аэропорта, он незаметно и быстро огляделся, ища взглядом Деллу Стрит. Ее нигде не было. Начиная беспокоиться, он направился к выходу и здесь внезапно увидел лейтенанта Трэгга с небольшим чемоданчиком в руке. Тот, нетерпеливо поглядывая на громадные часы в зале, мерил шагами пол. Мейсон, повернувшись спиной к лейтенанту Трэггу, поспешил к выходу. Он уже почти проскочил незамеченным к тяжелым стеклянным дверям, когда Трэгг резко и довольно бесцеремонно окликнул его по имени. Мейсон повернулся, изобразив на лице крайнее удивление. Трэгг заторопился к нему.

– Здравствуйте, Трэгг, – небрежно бросил Мейсон, показывая всем своим видом, что он очень спешит и не может задерживаться.

– Ну так как поживаем, защитник? – спросил Трэгг.

Тон Мейсона мог обмануть кого угодно, но не Трэгга – самого умного и грамотного полицейского из числа тех, с кем ему приходилось иметь дело.

– Нормально, не жалуюсь. А здесь как дела?

– Догадываюсь, что вы были в Новом Орлеане, не так ли? – Трэгг был в отличном настроении и весьма юмористическом расположении духа.

Мейсон молча кивнул.

– Как же вы тогда здесь оказались, если тамошняя полиция сообщила нам, что они запретили вам покидать их город вплоть до особого указания?

– Полиция в Новом Орлеане, – веско отрезал Мейсон, – груба, деспотична, несдержанна и невежлива.

Трэгг рассмеялся от всей души, а затем резко перешел на серьезный тон:

– Скажите, Мейсон, вам разрешили уехать?

– Я не привык спрашивать ничьих разрешений и следовать указаниям, ограничивающим свободу моего передвижения, до тех пор, пока не будет доказано в установленном законом порядке, что я совершил то или иное уголовно наказуемое деяние, – в таком же тоне ответил Мейсон.

– Ну ладно, Мейсон, – лицо Трэгга расплылось в добродушной улыбке, – будем надеяться, что там, в Новом Орлеане, не случилось ничего такого, что заставило бы вас изменить своим твердым жизненным правилам.

– Можете быть уверены, – в тон ему ответил адвокат.

– В чем, в чем, а в оптимизме вам, Мейсон, не откажешь.

– А здесь вы для того, чтобы встретить меня? – иронически осведомился Мейсон.

– Нет, Мейсон, на этот раз я здесь по своим делам и никакого официального интереса у меня к вам нет. Если быть честным, то я больше интересуюсь самолетом, который по расписанию должен вылететь в Новый Орлеан где–то минут через двадцать. Я один из тех нервных и нетерпеливых пассажиров, что не могут сидеть и спокойно ждать, когда объявят о посадке, а должны слоняться по залу, уставившись на центральное информационное табло, как будто глазами можно подтолкнуть стрелки часов.

– Отправляетесь в Новый Орлеан, чтобы допросить Нелли Конуэй? – полюбопытствовал адвокат.

– Официально, – сказал Трэгг, – мне не полагается делать заявления, но неофициально, Мейсон, в Новом Орлеане происходят некоторые довольно занимательные события.

– Что за события?

Трэгг отрицательно покачал головой.

– Не стоит напускать на себя такую чертовскую секретность, – заметил Мейсон. – Полагаю, что все знают, что Натан Бейн вылетел в Новый Орлеан и был схвачен полицией, как только вышел из самолета.

– Серьезно? – Трэгг явно старался не показать удивления.

– Ах, вы не знали, что я в курсе? – Адвокат не скрывал сарказма.

– Вы в курсе многих вещей. Иногда, Мейсон, вы поражаете меня, когда я узнаю, что вам известно, а иногда бывают случаи, когда я беспокоюсь, что никогда не узнаю, что же вы знаете. Поэтому я должен постараться и не дать вам ни малейшего повода узнать, что мне известно.

– Поэтому, – резюмировал адвокат, – тот факт, что Натан Бейн был схвачен полицией, а Нелли Конуэй тоже была задержана и дает показания, а также тот факт, что вы нервно меряете шагами аэропорт, ожидая вылета в Новый Орлеан, – все это достаточно ясно доказывает: Натан Бейн сделал какое–то сногсшибательное признание, или вы ожидаете, что он расколется к вашему приезду.

– Вам действительно следовало бы раздобыть тюрбан и магический кристалл, – язвительно заметил лейтенант Трэгг. – Тогда бы вы смогли открыть свое дело, предсказывая будущее, читая мысли, советуя, как заработать состояние. Уму непостижимо, как такой талант расходует себя на пустяки.

– Бейн признался в убийстве? – задал вопрос адвокат.

– А почему бы вам не заглянуть в ваш магический кристалл? – иронически усмехнулся Трэгг.

– Не хотите делиться информацией, а, лейтенант?

Трэгг отрицательно покачал головой.

– У меня, Трэгг, будут проблемы с вашим подчиненным Голкомбом, – вздохнул Мейсон.

– У вас и прежде были с ним проблемы. В этом нет ничего нового.

– Я имею в виду, что у меня будет с ним действительно настоящая стычка. Я собираюсь хорошенько проучить его.

– Ой ли?

– Я говорю совершенно серьезно.

– Чем же он вам так насолил?

– У него оказалась весьма гибкая выборочная память. Он почему–то напрочь забыл мой с ним разговор о Натане Бейне.

– Да, сержант Голкомб знаком с Натаном Бейном. – Трэгг стал задумчивым и серьезным. – Они немало провели вместе времени.

– И что из этого?

– Они вроде как сдружились. Голкомб записался на курсы, где обучали ораторскому искусству, в том числе полицейских и помощников шерифов. Натан Бейн как раз преподавал в классе, одним из слушателей которого был сержант Голкомб. И произвел довольно–таки большое впечатление на моего сержанта. Нужно признать, что Бейн – искусный, умеющий убеждать лектор. Когда он в ударе, то производит впечатление незаурядной личности. Голкомб оказался под сильным, весьма сильным впечатлением. Как–то после лекции, когда они остались наедине, он сказал Бейну, что восхищается его ораторским искусством, тот был, естественно, польщен, они разговорились, и между ними возникло нечто вроде дружбы.

Несколько месяцев тому назад Бейн позвонил Голкомбу и поделился с ним своими подозрениями относительно того, что сиделка его жены, Нелли Конуэй, судя по всему, ворует драгоценности. Он спросил у Голкомба, как ему поступить, и тот предложил обратиться в частное детективное агентство, порекомендовав известного вам Джеймса Хэллока.

– Это объясняет многое, но не отвечает на основной вопрос: почему у сержанта Голкомба оказалась такая короткая память, когда я попытался напомнить ему о нашем разговоре?

– Ладно, так и быть, я скажу вам, – не выдержал Трэгг. – Когда вы позвонили со своей версией о таблетках, Голкомб подумал, что вы наспех сооружаете сложную защиту для своей клиентки, с тем чтобы позднее поставить Натану Бейну, человеку, к которому он относится с симпатией, ловушку при перекрестном допросе. Ну а отношение Голкомба к себе вы прекрасно знаете, не мне вас просвещать на этот счет.

Женский голос по радио объявил, что посадка пассажиров на рейс на Новый Орлеан производится через галерею номер 15, и Трэгг, сделав одобрительный жест рукой, улыбнулся и произнес:

– Ну, удачи вам, защитник.

– Спасибо, и вам тоже удачи. Надеюсь, вы вернетесь с признанием Бейна и положите его на стол Голкомбу.

– Что–нибудь передать полицейским в Новом Орлеане?

– Передайте им, что я их люблю, – ответил Мейсон.

– Они могут затребовать вас назад.

– Если полиция Нового Орлеана попробует затребовать меня назад, то они должны объявить меня вначале во всеамериканский розыск, а затем уже постараться найти закон, который я, по их мнению, нарушил в штате Луизиана и на основании которого они могли бы потребовать моей выдачи. Вы, лейтенант, могли бы разъяснить им практическую сторону законов Соединенных Штатов и права граждан этой страны.

Трэгг растянул губы в подобие улыбки, помахал рукой и торопливо направился к выходу на летное поле. Мейсон проводил его взглядом до выхода и уже собирался уходить, когда услышал за спиной быстрый стук каблучков и, повернувшись, увидел Деллу Стрит, бегущую к нему.

– Привет, шеф.

– Привет. Где ты пропадала?

– Не угадаете, где я пропадала. – Она засмеялась. – Когда увидела лейтенанта Трэгга в холле, я не знала, вас ли он ждет, или меня, или просто улетает. Поэтому я удалилась в одно место, куда лейтенант Трэгг и его подчиненные не смогут войти.

– И что потом? – спросил адвокат.

– Потом, – ответила она, – продолжая наблюдать за Трэггом, я пришла к выводу, что он никого не ждет, а сам вылетает, судя по всему в Новый Орлеан. Прекрасно понимая, что встреча с ним не входит в ваши планы, я затаилась так, что он меня не видел, надеясь предупредить вас об опасности. Но он, к сожалению, оказался одним из тех нудных нервных пассажиров, которые вместо того, чтобы сидеть спокойно и ожидать вызова на посадку, все слоняются по залу и пялят глаза во все стороны.

– А где Виктория Брэкстон?

– Она здесь. Мы остановились в одном мотеле.

– Ты сделала так, как я просил?

– Да, шеф, зарегистрировались под своими собственными фамилиями.

– Прекрасно. Будет гораздо хуже, если выяснится, что она скрывается от правосудия.

– Нет–нет, все сделано именно так, как вы хотели.

– Ее кто–нибудь разыскивает?

– Насколько я знаю, пока только газетчики. Первый допрос у окружного прокурора завтра в десять утра.

– Они прислали ей повестку?

– Нет, но это сообщение было опубликовано в газетах. Они направили повестку Джиму и Джорджиане Брэкстон. Я вижу, что они все же успели на пересадку в Эль–Пасо, не так ли? Что вы о них думаете, шеф?

– Все бы ничего, – ответил Мейсон, – если не считать того, что эта дама, начав говорить, обязательно заговорит вас до умопомрачения.

– Она рассказала о?..

Мейсон кивнул.

– Как вы собираетесь это использовать? Не хотите ли пустить в печать, тогда мы сможем…

– Нет, – сказал Мейсон. – Я хочу пока попридержать эту информацию и использовать ее в должное время, должным образом и в должном месте. Если Натан Бейн признается в убийстве своей жены, мы передадим информацию лейтенанту Трэггу, хотя Трэгг, вероятно, узнает об этом прежде, чем мы получим шанс рассказать ему обо всем этом. С другой стороны, если полиция захочет обелить Натана Бейна, мы бросим им в лицо эту информацию.

– Почему они захотят обелить Бейна?

– Потому, – ответил Мейсон, – что наш дорогой друг сержант Голкомб брал уроки ораторского искусства у Натана Бейна. Хорош голубчик?

– А может, это просто совпадение?

– Это совпадение, если взглянуть на это с одной стороны.

– А если взглянуть на это дело с другой стороны, тогда что?

– Тогда совсем другая картина, – начал адвокат. – Предположим, что вы замыслили убийство. Предположим, вы незаурядный искусный оратор, умеющий воздействовать на аудиторию и производить нужное вам впечатление на людей. Предположим, вас приглашают в закрытый полицейский клуб для чтения лекций по ораторскому искусству. В сложившейся ситуации не станете ли вы стараться заиметь кучу друзей среди своих слушателей с тем расчетом, что они когда–нибудь помогут вам в разных жизненных передрягах? А уж тем более если вы замыслили отправить на тот свет свою жену. Ты как думаешь?

Делла Стрит молча кивнула.

– Не исключено, – продолжал далее Мейсон, – что Натана Бейна связывает с сержантом Голкомбом дружба именно такого рода.

– Вы думаете, это может серьезно осложнить ситуацию?

– Все может быть, особенно если учесть странную «забывчивость» нашего друга сержанта в том, что касается именно меня. Кстати, где машина, Делла?

– На стоянке.

– О’кей. Тогда я пойду получать свой багаж, а ты, пожалуйста, подгони пока машину к выходу. Там я тебя и встречу. Газетчиков не видно?

– Не думаю. – Она засмеялась. – Они пытались связаться с вами, звонили в Новый Орлеан, и тамошняя полиция заверила их, что вас не выпустят из штата Луизиана до тех пор, пока не закончится расследование.

– Ах вот оно что, – сказал Мейсон. – Шустрые ребята, ничего не скажешь.

– Кстати, шеф, а как вы оттуда улизнули? Оставили залог, а потом плюнули на него?

– Ну да, стану я еще залог платить. Я просто взял и уехал, вот и все. Откуда они взяли, что могут мне приказать не покидать их город? Вот если бы преступление было совершено в штате Луизиана, тогда другое дело. А то эти молодчики пытаются расследовать преступление, совершенное в другом штате, не имея никаких исходных данных, кроме официального запроса установить конкретное лицо! В общем, Делла, ну их всех к черту!

– Правильно, к черту их всех, – одобрила Делла Стрит, засмеявшись. – И не забивайте слишком себе голову этим, шеф. Сейчас вас разделяет с Новым Орлеаном полторы тысячи миль. Получайте свой багаж, а я пока подгоню машину.

Она подбодрила его едва заметной улыбкой и направилась к стоянке. Мейсон получил у носильщика багаж и вышел из аэропорта, когда она подъехала. Адвокат швырнул сумку на заднее сиденье, нырнул в переднюю дверь, сел рядом с секретаршей и предупредил:

– Делла, постарайся–ка, чтобы за нами не было никакого «хвоста».

– О’кей, посмотрите назад, а я покручусь по переулкам.

Мейсон уселся так, чтобы можно было наблюдать за дорогой.

– Делла, что с Викки?

– Она беспокоит меня, шеф.

– Почему?

– Не могу понять. С ней что–то происходит, и я не могу понять, что именно.

– Что нового с завещанием?

– Это завещание, увы, уже не такое, каким вы его видели.

– Не такое?

– Не такое.

– Что изменилось?

– В конце предложения, – продолжила Делла Стрит, – сейчас стоит превосходный шедевр пунктуации – изящная круглая чернильная точка.

– Да, элегантно, ничего не скажешь.

– Шеф, что они могут предпринять в подобной ситуации?

– Что ты имеешь в виду?

– Будет ли это подделкой?

– Любой знак, который вносится в документ с целью ввести в заблуждение других и внесенный после того, как документ подписан, будет рассматриваться как умышленное искажение документа, то есть его подделка.

– Даже если крошечная точечка не больше пылинки?

– Даже если точка вполовину меньше этой, при условии, что она является существенной и значимой частью документа и ее цель быть таковой.

– Ну она и есть теперь таковая.

– Ты спрашивала ее об этом?

– Она ответила, что ее поставила сестра.

Они помолчали. Делла Стрит поинтересовалась:

– Как там, за нами, шеф?

– Вроде бы никто не выражает чрезмерного интереса к нашему маршруту, Делла.

– Как поступим? Может, вырвемся уже на центральную магистраль?

– Покрутись еще разок, а затем поедем прямо в мотель. Хочется послушать рассказ Викки Брэкстон о том, как закончилась история с этим завещанием.

Глава 15

Виктория Брэкстон в элегантном костюме, с деловитым и в то же время напряженным видом ожидала Перри Мейсона и Деллу Стрит в хорошо обставленной гостиной люкс мотеля, где Делла Стрит сняла на свое имя номер. Адвокат не стал терять время на околичности и сразу же приступил к делу.

– Не знаю, сколько у нас времени, – начал он, – но его может оказаться меньше, чем мы рассчитываем, так что давайте ограничимся главным.

– Может, расскажете вначале, что случилось в Новом Орлеане? – задала она вопрос.

– Сейчас слишком долго рассказывать. – Он отрицательно покачал головой.

– Мне хотелось бы узнать, – настаивала она. – Мне крайне интересно все, что делает Натан.

– Это интересно и полиции. Поговорим об этом попозже, если у нас будет время. Сейчас же я хотел бы узнать некоторые детали.

– Какие?

– Все, так или иначе связанное со смертью миссис Бейн.

– Мистер Мейсон, это я своими руками дала ей яд.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Как это все случилось?

– Нелли Конуэй положила эти таблетки на блюдце. Она сказала мне: «Когда Элизабет впервые проснется после шести утра, ей нужно будет дать это лекарство. Не давайте его только до шести утра, но как только она проснется после этого времени, сразу же предложите его принять».

– Это были три таблетки?

– Да.

– Положенные на блюдце возле кровати?

– Да.

– И что же потом случилось?

– Знаете, мистер Мейсон, тут ничего уж не попишешь. Она проснулась, и я ей дала лекарство. Именно эти таблетки.

– Кому вы говорили об этом?

– Мисс Стрит и вам.

– Говорили ли об этом полицейским?

– Нет, мистер Мейсон. Я не говорила, потому что в то время, ну, когда полицейские проводили там расследование, мы все были в нервном шоке, и в то время мне и в голову не пришло, что я была именно тем человеком, который вручил ей яд. Уж только потом я все сообразила.

– Прекрасно.

– Что прекрасно?

– Что вы никому не сказали. Не рассказывайте никому, не упоминайте об этом, ничего не говорите полиции, ничего и никому.

– Но, мистер Мейсон, разве вы не понимаете, что только через мои показания они реально могут связать Нелли Конуэй со смертью моей сестры, а Нелли, естественно, связующее звено, которое выводит на Натана Бейна.

– Давайте оставим на минуту заботу об этих связующих звеньях, – успокоил ее Мейсон.

– Мистер Мейсон, я не считаю это честным. Думаю, я должна сообщить им. В тех таблетках, что Нелли оставила на блюдце, был яд.

– Не говорите им об этом.

– Скажите мне, пожалуйста, почему?

– Нет, – ответил он, – сейчас не время. Теперь расскажите о том завещании.

– А что о нем?

– Все. Я не думаю, что ваш брат или его жена знает о нем.

– А какая разница?

– Разница есть, и большая.

– Элизабет не хотела, чтобы Джорджиана – это жена Джима – знала что–то о завещании.

– Почему не хотела?

– Потому что завещание могло бы подтолкнуть ее к еще большей экстравагантности в поведении, просто к идее, что она когда–нибудь могла бы без помех попользоваться деньгами Элизабет.

– Но ведь Джим тоже получит часть наследства?

– Все это так, но говорить ей об этом нельзя было. Дело в том, что она чрезвычайно сумасбродная и неуправляемая особа. Ну вот, например, она всегда держит Джима в долгах. Бог знает, сколько у них долгов. Если бы она знала об этом завещании, я имею в виду, если бы она знала все детали: насколько сильно Элизабет пострадала в аварии и все такое прочее, – то она, несомненно, рванулась бы в новые расходные шалости в расчете на ожидаемое наследство.

Мейсон с задумчивым видом переваривал информацию.

– Вы с Элизабет обсуждали все эти варианты?

– Ну разумеется.

– Ваш рассказ, несомненно, кое–что проясняет, хотя, с другой стороны, вносит еще большую путаницу в другие аспекты этого сложного дела, – задумчиво протянул адвокат, пристально глядя на свою собеседницу.

– Что вы имеете в виду?

– В вашем рассказе есть некоторые детали, которые мне очень не нравятся, честно говоря, – ответил Мейсон.

– Какие?

– Начать с того, что когда вы пришли ко мне в контору, то вы мне сообщили, что ваша сестра направила вас сюда с тем, чтобы нанять меня для подготовки завещания.

– Ну а что в этом необычного?

– Затем, когда кто–то позвонил и попросил Викки, вы очень удивились. Вы заявили, что только ваши ближайшие родственники зовут вас Викки и никто из них не знал, где вы находитесь.

– Теперь ясно, вы имеете в виду моего брата и сестру?

– Совершенно верно.

– Да, они не знали, где я была. Вернее, только Элизабет знала, где я нахожусь, но позвонить вам в офис она, как вы понимаете, никак не могла. Однако Джим был в курсе: я же в его присутствии спрашивала Нелли Конуэй, где находится ваш офис, и он, вероятно, подумал, что я могла отправиться туда попросить вас рассказать что–нибудь о ее деле или договоренности с Бейном. Когда Элизабет стало по–настоящему плохо и стало ясно, что она умирает, они, разумеется, с ума там все сходили, пытаясь найти меня. Джим обзвонил полдюжины мест и затем позвонил в ваш офис, просто так, на всякий случай.

– Хорошо, давайте теперь начистоту. Почему все же ваш брат и его жена не знали, где вы находились?

– По той самой причине, о которой я уже говорила, мистер Мейсон. Они ничего не должны были знать о завещании. Элизабет обсуждала его лишь со мной.

– Когда?

– Когда она проснулась около… я думаю, это было около пяти утра.

– Хорошо. Расскажите мне все, что произошло.

– Ну понимаете, впервые она проснулась около трех часов. Мы тут же все вместе зашли в спальню и поговорили с ней. Беседовали недолго, минут десять, только приветствия и общие фразы. Она поцеловала каждого из нас и сказала, как она рада всех нас видеть.

– И что было потом?

– Потом она сразу же заснула. Мы оставили Нелли Конуэй на дежурстве, а сами отправились в соседнюю комнату немного отдохнуть с дороги. Я поспала час или полтора, затем встала и сказала Нелли, что я выспалась и могу сменить ее.

– А потом что?

– В этот момент она положила таблетки на блюдце и сказала мне, чтобы я предложила их Элизабет, как только она проснется, но не раньше шести часов утра.

– А где они лежали?

– В коробочке, в кармашке ее халата, так или иначе она взяла таблетки именно оттуда, тогда–то я их впервые и увидела.

– Почему же Нелли Конуэй не оставила их в коробке и просто не предупредила вас, чтобы?..

– По–видимому, она опасалась, что я забуду о них. Она взяла блюдце, на котором стоял стакан с водой, и положила эти таблетки на блюдце так, чтобы их можно было сразу увидеть, – на столик рядом с кроватью.

– Далеко от Элизабет?

– Нет, недалеко, прямо у кровати. Ну, правда, не совсем рядом… может, в двух футах[4] от кровати.

– Далеко от двери комнаты?

– Дверь комнаты находится рядом со столиком. Таблетки, таким образом, находились в двух–трех футах от двери комнаты.

– Я должен знать все до мельчайших деталей, – объяснил Мейсон. – Ну и что случилось потом?

– Знаете, потом Элизабет вновь заснула. Она проснулась около пяти, и именно тогда у нас состоялся серьезный разговор. Затем она собственноручно подготовила завещание.

– И что потом?

– Потом она снова уснула, это было около половины шестого, я еще подумала, не забыть бы ей дать лекарство после шести. Она поспала немногим более часа и вновь проснулась где–то без четверти семь. Вот тогда–то я и дала ей эти чертовы таблетки, которые она запила холодным кофе из чашки.

– Расскажите поподробнее, что же произошло, когда вы беседовали.

– Мы беседовали, по–моему, с полчаса, мистер Мейсон, причем она рассказала мне, как она себя чувствует, о том, что Натан пытался ее убить и что она говорила об этом с Нелли Конуэй. Она хотела бы, чтобы вы стали ее адвокатом, встретились бы с Натаном Бейном и передали ему, что с ним все кончено, что она собирается подать на развод и хотела бы составить завещание, по которому Натан не получил бы ни цента.

– Упомянула ли она об основаниях для развода, о своих доказательствах?

– Деталей она не касалась, но сообщила мне, что у нее есть документальные доказательства.

– Документальные? – недоверчиво переспросил Мейсон.

– Совершенно верно.

– Она намеревалась получить развод, потому что он пытался убить ее, не так ли?

– Я не знаю, я так полагаю.

– И у нее были документальные доказательства этого?

– Конечно нет. Я думаю, документальные доказательства были связаны с супружеской неверностью.

– Где она их хранила?

– Он мне не сказала.

– Хорошо, продолжайте, – нетерпеливо сказал Мейсон. – Что дальше?

– Ну, она сказала также, что хотела бы, чтобы вы пришли к ней на дом, подготовили с ее слов завещание, которое она бы подписала в вашем присутствии, и попросила меня встретиться с вами и договориться обо всем. Затем она потребовала свою чековую книжку, сказав, что она находится в сумочке, в ящике секретера. Я принесла ей чековую книжку, и она заполнила для вас чек.

– Что же дальше?

– Потом мы немного поговорили о том, что она по–настоящему опасается Натана и чувствует, что с ней что–то может случиться прежде, чем она успеет подписать составленное вами завещание.

– Сцена довольно–таки мелодраматическая, прямо как в кино, – не мог скрыть иронии адвокат.

– Если не считать того, что произошло потом, – резко оборвала мисс Брэкстон.

– Хорошо, хорошо. Продолжайте.

– Я, разумеется, начала успокаивать ее, говоря, что Натан хоть и отпетый мерзавец, но трус, каких мало, и что вряд ли он решится на какие–то серьезные действия, но что если она настаивает, то я обязательно на следующий день первым делом постараюсь встретиться с вами с тем расчетом, чтобы к полудню вы уже смогли бы прийти к ней на дом и выполнить все формальности. Тем не менее она продолжала настаивать на своем, говоря, что прежде всего необходимо исполнить волю завещателя, то есть ее собственную, и сообщить Натану, что она не собирается оставлять ему – неважно, что может с ней произойти, – ни цента из своих денег. Она сказала, что все обдумала и решила, пока суд да дело, подготовить собственноручное письменное завещание. По ее словам, у этого человека, она имела в виду Натана, не должно быть никаких иллюзий на этот счет.

– Так что же она сделала?

– Она взяла лист бумаги и написала то самое завещание.

– Позвольте мне взглянуть еще разок на завещание.

– Но, мистер Мейсон, вы ведь уже его видели.

– Оно у вас с собой?

– Да, конечно.

Она открыла сумочку с явной неохотой и протянула завещание адвокату. Мейсон внимательно осмотрел его, потом поднес его ближе к свету, чтобы еще раз прочитать повнимательнее.

– Сейчас после последнего слова появилась точка, – веско сказал он, пристально глядя на свою собеседницу.

Виктория Брэкстон ничего не ответила.

– Когда вы в прошлый раз приходили ко мне, – сказал Мейсон, – в конце завещания не было точки. Я еще тогда указал вам на то, что последнее предложение не закончено.

– Я хорошо помню, что вы мне говорили.

– Итак, вы взяли ручку и закончили предложение, – продолжал Мейсон. – В стремлении получить наследство наверняка вы сами сунули голову в петлю. Они проведут спектрографический анализ чернил этой точки. Если у них возникнет какое–то подозрение, что…

– Вы думаете, что анализ покажет, что ее поставили другой ручкой и другими чернилами? – задала она вопрос. – Мистер Мейсон, не стоит беспокоиться об этом. Это длинное сложное предложение было закончено рукой Элизабет той же ручкой, какой она написала все завещание.

– Давно вы поставили эту точку? – сухо осведомился Мейсон.

– Я ее не ставила. – Голос Виктории Брэкстон звучал как натянутая струна.

– Кто же ее поставил?

– Элизабет.

– Более невероятной истории, – хмыкнул адвокат, – вы не могли придумать?

– Мистер Мейсон, я расскажу вам всю правду, все как было. Меня крайне обеспокоило, что большое предложение в конце завещания не было закончено. Когда вы указали мне на это, я тут же сообразила, что если что–нибудь непредвиденное произойдет, то… в конце концов, это что–то случилось, мне передали по телефону, что Элизабет отравлена. Я выскочила из вашего офиса как метеор, схватила такси, примчалась домой и сразу же направилась в комнату Элизабет. Она была слаба, очень слаба. Она уже агонизировала и страшно страдала, но была в полном сознании. Я приказала всем удалиться и оставить меня с ней наедине. Когда мы остались одни, я сказала: «Элизабет, мистер Мейсон указал на то, что завещание носит незаконченный и сомнительный характер, так как ты забыла поставить точку в конце всего текста». Затем я взяла ручку и протянула ее ей.

– Она взяла ее?

– Ну я… она в тот момент была очень слаба.

– Взяла ли она ручку, когда вы протянули ее?

– Я вложила ей в руку.

– А потом что вы сделали?

– Я держала завещание близко к ней, чтобы она могла бы поставить точку в соответствующем месте.

– Подняла ли она голову с подушки?

– Нет.

– Как же она видела, куда поставить точку?

– Я направляла ее руку.

– Понимаю, – сухо заметил Мейсон.

– Но она понимала, что делалось.

– Мне нравится, как вы все это излагаете, – сказал адвокат. – Вместо того чтобы сообщить «она понимала, что делает», вы заявляете «она понимала, что делалось».

– Ну тогда, она понимала, что делает.

– Вы по–прежнему говорите неправду об этом завещании, – укоризненно промолвил Мейсон.

– Что вы имеете в виду?

– То, что ваша версия, мягко говоря, не совсем правдоподобна.

– Мистер Мейсон, почему, как вы можете заявлять мне такое?

– Потому что вы разговариваете с юристом. И давайте бросим эти детские штучки, а попробуем поговорить как взрослые люди.

– Я не понимаю, что вы этим хотите сказать.

– Это завещание не было закончено, когда вы пришли с ним ко мне в бюро, и вы это знаете.

– Ну конечно… конечно, оно теперь закончено.

– Почему Элизабет Бейн прервалась, когда писала это завещание?

Виктория Брэкстон замешкалась. Ее взгляд забегал по комнате, словно ища, куда бы спрятаться.

– Говорите, – голос Мейсона был безжалостен.

– Если уж вы так хотите это знать, – выпалила она, – Элизабет как раз писала завещание, когда Джорджиана открыла дверь и заглянула в комнату, спросив, чем она могла бы быть полезной.

– Это уже лучше, – сказал адвокат. – Что потом случилось?

– Элизабет не хотела, чтобы Джорджиана узнала, что она готовит завещание, поэтому она сунула листок бумаги под простыни. Джорджиана осведомилась, как идут дела и справляемся ли мы, а я сказала, что все нормально и пусть она не беспокоится.

– А что потом?

– Затем она пошла к себе в комнату. Пока мы с ней разговаривали, Элизабет, закрыв глаза, как–то странно затихла, и, подойдя к ней, я, к своему удивлению, обнаружила, что она попросту уснула. Ну прямо невезение какое–то! Ну и что мне оставалось делать? Я высвободила ручку из ее пальцев, но не стала доставать лист бумаги с завещанием, так как боялась разбудить ее. Решила подождать, пока она проснется, и затем уже достать его из–под простыней. Ну а потом я была уверена, что Элизабет закончила завещание, так как она перестала писать текст за добрых две минуты до неожиданного прихода Джорджианы.

– И когда вы вновь достали завещание?

– Это произошло тогда, когда она проснулась, то есть в полседьмого утра. Я тут же дала ей эти злополучные таблетки, она запила их водой из стакана, но захотела кофе, сразу же после лекарства, поэтому я позвонила в звоночек и попросила экономку принести кофе. Примерно в это же время заступила на дежурство дневная сиделка. У меня было время лишь на то, чтобы вытащить завещание из–под простыней. Элизабет наблюдала за моими действиями, улыбнулась, кивнула и сказала: «Правильно, Викки». Я поэтому поняла, судя по ее виду, что она закончила его. Мистер Мейсон, теперь это по–настоящему честная перед богом правда.

– Почему вы не рассказали мне об этом раньше?

– Потому что боялась: вы могли бы подумать, что… ну вы могли бы подумать, что завещание действительно не закончено.

– А никто в комнату не заходил после того, как Нелли положила эти таблетки на блюдце?

– Никто.

– Мы отвезем вас в аэропорт, – сообщил Мейсон. – Я хочу, чтобы вы улетели первым ближайшим рейсом в Гонолулу. Я хочу также, чтобы с борта самолета вы направили телеграмму окружному прокурору о том, что некоторые неотложные деловые обязательства, связанные с поручениями вашей покойной сестры, заставили вас спешно вылететь в Гонолулу, что вы будете поддерживать контакт с ним и что он может рассчитывать на ваше сотрудничество, но дела покойной Элизабет Бейн настолько серьезны, что ваш адвокат посоветовал вам сразу же вылететь в Гонолулу.

– Но какие дела?

– У вашей сестры есть недвижимость в Гонолулу, не так ли?

– Да. Масса. Мы живем в одном из ее коттеджей. У нее их там целая сеть.

– Вам вовсе не обязательно рассказывать всем, какие у вас дела.

– Но, боже мой, что я буду делать, когда доберусь туда?

– Туда вы не доберетесь.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что вас вызовут назад.

– Тогда зачем лететь?

– Потому что это самый элегантный способ убрать вас в тихое место. Вы не убегаете, поскольку от своего имени посылаете окружному прокурору телеграмму. Вы избираете удобный для вас вид транспортного передвижения под своей собственной фамилией, и я, как ваш адвокат, беру на себя ответственность, разрешая ваш выезд в Гонолулу.

– Какая–то дикая чушь. Неужели я должна все это исполнять? – пожала плечами Виктория Брэкстон.

– Это, – терпеливо разъяснил Мейсон, – не чушь и не моя прихоть, а единственно благоразумный выход из создавшейся ситуации. Далее, я предупреждаю вас – не обсуждайте это дело ни с кем. Ни при каких обстоятельствах не обсуждайте это с полицией или окружным прокурором, если меня нет рядом. Понимаете?

– Я все еще не вижу…

– Будете выполнять мои инструкции?

– Да.

– Все, как я сказал?

– Да.

– О’кей. – Он обернулся к секретарше: – Делла, отвези мисс Брэкстон в аэропорт.

Глава 16

Сразу после обеда Пол Дрейк заглянул к Перри Мейсону. Тот и не старался скрыть своего беспокойства.

– Пол, как там дела в Новом Орлеане? Бейн признался?

– Перри, полиция на этот раз нема как рыба – ни капли информации. Хотя нет, одно сообщение они все же сделали.

– Какое?

– У них есть ордер на твой арест.

– По поводу чего?

– По обвинению в бродяжничестве.

– Что–нибудь еще?

– В смысле этого обвинения?

– Да.

– Нет. Разве этого не достаточно?

– Они не могут добиться моей выдачи по обвинению в бродяжничестве и прекрасно знают об этом. Это месть за то, что я их обвел вокруг пальца.

– Они что, с ума сошли?

– Пусть они сходят с ума. Но ты ведь пришел сюда не только с этой новостью?

– Лейтенант Трэгг что–то накопал.

– Что именно?

– Что–то сенсационное.

– Улика, что Натан Бейн убил свою жену?

– Не думаю, – ответил Дрейк со значением. – Эта улика, как говорят мои источники, свидетельствует как раз об обратном – он не причастен к убийству Элизабет Бейн.

– Хотел бы я увидеть эту улику.

– Перри, могу только сообщить одну деталь, – продолжил Дрейк. – У них есть в этом деле действительно какая–то сногсшибательная улика, которую они так старательно держат в секрете, что никто не знает, что это такое.

– Что за улика?

– Я не смог узнать.

– Связана ли она с кем–нибудь из близких родственников покойной или лиц, вхожих к ней в дом? А может быть, они установили, что это самоубийство?

– Все, что мне известно, – это сверхсекретная улика.

– А шанса нет узнать о ней немножко больше?

– Большое жюри как раз сегодня заседает, – уточнил Дрейк. – Они рассматривают, в частности, и это дело. У меня есть один человек, а у него есть выход на Большое жюри. Возможно, он раскопает для тебя что–нибудь побольше. Мне также известно, что бюро окружного прокурора в ярости, поскольку Виктория Брэкстон не является для допроса по некоторым обстоятельствам этого дела.

– Она в поездке, – подчеркнуто бесстрастным тоном уточнил Мейсон. – У нее деловые интересы в Гонолулу, и поэтому она была вынуждена выехать на Гавайи.

– Это ты так считаешь, – с нескрываемой иронией отреагировал Дрейк.

– Она, – разъяснил Мейсон, – во всем, что касается ее имущественных прав, действует по совету своего адвоката, каковым я как раз и являюсь.

– Ну тогда все превосходно. Только окружной прокурор почему–то так не считает.

– Ему придется переменить свое мнение. Что–нибудь еще, Пол?

– Наша полиция консультировалась по телефону с лейтенантом Трэггом в Новом Орлеане. Этим утром они что–то нашли, что считают крайне важным…

Его прервал резкий телефонный звонок. Делла Стрит взяла трубку, послушала и протянула ее Дрейку:

– Пол, это тебя.

– Хэлло, – сказал Дрейк, взяв трубку. – Да… О’кей, дай его мне… Кто еще знает об этом?.. О’кей, спасибо. Будь здоров. – Он повесил трубку, обернулся к Мейсону и произнес: – Вот тебе и ответ. Большое жюри только что вынесло Виктории Брэкстон обвинение в убийстве первой степени.[5]

– Пол, все–таки что это за улика? – вздохнул Мейсон.

– Никто не знает. Она – секрет.

– Но если они представили ее Большому жюри, то какой же это секрет? Ведь об этом тут же все узнают!

– Вовсе не обязательно, Перри. Официально они могли представить Большому жюри лишь часть улик, а неофициально окружной прокурор мог тихонько шепнуть на ушко кому–либо из жюри о том, что у него есть неоспоримая улика, которая требует дополнительной проверки.

– У меня такое предчувствие, что готовится какая–то бомба, – покрутил головой Мейсон. – Делла, – он повернулся к ней, – пошли телеграмму Виктории Брэкстон прямо на борт самолета с предложением срочно вернуться обратно в Лос–Анджелес. Мне кажется, что мы обязательно должны это сделать хотя бы для того, чтобы показать, что мы не боимся выдвинутых обвинений и готовы доказать невиновность своей клиентки в открытом судебном процессе.

– Мне что, сообщить ей, что готовится бомба? – лукаво осведомилась Делла Стрит, держа карандаш и открытый блокнот наготове.

Мейсон немного задумался и, улыбнувшись каким–то своим мыслям, сказал:

– Пошли ей телеграмму следующего содержания: «Возвращайтесь обратно немедленно. Ничто не забыто».

Глава 17

Судебный процесс «Народ штата Калифорния против Виктории Брэкстон»[6] открылся в обстановке напряженного ожидания, столь характерного для спортивной борьбы двух лидеров чемпионата, которые до этого не знали поражения. Пытаясь мысленно разобраться в ситуации, Перри Мейсон окинул взглядом переполненный зал. Мало на кого он мог рассчитывать, чтобы отразить или, по крайней мере, ослабить тот удар, который приготовился нанести ему окружной прокурор. Мейсон пока не знал, какими козырями тот располагает.

Окружной прокурор Гамильтон Бергер, седоватый, с повадками увальня–медведя, с трудом скрывал внутреннее ликование, что наконец–то у него превосходное выигрышное дело без каких–либо осложнений и подводных камней. Словно опытный игрок, он в начале процесса совершал предварительные ходы со спокойной уверенностью человека, знающего, что у него на руках козырные карты. У обвинения были факты, которые соткали целую паутину косвенных улик, вполне достаточных для передачи дела на рассмотрение Большого жюри. Однако их вряд ли хватило бы для вынесения приговора на судебном заседании. Мейсон был уверен, что Гамильтон Бергер, несомненно, держит в резерве улику, которая может решить исход дела.

Поэтому Перри Мейсон, как стратег–ветеран судебных заседаний, работал осторожно, мастерски используя преимущества любой, самой мельчайшей процедурной детали, которая, по его мнению, могла бы принести хоть какую–то пользу, двигаясь ощупью и осмотрительно, реально сознавая и твердо понимая, что обвинение приготовило для него ловушку, и если он хоть на мгновение потеряет бдительность, то неминуемо провалится в пропасть.

Ни Перри Мейсону, ни людям из Детективного агентства Дрейка не удалось выяснить, какую улику припрятал окружной прокурор. Единственное, что удалось узнать, что обвинение, тщательно охраняя улику, рассчитывает, что ее представление в подходящее время произведет эффект разорвавшейся бомбы. Словом, адвокат оказался в таком положении, когда мог рассчитывать лишь на свои силы, на свою наблюдательность, на умение вести перекрестный допрос, с помощью которого ему удавалось добыть нужные ему факты из уст враждебно настроенных свидетелей.

Получилось так, что Перри Мейсон, несмотря на многочисленные казуистические уловки с целью заставить обвинение раскрыть свои козыри, в конце концов был вынужден войти в зал судебных заседаний, ничего не зная об аргументах оппонента, кроме голой схемы, которую тот использовал для поддержки обвинительного акта Большого жюри. Среди судебных знатоков заключались сделки один к пяти против клиентки адвоката.

На отбор присяжных в жюри времени ушло мало. Мейсон указал, что желает лишь справедливого и беспристрастного суда, а Гамильтон Бергер, как этого следовало ожидать, был готов согласиться с кандидатурами любых двенадцати граждан, которые будут решать вопрос о виновности подсудимой, так как был уверен в неотразимости своей улики. Газетные репортеры с нетерпением ожидали вступительное заявление Гамильтона Бергера, где он представит дело в общих чертах и в котором от него ожидаются веские доказательства; однако опытные юристы знали, что Бергер даже не намекнет в этой начальной стадии игры, какого рода козыри у него на руках. Окружной прокурор, пылая от возбуждения и предвкушая триумф, открыл судебное заседание. Обрисовав в нескольких фразах положение вещей, а именно что Виктория Брэкстон отравила свою сестру, вручив ей три пятигранные таблетки мышьяка, зная, что ее сестра оставила завещание, окончательно отказав подзащитной половину своей собственности, оцениваемой почти в полмиллиона долларов, Бергер заявил следующее:

– Я должен, кроме того, сообщить вам, многоуважаемые леди и джентльмены, члены жюри присяжных, что в этом деле обвинение не имеет желания воспользоваться какими–то техническими преимуществами против подзащитной. Обвинение предоставит не только основную улику, но и показания различных свидетелей, которые расскажут вам о целом ряде событий, приведших к трагической смерти Элизабет Бейн. Эта улика не укладывается в рамки обычного юридического шаблона, а будет представлять полное раскрытие нашей версии. Мы обрисуем краткими четкими мазками для вас, леди и джентльмены, общую панораму событий, предшествовавших преступлению, подкрепив ее ключевой уликой. Возможно, вы посчитаете, что улика в этом деле в какой–то степени нетрадиционна, если ее рассматривать с точки зрения обычной процедуры доказательств по уголовным делам, но, вдумавшись внимательно, вы неизбежно придете к заключению, что подзащитная виновна в убийстве первой степени, тщательно и сознательно спланированном, исполненном в сложившихся обстоятельствах самым безжалостным образом, против беззащитной жертвы, что делает неизбежным вынесение присяжными без права апелляции вердикта виновности в убийстве первой степени и обязательного приговора к смертной казни.

Гамильтон Бергер кончил читать, с подчеркнутым достоинством поклонился суду, вернулся к месту обвинителя, сел и со значением посмотрел на судью.

– Желает ли защита на этой стадии сделать вступительное заявление? – осведомился судья Ховисон.

– Ваша честь, нет, не на этой стадии, – почтительно заявил Мейсон. – Мы предпочли бы сделать вступительное заявление, когда будем представлять наше дело.

– Прекрасно. Господин окружной прокурор, вызывайте вашего первого свидетеля.

Гамильтон Бергер уселся поудобнее в большое кресло за столом обвинителя и передал право вести предварительное судопроизводство двум своим заместителям – Дэвиду Грешэму и Гарри Сейбруку; последний, в пух и прах разбитый Мейсоном на суде по делу Нелли Конуэй, жаждал реванша и так все устроил, чтобы получить назначение выступать помощником именно в этом деле. Первыми были вызваны дневная сиделка и судебный патологоанатом, которые показали, что перед смертью у Элизабет Бейн были обнаружены явные признаки отравления мышьяком, что вскрытие после ее смерти выявило такое количество мышьяка во внутренних органах и мышечных тканях, которого было вполне достаточно для неизбежного летального исхода. Вывод патологоанатома был неоспорим – единственной причиной смерти покойной явилось отравление мышьяком.

Заверенная копия завещания гласила, что упомянутое завещание было исполнено рукой Элизабет Бейн и датировано днем ее смерти, что по нему все недвижимое имущество, капитал и другие ценные бумаги были завещаны сводному брату Джеймсу Брэкстону и сводной сестре Виктории Брэкстон, подзащитной в указанном деле.

После того как эти предварительные свидетельские показания завершились, Гамильтон Бергер взял бразды обвинения в свои руки, отказавшись от роли наблюдателя за ходом процесса.

– Вызовите доктора Харви Кинера, – попросил он.

Доктор Кинер, худощавый, аскетического вида мужчина, словно списанный с картины о профессиональном враче, вплоть до остро торчащей бородки, как у художника Ван Дейка, в темных очках в пластмассовой оправе, занял место свидетеля. Он скороговоркой представил себя как врача–практика и хирурга, в коем качестве он и пребывал семнадцатого сентября.

– Итак, рано утром семнадцатого сентября, – задал вопрос Гамильтон Бергер, – вас срочно вызвали к одной из ваших пациенток?

– Так точно, сэр.

– Доктор, в какое время вас вызвали?

– Приблизительно в восемь сорок пять. Я не могу точно указать время, но это было где–то в промежутке от восьми сорока пяти до девяти часов.

– И вы немедленно отправились осматривать пациентку?

– Отправился. Так точно, сэр.

– Как звали пациентку?

– Элизабет Бейн.

– Теперь, доктор, сосредоточьте ваше внимание конкретно на симптомах, которые вы сами обнаружили, придя к своей пациентке, а не на том, что, возможно, вам сказала дневная сиделка, изложите просто, что вы обнаружили.

– Типичные симптомы отравления мышьяком, проявляющиеся в гастроэнтерологических нарушениях, сильной жажде, острых болях, характерной рвоте. Пульс был нерегулярный, слабо прощупывался, кожа была влажная и холодная на ощупь. Это были, можно сказать, прогрессирующие симптомы, и я наблюдал их весь период, приблизительно от времени моего прибытия до момента смерти, которая произошла около одиннадцати сорока в то же утро.

– Пациентка находилась в сознании?

– Приблизительно до одиннадцати часов.

– А был ли проведен химический анализ для проверки вашего диагноза?

– Я сохранил материал, который был выделен для более тщательного анализа, но химическое исследование на скорую руку выявило наличие мышьяка в рвоте, причем симптомы были настолько характерны, что я, в сущности, был уверен в моем диагнозе через несколько минут после прихода.

– Теперь скажите, был ли у вас какой–либо разговор с пациенткой о способе вручения ей яда?

– Был.

– Делала ли она вам какое–либо заявление в то время о том, кто вручил ей яд?

– Делала.

– Будьте любезны огласить, что она заявила относительно способа вручения яда и кем.

– Ваша честь, минуточку, – вмешался Мейсон. – Вопрос обвинения несущественный, не относящийся к делу и, следовательно, неправомочный. К тому же он основан на слухах.

– Это не слух, – ответил Гамильтон Бергер. – Пациентка все–таки умерла от отравления мышьяком.

– Ваша честь, вопрос в том, – продолжил Мейсон, – знала ли она, что умирает.

– Да, – согласился судья Ховисон, – думаю, господин окружной прокурор, что это крайне важная предпосылка к так называемой предсмертной декларации…

– Превосходно, если защита желает оставаться на уровне малосущественных процедурных деталей, я изложу и эту сторону дела. Доктор, знала ли пациентка, что она умирает?

– Протестую, так как вопрос наводящий и предполагает определенный ответ, – тут же прервал Бергера Мейсон.

– Протест принят, – так же молниеносно отреагировал судья Ховисон.

– Ваша честь, хорошо, – раздраженно сказал Бергер, – доктор Кинер дипломированный, профессиональный врач. Он слышал дискуссию и, естественно, понимает вопрос. Но так как защита явно намерена, судя по всему, и дальше затягивать время, используя для этого любые возможные процедурные уловки, то мне придется перефразировать свой вопрос. Хотелось бы, конечно, знать, как долго мы будем ходить вокруг да около. Итак, доктор, каково было психическое состояние миссис Бейн в тот момент и была ли надежда на ее выздоровление?

– Протест, вопрос необоснован, – Мейсон был неумолим.

– Мистер Мейсон, – вмешался судья Ховисон, – вы, я надеюсь, не ставите под сомнение профессиональную пригодность доктора Кинера?

– Ваша честь, ставлю под сомнение, но не как врача, а как толкователя чужих мыслей, – скромно заметил Мейсон. – Анализ последнего слова умирающего, или предсмертной декларации, как ее еще называют в судебной практике, состоит в том, чтобы доподлинно убедить, осознавал ли умирающий, что он действительно умирает и что смерть неминуема. Только в положительном случае последние слова умирающего, в том числе и о возможной причине смерти, особенно если эта смертельная болезнь произошла неожиданно, могут быть рассмотрены в качестве свидетельства.

– Ваша честь, – раздраженно возразил Гамильтон Бергер, – я докажу и попрошу считать частью моего обвинительного заключения, что подзащитная осталась в комнате наедине с Элизабет Бейн, что лекарство, предназначенное для Элизабет Бейн, было положено на блюдце, что подзащитная тайком подменила это лекарство тремя пятиугольными таблетками мышьяка, что, когда покойная проснулась приблизительно в шесть сорок пять утра, подзащитная сказала ей: «Вот твое лекарство» – и дала ей три пилюли или таблетки, которые подменили лекарство, ранее оставленное доктором Кинером.

– Тогда действуйте и докажите это, – с вызовом бросил Мейсон, – но докажите уместной и относящейся к делу уликой.

– Я думаю, – сказал судья Ховисон, – чтобы составить предсмертную декларацию, вы намерены доказать, что пациентка знала о неминуемости смерти.

– Именно это я и намереваюсь сделать, – подчеркнул Гамильтон Бергер, – я задал вопрос доктору о том, каковы были рамки психического состояния пациентки.

– А на этот вопрос, – разъяснил Мейсон, – должен ответить не доктор, пытающийся читать мысли пациентки, а только сама пациентка.

– Она заявила, что умирает.

Гамильтон Бергер послал торжествующую улыбку Мейсону.

– Можете вы привести ее точные слова?

– Могу, – подтвердил доктор Кинер. – В свое время я записал их, думая, что они могут оказаться важными. Если мне только будет позволено свериться с собственной записью, которую я составил в то время, то я быстро освежу свою память.

Специфический язык доктора, его смелое поведение в свидетельской ложе явно говорили, что он не новичок в судебном зале и прекрасно знает, как обезопасить себя. Он вынул записную книжку из своего кармана.

– Минуточку, – Мейсон поднял руку, – я хотел бы ознакомиться с записью, то есть я хотел бы взглянуть на нее прежде, чем свидетель прочтет ее, чтобы освежить свою память, как он выразился.

– Будьте любезны, – Бергер сделал широкий жест.

Мейсон прошел к свидетельской ложе и посмотрел в записную книжку.

– Прежде чем доктор освежит свою память, я хотел бы задать несколько вопросов для более точного определения подлинности представленного свидетелем документа.

– Прекрасно, – разрешил судья Ховисон, – можете задавать вопросы.

– Доктор, эта запись, которая здесь сделана, исполнена вашей собственной рукой?

– Так точно, сэр.

– Доктор, когда она была сделана?

– Она была сделана приблизительно в то же время, когда пациентка сделала мне заявление.

– Под пациенткой вы подразумеваете Элизабет Бейн?

– Так точно, сэр.

– Она исполнена ручкой и чернилами?

– Так точно, сэр.

– Каким пером, какими чернилами?

– Моей самопишущей ручкой, наполненной чернилами из бутылочки, которую я держу в моем бюро. Мистер Мейсон, могу заверить вас, что никакого злого умысла относительно чернил у меня не было.

По залу прокатилась волна смеха, судья Ховисон подавил ее, слегка подняв бровь.

– Нимало в этом не сомневаюсь, доктор, – продолжил Мейсон. – Далее, в какое время было сделано это заявление?

– Незадолго до того, как пациентка потеряла сознание.

– Незадолго, доктор, понятие относительное. Можете сказать поточнее?

– Ну я бы сказал, возможно, за полчаса.

– Пациентка, таким образом, потеряла сознание в пределах часа после того, как это заявление было сделано?

– Так точно, сэр. Коматозное состояние.

– Если позволите, доктор, разрешите мне взглянуть на эту записную книжку, – попросил Мейсон и, не ожидая разрешения, перелистал несколько страничек.

– Минуточку, – вмешался Гамильтон Бергер, – протестую, чтобы защита рылась в частных документах доктора Кинера.

– Это не частный документ, – возразил Мейсон. – Это – записная книжка, которую свидетель намеревается предъявить с целью освежить свою память. Я имею право проверить находящиеся рядом страницы и на перекрестном допросе спросить доктора о записной книжке.

Прежде чем Бергер смог что–нибудь возразить, Мейсон, держа в руках записную книжку, повернулся к доктору Кинеру и спросил:

– Доктор, вы привыкли делать записи в этой книжке методично и в последовательном порядке или вы просто открываете первую попавшуюся страницу и на свободном листочке делаете запись?

– Конечно нет. Я веду книжку организованно, заполняю одну страничку, затем перехожу к следующей.

– Понятно, – кивнул Мейсон. – Вернемся к записи, которую вы сюда занесли и которую хотите сейчас использовать, чтобы освежить память относительно слов Элизабет Бейн, которые она произнесла, заявляя, что умирает. Мой вопрос: последние ли это слова, записанные в вашей книжке?

– Так точно, сэр.

– С тех пор прошло не так уж много времени, хотя я понимаю, не так уж мало было пациентов?

– Пациенты были, да, сэр.

– Почему же вы ничего не заносили в записную книжку после того, как Элизабет Бейн сделала вам заявление?

– Потому что я зачитал это заявление полиции, когда она появилась в доме покойной, и полицейские сразу же забрали эту книжку как улику, и с тех пор она была в их распоряжении.

– До каких пор, доктор?

– До сегодняшнего утра, когда ее мне вернули.

– Кто?

– Окружной прокурор.

– Понимаю, – медленно произнес Мейсон, улыбаясь, – задумка, оказывается, была такова, что окружной прокурор должен задать вам вопрос, записали ли вы, хотя бы кратко, точные слова покойной, а вы выхватываете из кармана записную книжку…

– Протест, – закричал Гамильтон Бергер, – это, собственно говоря, не перекрестный допрос!

– Полагаю, ваша честь, это показывает предубежденность свидетеля.

– Думаю, это показывает больше искусство обвинителя, – судья Ховисон улыбнулся. – Полагаю, что вы, мистер Мейсон, уже записали в свой актив одно очко. Поэтому я не вижу причин, чтобы разрешать вам вести допрос в его нынешней форме. Свидетель уже заявил, что записная книжка была взята полицией и была возвращена ему сегодня утром.

– Я только хотел выяснить, почему в записной книжке нет пометок, следующих за записью свидетеля о заявлении, сделанном Элизабет Бейн накануне смерти. Итак, именно в этом причина отсутствия каких–либо записей в вашей записной книжке после указанной даты? – вновь обратился Мейсон к доктору Кинеру.

– Так точно, сэр.

– Сейчас, – спросил Гамильтон Бергер саркастически, – вы, может быть, разрешите свидетелю продолжить показания?

– Придется немного подождать, – обезоруживающе улыбнулся Мейсон, – я еще должен задать свидетелю несколько вопросов относительно идентификации этой записи. Это написано вами собственноручно, доктор?

– Так точно, сэр.

– И было совершено в пределах нескольких минут после сделанного заявления?

– Да, сэр.

– Что подразумевается под несколькими минутами?

– Я бы сказал, в пределах четырех или пяти минут, в крайнем случае.

– Вы записали это заявление потому, что считали его важным?

– Именно так.

– Вы знали, что ее слова могут стать важной уликой?

– Именно так.

– Другими словами, вы и раньше выступали свидетелем в суде, были в курсе юридических требований, предъявляемых к предсмертной декларации, и вы знали, что для признания предсмертной декларации юристами необходимо доказать, что пациентка осознавала, что она умирает?

– Да, сэр.

– И вы произвели эту запись, потому что боялись доверять своей собственной памяти?

– Я бы не сказал этого. Нет, сэр.

– Зачем же тогда вы делали запись?

– Потому что я знал, что когда какой–нибудь ловкий адвокат начнет пытать меня в суде, какие точно слова произнесла умирающая перед кончиной, то я всегда бы смог ответить ему, как бы он ни пытался меня сбить.

Снова в зале раздались смешки.

– Понимаю, – сказал Мейсон. – Вы знали, что вас будут допрашивать по этому вопросу, и вы пожелали быть во всеоружии, чтобы справиться с защитой при перекрестном допросе?

– Если вам нравится такой вариант, то именно так, сэр.

– Тогда, – задал вопрос Мейсон, – подтверждаете ли вы слова пациентки относительно того, как ей вручили яд?

– Да, подтверждаю, именно это она и заявила.

– И вы, доктор, однако, не посчитали это заявление особенно важным?

– Напротив, я именно так и посчитал. Это самая важная часть предсмертной декларации.

– Тогда почему вы не записали об этом в вашей книжке, с тем чтобы, когда некий ловкий адвокат начнет допрашивать вас о точных выражениях умирающей пациентки, вы смогли бы привести их?

– Я как раз сделал такую запись, – сердито ответил доктор Кинер. – Если вы снова взглянете на страницу, то найдете запись с точными словами пациентки.

– И когда была сделана эта запись? В пределах пяти минут?

– В пределах пяти минут, да. Возможно, меньше пяти минут.

– В пределах четырех минут?

– Я бы сказал, это произошло в пределах одной минуты.

– А как относительно заявления пациентки о своей смерти? Вспомните хорошенько, когда оно было записано в вашей книжке?

– Я бы сказал, что оно также было записано в течение одной минуты.

– Но, – заметил Мейсон, иронически улыбаясь, – заявление пациентки относительно того, кто вручил ей лекарство, сделано на странице, предшествующей ее заявлению, что она умирает.

– Естественно, – саркастически ответил доктор Кинер. – Вы уже спрашивали меня об этом. Я рассказал вам, что делал свои записи в этой книжке в хронологическом порядке.

– Ага, значит, заявление, кто вручил лекарство, было сделано до того, как пациентка заявила, что она знает, что умирает?

– Я бы не сказал этого.

– Хорошо, тогда я спрашиваю об этом.

– Откровенно говоря, – спохватился доктор Кинер, внезапно поняв, в какую ловушку его завлекают, – я не могу вспомнить точную последовательность этих заявлений.

– Но вы, доктор, сами только что утверждали, что заносите ваши заметки в эту книжку в хронологическом порядке. Вы заявили об этом удивительно убежденно и эмоционально, по крайней мере два раза.

– Ну да.

– Итак, в то время, когда пациентка объявила вам относительно лекарства, она еще не делала заявления о своей скорой смерти?

– Я не могу сказать этого.

– Вам и не нужно делать этого, – нравоучительно заметил Мейсон. – Ваша записная книжка говорит за вас.

– Ну, это неточность моей памяти.

– Значит, доктор, ваша память неточна, не так ли?

– Нет, сэр.

– Судя по всему, есть основания для подобных сомнений!

– Что вы подразумеваете?

– Вы опасались, что не сможете точно вспомнить, что случилось и какова точная последовательность событий, и поэтому вы, не доверяя собственной памяти, произвели записи в этой книжке, с тем чтобы никакой ловкий адвокат не мог поймать вас при перекрестном допросе?

Доктор Кинер неловко заерзал на месте.

– О, ваша честь, – вмешался Гамильтон Бергер, – я думаю, что этот перекрестный допрос чрезмерно затянулся, и я уверен…

– А я так не считаю, – резко возразил судья Ховисон. – В понимании суда необходимым формальным условием признания предсмертной декларации умирающего является безусловное понимание им неизбежности своей смерти, и он делает свое предсмертное заявление именно в этом смысле.

– Ну, – сказал доктор Кинер, – я не могу ответить на этот вопрос лучше, чем уже ответил.

– Спасибо, – поблагодарил адвокат. – У меня все.

– Хорошо, – начал Гамильтон Бергер, – защита, по всей видимости, закончила допрос. Продолжайте, доктор, и расскажите, освежив вашу память по заметкам в записной книжке, что заявила Элизабет Бейн.

– Теперь я протестую, – сказал Мейсон, – на том основании, что этот вопрос не относится к делу как неправомочный и несущественный. Доктор, а это сейчас совершенно очевидно, дает показания о заявлении пациентки, сделанном в значительном временном интервале после ее декларации о даче ей лекарства, и это заявление окружной прокурор пытается представить как свидетельское показание.

– Протест поддержан, – быстро сказал судья Ховисон.

– Ваша честь, я… – Лицо Бергера побагровело.

– Думаю, ситуация на настоящий момент ясна. Если вы желаете продолжать допрос доктора Кинера с целью выяснения соотносительности времени, когда эти заметки были сделаны, то вопросы будут разрешены, но на настоящем этапе свидетельского показания протест должен быть поддержан.

– Хорошо, я временно удаляю доктора Кинера и вызываю другого свидетеля, – неохотно сказал Гамильтон Бергер. – Я до своего доберусь другим путем.

– Прекрасно, – сказал судья Ховисон. – Вызывайте своего следующего свидетеля. С вами, доктор, пока все. Можете отойти на некоторое время.

– Вызовите Нелли Конуэй, – произнес Гамильтон Бергер с видом игрока, собирающегося предъявить свой самый крупный козырь.

Нелли Конуэй прошла к свидетельской ложе, была приведена к присяге, после обычных предварительных вопросов, таких, как фамилия, адрес и род занятий, и Гамильтон Бергер спросил ее:

– Вы знакомы с Натаном Бейном, ныне здравствующим мужем покойной Элизабет Бейн?

– Да, сэр.

– И были наняты им как сиделка, чтобы ухаживать за Элизабет Бейн?

– Да, сэр.

– И вечером шестнадцатого и утром семнадцатого сентября этого года вы работали сиделкой?

– Да, сэр.

– А теперь будьте внимательны: в промежуток времени между вечером шестнадцатого или утром семнадцатого передавали ли вы распоряжение подзащитной по этому делу относительно лекарства, которое должно было быть вручено покойной Элизабет Бейн?

– Передавала. Да, сэр.

– И эти инструкции были сообщены подзащитной?

– Да, сэр.

– А где было оставлено лекарство?

– Лекарство было оставлено на блюдце на столике возле кровати в пределах нескольких футов от Элизабет Бейн.

– Из чего состояло лекарство?

– Из трех пятигранных таблеток.

– Кто вам дал это лекарство?

– Оно было вручено мне лично доктором Кинером.

– Когда?

– Около семи часов вечера шестнадцатого, когда доктор Кинер приходил с послеобеденным визитом.

– Кто находился в комнате, когда вы беседовали с подзащитной?

– Только Элизабет Бейн, которая спала, и Виктория Брэкстон.

– И что вы сказали ей?

– Я передала ей, что, если миссис Бейн проснется после шести часов утра, она должна принять это лекарство, но его нельзя давать ей до шести.

– И это было лекарство, которое вы получили непосредственно от доктора Кинера?

– Да, сэр.

– Приступайте к перекрестному допросу! – неожиданно предложил Гамильтон Бергер.

– Вы понятия не имели, из чего состояло лекарство? – тональность вопроса Мейсона была небрежной и спокойной.

– Я только знаю, что это были три таблетки, и все.

– Давать миссис Бейн лекарство, которое выписывалось для нее врачом, входило в круг ваших обязанностей?

– Да, сэр.

– И вы выполняли эти обязанности?

– Да, сэр.

– И вам платили, чтобы вы это делали?

– Да, сэр. Хотя мне не заплатили за мою работу в ночь с шестнадцатого на семнадцатое, но это не так важно.

– Имеете ли вы в виду, что вам никто не платил, чтобы вы давали лекарство миссис Бейн в ночь с шестнадцатого на семнадцатое?

– Я знаю, куда вы метите, – сказал Гамильтон Бергер, – и вам не надо бы петлять вокруг да около, мистер Мейсон. Обвинение не имеет возражений. Дверь открыта, – и Гамильтон Бергер самодовольно улыбнулся, – входите, не задерживайтесь.

– Мистер Бейн действительно заплатил мне, – сказала Нелли Конуэй, – некоторую сумму денег вечером шестнадцатого. Но это была не обычная плата за мои услуги в качестве сиделки, а полагавшееся мне вознаграждение в соответствии с договоренностью, достигнутой между мной и мистером Бейном. И тем не менее я вручила миссис Бейн лекарство, которое ее муж попросил ей дать.

– Лекарство? – удивление Мейсона казалось неподдельным.

– Ну несколько таблеток.

– Сколько?

– Три.

– Какого размера?

– Пятигранные таблетки обычного размера.

– И их вам дал мистер Бейн, чтобы вы вручили их его жене?

– Да, сэр. Вначале их было четыре, но одну я отдала вам, а три другие у меня остались, и, когда мистер Бейн попросил меня проследить, чтобы его жена их приняла, я это сделала.

– Когда?

– После того как доктор Кинер ушел, я отдала миссис Бейн эти три таблетки.

– Те самые, которые вручил Натан Бейн, ее муж?

– Да, сэр.

Гамильтон Бергер с видимым наслаждением растянул рот в улыбке.

– Откуда вы взяли эти таблетки для миссис Бейн?

– Их передал мне ее муж, вы ведь меня об этом уже спрашивали.

– Я имею в виду, где они находились непосредственно перед вручением. Где они были?

– Я принесла вначале эти таблетки к вам в контору, – довольно бойко начала она, как будто раньше старательно заучила все свои слова. – Я рассказала вам о беседе, и вы сообщили мне, что лекарство безобидно и что оно не содержало ничего, кроме аспирина. Затем вы мне выставили счет за консультацию в один доллар. Вы положили обратно три из этих таблеток в маленький стеклянный пузырек, который запечатали в бумажный пакет, написав на нем две фамилии: вашу и мою. Таким образом, когда мистер Бейн вновь попросил меня дать эти таблетки своей жене, я не стала отказываться, ибо вы сами сказали мне, что в них содержится обыкновенный аспирин.

– Я вам это говорил? – задал вопрос Мейсон.

– Да, и вы к тому же выставили мне счет за то, что это сказали. У меня есть ваша расписка.

– Я заявил вам, что таблетки, которые были у вас, содержали лишь аспирин?

– Ну да, ведь вы взяли одну из таблеток на анализ и сообщили мне, что она содержала лишь аспирин.

– Одна из четырех, – уточнил Мейсон. – Вы ведь не знали, что было в остальных трех.

– Разумеется, нет, но я полагала, что если бы в них было что–то не то, то вы бы мне их не вернули, и тогда я не стала бы давать их миссис Бейн. Я обратилась к вам за советом как к юристу и заплатила вам гонорар за ваши услуги.

Гамильтон Бергер нарочито громко засмеялся.

– Должен ли я понимать, что вечером шестнадцатого вы открыли именно этот пакет, взяли три оставшиеся таблетки из стеклянного пузырька и дали их миссис Бейн?

– Да, сэр, именно это я сделала.

– И что случилось?

– Ничего не случилось, кроме того, что она впервые провела ночь гораздо лучше и спокойнее.

– Как вы полагаете, – задал вопрос Мейсон, – могли ли эти таблетки содержать мышьяк или какой–либо другой яд?

– Все, что мне было известно об этом, мне сказал сам мистер Бейн: эти таблетки были нужны для восстановления сна, к тому же вы меня заверили, что это – аспирин, – она быстро и бойко выпалила слова, как будто произносила хорошо заученный ответ на ожидаемый вопрос.

Гамильтон Бергер демонстративно торжествовал и не пытался этого скрыть.

– Итак, – резюмировал Мейсон, – из сказанного вами вполне можно допустить, что вы, видимо, сами вручили Элизабет Бейн три пятигранные таблетки мышьяка вечером шестнадцатого чуть–чуть позже семи–восьми часов вечера?

– Я дала ей безвредные успокаивающие таблетки.

– У меня все, – сказал Мейсон.

– Других вопросов не имею, – в свою очередь произнес Гамильтон Бергер. – Далее, если суд не возражает, мы вновь вызовем доктора Кинера в свидетельскую ложу.

– Очень хорошо. Свидетель, прошу вас.

Доктор Кинер снова прошел в свидетельскую ложу.

– Доктор, – обратился к нему Гамильтон Бергер, – я хотел бы спросить вас как профессионала: когда, по вашему мнению, обнаружились бы симптомы отравления, если бы Элизабет Бейн дали принять три таблетки с мышьяком приблизительно в восемь часов вечера шестнадцатого сентября?

– Зная состояние пациентки, – сказал доктор Кинер, – я ожидал бы появление симптомов в рамках одного–двух часов, максимум через два часа после приема яда.

– А теперь, – продолжил Гамильтон Бергер, – вы слышали показания последнего свидетеля о том, что вы передали ей три пятигранные таблетки для вручения Элизабет Бейн утром семнадцатого?

– Совершенно правильно. В любой момент, когда она проснется, после шести часов утра.

– Доктор, каков состав этих таблеток?

– В них содержались сода, ацетилсалициловая кислота и люминал.

– Мышьяка в них не было?

– Ни в коем случае.

– Эти таблетки, доктор, были приготовлены под вашим присмотром?

– В соответствии с рецептом, который я выписал. Там были определены весьма точные пропорции. Я могу заявить, что в то время проблема для меня, как врача, заключалась в том, чтобы прописать подходящие успокаивающие средства больной, которые, не нарушая пищеварения, эффективно бы подавляли состояние крайней нервозности, что было характерным для реакции пациентки на ее физическое состояние и внешние раздражители.

– А теперь, – в голосе Гамильтона Бергера появились триумфальные нотки, – видели ли вы вновь те же самые три таблетки в какой–то момент после передачи этих пилюль сиделке Нелли Конуэй вечером шестнадцатого?

– Видел. Так точно, сэр.

– Когда же?

– Около трех часов пополудни семнадцатого.

– Те же самые таблетки?

– Так точно, сэр. Те же самые таблетки.

– А теперь, – улыбаясь, произнес Гамильтон Бергер, – Мейсон, можете приступать к перекрестному допросу.

– Как вы определили, что это те же самые таблетки? – спросил Мейсон.

– Потому что я сделал их анализ.

– Сами занимались анализом?

– Его проделали в моем присутствии и под моим наблюдением.

– И что вы обнаружили?

– Обнаружили, что это были те же таблетки, которые я предписал. Они содержали идентичные пропорции соды, люминала и ацетилсалициловой кислоты.

– Где вы обнаружили эти пилюли?

– Я нашел их в комнате, в корзинке для использованных бинтов, ваты и других подобных вещей, что выбрасывались при обслуживании или, другими словами, в процессе лечения пациентки.

– Когда эти пилюли, или таблетки, были найдены?

– Их нашли…

– Минуточку, – прервал его Мейсон, – прежде чем вы ответите на этот вопрос, разрешите задать вам еще один. Обнаружили вы их сами?

– Так точно, сэр. Я действительно сам их нашел. Я предложил обыскать всю комнату. Откровенно говоря, я искал…

– Неважно, что вы искали, – сказал Мейсон. – Просто отвечайте на вопрос. У вас есть информация, которую вы знаете, и не надо ничего придумывать лишнего. Тем более что вы уже выступали свидетелем. Я просто спрашиваю, сами ли вы нашли их.

– Так точно, сэр. Я лично проверил ту корзинку и нашел одну таблетку, затем еще две.

– Как вы далее поступили?

– Обратил внимание полиции на этот факт, после чего таблетки поместили в коробку с целью определения их химического состава.

– Какие анализы были проведены?

– Минуточку, ваша честь, минуточку, – возразил Гамильтон Бергер. – Это выходит за рамки перекрестного допроса. Я спросил свидетеля прямо, видел ли вновь он те же самые пилюли или таблетки? У меня нет сейчас возражений, если свидетель будет давать показания при перекрестном допросе, какие анализы были проведены, чтобы установить подлинность таблеток, но я возражаю против любых других вопросов.

– Но разве можно установить подлинность пилюль без проведения анализа? – задал вопрос судья Ховисон.

– Не обязательно, ваша честь.

– Ну как я понимаю, вопрос может быть обоснован только в том случае, если его задавали для получения ответа по проведенным анализам с целью выяснения каких–либо иных обстоятельств, с которыми свидетель знаком. Тем не менее я не вижу…

– Я дам разъяснения в соответствующее время, ваша честь, – сказал Гамильтон Бергер, – но я попросил бы разрешения выдвигать конкретные обвинения так, как я сочту необходимым.

– Прекрасно, свидетель понимает, что вопрос ограничивается анализами, которые были сделаны с целью установления подлинности таблеток? – спросил судья Ховисон.

– Эти анализы производили полицейский специалист–химик, я и консультирующий химик из фармацевтической фирмы в присутствии двух офицеров из полиции. В результате было точно установлено, что именно эти таблетки я прописал. Те самые три таблетки, что я оставлял для миссис Бейн, чтобы ей дали после шести часов утра. В этом нет сомнений, но что за подмена была совершена…

– Минуточку, доктор, – резко упрекнул Мейсон. – Вы все время стараетесь забежать вперед и вставить ваши догадки и аргументы в свидетельские показания. Ограничивайтесь, пожалуйста, ответами на конкретные вопросы.

– Очень хорошо, – перебил доктор Кинер, – это, безусловно, были те же самые таблетки.

– Другими словами, у них была тождественная формула?

– Совершенно верно.

– И, между прочим, доктор, используете ли вы равнозначно термины пилюли и таблетки ?

– В широком смысле, если говорить непрофессионально, то да. Обычно я предпочитаю ссылаться на пилюли как на нечто круглое, покрытое оболочкой снаружи, в то время как таблетки, как правило, имеют плоскую ромбовидную форму и не покрыты оболочкой. Однако в непрофессиональном смысле я употребляю равнозначно оба эти термина.

– Если придерживаться профессиональной терминологии, то какое лекарство было изготовлено под вашим руководством для покойной миссис Бейн?

– С формальной точки зрения это лекарство представляло собой таблетки, то есть вначале была изготовлена лекарственная смесь, которую затем спрессовали в небольшие правильной формы многогранники.

– Когда у вас возникли проблемы с нервным состоянием пациентки?

– С момента автокатастрофы и связанных с ней ранений.

– И вы применяли различные успокоительные процедуры?

– Некоторое время применял подкожные инъекции, пока боль не утихла, а потом, поскольку я столкнулся с такой болезненной возбудимостью нервной системы, которая угрожала превратиться в хроническую, я пришел к выводу, что необходимо применять такое лечение, которое снимало бы неприятные ощущения и одновременно не стимулировало бы опасное привыкание к лекарствам.

– Итак, прием соды, ацетилсалициловой кислоты и люминала – часть лечебного курса?

– Да, я предписал именно этот курс лечения.

– И как долго?

– По указанной конкретной формуле – одну неделю.

– И это помогло пациентке?

– Превзошло все мои ожидания. Естественно, я считал необходимым понижать дозировку. Нельзя же постоянно жить на лекарствах. Пациентке нужно приспосабливаться и помогать врачу, поэтому я регулярно сокращал дозу. Вполне понятно, у больной одновременно развивалось определенное нежелательное привыкание к лекарствам. Внешне прогресс был довольно незначительным ввиду серьезности травмы, но, как врач, я внимательно следил за ходом лечения, оно явно шло пациентке на пользу и даже превзошло мои ожидания. Я уверен, что, если бы не трагическая смерть миссис Бейн, мне бы удалось стабилизировать психическое состояние пациентки.

– Меня в данном случае волнует, – задумчиво произнес Мейсон, – не эффективность вашего курса лечения, в которой я лично не сомневаюсь, а совсем другое – не могла ли ваша пациентка принять все предписанные вами таблетки сразу, в один прием?

– О, я понимаю, на что вы намекаете, – многозначительно кивнул доктор Кинер и язвительно улыбнулся. – И все же я должен заявить, что никогда не оставлял более трех таких таблеток для одновременного приема, так как, зная психическое состояние пациентки, был особенно аккуратен в этих вопросах, и поэтому в тот вечер перед уходом я оставил ровно три таблетки. Раньше я уже предписывал ей аналогичное лекарство, которое всегда вручал лично.

– Спасибо, доктор, за весьма полезные сведения общего свойства, – отметил Мейсон, – но все, что вы сообщили нам, сводится к тому, что эти три найденные таблетки идентичны тем, что вы выписывали. Но откуда вам известно, что это именно те три таблетки, что вы оставили ей тогда вечером, а не те, которые вы оставили, скажем, неделю назад?

– Разумеется, мне это известно.

– Каким образом?

– Я знаю это точно потому, что они были найдены в мусорной корзинке, а из корзинки все выбросили…

– Откуда вы знаете, что из нее все выбросили?

– Сиделка сообщила мне, что все выбросили. Такое распоряжение я ей оставлял.

– Сами вы не выбрасывали мусор из корзинки?

– Нет.

– Тогда, доктор, вы пытаетесь давать показания, основываясь на слухах. Вы сами не хуже меня знаете это. Я спрашиваю, что вам лично известно. Что касается ваших заявлений о таблетках, то они могли бы оказаться теми, которые вы оставили для больной, чтобы она приняла вчерашним утром, позавчерашним утром или позапозавчерашним.

– Знаете, пациентка должна была бы сказать мне, если бы ей не дали лекарство, и сиделка должна была бы сообщить…

– Я веду речь, доктор, о том, что вы лично знаете. Давайте не будем рассуждать о вероятных последствиях данной ситуации, но вернемся к тому, что вам лично известно. Есть ли у вас какая–то возможность, исходя только из химического состава, узнать, что пилюли были точно теми таблетками, что вы оставили в тот вечер?

– Дело, разумеется, не только в химическом составе. Были и другие признаки, однако чтобы…

– Доктор, мне кажется, в данный момент мы не касаемся этих самых признаков, – резко прервал его Гамильтон Бергер. – Вам был задан вопрос только о химическом составе пилюль, или таблеток, и о времени и месте, где они были обнаружены.

– Очень хорошо, – сказал доктор Кинер.

– Меня интересует еще вот какой вопрос, – продолжил Мейсон, – в четыре последних дня до смерти миссис Бейн не меняли ли вы метод лечения?

– За четыре последних дня до смерти – нет, не менял. До этого доза была немного посильнее. Кроме того, и я должен прямо здесь заявить, я проявлял особую осторожность в лекарственных дозировках, ибо боялся, что у больной может развиться предрасположенность к самоубийству. Вот почему я старался никогда не давать излишнее количество пилюль, или таблеток, чтобы пациентка не могла накопить смертельную дозу. Мистер Мейсон, вы довольны моим ответом?

– В определенной степени да, – согласился адвокат. – Большое вам, доктор, спасибо.

Судья Ховисон взглянул на Гамильтона Бергера:

– Сейчас 16.30, Бергер. Есть ли у вас свидетель, которого вы могли бы вызвать и который…

– Боюсь, что на полный допрос свидетеля времени нет, ваша честь, хотя, мне кажется, мы могли бы все же начать уже сегодня, так как я предвижу весьма пристрастный перекрестный допрос со стороны моего уважаемого коллеги, который, несомненно, займет довольно–таки много времени.

– Ну что ж, это ваше право, – любезно согласился судья Ховисон.

– Тогда я попрошу вызвать мистера Натана Бейна, – деловито распорядился Гамильтон Бергер.

Натан Бейн выступил вперед и был приведен к присяге. Сейчас он выглядел совершенно иначе, и это стало сразу же заметно, едва он появился в свидетельской ложе. Это был совсем другой Натан Бейн, чем тот, которого Мейсон выставил в таком невыгодном свете во время процесса по делу Нелли Конуэй. Было видно по всему, что он тщательно приготовился, был основательно натаскан и полон решимости пустить в ход, не упуская ни малейшего шанса, всю силу своего ораторского дара.

Гамильтон Бергер поднялся и подошел к свидетелю, который старательно демонстрировал чувство скромного достоинства и откровенную искренность.

– Мистер Бейн, – задал он свой первый вопрос, – вы вдовец, муж покойной Элизабет Бейн?

– Да, сэр.

– И по условиям завещания, которое представлено для утверждения, вы не наследуете никакой части ее состояния?

– Нет, сэр. Ни единого цента.

– Вы выслушали показания Нелли Конуэй, где говорится, что вы вручили ей определенные лечебные средства для передачи своей покойной жене?

– Да, сэр.

– Мистер Бейн, будьте любезны, расскажите мне и членам жюри присяжных, и я прошу вас быть предельно откровенным с нами, обо всех обстоятельствах, связанных с этим делом.

Натан Бейн глубоко и сокрушенно вздохнул, повернулся и прямо посмотрел на членов жюри.

– Мне трудно и очень горько сознавать это, но я вынужден признаться, что я сам, только я сам, исключительно по собственной опрометчивой глупости, загнал себя в безысходный жизненный тупик, который закончился так неожиданно и трагически. Я глубоко, очень глубоко сожалею о случившемся, и я готов изложить все факты, которые позволят вам, уважаемые члены жюри…

– Так излагайте их без всех этих театральных эффектов, – прервал разглагольствования Бейна Мейсон. – Ваша честь, я протестую. Этот свидетель не излагает факты, а предлагает готовые выводы для жюри. Пусть он отвечает на прямо поставленные вопросы и излагает только факты и одни факты.

– Мистер Бейн, излагайте факты, – предложил Гамильтон Бергер с едва заметной самодовольной ухмылкой.

Натан Бейн, усиленно изображая своим видом кающегося грешника, продолжил голосом, выражавшим глубокое сожаление и неподдельное смирение:

– В моих отношениях с женой за последние месяцы было все, кроме счастья. Я действительно попросил Нелли Конуэй передать Элизабет четыре таблетки и присмотреть, чтобы она их приняла, но сделать это так, чтобы ни врач, ни кто–либо другой об этом не узнал.

– Что это были за таблетки? – осведомился деловым тоном Гамильтон Бергер.

– Их было четыре, – ответил Бейн. – Две из них – пятигранные таблетки аспирина, две другие – снотворное.

Гамильтон Бергер, поднаторевший в юридических тонкостях и стратегии судебных процессов, понизил голос до точно отмеренной дозы симпатии и сочувствия, подчеркнув, что ему неприятно подвергать Натана Бейна такому суровому испытанию, но в интересах правосудия сие необходимо.

– Будьте любезны, расскажите присяжным о причине ссоры с женой перед ее смертью.

И снова Натан Бейн повернулся, посмотрел на членов жюри, затем опустил взгляд и робким, смиренным голосом промолвил:

– Я лгал жене, изменял брачной клятве, и она узнала о моей супружеской неверности.

– Это единственная причина? – уточнил Гамильтон Бергер.

– Мы все больше и больше отдалялись, – признался Натан Бейн и в порыве искренности, устремив глаза на жюри, как бы обнажая до глубины свою душу, проникновенно произнес: – Если бы этого не случилось, я не искал бы связей на стороне, но… – Он оборвал фразу, приподнял руку, махнул в отчаянии и снова опустил глаза.

– Поймите, что мне неприятно так же, как и вам, я чувствую, что приходится вдаваться в такие подробности, – сказал Гамильтон Бергер, – но, видимо, без этого не обойтись – жюри должно представлять полную картину случившегося. Почему вы захотели, чтобы жена приняла эту дозу лекарств, такую сильную порцию снотворного?

– Моя жена перехватила несколько писем в мой адрес, содержавших документальные доказательства моей неверности, – Натан Бейн говорил, не поднимая глаз. – Она приняла решение возбудить дело о разводе. Я не хотел этого. Я ее любил. Мое другое увлечение просто было одной из тех легких связей на стороне, которые мужчина заводит зачастую необдуманно и беспечно, когда появляется соблазн, не учитывая возможных последствий для семьи, которые неизбежно наступают в таких случаях. Я не хотел развода с женой.

– Почему же вы решились таким образом вручить ей таблетки?

– Она не разрешила бы войти в ее комнату, хотя дверь всегда была не заперта. Сиделки же время от времени входили и выходили и не всегда находились в комнате. Когда она засыпала, сиделки приходили на кухню попить кофе или горячего молока или перекусить что–нибудь. Я рассчитывал незамеченным войти к ней в комнату и, пока они находились на кухне, попытаться найти эти письма.

– Могли бы вы найти их, не усыпляя жену?

– После автокатастрофы она стала очень нервной, страдала бессонницей. Позвоночник у бедной девочки был сломан, и, я думаю, именно это оказало фатальный эффект на всю ее нервную систему, но, конечно, надо добавить, ее угнетало сознание, что ничего нельзя изменить, и у меня сложилось впечатление, что она начала понимать, что, возможно, никогда не сможет снова ходить. Сон ее часто прерывался, она просыпалась при малейшем шорохе. Я понимал, что произойдет катастрофа, если она увидит меня в комнате, когда я буду пытаться найти эти документы. Даже само мое присутствие в комнате раздражало ее, и доктор Кинер недвусмысленно предупредил меня, что не надо нервировать ее. Он прямо сказал мне: «Не входите в ее комнату».

– И долго это все продолжалось?

– Как только она вернулась из больницы.

– Итак, что же случилось вечером шестнадцатого?

– Вечером шестнадцатого та доза снотворного в сочетании с люминалом, предписанным доктором Кинером, ввела мою жену в глубокий сон. Она почти потеряла сознание. Я выждал, пока обе женщины, и экономка Имоджен Рикер, и сиделка Нелли Конуэй, вышли из комнаты. Они были внизу, пили кофе и болтали. Я убедился, что они пробудут еще несколько минут на кухне, ибо жена спала этой ночью очень глубоко. Обе они знали о лекарстве доктора Кинера и поэтому не волновались, почему у нее такой необычайно глубокий сон. Итак, я вошел в комнату и после пятиминутного поиска нашел эти компрометирующие меня документы и взял их себе.

Натан Бейн взглянул на концы своих ботинок, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Весь его удрученный вид был явно рассчитан на то, чтобы убедить присяжных, что он осуждает себя самым строгим образом и что действовал он под влиянием минутной слабости, присущей, увы, любому мужчине. Глубокое раскаяние свидетеля казалось неподдельным, свою роль Натан Бейн, Мейсон был вынужден признать это, играл превосходно. Незаурядные актерские данные лжераскаявшегося грешника производили впечатление, и в притихшем зале суда, казалось, можно было услышать, как муха пролетит.

– Как вы поступили с этими документами, когда нашли их? – Гамильтон Бергер выдержал паузу, показав, что он умеет уважать глубокое человеческое раскаяние.

– Я сумел вернуть эти письма женщине, которая их написала, с тем чтобы она смогла их уничтожить, – с подчеркнутым достоинством ответил Бейн.

– Насколько я понимаю, вы сразу же после смерти вашей жены отправились в Новый Орлеан именно с этой целью, не так ли? – настойчиво вел дальше Гамильтон Бергер.

Здесь вмешался судья Ховисон, который, вопросительно взглянув на невозмутимого Перри Мейсона, добродушно заметил:

– Насколько я понимаю в юриспруденции, именно сейчас со стороны защиты должен был последовать протест. Протеста нет, хотя все в складывающейся ситуации указывает на его необходимость.

– Ваша честь, – в голосе Гамильтона Бергера зазвучало плохо сдерживаемое раздражение, – никакого нарушения норм перекрестного допроса здесь нет. Мои вопросы носят совершенно логичный и последовательный характер. Обвинение лишь стремится внести в дело полную ясность. У нас вполне достаточно веских улик, наступит время, и мы раскроем все наши козырные карты. В данном случае мы просто хотели, чтобы члены суда присяжных глубже поняли психологию этого человека, как бы побывали у него дома, поняли, что он думает и что у него на душе…

– Ваша честь, – сухим бесстрастным тоном прервал Мейсон излияния окружного прокурора, – я не протестовал лишь потому, что знал, что мой уважаемый коллега заранее тщательно отрепетировал и свою речь, и речь своего свидетеля, и попросту не хотел их портить.

По залу пронеслась легкая волна смеха. Сам судья Ховисон не смог сдержать улыбки, а Бергер нахмурился, поняв, что его прорвавшееся раздражение разрушает то впечатление, ради которого он столько трудился.

Он взял себя в руки и произнес со скромным достоинством:

– Если суд и присяжные разрешат мне допрос свидетеля именно в этом доверительном ключе, я думаю, что смогу убедить их в искренности этого человека, его глубоком раскаянии и скорби в связи с невосполнимой потерей. – И, не ожидая ответа, Бергер повернулся к Натану Бейну и спросил: – Почему вы отправились в Новый Орлеан, мистер Бейн?

– Я вылетел туда, – начал Бейн, – потому что женщина, вошедшая в мою жизнь, там остановилась, и я хотел лично сказать ей, что не хочу никогда больше ее видеть и что наша связь была ошибкой, приведшей меня к душевному банкротству.

Поведение и слова Натана Бейна убеждали. Опытный психолог, несомненно, заметил бы, что ораторский эффект Натана Бейна заключался в умении себя подать с использованием тщательно отрепетированных приемов, но неискушенный слушатель видел только несчастного, подавленного испытаниями неверного мужа, которого жизнь заставила публично признаться в своих ошибках и слабостях, и пытающегося искупить свою вину.

– Ну а теперь, – продолжил Гамильтон Бергер, выдержав красноречивую паузу, – расскажите о том полюбовном соглашении, которое вы заключили с сиделкой вашей покойной жены, Нелли Конуэй. Хотя здесь уже упоминали о нем, опишите нам, как это все в действительности произошло.

– Это была, – проникновенно начал Натан Бейн, – искренняя попытка с моей стороны исправить то зло, которое я причинил этой весьма достойной женщине.

– Пожалуйста, расскажите нам все как было, – окружной прокурор был сама благожелательность и любезность.

– Я способствовал аресту Нелли Конуэй по обвинению в воровстве. Сейчас я хорошо понимаю, что мои действия были не только дурны с моральной точки зрения, но и весьма опрометчивы. Ее защищал мистер Мейсон, адвокат, который сейчас защищает Викторию Брэкстон, и он, нужно признаться, преподал мне хороший урок в суде. Это случилось из–за того, что я не до конца продумал свои действия и те возможные негативные последствия, которые, как этого и следовало ожидать, не замедлили последовать. Это был поспешный и необдуманный шаг с моей стороны.

– Что же вы конкретно сделали?

– Я обратился в полицию и по их совету пригласил частного детектива. В моем доме стали пропадать вещи, и у меня были основания, или я думал, что были, подозревать Нелли Конуэй. Я вынул шкатулку с драгоценностями жены из ящика, где они были заперты на ключ, и оставил ее на виду. Я подменил бриллианты поддельными и сделал опись драгоценностей. Затем опылил снаружи шкатулку флюоресцентным порошком.

– Будьте любезны, мистер Бейн, опишите попроще, что это за порошок и каково его действие.

– Это тот порошок, которым меня снабдил специально нанятый мной для этого дела частный детектив. Насколько я понимаю, этот порошок широко применяют частные детективы для расследования бытовых краж, случаев воровства в школах, на предприятиях и тому подобное…

– Не могли бы вы описать этот порошок?

– Обычный в общем на вид порошок. Если его нанести на какой–нибудь предмет, ну вроде той обитой кожей шкатулки, которая принадлежала моей жене, то он практически незаметен. Но при прикосновении к этому предмету он остается на пальцах, причем, что примечательно, попав на пальцы, он практически не ощущается, так как лишен вязкости.

– В чем действие этого порошка?

– Он приобретает особые свойства под действием ультрафиолетовых лучей. Когда ультрафиолетовый свет попадает на этот порошок, то он вызывает достаточно яркое, так называемое флюоресцентное свечение.

– Продолжайте, пожалуйста. Постарайтесь не упустить ни одной подробности, связанной с возбужденным вами делом против Нелли Конуэй и ее арестом. Я бы хотел, чтобы вы подробно разъяснили присяжным, почему вы решили предложить ей денежную компенсацию.

– Ясно из–за чего – из–за того, что ее по моей вине ошибочно арестовали и, в общем, бросили тень на ее репутацию. После того, что мистер Мейсон сделал со мной в суде, – криво улыбнулся Натан Бейн, – вряд ли бы нашелся кто–то, кто бы в этом сомневался, включая меня.

Некоторые присяжные сочувственно улыбнулись.

– Кстати, сколько вы ей заплатили?

– Ей – две тысячи долларов и пятьсот долларов – вознаграждение адвокату.

– А теперь, будьте любезны, продолжайте, опишите подробнее арест.

– Мы распылили флюоресцентный порошок на эту шкатулку с драгоценностями.

– И насколько я понимаю, порошок не распыляли в другом месте?

– Нет, сэр. Только на шкатулку.

– И что случилось?

– Время от времени я и нанятый мною частный детектив проверяли содержимое шкатулки и сверяли его со списком. Все оставалось в неприкосновенности до того, как в моем доме появилась Нелли Конуэй. Как раз в это время из шкатулки пропала бриллиантовая подвеска, я имею в виду не саму подвеску, а ее синтетическую имитацию, надеваемую, как правило, на приемы. Я пригласил Нелли Конуэй и под благовидным предлогом выключил свет в комнате, включив одновременно ультрафиолетовый источник света. Когда мы с частным детективом сделали это, то ее пальцы засветились в темноте. Это была косвенная улика, и на ее основании мы пришли к выводу, как потом оказалось ошибочному, что хищением драгоценностей из шкатулки занималась Нелли Конуэй. Мистер Мейсон искусно доказал в суде, что наши обвинения ни на чем не основаны.

– И чем закончилось все это дело?

– Нелли Конуэй была оправдана, и очень быстро, нужно сказать.

– Судом присяжных?

– Да, сэр.

– А теперь, – задал вопрос Гамильтон Бергер, – относительно тех трех таблеток, что были найдены в корзинке согласно показаниям доктора Кинера. Были ли вы там, когда корзинку обследовали?

– Да, сэр, я присутствовал при этом.

– И как поступили с теми тремя таблетками?

– Полицейские их осмотрели и приобщили к делу в качестве вещественного доказательства и… ну когда стало выясняться, что подмена таблеток, исходя из всех возможных вариантов, могла быть совершена подзащитной, я рассказал полицейским, что недавно разговорился с подзащитной о деле Нелли Конуэй и его деталях и что подзащитная захотела взглянуть на шкатулку с драгоценностями. По ее просьбе я открыл секретер, достал из него шкатулку и дал ей взглянуть на нее.

– Она дотрагивалась до нее?

– Да. Она взяла ее в руки.

– Кто–нибудь еще дотрагивался?

– Нет, сэр. Примерно в это же время брат подзащитной, он был наверху, позвал ее, и она вернула мне шкатулку. Я быстренько положил ее на секретер и отправился за ней наверх.

– Позже вы сообщили полиции об этом?

– Да, сэр. Я сказал им, что частицы флюоресцентного порошка, который все еще оставался на шкатулке, возможно… ну, в общем, я высказал предположение полицейским, что неплохо было бы взглянуть на эти три таблетки под ультрафиолетовым светом.

– Они сделали все это в вашем присутствии?

– Да, сэр.

– И что произошло?

– Показалось слабое, но характерное флюоресцентное свечение.

В публике раздался сдавленный вскрик, затем по залу пошло шушуканье. И в этот момент Гамильтон Бергер, как будто вспомнив о времени, на которое раньше не обращал внимания, выразительно посмотрел на настенные часы в зале суда и сказал:

– Ваша честь, я, кажется, превысил время до перерыва на десять минут.

– Именно так, – ответил судья Ховисон, показывая своим тоном, что он сам настолько заинтересовался этой драматической стадией показаний, что не заметил, как пробежало время.

– Прошу прощения, – скромно промолвил Гамильтон Бергер.

– Перекрестный допрос, судя по всему, – продолжил судья Ховисон, – займет весьма значительный период времени, и поскольку мы и так превысили отведенное нам время, то суд объявляет перерыв до десяти часов утра следующего дня. Напоминаю членам жюри, что в это время не следует обсуждать данное дело между собой или с другими и не разрешать обсуждать данное дело в своем присутствии. Вы не должны формулировать или выражать мнение относительно виновности или невиновности подзащитной до тех пор, пока дело не будет представлено вам в законченном виде. Подзащитная будет вновь взята под стражу. Суд откладывает заседание до завтрашнего утра, до десяти часов.

Судья Ховисон покинул зал заседаний, и одновременно в зале возник гул голосов. Мейсон повернулся к Виктории Брэкстон:

– Вы дотрагивались до шкатулки с драгоценностями?

– Да. Мне было любопытно. Я спросила о ней Натана. Он провел меня вниз и открыл секретер. Когда мы возвращались наверх, он оставил ее на секретере. В то время я одна касалась шкатулки, другие это сделали позже.

– Кто – другие?

– Как же, это Джим и Джорджиана.

– Вы видели, как они дотрагивались до шкатулки?

– Нет, но когда они спустились вниз, Джорджиана спросила меня, почему шкатулка с драгоценностями Элизабет Бейн не заперта. Поэтому если они видели ее, то должны были дотронуться до нее. Джорджиана любопытна до невозможности.

– А Натан Бейн дотрагивался до нее, когда он передавал ее вам, не так ли?

– Как же, конечно. Я об этом не подумала.

– А кто положил ее снова в секретер? Он?

– Думаю, экономка.

– Словом, старая как мир история, – саркастически заметил Мейсон. – Каждый в доме дотрагивался до шкатулки, все подходили к секретеру, но окружного прокурора все это мало волнует, так как ему нужно во что бы то ни стало доказать вашу виновность. И он сознательно накручивает перед перерывом эмоции до кульминационной точки, с тем чтобы ощущение вашей виновности сохранилось у присяжных до завтрашнего заседания. Как бы ни призывал судья Ховисон к объективности, это ощущение останется. Впрочем, так происходит всегда, когда доказательством по делу является флюоресцентный порошок. Случай выглядит таким драматичным, светящиеся кончики пальцев так убедительны, что все теряют разум. Скажите, а не мог ли Натан Бейн открыть дверь спальни жены, взять таблетки с блюдца и подложить отравленные?

– Нет… не думаю, по крайней мере, не в моем присутствии.

– Блюдце находилось рядом с дверью?

– Да. Если бы он открывал дверь и заглядывал, он мог бы подменить, но он не заглядывал. Но не мог ли он подменить их, когда они были у Нелли Конуэй в том пузырьке?

– Не забивайте себе голову этим, – прервал ее Мейсон, – я уже думал о такой вероятности и постараюсь раскрутить эту гипотезу при перекрестном допросе Бейна. Именно сейчас я хочу получить от вас ответ на один конкретный вопрос: не мог ли Натан Бейн подменить таблетки после того, как Нелли Конуэй при вас положила их на блюдце рядом с кроватью вашей сестры?

– Нет, это невозможно.

– А когда вы дотрагивались до шкатулки и прикоснулись, таким образом, к флюоресцентному порошку?

– Это было около пятнадцати минут четвертого утра. Мы сели в самолет в 1.45 и добрались домой около половины третьего ночи.

– И вы сразу же пошли в комнату Элизабет?

– Совершенно верно.

– Все трое?

– Да.

– Не вешайте носа, – приободрил ее Мейсон, когда заместитель шерифа взял ее за руку.

– Не беспокойтесь, – ответила она и направилась за полицейским к выходу для арестованных.

Джим Брэкстон и его жена ожидали Мейсона у барьера, отделяющего адвокатов и служащих суда от остальной части зала.

Джорджиана первой начала разговор.

– Этот грязный лицемер, – затараторила она, – сидит там с невинным видом и, что еще хуже, уходит с таким же видом. Я говорила вам, мистер Мейсон, он… гадина, жирная, мерзкая гадина! Вот кто он такой – гадина.

– Успокойтесь, – сказал Мейсон. – Не стоит так волноваться – это поднимает кровяное давление.

– Сидит там и лжет, чтобы выкарабкаться. Он сговорился с этой Нелли Конуэй, и они оба рассказывают басни присяжным, стремясь внушить, что только Викки могла вручить это лекарство. Мистер Мейсон, вы просто обязаны что–то сделать, не дать им ускользнуть от ответственности.

– Я сделаю все, что в моих силах, – заверил Мейсон.

– Мы все знаем, кто убил Элизабет. Натан Бейн – вот кто, и он с этой ведьмой Конуэй состряпал версию, которая на бумаге выглядит без сучка и задоринки и способна усыпить подозрения членов жюри. Мистер Мейсон, мы–то знаем настоящего Натана Бейна, он вовсе не такая невинная овечка, какой старается прикинуться. Он довольно–таки неглуп, эгоистичен, хитер, невероятно хитер, но умеет притвориться и так поговорить с людьми, что им кажется, что он искренне говорит о самом задушевном, скрытом глубоко в сердце, что он обнажает свои самые сокровенные думы. А в действительности его самые что ни на есть заветные мысли так же непроницаемы и черны, как… как чернила в чернильнице.

– Однажды я полностью вывернул его наизнанку, – сказал Мейсон. – Возможно, я сумею сделать это и на сей раз, но сейчас его весьма профессионально натаскали.

– Вот в чем фокус, – сказала она, – он сам подготовил окружного прокурора. Они вместе разыгрывают большое шоу.

– Разумеется, он подыгрывает, но представлять это сговором, по–моему, слишком, – вставил Мейсон.

– Разве вы не могли выразить протест по поводу всей этой лицемерной чепухи? – скромно вступил в разговор ее супруг.

– Конечно, мог, – ответил Мейсон, – но я хотел, чтобы они разговорились. Чем больше этой чепухи он навешивает на присяжных, тем шире у меня диапазон действий при перекрестном допросе. Чем больше бы я им препятствовал, тем больше присяжные подозревали бы, что мы боимся полного обнародования всех фактов по этому делу.

– Не слишком полагайтесь на перекрестный допрос с окружным прокурором, – порекомендовала Джорджиана. – Он к этому приготовился. Они, видно, столько репетировали друг с другом этот допрос, что даже чуть–чуть перебарщивают. Словом, два сапога – пара, я имею в виду, рыбак рыбака видит издалека. Просто какой–то актерский дуэт. Если бы вы знали, каков Натан в действительности, а затем взглянули на него в свидетельской ложе, вы по–другому оценили бы его.

– Хорошо, – ободряюще заключил Мейсон, – возможно, мы выведем его на чистую воду перед присяжными.

Глава 18

Ближе к полуночи Мейсон обсуждал ситуацию с Полом Дрейком и Деллой Стрит.

– Чертов Бергер, – сказал адвокат, меряя ногами кабинет, – у него в запасе какая–то крупная «бомба», и он собирается ее взорвать.

– Опять флюоресцентный порошок? Может быть, он и есть та «бомба»?

– Нет. Порошок никого не убеждает и ничего не доказывает. Любой в доме мог дотронуться до шкатулки. Натан Бейн видел, как подзащитная коснулась ее, но… Слушай, эта чертова экономка… Что мы, Пол, знаем о ней?

– О ней – то, что есть в сообщениях моих оперативников, Перри. Она живет своей жизнью, и у нее нет близких друзей. Была, по–видимому, предана первой жене Бейна и затем Элизабет. Как она относится к Натану, трудно сказать.

– Ну а если бы она узнала, что именно Натан Бейн отравил свою жену Элизабет?

– Судя по всему, она так не думает. Она уверена, что отравительница – Викки Брэкстон. Болтает направо и налево, что Викки – авантюристка высшей пробы и что именно она заставила Элизабет написать завещание, а затем, когда та стала подозревать неладное и отказалась подписывать его, Викки попросту отравила ее.

Мейсон задумался и произнес:

– Если бы ее можно было заставить поверить, что Натан отравил Элизабет и затем что он, вероятно, так же поступил со своей первой женой Мартой, не думаете ли вы, что она могла бы потом поведать нам кое–что полезное?

– Не знаю, – пожал плечами Дрейк. – Я дал задание одной из моих самых расторопных сотрудниц как бы случайно познакомиться с ней и попытаться что–нибудь выведать у нее. Разумеется, никаких вопросов о смерти Марты Бейн она не задавала. Экономка рассказала, что те три таблетки, которые передал доктор, Нелли держала в специальной коробочке. Наша подопечная сама видела их на столе в кухне, когда около полуночи пила кофе с Нелли. Она считает, что в коробке – те же самые таблетки. Гамильтон Бергер, сказала она, сможет все это доказать в два счета, в том числе и тот факт, что именно Нелли Конуэй или Викки Брэкстон произвели подмену. На этот счет у полиции, по ее словам, железные доказательства. Но, по ее глубокому убеждению, у Нелли Конуэй нет мотива преступления.

– Откуда мы знаем, – вставил Мейсон, по–прежнему шагая из угла в угол, – что его нет? Экономка просто повторяет чужие слова.

– Перри, никто не сможет понять, зачем было Нелли совершать это преступление. А у Викки есть мотив, причем весьма весомый.

– Пол, у Нелли тоже было достаточно побудительных причин дать больной те три таблетки снотворного.

– Разумеется, деньги.

– Ну а почему мотивом преступления не могут стать еще большие деньги? Признавшись относительно первых трех, трюк с другими тремя – мастерский прием. Боже, Пол, у нас в руках все составные части улики. Бейн заплатил Нелли, чтобы она дала снотворное. Они оба в этом признались. Потом он вручил ей еще большую сумму денег, и они представили дело так, как будто кто–то подменил три докторские таблетки на отравленные. Нелли и Натан Бейн понимали, что если она сразу получит от него кучу денег, то это заметят, и, вместо того чтобы заниматься этим исподтишка, они проделали все это на наших глазах. Бейн добился ареста Нелли по обвинению, где у него не было никаких доказательств. Нелли предварительно установила контакт со мной, так как понимала, что я брошусь на помощь. После того как я добился оправдания Нелли Конуэй, Натан выдал ей полную сумму вознаграждения и направил в спальню своей жены. У нее в руках оказались те три докторские таблетки, которые Элизабет еще не принимала.

– Черт побери, Перри, – воскликнул Дрейк, – твоя интерпретация этого дела выглядит весьма доказательно и убедительно!

– Ну разумеется, Пол. Все это обилие побочных обстоятельств только запутывает и уводит от главного.

– Твоя задача, Перри, – освободить дело о смерти Элизабет Бейн от всех побочных наслоений. И все же я сомневаюсь, что ты сможешь так просто донести свою версию до присяжных, даже если Бергер не выступит с какой–нибудь сногсшибательной уликой в самый последний момент. У него на руках очень сильные козыри, и это нужно признать без всяких скидок на весь судебный маскарад, который он, несомненно, постарается нам устроить. Разумеется, Натан Бейн и Нелли Конуэй могли с самого начала отрепетировать весь ход судебного процесса. В их интерпретации флюоресцентный порошок на пальцах Виктории Брэкстон и на тех злосчастных таблетках действительно превращается в очень серьезную улику. Но если предположить, что судебный иск Бейна против Нелли Конуэй был всего лишь фарсом и отвлекающим маневром, то все встанет на свои места. Перри, черт побери, я думаю, что ты прав!

– В одном я должен быть твердо уверен, – заметил Мейсон, продолжая мерить шагами комнату, – а именно в том, что Бергер не откажется принять вызов, когда я начну подступаться к этому вопросу.

– Что ты имеешь в виду?

– Начав перекрестный допрос Бейна по факту смерти его первой жены, я должен быть уверен, что Бергер не сможет нейтрализовать его бесконечными протестами как неправомочными, несущественными и не относящимися к данному делу. Кроме того, и это очень важно, мне нужно будет найти способ побудить Бейна самому коснуться темы смерти его первой жены, иначе я не смогу устроить ему перекрестный допрос по всей форме.

– Ну а как ты думаешь поднять вопрос об эксгумации тела, не вызвав при этом страшных протестов со стороны обвинения?

– Я как раз думаю над этим, – ответил ему Мейсон. – Ясно, что вылезать с этим сразу же – это значит повесить красную тряпку перед быком. Ведь Гамильтон Бергер прекрасно понимает, что стоит мне затронуть эту тему и добиться под каким–либо предлогом эксгумации, то все дело по обвинению Виктории Брэкстон провалится в глубокую бездну. Если, разумеется, будет установлено, что первая жена также умерла от отравления мышьяком. Если нет – пиши пропало! Так что оставим пока тело в могиле и попытаемся вызвать перед присяжными хотя бы тень первой покойной жены нашего героя–любовника, чтобы Бергер, при всей его въедливости и опыте, не смог закрыть эту тему. А сейчас, Пол, расскажи, что твоим ребятам удалось собрать о ней?

– Ее родители – довольно состоятельные люди с Восточного побережья Штатов, – начал Дрейк не спеша. – Они с самого начала возражали против замужества своей дочери, считая Натана Бейна, и совершенно справедливо, как мы это видим, человеком ненадежным и подозрительным. Но Марта была девицей довольно своенравной и независимой, а Натан умел, да и сейчас умеет, когда нужно, производить прекрасное впечатление на окружающих, да и ухаживать за женщинами он мастак непревзойденный. Дамский угодник с прекрасными манерами и хорошо подвешенным языком, он сумел влюбить в себя Марту. В таком возрасте девицы становятся неуправляемыми, и, не послушав возражений родителей, она вышла за него замуж.

– Ну а деньги–то свои у нее были?

– У нее была небольшая сумма денег в банке, доставшаяся ей по наследству от дяди. По условиям завещания, она могла получить эти деньги только в день своего двадцатипятилетия. До этого срока ими распоряжался специально назначенный опекун, а она получала проценты от вклада.

– Какая сумма была указана в завещании?

– Что–то около пятидесяти тысяч долларов.

– Понятно. Продолжай. Что случилось дальше?

– Как я уже говорил, брак с Натаном Бейном встретил весьма прохладное отношение ее родителей, если не сказать больше. Но она сумела настоять на своем и фактически убежала из родительского дама, связав свою судьбу с любимым и, как ей казалось, любящим человеком. Она хотела, чтобы родители уважали ее выбор. Старики же считали, что все это от неопытности, молодости и впечатлительности, что она перебесится, разберется в своем Натане и рано или поздно вернется домой. Ну а все остальное ты уже знаешь.

– Расскажи поподробнее об этих пятидесяти тысячах.

– Жили они на то, что с горем пополам зарабатывал Натан, и на проценты с банковского вклада. Семнадцатого июня ей исполнилось двадцать пять лет, и в тот же день она, в соответствии с условиями завещания, получила эти пятьдесят тысяч долларов. Этим же летом, первого августа, она умерла, и ты уже знаешь, при каких обстоятельствах. Наследство досталось ее законному супругу. На какое–то время Натан Бейн становится довольно богатым человеком и начинает жить на широкую ногу. Но денежки уплыли довольно быстро, особенно после того, как он полюбил бега и принялся вкладывать их в сомнительные проекты. И тогда Натан возобновил поиски новой богатой невесты, и, нужно сказать, довольно быстро нашел ее. На этот раз действительно богатую. У Элизабет Бейн было в ценных бумагах и недвижимости по крайней мере полмиллиона долларов, а может быть, и больше. Он рассчитывал, что ему удастся сравнительно легко наложить лапу на эти доллары, да не тут–то было – Элизабет оказалась далеко не глупенькой и самостоятельной деловой женщиной. Он не терял надежды, продолжая обхаживать ее со всех сторон, но сорвался на своих любовных шашнях. Вначале она просто подозревала его, а затем ее подозрения переросли в твердую уверенность, и тогда она лишила его малейшей доли наследства в своем завещании. Бог мой, когда суммируешь голые факты, этот Бейн выглядит сущим дьяволом во плоти, но когда видишь его в свидетельской ложе, такого смиренного, полного раскаяния, такого понятного в своих человеческих слабостях… Бьюсь об заклад, Перри, среди присяжных не один мужчина так или иначе побывал в шкуре Натана Бейна и в глубине души сочувствует ему. Скажу тебе честно, Перри, он все же сумел завоевать симпатии некоторых из членов жюри. Да, кстати, я не хочу совать нос не в свое дело, когда оно меня не касается, но сдается мне, что с этим завещанием Элизабет Бейн не все ладно, а? Есть там какое–то жульничество.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, во–первых, составлено оно было утром того дня перед смертью. Во–вторых, звучит оно как–то странно, я имею в виду сам текст завещания. Как будто работу над ним прервали на середине, а затем, через некоторое время, возобновили его составление, но почерк уже совершенно другой, какой–то неровный и вымученный. Экономка сообщила моей оперативнице, я тебе о ней рассказывал, что Викки Брэкстон оказала серьезный нажим на Элизабет перед ее смертью, с тем чтобы она составила завещание в их пользу, что Элизабет не соглашалась и что с большим трудом, и еще неизвестно как, ей удалось заставить сестру закончить и подписать его.

– Это пусть адвокаты Натана Бейна доказывают в суде по наследству, – подчеркнуто ровно сказал Мейсон.

– Да нет, я к тому, что завещание как будто прервано посередине.

Мейсон ответил гробовым молчанием.

– Ну ладно, это, в общем, не мое дело, – с затаенным лукавством сказал Дрейк. – Я вот что хочу предложить, Перри. Мои люди могли бы пустить слушок и довести его до сведения родителей Марты Бейн, о том, что их дочь была отравлена мышьяком, и посоветовать им провести эксгумацию тела их покойной дочери.

– Нет, Пол, – Мейсон отрицательно покачал головой, – если пойти этим путем, то тогда наш следующий ход не станет сюрпризом для моего большого друга Гамильтона Бергера. Он заранее подготовится и заблаговременно возведет защитные редуты вокруг этой опасной темы бесконечными протестами и оттяжками. Нет, Пол, завтра я постараюсь усыпить бдительность окружного прокурора своей необычной покладистостью, а когда он немного расслабится, то устрою Натану Бейну перекрестный допрос первой степени. Мой вопрос насчет обстоятельств смерти его первой жены должен прозвучать совершенно неожиданно для них. Как только я затрону эту тему, беги к телефону и звони родителям Марты Бейн, расскажи им, что случилось, и убеди их поднять страшный шум, требуя эксгумации. Запомни, Пол, как только я затрону эту тему – сразу же к телефону.

– Положись на меня, – сказал Дрейк. – Мне кажется, если тебе удастся на этом сыграть, то ты сможешь разрушить образ кающегося грешника и смиренного мужа, который они стараются создать у присяжных. Если ты не сможешь сделать этого, жюри будет еще больше настроено против тебя.

– Знаю, знаю, Пол. – Мейсон сразу помрачнел. – Не береди рану, а то и так тяжело на душе.

Глава 19

Когда суд собрался на следующий день, Гамильтон Бергер вел себя так, как будто не сомневался в неминуемой победе. Окружной прокурор открыто бросал на Перри Мейсона полные близкого триумфа взгляды.

– Ваша честь, – начал он, – Натан Бейн выступал вчера с показаниями, и я прошу его вновь пройти в свидетельскую ложу, если он будет так любезен.

Натан Бейн осторожно, словно слон, ступающий по корзинке с яйцами, двинулся к свидетельской ложе, устроился в кресле и взглянул на Гамильтона Бергера, словно кающийся, но преданный пес. Однако при этом он имел вид человека, который, это было откровенно заметно, обнажает всего себя в интересах правосудия и желает, если необходимо, принести еще новые жертвы.

– Мистер Бейн, сосредоточьтесь, пожалуйста, на событиях, которые произошли сразу же после смерти вашей жены.

– Слушаюсь, сэр.

– Помогали ли вы полицейским в обыске дома и построек?

– Да, я помогал им, сэр.

– Опишите, будьте добры, в общем плане дом и постройки.

– Дом в два с половиной этажа. Позади гараж и сад.

– В саду есть кустарник?

– Да, окружает сад по примеру. Кустарник и ограда.

– Обыскивая этот сад, нашли ли вы что–нибудь, или присутствовали ли вы, когда что–то обнаружили полицейские?

– Да, сэр.

– Что именно?

– Бутылку, завернутую в бумагу.

– Вы были рядом, когда полицейские ее развернули?

– Я был рядом, сэр.

– И что было внутри?

– На бутылке этикетка из аптеки в Гонолулу, на ней было напечатано слово «мышьяк».

Позади себя Мейсон услышал шум. Виктория Брэкстон, задохнувшись от волнения, вскочила на ноги, пытаясь что–то вымолвить. Заместитель шерифа, который охранял ее на скамье подсудимых, кинулся было к ней навести порядок, но натолкнулся на исступленные всплески истерического смеха: Виктория Брэкстон смеялась, плакала – словом, впала в истерику.

– Извините меня, – Гамильтон Бергер с подчеркнутой вежливостью обратился к Перри Мейсону. – Ваша клиентка, судя по всему, испытывает сильный эмоциональный стресс. Думаю, ваша честь, следует устроить перерыв до тех пор, пока подзащитная сможет вновь участвовать в судебном заседании.

– Перерыв до одиннадцати часов, – сказал судья Ховисон и стукнул молотком по столу. – В зале есть врач?

– Доктор Кинер.

– Пусть он осмотрит подзащитную, – произнес судья Ховисон и быстро удалился в судейскую.

В зале возникло настоящее столпотворение, публика рвалась вперед, дежурные заместители шерифа окружили Викторию Брэкстон, фоторепортеры сражались за выгодную точку, с которой можно было удачно заснять сцену, присяжные, забыв о предписаниях суда, вытягивали шеи, чтобы хотя бы мельком увидеть, что же происходит. Прошло почти сорок пять минут, прежде чем дрожащая, побледневшая, душевно потрясенная Виктория Брэкстон смогла едва что–то вымолвить в присутствии Перри Мейсона в комнате для свидетелей, по соседству с судейской.

– Ну так что же? – холодно спросил Мейсон.

– Ради бога, не корите меня, – едва слышно произнесла она, – иначе я снова разревусь. У меня действительно случайно оказался этот чертов мышьяк, от которого я так неудачно избавилась, вот и все. Все очень просто. Я купила этот мышьяк в Гонолулу для кошки, которая превратила жизнь в нашем квартале в ад. Бутылка была в моем багаже. Когда я вернулась и узнала, что Элизабет умерла от отравления мышьяком, я внезапно вспомнила, что бутылка с ядом у меня, и подумала, что все это может быть неправильно истолковано. Тем более что на бутылке было написано, что мышьяк изготовлен в Гонолулу и… ну а я уже знала, что полиция подозревает кого–то из близких родственников, и была почти уверена, что они придут и начнут обыскивать мой багаж, поэтому я подошла к окну моей спальни на втором этаже и выбросила эту бутылку в кустарник. Кто–то, должно быть, заметил меня, иначе я не могу представить, почему они обыскивали дом и постройки. Вот и вся история.

Мейсон сосредоточенно молчал.

– Что, мои дела действительно так плохи? – последовал робкий вопрос.

– Они настолько плохи, что если не произойдет какого–нибудь юридического чуда, то у вас есть все шансы заработать в самое ближайшее время смертный приговор за убийство первой степени.

– Когда окружной прокурор вытащил на свет божий эту бутылку с мышьяком, я подумала то же самое.

Мейсон поднялся и принялся мерить шагами комнату.

– Что же нам делать? – взмолилась она. – Или, другими словами, что нам остается делать, что мы сможем предпринять?

– Я, – сказал Мейсон, – вероятно, смогу получить отсрочку на пару дней, ссылаясь на то, что вы перенесли сильнейший эмоциональный стресс. Но если так поступить, исчезнет какая бы то ни было, пусть даже самая последняя, слабомерцающая надежда. Однако, если вы сможете вернуться в свидетельскую ложу, расскажете правду и подадите ее так, что убедите хотя бы одного из присяжных, мы помешаем жюри вынести смертный приговор. Единственная наша надежда сейчас – ускорить процесс, с тем чтобы общественное мнение окончательно не стало враждебным. Сможете ли вы вернуться в зал и пройти через все эти испытания?

– Теперь смогу, кажется, пройти через все. Дрожу, правда, как осиновый лист, но другого выхода, чувствую, нет.

– Знаете, – заметил Мейсон, – вам следовало бы рассказать мне это раньше.

– Если бы я рассказала, вы отказались бы защищать меня. Я уже не маленькая девочка, мистер Мейсон. Я рискнула и проиграла. Не растравляйте рану. Меня казнят, не вас.

– Вернемся в зал суда, – коротко предложил Мейсон.

– Вы объясните членам жюри мою истерику?

– Конечно.

– Когда?

– Когда, – сказал Мейсон, – смогу придумать объяснение, которое не превратит в еще больший ад ваше дело.

В ее глазах внезапно загорелась надежда.

– А нельзя ли, как вы думаете, начать сразу, сейчас, пока неудачный резонанс от моей истерики еще не так силен?

– Нет, – ответил Мейсон, – мы не будем ничего объяснять, пока не привлечем на свою сторону по крайней мере одного члена жюри. Пойдемте, и постарайтесь не отводить взгляд – мы должны прямо смотреть им в лицо.

Поднявшись, он вернулся в зал суда, который теперь пристально уставился на него с угрюмой враждебностью. Судья Ховисон занял свое место и призвал публику к порядку. Гамильтон Бергер с преувеличенной заботой осведомился у Мейсона:

– Ваша клиентка в состоянии продолжать процесс?

– Вполне, – резко перебил его Мейсон.

– Превосходно, – сказал Бергер. – Но я могу понять потрясение, которое она испытала. Обвинение желает оставаться справедливым, но в то же время оно хотело бы быть и гуманным. Если эта побледневшая, выведенная из душевного равновесия, дрожащая подзащитная плохо себя чувствует, как это кажется, мы…

– Нет, она хорошо себя чувствует, – прервал Мейсон. – Продолжайте процесс и поберегите ваши симпатии для ваших «звездных» свидетелей.

– Я могу понять и поэтому извинить вашу вспыльчивость, – Бергер делано улыбнулся. – Мистер Бейн, не пройдете ли вы в свидетельскую ложу? Теперь, мистер Бейн, я хотел бы спросить вас: узнаете ли вы ту бутылку, если снова ее вам покажут?

– Да, сэр. Моими инициалами помечена наклейка, на ней же и инициалы тех полицейских, что принимали участие в изъятии.

– Это та самая бутылка? – Гамильтон Бергер вручил ему коробку со стеклянной крышкой, в ней был небольшой пузырек.

– Да.

– Ваша честь, мы обращаемся с просьбой зарегистрировать ее как улику, – сказал Гамильтон Бергер.

– Протест, – заявил Мейсон, – это заявление – некомпетентное, не имеющее отношения к делу, несущественное. Никакой связи не установлено между пузырьком и подзащитной. Кроме того, суд должен обратить внимание на то, что этот пузырек содержит белый порошок. Можно считать доказанным, что если Элизабет Бейн и была отравлена, то тремя таблетками пятигранной формы, что…

– Минуточку, – вмешался Гамильтон Бергер. – Если суду будет угодно, мы можем связать данную улику с подзащитной, вызвав двух других свидетелей. Предвидя протест мистера Мейсона, я попросил бы мистера Бейна сейчас отойти в сторонку и дать возможность пройти двум другим свидетелям, которые смогут устранить вопросы, поднятые в протесте.

– В таком случае, – распорядился судья Ховисон, – я предложил бы, чтобы вы просто заявили о вызове для установления личности свидетеля, и потом, закончив с ним, вы смогли бы вызвать других.

Предложение не вписывалось в стратегию Бергера, и на его лице появилась недовольная гримаса.

– Ваша честь, – обратился он к судье, – один из свидетелей находится в Гонолулу. Крайне важно, чтобы он появился здесь для дачи показаний. Мне необходимо время, чтобы вызвать его сюда.

– О чем он собирается давать показания? – спросил адвокат.

Гамильтон Бергер с удовольствием повернулся к Мейсону.

– Этот свидетель, – сказал он, – служащий аптеки в Гонолулу. Он установит соответствие личности подзащитной с той женщиной, которая зашла в его аптеку и попросила продать мышьяк, чтобы отравить кошку, которая якобы создавала невообразимый шум в округе, терроризировала соседей, душила цыплят и пугала детей. Он представит журнал записи ядов, где имеется подпись подзащитной и дата продажи мышьяка.

– Зачем же, – небрежно заметил Мейсон, – нет никакой необходимости тащить сюда свидетеля из Гонолулу. Мы решим этот вопрос путем соглашения адвокатов двух сторон в процессе.

– Вы что – готовы на соглашение?

– Ну разумеется, – тем же небрежным тоном заявил Мейсон. – О чем тут спорить? Конечно же, мы пойдем на соглашение!

– О, я понимаю, – не в силах понять тактику своего противника, зло бросил Бергер. – Принимая во внимание истерику подзащитной…

– Достаточно, господин окружной прокурор, – резко возразил судья Ховисон. – Ограничьтесь в ваших замечаниях процессуальными рамками. Ввиду согласия адвоката защиты декларация доказательства, только что заявленная окружным прокурором, считается частью улик в этом деле.

– И, – продолжил Гамильтон Бергер, явно застигнутый врасплох, – этот свидетель установит идентичность переданного подзащитной пузырька и наклейки на нем, представит образцы печатной продукции на пишущей машинке аптеки, и мы надеемся, что эксперт–графолог докажет, что эта наклейка…

– Никаких проблем, – подтвердил Мейсон. – Мы признаем и наклейку с надписью.

– В соответствии с соглашением все это тоже рассматривается как улика, – распорядился судья Ховисон. – Ввиду согласия мистера Мейсона это, насколько я понимаю, снимает протест защиты о том, что пузырек не был связан с подзащитной?

– Совершенно правильно, ваша честь, – сказал Мейсон, вежливо улыбаясь. – Просто я хотел удостовериться, что доказательство имело место. Это единственная цель моего протеста. Далее я хотел бы спросить окружного прокурора сейчас: нет какого–либо другого доказательства о связи этого пузырька с подзащитной? Если оно имеется, давайте представим его сейчас, а потом мы согласимся, что пузырек может быть зачтен как улика.

– Есть и другая улика, – сказал Гамильтон Бергер.

– Представьте ее.

– Я предпочел бы представить ее позднее.

– Тогда, – повысил голос Мейсон, – я возобновляю протест по факту, что улика с пузырьком – неправомочная, не относящаяся к делу и несущественная. Нет доказательства, связывающего этот конкретный пузырек с подзащитной.

– Ладно, хорошо, – вздохнул Гамильтон Бергер, – на оберточной бумаге имеются отпечатки пальцев подзащитной со следами флюоресцентного порошка, идентичного тому, каким была опылена шкатулка с драгоценностями. При ультрафиолетовом свете видно излучение, а отпечатки идентичны отпечаткам пальцев подзащитной.

– Вы в этом уверены? – задал вопрос Мейсон.

– Я в этом уверен, и в суде находится эксперт по дактилоскопии, который подтвердит это под присягой.

– Тогда я пойду на соглашение, – весело заявил Мейсон.

– Давайте–ка не будем спешить, – нахмурился судья Ховисон. – Мне, откровенно говоря, не очень нравится, что защита так легко идет на соглашение с обвинением в таком серьезном деле, тем более по такой важной улике. Господин окружной прокурор, я все–таки прошу вас вызвать указанного свидетеля.

– Прекрасно, – охотно согласился Бергер. – Если суд позволит мистеру Бейну покинуть свидетельскую ложу, я вызову сержанта Голкомба.

Отошедшего в сторону Натана Бейна сменил сержант Голкомб, который, проходя в свидетельскую ложу для дачи показаний, не смог сдержаться и бросил на Перри Мейсона злорадный, полный торжества взгляд.

– Я показываю вам пузырек и прошу ответить, видели ли вы его раньше?

– Да, сэр.

– Где?

– Он был найден семнадцатого сентября на земельном участке мистера Бейна, у забора, в саду.

– Теперь я показываю вам эту бумагу и прошу вас ответить – что это такое?

– Ею был обернут пузырек, это оберточная бумага.

– Вы обследовали бумагу?

– Да, сэр.

– Что вы на ней нашли?

– Отпечаток среднего пальца правой руки подзащитной. Этот отпечаток, между прочим, имеет слабые следы флюоресценции. Другими словами, при ультрафиолетовом свете проявляются те же самые безошибочные признаки порошка, который был на шкатулке с драгоценностями в гостиной мистера Бейна.

– Приступайте к перекрестному допросу, – предложил Гамильтон Бергер.

– Эта бумага была снаружи пузырька? – спросил Мейсон.

– Да, сэр.

– И отпечаток пальца был на ней? Никаких других отпечатков не было?

– Других, которые можно бы идентифицировать, нет, но было много смазанных, также флюоресцентных. Другими словами, это отпечатки пальцев руки, которая дотронулась до флюоресцентного порошка, но они были просто смазаны.

– И свечение совсем слабое?

– Да, сэр.

– Вы его сравнивали с тем, что на таблетках, найденных в мусорной корзинке?

– Свечение на таблетках было гораздо сильнее.

– А теперь скажите мне, пожалуйста, – вел дальше Мейсон, – не было ли найдено флюоресцентных отпечатков, как смазанных, так и пригодных для идентификации, на пузырьке, этикетке и на внутренней стороне бумаги?

– М–м… нет, – ответил Голкомб не совсем уверенно.

– Таким образом, если бы подзащитная, имея определенную дозу флюоресцентного порошка на пальцах, развернула бумагу, чтобы вынуть из нее пузырек, или открыла бы пузырек, тогда и на нем были бы подобные следы флюоресценции, не так ли?

– Я не готов ответить на этот вопрос.

– Почему? Вы ведь даете показания как эксперт.

– Ну… я не знаю, когда она доставала мышьяк из пузырька. Это могло случиться и раньше… Я не знаю просто, мистер Мейсон. Я не могу ответить на ваш вопрос. Слишком много неясных факторов.

– Понятно, что вы не можете ответить на этот вопрос, – с преувеличенной вежливостью сказал Мейсон. – Премного вам благодарен, сержант. Это все.

– Мистер Бейн, пожалуйста, будьте любезны, вернитесь в свидетельскую ложу, – обратился Гамильтон Бергер. – Ваша честь, я возобновляю мое предложение, чтобы этот пузырек и оберточная бумага были приняты как вещественное доказательство обвинения.

– Хорошо, они будут приняты именно в этом качестве. Итак, три пятигранные таблетки, найденные в мусорной корзинке в доме у свидетеля Бейна, являются вещественным доказательством номер один, пузырек с аптечной наклейкой – вещественное доказательство номер два, и оберточная бумага, в которую был завернут упомянутый пузырек, – вещественное доказательство номер три.

– Господин Мейсон, – резко повернулся к адвокату Гамильтон Бергер, – можете приступать к перекрестному допросу свидетеля Бейна.

Мейсон с беспокойством взглянул на часы. У него перед обеденным перерывом оставалось совсем немного времени, всего лишь на несколько вопросов. Если он думает произвести впечатление на жюри, он должен работать быстро.

– Вы отдалились от своей жены, мистер Бейн?

– Совершенно верно, сэр. К сожалению… Я уже говорил, что вина полностью лежит на мне.

Было очевидно, что любые дальнейшие попытки со стороны Мейсона сорвать маску с лица этого лжекающегося грешника могут только еще больше восстановить присяжных против защитника.

– Вы виделись с женой во время ее последней болезни?

– В самом конце, когда она была едва в сознании.

– Раньше вы были женаты?

– Да.

– Ваша первая жена умерла?

– Да, сэр.

– Со своей женой Элизабет Бейн вы не виделись в начале болезни?

– Нет. Из–за проблем, я уже упоминал, она не желала, чтобы я находился в ее комнате.

– Вам хотелось узнать о симптомах болезни?

– Разумеется. Я метался по спальне, терзаясь в муках, мистер Мейсон. Я спрашивал, что с ней, умолял, чтобы мне сразу же все сообщали. Попросил доктора описать симптомы. Я хотел быть уверенным, что все, что может медицинская наука, будет сделано.

– Вы знали, что описанные вам симптомы были определены как отравление мышьяком?

– Да.

– Вам были известны эти симптомы?

– Нет.

– Действительно ли нет?

– Нет.

– Вы никогда прежде с ними не встречались?

– Ну разумеется, нет, мистер Мейсон.

– Я спрашиваю вас, мистер Бейн, – Мейсон встал со своего места, – во время последней и роковой болезни вашей первой жены не проявлялись ли у Марты Бейн такие же симптомы, которые проявлялись у Элизабет Бейн, вашей второй жены?

– О, ваша честь, – буквально задохнулся от негодования Гамильтон Бергер, – это заходит слишком далеко. Это попытка инсинуации. Это к тому же незаконно, бесчеловечно, безнравственно…

– Я так не думаю, – сказал судья Ховисон, проницательно вглядываясь в лицо Бейна. – Обвинение достаточно широко использовало данного свидетеля. Учитывая эти обстоятельства, я даю защите свободу для перекрестного допроса. Протест отклонен.

– Отвечайте на вопрос, – предложил Мейсон.

– Симптомы отличались, – выдавил из себя Натан Бейн, внезапно потеряв выдержку. По его реакции чувствовалось, что он поражен точно так же, как совсем недавно Виктория Брэкстон, и это было заметно.

– Чем они различались?

– Это был другой случай. Она умерла от пищевого отравления. Врачи так сказали. В свидетельстве о смерти говорится…

– Вскрытие производилось?

– Нет. Я говорю, что было в свидетельстве о смерти.

– В случае с вашей второй женой было проведено вскрытие или нет?

– Да, сэр.

– С целью доказать, что она умерла от отравления мышьяком?

– Я полагаю, окружной прокурор приказал произвести вскрытие.

– Но никакого вскрытия не было проведено в случае с Мартой Бейн, вашей первой женой?

– Нет, – Натан Бейн, казалось, съежился в костюме.

– Вы намереваетесь получить в наследство от вашей жены Элизабет около полумиллиона долларов?

– Это под вопросом. Насколько мне известно, она составила завещание, в котором…

– Вы планируете оспаривать это завещание, не так ли?

– Ваша честь, – вмешался Гамильтон Бергер, – я желаю заявить протест на том основании, что защита, действуя негодными методами, пытается инспирировать некоторые далеко идущие выводы, которые…

– Это разъяснит ход мышления свидетеля, – ответил Мейсон. – Он очень красноречиво говорил здесь об искренности своего покаяния. Давайте уточним, насколько искренне его покаяние.

– Мистер Мейсон, мне кажется, ваши выражения несколько выходят за процессуальные рамки, – заметил судья Ховисон, – но я разрешаю свидетелю ответить на вопрос.

– Да, – отрезал Натан Бейн. – Это завещание – настоящий обман, оно…

– Вы намерены не допустить утверждения этого завещания, не так ли?

– Намерен.

– И таким образом вы получите около полумиллиона долларов?

– Возможно, – на этот раз тон Бейна был свирепым и сердитым.

– Тогда, – Мейсон продолжил, – расскажите жюри, сколько вы унаследовали после того, как ваша первая жена так несчастливо ушла в иной мир при признаках, так схожих с теми, что проявились при последней болезни Элизабет Бейн.

– Ваша честь! – закричал Гамильтон Бергер. – Это инсинуация, которая не подтверждена доказательством. Это выходит за рамки перекрестного допроса.

– Думаю, я приму этот протест по форме, в которой был поставлен вопрос, – постановил судья Ховисон.

– Можете вы, – спросил Мейсон, – указать жюри любую деталь болезни вашей первой жены, Марты Бейн, которая отличалась бы от признаков последней болезни вашей второй жены, Элизабет Бейн?

Натан Бейн неловко молчал.

– Можете ли вы? – повторил Мейсон вопрос.

– Я не присутствовал и не знаю симптомов болезни Элизабет, – наконец произнес Натан Бейн.

– Сколько денег вы примерно получили в наследство от первой жены?

– Протест, – вмешался Гамильтон Бергер. – Это…

– Отклоняется, – мгновенно распорядился судья Ховисон.

– Пятьдесят тысяч долларов.

– Как долго вы были женаты?

– Около двух лет.

– Мне не хотелось бы, – судья Ховисон взглянул на часы, – прерывать перекрестный допрос защиты, но он отнял уже несколько минут предполагаемого перерыва.

– Понимаю намек, ваша честь, – скромно согласился Мейсон.

– Суд откладывает заседание до двух часов пополудни, – распорядился судья Ховисон. – Подзащитная возвращается под стражу, и члены жюри помнят о рекомендациях суда.

Воспользовавшись моментом, пока члены жюри еще не все покинули свои места, Натан Бейн рванулся из свидетельской ложи и закричал, не в силах сдержать себя:

– Ты… ты… грязный адвокатишка… я этого так не оставлю… ты еще пожалеешь… я… я убью тебя!

– Ну что вы, мистер Бейн. – Мейсон был хладнокровен и невозмутим, как всегда. – Вам не стоит убивать меня, так как вы не получите в наследство от меня ни одного цента!

Стоявший рядом газетный репортер громко засмеялся и что–то быстро записал в свой блокнот. Тут же вмешались служащие суда и не мешкая увели распаленного Бейна от ложи защитника. Члены жюри присяжных, задумчиво покачивая головами, покидали свои места.

Глава 20

Перри Мейсон, Делла Стрит и Пол Дрейк сидели в своем любимом ресторанчике напротив Дворца правосудия. Хозяин, старый друг, посадил своих верных клиентов в отдельную комнату, где они могли без помех поговорить, и даже протянул туда телефонный аппарат.

Мейсон, расправляясь с бутербродом с ветчиной и запивая его молоком, сказал:

– Черт побери, Пол, у меня все еще нет ясности.

– Но у жюри она есть, – ответил Дрейк. – Конечно, ты мастерски сработал с Натаном Бейном. Ты сумел бы привлечь на свою сторону еще нескольких присяжных, если бы твоя клиентка смогла выйти в свидетельскую ложу и изложить подходящую версию. Но ты же знаешь, Перри, она не сможет.

– Почему не сможет?

– Слишком много всякого против нее. Отпечаток на обертке, тот факт, что она вышвырнула эту бутылку из окна. Судя по всему, когда она выбрасывала из окна эту злополучную бутылку, кто–то из соседей заметил и сообщил полиции, когда те рыскали в округе. Нельзя поверить, что ребята Голкомба вышли из дома и ни с того ни с сего принялись обыскивать двор. У Голкомба не хватает для этого мозгов.

– Да, не хватает, – согласился адвокат. – Здесь ты прав, какой–то свидетель заметил, как она выбросила бутылку из окна, и показал полиции место, куда она упала.

– В этом–то все и дело, – сказал с жаром Дрейк. – Как только она выйдет в свидетельскую ложу и попытается изложить свою версию, Гамильтон Бергер устроит ей такой перекрестный допрос, что, когда он закончит с ней, она превратится в самую великую отравительницу со времен Лукреции Борджиа.

Мейсон мрачно кивнул.

– Ты знаешь, Перри, – продолжал Дрейк, – я внимательно наблюдал за залом и за реакцией публики и должен признать, что, несмотря на то что ты действительно блестяще поработал с Бейном, срывая маску святоши с этого лицемера, общий настрой все же не в пользу твоей клиентки. Устроив истерический припадок при упоминании о найденной бутылке с ядом, она сама завязала узел на своей шее.

– Что завязала, то завязала, – устало согласился адвокат. – Признаюсь, это выбило меня из колеи. Представь – защищать клиента в суде и вдруг неожиданно узнать, что он утаивает от тебя нечто чрезвычайно важное.

– А как бы вы поступили при подобных обстоятельствах? – спросила Делла Стрит. – Она была уверена, что о ее секрете никто не узнает. К тому же боялась рассказать вам всю правду, так как вы могли бы отказаться от защиты.

– Думаю, так оно и было бы, – мрачно промолвил Мейсон, – но у меня все же нет ясного представления. Обратили внимание на лицо Бейна, когда я задавал вопрос о его первой жене?

– Ты, конечно, застал его врасплох, – сказал Дрейк.

– Почему? – спросил Мейсон.

– Его натаскивали и разучивали с ним, как вести себя при твоем перекрестном допросе, но это был неожиданный удар в особо уязвимое место.

– Ты согласен со мной, что ему нанесен тяжелый удар? – спросил Мейсон.

– Он едва не грохнулся в обморок, – сказал Пол.

Мейсон задумчиво нахмурил брови, помолчал минуты две и спросил:

– Ты позвонил родителям Марты?

– В ту же самую минуту, когда ты спросил об этом Бейна.

– Как они это восприняли, Пол?

– Они бросились на первый попавшийся рейс, требуют эксгумации тела и вообще подняли страшный шум.

Мейсон впервые вымученно улыбнулся.

– На мой взгляд, – предупредил Дрейк, – если тело эксгумируют и выяснится, что она умерла от мышьяка, жюри у тебя в кармане, но при условии, что версия подзащитной убедительна. Но если окажется, что Марту Бейн не отравили, Перри, все будет кончено. Ты превратишь Натана в мученика, а себя – в бессовестного интригана и клеветника.

– Нравится мне это или нет, – Мейсон кивнул, – но на этот риск я должен пойти. Когда адвокат попадает в подобную ситуацию, он должен все поставить на кон.

– Если твоя клиентка смогла бы как–то объяснить этот пузырек с мышьяком, – тянул свое Дрейк.

– Она сможет. Она купила его для кошки.

– Перри, – покачал головой Дрейк. – Жюри ей не поверит. Попытайся дождаться, какие аргументы выставит Бергер.

– Да, – саркастически заметил Мейсон, – уж я могу представить себе эти аргументы! Вот что скажет Гамильтон Бергер: «Убийца думала, что она всех обманула, и, когда эта изобличающая ее улика, которую защита и не пытается оспорить, была представлена суду, как же она поступила? Дамы и господа присяжные заседатели, я не прошу принять мою оценку этой улики. Я прошу только признать оценку, которую высказала сама подзащитная…» – и так далее, и тому подобное до бесконечности.

– В твоих устах звучит чертовски убедительно, – признал Дрейк.

– И у Гамильтона Бергера будет так же, – сказал Мейсон. – Позвони в свою контору, Пол, спроси, нет ли чего новенького.

Дрейк набрал номер и сказал:

– Я обедаю. Что–нибудь новенькое в деле Бейна?.. Что? Повтори… Не бросай трубку. – Он повернулся к Мейсону и пояснил: – Любопытное развитие событий. Мы устроили слежку, ты знаешь, за Натаном Бейном.

Мейсон кивнул.

– Бейн, судя по всему, никакой слежки за собой не заметил. И немудрено – голова у него забита совершенно другим. У нашего живчика и мышиного жеребчика Натана Бейна, как и у всех мужчин его склада, паразитирующих за счет женщин, есть одна общая слабина. Когда эти ребята стареют, они почти неизменно попадаются на свою собственную удочку. Когда какая–нибудь умная, корыстолюбивая и беспринципная интриганка, к тому же молодая и привлекательная, появляется на пути таких прожженных ловеласов, как Натан Бейн, то они становятся совсем ручными и попадают в ту же самую ловушку, которую когда–то устроили своим женам.

– Давай, Пол, – поторопил его Мейсон, – не тяни. Что там еще случилось?

– Несмотря на свое раскаяние в свидетельской ложе, Натан Бейн по–прежнему по уши влюблен в Шарлотту Моррэй. Она вернулась в Лос–Анджелес и проживает в резиденции «Рапидекс».

– Под какой фамилией? – живо спросил Мейсон.

– Под своей собственной. Она там уже несколько дней. Натан Бейн приходил к ней сегодня утром перед тем, как направиться в суд.

Меряя шагами комнату, Мейсон глубоко задумался.

– Вот эта мелочишка должна помочь тебе размазать его при дальнейшем перекрестном допросе, – сказал Дрейк.

Мейсон снова согласно кивнул.

– Инструкции? – деловито осведомился Дрейк.

– Пол, у меня идея, – внезапно сказал Мейсон.

– Самое время, – пробурчал Дрейк.

– Кто будет в доме Натана Бейна сегодня после обеда? Никто?

– Давай, Перри, поразмыслим. Полагаю, что никто. Бейн и экономка оба будут в суде и…

– Пол, – резко прервал его Мейсон, – я хочу, чтобы ты нашел где–нибудь поблизости укрытие, чтобы разместить записывающее устройство. Затем я хочу, чтобы ты пробрался в дом Бейна и установил подслушивающий аппарат в комнате с телефоном.

– Перри, пожалей, ради бога! – На лице Дрейка появился испуг. – Не делай этого!

Лицо Мейсона закаменело.

– Пол, я рискую репутацией, и тебе придется рисковать вместе со мной. Я хочу, чтобы ты поставил в эту комнату микрофон, нашел укрытие неподалеку и установил в нем записывающее устройство.

– Боже мой, Перри, если он найдет микрофон…

– Вмонтируй его в такое место, где он не найдет.

– Перри, он в конце концов обязательно найдет его. И если только он додумается опылить микрофон флюоресцентным порошком, то…

– Но к тому времени, – прервал его Мейсон, – они найдут проводку и два свободных, болтающихся конца.

– Что мы должны сделать, Перри? – Лицо Дрейка осветилось надеждой.

– Выдели двух оперативников для слежки за домом. Я хочу знать, когда Бейн вернется. Хочу знать, кто еще войдет в дом и когда они выйдут. В пределах часа после возвращения домой ему будет выдан телефонный звонок. После этого можешь срезать провода, собрать оборудование и сматываться.

– Если меня поймают, мне это будет стоить лицензии, – сказал Дрейк.

– А ты не дай себя поймать, – холодно парировал Мейсон.

Глава 21

Открыв в два часа дня вечернее заседание суда, судья Ховисон обратился к залу со следующим вступительным словом:

– Леди и джентльмены, вопреки моим строгим правилам, я разрешил на этот раз заместителям шерифа допустить в зал публику, которой не хватило мест. Допущенная в зал публика должна быть размещена по краям вдоль стен и не мешать проходу. Хотел бы предупредить каждого, что своим поведением он должен демонстрировать безусловное уважение к суду. Если, несмотря на мои предупреждения, возникнут какие–либо неприятные инциденты, то я распоряжусь удалить публику. Наше утреннее заседание было прервано на перекрестном допросе мистера Бейна. Мистер Бейн сейчас вновь пройдет в свидетельскую ложу, и мистер Мейсон продолжит перекрестный допрос свидетеля.

Вид у Натана Бейна был довольно–таки жалкий: от былой самоуверенности не осталось и следа, а показное смирение и раскаяние уступили место довольно откровенному испугу. Ясно было, что те несколько неприятных вопросов, заданных ему Мейсоном, заставили его осознать тот факт, что даже тщательное натаскивание Гамильтоном Бергером – явно ненадежный щит от мастерских выпадов закаленного в судебных битвах адвоката.

Адвокат начал в своей обычной спокойной манере.

– Мистер Бейн, – обратился он к свидетелю, – вернемся к вашим показаниям по этому флюоресцентному порошку. Насколько я понял, в вашем доме в определенный момент постоянно повторялись случаи воровства?

– Да, сэр.

– Совпавшие с наймом Нелли Конуэй?

– Правильно, хотя сейчас я понимаю, что по времени это было простое совпадение.

– Исчезали драгоценности?

– Да, сэр.

– До приема на работу Нелли Конуэй не пропадали драгоценности?

– Нет, сэр.

– Со стороны проживающих в доме не поступало жалоб о пропаже вещей?

– Нет, сэр.

– Ваша жена держала свои драгоценности в шкатулке, которую обычно запирали в секретере в гостиной?

– Да, сэр.

– И Нелли Конуэй, конечно, наняли сиделкой ухаживать за вашей женой после той несчастной аварии, когда у вашей жены был поврежден позвоночник?

– Да, сэр.

– И сразу же после аварии в отношении вас у вашей жены возникло настолько сильное чувство ожесточения, что она запретила вам заходить к ней в спальню, не так ли?

– У нее был сильный нервный стресс.

– Отвечайте на вопрос. У вашей жены развилось чувство ожесточения в отношении вас и она не допускала вас в спальню?

– Да, сэр.

– Итак, вы непосредственно устно не общались с женой со времени аварии до ее смерти?

– К сожалению, это правда.

– Вы, должно быть, знали до аварии, что эти компрометирующие вас бумаги спрятаны в ее спальне?

– Знал.

– Задолго до аварии?

– Не могу вспомнить.

– Постарайтесь вспомнить.

– Ну, я…

– Прямо перед аварией, не правда ли?

– Ну, возможно, и так. Она сказала мне об этих бумагах… позвольте вспомнить… это был такой шок…

– Вы не станете отрицать, что она сказала вам в тот самый день аварии, что у нее есть вещественные улики против вас, более того – документальные доказательства вашей супружеской неверности, и что она собирается развестись с вами, не так ли?

– Я…

Мейсон раскрыл портфель и выхватил из него письмо, посланное Виктории Брэкстон.

– Да или нет, мистер Бейн? – жестко спросил он, драматически повышая голос, одновременно с треском вынимая письмо из конверта и разворачивая его.

– Да, – стыдливо признался Натан Бейн.

– Далее, – сказал адвокат, – вы настаиваете, что ювелирные изделия стали пропадать из дома после того, как взяли на работу Нелли Конуэй?

– Да, но я уже говорил вам и снова хочу заявить, что вы произвольно выхватываете совпадение по времени краж в доме с приемом мисс Нелли Конуэй на работу, хотя здесь не более чем простое совпадение. Давно доказано, в том числе и вами, что мисс Конуэй не имеет ничего общего с пропажей драгоценностей.

– Но они исчезали?

– Да, сэр.

Мейсон поднялся и встал прямо против съежившегося Натана Бейна, пристально глядя ему в глаза. В зале наступила напряженная тишина, когда он, нарочито бесстрастно и спокойно, отчетливо выговаривая каждое слово, спросил:

– Как вы узнали?

– Что – как я узнал?

– Что исчезали драгоценности жены?

– Почему? Я, в общем, знал, что у нее есть и…

– Вы ведь не общались с женой?

– Нет.

– Значит, жена не могла сказать вам?

– Нет.

– Шкатулку держали в закрытом секретере?

– Да.

– Жена не могла ходить?

– Нет.

– Как узнали вы, что исчезали драгоценности?

Бейн неловко заерзал в кресле.

– Как вы узнали? – взорвался Мейсон.

– Ну, – начал Натан Бейн, – я… я просто обратил внимание, что…

– Этот секретер принадлежал вашей жене, не так ли?

– Да.

– Но у вас был запасной ключ к этому ящику и жена не знала?

– У меня был ключ.

– Шкатулку с драгоценностями держали закрытой на ключ?

– Да.

– И вы хранили запасной ключ к этой шкатулке, а жена не знала?

– Я уже однажды все это объяснял вам, мистер Мейсон.

– Я не спрашиваю вас о вашем объяснении, я прошу ответа на свой вопрос. Хранили вы или не хранили ключ к этой шкатулке без согласия жены и при полном ее неведении?

– Ну, некоторым образом да.

– Да или нет?

– Протест на том основании, что этот вопрос уже задавали и на него был дан ответ, – вмешался заметно встревоженный Гамильтон Бергер.

– Протест отклоняется, – отрезал судья Ховисон.

– Да или нет? – переспросил Мейсон.

– Да, – ответил Натан Бейн.

– Поэтому, – сказал Мейсон, – единственный способ узнать, что пропадали ювелирные изделия после заболевания жены, был таков: вы тайно открыли этот секретер, тайно вскрыли ее шкатулку, тайком произвели опись содержимого шкатулки без согласия жены и без ее специального разрешения. Разве это не правда?

– Я просто проверял.

– Какие драгоценности пропали из шкатулки жены?

– Бриллиантовая подвеска. То есть имитация…

– Я не говорю о поддельных драгоценностях, которые вы туда положили, речь идет о настоящих драгоценностях.

– Я затрудняюсь ответить.

– У вас не было описи содержимого шкатулки?

– Нет, сэр, описи драгоценностей жены не было. Специальной описи – нет.

– Тогда зачем вы брали шкатулку и проверяли содержимое?

– Чтобы просто проверить.

– Но если вы не знали, что там было, как вы могли сказать, что что–то пропало?

– Ну я… просто заглянул.

– И вы не можете сообщить нам ни об одной конкретной вещи, которая пропала?

– Нет, сэр.

Почувствовав явное замешательство Бейна, Мейсон подступил к нему поближе и уже не сводил с него испытующего проницательного взора.

– А теперь я хочу спросить вас: эта женщина, с которой у вас была связь, – вы дарили ей драгоценности?

– Не хотите ли вы, сэр, намекнуть, что я…

– Дарили вы ей драгоценности? Отвечайте на вопрос.

Лоб Натана Бейна покрылся мелкой испариной. На него было жалко смотреть.

– Да или нет? – взорвался Мейсон.

– Да.

– Ну наконец–то, благодарю вас, – саркастически промолвил Мейсон. – Эти подарки вручались ей в магазинной упаковке или вы вынимали их из своего кармана и надевали их на нее?

– Не могу вспомнить.

– В состоянии ли вы вспомнить любой магазин, в котором вы купили какую–нибудь подарочную ювелирную вещь?

– Я… в большинстве случаев я покупал их на аукционах.

– Сохранился ли у вас какой–нибудь счет на приобретение хотя бы одной вещи, которую, как вы сейчас это утверждаете, купили на аукционах?

– Нет, сэр, я их выбросил.

– Ставлю вас в известность, – заявил Мейсон без всякого перехода, – что по нашей рекомендации родители Марты Бейн, вашей первой жены, намерены обратиться с официальным прошением об эксгумации тела их покойной дочери. У вас будут по этому поводу какие–либо возражения?

– Ваша честь, ваша честь! – закричал Гамильтон Бергер. – Заявляю решительный протест. Вопрос выходит за рамки перекрестного допроса, не связан с проблемами данного дела, спорен по существу и, следовательно, неправомочен. Я еще раз заявляю, что защита…

– Думаю, что я отклоню этот вопрос на том основании, что он спорен, – распорядился судья. – Однако я намерен разрешить защите расширить параметры данного перекрестного допроса, особенно имея в виду специфический и достаточно широкий круг проблем, которые были подняты при перекрестном допросе данного свидетеля.

– Вы хотели бы, чтобы тело Марты Бейн эксгумировали? – спросил Мейсон.

– Тот же протест.

– То же распоряжение.

– Ваша честь, – обратился Мейсон, – я теперь обращаюсь с просьбой, чтобы это дело было отложено до тех пор, пока не завершилась процедура по эксгумации тела покойной Марты Бейн. Я полагаю, что это жизненно важно для выяснения различных аспектов нашего дела с целью установить, умерла ли она от мышьяка или нет.

– О, ваша честь, – вмешался Гамильтон Бергер, показывая своим раздраженным тоном, что существуют, кроме всего прочего, границы человеческого терпения. – Это всего лишь ловкий отвлекающий маневр защиты в ходе судебного процесса, который становится для нее невыгодным. Если она так озабочена смертью Марты Бейн, то могла бы представить заявление об отсрочке слушания дела до суда. Теперь, когда жюри уже в полном составе…

– Тем не менее, – прервал его судья Ховисон, – суд склонен считать, что в этом ходатайстве, возможно, что–то содержится, хотя я не собираюсь сразу же соглашаться с ним. Потребуется время, чтобы обдумать этот неожиданный поворот в деле, и поэтому я приму решение завтра утром. Готовы ли вы, джентльмены, тем временем продолжить процесс?

– Ваша честь, – покачал головой Мейсон, – вопрос о том, будет ли это ходатайство удовлетворено, повлияет на все мои дальнейшие планы в процессе. Мне не хотелось бы продолжать, пока не будет окончательного решения.

– Прекрасно, – распорядился судья Ховисон, – я откладываю принятие решения до десяти утра, а тем временем заседание суда прекращается. Подзащитная остается под стражей, а члены жюри по–прежнему должны иметь в виду указание суда не совещаться по различным аспектам дела между собой или с другими лицами или разрешать обсуждать его в своем присутствии; жюри также не должно вырабатывать мнение относительно виновности или невиновности подзащитной до тех пор, пока не будут собраны все доказательства и дело не будет окончательно передано ему для решения. Заседание суда отложено до десяти утра, до завтра. Я хотел бы тем не менее попросить защиту вызвать в суд официальных лиц, правомочных решить вопрос о правовой целесообразности проведения эксгумации тела покойной Марты Бейн. Заседание суда откладывается.

Глава 22

Крошечный директорский кабинет в агентстве Пола Дрейка стал мозговым центром операции. Мейсон и Делла Стрит стояли у стола, превращенного в командный пункт с четырьмя или пятью телефонами прямой связи. Время от времени, как только появлялись новые данные, детектив сообщал о ходе операции.

– Этот чертов незапланированный перерыв в работе суда едва не подрезал нас, – пожаловался Дрейк. – Если бы Натан Бейн сразу же вернулся домой, он мог бы нас поймать на горячем. Мне определенно не нравится все это, Перри. Это какая–то судорожная, отчаянная попытка, в которой шансы…

– Сейчас все шансы использованы, – прервал его Мейсон. – Снявши голову, по волосам не плачут. Как ты считаешь, где, черт побери, пропадает наш Натан Бейн?

– Полчаса назад он покинул бюро Гамильтона Бергера, – уточнил Дрейк. – Оперативник, ведущий слежку, еще не имел возможности передать нам его маршрут.

– Если он захочет сразу отправиться в резиденцию «Рапидекс», нам крышка, – вздохнул Мейсон.

– Почему?

– Попозже я тебе все расскажу.

– Ты ведешь игру без каких–либо шансов на успех, – с явной обидой заметил Дрейк. – Мало того, что риск невероятный, ты даже не можешь поделиться со мной, что ты замыслил. Боишься, что я откажусь играть в твои опасные игры?

– Не обижайся, Пол, дело вовсе не в этом. Когда ты не забиваешь себе голову посторонней информацией, ты только лучше работаешь. Черт побери, Пол, ты контору побольше снять не можешь, чтобы в ней можно было хоть как–то двигаться?

– Не могу позволить себе таких расходов.

– Никогда не подумаешь, глядя на счета, что ты нам присылаешь. И ради бога, Пол, перестань трястись. Адвокат и детектив, которые не используют всех шансов ради клиента, никудышные профессионалы. Кстати, поставить микрофон – не такое уж ужасное преступление.

– Дело не в этом, – ответил Дрейк, – а в том, насколько все это оправдано с моральной точки зрения.

– Понимаю твои моральные проблемы, – с симпатией сказал Мейсон. – Но мы не можем быть слишком разборчивыми. Мы должны получить определенную информацию. Ее нельзя получить доступным способом, и поэтому мы должны достать ее необычным путем. Как твои ребята проникли? С отмычкой?

– Естественно.

– Никто об этом не знает? Их никто не видел?

– Думаю, что нет. Возможно, сосед заметил, но мой человек нес корзинку с провизией и был одет как посыльный из магазина.

– Где твой пост с прослушивающей аппаратурой?

– В гараже, что мы сняли неподалеку. Ох и не нравится мне все это, Перри!

– Почему не нравится?

– Понимаешь, мы были вынуждены снять гараж в большой спешке, и, судя по всему, владелица гаража считает, что мы собираемся прятать там краденые машины. У меня такое предчувствие, что она каждую минуту может побежать в полицию, и тогда нам – крышка!

– Ну, – Мейсон взглянул на часы, – мы должны будем так или иначе съехать оттуда в пределах часа.

Зазвонил телефон. Дрейк поднял трубку, молча выслушал короткое сообщение, кивнул в знак одобрения и сказал:

– Отлично, держи меня в курсе всего, что там происходит.

Он повесил трубку и повернулся к Мейсону:

– Все в порядке, Перри. Твоя ловушка расставлена. Натан Бейн и экономка приехали домой пять минут назад. Мой парень, ведущий слежку, привел их туда, но позвонить смог только сейчас. Теперь будем ждать сообщений с контрольного пункта.

– Там кто–нибудь еще есть из оперативников?

– Конечно, конечно, – заявил Дрейк. – Перри, ты не беспокойся. Уже пошла настоящая работа. Людей у нас там достаточно, и мы сразу сообщим, если кто–то войдет или выйдет, и будем держать тебя в курсе всех событий.

– О’кей, Делла, – Мейсон повернулся к ней. – Твой выход.

Делла Стрит вынула листок бумаги из записной книжки, расправила его на столе и попросила:

– Пол, соедини меня с городом.

– Все в порядке, – Дрейк повернул переключатель, – соединил. Набирай свой номер.

Искусные пальцы Деллы Стрит проворно побежали по диску.

– Что за номер? – с любопытством спросил Дрейк.

– Натана Бейна, – коротко ответил Мейсон.

Делла Стрит прижала трубку к уху, ожидая ответа.

– Сигнал проходит? – спросил Мейсон.

Делла Стрит кивнула.

– Ну, Перри, ты еще тот авантюрист, скажу я тебе, – восхищенным шепотом выдохнул Дрейк. – Письмо, что ты вытащил из портфеля и водил перед носом Натана Бейна, действительно ли оно было письмом, которое написала своей сестре Элизабет, или это…

– Рецепт сладкого пирога, – ответил Мейсон. – Черт возьми, Пол, они что, не собираются отвечать? Может, твои ребята…

Он замолчал, когда Делла Стрит махнула рукой, чтобы они прекратили разговор. Приблизив трубку к губам, она заговорила строгим, размеренным, без выражения тоном, резко обрывая слова:

– Мистер Натан Бейн?.. Очень хорошо, пожалуйста, позовите его поскорее к телефону по делу чрезвычайной срочности… Хэлло, это мистер Натан Бейн? Прекрасно. Говорят из приемного покоя больницы. Пациентка, назвавшаяся Шарлоттой Моррэй, проживающая в резиденции «Рапидекс», только что доставлена на «Скорой», и ей оказывается помощь в связи с отравлением мышьяком. Она заявляет, что это могло случиться только из–за шоколадных конфет, которые она получила по почте. Она обратилась к нам с просьбой сообщить вам, что ей оказали срочную помощь, и попросила, если вы сможете, сразу же приехать к ней.

Делла Стрит переждала полсекунды и затем тем же профессиональным деловым тоном продолжила:

– Правильно. Фамилия Моррэй, Шарлотта Моррэй. Адрес – резиденция «Рапидекс». До свидания.

Она повесила трубку.

Дрейк широко раскрыл глаза, все еще не в в силах прийти в себя.

– Перри, честное слово, ты с ума сошел!

– Это единственное, Пол, что мы можем сделать в этой ситуации. У меня созрела одна безумная версия, и я должен ее проверить.

– Но Бейна не поймать на эту приманку, – сказал Дрейк. – Просто…

– Пусть твои ребята продолжают работу, – прервал его Мейсон, – записывая все, что услышат.

– Но, Перри, боже мой, таким способом ты ничего не получишь.

– Поживем – увидим, – лаконично ответил Мейсон.

Они вновь сели за стол, с нетерпением ожидая звонка.

– Слушай, Пол, – взорвался Мейсон через десять минут, – я сойду с ума, если здесь останусь еще хоть минуту. Сколько мы еще просидим, как ты думаешь, пока получим сообщение от твоих ребят в гараже?

– Когда закончат записывать то, что тебе нужно. Они каждый час докладывают регулярно о событиях за истекший час, но если появится что–то необычное, они сразу же сообщат.

– Хотел бы я знать, что ты называешь необычным, – проворчал Мейсон. – Мы ведь действуем наобум: зарядили пленкой камеру со вспышкой, протянули через тропинку шнур к затвору, оставили фотоаппарат в лесу, а на следующий день хотим вернуться и узнать, что же снято на пленку. Может оказаться олень, а может и скунс. К тому же надо дождаться, пока проявят пленку, чтобы узнать, что же поймал объектив. Вот так же, по этому принципу, и работают у тебя в гараже.

– Возможен вариант, когда ловит не объектив фотоаппарата, – улыбнулся Дрейк, – а адвокат Мейсон.

– Может быть, – вздохнул Мейсон.

– Но, черт возьми, – повысил голос Дрейк, – первым делом он должен был позвонить Шарлотте Моррэй.

– Если позвонит, интересно, что он ей скажет.

Мейсон, взглянув на часы, начал на столе выстукивать пальцами марш. Дрейк было начал что–то говорить, но, заметив выражение лица адвоката, переменил свое решение и закрыл рот. Медленно истекли еще пять минут, и Мейсон встревоженно спросил:

– Пол, далеко от твоих ребят телефон, откуда они должны звонить?

– Ты имеешь в виду тех, что наблюдают у дома Бейна?

– Нет, нет. Ребят, которые в этом гараже.

– Недалеко, Перри. У бензоколонки, на углу.

– Подойти – секунды или минуты?

– Выйдя из гаража – две минуты.

Мейсон снова взглянул на часы, затем машинально вынул карандаш из кармана, стал нервно водить пальцем по грани карандаша, переворачивая его каждый раз.

– Перри, чего же ты все–таки ожидаешь от этой авантюры? – недоуменно осведомился Дрейк.

– С каждой минутой, – покачал головой Мейсон, – я все меньше и меньше чего–либо ожидаю. Мы бы уже что–то услышали.

Прошло еще пять минут.

Мейсон закурил сигарету, откинулся в кресле и со вздохом сказал:

– Ну что ж, Пол, мы, кажется, проиграли.

– Все могло бы быть иначе, – сказал Дрейк, – если бы я знал, на что мы поспорили, каковы были ставки и сколько мы намерены потерять.

– Натан Бейн, – нетерпеливо прервал Мейсон, – вероятно, находился в контакте с Шарлоттой Моррэй и, должно быть, догадался, что этот звонок был подстроен.

– Он никуда не выходил, – возразил Дрейк. – Он и экономка были в бюро Гамильтона Бергера и беседовали с ним. Выйдя от него, они прямо направились домой.

– Нигде не останавливались и никуда не звонили? – спросил адвокат.

– Не думаю, – ответил Дрейк. – Полагаю, что мои ребята сообщили бы об этом, если бы они звонили. Я распорядился, чтобы они сообщали обо всех действиях и передвижениях этой парочки, ребята они дотошные и такой важный момент ни за что не пропустили бы.

– Тогда, – Мейсон устало поднялся, – Бейн, должно быть, умудрился позвонить своей Шарлотте Моррэй прямо из бюро окружного прокурора. Мы обязаны придумать сейчас что–то другое. Передай своим ребятам, чтобы они сняли проводку подслушивания и возвращались. Необходимо вынести все оборудование из гаража, чтобы полиция ничего не нашла, если начнет копать в этом деле.

– Проводку, которая ведет в дом Бейна, – сказал Дрейк, – мы снимем сразу же, как стемнеет.

– Когда твои ребята выйдут с тобой на связь? – Мейсон, наверное, никогда не чувствовал себя таким уставшим.

– Через двадцать минут, если, разумеется, не случится ничего экстраординарного.

– Ну и ладно, – сказал Мейсон нарочито бодрым голосом. – Полагаю, что это все. Натан Бейн оказался не таким простаком, как мы надеялись, и просто–напросто что–то заподозрил.

Резкий телефонный звонок заставил вздрогнуть всех, даже обычно невозмутимого Дрейка.

– А вдруг что–нибудь новенькое, – только и успел пробормотать он, схватив телефонную трубку.

Мейсон, подняв голову, застыл, как натянутая струна. Напряженно замерла и Делла Стрит.

– Слушаю… – ответил Дрейк. – Так… понятно… говори дальше… Что, что такое? А ну–ка еще раз и помедленнее. И говори громче, я тебя плохо слышу. Так…

Внезапно лицо Дрейка просветлело. Бросив многозначительный взгляд на Мейсона, он кивнул и сказал в трубку:

– Отлично, ребята. Будь на проводе и никуда не отходи. – Дрейк прикрыл трубку ладонью и обратился к изнывавшему от нетерпения Мейсону: – Ребята только что записали диалог, вернее, драку Бейна со своей экономкой. Оба стояли как раз у телефона, поэтому запись получилась отличной. Бейн обвинил ее, что она из ревности послала Шарлотте Моррэй отравленные конфеты. Экономка же назвала его грязным бабником, лгуном и недотепой, бросив ему прямо в лицо, как топорно и бездарно он сработал, пытаясь отправить на тот свет свою жену в той автомобильной аварии. В ответ Бейн, очевидно, стукнул ее, и они принялись тузить друг друга. В общем, вышло все в самом лучшем виде, как и задумано.

– Все это записано на пленку? – деловито спросил Мейсон.

– Все от первого до последнего слова.

– Передай ребятам, пусть продолжают наблюдение и запись разговоров в доме. Как только начнет темнеть, пусть вновь выйдут с нами на связь, если, конечно, не появится ничего новенького.

А сейчас, Делла, – Мейсон повернулся к своей секретарше, – соедини меня с лейтенантом Трэггом.

Дрейк передавал в трубку новые инструкции адвоката, пока Делла набирала номер. Подождав ответа, Делла Стрит кивнула Мейсону на телефон, и он, взяв трубку, сказал:

– Привет, лейтенант. Говорит Перри Мейсон.

– Какого черта вам надо? – пробурчал Трэгг.

– С чего вы это взяли, Трэгг, что мне что–то надо?

– По вашему тону, Мейсон. Очень уж вы вежливы.

– Чем вы отблагодарите нас, – засмеялся Мейсон, – если мы преподнесем вам развязку двух доказанных убийств в подарочной упаковке, перевязанной розовой ленточкой?

– Чем я отблагодарю? – Трэгг осторожно повторил вопрос.

– При этом компрометирующая микрофонная запись, – продолжал Мейсон, – станет собственностью полиции.

– Другими словами, будет считаться, что это полиция осуществила прослушивание?

– Совершенно верно.

– А доказательства надежны?

– Перевязанные розовой ленточкой подарки ждут вас.

– Полагаю, тогда можно будет договориться, – сказал Трэгг, – но я не хотел бы быть марионеткой в ваших руках. Я должен на сто процентов быть уверен, что у меня на руках выигрышная карта.

– Будет она у вас, – заверил Мейсон. – Приезжайте в агентство Пола Дрейка. К тому времени у нас все будет готово.

– О’кей, – ответил Трэгг, – вы меня заинтриговали. Кстати, этот парень, Бейн, вовсе не производит на меня такое благоприятное впечатление, как на Голкомба и окружного прокурора… Но даже в этом случае вы должны представить мне убедительные доказательства.

– Приезжайте и убедитесь, – сказал Мейсон, положил трубку и обратился к Делле Стрит: – Превосходно. Соедини меня с Натаном Бейном.

– С Натаном Бейном?! – воскликнул Дрейк. – Ты с ума сошел?

Пока Мейсон собирался что–то сказать в ответ, Делла Стрит уже крутила телефонный диск.

– Алло, – сказала она в трубку. – Алло… Это вы, мистер Бейн? Минуточку, пожалуйста, не отходите от телефона. – И она протянула трубку адвокату.

Мейсон взял трубку и вежливо промолвил:

– Добрый день, мистер Бейн. Перри Мейсон у телефона.

– Мне не о чем с вами разговаривать, мистер Мейсон. Окружной прокурор пообещал мне прекратить ваши инсинуации. Увидимся завтра в суде.

– Может быть, вы и не дойдете до суда.

– Черт побери, дойду, – рассердился Бейн. – А когда я дойду…

– Минуточку, мистер Бейн, – прервал его Мейсон, – пока вы дома, пошарьте–ка получше у себя в комнате и попытайтесь разыскать микрофон. Прощайте.

Когда Мейсон повесил трубку, Дрейк вскочил как ужаленный и протестующе завопил:

– Бог мой, Перри, ты представляешь, что ты наделал? Ты понимаешь…

– Прекрасно понимаю, Пол, – улыбаясь, заявил Мейсон, – провоцирую Бейна к бегству. Бегство, как ты прекрасно знаешь, является доказательством вины. Вот увидишь, твой оперативник, который ведет наблюдение за домом, очень скоро сообщит тебе, что наш шустрый Натан Бейн как ошпаренный выскочил из дома, сел в машину, и только его и видели. Я хочу, чтобы у лейтенанта Трэгга было на руках такое крепкое дело, в котором никакой Гамильтон Бергер не смог бы найти ни одного изъяна.

Глава 23

В гараже стоял сырой заплесневелый запах, который, казалось, просачивался прямо из соседних зданий, притулившихся совсем рядом и загородивших солнечный свет. Было холодно и ветрено. Люди Дрейка, подняв воротники пальто, хлопотали над записывающим аппаратом. Лейтенант Трэгг вместе с Перри Мейсоном и Деллой Стрит, наклонившись, слушали магнитофонную запись. Пол Дрейк, примостившись на какой–то коробке, разговаривал о чем–то с одним из своих оперативников. Записанные голоса Бейна и экономки, усиленные небольшим громкоговорителем, звучали достаточно отчетливо, хотя и были слегка смазаны колебаниями микрофона. Через десять минут запись прекратилась, и лейтенант Трэгг выпрямился.

– Это то, о чем я вам говорил, – сказал Мейсон.

– Скажите, Мейсон, а как вы догадались, что это она?

– Когда я косвенно обвинил Натана Бейна в убийстве его первой жены во время перекрестного допроса, то я внимательно следил за его реакцией. В тот момент мне показалось, что я попал в точку и нанес ему сокрушительный удар. Ведь все вроде бы указывало на то, что именно он виноват в смерти своей первой жены. Но затем я начал размышлять, связывая воедино все детали этого дела, и мало–помалу пришел к выводу, что здесь должен быть еще один персонаж драмы. На эту мысль меня натолкнул тот факт, что его первая жена, судя по всему, умерла, полакомившись отравленными шоколадными конфетами. Тот, кто сделал это, знал, что…

– Обождите минутку, – прервал рассуждения адвоката лейтенант Трэгг, – почему же тогда Натан Бейн не отравился одной из этих конфет?

– Я как раз и начал вам говорить об этом. Тот, кто приготовил эти отравленные конфеты, отлично знал, что Натан Бейн ни за что не притронется к этим конфетам, так как у него сильная аллергия ко всему сладкому, прежде всего к шоколаду. Я начал размышлять. Я представил себе, что бы могло произойти, если бы такая тихая, молчаливая, чем–то пришибленная, малопривлекательная женщина, как Имоджен Рикер, вдруг влюбилась в такого прожженного ловеласа, как Натан Бейн. Ее странная привязанность к дому Бейна, верность и личная преданность ему – все это говорило за то, что она когда–то, а может быть, и сейчас, могла быть любовницей Натана Бейна и поверенной в его нечистоплотных делишках. И я пришел к выводу, что именно такая женщина, как Имоджен Рикер, могла превратиться в неудержимую безжалостную фурию, способную пойти на любое преступление ради объекта своей страсти…

– Вы абсолютно верно обрисовали ее психологический портрет, – вставил Трэгг. – Именно теперь, прослушав всю запись, отчетливо понимаешь, насколько правильны ваши выводы. Парочка еще та, ничего не скажешь. А уж когда они начали колотить друг друга, то выболтали вполне достаточно для скамьи подсудимых.

– Экономка убила первую жену Натана Бейна из–за ревности. Когда Рикер поняла, что была для него всего лишь очередным необременительным приключением, то она, не в силах побороть любовь к нему, осталась в этом доме только для того, чтобы быть с ним рядом. Натан Бейн женился на деньгах и во второй раз, но когда понял, что на этот раз он просчитался и они ему вряд ли достанутся, то начал придумывать всякие способы, чтобы избавиться от жены. Этот парень умел обращаться с женщинами, влезать к ним в душу и обращать все к собственной выгоде. И в изобретательности ему не откажешь. Но на этот раз у него сорвалось. Было интересно слышать откровения экономки в этой записи, каким неуклюжим и нерасторопным убийцей он оказался и как она должна была вмешаться и спасти ситуацию, подсунув таблетки из мышьяка вместо предписанного доктором лекарства, когда Нелли Конуэй, оставив коробочку с лекарствами на столе на кухне, подошла к плите подогреть кофейник. Когда экономка выплеснула ему все это в лицо, а он ее стукнул в ответ, красивая парочка устроила драку.

– Что за секреты, Пол? – Трэгг неожиданно повернулся к Дрейку. – Что там случилось? Что передают твои люди, занятые наблюдением?

– Натан Бейн, – ответил тот, – удрал в страшной спешке. Он побросал вещички в сумку и сорвался на своей машине. Мои парни пытались сесть ему на хвост, но у них не было ни малейшего шанса. Бейн как сел за руль, так сразу же выжал пятьдесят миль в час и умчался, не обращая внимания на красный свет.

– А экономка не показывалась?

– Нет, она все еще там.

Трэгг закурил и задумался.

– Полагаю, что в конце концов все оказалось весьма тривиальным, – произнес он. – Когда размышляешь и приходишь к выводу, что если первая жена была убита и если Бейн не совершал убийство, то убийцей почти наверняка должна быть экономка. Им должен стать тот, кто был в курсе их привычек, был близок к ним, кто мог бы отравить конфеты мышьяком и кто знал, что из–за аллергии к шоколаду Натан Бейн не дотронется до них. Хорошенькая заварилась каша. Итак, Натан Бейн действительно подстроил аварию, надеясь, что он может отделаться от жены, а в результате у нее только был поврежден позвоночник. Я, Перри, не понимаю, почему, если они так были близки, он не заставил экономку дать снотворное жене?

– О том, как ему отправить жену на тот свет, Натан Бейн думал все время. Но вот поручать своей верной любовнице дать жене снотворное он не стал, так как вполне справедливо опасался, что экономка узнает о его любовной связи с Шарлоттой Моррэй. Он ее боялся, и, как выясняется, не без оснований. Догадайся экономка о существовании этих компрометирующих свидетельств любвеобильного Натана, и она без труда завладела бы письмами Шарлотты Моррэй, и что бы она с ними сделала, можно только догадываться. Натан Бейн был действительно по уши влюблен в эту красивую куколку и, зная характер своей старой любовницы, справедливо опасался, что эта сумасшедшая, ревнивая до безумия и способная на все женщина напакостит Шарлотте Моррэй. Так появилась Нелли Конуэй, ну а все остальное вы уже знаете…

– Знаем мы еще далеко не все, – сказал лейтенант Трэгг. – А главное, мы не знаем, какой еще фортель выкинет Имоджен Рикер. Пора отправляться в дом Натана Бейна и поближе познакомиться с этой новоявленной отравительницей. А пока доставьте эту запись в управление.

– Я это сделаю сам, – пообещал Пол Дрейк.

– Пол, – Трэгг задумчиво посмотрел на Дрейка, – считай, что тебе крупно повезло в этом деле.

– Он действовал согласно моим инструкциям, – вмешался Мейсон.

– О’кей, Перри, – Трэгг насмешливо приподнял бровь, – вы засунули в пирог палец и полакомились, выбрав все самое лучшее. Но когда–нибудь вы просчитаетесь. Обожжете палец, и тогда будет чертовски больно.

– Может быть, может быть, – ответил Мейсон. – Но на этот раз мой расчет оказался верным. В конце концов, у меня была почти математическая уверенность, с той минуты, когда стало очевидно, что Натан Бейн побоялся довериться экономке, чтобы она достала письма Шарлотты Моррэй.

– О’кей, ваша взяла, – прервал его Трэгг. – Победителя не судят. Это проигравшие всегда объясняются, а когда выигрываешь, нечего объяснять. Пошел я арестовывать эту Имоджен Рикер. Пойдете со мной?

Мейсон согласно кивнул.

– Я здесь останусь, – заявил Дрейк.

– Ты доставишь эту запись в управление, – Трэгг вновь нахмурился, – и я должен быть уверен, черт возьми, что ничего с ней не случится.

– Меня учить не надо, – ответил Дрейк.

– Здесь, в общем, недалеко, – сказал Трэгг, возвращаясь к полицейской машине, – но, Перри, я хочу иметь машину под рукой, потому что повезу эту Рикер в управление. Вы на своем автомобиле поедете за мной следом, хорошо?

– Договорились, лейтенант. Я припаркуюсь сразу же за вашей машиной. Если она захочет сделать заявление, к вашим услугам Делла Стрит с ее стенографией.

– Мне бы, честно говоря, хотелось как можно меньше прибегать к услугам вашей секретарши, – сказал Трэгг. – Я постараюсь, чтобы ссылки на Перри Мейсона не возникали, так как окружному прокурору это может не понравиться.

– К черту окружного прокурора, – заметил Мейсон. – Если вы добьетесь признания, зовите газетных репортеров, и пусть окружной прокурор узнает об этом завтра из газет.

– Учите меня, – пробурчал Трэгг, – как вести дела?

– Конечно, – усмехнулся Мейсон.

– Ну все это будет не совсем так, – признался Трэгг. – Я дозвонюсь до окружного прокурора, введу его в курс дела и разъясню, что ему лучше бы быстренько появиться в управлении. Но прежде чем он появится, тот или иной из репортеров получит от меня наводку. К тому времени, когда окружной прокурор подъедет, они уже начнут передавать сенсацию по телефону… Дайте мне форы две минуты, – Трэгг стал внезапно решительным и деловым, – а потом можете отправляться домой и делить гонорар. А вы, ребята, продолжайте записывать, чтобы можно было все слышать. Если она захочет облегчить душу, посмотрю, что она скажет в комнате с телефоном. О’кей, пошли.

Трэгг поехал. Выждав две минуты, Мейсон с Деллой Стрит последовали за ним. Полицейская машина стояла перед домом. Лейтенанта Трэгга не было видно. Один из ребят Пола Дрейка, из тех, кто наблюдал за домом, медленной походкой прошелся мимо машины Мейсона.

– Трэгг только что вошел внутрь, несколько минут назад, – сказал он.

– Знаю, – ответил Мейсон. – Кто его впустил? Экономка?

– Нет, входная дверь была открыта. Постучав и не получив ответа, он открыл ее и вошел.

– Это уже интересно! – оживился Мейсон.

В этот момент дверь распахнулась, и лейтенант Трэгг поманил его рукой. Адвокат взбежал по ступенькам на веранду.

– Перри, садитесь в машину, – скороговоркой проговорил Трэгг, – забирайте ребят Дрейка и к черту убирайтесь отсюда. Я только что позвонил в управление, чтобы они выслали нашу дежурную бригаду.

– Хотите сказать, – спросил Мейсон, – что она…

– Он ее задушил… Он действительно безумно влюблен в эту Шарлотту Моррэй. Видно, когда Бейн и эта Рикер начали обливать друг друга грязью и затеяли потасовку, он в пылу драки задушил ее. Возможно, он только надеялся, что она потеряла сознание и он сможет удрать… Так или иначе, сейчас все перемешалось и как найти выход – это уже моя забота. Запомните главное – микрофон в доме Бейна поставил я. И немедленно уберите людей Дрейка. Передайте им, чтобы они убирались к черту, и побыстрее.

– Как быть с Бейном? – задал вопрос Мейсон. – Эта Шарлотта Моррэй может быть в опасности. Если он ринется туда и…

– Не учите меня, – веско отчеканил лейтенант Трэгг, – как мне заниматься своим делом. Через шестьдесят секунд полицейская машина с телефоном станет на якорь перед резиденцией «Рапидекс». Если Бейн покажется, они схватят его. Мейсон, поторопитесь, пусть эти ребята исчезнут отсюда.

Мейсон кивнул, подхватил Деллу Стрит под руку и побежал вниз по ступенькам веранды.

– Ну, – сказала Делла Стрит после того, как Трэгг мягко прикрыл дверь за собой, – в конце концов, если рассудить, так будет лучше для всех, шеф. Она ведь действительно безумна, эта бедная Рикер. Это куда лучше, чем сидеть в камере смертников и ожидать казни.

– Да уж куда лучше, – мрачно согласился Мейсон. – Я отпущу ребят Дрейка, а ты пока позвони в гостиницу и закажи уютную, хорошо протопленную комнату с большой, просторной ванной.

– Вы что это замыслили? – Брови Деллы поползли вверх.

– Скажешь им, – объяснил Мейсон, – что эта комната предназначена для Виктории Брэкстон и что она займет ее сегодня вечером.

Микки Спилейн

Дип

Глава 1

Это был до боли знакомый мне мир. Ночной Нью–Йорк ощущался повсюду.

Рожденные его центром звуки, слегка приглушенные дождем, долетали и сюда, на одну из окраин. И сама она дышала одним воздухом с центром. Ни на минуту не прекращался здесь грохот подъемных кранов завода Харди и стремительный бег машин по Колумбус Авеню.

Несомненно, частью этого города была и полуодетая девица за дальним столиком в этом баре. Высокая светловолосая блондинка с темными, затуманенными какой–то печалью глазами и влажным ртом.

Она криво усмехнулась, бросив пренебрежительный взгляд на мой дождевик, с которого стекала на пол вода. Проглотив остатки какого–то питья, она многозначительно похлопала ладонью по сиденью стула рядом с собой. С подобными экземплярами нет ни малейшего смысла вступать в пререкания. Гораздо проще сесть рядом, заплатить за выпивку и выслушивать их болтовню, чем выбрать другой столик и навлечь на себя язвительные замечания. Покидать же уютный бар и снова выходить под дождь мне тоже не хотелось.

К счастью, в качестве собеседницы блондинка оказалась довольно–таки занимательной. Правда, сначала она ухмыльнулась и потрогала пальцами свой пустой стакан. Я кивнул бармену, чтобы он снабдил наш столик питьем. Она подняла стакан, двумя глотками опустошила его и с нескрываемым удовольствием причмокнула губами.

— Благодарю, большой парень. Хочешь поговорить?

Я отрицательно качнул головой.

— Только не рассказывай, что тоже опечален шалопаем Беннетом.

Бармен коснулся ее руки.

— Тебе бы лучше заткнуться, Тилли.

— А почему это?.. Или не нравится слово «шалопай»? Так это пустяк по сравнению с тем, чем он был на самом деле.

— Помолчи, Тилли.

— Всем известно, что из маленького негодяя вырос большой. И знаешь, Джоко–бой, при одном воспоминании о нем меня трясет, как и многих других.

Негодяй есть негодяй!..

— Тилли, черт побери, замолчи!

— Глупости, Джоко–бой. Любой чувствует тоже, что и я, и радуется его смерти. Правда, есть кое–кто…

— Говорю тебе…

— Беспокоишься? Но кто может услышать? Если только вот парень…

— И дался тебе этот Беннет, Тилли!

— Еще бы! Сейчас о нем только и говорят. Надоело! — Она подняла стакан. — Хорошо, что Беннета нет, а все его парни плачут. Просто восхитительно, — Опорожнив стакан, она взглянула на меня, ее глаза слегка затуманились. — Приятель, знаешь ли ты, почему они плачут?

— Скажи.

— Я еще не утолила жажду.

— Больше ей пить нельзя, — заметил Джоко–бой.

— Принеси, — сухо сказал я.

Бармен поджал губы. Однако, не говоря ни слова, принес бутылку и поставил ее на стол. Девица ухмыльнулась, осушила новый стакан и подмигнула мне.

— Теперь рассказывай.

— Разумеется, расскажу. Дело в том, что все маленькие и большие негодяи волнуются, суетятся, орут: им хочется завладеть машиной Беннета…

Каждая банда в городе готова прибрать ее к рукам. Идет грызня и всякий, кто по неосторожности попытается захватить ее и вмешаться в склоку, рискует быть застреленным.

— Да, но это не ответ на вопрос — почему они плачут?

— В том–то и суть. Они плачут потому, что до сих пор не могут подстрелить Дипа. Он им здорово мешает, хотя здесь его нет и никто не знает, где он.

Я взглянул на нее через край стакана и спросил:

— А ты знаешь, кто такой Дип?

— Тилли… — подал голос бармен.

— Помолчи, Джоко–бой, — произнес я.

Девица одобрительно подмигнула.

— Дип — это большой парень. Он еще больший негодяй, чем Беннет. Они с Дипом были вот так, понимаешь? — При этих словах она скрестила пальцы.

Я кивнул.

— Здесь говорят, — продолжала она, — что Дип был хуже Беннета. Хуже дьявола. Он носил пистолет, когда был еще маленьким ребенком. — Она вздохнула и добавила:

— Крепкий и опасный парень. Говорят, что он вернулся. Не успели убить Беннета, как он уже здесь.

— И это верно?

— Говорят, они с Беннетом были что–то вроде кровных братьев, как это водится среди гангстеров. Вы же знаете.

— Не совсем. Кроме того, со временем друг Беннета мог измениться.

— О, нет! Они всегда были шалопаями, такими и остались. Беннет до последнего дня был гангстером. Точно таким останется и Дип. Они все делили пополам, были неразлучны с детства. Когда–то они дали друг другу клятву отомстить, если с кем–нибудь из них что–либо случится. Организовали целую семью, занимавшуюся кое–какими делами. Они даже заставили подчиниться Ленни Собела, а Ленни — крупная шишка.

— Ты что–то уж очень зла на них. С чего бы это?

Ее глаза, до того несколько затуманенные, вдруг заблестели и в них явственно обозначилась горечь.

— Они последние негодяи. Их дело — наркотики и контрабандное вино.

Прибыльно, но за счет здоровья клиентов. А что касается Беннета, то именно он виноват, что моя сестра покончила жизнь самоубийством. Ей было шестнадцать лет, а мне девять…

— Никогда не слышал об этом, — заметил я.

— Откуда же тебе знать? Правда, он не был непосредственным виновником, но мог бы ее спасти. — Она вновь взглянула на меня, помолчала и медленно проговорила:

— А Дип, говорят, еще хуже, чем Беннет.

— А ты о нем еще что–нибудь знаешь?

— Много лет тому назад он уехал из города и оставил все дела Беннету.

— Куда же он уехал?

— Никто этого не знает. Правда, первые годы он был в Чикаго, но вскоре его следы затерялись. Потом о нем почти совсем забыли и заговорили лишь после убийства Беннета… Вот так. А теперь этот Дип вернулся и опять–таки никто не знает откуда.

— Ну и что?

— Я сама думаю, что это ничего не значит. Все равно его застрелят.

Знаю только, что его прошлым очень интересуются. Известно, что он крупный воротила. Вероятно, где–то у него есть дело. Вряд ли только легальное. Ее рот скривился. — Пожалуй, только одно любопытно.

— А именно?

— Банда попытается сперва выяснить, действительно ли Дип большой человек.

— Зачем это им?

— Если он большой, то рядовые его признают, а боссы постараются убить. А если он ничем не выделяется, то рядовые его не примут, а боссы ототрут на задний план и, по всей вероятности, тоже пристрелят.

— Так зачем им ждать?

Она вновь презрительно скривила губы.

— Как ты не понимаешь!.. Повторяю, никто не знает, насколько он силен. Возможно, он прибыл сюда со своей бандой.

— Ну, нет. Это уже нереально, милая, — заметил я.

После минутного молчания она сказала:

— Да, возможно, ты прав. Однако они не знают, что он из себя в данный момент представляет. Он, может быть, переполнен жаждой мести.

— Это уже правдоподобнее.

— Вот–вот! Он может перещелкать всех, кого заподозрит в убийстве друга. Понимаешь?

— Это не исключено.

— Вполне возможно, что он и займется этим здесь. Никто не знает. Дип представляет собой… как это слово?

— Загадку.

— Вот именно. — Она взглянула на Джоко–боя и пьяно засмеялась: Взгляни–ка на него. Уткнулся носом в бумаги и ничего не хочет ни видеть, ни слышать. Особенно о том, о чем мы болтаем. Не правда ли, Джоко–бой?

Тот не обратил на нее ни малейшего внимания.

— Что ж, — продолжала она, — пускай все эти бандиты дерутся между собой и стреляют друг в друга сколько хотят. Я очень обрадовалась, когда Беннет получил заслуженную пулю, и хочу, чтобы и остальных постигла такая же участь… И не имеет значения, кто из них будет первым и кто последним.

А когда я увижу этого негодяя Дипа где–нибудь в канаве с парой унций свинца в башке, то с наслаждением подойду и плюну на него, как проделала это с убитым Беннетом, Вот так… Да и не только я одна буду рада. Собакам — собачья смерть.

— Знаешь что, девка, — сказал я спокойно, — разговор становится слишком тяжелым.

— Не называй меня «девка», черт возьми! Именно так обзывал меня проклятый Беннет.

— Я всегда буду называть тебя девкой.

— А ты кто такой?

— Дип, — сказал я. — Зови меня Дип.

Джоко–бой еще пристальней уставился в свои бумаги, но он явно не читал. Мышцы его лица напряглись, он пару раз облизнул губы. Тилли сидела неподвижно с опущенными вниз руками и наклоненной головой. Я допил свой стакан, поставил его на стол и взглянул на девицу. Вены на ее шее вздулись, щеки слегка вздрагивали.

— Как твое прошлое имя, Тилли?

— Ли, — шепотом ответила она.

— Живешь рядом?

— Да… В сто тридцатом. За рынком. Но то, что я… говорила…

— Ладно, о'кей, Тилли.

Теперь вся нижняя часть ее лица дрожала.

— Иногда я… говорю глупости.

— Да, это так.

— То, что я сказала…

Она вздохнула и закусила губу.

— О гангстерах? О том, что я бандит? Негодяй?.. Было бы лучше, если бы меня подстрелили? Но ты говорила то, что думала, не так ли?

Вдруг она решительно вскинула голову.

— Да, я говорила то, что думала, — твердо сказала она.

Джоко–бой за стойкой испуганно втянул голову в плечи.

Я усмехнулся и проговорил:

— Вот это верно. Как сказала, так и думаешь…

Ее глаза несколько секунд изучали мое лицо. Затем Ли подняла свой стакан и допила.

— Ты не Дип. Ты слишком вежлив, чтобы быть им. Настоящий Дип избил бы меня. Он не выносит, когда его называют настоящим именем. Дип не терпит женщин, которые слишком много знают и говорят о нем. — Она перевела дыхание и вызывающе добавила:

— Я знаю больше, парень, и если сочту нужным, то скажу. Вот тогда и начнется настоящее беспокойство.

— Этому я верю.

— Если бы ты был Дип, то под твоей левой рукой и днем и ночью болтался бы револьвер. Его обычно так и называли — «револьверный мальчик»… Он таскал его всюду, не заботясь о копах. Ты Дип?.. Анекдот!

Xa–xa!..

Я пошарил у себя в кармане, вытащил бумажник, бросил на стойку доллар и обернулся. Глаза Тилли были полны ужаса. Она не могла оторвать их от полы моего пиджака, под которой успела заметить револьвер 38–го калибра…

Глава 2

Офис Вильсона Беттена располагался в новом здании, выстроенном на месте старого отеля «Гринвуд». Его модернизированный фасад выделялся белым пятном в темноте улицы. Ряд светящихся окон опоясывал второй этаж, свидетельствуя, что все или почти все его обитатели на месте.

Я прошел через стеклянную дверь в пустой вестибюль и заметил на стене, рядом с лифтом, указатель имен. Весь второй этаж обозначался табличкой:

«ВИЛЬСОН БЕТТЕН, АДВОКАТ».

Очень просто и скромно. Однако в этом мире простота была необходимостью. Иными словами, она являлась одной из статей доходов, служа вместе с тем неким прикрытием высокомерия и настоящей жестокости.

Поднявшись на второй этаж, я очутился в просторном холле. Две девицы в дождевиках вертелись перед большим зеркалом. Одна из них держала во рту булавки.

— Мы закрываемся, — сообщила мне другая.

— О–о?..

— Вы ждете кого–нибудь из девушек?

Я снял шляпу и стряхнул с нее дождевые капли.

— Зачем?

Она с наглой улыбкой окинула меня взглядом с ног до головы.

— Не думаю, что вам придется долго ждать.

— Это верно… Я никогда не жду.

— Отлично. Но… вам что–нибудь нужно?

— Вильса!

— Кого?!

— Вильса. Это ваш босс — Вильсон Беттен.

Ее глаза расширились.

— Но это невозможно… Не теперь.

— Теперь и сейчас.

— Какие–нибудь затруднения, Тельма? — раздался позади меня мягкий, но внушительный голос.

— Он хочет видеть мистера Вильсона.

— Понимаю, но боюсь, что в данный момент слишком поздно вести речь о встрече.

Я медленно повернулся и взглянул на говорившего. Он не очень изменился. Всегда предельно исполнительный, умелый, который угодил бы требованиям любого босса, он, тем не менее, не обладал достаточными способностями, чтобы подняться наверх. И все же одно преимущество у него было: он всегда оказывался на стороне выигравшего. Таков был Оджи…

Брови его сузились, глаза на секунду полузакрылись. Он даже приподнял плечи и затем вновь опустил их, хотя это мало чем ему помогло. Он остался тем же самым Оджи.

— Хорошо, вы увидите мистера Беттена.

Я поблагодарил кивком. Две девушки у зеркала с любопытством прислушивались к нашей беседе и удивленно переглядывались.

— Ваше имя, пожалуйста.

— Неужели не припоминаете, Оджи? Дип. Доложите Вильсу, что пришел Дип…

Он вскинул голову и мгновенно все прошлое предстало перед его взором.

Он как–то особенно пожал своими огромными плечами и широко улыбнулся.

— Я должен был припомнить, но вы так изменились, Дип… — Теперь его голос походил на приятное журчание.

— Все мы меняемся.

— Чувствуется, что вы окрепли.

— Да. Окреп — это хорошее слово…

Офис Беттена представлял собой просторное помещение, искусно отделанное красным деревом и обставленное изящной мебелью. Блестящая полировка стен, мягкие ковры, копии картин Ван Гога, массивный стол — все говорило о значительности человека, восседавшего в кресле с высокой спинкой.

Чопорный, церемонный, накрахмаленный и выглаженный, лысеющий, но все еще темноволосый, он даже не попытался оторвать глаза от какого–то документа, лежавшего перед ним.

— Привет, Вильс, — сказал я.

Похоже, он узнал мой голос.

— Дип?.. — Он встал и протянул мне руку. — Рад вас видеть, Дип.

Я сделал вид, что не заметил протянутой руки.

— Держу пари, что вы переполнены радостью от встречи со мной, Вильс.

Его лицо было бесстрастно, но я отлично знал все, что с ним происходит, поэтому потащил к себе ногой стул и бросил шляпу на пол, Оджи тотчас подошел и наклонился за ней, но я остановил его:

— Пусть лежит здесь…

Оджи кинул быстрый взгляд на Беттена и отошел назад.

— Так, старина Вильс, — сказал я, — вор из Гарлема…

— Видеть следует настоящее, Дип.

— Молчи, когда я разговариваю, Вильс. — Я улыбнулся и с полминуты наблюдал, как он пытается отгадать значение моей улыбки:

— Ты прошел длинный путь от Беттена до Вильсона Беттена. Адвокат… неплохо. Даже очень хорошо для вора.

Я поднялся со стула, прошелся по кабинету и только теперь заметил, что некоторые картины были подлинниками.

— Да, ты продвинулся далеко, мошенник, — заметил я.

— Дип…

Я обернулся. Он стоял с открытым ртом.

— Беттен, повторяю, ты — вор. Преуспевший, хитрый и опытный плут.

Одно время ты занимался припрятыванием краденых вещей, а позже скупил у меня все, что я мог украсть. Ты прикрывал парней, переправляющих сюда контрабандный спирт и наркотики. Ты был связующим звеном между этими парнями и некоторыми копами…

— Несколько раз я избавлял вас от неприятностей, Дип.

— Да, верно, и за это получал свой фунт мяса. — Подойдя к нему вплотную, я добавил:

— Тогда я был намного моложе.

— Вы были зеленым юнцом.

— Да, но крепким. Не припомнишь ли ночь, когда Ленни Собел готовил над тобой расправу? Кто и как спас тебя тогда от верной пули в висок? Или, в другой раз, от ножа того же Собела.

— Вы были крепки и тверды.

— Не совсем так, старина. Ты знаешь, кем я тогда был.

— Юным преступником.

— Правильно, а теперь я действительно и крепкий, и твердый.

Понимаешь?

— Понимаю…

Оджи, стоявший боком у стола, изменил теперь свое положение и оказался лицом ко мне.

— Завещание Беннета у тебя? — спросил я.

— Разумеется.

— Все в порядке?

— Я был его законным поверенным.

— Что там говорится?

— Там… там…

Несколько секунд он напряженно всматривался в мое лицо, а затем сказал:

— Условно вы являетесь его наследником. Во–первых, вы должны прибыть сюда в течение двух недель после его смерти…

— Сегодня четвертый день.

— Совершенно верно. Второе условие: в случае его насильственной смерти вы должны найти убийцу.

— Умно.

— Он доверял вам, Дип.

— Там были слова «найти» или «отомстить»?

— Найти. Так или иначе, мистер Беннет хотел, чтобы убийцу нашли, но не больше. Остальное подразумевалось…

— Разумеется. Но у меня есть еще один вопрос, Вильс. Найти для кого?

— Вы очень проницательны, Дип.

Он выдвинул ящик стола, достал оттуда газету и протянул ее мне.

Красным карандашом там было выделено два абзаца статьи. Это был лист из газеты «Аптайн Спикинг», а статейка принадлежала перу Роска Тейта. Я уже видел ее. Роск Тейт был преисполнен ненависти к троим людям на свете — ко мне, Беннету и к самому себе.

— Для него? Я должен что–то доказать Роску?

— Не обязательно. Просто «найти». — В уголках губ Беттена обозначилась ехидная усмешка. — Хотя это не так–то легко, сами понимаете.

Полиция ничего не смогла сделать. Никаких следов и никаких правдоподобных версий. Вот разве Роск…

— Он ненавидит меня.

Улыбка на лице Беттена стала еще шире.

— На то у него свои соображения.

Я быстро взглянул на Беттена, а он докончил:

— Роск думает, что это сделали вы, Дип…

— Глупость, — Повторяю, у него есть свои соображения.

— Продолжайте.

— Беннет процветал. Вы отсутствовали двадцать лет, но вполне могли быть в курсе всех его дел. Никто, кроме вас, не знал о завещании. Отсюда Роск логически выводит, как бы это сказать… вашу заинтересованность в… ну, скажем, в устранении завещателя. Понимаете?

— Разумеется. Но сейчас меня интересует другое. Предположим, я не смогу разыскать убийцу, кто в таком случае наследует дело и имущество Беннета?

Теперь все лицо Беттена превратилось в сплошную улыбку.

— Я, только я… Я получу все.

— Ловкий парень.

— Само собой.

— Я могу вас убить, Вильс. ' — Но… — Он побледнел. — Тогда вы крепко запутаетесь…

— Это меня не удержит.

На какую–то минуту Беттен забыл, что такое крепкий и твердый мужчина.

За двадцать лет он стал крупной фигурой и перспектива смерти была для него, видимо, весьма нежелательна.

— Что я должен получить? — спросил я.

— Предположим, я не видел завещания…

— Никакой лжи, Вильс. Это лишь осложнит ваше положение.

Беттен поджал губы и процедил:

— Таксомоторный парк, старое строение клуба и некоторая недвижимость: несколько квартир, домики, земельные участки, гаражи. Я составлю список…

Затем акции в четырех предприятиях, пивоваренный завод.

— Отлично. А наличные?

— Десять тысяч при вашем появлении, что, собственно, и имеет место.

Остальные деньги, как и все прочее, вы получите после выполнения указанного в завещании условия.

Я протянул руку. Вильсон Беттен взглянул на нее и его рот растянулся в понимающей улыбке. Он подошел к вделанному в стену сейфу, достал желтый кассовый чек и вручил его мне.

— И последний вопрос, Вильс. Каким временем я располагаю для выполнения указанного условия?

— Неделей. Одной неделей, Дип. Но неужели вы в самом деле на что–то рассчитываете? Ведь полиция…

— Я уже это слышал. Условие я выполню. В этом не может быть никаких сомнений. Неделя, Вильс, — очень большой срок. Вы же, в качестве душеприказчика Беннета, остаетесь моим поверенным.

— Не возражаю.

— В случае какой–либо необходимости…

— Только в рамках закона, Дип.

— Большего от вас и не потребуется.

Я сложил чек, сунул его в карман, кивнул Беттену и направился к двери.

— Пойдем, друг, — сказал я Оджи.

— Да, мистер Дип, — сказал он и, не взглянув на Беттена, вышел вслед за мной…

Роск Тейт был первым подростком в квартале, который завел какое–то дело. Когда ему было четырнадцать лет, он довольно бойко торговал у входа в подземку самодельными вешалками и приносил своему пьянице отцу спиртное.

Позже он подговорил другого алкаша отлупить папашу, а затем обратился к копам с требованием избавить семью от отца, который истязал жену и был весьма жесток с детьми.

Прошедшие двадцать лет многое изменили. Раньше он продавал вразнос газеты, а теперь сам писал в них. Отец давно спился, мать находилась в каком–то благотворительном учреждении, а сам Роск вел войну с родным кварталом. Он его ненавидел, но не мог заставить себя покинуть привычное место.

Встретил я его в заведении Гими, славившемся недорогими деликатесами.

Роск сидел за отдельным столиком, занятый цыплячьей печенкой, и что–то писал в блокнот. Я прошел вдоль ряда стульев и вытащил прямо из–за стойки кресло. Гими вздрогнул и, казалось, готов был взбелениться, но, взглянув на меня, сразу как–то охладел и отвернулся.

Я подтащил кресло к столику Роска и плюхнулся в него.

— Да? — спросил он, не отрываясь от своего блокнота.

Я засмеялся. Роск поднял голову и его глаза встретились с моими.

— Дип… — проговорил он.

— Ага. Привет, Роск.

— Вы… крошка, у вас есть девять долларов и сорок центов?

— Почему нет?

— Кладите их сюда.

При этом он постучал указательным пальцем по столу.

— Пожалуйста.

Я отсчитал деньги и положил их на его блокнот. Когда–то, давным–давно я порвал ему новый костюм, за что он потребовал сейчас компенсацию.

Роск аккуратно собрал деньги и сунул их в карман своего пиджака. Его лицо ничего не выражало, но надменная осанка свидетельствовала о презрении к окружающим.

— В другой раз, — проговорил он сухо, — ты, ублюдок, деньгами не отделаешься. Когда–то я сказал, что рано или поздно, а компенсацию с тебя получу…

— Оставим это. Чем вы интересуетесь?

— У вас паскудная привычка приставать к людям. — Он облизал губы. — А что касается моих интересов, то надеюсь скоро увидеть ваш бездыханный труп. Заметка в газете об этом будет превосходной.

— Вы, Роск, все время смотрите назад. У вас плохое настроение?

— Ты, ублюдок… мерзкий ублюдок. — Некоторое время он ожидал реакции, но, заметив мою улыбку, угрожающе процедил:

— Что вам, собственно, нужно?

— Сам еще не знаю. Но кое–кто мне понадобится, Роск. Кое–кто.

Улавливаете?

— Имею представление.

— Вы знаете, почему я вернулся?

Он вытер рукой выступивший пот.

— Думаю, что знаю. И даже скажу об этом, потому что уверен: скоро вы будете висеть на виселице, или сидеть на электрическом стуле, или лежать в канаве с пулей во лбу.

— Не понимаю… С чего бы это?

— Вам нужно наследство? Что ж, оно ваше. Но вокруг него вертится целая банда идиотов. Грызня, подкуп, насилие — все пущено в ход. Вы и Беннет были духовными братьями, поэтому заключили кровавый пакт. — Он сделал небольшую паузу. — Беннет завещал вам все — постройки, клубы, деньги и ведение сомнительных дел.

— Что ж, очень мило с его стороны.

— Но вам надо еще суметь удержать все это. А кругом подножки, пули, ножи. Кроме того, существует и полиция… копы. Им тоже кое–что предстоит сделать.

— И что же?

— А то, что вместо овладения огромным имуществом, вы весьма легко можете угодить в иное место.

— А вы уверены, что я именно для этого и вернулся?

— Безусловно. Имущество и деньги весьма велики. Противостоять подобному соблазну вряд ли бы кто смог. Я бы на его месте форсировал получение наследства.

— То есть? Устранил бы наследователя?

— Ваша сообразительность делает вам честь. Но думаю, что и вам не под силу взять в свои руки наследство и удержать его. Убийство не всегда приводит к желаемой цели…

Я согнал улыбку со своего лица и спокойно, но твердо, сказал:

— Ты маленькая, худосочная вошь. Я возвратился вовсе не за имуществом и деньгами. Ни в том, ни в другом я не нуждаюсь. И запомни, ты, горшок с трухой: я его не убивал. Не думаешь ли ты в самом деле, что я стал бы рисковать головой?

Я поднялся и отставил кресло к стене.

— Слушай, Роск, и запоминай. Вернулся я только по одной причине. Мне нужен парень, который убил Беннета. Понимаешь?

— Понимаю, — произнес он почти шепотом. — Так, значит, вам нужно убийство…

— Мне нужен убийца Беннета.

— О'кей. Найдите его. Я буду с интересом наблюдать за вашими поисками и даже помогу, поскольку уверен, что в итоге смогу дать в газету неплохой некролог. Ваш некролог, Дип. Но еще раньше будет небольшая резня в квартале. Под крылышком Беннета выросло немало бандитов и, мне кажется, что худшим из них являетесь вы. — Он поднялся со стула и наклонился ко мне:

— Скажите мне одну вещь, Дип. Почему от вас не было никаких известий?

Откуда вы прибыли и что делали все это время?

— Это для некролога?

— Пока только для удовлетворения любопытства.

— Я прибыл из Чикаго, но в данный…

— Вас видели в Сан–Франциско.

— Кому же это я понадобился?

— Просто случайно.

— Думаю, будет лучше, если мы отбросим всякие случайности и займемся делом. Поскольку вы намерены помочь мне в розысках убийцы Беннета, то я буду информировать вас о своих действиях.

— О'кей. И мы до него доберемся. Непременно… А потом и до вас.

— Не наоборот?

Роск впервые улыбнулся.

— Дип, вы крупный делец, но это меня не беспокоит. Ни капельки. Все бандиты квартала знают меня, и знают, каким путем я иду. Парни Беннета прекрасно понимают, что я могу выворотить им душу и показать ее изнанку всему городу и копам в особенности. Между мной и ними нет и не может быть общего языка. Я мог бы уйти из этого квартала, но я являюсь его частью, а они нет. И они знают, что если попытаются преследовать меня, то им не поздоровится. — Он улыбнулся еще шире и добавил:

— Беннет ликвидирован, следующим, думаю, будете вы. Но некоторую помощь я попытаюсь вам оказать.

Я видел, как на его лице проступает чувство удовлетворения. Он с наслаждением представлял себе гибель всех, кого так ненавидел.

— Вы, Дип, наследуете уйму забот. Вы даже не представляете этого как следует.

— Я наследую и еще кое–что.

Его правая рука внезапно сжалась в кулак, шея вспухла в воротничке, а лицо покраснело. Теперь Роск напоминал начавшего сходить с ума индюка.

— Что? — довольно грозным тоном выпалил он.

— Элен… Маленькую ирландку, которую приютил Беннет. Я полагаю, что в качестве наследника…

— Если вы осмелитесь приблизиться к ней, я собственноручно убью вас… Ясно? — процедил он.

— Любовь, Роск? Нежная привязанность?

Он разразился проклятьями.

— Однако, — продолжал я, — вы же признаете за мной право наследования? А она ведь является частью…

— Вы очень скоро будете убиты, Дип.

— Но только не вами, малыш. Вы слишком привязаны к за кону и порядку.

Поэтому будете ждать какого–нибудь случая или же постараетесь столкнуть меня с законом. Но мы говорим о другом. Я слышал, что она теперь совсем уже взрослая и такая красавица, какой никогда не было в нашем квартале.

Поэтому, воз можно, ваша вспыльчивость не так уж удивительна. Когда же вы успели влюбиться, Роск?

— Я не влюблен. У вас просто короткая память, Дип. — Его глаза потемнели. — Она мне сводная сестра… Забыли?

— Ах, вот что! Что–то не припоминаю. Но со своей стороны также прошу вас особенно не вмешиваться и помнить, что я к таким вещам равнодушен.

Иначе, уж извините, я не остановлюсь ни перед чем…

— Как в прежние дни?

— Вот именно.

Я смотрел на него, а его глаза искали у меня на правой щеке след от памятного ему шрама, теперь заросшего и едва различимого.

— Итак, что вам известно, Роск?

— Относительно чего?

— Как был убит Беннет?

— Вы читали газеты?

— Читал. Но вы можете изложить это обстоятельней.

Роск пожал плечами.

— Он открыл дверь своей квартиры, и убийца влепил ему пулю прямо в шею.

— Из двадцать второго калибра, — добавил я.

— Да. И с близкой дистанции, так как на коже осталось пороховое кольцо… Двадцать второй… Женская игрушка. Смешно. Но только не беспокойтесь о вашем наследстве. Элен его не убивала. В тот вечер она была на репетиции в театре. Да и вообще, она…

— А где был Дикси?

— Он тоже имеет алиби.

— Так утверждает печать. Якобы Беннет послал его за виски. А каково ваше мнение?

— Все правильно. Когда Дикси ушел, Беннет позвонил в магазин и попросил его захватить еще несколько бутылок рома. Обратно Дикси вернулся вместе со служащим. Они и обнаружили труп.

— Да, но позвонить в магазин мог кто–то другой.

— Конечно. Но парень из магазина сообщил небольшую деталь… Они с Беннетом имели определенный код при телефонных переговорах и всяческая имитация голоса тут исключена.

— Следовательно, Дикси чист?

— Несомненно. Кроме того, он вообще не подходит на роль убийцы.

— В таком случае, кто же мог ухлопать Беннета?

— Спросите копов.

— Они слишком довольны его гибелью, чтобы искать убийцу. Кроме того, мне не нужна их информация. Я хочу все выяснить сам.

— Вы должны знать, Дип, что я хочу помочь вам, но только мне обязательно надо быть поближе к тому месту, где вас прихлопнут…

— Опять за старое. Но почему?

— Из–за вашего наследства…

Глава 3

Дождь припустил снова. Обычный мелкий, скучный дождь Нью–Йорка. Он заставляет блестеть тротуары и придает всему окружающему какую–то болезненную нездоровую окраску.

Я остановился перед столетним строением, которому в последние годы пытались придать более современный вид. Табличка над входной дверью была тоже новая:

«Клуб Рыцарей Совы».

«Беннет, — подумал я, — всегда был немного сентиментальным. Устарелый девиз… Но он придерживался его до конца. Никакого прогресса. Он являлся собственником прекрасных квартир и блестящих клубов, а это старинное здание было штабом организации «Рыцарей Совы“, то есть спящих днем, а действующих только ночью. Поначалу «Рыцари“ собирались в подвале, а спустя некоторое время овладели первым этажом, затем вторым и, наконец, заняли весь громадный старый дом. И теперь они собрались вновь. Король был убит и надо выбрать нового. Но не напрасно ли они теряют время? Ведь новый король стоит у входа!»

Я поднялся по ступенькам и толкнул парадную дверь. Она открылась без привычного скрипа. В те старые дни за ней обычно стоял широкоплечий парень, которому следовало показать особый значок. Лестница, ведущая на второй этаж, выглядела как и прежде. В одном месте перила были изрезаны ножом, парнем по имени Бенни Крепт, которого убили в следующую же ночь.

Вверху, у поворота, они были отполированы до блеска.

Я толкнул дверь ногой. За ней стоял на посту парень. Засунув руки в карманы, он наблюдал за происходящим в просторном баре.

Здесь мало что изменилось. Правда, вместо группы юнцов, обычно сидевших на упаковочных ящиках и корзинах, передо мной оказалась компания солидных мужчин с большими животами и лысинами. Они восседали на стульях и креслах. Однако выражение их лиц не изменилось: на них были отражены все те же усталость и равнодушие.

За столом на подмостках возвышался Бенни Матик. Перед ним стоял микрофон. Бенни повзрослел, раздался вширь, важничал, но оставался все тем же Бенни из Бруклина — проворным дельцом, пробившим себе дорогу через дюжину полицейских ловушек.

Рядом с ним сидел Дикси. На его тощем лице с опущенными щеками застыло выражение крайнего удивления. Видимо, он до сих пор не мог понять, почему еще жив и здоров. Галстук его был заколот двухсотдолларовой булавкой, а кольцо на среднем пальце левой руки, по–видимому, стоило еще дороже.

Наконец парень заметил меня и, глупо улыбаясь, спросил:

— Ну, что у вас есть?

Я не имел карточки, поэтому молча отвернул рукав и показал ему старое клеймо, выжженное на запястье: «К. С.» Выражение его лица сразу изменилось, что случалось и раньше с молодыми членами клуба. Это был еще довоенный знак, но о нем все знали.

Я прошел по заднему ряду, сел с маленьким парнем и сказал:

— Привет, Кэт!

Пару секунд он удивленно всматривался в меня.

— О!.. Дип! Когда же вы…

— Как дела?

— Да… Дип…

— Я задал вопрос.

— Мы реорганизуемся. Бенни думал…

— Когда он принял на себя руководство?

Кэт откашлялся, — Сразу после того, как Беннет… Теперь… клуб большой, Дип. Вам не надо его встряхивать.

Я сделал знак, чтобы он замолчал, и осмотрелся. Собственно, встряхивание уже произошло и произвел его Бенни из Бруклина, который сам себя избрал королем.

Организация «Рыцарей» была велика. Велика и влиятельна. По ее жилам непрерывно текли награбленное добро и контрабанда, но как политическая сила она нуждалась в опытном и толковом руководителе, каким был Беннет, но каким отнюдь не мог стать Бенни.

Всматриваясь в лица присутствующих, я не мог обнаружить признаков одобрения или, наоборот, порицания нового «короля». Как и в прошлом, на подобных собраниях они выражали, в лучшем случае, вежливое внимание, но не более.

Рот Бенни расплылся в улыбке, и стало ясно, что собрание заканчивается. Вскоре оно единодушно утвердит предложение Бенни и все поспешат к уставленным бутылками стойкам.

— Теперь, — сказал Бенни, — если нет больше вопросов…

Я поднялся и отодвинул стул.

— Имею вопрос, Бенни.

Рядом со мной нервно кашлянул Кэт. Он попытался вжать свою голову в плечи, как бы ожидая удара. Все повернулись в мою сторону. По залу волной прокатился шепот. Докатившись до передних рядов, волна отхлынула, а Бенни все молчал. Он прекрасно понимал, что каждая секунда Промедления ослабляет его положение, и, тем не менее, ожидал реакции зала.

Дикси подтолкнул его, напоминая о необходимости действовать.

— Кто это там? — наконец спросил Бенни.

— Присмотритесь получше и узнаете, — ответил я.

Кто–то назвал мое имя, и в зале воцарилась тишина.

Кровь прилила к лицу Бенни, его глаза забегали. Он знал, что надо действовать решительно, тогда собравшиеся встанут на его сторону.

— Если никто из вас не знаком с правилами организации, — сказал я, придется напомнить. Никто и ничто не реорганизуется. Я все беру на себя…

— Подождите, Дип. Вы здесь не хозяин.

— Подойдите сюда, Бенни.

Тишина стала абсолютной. Секунду–две Бенни колебался, — Подойдите же сюда, Бенни, — повторил я. — Сделайте десять больших шагов и три маленьких.

Локоть Дикси ободряюще подтолкнул Бенни и тот сделал первый большой шаг, затем второй…

Я вышел на свободное место между стеной и стульями. Краска сошла с лица Бенни, и оно стало белым, как зубная паста. Он обладал большой физической силой, но, видимо, не возлагал на нее особых надежд.

Внезапно он бросился на меня, зная, что это его последний шанс, но уже в следующее мгновение летел к стене со свернутой челюстью.

— Дикси… — позвал я.

Худощавый, хотя и гибкий и увертливый, Дикси не мог рассчитывать на силу своих кулаков, но у него была иная особенность, которую я, к счастью, хорошо знал.

Дикси шел пригнувшись, с дьявольской ухмылкой на искаженном злобой лице, делая незаметные движения рукой в рукаве своего пиджака. Я подпустил его к себе достаточно близко, и когда сверкнул клинок, нанес точный удар по суставу его руки, едва успевшей сжать рукоятку…

Клинок еще не успел упасть на пол, как нижняя челюсть Дикси пришла в соприкосновение с моим левым кулаком. Этого было вполне достаточно, чтобы он, глотая воздух, растянулся рядом с Бенни из Бруклина.

Подобрав с пола нож, я положил его рядом с владельцем и повернулся спиной. По сути дела, я мало чем рисковал.

— Теперь вы знаете наши правила, — обратился я к притихшему собранию.

— Это не демократия, а скорее похоже на диктатуру, но таков наш порядок.

Мы передаем руководство таким путем. И если среди вас есть пригодный для этого парень, то пусть он попробует взять все в свои руки. Никто возражать не будет. Только он должен будет это доказать…

Я взглянул в окружающие лица и увидел много прищуренных свиных глазок. Одни избегали моего взгляда, другие выражали одобрение, а значительная часть — испуг и удивление одновременно.

— За последние годы многое изменилось, — продолжал я. — Я вижу новые лица и знаю, зачем они здесь и что их связывает. Надеюсь, никто не попытается нарушить наши правила и порядки. Организация продолжает действовать как и при Беннете и никаких изменений не будет. Вопросы есть?

В стороне у стены поднялась рука.

— Кто это?

— Чарли Виц.

— Слушаю, Виц, — Как с бумагами, Дип?

— В настоящий момент Оджи собирает все необходимые бумаги. Не беспокойте его. Кроме того, мне нужен список новых членов клуба, а также точный учет наличности и поступлений. Если за кем–нибудь будут замечены неточности, пусть пеняет на себя.

— Роджер подойдет, — сказал сидевший неподалеку от меня человек.

— Хорошо. Я с ним переговорю.

И вдруг я заметил улыбающуюся физиономию. Она принадлежала полноватому мужчине. Однако в жесткой складке его рта и мрачном блеске глаз чувствовалась сила. Это был Хью Педл, который хозяйничал в старом избирательном округе.

Я взглянул на него и сказал:

— Советник… Вы в чем–то сомневаетесь?

— Мне только любопытно… мистер Дип, — вкрадчиво произнес он.

— Так ли это? — я внимательно вглядывался в него. — Рядом с вами сидит мистер Копола. Он занимает руководящее положение в Спил–Холл. Вы его хорошо знаете?

— Очень хорошо, мистер Дип.

— Вы довольно тучный мужчина и являетесь частым посетителем турецких бань. И он тоже их посещает. Приходилось ли вам замечать шрамы на его животе?

— Довольно часто.

— Он вам не говорил, откуда они у него?

— Никогда, Усмешка начала сползать с его лунообразного лица.

— В таком случае, поинтересуйтесь, — сказал я.

Несколько человек вполголоса одобрили это предложение, открыто перейдя на мою сторону. Оставалось еще кое–что, что следовало сделать сейчас же. Я наклонился над спинкой кресла, оглядел притихшее собрание и сказал:

— Кто бы ни убил Беннета, ему лучше исчезнуть. Я намерен разыскать его и это будет концом его жизни…

Бенни и Дикси, поддерживая друг друга, с трудом поднимались на ноги.

Вряд ли они вполне осознавали происшедшее, но, несомненно, по ассоциации должны были припомнить аналогичные события двадцатилетней давности, имевшие место в подвале этого здания.

В зале раздались откровенные смешки, а затем ехидные замечания и реплики.

Маленький Кэт смотрел на меня.

— Кэт, — сказал я, — пойдем.

От удовольствия он кашлянул и поднялся, всем своим видом показывая, что готов идти за мной куда угодно.

Остальные еще сидели в ожидании.

— Скоро вы обо мне услышите. На сегодня же все закончено…

Парень с почтительным поклоном открыл нам дверь, и мы двинулись вниз по лестнице.

— Итак, Кэт, ты, значит, со мной?

— Всюду и везде, мистер Дип.

Он открыл наружную дверь, и мы вышли на улицу. Мелкие капли дождя заставили нас поднять воротники плащей. Кэт кашлянул, колотя себя в грудь, а затем спросил:

— Как же со мной, мистер Дип?

— Как всегда, Кэт. Сквозь стены, через забор, в щели, всюду, куда не сможет проникнуть другой.

— Я уже не тот Кэт, мистер Дип.

— Заботы?

— Легкие. Это конец, но еще не так скоро. Раньше они покончат с вами.

— Думаете?

— Они прикончат вас, Дип. Поскольку стали сильными и завели свои собственные дела. Беннет давал им много воли. И все таки его убили. А вас они тем более не потерпят, Дип. Вы им мешаете.

— Я это чувствую, Кэт.

— Вы начали слишком крепко, Дип. Они отвыкли от старой тактики, уже выросли и не делают свои дела в подвалах. Так как было раньше, не будет никогда. Но я с вами, Дип.

— Не боишься умереть?

— Эх, Дип… Я скорее боюсь жить, чем умереть.

Он хлопнул себя ладонью по груди и улыбнулся…

Глава 4

Этого широкоплечего копа я помнил еще в те времена, когда он был сравнительно молод. Теперь же из–под его фуражки выглядывала усыпанная серебром шевелюра, что означало не только приближение ухода в отставку, но и большой опыт. Он знал правила, — пожалуй, лучше всех людей своего квартала. Его широкие шаги свидетельствовали о спокойной уверенности и решимости двигаться только вперед, преодолевая все на своем пути. Мерное покачивание его руки со стеком никогда не утрачивало свои четкий ритм.

Он остановился напротив меня и сказал:

— Я уже слышал, что ты вернулся, Дип.

— Вы по–прежнему узнаете все если не первым, то, во всяком случае, вторым, мистер Саливен.

— Я также слышал, что уже началась какая–то суета.

— Это не совсем так.

Его палец очертил фигуру на моей груди, немного левее от центра.

— Это весьма уязвимое место, — произнес он многозначительно, — всего лишь несколько граммов свинца и конец, мой мальчик.

— Мистер Саливен, вы говорите, как в добрые старые дни.

Вокруг его глаз собрались морщинки.

— До сих пор все было спокойно. Никого в нашем квартале не убивали…

— Кроме Беннета…

— Он немного стоил.

— Однако теперь вы рассуждаете философски, мистер Саливен. Двадцать лет тому назад было иначе. Тогда вы просто набросили на меня пару грязных наручников. Припоминаете?

— Память у меня неплохая. Но ведь это было необходимо, не так ли?

— Разумеется. Я знаю, какой вред может причинить парень, размахивающий двадцатифунтовыми кулаками. Но это больше не повторится.

— Не будь так уверен, Дип. — Его глаза вновь сузились:

— Ты теперь попал в переплет. Очень крупный, насколько я понимаю. Ты можешь прожить уйму хороших дней, но можешь и сократить их до нескольких, да и то отвратительных.

Я засмеялся и взглянул на стек. Его лицо вытянулось, слегка покраснело, и он тихо, но твердо сказал:

— Не создавай в моем квартале никаких беспокойств, Дип. Но если что случится, будь осторожен. Ты у меня теперь под особым наблюдением…

Мы расстались, и я пошел своей дорогой, но еще долго чувствовал на себе его пытливый взгляд.

На Броганском рынке торговля шла бойко. Тротуары были загромождены штабелями ящиков и корзин с овощами и фруктами, и эти штабеля были так высоки, что затемняли окна жилых домов. Повсюду суетились какие–то озабоченные личности в серых передниках и соломенных шляпах.

Рядом с овощным складом находилась узенькая дверь, за которой сразу же начиналась крутая лестница. На лестничной клетке царил непроницаемый мрак и единственным ориентиром служили ветхие перила. У одной из дверей второго этажа была прикреплена металлическая пластинка. На ней значилось:

«Ли».

Толкнув дверь, я вошел' в маленькую захламленную переднюю. Дверь в комнату оказалась заперта, и я постучал. Послышалась какая–то возня, но никто не ответил. Я постучал еще раз. На этот раз щелкнула задвижка, и дверь открылась.

Жизнь приучила меня встречать всяческие неожиданности спокойно и хладнокровно, однако моего опыта, очевидно, было недостаточно.

На пороге стояла прекрасная женщина в домашнем платье. Я просто физически почувствовал исходившее от нее неизъяснимое очарование. Ее глаза не просто смотрели, а как бы ласкали мое лицо. Поэтому неудивительно, что на какое–то мгновение я растерялся, а затем кое–как промямлил:

— Да… мне…

Ее брови приподнялись.

— Я разыскиваю Тилли Ли.

Она слегка покачала головой.

— Мне жаль, но она не может никого видеть.

— Почему же?

— Тилли заболела. И если вы не намерены…

— Нет, я намерен, — сказал я и прошел мимо нее.

Ничего не ответив, она посторонилась и притворила за моей спиной дверь.

В спальной комнате горел ночничок, бросавший слабый свет на старую деревянную кровать, на которой лежала Тилли с почти бескровным лицом.

— Что случилось?

— Снотворные капли.

— Но почему?.. — допытывался я.

— Что–то ее испугало.

— Но теперь ей лучше?

— Может быть… — Она нахмурилась. — А теперь уходите.

— Чуть позже, — сказал я и повернулся к Тилли.

— Нет, сейчас же, — настаивала она. — Иначе вам… может быть плохо.

— Неужели?

— Не будьте глупцом. Возможно, вы не знаете, кто я.

— Знаю, — чуть помедлив, сказал я.

То ли она не расслышала, то ли не обратила на это внимания.

— Ленни Собел мой… друг. Ему не нравятся парни, подобные вам. Я могу пожаловаться.

Я повернулся и пальцем приподнял ее голову.

— В таком случае передайте этому слизняку, что он слюнтяй. Если он окажется на моей дороге, я собственными руками оборву ему уши.

Она с негодованием оттолкнула мою руку.

— От кого я должна это передать? Кто хочет быть убитым?

Я усмехнулся и залюбовался ее пухлыми губами и ровным рядом белоснежных зубов.

— Вы действительно не можете припомнить? — спросил я. — Когда–то мне пришлось свернуть нос одному артисту, спасая вас от преследования. В другой раз я сломал руку бандиту, который пытался затащить вас в кэб, а потом…

— Дип…

Она пристально разглядывала меня, пытаясь осмыслить неожиданную встречу.

— Да, Элен, вы не очень хорошо помните прошлое.

Она прижала руку к лицу.

— Дип…

— Однако вы все еще можете произнести это имя.

Очевидно, ее память понемногу вырвала из прошлого отдельные картины: улица, школа, крыша, на которой мы стояли, прислонившись к дымоходу…

Первый в нашей жизни поцелуй украдкой… Затем она, несомненно, припомнила и многое другое. По ее лицу пробежала тень.

— Было б лучше, если бы я вообще о вас не вспоминала, Дип.

— Кажется, это вообще довольно распространенное мнение, — сказал я и улыбнулся, разглядывая ее. — Вы прекрасно выглядите, Элен, хотя и не очень изменились. Только выросли. А красавицей вы были всегда…

— Знаю…

— Разумеется. — Я зло усмехнулся. — И уже успели использовать это обстоятельство. Я имею в виду подонка по имени Ленни.

Ее рука поднялась, но я перехватил ее руку и отвел в сторону.

— Никогда больше не пытайтесь делать так, Элен. Кроме того, не думайте, что я и эта падаль Ленни — одно и то же. Если вы действительно хотите поставить себя на уровень Ленни, то для меня это будет приятно, для вас — не очень. Я вас просто изобью…

— Вы теряете рассудок, Дип. Вас нет. Вы исчезли, забыты. Вы… вас убили.

— Это я уже слышал.

Я выпустил ее руку и Элен отошла, потирая побелевшее запястье.

— Вы сумасшедший грубиян, Дип, — проговорила она тихо, но с ненавистью в голосе.

— Но, что же случилось с Тилли?

— Не знаю. Она вызвала меня. С ней случилась истерика. Я подумала, что она напилась и предложила ей лечь в постель.

— Доктора вызывали?

— Конечно. Он пробыл здесь все утро.

— Ничего серьезного?

— По крайней мере — физического…

— А почему она позвала именно вас, Элен? Ведь ваши связи в трущобами прервались, когда вам исполнилось девять лет. Вы и вдруг здесь. Это же нонсенс — все равно, что шляпа на лошади.

— Вы негодяй, Дип.

— Это не ответ.

— Хорошо, я скажу. У меня была подруга…

— Но не Тилли.

— Не Тилли, а ее сестра,.. — Она взглянула мне в глаза и по качала головой:

— Вы ее не помните. В то время девушки не имели для вас большого значения. Мы были ровесницами и учились в одном классе. Вы знаете, что с ней случилось?

— Да, она покончила жизнь самоубийством.

— Она бросилась с крыши, и в этом виноват Беннет, а он был вашим другом.

— Следовательно?

— Следовательно, вы негодяй, Дип.

— Нелогично.

— Мечтаю увидеть, как вас убьют.

— И что же?

— А то, что я буду бесконечно рада.

— Что ж, постараюсь разыграть эту сцену как можно интересней.

— А я вам помогу.

Однако в ее глазах я не смог прочесть свой смертный приговор.

— Зачем вы пришли?

— Вы не поймете.

— Постараюсь.

Я вынул из кармана чек на имя Тилли и протянул ей.

— Едва ли, — сказала она, взглянув на чек, — столько стоит жизнь ее сестры.

— Не говорите глупостей. Это не компенсация, а плата за информацию.

— Почему вы думаете, что она согласится?

— Потому что в одном отношении она похожа на вас.

— Как так?

— Тилли тоже хочет видеть меня убитым. Она даст сведения, которые столкнут меня с опасными людьми.

— Думаю, что смогу здесь кое–чем помочь.

— Вы намного упростите мою задачу. Значит, вы сообщите все, что вам известно об убийстве Беннета?

— Ровно столько, сколько потребуется, чтобы вас убили. И если я не смогу это сделать, то мне помогут друзья.

— К ним мы сейчас и направимся?

— Сейчас?.. Вы хотите…

— Да, да, именно сейчас.

— Ну что ж…

Я написал короткую записку, прикрепил к ней чек и положил на подушку рядом с Тилли.

— Посмотрим, — сказал я, — удастся ли мне все устроить таким образом, как вы хотите. Пойдемте.

Внизу я нашел соседа Тилли, который за двадцать долларов согласился присмотреть за больной, и доктора, который за другие двадцать долларов обязался периодически навещать ее. Из телефонной будки я позвонил Оджи, и он обещал приставить к дому парня для наблюдения.

Элен ожидала меня возле телефонной будки. На ней была великолепная норковая накидка. Я подозвал такси, мы уселись в него, и я назвал водителю адрес.

— Что означает эта ваша возня с Тилли? — спросила Элен, искоса взглянув на меня.

— Хочу найти убийцу Беннета.

— Весьма благородная цель.

— А вы хотите, чтобы меня убили?

— Более того… Я хочу быть там, где это случится.

— Не боитесь заболеть при виде подобной сцены?

— Игра стоит свеч.

— Но почему?

— Да потому, что я тоже вас ненавижу. Вас и Беннета. Я ненавижу все, что связано с грязью, деньгами и насилием. Я ненавижу политическую игру, которая губит честных людей и сохраняет власть жадных себялюбцев. Все ваши друзья заняты только погоней за деньгами и властью. А при этом неизбежно страдают и гибнут хорошие люди.

— И тем не менее, Элен, человек, занимающийся подобными делами Ленни Собел… он ваш друг.

В моем голосе невольно прозвучала нотка презрения.

— Это обстоятельство вы вряд ли поймете, Дип, но все же я кое–что объясню. Видите ли, будучи его другом, я могу оказывать некоторое влияние на ход событий, в том смысле, что облегчаю участь других людей. Конечно, этого недостаточно, но что я еще могу?

— Любопытно, — сказал я, — такие мысли и такое окружение. А вы не забыли одну сказочную ночь на крыше у дымохода?

— Нет, не забыла. Но это ничего не меняет. Я хочу быть там, где вас прикончат. Когда–то вы были другим, Дип… А теперь такой же, как Беннет, Собел и все остальные. Таких любить нельзя…

Когда–то хозяину здешнего бистро была предложена сумма, более чем вдвое превышавшая доходы от его заведения, и вскоре новый владелец превратил захудалое бистро в преуспевающий ночной бар. Здесь отлично кормили и подавали первоклассные напитки. Кроме того, если вы были лично знакомы с Ленни Собелом, то за вами могли забронировать отдельный столик.

На лице моей спутницы проглядывало восхитительно–насмешливое выражение, но, вероятно, она не знала, что предпринять: то ли зайти в бар, то ли бежать отсюда.

— Вы знаете, куда мы идем? — спросила она.

— Разумеется… А может, вы уже успели каким–то образом предупредить своего дружка и теперь он поджидает меня?

— Наблюдательный парень, да к тому же и остроумный.

— Мне об этом уже говорили.

— Да–а, — ее глаза стали холодными. — Но вам действительно следует бояться. Вы, очевидно, не представляете всей опасности.

— Вы когда–нибудь видели меня испуганным, милая? — спросил я, остановившись перед дверью.

— В прошлом — нет.

— И в будущем не придется.

— Значит, вы большой человек, — сказала она безразличным тоном.

Пару секунд я смотрел на нее и затем кивнул.

— Да, Элен. Вы говорили мне это и раньше. Так скажут и те, кто меня не знает.

Я открыл дверь и пропустил ее вперед. Швейцаром здесь служил солидный, безупречно одетый мужчина по имени Сташу. Его привезли в Нью–Йорк в 1949 году из Парижа. В бар Собела его привлекли большие деньги.

В петлице сюртука он носил две наградные ленточки, что напоминало о его участии в Сопротивлении.

В вестибюле находилось несколько человек. Одни брали на дом коктейли, другие отирались у стойки, предпочитая высокий вертящийся стул мягким креслам главного зала.

Передав шляпу и дождевик гардеробщику, я повернулся к Элен. Она держалась спокойно, чувствуя на себе взгляды присутствующих. Сташу предупредительно опустил вниз плюшевую ленточку, и мы прошли к указанному столику. Вопреки обыкновению, он лично принял от нас заказ и удалился.

Нечто подобное легкому облачку скользнуло по лицу Элен. Она взглянула на меня и неуверенно прошептала:

— Пока идет все слишком хорошо, Дип.

— Иначе и быть не может.

— Но вы здесь никогда не были…

Я только взглянул на нее.

— А между тем вас здесь встретили так, как будто…

— Швейцару платят деньги, чтобы он хорошо знал людей. Всех…

— Он скажет Ленни, — проговорила она.

— Вне всякого сомнения. Но для того мы и явились сюда.

Все заказанное быстро появилось у нас на столе и Сташу осведомился на своем ломаном английском, все ли в порядке и не нужно ли нам чего–нибудь еще.

В два тридцать ленч подошел к концу, музыка смолкла, зал опустел.

Наконец появился сам Ленни Собел. Он потучнел. Его оплывшее жиром лицо оставалось по–прежнему маловыразительным, но зато теперь на нем был пятисотдолларовый костюм, а на пальце — кольцо с дорогим камнем.

Ленни Собел никогда не ходил быстро. Возможно, не мог, но, вероятно, просто не хотел. Он передвигался какой–то странной поступью, поэтому неотступно следовавшие за ним парни были вынуждены то останавливаться, то, подобно собакам–ищейкам, рыскать из стороны в сторону.

Он улыбнулся своей жирной улыбкой сперва Элен, затем мне.

— Привет, свинья, — сказал я, и если бы Ленни не остановил своих телохранителей взмахом руки, наверняка началось бы побоище.

Но я отлично знал, что удержит их.

— Скажи им, Ленни, чтобы встали здесь, впереди…

Собел по–прежнему улыбался, хотя мешки у него под глазами нервно подрагивали. Он велел парням встать передо мной, и они послушно сделали это, ожидая дальнейших указаний. Если бы Ленни велел, они не задумываясь прикончили бы любого, но он сказал им стоять, и они стояли как вкопанные.

Один из них был высокий, узкобедрый, с широкими плечами, а другой среднего роста — ничем особым не отличался.

Я поочередно кивнул им обоим и сказал:

— Гарольд… Эл… Рад вас видеть.

Эл шевельнулся, но промолчал.

— Неплохие у тебя сотрудники, Ленни. Вот только разве Эл…

Рука Ленни Собела коснулась моего плеча.

— Вы знаете моих друзей?

— Почему же мне их не знать? Оба — отличные парни. Только за Элом надо внимательно следить. Он имеет привычку высматривать местечко, где получше.

Бандит пристально взглянул на меня.

— Это правда, Эл? — спросил его Ленни.

— Я работаю на вас, мистер Собел. Вы знаете, что я могу делать.

— Вы когда–нибудь встречали этого человека, Эл?

— Нет, мистер Собел, Буду рад, если вы захотите представить меня ему.

Жирные щеки Собела затряслись от смеха.

— Дип… — произнес он.

— Продолжайте, — сказал я. — Почему ради шутки не поджечь фитилек и не позволить мне ухлопать всю троицу… Сперва вас, Собел, затем этих.

Было бы очень забавно. Ну, поджигайте) — Нет… Дип! — голос Элен был тих, но решителен.

Оба бандита сделали движение вперед.

— Они ждут ваших распоряжений, Ленни, — сказал я.

— Прекратить, — сказал Собел.

Они нерешительно взглянули на него, а Эл проговорил:

— Если вы желаете, мистер Собел…

— Прекрати, Эл, — повторил он мягко. — Вы и Гарольд подо ждете меня снаружи…

Они ушли. Собел медленно подтащил к себе стул и грузно опустился на него.

— Вам, Дип, не следовало бы так обращаться с этими парнями.

— Они не такие, как другие?

— Нет, не такие.

— Скоро я это выясню и скажу тебе.

— Кажется, вы уже знаете их достаточно хорошо.

— Прохвостов всегда следует хорошо знать, Ленни.

Его улыбка начала таять. Он взглянул на Элен.

— Вижу, мы снова возвращаемся к старым временам?

— Ленни… — оборвала она его.

— Совершенно верно, милая. Когда человек слишком пылкий порывистый, вроде нашего друга Дипа, всегда можно ожидать, что кто–либо может попасть в его сети.

В устах такого типа, как Собел, это звучало довольно забавно.

— Еще хуже, Ленни, когда подонок играет роль ангела, не так ли?

— Вы ищете осложнений, Дип?

— Я ожидаю их со стороны.

— Но вы разве для этого вернулись сюда?

Я непринужденно откинулся на спинку стула.

— Ленни, там, где я был, мне хватало всякого рода хлопот. — Я сделал пару глотков. — Ты должен знать, почему я вернулся.

— Скажите.

— Я беру на себя дело Беннета.

— Вы думаете? — В углах его рта появились злые складки.

— Не думаю, а уже взял.

Собел приподнялся, его жирные пальцы впились в край стола, лицо побагровело.

— Ты, грязная собака! — прошипел он. — Уличный бродяга! Подзаборный шалопай! Вшивая подвальная крыса!..

— Ленни, — спокойно перебил я, — вспомни, когда я последний раз тебя бил?

Что–то промелькнуло в его глазах. Видимо, он действительно вспомнил тот случай.

— Там были свидетели, — продолжал я, — они подтвердят, что я не кричал и не ругался. Сейчас здесь тоже полно свидетелей, и опять я не кричу и не ругаюсь. Улавливаешь связь?

Ленни, казалось, не знал, как поступить дальше, пока я жестом не пригласил его опуститься на стул. Он глубоко вздохнул, сел и немного успокоился.

— Дип, вы пришли сюда не только для того, чтобы поесть, не так ли?

— Верно. Я наношу визиты — посещаю парней, ставлю их в известность и объясняю, как вести дела дальше. Надеюсь, понимаешь, что сказанное относится и к тебе. Все твои операции будут контролироваться организацией и служить ее интересам.

По мере того, как я говорил, глаза Собела все более расширялись.

— Ты сможешь остаться на борту корабля, лишь полностью подчиняясь его порядкам. В противном случае тебе придется ходить возле, со шляпой в руке.

Он приподнял плечи, покачал головой, что–то обдумывая, в. наконец спросил:

— И это вы давно задумали?

— Нет. Только после того, как был убит Беннет.

— Но… Но вы… забываете меня, Дип.

— И не думаю.

Он энергично затряс головой.

— Вы не правы. Теперь организация крупнее, чем когда–либо. Это не только коммерческая, но и политическая сила. Она контролирует не один район города, коммерческие сделки заключаются и за пределами Штатов.

Она…

— Все это мне известно лучше, чем тебе, Ленни.

— Может быть… И вы хотите взять всю эту махину в свои руки?

— Я уже сказал.

Ленни наклонился вперед.

— Дип, откуда такая уверенность, что вы справитесь?

— А Беннету ты такой вопрос тоже задавал?

— Беннету? — повторил он. — Но Беннет был отличным организатором.

— Разумеется.

— Беннет сам пробил себе дорогу, а кроме того, ему еще везло. Он умел подбирать нужных людей, а ненужных запугивал так, что они обходили его за два квартала. Беннет был груб и требователен, что делало его порой совершенно невыносимым. Но, несмотря на свой отвратительный характер, Беннет был отличным хозяином.

— Ты оцениваешь руководство, забывая, что твоя задача — выполнять указания.

Его лицо потемнело.

— Какие указания?

Я кивнул Сташу, вручил ему сумму, почти вдвое превышавшую стоимость выпитого и съеденного нами, а затем поднялся.

— Пойдемте, Элен. Наш толстый мальчик разнесет теперь новость по всем закоулкам. — Я пристально всматривался в жирное лицо Собела. — Скажите парням, что я здесь и все взял в свои руки. Если прикажу им, например, прыгать, они могут только спросить — как высоко? Ну а кто попытается за мной охотиться, будет немедленно ликвидирован. Кроме того, я займусь розысками убийцы Беннета. Это не очень трудно, но будет забавно, когда я' его найду. Мне бы очень хотелось, чтобы убийцей оказался ты. Слишком давно я тебя не колотил, Ленни…

Воротник стал тесен для бычьей шеи Собела.

— Я не стану даже прикасаться к вам, Дип, и только потому, что не хочу лишать работы электрический стул. Место на нем вам обеспечено. Если вы только кого–нибудь тронете, пусть даже бродягу, вам конец. Вы мечены, Дип. От вас уже сейчас несет жареным.

— Ты теряешь свой шарм, Ленни. Рекомендую к следующей беседе со мной подготовиться лучше. А то в противном случае мы начнем с повторения прежних уроков. Пойдем, Элен?..

— Она может остаться, если пожелает, — выдавил из себя Ленни.

— Навряд ли, — сказал я. — Ведь меня могут убить и она никогда не простит себе, что она не увидела этого собственными глазами.

— Было б лучше, если бы вы остались, Элен, — твердо произнес Собел.

Она покачала головой и, окинув его холодным взглядом, сказала:

— Мне жаль, Ленни, но он прав.

Она взяла свою сумочку, оделась, кивнула Собелу и двинулась со мной к выходу. Позади нас послышался злобный смешок Собела.

Снова начинался дождь, и все такси были заняты. Я взял Элен под руку, и мы быстрыми шагами двинулись к Шестой авеню. Спустя несколько минут мы пересекли ее и через два квартала увидели «Мартэн», с его гостеприимно распахнутыми дверями, в которые и нырнули, стряхивая на ходу дождевые капли, Бар был пуст. Хозяин, худощавый, седовласый мужчина с проницательными глазами, обругал дождь, повесил наши плащи на вешалку и принес две чашки дымящегося кофе.

Я разменял у него доллар, получил несколько десятицентовиков, попросил Элен подождать и направился в телефонную будку. Ничего не ответив, она принялась помешивать ложечкой кофе.

— Зачем мы сюда пришли, большой человек? — с насмешкой спросила Элен, когда я вернулся.

— Вы когда–нибудь пекли хлеб?

Ее красивые брови удивленно приподнялись.

— Да, но очень давно.

— Припоминаете, как действуют дрожжи?

В ее глазах мелькнуло понимание, она кивнула и попросила еще чашку кофе…

Глава 5

У вошедшего в бар парня были мышиные глазки и слабая растительность на верхней губе. Сдвинутая набок мятая клинообразная шляпа была немного велика для него, а грязные брюки распространяли запах мусорных ящиков.

— Привет, Педро, — сказал я и подвинул к нашему столику еще один стул. — Хотите выпить?

— Нет.

— Деньги?

— Нет. Я ничего не хочу от вас. Мне сказали, чтобы я пришел. Я пришел. Что вы хотите?

— Садитесь.

— Я не сяду. Нет.

Я взял его за руку и принудил сесть.

— Садитесь и слушайте.

Элен закусила губы и с нескрываемым возмущением взглянула на меня. Я улыбнулся.

— Он из того сорта людей, которые вам по душе, Элен. Вы их защищаете, используя свое влияние на подонков вроде Собела.

— Продолжайте, Дип. Вы любите издеваться над беззащитными людьми, которые заведомо честнее вас…

— Благодарю, крошка. Я все более убеждаюсь, что вы действительно будете безмерно радоваться, когда меня убьют. И вот наш друг Педро может пособить такому развитию событий. Не так ли, Педро?

— Я не знаю, о чем вы говорите.

Он сложил руки у себя на животе.

— Что вы собираетесь делать, Дип? Зачем эта беседа?

Я неопределенно пожал плечами.

— Ничего особенного, Элен. Дело в том, что Педро собирается рассказать мне небольшую историю. Так, Педро?

Он отрицательно качнул головой.

— В таком случае, я вам подскажу. Мне хотелось бы услышать, как вы нашли труп Беннета.

Рука Педро задрожала. Он бросил быстрый взгляд на дверь, его глаза округлились и, казалось, он стремится сжаться в своей одежде.

— Я…

— Продолжай, Педро.

— Я ничего не знаю о том, о чем вы спрашиваете… я…

— О'кей, парень. В таком случае прекратим игру. Попробуем пойти иным путем. Сунь руку в свой левый карман.

Мгновенно его рука опустилась в карман пиджака, нащупала его содержимое и в ту же минуту в его глазах блеснул страх. Педро дернулся и попытался улизнуть. Мне пришлось схватить его за руку.

— Что с ним? — удивленно спросила Элен.

— Ничего особенного. — Я многозначительно улыбнулся. — Просто хочу наставить парня на путь законности и порядка. Дело в том, что этот чурбан далеко не так прост, как вам кажется. Он достает таблетки опиума и кое–кому их передает, за что получает вознаграждение. В его карманах порой можно разыскать даже пакетик героина. Но самое важно, что парень еще не испорчен до конца. Сами видите, Элен, — он трясется, как осиновый лист, а значит, превосходно понимает, какой пакостью занимается. Через пятьдесят минут сюда придет коп и ему будет нетрудно довершить исправление, Я передам его с поличным, если, конечно, он не сможет рассказать нам нужную историю. А если расскажет то, пожалуй, сможет оставить у себя свои тюбики.

Вот и все, Элен.

Она отодвинулась.

— Есть точное наименование людей, подобных вам.

Я согласно кивнул.

— Итак, послушаем твой рассказ, Педро. До прихода копа осталось не так много времени, но ты можешь выбирать.

— А вы… вы никому…

— Не имею привычки пересказывать чужие секреты. Но время идет, Педро.

— Этот… Беннет. Я не убивал его. Он был уже там… Понимаете?

Я кивнул головой.

— Он был мертв. Это вы знаете? Я его не убивал. Он уже имел дырку вот здесь. — Указательным пальцем он ткнул себя в горло, в то место, где шея соединялась с туловищем. — Я взял у него часы, — продолжал он, — но это были не очень хорошие часы. За них я получил всего два доллара. Я взял его бумажник, в нем было только двадцать долларов, а в одном из карманов нашел еще десять долларов. Вот и все, что я взял… Затем я убежал. Я не думал, что кто–нибудь узнает об этом.

— Где бумажник?

— Выбросил.

— Где примерно?

— Думаю, что смогу найти.

— Ты найдешь его, Педро. Найдешь и будешь хранить у себя, пока я не заберу. Ты хорошо меня понял?

Он закивал головой.

— Я вас понял… А вы знаете…

Он заколебался.

— Да, я знаю, где ты живешь.

Он что–то забормотал, потом соскользнул со стула и исчез.

— Беннет был найден убитым в своей комнате… — недоуменно проговорила Элен.

— Дело в том, что его убили несколько раньше и в другом месте.

— Откуда вы это знаете?

— Только один человек мог застрелить Беннета в его собственной квартире.

— Кто же это?

— Я, детка. Дело в том, что он испытывал патологический страх перед возможными случайностями. Это была одна из его маленьких слабостей.

— Вы подходите к делу достаточно умно, Дип. — Она облизнула пересохшие губы. — Уже нащупали след?

— Не совсем.

— А зачем вам бумажник Беннета? И часы?

— Ничем нельзя пренебрегать. Тем более, когда еще ничего не ясно. Это касается множества вещей. Вот, скажем, часы. Они имели на обратной стороне гравировку. Педро продал их Скорпу, который знал, что означает эта надпись.

— И что же?

— А вот что. Я купил эти часы в универмаге и выгравировал на крышке «Вену от Дипа». Это была дешевая вещица, но Беннету она нравилась. Так вот, по ту сторону Амстердамской авеню есть клуб «Скорпионы». Некоторые из тамошних подонков знали эту историю, а чурбан Педро не всегда был воздержан на язык. Понятно, что все дошло до моих ушей.

— А как вы могли догадаться о содержимом его карманов?

— Я не волшебник и догадаться не мог.

— И все же…

— У него в кармане появилось то, что мне было нужно. И появилось оно за несколько минут до его прихода сюда. Вот и все.

— Мне известно, что полиция твердо придерживается мнения, что Беннет был убит именно в своей квартире. Копы допросили немало людей.

— Вы забываете свое прошлое, Элен. Вы не из высшего света, а из нашего квартала и должны знать, что эти подонки никогда не укажут точное время или место того или иного события, а наоборот — постараются сбить копов с толку.

— Вас они тоже могут навести на ложный след.

— Могут. Но у меня есть голова. Одному я верю, другому — нет, а сказанное третьим проверяю.

— Представляю себе.

Подошел бармен и, вопросительно взглянув на нас, поставил на стол откупоренную бутылку «Сайлеко». Затем он двинулся дальше, медленно обводя зал своими умными, все понимающими глазами.

Минуты через две в бар вошел солидный мужчина. Все его движения отличались спокойной уверенностью. У порога он стряхнул плащ. В этот момент у его пояса блеснула сталь наручников и на секунду показалась лакированная кобура.

Он подошел к нашему столику и, не взглянув на Элен, сказал:

— Попрошу вас уйти, леди.

Ни слова не говоря, она поднялась и направилась в дамскую комнату.

— Достал и? — спросил я.

Его пальцы скользнули в боковой карман пиджака, извлекли оттуда сложенные листы, подали их мне и принялись нетерпеливо выбивать дробь о крышку стола.

— Спокойнее, спокойнее. Отдохните, — сказал я и принялся внимательно просматривать принесенные бумаги.

Закончив изучение документов, я вытащил бумажник, извлек из него солидную банкноту и отдал все полицейскому, однако немного замешкался, поэтому Элен могла видеть, как он складывает бумаги и засовывает их в свой карман.

Как только он удалился, Элен подошла к столу, уселась и одарила меня уничтожающим взглядом.

— Подкупаете? — тихо спросила она. В ее голосе чувствовалось отвращение.

— Разумеется, дорогая. Но не я выдумал коррупцию и не мне с ней бороться. Однако использовать это обстоятельство нужно… иногда. Только так можно делать некоторые дела. Если требуется что–то узнать, я пользуюсь силой или деньгами. Так или иначе, но я достигаю своей цели.

— Всегда?

— Да, всегда. И вы этого не забывайте.

— А что на этот раз?

— Не очень много. Только официальный полицейский отчет об убийстве Беннета… Ну что, пойдемте?

Мы поднялись. Бармен увидел деньги на столике и кивнул. Я взял Элен под руку. Когда мы стояли у выхода, поджидая такси, я чувствовал на себе ее взгляд.

— Дип…

— Да?

— Откуда вы прибыли?

— С чего бы этот вопрос?

— Потому что я многого не понимаю в вашем поведении. Вы являетесь частью организации, чувствуется, что презираете негодяев, подлецов. Однако я хорошо вас знаю. Вы идете по улице, и всякий понимает, что вы не такой, как остальные, к вам нельзя относиться безразлично. Вас можно либо любить, либо ненавидеть. Преступления — это ваша стихия. И все же в вас есть что–то непонятное. Поэтому мне хотелось бы знать, откуда вы прибыли сюда?

Что делали во время своего отсутствия?

— Меня удивляет, как столько вопросов могут уместиться в такой маленькой головке.

— Не вижу ничего смешного. Я слышала о завещании Беннета и знала, что вы должны прибыть через две недели после его смерти. Он был известным человеком, вероятно, не нашлось ни одной газеты, которая не поместила хотя бы короткого сообщения. И несмотря на это вам понадобилось четыре дня, чтобы приехать сюда. Где же находится место, дорога из которого заняла целых четыре дня? Где оно, Дип?

Вместо ответа я махнул проезжавшему такси, и оно остановилось у самого входа в бар. Я усадил Элен, прикрыл дверцу, и попросил ее присмотреть за Тилли.

Такси тронулось с места, но тут я увидел расширившиеся зрачки Элен и буквально в тот же миг инстинктивно дернулся в сторону и сразу почувствовал острую боль в левом плече. Понятно, что времени для размышлений у меня не было. Я даже не позволил себе обернуться к нападавшему и нанес удар, достаточный, чтобы заставить его зашататься и выронить занесенный кинжал.

Вторым ударом я отправил противника в лужу, а потом взглянул вслед отъезжающему такси, увидел прижавшееся к заднему окошку лицо Элен с округлившимися от ужаса глазами. Я махнул ей рукой и, кивнув на свое плечо, сделал успокоительный жест.

Действительно, я отделался неглубокой царапиной и дыркой в плаще.

Правая рука лежавшего Эла пришла в движение. Я наступил на нее.

Послышался хруст пальцев, и он взвыл…

Заметив за углом свободное такси, я направился к нему. Улица, с накинутой на нее сеткой дождя, была по–прежнему безлюдна. Только какая–то женщина позади меня принялась вопить и истошно звать полицию, да из дверей бара на секунду показалось лицо хозяина. Его это не касалось. Он ничего не видел и не слышал…

Глава 6

Дом, в котором жил Беннет, теперь принадлежал мне. Условно, конечно.

Этот дом был далеко не самым лучшим из тех, которыми владел Беннет, но сентиментальность прочно привязала его к этому кварталу. Здание оказалось старым и запущенным, но у Беннета была странная нелюбовь ко всякого рода переделкам по новым образцам. Это касалось не только внешнего вида но и интерьера. , Пока я поджидал Оджи, мои глаза с любопытством присматривались к знакомому с детства кварталу, который породил меня, Беннета, и многих других, удивляясь, почему здесь ничего, по сути дела, не изменилось: те же запахи, те же звуки, та же суета на улицах.

По диагонали, через улицу, стоял дом, в котором я родился, провел детство и отрочество. Какой–то старик, сгорбившись, возился у входа с парой бутылок в руках. Совсем неисключено, что это мог быть мой дедушка.

Взглянув наверх, я сразу увидел под крышей дома Беннета нишу, которую мы сделали в бурные дни нашей молодости, вынимая кирпичи, чтобы защищаться от банды с Колумбус авеню. Почти автоматически я взглянул на место под уличным фонарем, где валялись тогда в крови двое из тех бандитов.

Припомнились мне полицейские машины, карета «скорой помощи» и наше стремительное бегство по крышам. Это была особая ночь. Тогда по нам впервые стреляли и мы стали «большими» парнями. И как раз после этого Джордж Элькурско, который позднее перебрался в Чикаго, навестил нас и дружески намекнул на возможность нашего участия в некоторых его делах.

Получив полное согласие, неделю спустя он познакомил нас с некоторыми делами «Синдиката» и его секретными операциями, связанными с контрабандой и наркотиками. С того дня и началась наша с Беннетом карьера…

Оджи, видимо, не решился прервать мои воспоминания. Когда я наконец заметил его, молча протянул мне связку ключей.

— Мистер Беттен весьма неохотно позволил мне взять их для вас, мистер Дип.

— Вы разговаривали с ним?

Он слабо усмехнулся.

— Да, боюсь, вы довольно круто с ним обошлись.

— Худшее еще впереди, Оджи.

Мы двинулись к дому, отлично сознавая, что нас уже приметили. В этом квартале улица представляла собой открытую большую сцену, на которой развертывались бесконечные житейские драмы, и их потрясающий реализм всегда приковывал к себе сотни любопытных глаз.

Эти драмы бывали насыщены выстрелами в упор и в затылок, ударами сверкающих стилетов, ночными воплями, стенаниями и проклятиями. И сотни зрителей, боясь пропустить ту или иную деталь, подходили к актерам так близко, что, казалось, смешивались с ними и сами становились действующими лицами. Их глаза мы чувствовали и на себе, когда поднимались на крыльцо к входной двери.

— До вчерашнего дня они держали здесь полицейскую охрану, — сказал Оджи. — Одного снаружи, а другого — внутри.

— Целых два копа, думаю, ни к чему.

Он согласно кивнул.

Открыв дверь, я вошел в вестибюль и включил свет. Внутренний вид и обстановка оказались для меня неожиданным сюрпризом. Здесь и в помине не осталось обычной грязи. Общее впечатление было таково, как если бы я внезапно переместился далеко от окраин города и его трущоб в превосходный, хотя и старинный, особняк с тенистым садом вокруг и с тихой рекой.

Все здесь было приведено в порядок. Стены и потолок побелили совсем недавно с примесью составов, придававших легкий каштановый оттенок.

Лестница в правом от входа углу исчезла. Вместо нее установили небольшой лифт.

Оджи шел впереди, распахивая передо мной двери помещений первого этажа. Здесь также чувствовалась рука современного и опытного декоратора… Комнаты были изящно обставлены и содержались в чистоте и порядке. Однако интерьер не отвечал вкусам Беннета. Очевидно, помещения первого этажа предназначались для деловых встреч и совещаний. Часть их была предназначена для кухни, холодильника, ванной…

— Ясно, — сказал я. — Беннет здесь не жил.

— Совершенно верно, — подтвердил Оджи. — Эти помещения использовались для приемов.

— А это для прислуги? — я указал на две небольшие комнатки, примыкавшие к кухне.

— Да, он постоянно держал в доме бармена и горничную. Но незадолго перед тем, как это… случилось, отпустил их домой.

Прежде чем я успел задать ему вопрос, Оджи отрицательно покачал головой и сказал:

— Нет, нет. Они ничего не могут вам сообщить. Эти брат и сестра с детства глухонемые. Совсем. Одна из предосторожностей Беннета. — Умно. Я и не представлял, что он стал таким осторожным. Видимо, в какой–то степени я его недооценивал.

— Многие совершили ту же ошибку.

— В самом деле? — Я повернулся к нему. — Как же получи лось, что вы не смогли сработаться с Беннетом?

Вопрос не смутил Оджи.

— Когда мистер Беннет пробивал себе дорогу, все обстояло как нельзя лучше. Но когда он достиг вершины, оказалось, что не может удержать в своих руках все дело и людей, не может продолжать операции так, как это нужно.

— И все–таки он продолжал.

— Да. И только потому, что был не только умным, но и удачливым.

— Но как Беттен ужился с Беннетом?

— Мистер Беттен хитер и проницателен. Он не лез в самую гущу, а всегда оставался сбоку, на краю водоворота, чтобы в случае чего отойти в сторону и умыть руки.

— Сказано верно. И, несмотря на это, вы, Оджи…

— Видите ли, мистер Дип, в последние годы я не мог найти ничего лучшего.

— Полагаю, до тех пор, пока не вернулся я?

— Точно.

— Теперь давайте поговорим напрямик, Оджи.

Он отлично понял, что я имею в виду, улыбнулся, заложил руки за спину и, слегка покачиваясь на носках, сказал:

— У меня нет сомнений, что вам удастся ликвидировать все права Беттена на наследство. В конце концов, вы его отстраните от всех дел и возьмете все в свои руки. И я также не сомневаюсь, что вы сможете занять «трон короля» в клубе. Важный шаг в этом направлении вы уже сделали.

Однако вам необходимо выполнить одно условие.

— Так. Мне это известно. Оно будет выполнено.

— И даже в этом я не сомневаюсь, мистер Дип.

— В таком случае?..

— Если вы разыщете убийцу Беннета, то долго не проживете…

— Вы полагаете, что меня легко устранить?

— Нет, я думаю лишь о неизбежных противодействиях «Синдиката» и, может быть, клуба.

— Хорошо. Предположим, что все будет так, как вы мыслите, и меня убьют, И тогда?

— Тогда?.. Тогда я все возьму в свои руки. После вас не останется никого, кто бы это мог сделать. Я останусь единственным человеком, который в совершенстве знает все операции в деталях.

— Агентов, контрагентов, суммы и счета, авансы и долги?

— Все дело в том, что Беннет не успел, да и не мог, оставить кому–либо пакет Управления. Его сейчас все разыскивают, но пока безрезультатно.

— Кто владеет пакетом, тот держит в руках всю организацию, — заметил я.

— И основательно.

— Как же вы думаете без него обойтись? Ведь все было сосредоточено в этом пакете и в голове Беннета. А вы, Оджи, не обладаете ни тем, ни другим.

— Полагаю, что со временем мне удастся восстановить все связи организации и предотвратить развал. Даже если не будет обнаружен пакет.

— Кроме Беннета, к нему кто–нибудь имел доступ?

— Насколько мне известно, а мне известно все — больше никто. Там были документы, счета, расписки и так далее. Понятно, что восстановить все это чрезвычайно трудно. Но… со временем и в общих чертах…

Слушая откровенно циничные соображения Оджи, я припоминал его взлеты на жизненном пути. Когда–то неразлучными его спутниками были сточные канавы и мусорные ящики, а теперь он намеревался встать во главе одной из самых мощных гангстерских организаций.

— Предположим, я останусь в живых и буду держать организацию в своих руках. Что в этом случае?

Он широко улыбнулся.

— Меня это тоже устраивает. Я ничего не потеряю, поскольку останусь достаточно близко к вершине, а мишенью будете вы.

— Вы все неплохо обдумали, Оджи.

— Это верно.

— А вот что касается пакета, то ваше упоминание о значении документов укрепило мое убеждение в том, что «Синдикат» не имеет никакого отношения к убийству Беннета.

— Кто знает, Дип, всякое бывает.

— Но у вас своих соображений нет?

— Догадок было много, но при ближайшем знакомстве с делом все они оказывались неверными.

— При случае поделитесь со мной. Бывает, что и неверная версия наводит на правильный путь. А пока, Оджи, вы являетесь моим помощником, а потому покажите оставшиеся помещения.

Использовав лифт, мы оказались на втором этаже дома и через переднюю прошли в бильярдную, а затем в хорошо оборудованную буфетную и загроможденную ненужной мебелью библиотеку. Полиция, видимо, не затрудняла себя тем, чтобы скрыть следы своего пребывания. Все было сдвинуто, осмотрено, ощупано и перевернуто. В поисках тайника передвинули даже тяжелый бильярдный стол.

Беннет жил на третьем этаже. Здесь полностью доминировали его вкусы: кричаще–яркие цвета, плюшевая обивка мебели, броская окраска дверей и оконных переплетов. В этом же духе были всевозможные предметы домашнего обихода, пара ламповых подставок из материала, имитирующего слоновую кость с эротическими композициями, фривольные фотографии с автографами в рамках на стенах и экстравагантные пуховички, и даже буфет из красного дерева, поблескивающий своими металлическими угла ми. Телевизор и магнитофон были усыпаны окурками.

Внимательно осматривая комнаты, я чувствовал, как мною овладевают воспоминания и среди них на первый план выдвигается живой образ моего друга…

Я встряхнулся и подошел к бювару. Рядом с ним на полу белел меловой контур тела.

— Выходит, — сказал я, — полиция нашла его здесь…

— Да, — сказал Оджи, — тут он был убит.

— Нет. Они только нашли его здесь.

Он удивленно поднял брови, затем взглядом показал темное пятно на ковре, бурые кровавые отпечатки на дверях и стене.

— Я читал полицейский отчет.

— И что же? — заинтересовался он.

— Копы думают, что, будучи смертельно ранен, он бился в агонии, и этим объясняют кровавые пятна. Они считают, что во всем виноват его гость, пока никому не известный.

Оджи нахмурился и после некоторого молчания сказал:

— Беннет был убит в упор. Но ведь никто не мог так близко подойти к нему… Кроме того, никаких деловых переговоров здесь не проводилось.

Никакие, так называемые гости, сюда не заходили. Исключение составляла прислуга, ну и, может быть, знакомые женщины.

— Женщины?

— Да, это могло быть.

— Но вы тоже бывали здесь, Оджи?

— Да, два раза, когда Беннет болел и нуждался в срочном юридическом оформлении некоторых дел. Я был тогда посредником между ним и Беттеном.

Оба раза револьвер лежал у него под рукой.

— Беннета убили в близлежащем переулке, — сказал я и посвятил Оджи в некоторые детали, не упомянув только о Педро. Говоря, я наблюдал за ним, однако ничего особенного в выражении его лица не уловил. — Оджи?

— Да?

— Почему они желали его смерти?

— Они?

— Некто, — поправился я. — Почему Беннет погиб?

— Он был довольно заметен, мистер Дип.

— Да, он был большим деятелем. Это известно всем.

— А большой парень всегда имеет врагов и, следовательно, всегда является мишенью.

— Но почему, Оджи?

— Я могу только догадываться.

— Попробуйте.

Он вновь сложил руки за спиной и принялся раскачиваться на носках.

— В «Синдикате» шли разговоры…

— Беннет состоял в нем…

— Разговоры шли за его спиной.

— И какого характера?

— Говорили, что Беннет — трусливый парень. «Синдикат» склонялся к тому, что с такими людьми невозможно иметь дело.

— Догадка достаточно любопытная, но она не попадает в цель.

Он вновь качнулся и, глядя перед собой в пространство, сказал:

— Я сообщаю вам сугубо личное мнение. Мистер Беннет вместо того, чтобы управлять легкими прикосновениями, дергал поводья, заставляя упряжку мчаться туда, куда ему хочется.

Но в этом предположении неверен исходный пункт.

— Что вы имеете в виду?

— То же, что уже сказал. «Синдикат» не причастен к убийству. Их методы никогда не меняются. Немыслимо даже представить, чтобы они снабдили убийцу дамским пистолетом двадцать второго калибра и рекомендовали ему стрелять в шею, да еще с расстояния в два фута. Это чистейшая фантазия, Оджи. Не говоря уже о многом другом. Зачем, скажем, им понадобилось бы перетаскивать тело? Абсурд! Я согласен, что «Синдикат» желал избавиться от Беннета, но они не убивали. Вы знаете, сколько еще профессиональных убийств не раскрыто?

— Некоторые мне известны.

— А вот это не принадлежит к их числу. Судя по фактам, все было сделано весьма кустарно.

— Кто знает, — сказал Оджи, пожав плечами.

— Может, таким образом пытались запутать следы… Хотя нет, не похоже…

— Однако сделано так, что разобраться нелегко.

— Верно, но все равно они должны были действовать умнее. Они или он…

— Или она?

— Сомневаюсь, уж очень неправдоподобно.

— Полиция тоже в тупике.

— Но у нас преимущество. Копы вообще не знают, что Беннет был доставлен сюда, будучи уже мертвым.

— Со временем они смогут доискаться, если этот парень с часами не врет.

— Нет. Я ему верю. Но кто? Кто так желал его смерти, Оджи?

Он улыбнулся.

— Думаю, многие, мистер Дип. Его дела носили отнюдь не благотворительный характер.

— Но кто–то должен был его особенно ненавидеть.

— Верно, — согласился Оджи и, подумав, добавил:

— Никто из руководителей клуба и «Синдиката» не пользовался особой симпатией.

Характер организации…

— Знаю, — кивнул я. — Поглядим–ка еще немного.

Я прошел в спальню, затем в ванную и другие помещения. Всюду были заметны следы тщательных поисков. Полиция перетрясла буквально весь дом, и, тем не менее, при внимательном осмотре можно было заметить, что после нее здесь побывал еще кто–то.

Я подозвал Оджи и указал на царапины на полу у холодильника.

— Копы этого не делали, — уверенно сказал он.

— Но что вообще можно прятать под холодильником?

Оджи пожал плечами.

— Десяток–другой пакетов героина или дюжину тюбиков опиума, к примеру. Но мистер Беннет никогда не держал здесь подобных вещей.

— Но здесь можно прятать и кое–что другое.

— А именно?

— Драгоценные камни, скажем, или просто наличные деньги, Морщинки вокруг его глаз углубились, и он вновь отрицательно покачал головой.

— Драгоценные камни исключаются. Он никогда не имел с ними дела. То же относится и к наличности. Я читал отчеты Беннета. Он сообщал обо всех изъятиях и вкладах. Беннет ежегодно сдавал большие суммы, но был вне всяких подозрений. Нет, здесь не хранились наличные.

— Тогда документы?

— Тоже маловероятно. Папка слишком драгоценна, чтобы прятать ее в таком сомнительном месте. Впрочем… ее могли искать и здесь.

Некоторое время мы молча бродили по комнатам.

— Но почему это место мне кажется знакомым? — нарушил я молчание. Такое ощущение, будто я покинул его вчера.

— Разве вы не можете вспомнить?

— Попробую… И, кажется, начинаю понимать… Да это же плюш! Яркие цвета! Все как в старом клубе, в подвале. Да, да?.. Подстарить эти ткани, нанести сюда побольше грязи и будет точная копия подвального клуба «Рыцарей Совы». И еще расставить свечи вместо электричества.

— В этом–то и все дело, мистер Дип.

— Что–то я рассентиментальничался, Оджи.

— Это естественно и часто бывает необходимо, — серьезно сказал он.

В его искренности нельзя было сомневаться. Оджи прошел долгий путь, и хорошо знал свое место. Он тоже был большой человек, умный и крепкий, но не был похож на тех, кто ради достижения своих целей не останавливается и перед убийством. Это обстоятельство всегда держало его на несколько шагов позади лидеров гангстерских групп. Последние наши встречи укрепили мое мнение о нем.

— Я останусь здесь, Оджи. Позаботьтесь, чтобы все было в порядке.

Пришлите кого–нибудь подмести, почистить…

— Я уже подумал об этом, мистер Дип.

Прежде чем я успел ему ответить, зазвонил телефон. Я поднял трубку.

На другом конце провода раздался взволнованный голос Кэта.

— Дип?.. Я выследил двух парней — Лео Джеймса и Мори Ривса. Их нанимают за большие деньги. И если они прибыли сюда, то… понимаете?

— Так. Дальше.

— Они остановились в «Вестхемптоне», как Чарли и Джордж Вагнеры. Я сунул пару долларов куколке на коммутаторе, а потом дождался, когда один из них вызвал окружную. Она соединила его с номером, который я записал, но не ручаюсь, что точно. Парень, который отозвался на его вызов, сказал, что вы, Дип, находитесь сейчас в доме Беннета.

— Голос парня узнал?

— Нет, не смог. Мне очень жаль, но они начали за вами охоту. У них очень большой опыт, Дип. У этих двоих хорошая тренировка в такого рода делах.

— Ничего, Кэт. У меня не меньшая.

Несколько секунд он молчал, что–то обдумывая.

— Не должен ли я приклеиться к ним, Дип? Прослежу каждый их шаг. А если желаете, могу кое–что устроить, и они на время вас забудут.

— Нет, оставьте их в покое, Кэт. Они сейчас не будут слишком торопиться, а начнут присматриваться, набивая себе цену.

— Это большой риск, Дип. А что мне делать дальше?

— Приезжайте сюда. Отдохнете, а позже мы немного поговорим.

Он тихо присвистнул и повесил трубку.

Я предложил Оджи вызвать пару надежных парней из нашей старой команды и подготовить их на случай неожиданных событий, а самому отправиться домой. Минуту поразмыслив, Оджи позвонил кому–то по телефону, взял шляпу и, махнув на прощание рукой, ушел. Из окна я видел, как он сел в свою машину и вскоре исчез из виду…

Я уселся на пол, застеленный мягким ковром, закурил и стал ждать Кэта. Минут через десять раздался тихий зуммер. Я включил механизм автоматического открывания двери и вскоре услышал шум лифта.

В дверь постучали, я крикнул: «Да» и обернулся. Однако это был не Кэт, а советник Хью Педл с двумя парнями, хорошо выдрессированными и формально считавшимися его помощниками.

Прежде чем подняться с пола, я кивнул им на стулья и сказал:

— Присаживайтесь, друзья, прошу вас. Вы должны извинить меня, я ведь никого не ждал.

Глаза Хью Педла насмешливо уставились на меня.

— Ничего, это будет очень короткий визит, Дип.

— Ах, так! Ну, и как вы меня нашли?

— Вы оставляете следы, Дип, поскольку живете достаточно открыто. Но не думайте, что вы умны.

— Вы пришли, чтобы сообщить мне это?

— Не только.

— Итак?

— Сколько времени вам нужно, чтобы покинуть город?

Я медленно откинулся назад, опираясь на руку, и внимательно взглянул в потолок.

— Оставаясь здесь, я получу миллион…

— Только в том случае, если выполните условия завещания Беннета.

— Так. А ваше предложение предполагает распродажу?

— Оставьте Беттену все, что здесь есть. Управление этим не принесет вам ничего, кроме головной боли. Вы получите денежную компенсацию и уедете.

— Уеду… Куда?

— Туда, откуда прибыли. Главное, чтобы вы уехали.

— Кто автор столь интересного предложения?

— Это неважно. Вам предлагают хорошие условия и деньги. Они могут быть положены на ваше имя или вручены наличностью, в общем, как вы предпочтете. После этого — никаких дел с товаром. Ясно?

— Это действительно милое предложение, Хьюги.

— Итак?

— Мне больше нравится здесь.

Меньший из двух телохранителей Педла печально улыбнулся, как если бы ему стало жаль меня.

— Если хотите, мистер Педл, — проговорил он, — мы немного поиграем с этой птичкой. Сделаем его более податливым.

— Разрешите ему, Хьюги, — поддержал я бандита.

Лицо советника стало красным. Его бычья шея вздулась над воротничком рубашки. Он сделал нетерпеливое движение рукой и вновь повернулся ко мне.

— Предложение сделано, Дип, и могу добавить, что у вас не много времени для его обдумывания.

— Да, но вы забываете, что все это мне может не понравиться, Хьюги–бой.

В глазах Педла вспыхнуло бешенство. Но прежде, чем он успел подать знак своим подонкам, я взглянул на них и сказал:

— Первому, кто пошевелится, я всажу пулю между глаз.

Нервный тик скривил рот высокого бандита — казалось, он хочет сдержать улыбку. Парень смотрел на мои руки, очевидно, пытаясь сообразить, сколько времени мне потребуется, чтобы выхватить револьвер из плечевой кобуры.

— Стоп, Моэ, — сказал Педл, тяжело дыша. — У него пистолет за поясом.

Физиономия высокого посерела, но его приятель наигранно ухмыльнулся и бодро сказал:

— С пола он сможет только слегка ранить. А что, если все–таки попробовать?

— И оба подохнете, — спокойно произнес Кэт.

Эти подонки мгновенно обернулись и увидели направленный на них ствол крупнокалиберного револьвера. Хью Педл кивнул своим парням и все трое молча двинулись к выходу.

Подойдя к окну, мы с Кэтом видели, как они отъезжают. Кэт поставил курок на предохранитель, сунул револьвер в плечевую кобуру и неопределенно сказал:

— Да…

— Кто тебя предупредил, Кэт?

— Я увидел машину у входа и заметил слонявшегося рядом парня.

— А как же ты вошел в дом? Дверь ведь была заперта.

— Ты забыл старого Кэта, Дип. Если в доме есть окно или какая–либо другая дыра, то…

— Ясно.

— А тебе совсем не помешала бы осторожность, Дип. Я кое куда звонил и мне подтвердили, что, кроме тех двоих, прибудут еще трое, а может быть, и больше. Все они имеют одну цель…

— Мою голову?

— Не смейтесь. Парни опытные.

— Я делаюсь дорогим.

— И даже не представляете себе, насколько. Кто–то готов заплатить большие деньги.

— Кто же, как не синдикатчики, Кэт?

— Это верно. Но и среди них…

— Посмотрим, посмотрим, Кэт. А пока выпьем? Оджи утверждал, что все здесь в полном порядке и буфет тоже. Поглядите сами.

Кэт кивнул и через минуту принес пару бутылок. Сделав первый большой глоток, он сильно закашлялся, но затем пришел в себя и вытер глаза.

— Видимо, ты хорошо ориентируешься в этом доме, Кэт?

— Конечно. Бэн часто использовал меня в качестве почтальона. Если нужно было передать распоряжение, он не пользовался телефоном. А почему вы спрашиваете?

— Просто так, Кэт.

Он отпил с полстакана, помолчал и затем сказал:

— Предположим, те парни начали бы действовать, а я не пришел бы, Дип?

— И тот и другой получили бы по одной пуле между глаз.

— Вы думаете?

— Они были бы не первыми, которые это уже попробовали, — ответил я.

Глава 7

В семь пятнадцать Кэт разбудил меня. Он зажег окурок, несколько раз затянулся и принялся неистово кашлять. Потом попытался еще разок затянуться, но от этого ему не стало лучше и он раздавил окурок в пепельнице.

— Вы больны, Кэт?

— Нет, Дип. Я умер, и уже давно.

— Выбрось это из головы и подлечись.

Он поджал губы.

— Нет, мое время истекло. Это стало ясно еще два месяца тому назад.

— И никакого шанса?

— Может быть, в прошлом году, а теперь нет. Да и зачем?

Он усмехнулся, закашлялся вновь и, держа носовой платок у рта, продолжал:

— Мир не стоит того, чтобы о нем жалеть или цепляться за него. Каждый жаждет денег и пытается убить имеющего их. Счастливые помирают вовремя. А остальные потеют и мучаются до тех пор, пока что–нибудь или кто–нибудь их не прикончит. Возможно, я один из счастливчиков.

Я сел на кровати, спустил ноги на пол и, взглянув на него, заметил:

— Итак, фаталиста Кэта уже нет в живых… Передо мной только дух его.

Жаль…

Он рассмеялся и это вновь вызвало приступ кашля. Затем он сказал:

— Знаешь, Дип… я сам удивляюсь, что снова принимаю участие в игре.

Как в те далекие дни, понимаешь?

— Да, но не знаю, на этот раз игра ли?

— И тогда не все было забавой. — Он вздохнул. — Случались и холод, и голод, а порой и шишки на лбу.

— А помнишь наш последний бой у клуба на Девятой авеню?

— Это когда та банда хотела затащить в подвал Элен и Тилли Ли? Еще бы не помнить. Я до сих пор не понимаю, как нам удалось тогда остаться в живых. Вы с Беннетом были, как вырвавшиеся из ада черти. А бандитов было, кажется, двенадцать…

— Нет, всего одиннадцать. А потом появились копы и разбили мне нос.

— Зато ты отнял у них револьвер. Одно другого стоит. Он еще у тебя?

Я кивнул на брюки, висевшие на крючке. Револьвер 38–го калибра заметно оттягивал поясной ремень.

— Да, неплохая память о том сражении, — заметил Кэт. — Мне тогда тоже досталось. Еле–еле домой доплелся и то благодаря Беннету…

Я принялся одеваться.

— Кэт, дозвонись Оджи и пригласи его сюда. Пусть захватит с собой все, что у него есть по организации.

— Сейчас. — Кэт направился к телефону. — Пожалуй, ты прав, Дип, Не так уж много забав было в те дни.

— Тогда мы были еще подростками. А вот теперь действительно позабавимся, но к этому нужно подготовиться…

Папка, которую вытащил из своего портфеля Оджи, была тонкой, но довольно содержательной. На схеме города были нанесены известные и предполагаемые передаточные пункты, секции и подсекции. Точнее их местоположение предстояло уточнить. Это в случае, если папка с делами Беннета не будет найдена. Предстояло также проверить списки, имена и место жительства агентов организации. Однако предварительная схема свидетельствовала о значительных масштабах и широкой сфере ее деятельности под контролем «Синдиката», центр которого находился в Джерси, то есть почти в самом центре города.

Пока Оджи и Кэт дегустировали содержимое бутылок, я внимательно просматривал документы, кое–что выписывал, кое–что запоминал. Этого было мало для того, чтобы представить себе дело во всех деталях, но для первоначальных шагов информации хватало.

— Закончив, я сложил листы в папку и отдал ее Оджи.

— Кто–нибудь вас беспокоил?

— Нет, пока никто.

— Хорошо. А где опись легального имущества?

— Беттен держит ее в личном сейфе. В любой момент она может ему понадобиться.

— Я не думаю, чтобы Вильсу нравилось положение дел.

— Да, но у него нет выбора, мистер Дип.

— Он может что–то предпринять?

Оджи покачал головой.

— Он не позволит себе этого. Беттен уже не тот, что прежде. Он стал осторожным и старается обойти опасность. Я уверен: он рассчитывает, что вы скоро сами сломаете себе голову и выйдете из игры.

— Да, ловкий парень.

— Он тщательно изучил все, что касалось убийства Беннета, и теперь абсолютно уверен, что вам до убийцы не добраться. Не только за неделю, но и за год.

— Его дело верить или не верить, а нам следует быть реалистами, заметил я, поглядывая на часы. — Скоро полдень, двинулись к Гими?..

Бар Гими в момент нашего прихода был уже наполовину заполнен собравшимися на ленч.

На нашем столике лежал свежий номер газеты. В глаза бросалась статейка, напечатанная жирным шрифтом. Она принадлежала перу Роска Тейта, который в первом же абзаце заботливо сулил мне гроб. Статья была пропитана тихой ненавистью и в то же время в ней чувствовался страх.

«Убийство вновь возвратилось в Манхэттен. До недавнего времени огромное предприятие, основанное на сомнительных операциях и коррупции, возглавлялось известным боссом Беннетом Убийство Беннета положило начало ожесточенной борьбе за контроль над этой мощной, но грязной организацией.

Не успев развернуться, борьба крайне осложнилась тем, что убитый босс наметил наследником своего друга Дипа, отсутствовавшего в городе много лет. И вот теперь Дип вернулся. Убийство вновь с нами…»

Прочитав статейку, я передал ее Кэту. Тот скривился.

— Пронырливый парень. Ты хочешь его проучить, Дип?

— Плохо, что он живет с ненавистью не только к самому себе, но ко всему окружающему.

— Он всегда был дрянью, как и его сандвичи с цыплячьей печенкой.

Однажды я видел: он бросал их собаке, а рядом стоял голодный ребенок и глотал слезы.

— Собаки тоже хотят есть, Кэт.

Кэт и Оджи подняли на меня глаза, но лица их оставались бесстрастными.

— Я поговорю с ним сам. Эти шпильки мне не очень нравятся.

— Думаю, здесь нужна некоторая тактичность, мистер Дип. Вам совершенно не нужна ссора с прессой.

— Разве? А почему нет? Она назвала мое имя и подожгла фитиль для взрыва.

— Теперь не то время, мистер Дип. Многое изменилось, — настаивал Оджи.

— Знаю, Оджи. Кое–что улучшилось, но кое–что стало просто отвратительным.

— Тейт не хватает звезд с неба, — пожав плечами, сказал Оджи. — Всю свою жизнь он напряженно работал, торговал в разнос бумагой, конвертами, вешалками, служил конторщиком в офисах, пока наконец не пробился в печать.

Он не из тех парней, которые быстро проталкиваются вперед. И его нелегко свернуть с избранного пути. Если вы его навестите, он может сойти с ума.

— Ничего. Мне уже приходилось видеть его сумасшедшим. Припоминаешь, Кэт?

— Это когда ты приподнял его так, что у него костюм лопнул?

— Именно.

Кэт засмеялся.

— Он тогда совсем потерял голову и пытался тебя застрелить.

— Это чем же? — поинтересовался Оджи.

— Выхватил у Франки Каоло пистолет, за что потом дополнительно получил по зубам.

— А–а… припоминаю.

— Вот, вот.

— И как ты его после этого не ухлопал, Дип?

— Всему свое время. Роск был невменяем, и бешенство, в котором он захлебнулся, само по себе показалось мне тогда достаточным наказанием.

Кэт вновь рассмеялся.

— Положим, тогда ты обошелся с ним не очень мягко. Я помню как ты прищемил ему нос дверью. Он орал, как недорезанная свинья, пока не подоспели копы.

— Это кто же, Саливен? — спросил Оджи.

— Он самый. Подобрал Роска и отвел домой. Признаюсь, мы ждали нового столкновения, но ты уехал, Дип.

— Я его больше не видел. Тейт избегал меня, а вот теперь, когда я вернулся, в первую очередь потребовал возместить стоимость порванного костюма. И получил девять долларов сорок центов.

— И он взял? От тебя?

— Чуть было не оторвал руку вместе с деньгами. Так что все в порядке.

Поговорить с ним нужно и можно.

— Не знаю, стоит ли, — осторожно заметил Оджи.

— Но сперва навестим Бенни из Бруклина и его друга Дикси.

— Это уже полное сумасшествие, — тихо сказал Оджи.

— Пусть будет так, — улыбнулся я.

— Во всяком случае, не сейчас, Дип.

— Почему?

— Бенни Матик ведет какие–то переговоры в Джерси и будет у себя, думаю, через час или немногим раньше. Это сообщил Джо.

— Что ж, часом раньше, часом позже — это несущественно. Поговорим, в таком случае, с нашим газетным приятелем.

Гими был слишком занят, чтобы беседовать с нами, но сказал, что Роск Тейт, по всей вероятности, находится дома.

Оставив Кэта в баре, мы с Оджи двинулись к Роску. Мы прошли два квартала и свернули за угол. Я оставил Оджи у подъезда, а сам вошел внутрь. В отличие от других подобных домов, этот выглядел довольно опрятно. Нигде не видно было мусорных ящиков, бидонов, банок, тряпок и всякого иного хлама: всюду чисто и подметено.

И все же это был обычный дом, и стоял он на нашей улице… И сразу же я вспомнил Беннета… старый клуб, его квартиру, представляющую собой копию этого клуба, Вильсона Беттена, живущего в современной квартире, но промышлявшего теми же делами, что и раньше; Оджи, выжидающего время, чтобы взять в свои руки дела; Бенни Матика и Дикси, выискивающих свой шанс; многочисленную ораву разношерстных членов клуба, ожидающих когда боссы призовут их к избирательным урнам и они взамен своих голосов получат деньги и право заниматься и дальше распространением наркотиков.

А рядом с организацией, но не сливаясь с ней, — фигура Роска Тейта…

Он сам по себе: высматривает, выискивает что–то, записывает в свои блокноты и тоже преследует какие–то цели. Стал ли он сентиментальным слюнтяем или нет, но в ловкости, вернее, в изворотливости, а также в хитрости отказать ему нельзя. Какие то намерения у него безусловно были, но он тщательно маскировал их. Роск жил на первом этаже и открыл сам. Он секунду по колебался, но затем отступил от двери так, что я мог войти в квартиру.

Все здесь обличало ее хозяина как одинокого холостяка, тратившего деньги только на необходимое.

— Приятное местечко, — сказал я.

— Мне оно нравится.

— Я это вижу. Вы здесь живете один?

— Да.

— И судя по обстановке, по–прежнему не бросаете деньги на ветер.

Он пожал плечами.

— Так оно и есть. Хотя в деньгах я не стеснен, так же, вероятно, как и вы.

В его глазах отразилось нескрываемое отвращение ко мне. Он указал мне на стул и уселся сам.

— Надеюсь, вы пришли беседовать не о девушках, не так ли? — сухо спросил он.

— Нет. Поговорим об убийстве.

— Ах, так.

— Вам не приходилось близко сталкиваться с полицией?

— Полиция счастлива, получая от меня некоторые сведения. И платит мне тем же.

— Сказанное касается и дела Беннета?

— Мне известно все, что и полиции.

— Иными словами, вы, Роск, тоже заблуждаетесь.

— Не понимаю.

— Копы полагают, что Беннет был убит в собственной квартире. Что это?

Небрежность, слепота или еще что–то?

Быстрый взгляд, которым он меня окинул, свидетельствовал, что сказанное произвело впечатление. Он автоматически извлек из кармана ручку, пододвинул к себе желтый блокнот и раскрыл его.

— А что вы об этом думаете, Дип?

Теперь он сразу превратился в настороженного репортера.

— Я думаю, что все было не так.

— Соображения полиции не вызывают никаких сомнений. Они аргументированы и никем не оспариваются… — Его глаза пожирали меня. Однако продолжайте.

— Мелкокалиберная пуля не могла, да и не убила Беннета сразу. Он видел, кто стрелял в него, и бросился за ним. Это про изошло неподалеку от его дома. Точнее, в узеньком переулке между Гловер–стрит и Константинос–стрит. Вы знаете это место?

— Гм… Это по пути к Гими, где я бываю почти ежедневно… Да, интересная мысль, — проговорил он, делая какие–то пометки в блокноте.

— Разумеется. Но, выходит, убийца должен был понимать, что Беннет попытается его настигнуть. Не так ли?

— Возможно, если… если это так и было.

— Проулок ведет почти к самому дому Беннета.

— Так… И что же?

— А то, что Беннет упал у самого дома, так и не догнав своего убийцу.

— Но…

— Убийца втащил его в дом и поднял на лифте в комнату.

— Но ведь это же глупо. Зачем убийце понадобилось таскать тело?

— Эта тайна принадлежит пока только ему.

— Но откуда вы знаете?

— Одна девушка навела. Это неоспоримая истина, и как таковая она может служить исходной точкой.

— А что за девушка?

— Вы ее знаете. Это Тилли Ли. Помните?

Роск кивнул.

— Тилли сказала, что она с удовольствием плюнет на мой труп, как она плевала на мертвого Беннета. В действительности ей, конечно, не представилось такого случая, но, несомненно, она кое–что знает. Я с ней еще побеседую. Кроме того, мой друг сообщил, что один парень случайно наткнулся на убитого Беннета возле его дома. Парень обыскал его, изъял часы и продал их. Любопытно, не правда ли?

— Как зовут парня?

— К сожалению, этого я пока не знаю. Постараюсь установить с ним контакт… Есть еще одно обстоятельство. Этот парень обыскивал Беннета, по–видимому, в тот момент, когда убийцы был у самого дома, возможно, открывал двери, а может выжидал, желая удостовериться в смерти Беннета и видел из своего укрытия, как этот парень шарит по карманам убитого. Нельзя также полностью исключать возможность того, что и парень мог заметить убийцу. Хотя это сомнительно, но возможно…

Роск Тейт был возбужден до крайности. Он быстро что–то писал, но ни на секунду не терял меня из виду. Губы его шевелились, как будто он повторял про себя сказанное.

Когда я остановился, он перевел дыхание, пытаясь унять волнение и, наконец, сказал:

— Черт побери! Да вы знаете, что все это может значить?

— Разумеется. Могут появиться какие–то новые зацепки. Кроме того, Роск, вы должны хорошо знать живущих в районе людей. Незаметных, но любопытных. Нетрудно предположить, что кто–то из них мог видеть убийцу. Не так ли?

— М–да… да… Конечно.

— Копы вряд ли сумеют что–нибудь вытащить из них, но мы с вами, Роск, могли бы попробовать.

— Пожалуй.

Он подумал и нерешительно потянулся к телефону.

— Следовало бы сообщить полиции…

— Не нужно, — сказал я. — Это можно сделать и позже. Полиция имеет свои собственные источники, а они тоже очень важны. Я буду информировать вас обо всем, что сумею узнать, а вы, в свою очередь, будете ставить меня в известность о новых фактах, добытых вами лично или полицией.

Он улыбнулся.

— Это звучит хорошо, Дип. Как репортер я весьма заинтересован в раскрытии убийства, но все остальное остается прежним. Я веду борьбу с любым преступлением и поэтому буду действительно рад, когда убьют и вас. И безразлично, кто это сделает, — закон или ваши собратья.

— Это вы уже говорили. Но не только вы будете рады моей гибели. Очень будет довольна и Элен.

Секунду–другую он молчал, затем глухо проговорил:

— Не делайте ничего, что может повредить ей, Дип. Вы пачкаете всех, с кем близко соприкасаетесь. И если с ней случится что–то нехорошее, я сделаю все, чтобы в городе стало одним гангстером меньше.

— Вы сделаете?

— Это точно. Не смейтесь.

— Отлично, — сказал я, поднимаясь. — То же самое сказала и она.

Хорошеньких друзей я приобрел… Ничего не скажешь.

Роск молча наблюдал за моим уходом. Что ж, по крайней мере, мы заключили с ним деловое соглашение… Я был доволен, поскольку чувствовал, что оно пойдет мне на пользу…

Таверна Гими «Белая роза», помимо своего прямого назначения, являлась поставщиком продовольственных товаров и полуфабрикатов для близлежащих кварталов. Особенно она славилась свиными ножками, свежим пивом и своим относительным спокойствием. Драки и дебоши были весьма редким явлением.

Гими тщательно следил за порядком и всякий раз, когда назревал скандал, стремился вовремя принять соответствующие меры.

Особую заинтересованность в этом проявлял Бенни Матик, контора которого помещалась в задней комнате таверны.

Я оставил Кэта снаружи и вместе с Оджи вошел в бар. На скоро отведав блюдо из свиных ножек, я бросил на стойку доллар, Подошел Гими и принялся отсчитывать сдачу.

— Бенни там? — спросил я, кивая на дверь задней комнаты.

— Кто?.. — Его маленькие глазки недоуменно уставились на меня.

— Мне кажется, Гими, вы хотите, чтобы эта свиная ножка оказалась вколоченной в вашу глотку?

Шрам под его подбородком заметно побледнел: он узнал нас.

— Будьте любезны, Гими, тогда я, возможно, никого не пристрелю в этом тихом заведении. В первую очередь я имею в виду вас. О'кей?

Он согласно кивнул.

— Я кое о чем спрашивал.

— Бенни там, — произнес он тихо.

Я смотрел на него и ждал. Его взгляд переместился на закрытую дверь в дальнем конце бара.

— Благодарю.

Оджи отлично сыграл свою роль, широко распахнув эту дверь передо мной, что дало мне возможность быстро оценить обстановку и выбрать наиболее удобную позицию.

Наше вторжение явилось полной неожиданностью для находящихся в комнате. Никто из них не сдвинулся с места. Я вошел, а Оджи прикрыл дверь и прислонился к ней спиной так, как будто решил никого не выпускать из комнаты.

Дикси лежал на кушетке. Его рот еще не успел принять свой прежний вид. Распухла и пасть Бенни. Злобное выражение его лица походило скорее на болезненную гримасу.

Рядом с Ленни Собелом стояли Гарольд и Эл, но на этот раз правая рука бравого Эла была засунута в карман.

Трое других были известны в деловых кругах. Разумеется, эта известность ни в коем случае не мешала им заниматься наркотиками, приносящими' немалые деньги.

— Кажется, сегодня здесь собрались все битые, — сказал я.

— Будьте благоразумны, Дип, — сказал Бенни. — Что вы хотите?

В это время я взглянул на трех джентльменов–бизнесменов. Их лица слегка порозовели.

— Но, Дип… — Голос Бенни дребезжал.

— Бенни, что заставило тебя думать, будто ты можешь принять на себя все дела?

— А кто же еще?..

— Ты не очень долго ждал.

— Организация не должна развалиться только потому, что вас здесь не было. Вы…

— Не думаю, чтобы ты говорил или советовался с Беттеном. Не так ли?

— А что нам Беттен? Мы можем…

— Нет, Бенни–бой, теперь ты не сможешь самостоятельно разгуливать с коричневыми ящиками и, никого не спросясь, пытаться делать политику.

На короткое время в комнате воцарилась тишина. Один из трех джентльменов, надменно выпятив подбородок, сосал сигару, а остальные всем своим видом показывали полное пренебрежение ко мне и нашему разговору.

Ленни Собел, развалившись в кресле, что–то обдумывал.

— Вы что–нибудь контролируете? — наконец обратился он ко мне. — Или хотите что–нибудь продать?

Моя улыбка была весьма выразительной.

— Скоро захочу.

— Однако сейчас ничего? — Довольный собой, он улыбнулся. — Вы даже не представляете, что, когда и где будете иметь.

Я молчал.

— Вы блефуете, Дип. И я еще не встречался с таким блефом. Думаю, вы получите, что заслуживаете. — При этом он сделал едва заметное движение головой:

— Взять его…

Уже несколько секунд я ожидал чего–нибудь подобного и поэтому, еще до того, как Собел закончил, нанес сильнейший удар по коленной чашечке Гарольду, а затем особым приемом захватил руку Эла и резко дернул. Он протяжно взвыл и лишился чувств. Одуревший от боли Гарольд получил еще один удар в челюсть и свалился. Многолетние упорные тренировки и на этот раз сослужили мне добрую службу.

Когда Ленни Собел увидел мою улыбку и дуло 38–го, направленное ему в рот, он как–то сразу осунулся и лицо его посерело. Он что–то пытался сказать, но тщетно. Казалось, язык его парализован. Бенни, не мигая, широко раскрытыми глазами наблюдал за столь неожиданным поворотом событий.

Три бизнесмена, видимо, еще никогда не были так близко к смерти, но пока не успели осмыслить значение происходящего.

— Встань, Ленни, — приказал я.

Он вновь попытался что–то пролепетать, затем рванулся в сторону, но споткнулся о тела своих телохранителей и упал на колени. Воспользовавшись случаем, я двинул ему ногой под зад. Собел растянулся на полу, оглашая комнату лошадиными воплями.

— Как в прежние дни, — сказал я и засмеялся.

В этот момент один из бизнесменов разразился истерическим хихиканьем.

— Ну, а ты, Бенни? — спросил я.

Он решительно потряс головой.

— Нет, я пас. Вы бешеный.

— Может быть. А как ваш Дикси? Что–то он молчит.

— Вы повредили ему челюсть. Но он со мной… я хотел сказать, с вами, Дип.

— Полагаю, тебе все ясно?

— Да, все, — ответил Бенни.

— И впредь никаких тайных собраний и встреч.

— Конечно, Дип… Но в этом случае вы… ошиблись.

— Ну?

— Это… друзья.

— Друзья? Три лощеных хлыща из офиса Меркина называют такого подонка, как ты, своим другом? Не будь законченным глупцом, Бенни. Кстати, я эту тройку знаю и знаю, почему копы интересуются их делами. Нужно будет предупредить Меркина, чтобы он их как следует подтянул, в противном случае эти слюнтяи и сами попадут в лапы копов, и потянут за собой еще кого–нибудь, вроде тебя или этой свиньи Ленни. Однако несмотря на твою недалекость, Бенни, надеюсь, ты скоро поймешь, что не следует вмешиваться в мои дела.

— Но, Дип…

— Замолчи. Ты почти ничего из себя не представлял в прошлом и не пытайся стать кем–то теперь, потому что не имеешь ни малейшего понятия о том, как это сделать.

Тем временем те трое зашевелились. Ленни и Гарольд уже сидели на полу, а Эл начал приходить в себя.

Я кивнул Оджи, невозмутимо подпиравшему дверь, и мы прошли в бар. Там я подобрал сорок центов сдачи и сказал Гими:

— Мои извинения, толстяк. Они сами этого пожелали.

Он промолчал.

— Нет нужды напоминать, — добавил я, — что все это чисто внутреннее дело?

Он покачал головой.

— Не беспокойтесь, я знаю, что делать.

Мы вышли на улицу. Кэт нетерпеливо переминался с ноги на ногу, прижимая лицо к оконному стеклу, пытаясь что–нибудь разглядеть сквозь задернутые занавески.

— Все о'кей, дружище. Они получили небольшую взбучку и успокоились.

— Ничего себе, небольшую, — вставил Оджи.

— Кого же вы там поколотили?

— Ленни и его двух парней.

— Что–то ты уж очень скоро с ними разделался, Дип.

— Не совсем, Кэт. Я даже несколько опоздал с обучением их хорошим манерам.

— О'кей. Нам бы поскорее убраться отсюда. Так будет и лучше, и спокойнее.

— Да, делать нам здесь больше нечего, — поддержал его Оджи, вопросительно взглянув на меня.

Я засмеялся и кивнул. Кэт остановил такси, и мы забрались в него. По пути я попросил Оджи рассказать о состоянии дел Беннета, а потом, по возможности, составить списки всех бывших и настоящих служащих его предприятий.

Оджи вышел у Четвертой авеню, а мы с Кэтом направились по Амстердамской магистрали на Сто первую улицу, где Кэт имел свою комнату. ' Здесь я отпустил такси и проводил его до дома.

— Оставайся здесь, Кэт, и отдыхай. Комнату запри. Вскоре я навещу тебя.

— Куда ты собираешься?

— Мне нужно увидеть одну куколку.

— Лучше бы ты позволил мне пойти с тобой. Ты забыл про тех парней.

— Лео Джеймса и Мори Ривса, остановившихся в «Вестхемптоне»?

— Да. И они имеют здесь связи.

— Однако, Кэт, я тоже их имею, — сказал я, кивнув ему на прощание…

Когда я вышел из ресторана Маури, поздний вечер переходил в раннюю ночь. Еще издали я заметил мистера Саливена, стоявшего на кромке тротуара, и вспомнил, как когда–то его огромный кулак колотил по моей спине.

Он перегородил тротуар и протянул руку к моему галстуку. Всякому постороннему это движение могло показаться дружеским, если бы не жесткая складка вокруг его рта и неулыбчивые глаза.

— Осложнений становится все больше, парень.

— Разве?

— И есть только один способ с ними покончить.

— Знаю, мистер Саливен.

— Остришь… — Его глаза стали стеклянными. — Я здесь уже долго, Дип, и повидал многих остроумцев. Но сегодня они здесь, а завтра валяются в сточной канаве. Парочку таких я сам туда отправил, — Сказанное вами, мистер Саливен, следует Понимать как вежливый намек?

— А это уж сам разбирайся.

— Попробую, мистер Саливен.

Кивнув ему, я продолжал свой путь, ощущая на своей спине его пристальный взгляд. Я ускорил шаги, представляя себе новую встречу с Тилли и Элен.

Толкнув полуприкрытую дверь, я вошел в знакомую темную прихожую, и стал на ощупь пробираться к лестнице. И вдруг меня охватило какое–то неясное ощущение опасности. Я пошарил в карманах, вынул спички, зажег одну и начал поднимать ее над своей головой, но, получив сзади удар по голове, упал и потерял сознание…

Глава 8

Все чувства и ощущения исчезли, но все же я смутно осознавал случившееся. Вероятно, шляпа несколько смягчила удар.

Я все еще слышал звуки улицы: шум машин и приглушенные голоса людей.

Где–то рядом скрипела дверь и этот скрип болезненно отдавался в моей голове. ' Сознание понемногу возвращалось, болел затылок. Я пошевелил ногами, руками, а затем попытался приподняться. Мне удалось встать на колени, вытереть рукой рот и, придерживаясь за стену, подняться на ноги. Из моей головы медленно сочилась липкая жидкость…

Спустя некоторое время я окончательно пришел в себя, немного почистился и, зажигая спички, осмотрелся. Неподалеку от моей шляпы валялась бутылка из толстого синего стекла.

Я вышел на улицу, но ничего подозрительного не заметил. В двух–трех шагах от меня стоял какой–то пожилой мужчина.

— Вы не заметили, отсюда никто не выходил? — спросил я.

— Никого я не видел, — буркнул он.

— Жаль, — сказал я, проведя рукой по голове и показывая ему кровь на пальцах. — Только что я получил удар по голове.

На его лице появилось брезгливое выражение, и он резко проговорил:

— Проклятые подонки. Стоят в темных вестибюлях и бьют первого попавшегося. Каждую ночь. Никогда не следует заходить в неосвещенный вестибюль. Никогда… Подобным образом они убили старого Часара. Всего из–за тридцати центов.

Он сплюнул и пошел своей дорогой. Я выругался и быстро ощупал карманы. Бумажник оказался на месте, револьвер по–прежнему был засунут за пояс. Я вернулся назад и, невзирая на темноту, поднялся к квартире Тилли Ли.

Чиркнув спичкой, я заметил, что дверь в комнату Тилли Ли приоткрыта.

Там было темно.

Я вынул револьвер, вошел в комнату и прислушался. Кругом была полная тишина. Я нащупал выключатель и включил свет. Действовал я очень неосторожно: если бы здесь кто–нибудь затаился, мои дела оказались бы плохи. Но никого не было, а на своей кровати лежала Тилли с разбитой головой…

Кровь на ее лице еще не успела свернуться. Видимо, она лежала на боку, и не видела, кто нанес ей смертельный удар.

Несколько секунд стоял я возле тела, пытаясь запомнить все детали обстановки в комнате. Прежде всего на глаза мне попался кортик, видимо, отброшенный ногой в сторону, хотя следы борьбы отсутствовали: Тилли убили во сне. Но в следующее мгновение я заметил одну деталь и, еще не вполне осознавая ее значение, почувствовал, как неистово заколотилось мое сердце.

Мне захотелось немедленно поймать убийцу и с наслаждением сдавить его горло, Я увидел плед Элен, который висел на вешалке в углу, а рядом за занавеской находился вход в еще одну небольшую комнатку.

Я позвал Элен, но никто не откликнулся. Тогда я отдернул занавеску, быстро вошел и, заметив настольную лампу у окна, зажег ее. Я был в каком–то оцепенении от предчувствия того, что сейчас увижу. Представил себе тонкую струйку крови, сбегавшую по ее щеке…

Все так же машинально я пощупал пульс Элен, а потом, осторожно осмотрев ее голову, обнаружил у правого виска содранную кожу и громадный синяк.

Я смочил водой полотенце, вытер ее лицо, а затем положил его ей на лоб. Через некоторое время послышался тихий стон.

— Элен… Элен…

Она дернула головой. Я снова смочил полотенце, и принялся слегка шлепать ее по щекам. Наконец она открыла глаза.

— Что случилось, дорогая?

Память возвращалась к ней медленно.

— Дип?..

— Вы чувствуете себя лучше?

— Дип?.. — она понемногу приходила в себя.

— Конечно, дорогая. Это я.

Внезапно глаза Элен наполнились ужасом, но прежде, чем она успела закричать, я зажал ей рот и привлек ее к себе.

— Так что же здесь произошло?

Она облизала сухие губы.

— Дверь.. Я подошла к ней… и отворила… Думала, что это вы… широко раскрытыми глазами она пытливо всматривалась в меня.

— Это был не я, девочка.

— Когда я открыла, … дверь с силой распахнулась… Я упала и ничего больше не помню… Дип, что произошло?

— Произошло вот что. Вы получили удар по голове. Может, только створкой двери, а может еще и бутылкой.

— Что?!

— Меня тоже стукнули этой бутылкой.

— Но кто?

— Не знаю.

— Дип. — Она протянула руку и прикоснулась к моему лицу. — Дип… А что… с Тилли?

— Она убита, Элен.

— Нет!.. — выкрикнула она и прикусила нижнюю губу. Но через минуту глухие рыдания сотрясли все ее тело. Я крепко обнял Элен и сидел так, пока она не успокоилась. Снова смочив полотенце, я протер ей лицо и, убедившись, что она более или менее овладела собой, спросил:

— Можете ли вы что–нибудь припомнить?

Она покачала головой.

— И не видели его лица?

— Нет.

— Как он был одет?

— Это случилось слишком быстро, Дип.

— Он что–нибудь говорил?

— Нет… я не знаю. Нет, он ничего не сказал. — Элен огляделась. Вы… принесли меня сюда?

— Нет, ему была нужна Тилли. Он притащил вас сюда и затем убил ее, По ее телу пробежала дрожь.

— Но почему, Дип?.. Почему?

— Пока еще не знаю. Но, думаю, скоро найду ответ на этот вопрос.

— Что мы будем делать?

— Позвоним в полицию, больше ничего не остается.

— Но Тилли…

— Кому–то она мешала… Ну, а теперь вот что. Сможете отвечать на вопросы?

— Спрашивайте, Дип.

— Хорошо. Но постарайтесь отвечать точно. У нас не так много времени.

Итак, что случилось после того, как вы вернулись сюда?

Она вновь облизала губы, откинула назад волосы, сложила на коленях руки и уставилась в пол. Плечи ее слегка вздрагивали.

— Здесь был доктор. Он сказал, что у Тилли все в порядке, но она немного возбуждена и ей надо успокоиться. Что–то он ей прописал. Были миссис Глисон… с мужем… Вы тогда говорили с ними внизу. Потом они ушли. Когда Тилли проснулась, я ее покормила.

— Она что–нибудь сказала?

— Ничего особенного. Я дала ей пилюлю, которую оставил доктор, и некоторое время посидела рядом. — Она замолчала, затем сжала руки. — Дип?

— Да?

— Она была напугана, даже пыталась кричать во сне.

— Дальше…

— Она произнесла ваше имя… и имя Беннета. И еще…

— Что именно? Скажите, что помните.

— Она говорила, что знает, как ей надлежит поступить, будто сможет что–то сообщить, и непременно сделает это. Затем пыталась кричать. А потом назвала ваше имя и… Беннета.

Я молчал.

— Дип… а это не… из–за вас?

Я положил руку на ее плечо.

— Не думаю.

— Скажите правду, Дип!

— Я никогда вас не обманывал, дорогая.

— В таком случае…

— По крайней мере, непосредственной причиной я не являюсь. Ее так или иначе бы убили.

Она вздохнула.

— Так что же мы будем делать?

— Позвоним копам.

— А как же вы?

— Копов я не боюсь, детка. Вы должны это знать.

— В таком случае, звоните.

— Разумеется…

Она внимательно посмотрела на меня, терпеливо ожидая, что же произойдет дальше. Я помог ей подняться и провел на кухню так, чтобы она не смогла увидеть убитую, а затем подошел к телефону.

Дежурный сказал, что машина выезжает и предупредил, что до ее прибытия ничего не следует трогать. Я заверил его, что все будет как нужно и повесил трубку.

В комнате Тилли я нашел свой чек, приколотый к ее подушке, порвал его на мелкие кусочки и спустил в унитаз. Потом я вынул из–за пояса свой револьвер, обернул его тряпкой и сунул в мусорный ящик, поставив сверху ведро с помоями. Сделав таким образом все необходимые приготовления, я присоединился к Элен и мы стали поджидать полицейскую машину.

Сержант Кен Хард жил в центре города, то есть, в той его части, которая отличалась известным аристократизмом. По его лицу никогда нельзя было понять, о чем он думает, что чувствует. Однако его голубые холодные, лишенные какого бы то ни было выражения глаза порой излучали безграничную ненависть.

Для него существовало только два рода людей: те, кто нарушал закон, и те, кто его поддерживал. За пределами этого понятия для него не существовало ни добра ни зла. По понятиям Харда не существовало и просто хороших людей. По его мнению, они представляли собой зачастую лишь помеху при поимке нарушителей закона.

В присутствии сержанта требовалось соблюдать особые правила: говорить мягко и вежливо, ходить тихо. Когда он спрашивал, следовало отвечать.

Когда на его лице появлялось нечто вроде улыбки, это было хуже всего, Шефы позволяли ему работать так, как он хочет; и Хард выбрал себе наиболее трудную часть города: улицу с «большой буквы». Ему нравилось проводить здесь операции, так как всякий попавшийся знал, что любая жалоба обернется для него в следующий раз худшими последствиями.

Таков был сержант Хард, и теперь он разглядывал меня. Я говорил, а он записывал что–то в свой блокнот. Потом он перевел взгляд на Элен и предложил ей изложить свою историю.

Как только она закончила, появились Саливен, Оджи и Кэт, и я почувствовал себя намного уверенней.

— Вот они, сержант, — сказал Саливен.

Кэт бросил взгляд на убитую и слегка присвистнул.

— Знаете ее? — спросил Хард.

Кэт кивнул.

— Тилли Ли, — сказал он, пожимая плечами. — Хорошая девушка. Я с ней давно знаком. А что случилось?

Тем временем медицинский эксперт закончил свою работу, сложил инструменты в саквояж, захлопнул его и набросил на убитую простыню.

— Ваше мнение? — спросил Хард.

— Убита не более часа назад, бутылкой. Позднее мы проведем более точное исследование, но и теперь у меня нет никаких сомнений.

— А как с ним?.. — кивнул Хард в мою сторону.

— С ним?.. — врач еще раз бегло осмотрел след на моей голове. — Рана на голове от удара той же бутылкой.

— Выходит, он тут ни при чем?

— Гм… Безусловно. Если исключить возможность нанесения удара самому себе. Вы ведь знаете, бывает и так. Но…

— Что но?

— В данном случае не похоже. Нет, нет. Конфигурация раны… Пожалуй, полностью исключено.

— Благодарю, — сказал я.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся врач.

— Как у вас? — обратился Хард к человеку в форме, возившемуся с лупой вокруг бутылки, стоявшей на деревянной подставке.

— Никаких отпечатков, — ответил тот. — Бутылка сильно запачкана.

Видны только ворсинки с этой шляпы и волоски, по всей видимости, убитой.

Не исключено, что в лаборатории мы сможем обнаружить еще какие–нибудь следы.

— О'кей, — сказал Хард. — Упакуйте бутылку. — Затем, обернувшись к Саливену, он спросил:

— Что с этими двумя?

— Они находились в баре «Пеликан». Лео Букс сказал, что они сидели там более трех часов.

— Мы можем идти? — спросил Оджи.

Змеиные глаза Харда посмотрели на него, затем поочередно оглядели Кэта, Элен и меня.

— Вы уйдете. Каждый из вас может уйти…

Мы знали, что он под этим подразумевает, но чтобы у нас не оставалось никаких сомнений, Хард добавил:

— Со мной!

— За что? — мягко спросил я.

На его лице появилось подобие улыбки.

— Просто так, для забавы, Дип. Я получил сообщение о небольшом инциденте. Кажется, никто не был ранен, но в задней комнате бара Гима обнаружены кровавые следы. Кроме того, кажется, вас троих незадолго видели там.

— Неужели?

— Поэтому–то я и думаю, что неплохо бы отправиться в «Грин Хауз» и все выяснить.

Губы Кэта плотно сжались и слегка побелели. Я понял, о чем он думает, и покачал головой, давая ему понять, что пока не следует вмешиваться в ход событий.

«Грин Хауз». Так называли окружной полицейский участок. Для этого района Нью–Йорка «Грин Хауз» значил то же самое, что в свое время Бастилия для Парижа или Тауэр для Лондона, и представлял из себя мрачный дом, а о том, что в нем происходило, даже подумать было страшно. Утверждали, что отсюда вывозили гробов больше, чем из остальных шести городских участков, вместе взятых.

Итак, после стольких лет я вновь оказался в «Грин Хаузе». Обстановка здесь мало изменилась: все те же сигарный дым, за пах пота и затхлость.

Элен, Кэта и Оджи оставили в приемной. Хмурый Кэт принялся жадно курить, а Оджи невозмутимо уселся на скамью. Что касается Элен, то было заметно, что она с трудом справляется с волнением.

Хард и трое других копов стояли и глядели на меня, и я знал, что за этим последует.

— Вы собираетесь задержать меня?

— Может быть, со временем, — сказал Хард, снимая пиджак.

Он повесил его на спинку стула и встал передо мной — креп кий парень с широкими плечами и тяжелыми кулаками. Взгляд его был довольно красноречив. Трое других окружили меня, ожидая подходящего момента. Все это было мне знакомо.

— Думаю, вы поступаете неразумно, — сказал я как можно мягче.

— О'кей, клоун. Не скажешь ли, почему?

Он снял галстук, расстегнул манжеты и, подвернув рукава, улыбнулся.

— Вы против меня ничего не имеете. Я абсолютно чист.

— Не думаю, Дип. Кое–что есть. И еще. Откуда ты прибыл?

— С того света.

В тот же миг он обрушил на меня боковой удар, и я очутился на полу вместе со стулом, но быстро вскочил на ноги, поправил стул и вновь уселся на него.

— Ну, что ты об этом думаешь, Дип?

Я улыбнулся, хотя мне этого не очень хотелось. Следовало, конечно, свернуть Харду челюсть, но в данной обстановке это имело бы весьма нежелательные последствия. Нужно было сдерживаться и, по возможности, улыбаться.

— Проделайте это еще раз, Хард. Вы можете навалиться на меня, друзья, но следовало бы соблюдать закон.

— Ты что, учить нас собираешься?

— Сейчас я не могу ответить вам любезностью на любезность, на что вы, собственно, и рассчитываете, но возможно, в другой раз и в другом месте я буду себя вести по–иному. Поэтому советую держать ваши руки подальше.

— Ты нам угрожаешь, Дип?

— Я только разговариваю с вами, любезный.

— В таком случае расскажи что–нибудь.

— Что именно?

— Ну, например, относительно кровавых следов в баре Гими?

— Предположим, он что–то вам рассказал. Но это его точка зрения.

— Гими — трус. Он сильно запуган и не очень–то разговорчив, — сказал Хард.

— Все они такие.

Хард погладил свой подбородок и продолжал:

— Мы разыщем свидетеля, который видел вас всех в задней комнате Гими.

— Вот и хорошо. Тогда, возможно, и получите подписанную ими жалобу на меня.

— Кажется, ты знаешь, как это делается.

— Ну что ж, я посещал бар.

— Верно. Мы даже имеем отчет о твоем пребывании там. Хочешь взглянуть?

— Ни к чему. И все же вы должны знать, Хард, что арест еще не доказательство.

— Ты слишком круто ведешь свою игру, Дип.

— Есть лучший путь?

— Я слышал, ты носишь револьвер?

— Вы ведь обыскали меня.

— Но я заметил подвески на ремне, которые имеют определенное назначение. И если такой ремень носит парень, подобный тебе, то нет сомнения, что у него есть оружие.

Я пожал плечами.

— Это старая история, сержант. Он таскает с собой револьвер, который когда–то отнял у полицейского, — произнес чей–то хриплый голос.

— Действительно, — подхватил Хард. — Я ведь было совсем об этом забыл. Он же охотник за копами. Так, так… Это верно, Дип?

Я промолчал.

— Так… Ну, хорошо. Говорят, ты ищешь парня, который убил твоего друга?

— Мне было бы приятно встретиться с ним, — ответил я.

— Может, ты знаешь, кто он?

— Пока нет.

— Предположим, ты его найдешь?

— Я буду добропорядочным гражданином и передам его в руки закона.

— Такой случай тебе не представится. Мы уже занимались его поисками.

— Было б лучше, если бы вы помогли мне его разыскать.

— Гм… Нам известна, Дип, твоя клятва мести. Правда, она выглядит по–детски… Известно нам и другое. Твои дружки–гангстеры тебя недолюбливают. Они могут…

— Я слышал об этом, — перебил я, — но ведь ваш долг и заключается в том, чтобы защитить меня.

— Не слишком ли ты умен? — Он пододвинулся ближе и, зловеще улыбаясь, добавил:

— У тебя слишком большая и говорливая пасть, Дип.

Было совершенно очевидно, что меня ожидает. И как только Хард размахнулся, я подставил свою левую руку, а правой крепко ухватил его за мясистый нос. В ту же секунду из его ноздрей брызнула кровь.

Прежде чем его дружки смогли сообразить, что произошло, Хард успел нанести мне два увесистых удара, получив взамен три. В течение этих двух–трех секунд перевес был явно на моей стороне и на исходе их Хард грузно осел куда–то вниз. И тут же на меня яростно набросились остальные копы, защищаться от которых не имело смысла.

Через несколько секунд я лежал на полу, прикрывая голову руками.

Болела спина, ныла шея, звенело в ушах, но я держался. Однако удары стали ослабевать, а затем полностью прекратились: полицейских кто–то отвлек.

Я приподнял голову. У двери, размахивая какой–то бумагой, стоял Вильсон Беттен и громким баритоном возражал копу, который уговаривал его подождать в приемной.

Я поднялся на ноги и осмотрелся. Хард сидел в кресле, откинувшись на спинку, а возле него хлопотал врач. Я улыбнулся Харду, хотя улыбка получилась несколько кисловатой, а затем, повернувшись к юристу, сказал:

— Что–то уж очень долго вы плелись сюда, мистер Беттен.

Хард негромко выругался, а я, стряхнув с себя пыль и вытерев платком шею, подошел к нему.

— Я вызвал своего адвоката раньше, чем позвонил вам, любезный Хард, поскольку предполагал, что кто–нибудь попытается содрать с меня кожу…

Хард превосходно знал, что такое закон и что такое адвокат.

— Замолчи и проваливай отсюда.

— Остальные уходят со мной, — сказал я.

— Убирайтесь все.

— С ними все в порядке, Дип, — сказал Беттен. — Если… Во всяком случае через десять минут я смогу представить на них бумаги.

Доктор, закончив свои манипуляции с головой сержанта, дал ему что–то выпить, отчего на физиономии Харда появилась гримаса. Он сплюнул на пол, а доктор, покачав головой, принялся укладывать свои принадлежности.

— Я же вас предупредил, Хард, не шутить со мной…

— Убирайтесь. Все убирайтесь. Поговорим в другой раз..

— Разумеется. Я в этом даже не сомневаюсь.

Я поднял лежавшую у дверей шляпу и кивнул Беттену. Он пропустил меня вперед и вышел в приемную. Позади него тотчас показался сержант и сделал знак дежурному выпустить нас.

Кэт взглянул на Харда. Глаза его округлились, а челюсть отвисла.

Оджи, как всегда, сохранял невозмутимость, только брови его слегка приподнялись. Что касается Элен, то она мгновенно оценила обстановку, и по тому как вспыхнули ее глаза и дрогнули в улыбке уголки губ, я понял, что она всецело на моей стороне.

— Вы совершаете абсолютно никчемные поступки, Дип, — сказал Беттен, когда мы отошли на некоторое расстояние от «Грин Хауз».

— Не я, Вильс.

— По–вашему, это я избил его?

— А у меня просто другого выхода не было.

— Какой же это выход? Петля на шею.

— До этого еще довольно далеко, Вильс.

— Отдаленность — весьма относительное понятие, Дип. Например, если бы Хард захотел кое–кого прихлопнуть этой ночью, он без всяких сомнений сумел бы это сделать. Но он повел свою игру умнее: отпустил вас на все четыре стороны, будучи уверенным, что осуществит свой замысел при более благоприятных обстоятельствах.

— Вмешательство юриста…

— Это преходящее, скорее, случайное обстоятельство. Послушайте, Дип.

Хард — коп с твердым и терпеливым характером. У него особая ненависть к вам подобным. Теперь вы в его списке. Это почти равнозначно смерти. Вас могут спасти лишь какие–то особые обстоятельства.

— Ты оказался счастливчиком, Дип, — сказал Кэт.

Оджи впервые улыбнулся.

— Не он, а… мы. Наша очередь еще придет, правда. Но сейчас Дип по сути дела спас нас.

— О, Элен, слышите: я вас спас.

Она коснулась моей руки, — Благодарю… Он не ранил вас? — В ее голосе чувствовалась тревога.

— Если кто и ранен, то только не я, детка.

— Черт побери, — сказал Кэт, — если в нашем квартале узнают, что произошло с Хардом, то теперь вряд ли кто отважится выступить против нас.

— Все имеет обратную сторону, — заметил Беттен.

Элен сжала мою руку.

— Дип… а это хорошо, что так… все произошло?

— А разве могло быть иначе?

Секунду поколебавшись, Элен решительно покачала головой:

— Иначе быть не могло.

— А ведь вы были близки к тому, чтобы увидеть меня убитым.

— Кажется, я об этом уже забыла, — тихо ответила она.

— Пора бы вообще выбросить подобные мысли из головы.

Беттен остановился, поджидая такси. Элен, Кэт и Оджи остановились рядом, а я ощупал свои карманы и сказал:

— Мой бумажник остался там.

— Я схожу за ним, — заявил Беттен.

— Благодарю, но предоставь мне сделать это самому…

И я двинулся обратно, не обращая внимания на протестующие возгласы Кэта и Элен…

Дежурный выслушал мое заявление и предположение о том, где может находиться утерянный бумажник и направил одного копа на поиски. Сделав полукруг по приемной, я постучал в дверь кабинета Харда, не дожидаясь ответа, открыл ее и вошел.

Хард как раз всыпал себе в рот какой–то порошок, видимо, аспирин, а затем, запив его водой, взглянул на меня так, как будто видел первый раз в жизни. Он молчал, ожидая, что я скажу. Я подошел к столу, вынул из подставки ручку и записал в его блокноте номер телефона.

— Сержант, — сказал я. — Мне очень не хотелось бы иметь за собой хвост. Между тем имеются современные средства связи, которыми я и предлагаю воспользоваться в случае надобности. Это номер моего телефона.

Вы, конечно, чувствуете некоторую обиду, но со временем я постараюсь загладить неприятное впечатление. Ссоры и стычки с вами в мои планы не входят. Прошу вас понять это.

После того, как он посмотрел на блокнот, а затем вновь на меня, я прочитал в его взгляде такую ненависть, которая была равнозначна моему приговору.

— Ты в самом деле собираешься обосноваться в моем районе?

— Да. И с этим вам придется примириться, Хард.

— Закон иного мнения.

— Закон и вы, сержант, — это не совсем одно и то же.

— Опять умничаешь?

— Повторяю, пререкаться и ссориться с вами мне очень не хотелось бы, но есть еще один вопрос. Что вы имеете против Элен?

Хард облокотился на стол, нахмурился и окинул меня своим змеиным взглядом.

— Она тебе нравится, Дип?

Я проигнорировал его вопрос.

— Насколько мне известно, она никогда и ни в чем не была замешана?

На лице Харда появилась презрительная усмешка.

— Любой, имеющий отношение к Ленни Собелу, замешан во всем. К нему или Беннету, что одно и то же.

— Они были дружны в детстве.

— Кто?

— Беннет и Собел. Но вскоре разошлись, хотя деловые отношения между ними и остались.

— Оба они гангстеры. Один уже получил сполна, хотя и без нашего вмешательства, а второй пока ускользает. Но это только пока. То же самое и в отношении тебя, Дип. Тебе не долго осталось разгуливать. Между прочим, в деле Беннета есть одна любопытная деталь. — Усмешка Харда сделалась еще более отвратительной:

— Ты ведь сообразительный парень, и знаешь, что при расследовании убийства принято ставить два вопроса. Один — кому это выгодно, а другой — какая женщина здесь замешана. «Шерше ля фам» — как говорят французы.

— Я начинаю убеждаться в том, что вы опытный следователь, Хард.

— Кто наследует имущество Беннета? — продолжал Хард, игнорируя мое ироническое замечание.

— Допустим, я.

— Так, так. И ты что–то уж очень быстро появился здесь и притом неизвестно откуда. Есть сведения, что ты прибыл накануне убийства Беннета.

Пока это еще не доказано, но это только пока. Кстати, Беннет был неравнодушен к этой Элен и проявлял о ней особую заботу. Вряд ли можно было спокойно наблюдать эту картину. Не так ли, Дип? Очень занимательно…

— Но не очень оригинально.

— Во всяком случае, неплохая исходная точка. И ты бы смог весьма облегчить нам работу, сообщив, где пропадал все эти годы или хотя бы откуда прибыл.

— Не стоит вновь возвращаться к этому вопросу, Хард.

— Что ж, вернемся к нему позже, но тогда пеняй на себя, Дип. Ты для меня сейчас главный объект. Как видишь, я заявляю об этом прямо.

— Очень хорошо.

— Как для кого. В другой раз поговорим иначе.

— Не забудьте мой номер телефона, — сказал я, кивая на блокнот.

— Не беспокойся. В свое время я тебя приглашу…

Покинув кабинет Харда, я взял свой бумажник у копа, поблагодарил его и вскоре присоединился к моим спутникам.

Мы сели в такси.

Первым вышел Беттен, а за ним, у моего нового дома — Кэт и Оджи, после чего я назвал шоферу адрес Тилли Ли. Элен удивленно взглянула на меня.

— Зачем?

— Взять свой револьвер. Я оставил его в мусорном ящике под помойным ведром.

Мы проехали пару кварталов.

— Дип…

— Да?

— Почему бы тебе не оставить его там?

— Что оставить?

Она нахмурилась.

— Оставить этот проклятый револьвер в мусорном ящике…

— Вы действительно желаете, чтобы меня поскорее ухлопали?

Элен прикусила нижнюю губу, на ее глазах выступили слезы. Она отвернулась и проговорила:

— В таком случае, черт с вами!

— Элен…

— Забудьте то, что я сказала. Играйте в свою игру, только помните: не будет никаких оправданий, если вы кого–нибудь пристрелите. Вы убьете человека, а полиция убьет вас. Только и всего.

— Ваша неожиданная забота очень трогательна, — вежливо проговорил я.

Элен фыркнула, недовольно вскинула голову и вновь стала прекрасна, как и в те годы, когда я был без ума от нее.

Вдруг она неожиданно улыбнулась.

— Знаешь… эта забота… Мне кажется, опять все вернулось… и…

Элен не успела договорить и тихо застонала в моих объятиях. Между поцелуями она еще пыталась выговорить мое имя, но безнадежно махнула рукой и обхватила меня за шею.

Очевидно, шофер принадлежал к романтическим натурам, поскольку терпеливо ждал, пока мы сможем осознать, где находимся, и улыбался нам в зеркальце.

Я протянул ему банкноту, сказал, что сдачу он может оставить себе. На его лице тотчас же расплылась довольная улыбка, и он пробормотал что–то по–испански. Вроде дал какой–то мудрый совет…

Мы находились на противоположной стороне улицы, на которой до сегодняшнего дня жила Тилли Ли. Кроме патрульного, ничто не напоминало здесь о недавно разыгравшейся трагедии. Нью–Йорк не интересуется подобными вещами слишком долго.

Без особых трудностей мы проникли в квартиру, оставленную полицией под присмотром соседей, и пока Элен горестно осматривалась, я извлек из мусорного ящика свой револьвер, сунул его за пояс и набрал номер телефона своего, пока еще условно принадлежавшего мне дома.

Ответил Кэт.

— Ты знаешь, где может обретаться Дикси?

— Вероятно, в отеле «Мерсед». Хочешь, чтобы я его разыскал?

— Да, Кэт, и затем последили за ним. Сообщай обо всем Оджи, который должен оставаться на месте, пока я с ним не свяжусь. Ясно?

— Как Божий день.

— О'кей. Передай трубку Оджи.

— Слушаю, мистер Дип, — прозвучал в трубке голос Оджи.

— Беттен отдал вам счета и отчеты Беннета?

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы уверены, что он передал вам все?

— Никогда нельзя полагаться на Беттена, но думаю, он не решится играть с вами. Бумаг полный комплект. В легальной деятельности Беннет был скрупулезен и до смерти боялся дать повод усомниться налоговым инстанциям.

— Это все не то, Оджи.

— Поясните.

— Хорошо. Вы, например, видели, кто был у Гими. Им далеко до уровня Беннета. И тем не менее, все находились в его стае. И Хью Педл, и другие.

У Беннета были слишком длинные руки.

Несколько секунд Оджи молчал.

— Мистер Дип, тут такие дела, о которых открыто не говорят.

— Продолжайте.

— Как вы знаете, Беннет был хитер и изворотлив. Предположим, он имел свое частное дело, не очень крупное, но достаточное, чтобы всех их держать в руках, и… угрожать петлей в случае чего.

— Это годится. Дальше.

— Прямо об этих вещах Беннет никогда со мной не говорил.

— Беттен был посвящен в эти дела?

— Нет, ни в коем случае. Он мог только догадываться.

— Значит, пакет Управления все–таки существует?

— Безусловно. Я пришел к убеждению, что в пропавшей папке хранились не только счета, но и всякого рода расписки, и многое подобное, что держало всю его, как вы выразились, стаю в крепкой узде.

— Я в этом тоже не сомневаюсь, Оджи. И вот ваша задача: самым тщательным образом обыщите квартиру. Ее уже обшарила полиция, но ведь никто до сих пор не нашел этой папки.

— Попытаюсь, мистер Дип.

— и прислушивайтесь к телефону. Мы с Кэтом, возможно, будем вам звонить.

— Моя помощь не требуется?

— Не теперь.

— Хорошо. Думаю, вам не нужно напоминать о Лео Джеймсе и Мори Ривсе… Кэт очень беспокоится, и не без основания, как я думаю.

— Не тревожьтесь. Я помню.

— Желаю удачи.

Я повесил трубку, еще раз осмотрелся и вышел. Элен беседовала на лестничной площадке с соседями.

Мы покинули дом. Сегодня было необходимо еще кое–что проверить и устроить кое–какие дела…

Глава 9

Хью Педла не трудно было разыскать. Его высокому политическому положению в какой–то мере способствовало личное распоряжение допускать к нему в любое время и друзей, и противников. В настоящее время он ужинал вместе с Бенни из Бруклина на Бродвее. Их столик находился примерно посередине зала — отличное место для разного рода переговоров.

Если его телохранители и были поблизости, то наверняка сидели ко мне спинами, так как никого из них я не заметил. Не спрашивая позволения, я подхватил соседний свободный стул и усадил Элен за их стол, а затем уселся сам.

В их поведении не было ничего такого, что могло бы привлечь внимание любопытных глаз. Почти дружеский кивок, предупредительно подвинутое меню, поднятые над столом два пальца — знак бармену подать еще пару кофе.

— Вы пришли дать ответ на мое предложение? — спросил Хью.

Бенни медленно перевел свой взгляд с Педла на меня, и по его глазам я понял, что он не в курсе.

— Если я приму ваше предложение, то цена будет двойная, — заметил я.

— Хорошо, — не колеблясь ответил Педл.

— Не сначала мне предстоит еще кое–что сделать.

Бенни коснулся моего рукава и сказал:

— Дип, следующая вещь, которую вам предстоит сделать, — это умереть.

Вы не так всемогущи, чтобы распоряжаться здесь…

— У тебя короткая память. Ты уже успел забыть, что произошло у Гими?

Его физиономия окаменела.

— Я ведь могу повторить, Бенни. И если тебе это нежелательно, то прекрати подобные разговоры.

Он облизал губы и пробормотал:

— Вы сумасшедший…

Подошел официант, поставил перед нами кофе и удалился.

— Педл… — начал я. — Что вам поручил Беннет?

Рука с чашкой остановилась на полпути к его рту.

— Что это значит?

— Вы хорошо понимаете, что именно.

— Не понимаю.

— Хорошо, напомню. Беннет был разборчив. Он знал, кто обладает потенциальными возможностями, а кто нет. В первом случае он набрасывал сетку на голову многообещающего деятеля и держал его при себе до тех пор, пока тот был ему полезен.

Педл пожал плечами, но ничего не сказал. Бенни Матик покраснел и вжал голову в плечи.

— Так что же он вам поручил, советник? Что возложил на вас?

— Мне не нравится игра в догадки.

— Не будьте ребенком, Педл. Я отлично знал Беннета так же, как и он меня. Двадцать лет тому назад мы с ним составили подробный план операций и все должно было идти согласно этому плану. Беннет неукоснительно придерживался каждой детали, я все должны были наперед знать свои места.

Понятно, что мне нужно кое–что уточнить, и, в частности, вашу роль.

Хью мрачно улыбнулся и отхлебнул кофе.

— Если вы так много знаете, Дип, то, очевидно, держите в руках колоду. — Он усмехнулся. — Хотя, кажется, козырной карты у вас нет, в противном случае вы ее показали бы…

Я покачал головой.

— Рано, Хью. Игра только начинается и ставки еще недостаточно высоки.

Теперь Педл говорил уже с нескрываемой насмешкой:

— Думаю, Дип, вы втягиваетесь в какую–то фальшивую игру, в которой к тому же мало разбираетесь.

— Вы полагаете, что так трудно разобраться в паре ящиков с тюбиками и флакончиками?

— Ах, так?.. — На лице Педла появилась гримаса. — Ну неужели Дип, вы в самом деле думаете, что я вожусь с этими ящиками? — — Не совсем так.

Зачем же вам самому рисковать, имея таких неплохих подручных. — Я кивнул на Бенни, сразу заерзавшего на стуле. — Матик знает свое дело, это его работа. Не думаю, что он способен на большее, да это никому и не надо.

Уверен также, что его слова относительно меня не отражают его действительного желания.

— Относительно вашей смерти?

— Вот именно. Я не такой слюнтяй, чтобы позволить себе ходить одному.

А прикрытие не обязательно должно быть заметным. Как, например, ваше, Педл. Так вот, я убежден, что Бенни превосходно понимает, что как только у меня возникнет неприятность, то он станет первым, кому от этого не поздоровится. Вот почему Бенни про себя хочет, чтобы я оставался жив и невредим.

Бенни Матик подавил икоту, а Педл прищурился, всматриваясь в мое лицо. Затем он отставил чашку и наклонился над столом.

— Скажи мне, Дип… Откуда ты прибыл сюда?

— Издалека, Педл.

— Так… и чем там занимался? Кем был?

Все присутствовавшие затаили дыхание. Бенни даже слегка приоткрыл рот. Элен тоже напряженно ждала ответа.

Я усмехнулся и сказал:

— Большим парнем.

— Ax, так… Значит, если вас убьют, то ваши парни явятся сюда и устроят кровопускание. Так, что ли?

— Именно так, Педл. Если я завязну, они обязательно вмешаются. Тогда уж пеняйте на себя…

Педл не сомневался, что так оно и будет. Некоторое время он напряженно обдумывал мои слова.

— Нет, Дип. Вы не можете спровоцировать войну гангстеров.

— Вы думаете?

— Позвольте мне кое–что сказать. Вы знаете, что случилось с Шульцем?

Конечно, знаете. Его ухлопали собственные парни, поскольку из–за своей неловкости он начал превращаться в угрозу для всей организации. Нечто подобное происходит и сейчас. Понимаете? Возможно, там, откуда вы прибыли, порядки иные. Не спорю. Но здесь правила не сродни вашим. Допустим, только допустим, что у вас там есть своя организация, а здесь — другая. Вы представляете, какая должна быть проделана гигантская предварительная работа, чтобы связать оба конца?.. А кто может поручиться, что на хвосте вашей, неизвестно где находящейся, организации не сидят копы? Какие гарантии, что они не нащупают здешнюю организацию? Если, конечно, таковая существует. Я ведь говорю абстрактно, Дип. Думаю, вам это понятно. Дальше.

Если б вы там были большим парнем, поверьте, я бы это знал. Любой из наших деятелей слышал бы о вас. А пока мы не можем выяснить…

— Это вы уже говорили. Учтите только, что я — исключение.

Мой уверенный тон остановил Хью. Он отвел взгляд и уткнулся в свою чашку.

— К тому же, Педл, вы глубоко заблуждаетесь.

— В чем именно?

— Удар по мне равносилен и вашему падению. В любом случае…

Он допил кофе и сделал знак принести еще чашку.

— Ну, так что же возлагал на вас Беннет, Педл?

— Ничего. Абсолютно ничего.

Я вновь рассмеялся.

— Скоро я это узнаю, дружище… Существует предположение, которое, кстати, согласуется с вашими абстрактными рассуждениями. А именно: для кого–то Беннет стал опасен. Он многих держал за глотку, и потому они хотели добраться до его бумаг, в которых содержались компрометирующие их сведения. Убить его смогли, но найти бумаги — нет. Вот в чем загвоздка.

— Вы так думаете? — глаза Педла загорелись, но тотчас погасли.

— Не думаю, а знаю.

— Однако… если вы ими завладеете, то сможете провернуть дело весьма крупного масштаба…

— Я знаю это, советник. И собираюсь разыскать папку Беннета.

— Полагаете, это возможно? После полицейских розысков?

— У меня нет сомнений, что Беннет оставил мне ниточку или какой–то знак, пользуясь которыми я смогу найти папку, хотя для этого потребуется некоторое время. Скажем, день или два, вряд ли больше. Ну, а когда у меня будут эти документы, то все запоют иначе. И вы, любезный советник, будете по–другому отвечать на мои вопросы. А пока рекомендую продумать свое поведение. То, что случилось у Гими, только небольшое предупреждение. Если сомневаетесь, то вы — безнадежные идиоты.

Бенни испуганно переводил взгляд с меня на Педла и обратно.

— Что вы от меня хотите? — прошипел Хью.

Я поднялся и потянул за собой Элен.

— Убийцу Беннета. Может быть, поможете его найти, ведь вы очень влиятельны в нашем районе? Благодарю за кофе…

Идя к выходу, я ощущал на себе их далеко не дружеские взгляды, а возле дверей заметил обоих телохранителей Педла и вежливо кивнул им. Мы находимся в месте, которое явно не благоприятствовало выполнению их особых задач. Они также раскланялись со мной, понимая специфику обстановки.

Выйдя, я позвонил Оджи. Он сообщил, что говорил с Кэтом, и тот сказал, что Дикси находится в своей комнате в «Мерседе», а сам он будет поджидать меня рядом. Оджи пока ничего не обнаружил, но поиски продолжает.

Я предупредил, чтобы он никуда не уходил до моего возвращения.

Глядя на Элен, очень трудно было определить, о чем она думает.

Правда, я догадывался, что под маской безразличия скрывается неодобрение моих действий, но свои чувства она ничем не обнаруживала. Более того, казалось, Элен вся сосредоточилась на решении какой–то важной проблемы.

Она взяла меня под руку и, когда я взглянул на нее, улыбнулась. Я стиснул ее ладонь, подозвал такси и попросил шофера доставить нас в «Мерсед»…

Дикси представлял собой некую бледную массу, лежащую на кровати. На его опухшем лице выделялись только глаза — налитые кровью, они глядели коварно и вместе с тем хитро. На Дикси была рубаха и халат. При нашем появлении он пошевелил пальцами, как бы поглаживая рукоятку ножа. Видно, никак не мог решить, кого из нас следует зарезать первым.

— Вы можете говорить, Дикси? — вежливо спросил я.

— А вам что, не с кем больше поболтать? — огрызнулся он.

— Ты что, хочешь, чтобы я заткнул твой поганый рот тряпкой, связал и положил до утра под холодный душ? А ну, выкладывай все, что знаешь. Я за этим пришел…

На лбу у него выступила испарина. Я подошел, приподнял его руку и осмотрел. Она была вся исколота.

— Как же часто ты теперь пользуешься шприцем, парень? Каждые три часа? Нехорошо злоупотреблять такими снадобьями. Но это дело твое. А мне нужно кое–что узнать.

Он повернул голову и прищурился.

— Ничего я не знаю. Ничего…

Его голос прозвучал приглушенно.

— Посмотрим, — сказал я.

— Что вы хотите знать?

— Все о Беннете.

— Если вы думаете, что его ухлопал я, то вы тупицы, каких мало. Копы уже достаточно меня обработали — пробовали прижать к ногтю. Беттен доказал мою полную непричастность к этому делу. И копы убедились…

— Но не я, парень.

Что–то в моем тоне заставило Дикси вздрогнуть. Он спустил ноги на пол и уставился на меня.

— Дип, я…

— Замолчи, Дикси. Отвечай только на мои вопросы.

Он провел ладонью по лицу и кивнул.

— В ночь, когда убили Беннета, ты взял в винном магазине ящик водки.

Так?

— Виски, а не водки…

— Зачем? Беннет никогда не был пьяницей.

— Он ожидал гостей.

— Когда?

— Он не говорил, знаю только, что он к чему–то готовился.

— Хорошо. Итак, ты отправился в магазин и взял виски. А дальше?

Дикси нервно посмотрел на Кэта, затем на меня, пожал плечами и вновь провел рукой по лицу.

— Он позвонил в магазин и сказал, чтобы я захватил еще и ром.

— На все это ты потратил столько времени, что, вернувшись, нашел его убитым.

— Я не убивал его, — прошамкал Дикси. — Я пробыл там все время!

Парень в магазине…

— Я знаю, он прикрыл тебя. Этот парень — хороший гражданин, аккуратный налогоплательщик и регулярно голосует. Да, алиби у тебя неплохое.

— Но что же вы хотите от меня? Я не…

— Приятель, если бы ты убил Беннета, я бы до этого уже давно докопался. Но думается, что тут замешан кто–то другой. Поэтому я и говорю здесь с тобой.

В его лукавых глазах вновь промелькнула тревога. Он чувствовал приближение какого–то опасного момента, но не мог понять, откуда следует ожидать удара.

— Как долго ты пробыл на складе винного магазина, Дикси?

Он ответил не задумываясь:

— Два часа. Тот парень может…

— Хорошо. Что ты там делал?

— Как что? Смотрел телевизор, разговаривал. Я чист, Дип. Вы не можете…

— Не слишком ли много времени, чтобы сходить за парой ящиков? Десять минут до магазина, десять обратно, а там — два часа. Так?

— Точно… — неуверенно подтвердил Дикси.

— И никакой несуразности ты не замечаешь? Ведь посылая тебя за парой ящиков спиртного, Беннет не мог предполагать твое столь длительное отсутствие. Он, наверное, думал, что ты быстро вернешься, ну, скажем, через полчаса. Не так ли?

— Что?.. Что вы имеете в виду?

— Спокойнее, парень. Ты мог быть пассивным участником. Ты разговаривал по телефону? Хорошо. Звонивший из квартиры Беннета предложил тебе повременить с возвращением. Или же ты предупредил кого–то по телефону, что Беннет дома один и ожидает тебя, но ты можешь задержаться на пару часов у телевизора. А в итоге ты чист и с железным алиби.

Судя по тому, как у Дикси задрожали руки, ему не очень пришелся по душе мой анализ.

— Но, Дип. Я… Но вы же знаете, что я не мог… Черт возьми… Мы с Беннетом были друзьями. Понимаете — друзьями!

Он соскользнул на самый край кровати, жестикулируя руками.

— Почему же, в таком случае, ты так долго не возвращался?

Он не решился, видимо, солгать, нервно передернул плечами и сказал:

— Мне нужно было передать Беннету товар от человека, которого знал только я. В этом все дело…

— Ну и что?

— Этот человек должен был встретить меня у магазина и передать пакет.

— Опиум?

— Героин. Этого человека на месте не оказалось, я зашел в магазин, заказал виски и позвонил ему.

— Кому?

— Но…

— Мне нужны факты. А всех «этих» я знаю и без тебя.

— Так… — Он секунду поколебался. — Томми Гринтер. Он…

— Дальше.

— Его задержал Собел. Потом он пришел. Я получил товар и ну… вы же знаете, что я к таким вещам неравнодушен.

— Но ты же обычно пользовался морфием.

— Конечно, но…

— Дальше.

— Вам, наверное, известно, что Беннет не терпел возле себя тех, кто пользовался наркотиками. Ну, а я давно не имел случая… изголодался… хватил двойную или тройную порцию… и почувствовал себя скверно. Потом выпил бутылку лимонада и чуть не отдал концы. Парень на складе, который не видел, что я проглотил, принес мне аспирин и предложил прилечь на кушетку.

Через некоторое время мне стало немного лучше. Мы с ним действительно смотрели телевизор и немного поболтали. Вот почему я пробыл там два часа, и теперь понимаете, почему ничего не смог объяснить копам. А позже парень проводил меня до самого дома Беннета. Остальное вы знаете.

— Это все?

— Все. Явились копы, но перед тем я успел позвонить Беттену и ему удалось меня отстоять.

— Удивительно, что они тебя не задержали.

— Мне просто повезло. Да и Беттен быстро явился.

— Странные у вас совпадения, Дикси.

— Что же вы хотите, Дип? Я вам все сказал. В этом деле я чист.

— Есть нечто такое, что меня беспокоит.

— Что именно?

— Как Бенни из Бруклина додумался взять на себя управление организацией?

— Он никогда мне об этом не говорил, а я не спрашивал. Мой интерес — доля в доходах. Вот и все.

Я повернулся к Кэту.

— Твое мнение?

— Насколько я знаю, так оно и есть. Бенни заправлял, а Дикси выполнял его поручения.

Я поднялся и сказал:

— У меня к тебе вопрос, Дикси. В конторе Бенни, в задней части бара Гими, я видел двух парней из треста Меркина…

— Верно.

— Кто для них поставляет сейчас товар?

— Джон Халпери. У него универмаг на Пятой авеню. У его брата Гарри оптовые склады колониальных товаров в Амстердаме и Гааге и еще где–то.

Гарри имеет связи в Африке и Азии. От него и поступает импорт.

— Неприятностей в таможне у них не было?

— Не слышал. Они ловкие… — Дикси впервые чему–то улыбнулся.

— Ловкие, говоришь?

— Бывает, провозят в самой таре, внутри досок от ящиков. Разве не ловко?

— Неплохо. Ну что ж, Дикси. Пока все. Прошу держать рот на замке, а если в твоей голове появятся какие–нибудь идеи, я должен быть первым, кому они станут известны.

— Какие идеи?

— Насчет того, кто убил Беннета.

Кивнув ему на прощание, мы вышли и покинули дом. Все время молчавшая до этого Элен взяла меня под руку и спросила:

— Ты доволен?

— Вполне.

— Ты задавал очень забавные вопросы, Дип.

— Само дело кажется мне очень забавным.

Кэт взглянул на часы.

— Что теперь? Скоро двенадцать.

— Думаю, сегодня мы больше ничего не успеем. А что ты собираешься делать, Элен?

— Возьму такси и отправлюсь домой.

— Хорошо. А завтра?

— Ты знаешь… надо обо всем позаботиться… Бедная Тилли. — Она уткнулась лицом в мое плечо и прошептала:

— Негодяи… Подлые негодяи.

— Успокойся. Что бы ни было, я их разыщу.

Она отбросила с лица волосы и взглянула на меня. Ее глаза были полны слез.

— Только не ты, Дип. Я не хочу, чтобы ты кого–нибудь разыскивал.

Потому что… Потому что это… опасно. А я…

Ее руки обвились вокруг моей шеи. Я обнял ее, поцеловал и мягко отстранил.

— Поезжай домой, уже поздно. Завтра встретимся.

Элен улыбнулась и кивнула.

— До завтра.

Вынув из сумочки блокнот, она написала номер телефона, затем вырвала листок и передала его мне.

— Звони.

Я остановил такси, усадил ее и кивнул на прощание.

Кэт кашлянул и сказал:

— Ты заполучил классную девушку, Дип. Она вполне тебе подходит.

— Все, как в старые дни, Кэт. И, может быть, еще лучше.

— Куда сейчас? К тебе?

— Да, пройдем до угла и поймаем такси…

Иногда бывает неосознанное ощущение, что все идет не так, как нужно.

Вы ведете крупную игру, знаете все правила и ходы, уверены в том, что именно вы являетесь господином положения, но вдруг неожиданно закрадывается какая–то тревожная мысль. Оснований для беспокойства вы еще не видите, пытаетесь отбросить сомнения, и все же вас гложет тревожное предчувствие.

Нечто подобное испытывали и мы, подъезжая к моему дому. Кэт первым вышел из такси и я заметил, как он окинул внимательным взглядом пустынную улицу. Я расплатился с шофером, зачем–то запомнил номер его машины и присоединился к Кэту. Не обменявшись ни словом, мы отлично поняли друг друга, и когда Кэт увидел в моей руке пистолет, только одобрительно кивнул. Много лет тому назад нами были продуманы различные варианты действий на подобный случай.

Придерживаясь, по возможности, затемненных мест и соблюдая дистанцию, мы приблизились к парадной двери. Рванув ее, я шагнул в темноту, и тут же, явственно ощутив смертельную опасность, отпрыгнул в сторону.

— Осторожно, Кэт!

В следующее мгновение я увидел яркую вспышку у боковой двери, и, прежде чем пистолет неизвестного вновь изрыгнул пламя, дважды выстрелил.

Что–то мягко осело на пол возле двери.

Следующая пуля, судя по звуку, ударила примерно в то место, где я лежал секунду тому назад. Я же теперь стоял у стены, прижавшись к ней спиной, и пытался обнаружить цель. Спустя еще секунду, когда затихло эхо от выстрелов, я услышал удаляющиеся шаги, а затем скрип двери.

— Кэт! — крикнул я. — Назад! За дом! Он бежит туда!

В полной темноте я двинулся к боковой двери, возле которой споткнулся о чье–то тело. Я перешагнул через него и, пытаясь восстановить в памяти расположение мебели, как можно быстрее пробрался в одну из ближайших комнат, окно которой выходило во двор. Оно было распахнуто.

Теперь стало ясно, что Кэт не сможет перекрыть убийце путь к отступлению. С его легкими было невозможно быстро обежать дом. Окно находилось на высоте примерно семи–восьми футов над землей. Не задумываясь, я перемахнул через подоконник, спрыгнул, метнулся в сторону и присел. Кругом было тихо. В тусклом свете уличных фонарей смутно проглядывали очертания окружающих предметов. Невдалеке от меня лежала груда старых банок, а за ней куча каких–то упаковочных ящиков и корзин.

Пробираясь среди мусора, я подошел к деревянному забору и, перемахнув через него, очутился в узком переулке между Гловер и Константино–стрит.

Именно где–то здесь убили Беннета.

У меня мелькнула мысль, что если преследуемый и есть его убийца, то в этом проулке он будет чувствовать себя более уверенно.

Я шел довольно быстро, не заботясь о торчащих кругом гвоздях. Этот тип вряд ли передвигался здесь быстрее, и я не терял надежды его настигнуть. Очутившись в темной аллее, я притаился возле забора, соображая, в какую сторону бежать. И в этот момент заметил метнувшуюся тень. Стараясь держать ее между собой и желтым отблеском фонаря на Гловер–стрит, я двинулся вслед и сразу же понял причину сверхосторожных действий преследуемого: он крался, как крыса, низко наклонившись и держа перед собой револьвер, по той простой причине, что навстречу ему шел никто иной, как мистер Саливен. Убийца имел веские основания полагать, что коп участвует в облаве, а возможно, еще не успел разглядеть его как следует.

Коп двигался уверенно, видимо, не подозревая о грозящей ему смертельной опасности. За темной фигурой Саливена мелькнула еще одна тень.

Несомненно, это был Кэт.

Припав на колено, парень поднял револьвер.

— Вниз! Ложитесь! — крикнул я.

Тренировка спасла копа. Почти мгновенно он упал и слился с землей. Но в тот же момент убийца, резко обернувшись, пальнул на звук моего голоса, затем еще и еще раз.

Но это было все, что он успел.

Саливен выстрелил только один раз, но этого оказалось достаточно и парень, медленно, осев, свалился на бок.

…Он лежал среди мусора и все еще сжимал в своей руке пистолет. Во лбу у него чернело небольшое отверстие.

Подбежал Кэт и остановился рядом, судорожно ловя ртом воздух. Он взглянул на убитого и облегченно сплюнул. В соседнем доме вспыхнул свет.

Кто–то кричал и звал полицию. Из темноты вынырнул какой–то человек.

— Вы из этого дома? — осведомился у него Саливен.

— Да, мистер Саливен.

— Прекрасно. Прошу вас немедленно позвонить в участок. Сумеете?

Скажите, что здесь произошло убийство и сообщите адрес.

— Я мигом.

— Классный выстрел, — сказал я.

— Да… Спасибо за предупреждение, Дип.

— Пустяки, мистер Саливен.

— Полагаю, ты сможешь рассказать мне любопытную историю.

— Безусловно. На меня напали в моем же собственном доме. Но как вы очутились на этой аллее?

— Ваш друг крикнул, чтобы я свернул сюда. В нашем деле приходится действовать быстро, не теряя времени на вопросы.

— Хорошо. В доме лежит еще один… Может быть, оставим здесь Кэта, а сами пройдем туда? — Я взглянул на Кэта. — Как ты себя чувствуешь.

— Плоховато, но пока жив. Идите.

— Скоро сюда прибудет полицейская машина, — обратился к нему Саливен.

— Скажи им, что мы в доме.

— Конечно, конечно… Дип?

— Да?

— Поосторожнее там.

— Не беспокойся, Кэт. Пойдемте, мистер Саливен.

Мы двинулись по аллее и, когда завернули за угол, услышали позади себя жалобный вой полицейской сирены. То тут, то там виднелись снующие тени.

Входная дверь по–прежнему была распахнута. Саливен вошел первым, с фонариком в одной руке и с револьвером в другой. Найдя выключатель, он нажал кнопку и вестибюль озарился ярким светом. Я инстинктивно рванулся за выступ стены, но все было тихо и спокойно. У боковой двери никого не оказалось, зато виднелись большое кровавое пятно на полу и бурые отпечатки пальцев на стене.

Итак, «номер первый» был мною ранен, но, видимо, не тяжело и скрылся, пока я преследовал его дружка.

— Проходите дальше, мистер Саливен, — сказал я.

Позади нас послышался шум шагов и в дом поспешно вошли двое полицейских. Я включил свет и все мы остановились в большой комнате перед телом убитого. Бедняга получил, по крайней мере, три пули в голову и несколько в грудь. Каждая из них была для него смертельной, профессионалы избегают любой случайности.

Это был Оджи…

Вошел сержант Хард.

— События разворачиваются, не так ли?

Синий кровоподтек и залепленный пластырем нос придавали его лицу насмешливо–зловещий оттенок.

— Как видите, сержант, — сказал я.

— Там, где вы появляетесь, все время оказываются либо избитые, либо убитые.

— Чистая случайность.

Появилась еще группа полицейских. Один из них вел под руку Кэта. Тот выглядел неважно. Его красноватые щеки казалось еще сильнее впали, а скулы заострились.

Я сказал Харду, что он может позвонить Хью Педлу и уточнить время нашего свидания с ним, а также поговорить с таксистом.

Заключение медицинского эксперта не вызвало у Харда ни малейшего сомнения. Врач пообещал, что письменный отчет будет предоставлен сержанту к двенадцати часам дня.

Хард был одним из тех копов, которые не любят откладывать дела в долгий ящик. Он взялся за телефон и вскоре ему удалось поймать Хью Педла в одном из ночных бистро. Он уточнил у него время нашего ухода и предложил Педлу предоставить письменное подтверждение в участок. Через некоторое время в одном из гаражей ему сообщили, что интересующий его шофер через несколько минут будет у подъезда моего дома.

В ожидании шофера Хард обошел помещение, выслушал рассказ Саливена и продиктовал протокол осмотра. Потом он снял показания с таксиста и предложил мне изложить свои соображения о случившемся.

— Думаю, — начал я, — и даже уверен, что у Беннета осталось чем поживиться. Какой–то бродяга или грабитель забрался сюда и наткнулся на Оджи. Завязалась стрельба и Оджи погиб. Затем этот тип, вероятно, занялся поисками ценностей, но тут появились мы, и он бежал через окно. А дальше вы уже все знаете.

— В вестибюле лужа крови, — заметил Саливен, — а на стене и двери следы пальцев.

— И что? — поднял на него глаза Хард.

— Пальцы застреленного мной были совершенно чистые.

— У вас, Саливен, острое зрение. Я это тоже заметил. Продолжайте.

— Лужа крови находилась в вестибюле, а тело Оджи нашли в комнате.

— Верное замечание.

— В вестибюле была перестрелка.

— Не подлежит сомнению, — невозмутимо подтвердил Хард.

Саливен приподнял плечи, недоуменно взглянул на Харда, затем на меня, и после небольшой паузы сказал, подчеркивая каждое слово:

— У Оджи не было револьвера…

— Ага… Следовательно, еще кто–то стрелял? Это вы хотите сказать?

— Но это же явный факт, сержант.

— Разберемся. Непременно разберемся, Саливен. А пока следовало бы учесть возможность и такого, скажем, случая. Представьте себе, что тот, кто стрелял в вестибюле, и спас вам жизнь. Возможен такой вариант?

— Да, но…

— Разумеется, закон прежде всего, Саливен. Но ваша жизнь представляет немалую ценность для закона. Поэтому я и говорю, что во всем надо разобраться, и мы обязательно разберемся, не сомневайтесь.

Саливен облегченно вздохнул, видимо, чувствуя, что свой долг он выполнил, а остальное дело начальства. Он даже отвел взгляд от моего пиджака, где его чуть заметно оттопыривала рукоятка револьвера.

— Что касается вас, Дип, то вы с Кэтом не имеете права покидать город, пока не закончится официальное следствие, — объявил в заключение Хард.

Кэт сказал, что мы будем ночевать в его квартире и дал свой адрес.

Вежливо кивнув сержанту, мы направились к выходу.

— Дип! — окликнул меня Хард.

— Да? — Я остановился у двери и обернулся.

— Я ведь звонил по тому номеру.

— Ах, вот оно что! Свои обещания вы выполняете точно. Надеюсь на это и впредь…

Не дожидаясь ответа, я закрыл за собой дверь, присоединился к Кэту и нам удалось незаметно проскользнуть мимо фоторепортеров. На улице мы два раза останавливались, чтобы дать возможность Кэту перевести дыхание, а потом поймали такси.

Кэт жил в полуподвальной комнате, походившей на собачью конуру. Ее обстановка была представлена парой сломанных стульев, столом без одной ножки, неизвестно на чем державшейся старой кушеткой и ящиком с каким–то хламом.

— Вот мы и дома, — с облегчением произнес Кэт и свалился на кушетку.

Он попытался закурить, но закашлялся и отбросил сигарету. — Проклятая штука… Да, Дип. Я узнал парня. Это был Мори Ривс.

— Ты разобрался, что произошло?

— Думаю, да. Они не ожидали встретить там Оджи. — Он кашлянул, подумал и добавил:

— Не было ничего легче, как прихлопнуть тебя в вестибюле. Всякий так бы и поступил на их месте. Но ты с самого начала спутал им игру. И еще тебе чуточку повезло. Жаль только, что Лео Джеймс сбежал.

— В такой темноте трудновато взять точный прицел.

Кэт повертелся на кушетке, что–то обдумывая, и затем сказал:

— Я удивляюсь, Дип.

— Чему?

— Сегодня никто не поинтересовался твоим револьвером.

— Они его не заметили.

— Да… не заметили… И вообще.

— Что вообще?

— Нас отпустили чистенькими… И еще этот разговор о телефонном звонке с Хардам, у которого нос и скула вспухли от твоих кулаков…

— Ну и что же здесь такого?

— А то, что я на своем веку уже видел больших парней, одного телефонного звонка которых было достаточно, чтобы утихомирить весь полицейский округ. Правда, многие из них срывались и падали, а я не хочу, чтобы и тебя постигла подобная участь.

— Не беспокойся об этом, Кэт.

— Я твой друг, Дип, и мне тоже хотелось бы знать, где ты был все эти годы? Все этим интересуются и никто ничего не знает. Но я хотел бы…

Я покачал головой и сказал:

— Когда–нибудь в другой раз, мой друг.

— Хорошо, Дип.

Он приподнялся на кушетке и похлопал по ней ладонью. Поднялось облачко пыли.

— Спать будешь здесь.

— Я лягу на полу, дружище.

— Не будь таким снобом, Дип. Раньше ты был проще.

Я покосился на него.

— Но я и теперь такой же.

— Это же одна из первых квартир Беннета. И вся мебель здесь та же.

— Кэт, — сказал я, — давай без сантиментов. Как только все устроится, сразу перебирайся ко мне и занимай любые комнаты. Это решено твердо. А сейчас давай спать. На завтра нам нужны свежие силы и ясные головы…

Глава 10

Я проснулся на рассвете, незадолго до того, как солнечные лучи коснулись крыш высоких домов, но продолжал лежать с закрытыми глазами. Еще в полусне, где–то на грани сна и яви, передо мной вдруг промелькнула вся цепь последних событий, встреч, бесед, столкновений и размышлений.

Промелькнула и предстала в образе подлинного убийцы Беннета. Это было так неожиданно и настолько ошеломляюще, что я мгновенно проснулся. Но тщетно пытался я вспомнить лицо этого человека или хотя бы заснуть, в надежде снова увидеть его: все мои усилия были напрасны. Никаких деталей, никаких зацепок. Ничего, кроме ощущения досады. Но я продолжал лежать, пытаясь найти ускользающую путеводную ниточку.

В конце концов я ощутил все более крепнувшую уверенность, что не так уж далек от разгадки. Утвердившись в этой мысли, я как–то незаметно задремал, а проснулся от того, что Кэт энергично тряс меня за плечо.

— Хорошо, хорошо, Кэт. Встаю…

Он совал мне в руки свежий номер газеты.

— Погляди–ка, Дип. Роск опять отыгрывается на тебе. Видно, придется поговорить с ним по–иному.

Я протер глаза и пробежал глазами заметку.

Статья представляла собой остро нацеленный репортаж о событиях вчерашнего дня в моем доме. Краткое содержание излагалось в первом абзаце:

«Насилие и смерть вновь посетили прежнюю «империю“ Беннета, направив удар по его наследнику, но случайность подвела под пулю второстепенного члена организации. Два человека убиты. Создается впечатление, что полицейское расследование преднамеренно затрудняется и город ожидают новые убийства. Следующий в списке, по–видимому, прежний партнер Беннета, который наследует его преступную «империю“ и намеревается управлять ею прежними, уголовно–наказуемыми методами».

Затем следовали подробности вчерашних событий и намеки на бездеятельность полиции.

Я вырвал статейку, сунул ее в карман и принялся одеваться. Кэт хотел принять крутые меры против Тейта, но я не соглашался. Роск не сделал ничего такого, чем бы не занимался все эти двадцать лет. Да, он мог здорово запятнать мое имя. Но, во–первых, перед кем? А во–вторых, следовало поразмыслить, нельзя ли использовать его газетную кампанию в интересах дела?

— Поступай, как знаешь, — сказал Кэт. — Сиди и жди, пока тебе не всадят пару унций свинца в голову.

— Кто?

— Парни из «синдиката». Они ведь только начали действовать. Ты для них фигура нежелательная. Это же ясно. И, по–моему, тамошние боссы действуют с двух сторон. Я слышал, они имеют своих людей и в этой газете.

И еще неизвестно, чьи интересы защищает Тейт, нападая на тебя. Уж если кого и следовало бы проучить, так это его. Так я думаю, Дип.

— Нет, Кэт. С этим торопиться нельзя. Мне нужны факты и тщательный их анализ.

— Как знаешь. Ну, а Лео Джеймс?

— Думаешь, он не откажется от своей цели?

— Ему не заплатят по контракту, сам знаешь. А это значит, что Лео Джеймс попытается сделать дело один или же найдет себе другого партнера.

— Некоторое время ему придется отлеживаться. Кроме того, мне нужно было бы поговорить с ним.

— Это обязательно?

— Желательно.

Кэт на минуту задумался.

— Мне кажется, его не так уж трудно разыскать. Мне нужно будет поймать Чарли Вица. Он всегда все знает. Правда, он считает, что Лео не из тех, кого легко разговорить. Может быть, придется затащить его в какой–нибудь погребок? Потемнее и похолоднее, а?

— Там видно будет. Но только поосторожнее, Кэт.

— Разве я не всегда такой?

— Нет, не всегда. Иначе бы ты не связался со мной.

Он засмеялся.

— Я ведь знаю, на чьей стороне будет выигрыш.

— Да, Кэт, но пока до него еще далеко. А сейчас нам пора в «Грин Хауз». Читать протоколы и отвечать на вопросы.

— Твою вчерашнюю версию придется, вероятно, изменить?

— То было просто мое предварительное мнение.

— Тебе, Дип, надо бы с Хардом помягче. Он никогда ничего не забывает и не прощает, И умеет ждать. Это я знаю…

— Ну и пускай себе ждет.

— В прошлый раз тебя спасло появление адвоката, а что случилось вчера, мне вообще пока не ясно. Но поверь, Дип, настанет час, и этот коп прищучит тебя, когда ты, с револьвером в руках, будешь обделывать свои дела. И тогда уже никакая протекция тебе не поможет.

— Все может быть, Кэт.

— Я тоже говорю тебе: будь осторожен.

— Хорошо, но как?

— Для начала оставь здесь оружие. Ты же знаешь, куда мы идем.

Я рассмеялся, но вытащил из–за пояса револьвер и вручил ему. Кэт тщательно спрятал его между досками пола, запер дверь и мы направились в «Грин Хауз»…

Роск Тейт стоял у входа в полицейский участок и беседовал с одним из копов, который был вчера вечером в моем доме. Он молча кивнул нам, закончил разговор и подошел.

— Доброе утро, Роск, — сказал я.

— Ты успел уже и Элен втянуть в эти дела, Дип?

Я пожал плечами.

— Успокойся. Она ни в чем не замешана.

— Человек, соприкоснувшийся с полицией, не может быть ни в чем не замешан.

— Она — мое алиби.

— Об этом я уже слышал. Но когда же, черт побери, она успела стать твоей соучастницей?

— Спроси ее сам, — кивнул я.

Роск пробормотал что–то нечленораздельное, отвернулся и стал поджидать Элен, которая расплачивалась с таксистом. Улыбаясь, она подошла к нам и послала мне воздушный поцелуй.

Выражение физиономии Роска весьма походило на то, с каким любящие родители смотрят на своих деток в тот момент, когда они вышли из–под контроля, но уже достаточно взрослые, чтобы дать им хороший подзатыльник.

— Элен… — Он неумело пытался скрыть свое замешательство.

— Привет, Роск, — сказала она, не дожидаясь продолжения. — О чем беседуете?

— Все о том же. — Он многозначительно посмотрел на меня и добавил:

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Хорошо, — ответила она. — Но сперва следовало бы войти внутрь.

Сержант Хард просил нас прийти к десяти, а сейчас уже почти десять. После мы сможем попить кофе и поговорить.

Тейт скорчил кислую мину, но кивнул и направился к выходу. Элен взяла меня под руку, и мы вошли в помещение. Кэт проследовал за нами.

Хью Педл, Бенни и шофер такси уже дали показания. Их короткие заявления были уже просмотрены, подписаны и вложены в соответствующую папку. Не задерживаясь, все они тотчас же покинули помещение. Затем копы взялись за нас. Хард сидел рядом с секретарем, слушал, кивал и пару раз, глядя на меня, потрогал свои, все еще распухшие губы, как бы напоминая, что нам предстоит встреча в будущем.

Когда вся бумажная работа была окончена, я спросил:

— Хард, удалось вам установить личность парня, застреленного Саливеном?

— Он приезжий. Есть данные, что он остановился в «Вестхемптоне».

Насколько это точно, будет выяснено в ближайшее время.

— Особенно не затрудняйтесь. Его настоящее имя Мори Ривс, а остановился он там под фамилией Вагнер.

Сержант вскинул на меня удивленные глаза, а Кэт недовольно поморщился.

— Мори Ривс? — повторил Хард, что–то припоминая. — Любопытно. Эта птичка нам известна — профессиональный наемный убийца из Иллинойса. На его счету не менее дюжины подобных дел. Он на учете во всех полицейских округах. Да, тебе, кажется, повезло, Дип. Хорош твой «бродяга–грабитель».

А вчера ты это знал?

— Да, но не был уверен.

— Был там еще один, — продолжал Хард. — Мы обнаружили, что в Оджи стреляли из двух разных револьверов. Может быть, тебе, Дип, еще что–нибудь известно? Кто напарник Ривса?

— Лео Джеймс. Они оба записались в «Вестхемптоне» как Вагнеры. Вам это нетрудно уточнить.

— Лео Джеймс… Гм… Что–то такого не припоминаю. Но розыски начнем немедленно. В Иллинойсе его безусловно знают. Да… Любопытно.

Кэт незаметно подтолкнул меня и сделал знак уходить. Элен, сидевшая позади нас, по–видимому, заметила беспокойство Кэта, но продолжала внимательно слушать.

— Как видите, сержант, — продолжал я, — моя сегодняшняя попытка сотрудничать с вами может оказаться обоюдно полезной. Я принадлежу к иной среде и потому имею другие источники информации. И как только мне станет что–либо известно, буду рад поделиться этим с вами.

Хард откинулся на спинку кресла.

— Ты, Дип, кое в чем обгоняешь даже полицию. За твоими действиями приятно наблюдать. Раньше я с таким же интересом следил за Беннетом. Он, пожалуй, был таким же способным и ловким. У него многому можно было поучиться, хотя первая наша задача заключалась в том, чтобы посадить его за решетку. Но мы опоздали. Ловкий был парень, ничего не скажешь. До последнего дня формально оставался чистеньким, хотя на деле был очень осторожен и умел себя прикрыть. И все–таки его ухлопал какой–то подонок молокосос.

— Благодарю за сообщение. Значит, не профессионал?

— Безусловно. Ни один бандит такого не проделает. Дело в том, что этот подонок стрелял в Беннета из 22–го калибра. Стрелял с близкого расстояния, но так неумело, что попал ему в шею. Некоторое время Беннет был еще жив. Поэтому я и сказал, Дип, что вы беретесь за непосильное дело.

— Он помолчал, а затем с явным сарказмом добавил:

— Тот подонок совершенно не похож на тебя, Дип. Ведь у тебя другой калибр, тот, что ты отнял у полицейского. Все еще носишь его, Дип?

Я пожал плечами, вынимая из кармана платок, невинно распахнул полу пиджака, слыша торжествующий шепот Кэта:

— «Ага»?!

— Хорошо, — бросив на меня мимолетный взгляд, Хард продолжил:

— Этот вопрос мы пока оставим открытым. У нас есть заключение эксперта относительно того 22–го. Если он попадется нам в руки, мы сможем с абсолютной точностью сказать, что именно из него и был застрелен Беннет.

Но этот дамский пистолетик бесследно исчез. Вот тебе кое–что взамен твоей информации, Дип, — Весьма признателен, сержант.

— Не стоит.

Кэт потянул меня за рукав.

— Нам можно идти? — спросил я, поднимаясь.

— Да, — кивнул Хард.

Я открыл перед Элен дверь и пропустил ее вперед. Кэт шепнул мне, что тотчас же отправляется на поиски Чарли Вица, а затем постарается выследить Лео Джеймса. Я сунул ему несколько банкнот и сказал, чтобы он поддерживал связь с Беттеном.

Роск поджидал Элен у выхода, и мы вместе отправились в бар Гими.

Роску моя компания была явно не по душе, но, видимо, он питал надежду кое–что у меня выудить.

— Элен, понимаете ли вы, куда вас вовлекают? — начал он, когда подали кофе.

— Думаю, что да. И не беспокоюсь об этом.

— Зато я беспокоюсь.

Она поглядела на него.

— Я уже не маленькая, Роск.

— Элен, вы позволяете влиять на вас, таким вот… типам.

— Полегче, Роск.

— Почему не сказать об этом прямо? — не унимался он. — Еще в школе Элен водила компанию с недостойными ее ребятами. К примеру, с Бетти.

— Мы были друзьями, — мягко напомнила она.

— Друзьями?.. Это с Бетти–то? Сколько раз ее семью арестовывали? А сама она чем занималась? Забыла?

— Бетти все отдавала семье. Вы должны помнить, Роск, в каком положении находились ее близкие — все они жили на то, что она приносила.

— Семья бродяг, это не та семья, которую нужно кормить. У меня тоже был один…

— Отец?

— Ну и что? Когда я вышиб этого пьяницу из дома, всем стало легче.

— Но та семья была совсем не похожа на вашу, Роск. Ее мать тогда очень болела, а сестра Ли была в отъезде. Ей тоже пришлось нелегко. — Элен на минуту задумалась и грустно покачала головой. — И кто бы мог подумать, что обе так трагически закончат свою жизнь.

— Ничего неожиданного здесь нет, — резко произнес Роск. — Кто имел связь с Беннетом и клубными делами, тот не мог рассчитывать на лучшую участь. Отчего она взобралась на крышу и слетела оттуда?

— У бедной Бетти было много причин.

— Какие там причины! Просто набралась наркотиков — вот и все. А почему? Беннет втянул ее в свое дело, и она занималась распространением снадобий, а потом и сама пристрастилась к ним. Вот и результат.

— Мне известно, что Беннет терпеть не мог возле себя помощников, злоупотребляющих наркотиками, — заметил я, вспомнив слова Дикси.

— Благочестивейшее поведение, не правда ли? — насмешливо заметил Роск. — Оно присуще таким парням. Прыжок Бетти Ли с крыши был большой встряской для Беннета. Ведь следы привели к нему. С этого–то момента он и стал нетерпимым к сотрудникам, которые проявляли подобную слабость. Беннет повел дело с такой осторожностью, что у полиции не оказалось никаких зацепок. Но это дело прошлое. А теперь… — Роск замялся. — Теперь явился Дип, а он хуже Беннета, хуже Собела — хуже любого.

— А ты не беспокойся об этом, — сказал я спокойно.

— Все, что я могу, это предупредить Элен и ждать.

— Чего?

— Неизбежного для тебя конца. Для таких, как ты, он предопределен.

— Крепко же в тебе засела ненависть, — заметил я.

Пару секунд он молчал, затем покачал головой.

— Не совсем так. Ненависть для меня — роскошь. Тогда бы я не мог быть объективным репортером. Лучше сказать, что я циничен и немного огорчен.

Столько лет жить на такой улице, как наша, и видеть неприглядную изнанку жизни. Как после этого не утратить веру в чистое и светлое? Я многое видел, много размышлял и все больше убеждался, что ход событий подчиняется определенному правилу. И поэтому изменить его, в основном, нельзя.

— Такой подход к делу меня не устроил бы, — сказал я. — Я не фаталист.

— И тем не менее, это касается тебя не в меньшей степени, чем всякого другого. Представь себе троллейбус и в нем людей. Они думают, разговаривают между собой, но троллейбус движется совершенно независимо от них и неминуемо приближается к своей конечной остановке.

— И что из этого следует?

— Ты, Дип, находишься в троллейбусе. Ты вошел в него, когда был еще мальчиком и впервые взял нож в руки. Входя в него, ты избрал направление, взял билет и с тех пор связан с ним. В данный момент троллейбус катится вниз по наклонной плоскости. Его тормоза сломаны. Движение ускоряется.

Теперь уже никто и ничто не может предотвратить катастрофу.

— Приятная картинка, — заметил я.

— Не улыбайся. Ты находишься в одном из тех троллейбусов, в которых сидели Капоне, Шульц, Нельсон, Диллинджер, Деймонд. — Он улыбнулся. — Я не намерен вести наблюдение за твоей поездкой, Дип, поскольку отлично знаю, чем она закончится, и поэтому твой некролог уже готов. — Он перестал улыбаться. — Печально только, что с тобой еще кто–то едет. Вот почему я думаю, что своевременное предостережение не только не лишне, но и крайне необходимо.

Элен превосходно поняла смысл его слов.

— Я знаю, что делаю. Пожалуйста, не беспокойтесь.

— Вы действительно знаете? Вы знали, что делали, когда позволяли Ленни Собелу так нежно заботиться о себе? Этот негодяй ведь на двадцать лет старше вас. Вы знали, что делали, когда ходили под ручку с Беннетом? А ведь он брал вас с собой для декорации, чтобы обделывать свои дела, связанные с размещением наркотиков! Вы все это знали!

Элен пожала плечами:

— Я не лишена известной доли наблюдательности, Роск. И многое мне было известно… Скажу только, что благодарна вам за совет, но уже давно привыкла руководствоваться собственными соображениями…

— Даже если они в корне неверны?

Жестом я остановил Элен, которая намеревалась что–то ему возразить, и сказал:

— Пускай наш друг остается при своем мнении, он слишком предубежден.

А тебе, Роск, я хотел бы сказать следующее: твоя аллегория относительно троллейбуса занимательна, но не совсем верна.

— Ты думаешь?

Я допил кофе и бросил на стол доллар.

— Пойдем, Элен.

— Не смогли бы мы встретиться? Через двадцать минут мне нужно занести в контору рукопись, а после полудня я буду свободен.

— В таком случае, я позвоню. До свидания, Роск.

— Дип…

— Да?

— Какая неточность в моей аллегории?

— Парень может выйти из троллейбуса, когда пожелает.

Роск покачал головой.

— Нет, Дип… Ты обречен доехать на нем до самого конца.

На улице мы с Элен посмотрели друг на друга и весело рассмеялись…

Стоявший у дверей коп не хотел меня впускать, но вмешался мистер Саливен и объяснил ему, что теперь это мой дом.

— Я хотел видеть тебя, Дип. Особенно после прошлой ночи, — сказал он.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Саливен.

— Могу ли я войти?

— Сделайте одолжение. Будьте моим гостем.

На полу комнаты виднелся меловой контур лежавшего здесь тела Оджи и были заметны следы пребывания множества людей.

В справочнике я разыскал телефон управляющего и попросил его прислать кого–нибудь прибраться. Саливен ходил за мной по пятам и с интересом осматривался. На втором этаже он прямо–таки ощупал изящный шкафчик с вычурной инкрустацией и сказал:

— Я здесь впервые. Любопытно взглянуть, как такие парни устраивают свои дома.

— Каждый по–своему.

— Ты решил здесь поселиться, Дип?

— А почему бы и нет?

— Помни, что я тебе как–то говорил. Здесь более чем достаточно всяких беспокойств… И еще… Когда–то я довольно часто бил тебя ремнем.

По–моему, нет ни одного члена клуба «Рыцарей Совы», которому бы я хотя бы раз не надевал наручники. И все они клялись, что ухлопают меня. Припоминаю и твое обещание, Дип: задушить меня голыми руками. Помнишь?

— Да, вспомнил прошлой ночью, когда тот парень собирался вас застрелить.

— Еще раз благодарю, Дип.

— Пожалуйста. Но только я спасал вас ради самого себя.

Саливен передернул плечами и вновь принялся разглядывать вещи Беннета.

Я тоже принялся за осмотр помещения и без особого труда обнаружил следы тщательного обыска. Но можно было с уверенностью утверждать, что Оджи ничего не удалось обнаружить. Болев того, я все больше убеждался, что Беннет вообще не хранил в доме сверхсекретные документы. Он был слишком осторожен для этого.

И тут у меня вновь шевельнулась та самая мысль, от которой я проснулся в берлоге Кэта. Вроде где–то кто–то обронил какое–то слово или высказал крайне важную мысль. Но что это было? Я вглядывался туда, где нашли тело Беннета, потом перевел взгляд на дверь, мысленно угадывая за ней лифт. И на мгновение почудилось, что передо мной вновь, как во сне, начал точно вырисовываться облик убийцы…

— Да, — прервал мои мысли голос Саливена, — домик оборудован неплохо.

Он ведь пустовал, всюду была грязь. Но и теперь это место нечисто…

— Не исключено, мистер Саливен, что здесь все может измениться.

— Не похоже, Дип.

— Вы хотели взглянуть на что–нибудь определенное?

— Нет. Я интересуюсь только твоей особой.

— Будете за мной следить?

— Боюсь, это может повредить твоей репутации, Дип.

— Я не хотел бы, чтобы так случилось.

— Все зависит от тебя. Как ты знаешь, я полицейский не по необходимости — это мое призвание. Правонарушителей я знаю, изучаю их и, если позволяют обстоятельства, кое–кому помогаю выкарабкаться из болота.

Если, конечно, сам человек того захочет.

— Следует ли понимать, что это касается и меня?

— Да, Дип. Кое–что в тебе мне неясно. Правда, немного. Непонятно, например, слишком мягкое отношение к тебе сержанта. Скажу откровенно, он дал мне понять, чтобы я некоторое время не проявлял интереса к тому, есть ли у тебя револьвер или нет.

— Возможно, он знает, что его у меня нет.

— Будем говорить прямо, Дип. У меня на этот счет нет сомнений. Но дело в другом. Мне хотелось бы… направить тебя на правильный путь. Если это еще возможно. За эти несколько дней ты не успел совершить проступка, после которого подобные разговоры были бы бесполезны. Я тоже умею быть благодарным, Дип, и то, что ты сделал для меня вчера, дает мне право желать тебе лучшей участи, чем та, на которую ты себя обрекаешь.

— Что ж, мистер Саливен, я очень признателен.

— Учти, Дип, что кажущаяся мягкость нашего сержанта, которую я наблюдаю впервые, не должна тебя обманывать. Надеюсь, ты меня понимаешь?

— Учту и это, мистер Саливен. Обязательно учту.

— Будет очень печально, если ты не поразмыслишь над моими словами. С минуту он помолчал. — Я считаю себя частицей этого района, все здесь меня касается и все я принимаю близко к сердцу.

— Мистер Саливен, я приму это к сведению и все обдумаю. Но мне нужно найти убийцу Беннета.

— Это не твое дело, Дип. Да и случай весьма запутанный. Например, только неофициально, я знаю, что один бродяга слышал в ту ночь негромкий выстрел в аллее. Следствие же пришло к заключению, что Беннет был застрелен в своей комнате. Или еще… Мне доподлинно известно, что ни один из соперников или прямых врагов Беннета в этом деле не участвовал. И подобных неувязок много. Вот почему полиция пока прекратила следствие, и вот почему я не советую заниматься поисками. Для тебя это представляет особую опасность.

— Почему?

— Представь, что совершенно случайно ты найдешь убийцу. Допустим, он сам придет к тебе и сознается. Вряд ли ты сдержишься. — Но я могу…

— Подожди. Может быть еще хуже. Ты заподозришь невиновного и можешь пустить в ход револьвер. И только после этого по–настоящему поймешь сегодняшнюю снисходительность сержанта. Но будет уже поздно…

— Нельзя сказать, чтобы в ваших мрачных предположениях не содержалась доля истины. Все так. Но я пойду своим путем, а сказанное вами приму к сведению.

— Пусть будет так. — На его лицо легла глубокая тень. — И все–таки, Дип, подумай, прежде чем лезть в петлю…

Слегка кивнув, он решительно направился к выходу.

Управляющий домом, в котором находился клуб «Рыцарей Совы», не очень изменился с тех пор, пока я его видел последний раз. Тогда ему было около сорока и мы частенько упрашивали его купить нам виски. За эти двадцать лет он постарел, но выглядел таким же бодрым и оживленным.

Когда я постучал, он тотчас открыл дверь и изобразил на своем лице восторженную улыбку.

— О, Дип!..

— Он самый, Хенни Сомерс. Как дела?

— Отлично, отлично! Я слышал вы уже побывали здесь, но не застал.

Очень сожалею.

— А вот Бенни и Дикси, наоборот, сожалеют, что видели меня.

Хенни прыснул и прикрыл рот ладонью.

— Слышал, слышал. Не за свое дело, как говорится, не берись.

— В каком состоянии помещение?

— В порядке. Мистер Беттен сообщил, что оно теперь ваше. Вы оставите меня управляющим, мистер Дип?

— Конечно.

— Очень вам благодарен. Здесь все так, как хотел Беннет. Убирают каждую неделю, зал всегда готов для собраний.

— Хорошо.

— Желаете осмотреть?

— Не сейчас.

— Здесь все в порядке. Правда, иногда ребята куролесят. На днях испортили кресло и унесли несколько стаканов. На прошлой неделе сломали дверь в погреб. Вчера кто–то бросил бутылку в окно. Но все это поправимо.

— Очень хорошо, Хенни. Думаю, вы хорошо информированы?

Сомерс поднял на меня удивленные глаза.

— Разумеется, мистер Дип. Разве я не живу здесь?

Он занимал две комнаты, примыкавшие к клубу.

— Да, знаю. А Беннет много времени проводил тут?

— Мистер Беннет? — Хенни поднял глаза к потолку и покачал головой. Он приходил на собрания. Иногда бывал с компанией. Но редко: не любил зря тратить время.

— А он приходил один?

— Чаще всего да.

— Просто так?

— Нет, всегда по какому–нибудь делу. Иногда вызывал к себе парней и посылал их на задания. Бывало, поручал мне приготовить место для очередной партии спиртного, которое потом вскоре переправлялось в другие места. Да раз или два приходил с бутылочкой водки, тогда мы сидели и вспоминали старые дни. Очень много говорили о вас, мистер Дип. Мистер Беннет предполагал, что вы нашли себе хорошее дело, но рано или поздно обязательно вернетесь. — Хенни улыбнулся и взмахнул рукой:

— Вот здесь, у самой лестницы, мы сидели с ним за бутылочкой и разговаривали.

По–настоящему разговаривали. Потом, помню, он отправился в погреб осмотреть полученные ящики.

— Один?

— Сначала, кажется, один, но сразу же позвал меня помочь открыть дверь.

— Пожалуй, на погреб можно было бы взглянуть, Хенни.

— О, сию минуту.

Мы прошли через узкий вестибюль и спустились вниз. Хенни загремел ключами и открыл тяжелую дверь. На нас пахнуло сыростью и затхлостью выложенного цементными плитами и недостаточно вентилируемого помещения.

Когда–то Карлос и Стивенс пытались выкрасть из этого подвала наш арсенал.

Лангер выследил их, позвал меня и мы устроили неплохое побоище, но с тех пор по–настоящему занялись устройством тайников.

Вдоль стен подвала тянулись ряды шкафов и каких–то ящиков. Здесь же стоял стол и несколько стульев, а на небольшой подставке — радиоприемник.

— Радио все еще работает, — заметил Хенни. — Иногда я его слушаю. И в тот раз мы с Беннетом сидели и слушали. Но он ловит всего две или три станции — очень уж старый.

Я расхаживал по обширному помещению и невольно вспоминал минувшие дни. Именно здесь проводили встречи и собрания «Рыцари Совы». Впоследствии огромный подвал был переоборудован и разделен на несколько помещений, хотя общая планировка оставалась прежней. Я вглядывался в ниши и закоулки, припоминая места, где мы с Беннетом планировали устройство тайников.

— Мистер Дип, здесь у меня есть кувшинчик и мы могли бы вспомнить старое время. За этим столом…

— В другой раз, Хенни.

— Мистеру Беннету иногда нравилось… — казалось, он был разочарован.

— А мне нет, Хенни.

— Мистер Дип, что мне делать с ящиками, которые заказал мистер Беннет?

— А что там?

— Пятьдесят ящиков импортных бутылок и двадцать пакетов с… товаром.

— Давно поступила партия?

— За день до того, как это случилось с мистером Беннетом. Вы знаете, он не любил оставлять такой товар здесь более, чем на сутки. Всякое могло случиться. В последнее время копы стали особенно приглядываться к клубу.

— Для кого предназначался товар?

— В том–то и дело, что мистер Беннет не успел мне ничего сказать. Он всегда сам распоряжался. Приводил парней и они все забирали.

— Пока, Хенни, храните все здесь, а потом я разберусь.

— Хорошо, мистер Дип. Правда, бутылки еще куда ни шло. А вот пакеты…

— Ничего. Денька два полежат.

— Должна быть еще одна партия. Так говорил мистер Беннет.

— От кого?

— Неизвестно, но я знаю парней, которые доставляют сюда товар.

— На днях я разберусь со всем этим. Заключу новое соглашение о поставках, а старое — аннулирую.

— Хорошо, мистер Дип. Это дело ваше.

— Давайте поднимемся наверх.

Мы вышли из подвала, и Хенни закрыл окованную железом дверь. Я осмотрел две другие двери, ведущие в хозяйственные помещения. В одном из них раньше располагался угольный бункер. Судя по следам на полу, его и теперь использовали.

Я припомнил, что когда–то давно, за неимением лучшего, мы с Беннетом оборудовали здесь один из тайников. Но времена подобной романтики давно уже миновали.

Мы поднялись наверх и осмотрели другие помещения. Все здесь, за исключением меблировки, мне было знакомо. Но я еще раз внимательно присмотрелся, надеясь обнаружить место тайника. Но ничего не нашел.

Когда мы спускались по лестнице, я спросил:

— Был ли у Беннета сейф?

— Сейф?.. Здесь?.. Нет. Определенно нет. После собраний он все бумаги уносил с собой и никогда не держал здесь никаких документов.

Это выглядело вполне логично. Охотников за документами организации было немало и для них не составило бы особого труда ворваться сюда. Одно только подозрение, что где–то здесь спрятаны документы, превратило бы здание клуба в предмет постоянной «заботы» гангстеров и полиции.

Нет, место, где Беннет хранил свой пакет, вероятно, надежно застраховано от пожара, воров, копов и от других случайностей. Однако я мог найти его. Беннет должен был быть уверен в этом.

Мне припомнились последние наши встречи двадцать лет назад. Тогда я говорил ему:

— Либо ты, либо я, Беннет. Зачем нам делить город, ведь он только для одного из нас. Собела мы уже отодвинули на задний план. А что дальше?

— Черт возьми, ты прав, Дип. Надо смотреть вперед. Мы организовали большое дело и практически подчинили себе всех. Осталось немного.

— Верно, Беннет. Поэтому зачем нам состязаться друг с другом? Зачем конкурировать? Есть другие города и другие места. Давай разойдемся друзьями. Бросим жребий. Подбросим монетку: кто проиграет, тот уедет.

Об этом мы говорили с ним не впервые. Теперь же дело шло о деталях…

— В любом случае, Дип, мы расстанемся. Но будем всегда помнить наш уговор. Если с кем–нибудь из нас что–то случится, второй унаследует все.

Если кто–нибудь из нас умрет насильственной смертью, другой обязан будет приложить все силы, а если понадобится, израсходовать все свое состояние для поимки убийцы. Соответствующие завещания будут храниться у наших поверенных. Что касается меня, Дип, то я позабочусь, чтобы ты мог найти портфель с документами. Я также постараюсь, чтобы этот клуб всегда оставался таким, какой он есть.

— Хорошо, Беннет.

— Отлично. Кто подбросит монету?

— Разбудим Хенни. Пускай он.

Через несколько минут заспанный Хенни подбросил вверх маленький центовик. Я проиграл. Мы торжественно пожали друг другу руки, и я ушел. А затем уехал из города искать свою долю. С тех пор я и близко не был возле Нью–Йорка…

— Хенни, вы не помните, как однажды подбрасывали монету? — как бы невзначай спросил я.

Он усиленно заморгал, но ничего не вспомнил.

Пожелав ему всего хорошего, я вышел из клуба, остановил на углу такси и дал шоферу адрес Беттена…

На стенах, в дополнение к Ван Гогу, был повешен Пикассо, хотя он мало гармонировал с темными, приглушенными тонами голландца.

Беттен сидел в мягком кресле. При моем появлении он повернул голову, но вошедшая вслед за мной горничная быстро проговорила:

— Он не дал возможности доложить, мистер Беттен.

Вильс кивнул, горничная улыбнулась мне и исчезла.

— Беттен, не трать деньги, которые тебе еще не принадлежат.

— Я и не трачу, а пока только рассчитываю на них. — Он подождал, пока я усядусь и спросил:

— Что у тебя на уме?

— Беннет.

— Ах, да.

— Не знаешь, был ли у него сейф или шкатулка в каком–нибудь банке?

В уголках губ Беттена заиграла саркастическая улыбка.

— Все еще ищешь, Дип?

— А ты сам не готов рыть землю, чтобы найти золото?

— Тем же самым путем ты найдешь свинец.

— Не будь столь загадочным, Беттен.

Улыбка исчезла с его физиономии.

— Подобного намерения у меня нет.

— Давай говорить начистоту.

Он махнул рукой.

— Намекал ли тебе Беннет, что все свои сделки он держит в голове?

— Никогда.

— Ты был только советником?

— Исключительно. К его незаконным операциям, если такие были, я не имел никакого отношения.

— Ты, разумеется, знал, как он проводит свои операции?

Беттен облокотился о стол.

— Давай не будем столь категоричными. Конечно, я пришел к некоторым выводам, но уверен, что и ты многое понял.

— Это не трудно. Все об этом говорят.

— Хорошо, но подобные вопросы обсуждаются в спокойной обстановке, между близкими людьми и при гарантии, что их не подслушивают.

— Полагаешь, что в данный момент подобных условий нет?

— Не в том дело, Дип. Нет самого главного — темы для беседы.

— Опять загадки.

— Вовсе нет. Повторяю, я был поверенным только в легальном бизнесе и готов беседовать с тобой о нем. Но о других делах, если такие имели место, я не осведомлен.

— Был ли у него человек, имевший доступ к документам, которые не проходили через наши руки?

— Не знаю… И вообще, мне кажется, Беннет был не из таких.

— Это почему же?

— Видишь ли, он во многом смотрел не вперед, а назад, как бы застывал на одной точке.

— Беннет? Что ты говоришь, Вильс?

— Ты был очень близок к Беннету и поэтому не смог подметить эту его черту.

— Любопытно. Продолжай.

— Беннет смотрел на мир каким–то юношеским взглядом. Вот ты видел его дом, и, наверно, заметил, насколько он был привязан к прошлому. За эти годы его вкусы нисколько не изменились. И странно уживались в нем со склонностью к криминальным делам.

— Так. Возможно, Вильс, в твоих рассуждениях и есть доля истины, хотя это не приближает меня к цели.

Но думал я иначе. Замечания Беттена относительно некоторых черт характера босса полностью совпадали с тем, что я видел в доме и клубе, со всем, что так прочно привязывало Беннета к прошлому. Не осознавая еще всей важности этой догадки, я почувствовал, что сделан важный шаг вперед.

Задребезжал телефон. Беттен снял трубку и передал ее мне.

Это был Кэт. Он сообщил, что еще не разыскал Лео Джеймса, но побывал пока не во всех местах. Впереди его идут по следу парней копы, но в «Вестхемптоне» ему удалось их переиграть. Показав парочку банкнот, он пришел к соглашению с тамошним клерком, заядлым ненавистником копов, который пообещал припомнить номер телефона, по которому Мори Ривс связался с неизвестным. Клерк утверждал, что это не трудно, так как номер содержит в себе знакомую рифму, и он непременно ее вспомнит. Тем временем Чарли Виц ищет врача, к которому мог обратиться раненый Лео Джеймс.

Выслушав Кэта, я повесил трубку и повернулся к Беттену.

— Предположим, ты сам додумаешься, где могут находиться документы Беннета, что тогда?

— Незамедлительно сообщу тебе. Я убежден, что для меня выгоднее не иметь тебя за спиной с револьвером, чем пользоваться сомнительными преимуществами от владения какими–то документами. В конце концов, Дип, жизнь намного дороже любых денег.

— Превосходная мысль. Так всегда и поступай, Беттен.

— Это мое кредо.

— Какие у тебя планы на ближайшее время?

— Ничего такого, что я не смог бы отложить.

— Предполагаю, вскоре ты мне понадобишься.

Я встал и прошелся по его кабинету, разглядывая картины. Потом не спеша подошел к двери и, обернувшись, сказал:

— Беттен, прошу тебя оставаться некоторое время в этом удобном кресле. Хорошо?

— Что ж, хорошо. Я буду ждать, Дип…

Глава 11

Я нашел в кармане листок бумаги, на котором Элен записала мне номер своего телефона, и позвонил ей из будки, как только покинул контору Беттена. Она сказала, что обрадуется, если я ее навещу. Элен жила на Семнадцатой авеню, и я сказал, что буду у нее минут через двадцать и хорошо бы приготовить что–нибудь поесть.

Она встречала меня у дверей. Халатик из черного бархата выгодно подчеркивал цвет ее лица. Сейчас Элен была более чем прекрасна, и несколько мгновений я молча созерцал ее, не зная, что сказать.

— Проходи. — Она улыбнулась.

Стоя посреди комнаты, я никак не мог собраться с мыслями, и зачарованно смотрел на нее.

— Хотела бы я знать, Дип…

— Что именно?

— Почему ты так на меня смотришь?

— У тебя… У тебя красивый халатик.

— Только и всего? Но ведь и платье не хуже. Вот, пожалуйста… — Она распахнула халат. Под ним оказалось прелестное платье из голубого шелка. Нравится?

Я почувствовал сухость во рту.

— Черт возьми! Элен, никогда больше этого не делай.

Она подошла ближе. Ее горячие ладони прижались к моим щекам.

— Но почему, Дип?

Она взглянула мне в глаза и я почувствовал ее желание… У меня было много женщин, но среди них не встречалась подобная Элен. Однако я не воспользовался удобным случаем и слегка отодвинул ее от себя.

— Дип…

— Ты ведь говорила, что я — отрава. Сильный и опасный яд…

— Это не так.

Овладев собой, я отступил на шаг.

— Скоро кое–что случится, Элен, и ты будешь рада этому.

Она поняла, что я имею в виду, и опустила голову. Через секунду я заметил на ее щеках слезинки, — Ты думаешь, я хочу увидеть, как тебя убивают?

— Вот именно.

— И ты, с твоим умом и проницательностью, мог поверить?

— Не знаю. Актриса ты неплохая, а я недостаточно опытный критик.

Порой я совершенно не понимаю, что у тебя на уме.

Элен подняла голову и взглянула на меня.

— Нет, Дип. Тебе меня не обмануть. Ты хорошо знаешь, что я чувствую, и я знаю, что чувствуешь ты. Могу я говорить прямо?

Я кивнул.

— Я люблю тебя, Дип.

Она сказала это спокойно, убежденно. И теперь стояла, разглядывая меня. Я же смог только улыбнуться: не имело смысла говорить о том, что и без слов было очевидно.

— Интересно, всегда ли это происходит так, Элен?

— Не знаю. Со мной такого еще не случалось.

— Мы еще поговорим об этом. Потом…

— А будет ли это «потом», Дип?

— То есть?

— Ты гоняешься за убийцами, а они гоняются за тобой. Все может случиться…

Откинув полу пиджака, я показал ей рукоятку револьвера.

— Еще неизвестно — я их или они меня.

— О, Дип… только не последнее.

— И я на это рассчитываю.

Руки Элен обвили мою шею и на сей раз у меня не было мысли оттолкнуть ее. Совсем наоборот.

— Очень удобная ситуация, Дип, — сказала она, на секунду оторвав свои губы от моих.

— Да.

— Но это произойдет позже?

— Намного раньше.

— Так… Ты пришел в гости?

— Конечно.

— Почему же до сих пор в шляпе?

— Это поправимо, дорогая.

— Хочешь что–нибудь съесть?

— Да. Тебя…

— Ты кровожаден…

Успокаивающая домашняя обстановка вконец размагнитила меня, и я на какое–то время забыл об опасности. Мы сидели с Элен друг против друга и припоминали события минувших дней. Она поинтересовалась, почему я до сих пор не женился, и я ответил, что не было времени, а кроме того, мне до сих пор не встречалась настоящая женщина.

— Элен… что заставило тебя повернуть обратно?

— То есть?

— Подружиться с такой свиньей, как Собел?

Она поднялась и налила себе еще чашку кофе.

— Даже и не знаю, как тебе это объяснить…

— Если не хочешь, можешь не говорить.

— Это совсем не то, о чем ты мог подумать.

— Послушай, Элен. Я никогда не лез в твои дела и не намерен этого делать и впредь. Мы с тобой не виделись двадцать лет и единственное, что меня интересует, так это будущее.

Ее глаза засветились благодарностью.

— Ты мне нравишься все больше, Дип. Но повторяю, не было ничего такого…

Я пожал плечами и отпил пару глотков.

— Мне не хотелось бы выглядеть перед тобой глупо, — сказала она.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Месть — довольно интересная штука. Ты прибыл сюда, чтобы застрелить убийцу твоего друга. Это твоя цель. А у Роска своя. Он — совесть города и бесстрашно ведет борьбу со всем, что ненавидит — с трущобами, нищетой, преступлениями. А я… тоже испытала чувство мести.

— Так… Я весь внимание.

— Теперь все это кажется немного нереальным. Мы дружили с Бетти Ли…

Как вы с Беннетом. Мы были очень близки, вместе переживали все горести и радости. К несчастью, перед Бетти встали такие проблемы, решить которые она смогла только одним путем. Она была очень хорошенькой и вскоре на нее обратил внимание Ленни Собел. А от него она покатилась еще ниже и попала к Беннету.

— Но Беннет был выдающимся человеком, — перебил я.

— Да, но только не по отношению к женщинам. Их он только покупал.

— Эту сторону его жизни я знаю мало. Вернее, совсем не знаю.

— Так вот. Беннет приучил ее к героину. За распространение его она получала вознаграждение, частично деньгами, частично натурой. Беннет держал Бетти на крючке. До тех пор, пока она не взобралась на крышу и не спрыгнула на асфальт.

— Печально.

— Смерть была для нее освобождением. Но меня это потрясло. Я не находила себе места и в конце концов почувствовала непреодолимое желание избавить людей от Ленни Собела и Беннета. И решила сделать все, что в моих силах. Я позволила Собелу ухаживать за собой и попыталась использовать это обстоятельство для влияния на ход событий.

— Например?

— Да были случаи… Ну, например, одному очень хорошему человеку грозило выселение и лишение имущества. Так вот одно го слова Собела оказалось достаточно, чтобы этого человека оставили в покое. Многие попадали в беду и некоторым из них мне удалось помочь через Собела.

— Весьма благородные цели.

— Это было лишь начало. В действительности, повторяю, меня интересовал только Беннет. В то время я думала, что Собел сможет стать орудием моей мести, и всячески выискивала способы столкнуть их, но вскоре убедилась в нереальности этого замысла. Собел решительно отвергал даже малейшие намеки на возможность какого–либо противодействия Беннету. Он очень вежливо, но твердо порекомендовал мне раз и навсегда держаться от Беннета подальше.

— Собел хорошо к тебе относился?

— Он был влюблен в меня.

— Представляю.

— Но, не надеясь на взаимность, довольствовался моим обществом только в общественных местах. — Она прислонилась к столу и сжала голову руками. Тогда я сама начала сближаться с Беннетом. Вскоре он прислал мне билеты в театр, а уж потом готов был следовать за мной хоть на край света.

— Изнурительный способ.

— Конечно. И все это время я пыталась выяснить, что именно делало его таким значительным в глазах окружающих.

— Ну и как, удалось?

— Нет.

— Кто убил его? — тихо спросил я.

Казалось, что она смотрит сквозь меня.

— Должно быть тот, кто направляет ход всех подобных дел…

— «Синдикат»?

— Да.

— Не думаю.

Она вопросительно взглянула на меня.

— Почему?

— Я все размышляю над тем, что увидел и услышал здесь: клубные воротилы, боссы и полубоссы, представители «Синдиката», их парни…

— Ты имеешь в виду собрание?

— Да. Все они слушали Бенни Матика, провозгласившего себя королем организации. Влиятельные боссы, денежные тузы молча сидели и слушали полуидиота Бенни из Бруклина, заявившего о том, что он берет на себя управление всеми делами.

— Но Бенни…

— Знаю. Он — никто. Но на следующий день он участвует в совещании, которым руководит Хью Педл. Этот Педл считается весьма общительным и демократичным, но только он никогда не сядет за один стол с Бенни или подобными мелкими сошками.

— К чему ты клонишь, Дип?

— Думаю, Бенни удалось распространить слух, что он стал владельцем портфеля Беннета с секретными документами, которые держат всех членов организации за горло, в том числе и самого Хью.

— Так ты думаешь, что Бенни и есть убийца Беннета?

— Бенни мелко плавает и вряд ли осмелился бы пользоваться одним шантажом. Что касается Беннета, то он, несомненно, держал этого Бенни в страхе. Единственное, что могло избавить Бенни от постоянного чувства страха, была смерть Беннета. И он мог пойти на убийство, особенно, если бы знал местонахождение портфеля. Но даже если он этого и не знал, то мог надеяться, что сможет разыскать его быстрее всех. В крайнем случае, как один из приближенных Беннета, он на первых порах ограничился утверждением, что портфель у него в руках. И вряд ли кто–нибудь осмелился бы открыто назвать это блефом. Беннет в завещании передал все имущество мне, но в нем нет никаких указаний на документы. Для членов же организации мысль, что эти документы могли быть оставлены другому, естественна.

— Мне кажется, это довольно логично. Я и раньше подозревала Бенни Матика.

— Да, он мог убить Беннета и затем попытаться прибрать к рукам организацию. Разумеется, не без поддержки боссов. Но я спутал ему все карты, поскольку начал доказывать, что он шантажист, а попутно нанес удар тем, кто его поддерживал.

— И в результате заполучил еще одного врага.

— Вначале. Но теперь, кажется, начинаю догадываться, кто нанял этих убийц.

— Ты думаешь… это тоже Матик?

— Не знаю. И слово «тоже» для меня весьма сомнительно. Он мог убить Беннета, это верно, но убил ли? Я пока сомневаюсь. А что касается организатора покушения на меня, то… не знаю. Пойдем к нему и спросим.

Я был уверен, что мне удастся выжать из Бенни необходимую информацию.

Так или иначе, но этот подонок, несомненно, располагал кое–какими сведениями…

Бенни переехал в другой район города, когда ему было лет десять, но избавиться от своего бруклинского акцента не смог. Мы прозвали его так потому, что в клубе было еще два Бенни. Потом они погибли при катастрофе на украденной машине, но Матик так и остался со своей кличкой. Теперь он жил в небольшом кирпичном здании, в конце Третьей авеню. Здание было окружено постройками, подлежащими сносу в самые ближайшие месяцы. Шесть из них уже освободили от жильцов, а два Превратили в груду щебня. Сейчас бульдозеры сдвигали доски и балки, а парни с отбойными молотками возились возле огромных цементных плит.

Подобно многим холостякам, Бенни занимал квартиру в нижнем этаже, В вестибюле было три двери, но только на одной из них виднелась табличка — с его именем. Я нажал кнопку звонка, подождал, и еще раз позвонил. Затем попробовал звонить в другие двери, но безрезультатно.

Я вышел на улицу. Все окна были закрыты, но занавески отсутствовали.

Все выглядело так, как если бы жильцы выехали.

— Что будем делать? — спросила Элен.

Я надколол ножом деревянную обшивку двери, ударом плеча свернул замок и прислушался. В квартире царила полная тишина.

Элен вошла вслед за мной. Из прихожей я проследовал в коридор, по обе стороны которого располагались жилые помещения. Полуоткрытая дверь справа вела в столовую, в которую я заглянул лишь мельком, сосредоточив свое внимание на плотно закрытой двери слева, за которой могли находиться либо спальня, либо кабинет.

Наклонившись, я заглянул в замочную скважину. В комнате царил полумрак.

Я действовал быстро, почти автоматически: включил свет в коридоре и вновь подошел к двери. Она оказалась не запертой. Оттолкнув Элен, я одним толчком распахнул ее настежь и присел на корточки. В ту же секунду из темного угла комнаты раздались два револьверных выстрела. Позади меня посыпалась штукатурка. Послышался какой–то шелест, а затем скрип оконной рамы. Я рванулся с места и, наткнувшись на низенький столик, отшвырнул его в сторону невидимой двери. Ударившись в закрытую дверь, он отскочил. Я подбежал и, распахнув ее, увидел распахнутое окно.

Комната была пуста. Подойдя к окну, я осторожно выглянул наружу.

Невдалеке вырисовывались очертания развалин. Преследовать здесь убийцу было слишком рискованно, да и бесполезно, Убийцу?! Да, именно убийцу, поскольку я успел заметить в первой комнате силуэт человека в кресле.

Закрыв окно, я нашел выключатель и зажег свет. Да, это был кабинет Бенни Матика — его безжизненное тело свисало с кресла. Элен стояла в коридоре, прижавшись к стене. Я взял ее за руку и мы вместе вошли в кабинет. Она судорожно вцепилась в мою руку и прошептала:

— Он… Он…

— Убит.

В левой части груди Бенни чернели два небольших отверстия.

— Ты видел… кто это был?

Я взглянул на Элен. Она дрожала.

— Нет. Я упустил его.

— Что… мы будем делать?

Она была на грани обморока.

— Дай минутку подумаю.

Время. Черт возьми, я не мог позволить себе быть впутанным в еще одно убийство! Было очевидно, что Бенни Матика застрелили всего несколько минут назад. Возможно, как раз перед нашим приходом. Звук выстрела вполне мог быть заглушен шумом бульдозеров и грохотом отбойных молотков.

Не теряя времени, я принялся за тщательный обыск помещения. Бенни Матик не принадлежал к числу людей с богатой фантазией и никогда не отличался изобретательностью. Поэтому я был уверен, что если он что–нибудь и спрятал здесь, то обязательно это разыщу. Прежде всего я нашел перчатки Бенни и, натянув их, принялся просматривать содержимое ящиков, шкафов, сервантов, прощупывая и простукивая ниши, и вообще все, где мог быть оборудован тайник.

Однако поиски оказались тщетными. Мне попался лишь «кольт» в плечевой кобуре, две связки банковских билетов и шкатулка со счетами. Впрочем, так и должно было быть.

Элен молча слонялась по коридору.

— Место чистое, — сказал я, подойдя к ней.

Она не поняла и удивленно посмотрела на меня.

— Обыска здесь не производили, — продолжал я. — Он успел только прикончить Бенни… Возможно, это и было его единственной целью.

— Дип… Они могут…

— Что?

— Они могут подумать, что это ты…

— Успокойся. Пока еще никто ничего не знает.

— А мог кто–нибудь там, снаружи, увидеть его? Или нас?

— Этот корпус почти пуст, нас вообще никто не увидит. А сейчас мне нужно позвонить по телефону.

— Пожалуйста, только побыстрее. Я больше не в состоянии оставаться здесь.

Я набрал номер Беттена и спросил, не звонил ли ему Кэт. Он ответил, что Кэт оставил для меня номер телефона. Поискав в справочнике телефон бара Гими, я позвонил и попросил позвать Роска Тейта. Через минуту тот взял трубку.

— Тейт слушает.

— Говорит Дип. Имею для вас новость.

— Не делайте одолжений.

— Надеюсь, вы оцените ее должным образом. Бенни из Бруклина убит. Я нахожусь в его квартире.

Секунды две он молчал. В трубке было слышно его тяжелое дыхание.

— Вы, Дип? — Он подчеркнул слово «вы».

— Не будьте идиотом, Роск. Я нашел его мертвым.

— Когда вы к кому–нибудь приходите, тот часто умирает. Хард будет несказанно рад. Не думаю, чтобы вы ему звонили.

— Нет, такого намерения у меня не было. Кстати, здесь со мной Элен, и если вы пожелаете сделать сообщение Харду…

— Вы негодяй.

— Это все слова. Ближе к делу.

— Хорошо, послушаем ваш совет. Вы, разумеется, готовы его дать?

— Вы правы. Нам нужно, чтобы тело убитого обнаружили. Вы можете сказать, что пришли к Бенни получить важные документы и нашли его мертвым.

Не беспокойтесь, нас никто не видел и не увидит. А вы будете держать свой рот на замке…

Ни слова не говоря, Роск бросил трубку.

Предложив Элен припомнить все, чего она касалась руками, я стер платком возможные следы, протер дверные ручки, снял перчатки и, притворив кончиком ботинка дверь, вышел с ней из дома.

На улице было тихо — рабочие ушли. Сгущавшиеся сумерки быстро окутывали город, всюду царило спокойствие, как будто ничего и не случилось. Вскоре мы поймали такси. Элен все еще дрожала. Она никак не могла отогнать от себя мысль о происшедшем.

Мы подъехали к ее дому. Я поднялся наверх и предложил ей прилечь, затем дал аспирин, прикрыл одеялом и осторожно погладил по голове.

— Прошу тебя, оставайся здесь, пока я не позвоню.

— Пожалуйста, Дип… Не делай ничего…

— Не беспокойся.

— Ты можешь все испортить.

— Я буду осторожен.

Она покачала головой и с ноткой отчаяния сказала:

— Вообще ничего не делай. Не разрушай все хорошее, что у нас есть.

Мне оно очень дорого. Мы сможем уехать… если ты ничего не натворишь.

— Милая…

Больше я ничего не сказал, но, очевидно, выражение моего лица было более чем красноречиво.

— Все, что тебе нужно, это стрелять из револьвера. Но тогда конец для нас обоих. И ты это знаешь не хуже меня.

Я молчал.

— У тебя что–то на уме?

— Тут не обошлось без клуба «Рыцарей Совы».

— Но зачем же тебе связываться с этим проклятым клубом? Ты бы мог предоставить действовать полиции.

Есть вещи, которые никак нельзя объяснить женщине, как бы близка она ни была. Особенно когда в ее голове прочно засела определенная мысль.

— Элен, мои намерения тебе отлично известны. Лучше, если мы сейчас не будем это обсуждать. Все уже обдумано и предрешено. В данный момент мне необходимо кое–что выяснить. Обещаю быть осторожным. При первой возможности я тебе позвоню или приду сам.

В конце концов мне удалось убедить ее подчиниться неизбежному ходу событий и успокоить. Выйдя из дома, я зашел в будку и набрал номер телефона, переданный мне Кэтом через Беттена.

— Кэт?

— …Это вы, Дип?

— Да. Где ты был?

— Откуда ты говоришь?

— От Элен.

— Ты знаешь бар Весельсмана?

— Да.

— Я здесь. Если тебе нужен Лео Джеймс, приезжай.

— Где его разыскали, Кэт?

— Ты проделал ему большую дырку в плече возле шеи. Чарли Виц нашел доктора. Это Андрес. Помнишь Андреса? Лет пять назад копы пытались накрыть его на наркотиках. Но он выкрутился.

— Я помню.

— Хорошо. Он связан с «Синдикатом». Лео знал, к кому обратиться.

Теперь понимаешь, что это значит?

— Да. Случай в моем доме — дело рук «Синдиката». А где он теперь?

— Здесь рядом. Как раз за углом в жилом доме. Номер 2224. Он прибыл прямо на квартиру Андреса. Виц сторожит его там. Приезжай и мы его возьмем.

— Через двадцать минут я буду на месте. Да, убит Бенни Матик.

— Бенни?.. Но кто же мог?

— Похоже, что организация, ведь Бенни пробовал взять клуб в свои руки. Видимо, он убеждал их, что владеет портфелем Беннета. Долго этот блеф не мог продолжаться, а наше вмешательство только ускорило его разоблачение. Помнишь ту встречу у Гими? Ты знаешь, кто там был?

— Конечно. Представители руководства.

— Бенни все еще пытался им что–то доказать, но наш визит спутал ему все карты. Он стал не только не нужен им, но даже опасен. Пока я так себе все это представляю, но постараюсь разобраться поточнее. А сейчас еду к тебе. Все!

— Хорошо. Жду…

Бармен сказал, что он действительно видел парня, которого я ему описал, он сидел здесь, пил пиво и как будто кого–то поджидал. Но минут десять тому назад он вышел.

По–видимому, Кэт пошел взглянуть, нет ли там другого выхода, или захотел предупредить Вица о моем скором прибытии. Так или иначе, мне следовало подождать.

Однако через несколько минут я понял, что надо действовать и действовать быстро. Что–то закручивалось в очень опасном направлении. Я бросил на стол доллар и, не дожидаясь сдачи, поспешил на улицу. Кэт сказал: «Как раз за углом… Номер 2224»… Да, но за каким углом, черт возьми! Здесь было целых четыре угла!

Угол слева был ближайшим и я помчался туда, но оказалось, что там дома 2224 нет. Тогда я побежал обратно, ощущая на себе любопытные взгляды прохожих, завернул за угол, и вскоре убедился, что нужный мне дом расположен как раз напротив, через улицу.

Это было старинное мрачное здание. Несмотря на ранний час, в доме светились только два окна на первом этаже. Кэта нигде не было видно.

Единственное, что приходило в голову: Лео Джеймс покинул дом и Кэт последовал за ним.

Однако в этом следовало убедиться. Одним прыжком я одолел шесть ступенек крыльца и оказался у раскрытых дверей, ведущих в зияющую черноту вестибюля. Меня охватило смутное чувство тревоги и я осторожно проскользнул внутрь.

У самой двери стояли ботинки Кэта. Внезапно откуда–то сверху прогремел выстрел и тишину прорезал короткий человеческий вопль.

Я нащупал лестничные перила и крикнув: «Кэт!», отскочил в сторону.

— Я здесь, Дип! — послышался сверху его голос.

В ту же секунду прогремел еще один выстрел, а затем еще. Неизвестный стрелял на мой голос. Прижимаясь к стене, я поднялся на лестничную площадку второго этажа, остановился и прислушался. Где–то совсем рядом послышался слабый стон. Я подошел ближе, нащупал открытую дверь и шагнул внутрь.

— Кэт?

— Наверх… На крышу. Возьми его, Дип. Здесь другой ход…

Он взял мою руку и указал направление. Я понял. Большинство подобных домов имеют одну лестничную клетку, по которой можно подняться на крышу, а здесь оказался запасной ход.

Ни слова не говоря, я пересек темное помещение и через несколько секунд обнаружил дверь на площадку запасной лестницы. С быстротой, на какую только был способен, я взлетел наверх.

Было время, когда крыши домов являлись моей стихией, поэтому здесь я почувствовал себя вполне уверенно. Прежде всего я подумал, что неизвестный не мог выскользнуть из дома по главной лестнице, предполагая там засаду.

Вероятнее всего он уже на крыше. Остановившись у выхода, я снял плащ и в ту же секунду раздался выстрел. Я выскользнул на крышу из будки и притаился за ней.

Наступила ночь. Густые облака закрывали небо, но в западной части города виднелись расплывчатые пятна фонарей. Я снял ботинки, осторожно обогнул будку и присел так, чтобы видеть края крыши. На фоне мутноватого света фонарей вырисовывались контуры труб, дымоходы, антенны, слуховые окна… Затем на них наплыла какая–то тень и стала медленно удаляться.

Неизвестный не мог позволить себе переждать. Несомненно, его выстрелы были услышаны внизу и он располагал считанными минутами.

Я приближался к нему довольно быстро, однако он услышал мои шаги и обернулся. Но все–таки опоздал — в его лицо полетела моя шляпа. Он выстрелил наугад, но это было все, что успел сделать. Я выбил ногой его револьвер и тот с грохотом покатился по крыше.

Однако на какую–то долю секунды я потерял равновесие и упал на руки.

Парень взвизгнул и бросился на меня. Я увернулся и вскочил на ноги. Парень оказался неплохо тренированным. Он начал ложную атаку, нацеливая удар мне в голову, но я умышленно сделал неверный выпад. В ту же секунду он провел удар в висок, но немного задержался и напоролся на мой рубящий удар снизу, заставивший его на мгновение приподняться на носки. Я уже подготовился нанести новый удар, но он обхватил меня за плечи и повис. И в этот момент я узнал его: это был Арти Хэл, он приводил в исполнение смертные приговоры «Синдиката».

Я разжал его руки и с силой отшвырнул от себя; будучи уверен, что он распластается у моих ног. Однако хитрый негодяй, падая, ловко подсек меня и я упал на спину. Но падая, подогнул ноги, готовя ответный удар на случай атаки. Профессиональный убийца, видимо, понял это и не пошел на риск.

Вскочив на ноги, он бросился к краю крыши, намереваясь перепрыгнуть пятифутовую пропасть, отделяющую его от крыши соседнего дома. И тут произошло неожиданное — разбежавшись, он вдруг зацепился за проволочную антенну и полетел вниз. Через мгновение до меня донесся стук упавшего тела.

Подобрав шляпу и сунув ноги в ботинки, я схватил свой простреленный плащ и, натягивая его, бросился вниз. Сирен пока не было слышно, но полиция могла появиться и без шума. Найдя выключатель в проходном коридоре, я зажег свет.

Кэт смотрел на меня с пола и слабо улыбался.

— Взял его?

— Он мертв. Что здесь произошло?

Кэт кивнул в дальний конец коридора. Я быстро прошел туда и включил свет. Около стены лежал парень. На его светлой рубахе расплылись свежие пятна крови.

Я вернулся к Кэту. Он не позволил прикасаться к себе, но прижимал скрещенные руки к груди.

— Я вызову доктора.

— Бесполезно.

— Чепуха. Я приведу доктора и все будет в порядке.

Слабым жестом он остановил меня.

— Я получил свое. Никакие доктора уже не помогут. А ты, Дип… беги.

— Но что случилось?

— Виц очень спешил… подал мне знак. Я вышел… и увидел парня… Он шел сюда. Я… узнал его. Он «ликвидатор».,. Кличка «Торпеда»…

— Я его тоже узнал. Это Арти Хэл. Теперь он сам ликвидирован.

— Он из «Синдиката»… Ты все понял?

— Да. Видимо, его послали помочь Лео Джеймсу. Это твоя работа? — Я кивнул в сторону убитого парня.

Кэт качнул головой, закашлялся и передал мне свой револьвер. Прошло несколько минут, прежде чем он снова смог заговорить.

— Дип…

— Слушаю.

— Повидай клерка… «Вестхемптон»… Насчет звонка Мори Ривсу…

— Помню.

С улицы донесся звук сирены.

— Поспеши, Дип… На крышу… Как в старые времена… Беги.

— Кэт, а может быть…

— Нет, нет… со мной покончено… Я все понимаю… Старые рыцари…

Совы. Не так уж много было забавного… Все время беспокойство… Зато теперь никаких забот.

Он изобразил пальцами забавную фигуру, о которой я уже позабыл. Это был тайный знак «Рыцарей Совы». Я усмехнулся и показал ответный знак.

— Время, Дип…

Он протянул руку. Я крепко пожал ее и, обменявшись с ним последним взглядом, бросился к лестничной клетке. Внизу снова завыла сирена. Я поднялся на крышу, а когда спустился вниз, позади уже лежал целый квартал.

Взяв такси, я заехал на несколько минут к Кэту, привел себя в порядок, спрятал его револьвер и вновь сел в поджидавшее меня такси…

«Вестхемптон» представлял собой отель низшего класса. Это было дешевое третьеразрядное место, где обитали люди, выбитые из колеи жизненными невзгодами. Некоторые так и заканчивали тут свой жизненный путь. Они слонялись без дела, проживая свои скудные сбережения, чтобы затем опуститься еще ниже, довольствуясь грязными блошиными матрацами и похлебкой из картофельных очисток.

Я вошел в вестибюль и огляделся. У лифта две молодые девушки в модных пальто громко обсуждали новую театральную постановку. Мрачного вида слуга выколачивал пыль из спинки дряхлого кресла. Клерк за конторкой сортировал письма, насвистывая что–то под мелодию из транзистора. Когда я подошел к нему, он кивнул.

— Комнату?

— Кэт просил меня повидать вас.

Клерк как две капли воды походил на проживающих в этой ночлежке. Его лицо не выражало никаких эмоций, кроме равнодушия ко всему окружающему.

— Кэт?..

Было два пути продолжать игру, и я выбрал первый, который понятен всем, положив перед ним двадцатидолларовый билет.

— Верно, Кэт.

Он взглянул на банкноту, однако его лицо оставалось бесстрастным:

Тогда я перешел ко второму варианту: распахнул пальто, чтобы он мог увидеть револьвер и слегка улыбнулся. Он действительно покосился на него и, видимо, понял, что игра окончена.

— Меня зовут Дип, — представился я.

Его ладонь проворно накрыла банкноту.

— Кэт сказал, что вы можете вспомнить номер. Тот, о котором говорил Вагнер.

— Да. — Он облизал свои пересохшие губы. — Но они…

— Не беспокойтесь, — прервал я его. — Они оба мертвы.

Клерк оторвал свой взгляд от бювара и медленно поднял голову. Он видел много разных глаз на своем веку, знавал людей, которые не раздумывая применяют револьвер и, видимо, убедился, что дальнейшее продолжение игры опасно.

— Я не хотел бы… чтобы меня пристукнули.

— Если кто–нибудь спросит, вы не видели меня раньше.

— Кэт… Вы скажите ему…

— Он теперь мертв, парень.

— Господи!

— Какой был номер?

— Два–ноль–два–ноль–два. Это рифмуется. В одной песенке есть похожая рифма. Вот почему я запомнил.

— Телефонную станцию помните?

— Нет…

Но и этого было достаточно. Оставив его, я прошел через холл к телефонной будке, позвонил на станцию и назвал номер, попросив дать мне список всех абонентов с этим номером, но с разными индексами. Дежурный спросил, откуда я звоню, и попросил обождать.

Клерк наблюдал за мной из конторки, как мышь из норы. Минут через пять задребезжал телефон. Я взял трубку. Дежурный предложил опустить центовик, а потом принялся диктовать индексы и имена. Когда он назвал шестой, Я сказал:

— Стоп. Все, благодарю вас.

Итак, Мори Ривс и Лео Джеймс получили поручение ликвидировать меня.

Позже кто–то, рангом повыше, отложил выполнение этого поручения. Убийцы обратились к первоначальному нанимателю и получили приказ действовать.

К кому же они обратились? Кому звонили? Шестым в списке индексов было имя Хью Педла…

Глава 12

Старый голландский округ значительно изменился после того, как лет десять тому назад в его центре снесли ветхие постройки и воздвигнули новые современные здания. Да, район изменился, но люди остались прежними: на выборах они голосовали за тех, кто предлагал больше, нисколько не заботясь, к чему это приведет.

Хью Педл покупал их голоса без всяких затруднений. Он имел значительное влияние в политических кругах и со временем добился независимости благодаря тому, что контролировал крупный район. И люди охотно отдавали ему свои голоса, не задумываясь о сущности его действий, которые всегда оставались для них тайной. Он был местным Санта Клаусом, проявлявшим хоть какую–то заботу о благоустройстве жилья и готов был разрешить все их вопросы и сомнения.

Хью Педл жил в добротном красивом доме, в прошлом заметно выделявшемся среди прочих. Теперь же, в окружении новых зданий, он выглядел явно устаревшим.

Я зашел в ближайший бар, заказал чашку кофе и поговорил с барменом.

Он рассказал, что хозяином дома является Хью Педл, у него есть слуга и приходящая кухарка. Педл занимает второй этаж и имеет особый индивидуальный лифт. Под ним проживают почтенные люди, а именно городской пожарник, рыжеволосый артист–комик и владелец бакалейного магазина, Поблагодарив за сведения, я расплатился и вышел на улицу. Было десять часов. Темные тучи медленно ползли на запад. В воздухе пахло дождем и было прохладно. Именно в такую ночь когда–то я, Беннет и Оджи, готовясь к стычке с бандой Дельроя, доставали оружие из нашего тайника в подвале клуба. Но, черт возьми, неужели я становлюсь сентиментальным!

Я постарался стряхнуть эти воспоминания, но вдруг почувствовал, что на какое–то мгновение коснулся чего–то важного, но чего именно, понять не мог. Осталось только ощущение, что это была какая–то ключевая мысль.

Я чертыхнулся и ускорил шаги.

Вестибюль был небольшим и, чтобы он казался более просторным, на все стены повесили зеркала. Прямо напротив входной двери был устроен лифт, а справа от него начиналась лестница. Пустая кабина лифта находилась на втором этаже. Здесь же, возле лестничной площадки, имелось небольшое освещенное фойе. Я прошел через него и открыл незапертую дверь, которая вывела меня на крытую террасу, опоясывавшую весь второй этаж с южной стороны. Французские окна были занавешены, но одно из них казалось неплотно прикрытым и могло служить превосходным входом. Но прежде, чем попробовать проникнуть внутрь, я решил сначала пройти террасу до конца.

Там оказалось две двери. Последняя, по–видимому, вела на кухню и была заперта. Другая, наполовину застекленная и обрамленная причудливой инкрустацией, очевидно, вела внутрь помещения. Оттуда струился слабый свет.

Было еще не слишком поздно, чтобы представить Хью Педла лежащим в постели. Скорее всего, ни его, ни прислуги дома не было. Но почему же тогда горел свет?

Лезвием ножа я сдвинул внутреннюю защелку, открыл дверь и вошел. Еще на террасе я заметил, а здесь убедился, что Педлу не нравились простота и скромность. На полу здесь лежали толстые ковры, а в полумраке вырисовывались контуры дорогой современной мебели.

Я прошел мимо тускло поблескивавшего черным лаком рояля и остановился у открытой двери справа. На низеньком столике горела лампочка, прикрытая желтым абажуром. Здесь было нечто вроде библиотеки: две стены сплошь закрыты полками с книгами, а напротив, между окнами, стоял буфет красного дерева. Высокие спинки тяжелых кожаных кресел отбрасывали тени. Возле черневшего слева проема двери, на специальном столике, стоял телевизор, рядом висело овальное зеркало. В квартире была полная тишина и в ней мне почудилось что–то опасное и настораживающее.

Держа револьвер перед собой, я подошел к открытой слева двери и, заглянув внутрь, убедился, что это спальня. На кровати виднелась неподвижная фигура.

Я сделал шаг в комнату и нащупал у двери выключатель. Но как только вспыхнул свет, понял, что попался, как глупый сосунок: на кровати лежал связанный парень с кляпом во рту.

В позвоночник мне уткнулось дуло пистолета.

— Брось его, — прозвучал резкий голос, и я уронил свой револьвер на пол.

Меня ткнули в спину, и я сделал два шага вперед.

— Теперь повернись.

Я повернулся.

— Привет, Тони.

Парень с бледным вялым лицом сдержанно кивнул мне в ответ. Он работал на «Синдикат» и тоже был исполнителем смертных приговоров. В нескольких футах позади него стоял еще один парень с револьвером в руке. Он смотрел на меня удивленно и с некоторым беспокойством. Затем порог переступил Ленни Собел. Улыбаясь, он подобрал с пола мой револьвер и сунул его себе в карман.

— Ты носишь удобную штучку, Дип, — сказал он, бросая на меня злобный взгляд. — Не тот ли это револьвер, что ты отнял у копа…

— Тот самый, — ответил я. — Ты должен это помнить, Ленни. Я дважды бил тебя этой штукой. И оба раза в одно и то же место.

Тони хихикнул, но, заметив взгляд Собела, нахмурился.

— Я помню, — мрачно сказал Собел, — и все время ждал расплаты.

— Вот и дождался.

Прежде, чем Ленни успел что–либо ответить, Тони сказал:

— Нам лучше бы уйти отсюда.

Собел нахмурился.

— Я сам это решу, когда нужно будет.

Но бледнолицый мерзавец не сдавался. Он передернул плечами и сказал:

— Вы работаете на тех же хозяев, что и я. Они поручили нам прихватить здесь одного паренька и мы это сделали. Педла мы упустили, это верно. Но захватили этого и теперь должны вернуться.

Собел не любил напоминаний о том, что над ним стоят хозяева, поэтому нахмурился и еще более злобно взглянул на меня, сжимая пистолет.

Чтобы разрядить обстановку, я кивнул на скрученного веревками парня:

— Лакей может задохнуться.

— От него мало пользы, — ответил Тони, — завтра его развяжет кухарка и… покормит.

Собел некоторое время молчал, покусывая губы, а затем спросил:

— Вы что–то искали, Дип?

— Полагаешь, это «что–то» и есть ты?

Он проигнорировал двусмысленность сказанного.

— Значит, вы знали, что Педла здесь нет, следовательно имеете представление, куда он направился.

— Ошибаешься, Ленни. Я пришел сюда за Педлом и если вы его упустили, значит, и я тоже.

— Но я удачливее вас, Дип, — насупился Собел. — После Педла мы собирались разыскать вас. Но вы сами объявились… Это хорошо. Педл не сможет долго прятаться. Мы быстро до него доберемся… С вами же все обстоит несколько иначе. Но вы могли бы облегчить нам это дело.

— Буду рад.

— Вы ведь можете выбрать лучший вариант?

— А именно?

— Спокойно выйти отсюда, спокойно сесть в машину и ехать туда, куда мы вас доставим?

— Или?

— Не глупите. Вам это не идет. Или мы вынесем вас с парой дырок в голове, чтобы сбросить в первую попавшуюся канаву.

Я еще раз взвесил шансы. Оба негодяя были достаточно опытными и держали пальцы на спусковых крючках. С любым из них я вполне мог бы справиться. Но с двумя…

— Я пойду, — сказал я спокойно.

Мы прошли через главную дверь, спустились по лестнице и, никого не встретив, вышли на улицу. Полуосвещенная улица была малолюдна. Мы прошли футов тридцать и приблизились к стоявшему у тротуара «понтиаку» нового образца. Со стороны могло показаться, что к машине подошла группа старых друзей. Все движения моих сопровождавших были отработаны до совершенства и никто не смог бы ничего заподозрить. С другой стороны, любой попытавшийся поднять тревогу, был бы убит на месте.

Я сидел, сложив руки на груди и ощущая дула револьверов, упершихся мне в бока. Ленни уселся рядом с водителем. Полу обернувшись, он поглядывал на меня, явно наслаждаясь своим успехом.

Шофер уверенно вывел машину на Вестсайдскую автостраду и увеличил скорость. Гангстеры не делали никаких попыток скрыть от меня свой путь. А это могло означать только одно: я не должен был вернуться. Конечно, я мог приблизить неизбежный конец, но это их совершенно не беспокоило.

Оставалось только выжидать.

Ситуация складывалась неблагоприятная. Оджи уже не было. Не было и Кэта. И никто не знал, где я нахожусь. На этот раз моя ошибка могла оказаться последней.

Парней, сидящих по бокам от меня, я отлично знал. При малейшем неосторожном движении они будут стрелять. А потом с аппетитом поужинают: для них это обычная работа и лишние доллары.

Собел обернулся. На его лице играла самодовольная ухмылка.

— Зудит, Ленни? — спросил я.

Он удивленно приподнял брови.

— Ты так вертишься, и я подумал, что, может быть, у тебя зад чешется.

Тони снова хихикнул.

— Вы становитесь забавным, Дип, — сказал Собел.

— Подумай об этом еще немножко.

Он не уловил моего намека, но улыбка сползла с его лица.

— Ты слишком стар, Ленни, чтобы справиться с большим делом.

— Я уже давно думал о таком повороте событий.

— Тогда тебе следовало бы думать лучше.

— Не беспокойся, все предусмотрено. Никто и ничто тебе уже не поможет.

— Думаете, он был один? — встрял Тони. — Такие, как он, обычно имеют прикрытие.

— Просто наш парень забыл про себя, — проговорил Собел, злорадно поглядывая на меня.

— Я думаю иначе, — возразил Тони.

— А я не думаю, а знаю. Я знаю его больше двадцати лет.

— Но его здесь долго не было.

— Такие парни не меняются, Тони. Ты должен это понимать. Не правда ли, Дип?

Я пожал плечами. Некоторое время Тони изучал меня, а затем обратился к Собелу:

— Я бы на вашем месте немедленно его пристрелил.

— Ты не на моем месте, Тони.

— Скоро вы пожалеете об этом… — Он замолчал, а потом добавил: Что–то мне подсказывает…

— А я тебе говорю, заткнись.

Тони что–то буркнул себе под нос и замолчал. Его напарник по–прежнему прижимал дуло пистолета к моей спине.

Мы свернули с Вестсайдской автострады, переехали мост и минут через пять остановились перед закрытым рестораном.

Тони подтолкнул меня пистолетом.

— Выходи.

Он шел позади меня, подталкивая револьвером к двери, расположенной рядом с входом в ресторан.

Ленни открыл дверь и сказал:

— Я за вами.

У меня мелькнула мысль, что вряд ли может представиться более удобный случай вырваться из рук убийц, но Тони инстинктивно предвосхитил эти намерения и обрушил мне на голову рукоятку револьвера.

Я провалился в темноту.

…Мои ноги были плотно сдвинуты, а носки ботинок тесно соприкасались друг с другом. Меня не покидало ощущение, что я вот–вот упаду лицом на пол. Потом я понял, что мои руки связаны за спинкой стула, на котором я сижу в наклонном положении.

— Он приходит в себя, — послышался голос Ленни.

— Хорошо, — сказал кто–то, — суньте ему еще нашатырного спирта под нос.

Почувствовав едкую вонь, я закашлялся, отвернулся от флакона и покачал головой. Напротив меня сидел человек небольшого роста, с седыми висками.

— Приветствую, — сказал он.

Я узнал его. Они называли его мистером Колиди и разговаривали при нем тихо и почтительно. Колиди представлял в Нью–Йорке интересы «Синдиката».

Он отличался исключительной изворотливостью и, руководя крупными гангстерскими организация ми, еще ни разу не попадался в руки полиции. Его вполне можно было принять за добропорядочного отца семейства.

Остальные развалились на стульях и креслах и тоже имели довольно респектабельный вид. Некоторые из них присутствовали на том ночном собрании в клубе «Рыцарей Совы», где я свергал с «трона» Бенни из Бруклина. Теперь они с любопытством следили за мной. Я мешал их бизнесу и поступить со мной должны бы ли соответственно.

— Как вы себя чувствуете? — спросил меня Колиди.

Я смог только мотнуть головой.

— Хорошо. Вы знаете, почему вы здесь?

На этот раз я ответил:

— Нет.

— Впрочем, это не имеет никакого значения. Так или иначе, вы знаете, что нам нужно.

Отрицать не было смысла.

— Портфель Беннета. Его бумаги.

— Точно. Нас интересует именно это.

Я выдавил улыбку.

— У меня их нет и где они, не знаю.

— Это мы еще выясним. — Колиди махнул рукой. — Макси… Пожалуйста.

Ко мне приблизился громадный толстый детина с руками, подобными чугунным рычагам. Он испытующе оглядел меня и вдруг хлестнул по щеке, а потом по другой. Он бил открытыми ладонями, почти отрывая мне голову от плеч, а когда остановился, мой рот был полон крови, глаза же готовы были вылезти из орбит.

— Вы в состоянии меня слышать, Дип? — спросил Колиди. — Мне сообщили, что вы твердый парень. Естественно, вы можете догадаться, что вас ждет: будете говорить или умрете. Очень медленно…

— Я знаю вашу методику, — кое–как проскрипел я. — Но это ничего не даст.

— Он лжет, — проговорил Собел.

— Почему вы так думаете?

— Потому что знаю, в каких отношениях были эти парни. Беннет все оставил ему.

— Он бы уже использовал эти бумаги.

— Послушайте, — настаивал Собел, — никто не может сказать, какую игру он собирался вести. С Беннетом все было ясно, а этот что–то затевает. От него всего можно ожидать. Даю голову на отсечение, что он знает, где бумаги. Нажми и он заговорит.

— Возможно, вы хотите что–нибудь сказать, Дип?

Колиди произнес это так вежливо и вкрадчиво, так задушевно, что даже зная его, я удивленно поднял брови.

— Говорите. Мы с удовольствием вас послушаем, — продолжал он.

— Черт возьми, если вы собираетесь уничтожить меня — начинайте…

— Не к спеху. Мы располагаем временем, чего нельзя сказать о вас.

Будет гораздо лучше, если вы заговорите.

— Еще, мистер Колиди? — встрепенулся Макси.

Тот остановил его движением пальца.

— Может быть, через минуту–две. Вы видите, Дип, Макси уже беспокоится. Скоро вы увидите, что он может проделать с сигаретой. И даже с обыкновенными спичками. И с булавками тоже. Есть у него в запасе и различные хирургические штучки. В этом вы скоро убедитесь.

— Это ни к чему не приведет. Только потеряете время.

Сделав усилие, я глубоко вздохнул. Рук своих я уже почти не чувствовал. Туго затянутые веревки затрудняли циркуляцию крови.

— Сопротивление может оказаться весьма болезненным, Дип. Говорить разумнее.

— Ладно, спрашивайте. Что вы хотите знать?

— Так–то оно лучше, — улыбнулся Колиди. — Начнем, пожалуй, с вашего друга. Кто его убил?

— Вы…

— Разумеется, нет. Это был бы совершенно неоправданный риск. Хотя Беннет из–за своих старомодных привычек создавал некоторые неудобства, но парень он был надежный. Правда, чересчур самостоятельный. Так что, нет.

Никто из нас к этому не причастен. Вы занимались этим делом. Пришли к какому–нибудь выводу?

— Это мог сделать Хью Педл, — сказал я.

— Интересная мысль, — кивнул Колиди. — Наш друг Педл заметно вырос.

Он предъявлял большие требования к организации, но Беннет крепко держал его в руках. Если бы он мог действовать свободно, то стал бы крупным дельцом. Но Беннет его осаживал. Кроме того, Педл никогда не церемонился в выборе средств, а поэтому не нужно обладать большим воображением, чтобы представить себе его действия. Так что эта мысль, Дип, неплоха. Кстати, знаете, как он действовал против вас?

— Мори Ривс и Лео Джеймс. Он нанял их, чтобы прихлопнуть меня.

— Совершенно верно. Мы могли бы вмешаться, но узнали о плане Педла уже после того, как вы ликвидировали Ривса. Конечно, мы не хотели, чтобы документы Беннета попали в неблагонадежные руки и предупредили Педла относительно вас, но он не внял нашему совету и предпочел действовать на свой страх и риск. Это доказывает, что он до сих пор не обладает бумагами Беннета.

— Так оно, наверное, и есть, — сказал я.

— Никаких сомнений. Но организация не может позволить себе потерять лицо. В последние дни, а именно после убийства Беннета, все держалось на хвастовстве Матика, так как была вероятность, что изворотливый Бенни мог организовать убийство и овладеть бумагами. Но скоро выяснилось, что никаких документов у него не было и нет. Между прочим, его убийство до сего дня остается весьма загадочным делом. Никто в нашей организации не причастен к убийству Бенни. И если в отношении Беннета у кого–то могли быть мотивы, как, например, у тех же Бенни и Педла, то в последние дни стало ясно, что у Бенни нет тех бумаг, которые могут скомпрометировать почти всех членов клуба, да и не только их. Вы это знаете.

— Есть еще Педл, — заметил я.

— Не исключено. Но об этом мы еще его спросим. Тем более, что действия Педла в последние дни, безусловно, являются вызовом всему руководству. Но вы были нужны нам живым и невредимым, чтобы окончательно выяснить: не у вас ли эти бумаги?

— Теперь вы это знаете.

— Но пока не уверены.

— Выходит, именно поэтому хотите захватить Педла? — спросил я, стремясь продлить беседу.

Колиди понял это, но сделал вид, что никакого значения моему вопросу не придает.

— Хью Педл получит урок, который никогда уже не сможет забыть.

Хорошего парня мы обязаны подправить, независимо от того, хочет он этого или нет. Однако, если бы обнаружилось, например, что он овладел бумагами Беннета и нам их не предъявил, то его положение стало бы аналогичным вашему. Кажется, я выражаюсь ясно?

— Да, а пока что ваш парень застрелил моего нового друга.

— Верно. Вы ухлопали Мори и ранили Лео. Мы не могли не позаботиться о раненом и послали к нему нашего парня. Лео, однако, оказался чурбаном, связался зачем–то с Кэтом, в результате и сам погиб и, видимо, его подвел под удар. Как видите, Дип, я с вами вполне откровенен. Полагаю, теперь вы понимаете, что ваша самостоятельность нам не нравится. Занять место Беннета в организации вы не можете. Вместе с тем, приняв наши условия, взяли бы на себя определенные функции.

— Условия?

— Они вам известны, Дип, Главное — немедленная передача пакета Беннета.

— Но я уже…

— В противном случае…

Колиди сделал многозначительную паузу.

— Вы теряете время, — подал голос Собел.

— Беседа с неглупым человеком может дать неплохие результаты, — мягко возразил Колиди.

— Но я не слышу, чтобы он кричал и вопил.

— Сожалею, но в данный момент мне это не нужно.

Голос Колиди по–прежнему был тих и мягок. Собел замолчал.

Я попытался приподнять голову, но вновь ощутил приступ сильной боли и с трудом проговорил:

— Слишком много парней погибло… Кэт, Оджи… И это еще не все.

— Вы могли бы остановить…

— Нет… К сожалению. Я больше ничего не могу сказать.

— Мистер Колиди! — В голосе Собела звучали какие–то новые нотки.

— В чем дело, Ленни?

Собел поднялся, схватил меня за волосы и торжествующе ухмыльнулся.

— Мы ведем это дело неправильно, поскольку начали не с того конца…

— безобразная улыбка искривила его рот.

— Объяснитесь, Ленни.

— Дама… Элен…

— Так. Дальше.

Колиди посмотрел на меня.

— Это так просто, — продолжал Собел, — чертовски просто. Она выручит нас. — Он наслаждался тем, что мог читать мои мысли:

— Припомните–ка, два года она играла с Беннетом, как кошка с мышкой. Он оказывал ей особое внимание, преподносил подарки, а она вела себя как настоящая актриса, закрутила его так, что он готов был для нее на все. Черт возьми, она проделывала это и со мной… При одном воспоминании мне становится не по себе. Что ж, хорошо. Я был сопливым сосунком, хотя вовремя спохватился.

Надо, правда, было намного раньше…

— Ближе к делу, — прервал его Колиди.

— Да, да. Дело в том, что Беннет зашел так далеко, что начал раскрывать перед ней свои карты.

— То есть?

— Он сообщил ей все о себе. Рассказал, чем был и как стал во главе созданного им клуба, как нажил капитал и как с ним управлялся. Вы знаете, как Беннет вышел наверх. Он пробивал себе дорогу точно так же, как Гитлер, и когда достиг вершины, окружавшие считали его хорошим парнем. Но мы–то знали его лучше. Эта дама тоже видела его насквозь. Беннет во что бы то ни стало хотел показать ей, какой он великий человек. А знаете, каким образом? — Собел окинул взглядом присутствующих. — Он хотел на ней жениться!

— Ты сумасшедший! — крикнул я. — Не Беннет, а ты имел какие–то грязные намерения… Запомни, Собел, если ты ее тронешь, я тебя убью!

— Ха–ха! Посмотрите на него.

— Да, — заметил Колиди, — в этом что–то есть.

— Возможно, вы слышали о вечере, который Беннет хотел устроить в клубе «Рыцарей Совы»? — спросил Ленни.

Колиди кивнул.

— Он собирался объявить там о своей помолвке с Элен.

Из моего рта сами начали вылетать ругательства, и я был не в состоянии остановиться, пока не охрип. Колиди медленно качал головой, с симпатией глядя на меня.

— Довольно сильная реакция, — мягко заметил он.

— И очень хорошо играет роль слюнтяя–сосунка, — добавил Собел. Беннета прихлопнули еще до того, как эта Элен успела все захватить в свои руки. Сейчас она продолжает игру с Дипом, рассчитывая, что он сможет сделать для нее то, что не успел Беннет.

Колиди медленно поднялся, его лицо приняло задумчивое выражение.

— Вы, Дип, сделали это?

— Конечно, — ответил за меня Собел. — Он дал ей пакет Беннета и попросил припрятать его, пока он не наладит нужные контакты и не устранит противников. Вот почему он охотился за Хью Педлом. — Ленни громко рассмеялся. — Хью должен благодарить нас. Если бы не мы, этот парень давно бы его прикончил… — Собел извлек из своего кармана мой револьвер и многозначительно потряс им.

Колиди поднял телефонную трубку, набрал номер и сказал:

— Мне нужно, чтобы вы привезли знакомую Беннета, некую Элен… Да, я здесь… минутку… Ленни! Ее адрес?

Ленни назвал адрес Элен, и Колиди сообщил его собеседнику. Положив трубку, он направился в другую комнату. Остальные потянулись за ним, и вскоре я услышал звон стаканов и оживленный смех. Громче всех хохотал Собел. Зазвонил телефон. Из соседней комнаты выбежал Макси и взял трубку.

В дверях показался Колиди.

— Сообщают, что птичка улетела, — произнес Макси, не вешая трубку.

— Не сказали, куда?

— Нет, но там, у дома, есть киоскер. Он задержался и видел, как она выходила с парнем. Это был наш Хью Педл.

Я стиснул зубы.

— Куда они пошли?

Макси повторил вопрос, подождал ответ и сказал:

— Они сели в такси. Взяли его на стоянке около самого киоска. Киоскер знает шофера.

— Все?

— Нет. Два парня уже разыскивают таксиста.

— Как только они узнают, куда направился Педл, пусть немедленно сообщат.

Макси передал распоряжение и положил трубку.

— Похоже, все, как вы и говорили, Ленни. События начинают проясняться.

— Ублюдок! — прорычал Собел.

— Однако очень ловкий. Действует с обоих концов… Придется его вдвойне проучить.

— Что вы намерены делать? — спросил Ленни.

— Я? Ничего. Абсолютно ничего. Я буду в каком–нибудь известном приличном баре, на виду у людей. Но вы, Ленни, вы — другое дело.

Оставайтесь у телефона и ждите звонка. Мне нужно, чтобы вы взяли Педла.

Это ваше дело и вы за него отвечаете. По–видимому, он хочет выжать из нее информацию, — Колиди остановился, о чем–то подумал и, повернувшись ко мне, серьезно спросил:

— Дип, у вас чувство к этой женщине, не так ли?

Я промолчал, но он и без того знал, что это так.

— И вы представляете, на что способен Педл?

— Да, но она ничего не знает! — воскликнул я с отчаянием.

— Неужели, сосунок? — проговорил Собел, ухмыляясь.

— Спокойно, Ленни, — резко оборвал его Колиди. — Если вы знаете, куда он мог направиться…

Я покачал головой.

— В таком случае, вернемся к нашему предложению… Если вам известно, где находятся бумаги, и вы сможете их добыть, мы берем на себя заботу о Педле и Элен будет в безопасности. Ничего, кроме папки Беннета, нас не интересует, Так как я не ответил, он пожал плечами и сказал:

— Что ж, поступайте, как знаете.

Подошел Макси.

— Шеф, вы не позволите мне попробовать. Если я сейчас…

— Не будьте столь недалеким, Макси. Дело в том, что Дип вскоре будет готов на все, лишь бы спасти любимую женщину. Ваши хирургические эксперименты не понадобятся. Он расскажет нам все… Если, конечно, действительно что–то знает. Так что придется немного подождать. Он от вас не уйдет.

Итак, все ясно. В любом случае, я должен был умереть. Колиди надел плащ, новую гамбургскую шляпу и стал похож на дельца–банкира.

Ткнув в мою сторону пальцем, он сказал:

— Держите здесь Тони и Эда.

— Я в них не нуждаюсь, — огрызнулся Ленни.

— Делайте, что вам говорят, — резко оборвал его Колиди. — Ждите звонка. Когда установят местонахождение Педла и женщины, вызовите одну из наших групп. Помните, что Педл не работает один. Следует окружить его.

Пусть действуют только под вашим руководством. Не важно, что случится с Педлом, но женщину желательно доставить сюда живой. У Макси будут два объекта. С парнями Педла не церемоньтесь. В любом случае помните, что нам нужна только информация. Я или кто–либо от моего имени периодически будем справляться о ходе операции по этому телефону. Вы — руководитель, а потому Тони и Эд должны находиться здесь неотлучно. Теперь вам все ясно?

Собел кивнул и сказал, что все будет выполнено.

У двери Колиди обернулся.

— Очень жаль, Дип, но вы зря пытались идти против нас. Думаю, вы понимаете, что у нас нет никаких личных претензий, но дело прежде всего.

Подумайте еще раз перед нашим, возможно, последним свиданием.

Мне захотелось ответить ему достойным образом, но я был не в состоянии вообще что–либо произнести…

Скрученный веревками и привязанный к стулу, я сидел, подобно манекену, и молча смотрел, как Колиди и его свита покидают помещение. В комнате остались только Собел и два бандита: Тони и молчаливый Эд. Ленни, ухмыляясь, достал пару перчаток и принялся натягивать их. Тони поднялся, закурил сигарету и заявил:

— Спущусь чего–нибудь перекусить. Целый день ничего не ел.

— Принеси и мне чего–нибудь, — попросил его молчаливый партнер.

После этого он направился в спальню и, судя по скрипу пружин, повалился на кровать.

— Долго я ждал этого часа… — злобно ухмыляясь, процедил Ленни.

Я плюнул ему под ноги.

— Ты слишком дряхлая свинья. Но придет время и я обучу тебя твисту…

И тогда это началось…

Глава 13

Я лежал на полу, понимая, что должен ощущать боль, однако чувствовал только какое–то неприятное дрожание. Каждый удар сердца отдавался в голове. Потом я услышал голос Собела, звавшего парня и требовавшего убрать меня из комнаты.

Тот неохотно вышел из спальни, потрогал меня ногой и проворчал:

— А зачем это? Ему что, нельзя тут валяться?

Ленни уже не был тем, прежним Ленни. Теперь он не имел прежнего влияния и ему все чаще приходилось повторять свои распоряжения.

— Убери его с моих глаз и не задавай больше вопросов. Отволоки в спальню и оставайся там с ним.

— А зачем это? Я устал. Когда мы его прихлопнем, нам еще нужно будет тащить труп в ту паршивую каменоломню. А когда же спать?

— Спи в кресле. Убери его в спальню. И хватит болтать.

— А он еще живой?

— Хватит. Тащи…

Чтобы тащить, Эд должен был отвязать меня от стула. Чертыхаясь, он схватил меня под мышки и поволок по полу в спальню, а там бросил на ковер, лицом вниз. Нисколько не заботясь, жив ли я или нет, Эд вышел из спальни и проворчав что–то, принялся звенеть стаканами и бутылками, приготовляя питье.

Собравшись с силами, я подтянул колени и попытался подложить под себя руки. Разумеется, из этого ничего не вышло, но внезапное движение вызвало неожиданный эффект: оно восстановило боль — боль подавляющую, режущую, совершенно невыносимую. Сознание затуманилось и я вновь упал лицом вниз…

Вскоре Эд вернулся с веревками, которыми я был раньше привязан к стулу. Он встал на колени, связал мне руки и ноги, а затем как ни в чем не бывало завалился на кровать. Слышно было, как в соседней комнате Ленни готовит себе питье, вполголоса изрыгая проклятия. Эд дышал ровно и легко.

Он еще не совсем заснул, и я опасался потревожить его неосторожным движением. В руках все еще чувствовалась колющая боль Но связал он меня непрофессионально: небольшого напряжения мускулов оказалось вполне достаточно, чтобы ослабить натяжение веревок.

Боль стихла, и я почувствовал, что никаких сколько–нибудь серьезных повреждений у меня нет, но пока должен был лежать и выжидать своего часа, обдумывая новые факты и пробуя связать воедино различные концы нити.

Почему был убит Беннет? Видимо, он представлял для кого–то угрозу, поскольку обладал значительной властью и вел дела по собственному усмотрению.

Колиди признал это, а Педл доказал своим присутствием на собраниях в клубе. Имелись и другие свидетельства. Колиди сказал весьма важную вещь: у «Синдиката» не было намерения убрать Беннета, им было удобнее придержать его, а не убивать. Этому можно верить. Разумеется, Беннет знал много тайн организации. но ведь он был частью ее. Нет, мощный гангстерский «Синдикат» тут ни при чем.

Тогда что же? Остается предположить, что в его убийстве замешано определенное лицо. Вильсон Беттен? Мотивы для устранения Беннета у него были, поскольку при определенных условиях он мог завладеть значительной частью наследства. Но этим дело и ограничивается. Ни одна ниточка, ни один след к нему не ведут.

Бенни? Неправдоподобно. Мотив тоже есть, но мерзавец Бенни не был способен на такого рода шаги. Если бы он задумал нечто подобное, Беннет первым бы это узнал. Или это заметили бы другие. В любом случае организация ликвидировала бы Бенни. С документами Беннета он стал бы намного опаснее для всех. А его блеф? Но он продолжался всего несколько дней и закончился тем, чем и должен был закончиться, то есть убийством.

Убрать Бенни должен был «Синдикат». Но они его не убивали…

Тут замешано какое–то определенное лицо. По–видимому, оно намеревалось что–то найти. Что? Предположим, папку Беннета. Но если это же лицо убило Беннета, остались бы явные следы тщательных поисков. Однако какая непоправимая ошибка с моей стороны! Заняться тщательными поисками в квартире Бенни и не удосужиться определить калибр револьвера, из которого стрелял неизвестный. Непростительная оплошность! А вдруг калибр тот же, что и в случае с Беннетом?

Было еще убийство Тилли, почти забытое в последние дни. И еще кое–что, а именно вывод, к которому я пришел: тот, кто убил Тилли, прикончил Беннета и пытался убить меня. Здесь нити связывались крепко.

Педл? Нет. Категорически нет! Этот ублюдок не мог действовать вслепую, не имея представления, где именно находится папка Беннета. Да и орудия убийства, не употребляемые профессионалами: мелкокалиберный пистолет и бутылка. И то и другое, разумеется, смертельное, хотя и не всегда надежное оружие. Особенно бутылка. Забава для подростков. Однако эта забава раскрутила целую серию убийств, конца которым не видно.

С самого начала все выглядело довольно странно. Прежде всего убийца считал, что Беннет хранит документы у себя дома. В этом он не сомневался.

Никто же из синдикатских людей такого предполагать не мог. Далее, убийца знал, что в доме находятся Беннет и Дикси. Он выжидает. Как только Дикси уходит, убийца звонит в дверь. Беннет предполагает, что это вернулся Дикси, открывает и убийца стреляет. Стреляет он один раз. Пуля попадает в шею Беннета. Возможно, Беннет упал, но еще жил. Убийцу охватила паника. Он бросился вниз, оставив свое намерение обыскать квартиру.

Что же, собственно, произошло потом? Вероятнее всего, Беннет узнал убийцу и мог предположить, куда он побежал. Раненный, он бросился за ним.

Для этого он использовал пожарную лестницу: спустился во двор и через него попал на аллею, короче, проделал тот самый путь, которым я преследовал Мори Ривса после убийства Оджи. Только я двигался наискосок, преодолевая преграды, а он, должно быть, бежал вдоль самого дома. Все это время Беннет зажимал рану, но произошло внутреннее кровоизлияние и он умер прямо в аллее.

Так. Теперь Тилли. Она возвращалась домой после очередной попойки.

Сокращая путь, Тилли должна была пройти через аллею. Она заметила убитого, а узнав его, плюнула и пошла дальше. Позднее, спохватившись, что сболтнула лишнее, она почувствовала страх. Но почему? Только лишь потому, что проговорилась в беседе со мной? Нет, не может быть. Значит, она знала больше. И это вселило в нее ужас…

А затем в аллее появился Педро и обобрал убитого. Где же в это время был убийца? Учитывая последующее, несомненно, где–то поблизости. Он видел Тилли и Педро, хотя мог и не знать последнего. Но он определенно знал Тилли. Педро, занятый своим делом, не видел убийцу. А она? Не исключено. А если это так, то смерть ее вполне объяснима. Затем убийца перенес труп в дом. Но зачем? А что если представить себя на его месте? И цель убийства — деньги и документы? Да, при подобных обстоятельствах, я лично прежде всего подумал бы о времени. Оно понадобилось бы для розысков в доме. Поэтому, прежде всего, надо было бы убрать тело, которое могло привлечь в дом непрошеных свидетелей и полицию. Для этого не обязательно, конечно, тащить его в дом, но… здесь нельзя также исключить намерение убийцы запутать следы, что, как известно, и удалось.

Так или иначе, но он перетащил Беннета в дом и поднял его с помощью лифта наверх. Затем он приступил к обыску, но все старания оказались напрасными. Полицию ввела в заблуждение одна деталь. Беннет потерял много крови, ее следы обнаружили не только на ковре и на полу, но и на входной двери, за которую он хватался. Кто же мог предположить, что он выходил из дома? Любой бы посчитал, что это нереально. И тем не менее, это факт.

Только вернулся он не сам.

Странное сочетание. Простое убийство сомнительным оружием и хитрейшее заметание следов!

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, но, когда я вдруг почувствовал, что приближаюсь к чему–то важному, звон брошенной пустой бутылки в соседней комнате вернул меня к реальности.

На этот раз Ленни принялся громко ругаться. Он был пьян. Я видел, как Собел несколько раз, пошатываясь, прошелся по ком нате и вдруг показался в дверях.

— Трижды проклятый клуб, — слегка заикаясь, проговорил он. — Банда бродяг и воров… Я еще до вас доберусь!

У меня мелькнула мысль, что все кончено. Однако Собел при крыл дверь и вернулся к буфету за новой бутылкой. Да, это было любопытно. И похоже на то, о чем говорила Элен. Все было связано с клубом…

И вдруг истина взорвалась в моей голове. Она все росла, ошеломляя меня своей ясностью.

Поразительно! Может быть, кое–что следует проверить? Но, нет.

Кажется, все концы сходятся. Правда, есть еще детали. И очень существенные, но… Посмотрим.

Боль почти утихла. Я почувствовал новый прилив энергии. Эд дышал глубоко и ровно. Пора было действовать.

Как можно тише я принялся за веревки. Максимально расслабив руки, я начал сложную операцию по растягиванию и развязыванию узлов. Дважды Эд поворачивался, бормоча что–то во сне, и всякий раз я замирал, выжидая, пока он не угомонится.

Спустя некоторое время, мне удалось наконец, содрав кожу, освободить одну руку, а остальное было уже плевым делом. Я освободил другую руку и развязал ноги. Затем еще некоторое время лежал, сгибая и разгибая их, чтобы восстановить кровообращение. Потом, медленно поднявшись на ноги, я распрямился и ощутил в себе достаточно сил.

Для начала я обработал Эда и через две минуты он уже лежал без сознания: с кляпом во рту и тяжело дыша через нос. Одной из веревок я скрутил ему руки на спине и подтянул к ним согнутые в коленях ноги так, что никакой возможности освободиться самостоятельно у него не было.

Затягивая последнюю петлю, я услышал звонок телефона и звук отодвигаемого стула. Собел подошел к телефону.

— Да, да… Понял… Все.

Затем он положил трубку и набрал какой–то номер.

— Дейв? Сколько вас там? Хорошо, шестерых хватит. Что? Звонил Колиди?

Отлично. Значит, вы знаете, что должны получить указания. Так…

Оставайтесь там и без меня не начинайте. Расставьте людей у входов.

Незаметно. Я скоро буду. Как только подъеду, пусть все входят внутрь.

Скажите, что женщину надо взять живой. Да, это его распоряжение. Парней Педла, ликвидировать… Тоже, если будет сопротивляться… Да, можно…

Нет, вы меня знаете, я прибуду на грузовике с красной полосой, который принадлежит ресторану… Да, он стоит здесь… Да, да. Увидите его и можете входить в клуб. Только не раньше. Понятно?.. Тогда все. Сейчас выезжаю…

Собел рассмеялся, подошел к буфету и начал готовить себе очередную порцию спиртного, но резкий звонок телефона заставил его вновь снять трубку — Да, мистер Колиди. Все в порядке. Сейчас выезжаю… Само собой, связанный… Нет, нет. Они спать не будут… Слушаюсь. Как только доставим, позвоню… Так… 2–97–76? Хорошо…

Положив трубку, Ленни вновь подошел к буфету, выпил и направился к спальне. Открыв дверь, он остановился на пороге, размахивая моим револьвером. Собел в полумраке спальни мог только смутно различить очертания фигуры на кровати, которую, вероятно, принял за меня, и кресло, на котором, как он, наверно полагал, спит Эд.

Я стоял за дверью, прижавшись к стене. Собел шагнул внутрь.

— Эд, вставай! Дип, знаешь, куда Педл затащил Элен? В клуб «Рыцарей Совы». Ха–ха… А почему? Да потому, что она знает, где припрятаны бумажонки. Ха–ха… Только Педл не сможет ими воспользоваться… А через полчаса я вернусь и первая пуля из этого револьвера будет всажена тебе в голову… Эд, вставай! О!.. Э!..

Комнату потряс дикий вопль, и через секунду грузная туша Собела распласталась на полу. Включив свет, я взял веревку и принялся было за работу, но услышав шум открываемой двери, поднял свой револьвер и, погасив свет, занял удобную позицию у порога.

Тем временем в комнату вошел Тони. Медленно прикрывая за собой дверь, он подозрительно огляделся. Рука его потянулась к кобуре. Но в этот момент он заметил нацеленное на него дуло револьвера и, по–видимому, сумел что–то прочесть в моих глазах, так как рука тотчас отдернулась от кобуры и бессильно повисла, Он покорно пожал плечами.

— Я ведь говорил Собелу и Колиди…

— Брось свою штуку, Тони. Только осторожно.

Револьвер вывалился из кобуры на пол. Тони оттолкнул его ногой.

— А где Собел и Эд? Ухлопал?

Я подобрал оружие.

— Догадываюсь… — кисло улыбнулся он. — Делай свое дело, только поскорее.

— Они там. Связаны, — ответил я. — Повернись.

— Спасибо, Дип.

Он повернулся к стене и я вырубил его точно рассчитанным ударом рукоятки револьвера по затылку. Потом, подтащив обмякшее тело к двери в спальню, сорвал антенну и кусок телефонного провода и тщательно связал Тони, а заодно и Собела. Затем, разорвав полотенце, я аккуратно забил им в рот кляпы, растащил по разным углам и осмотрел карманы Ленни. Но ключа от машины не обнаружил.

Выключив свет, я запер за собой двери и бросился на улицу…

Грузовик с красно–белыми полосами стоял позади дома. Ключ от зажигания был на месте. Машина плавно тронулась с места. В это время улицы были полупусты и можно было развить значительную скорость. Выбирая кратчайший путь, я нарушал правила и лишь слегка притормаживал перед светофорами, чтобы не врезаться в какую–нибудь машину.

Для многих клуб являлся как бы матерью. Именно здесь начиналась полная опасностей жизнь — преступная и в то же время романтичная. Как часто я сам, притаившись в ночной тиши, ощущал в своей руке револьвер.

Правда, чаще удавалось обходиться кулаками, но его наличие придавало мне уверенность.

Сентиментальность… Более двадцати лет я хранил револьвер.

В какой–то степени он служил мне символом воспоминаний. Коп, у которого я его отнял, был убит спустя год в схватке с гангстерами банды Ринчеты. Случалось, я расставался с ним, но ненадолго и всегда он возвращался ко мне. В некотором роде мы были старыми друзьями. И в данный момент, ощущая его за поясом, я знал, что на этот раз он мне абсолютно необходим.

Я резко снизил скорость и медленно повел машину, присматриваясь к уличным теням. Никого не было видно, но я знал, что они где–то здесь.

Проехав на малой скорости мимо клуба, я бросил взгляд на окна. Они не светились. Тогда я вернулся на угол, остановил машину подальше от фонаря и с минуту выжидал, вглядываясь в темноту. Какая–то фигура пересекла улицу и приблизилась к машине.

— Их там трое. И эта женщина тоже. Минут десять–пятнадцать всего… Он внезапно остановился, взглянул на меня…

И на этот раз я использовал тяжелую рукоятку револьвера. Втащив Дейва в машину, я убедился, что очнется он не скоро.

Собел сказал шесть. Теперь их должно быть пять и они уже направлялись к главному и боковому входам в клуб. Я запер дверцу машины и выждал еще несколько секунд. Одна из групп могла ждать Дейва, но могла уже, наконец, начать штурмовать клуб, они могли подумать, что Собел задержал Дейва у машины.

Впрочем, всего не предусмотришь, а действовать надо было немедленно.

Не теряя больше ни секунды, я обогнул здание. В этом доме мне знаком был каждый кирпич. Когда–то мыс Беннетом, предусматривая всякие неожиданности нашей, полной опасностей, жизни, сооружали здесь тайники и скрытые переходы. Здание, правда, основательно ремонтировалось и, возможно, не один раз, но под непосредственным наблюдением Беннета, а его привязанность к прошлому была мне отлично известна.

С задней стороны дома имелись две пожарные лестницы, начинавшиеся высоко над землей. В крайнем случае, можно было подкатить машину и использовать ее в качестве трамплина. Одна ко это было несколько рискованно. Тем более зная более удобный путь. В подвальном помещении здесь имелся угольный бункер для засыпки угля, куда вело продолговатое окно с заслонкой, которая никогда не запиралась. В этом я смог убедиться и на сей раз.

Лаз был весьма грязноватым, но раздумывать было некогда. Я опустился на колени, боком пролез в отверстие и скользнул в черную пустоту. Тотчас же мои ноги погрузились в груду угля. Заслонка захлопнулась, и я оказался в непроглядной темноте. Однако мне был знаком здесь каждый дюйм. Сойдя с кучи угля, я дошел до угла и нащупал проход в соседнее помещение, служив шее запасным бункером, но практически никогда не использовавшееся, так как там отсутствовало отверстие для засыпки. Вот это самое заброшенное помещение и было, в свое время, предметом наших особых забот.

Я повернул выключатель и загорелась слабая лампочка. Я сразу почувствовал себя в прошлом. Мне показалось, что все здесь точно так же, как и двадцать лет назад: старинная квадратная печь с обрывками асбестовых листов, дубовые полки, заваленные никому не нужными вещами. И всюду угольная пыль. На всем… За исключением одного места. Вернее, там ее было просто поменьше. Одна из средних дубовых полок легко отодвигалась от стены, в которой находилась замаскированная ниша–тайник. В прошлом она служила арсеналом для доверенных членов клуба. Здесь хранились ножи, кинжалы, патроны и несколько револьверов.

Не имея намерения задерживаться возле этого тайника, я все же не удержался от любопытства. Приподняв нижние опоры полки, я сразу заметил надколотую доску и изогнутую железную петлю. Похоже, кто–то искал тайник, нашел его и долго возился, пока, наконец, не сломал дверцу.

Открыв нишу, я заглянул внутрь. Кроме ножей и кобуры, там ничего не было. Только следы рук на плотном слое пыли и отпечаток револьвера. Похоже мелкокалиберного…

Поспешно толкнув полку на место, я подошел к участку фундамента, где находился тайник — святая святых, место, известное только мне и Беннету.

Простукивания и пожары были ему не страшны. Простой и надежный механизм приводил в движение цельный тяжеловесный блок. В свое время его разработала для нас группа инженеров и стоил он немалых денег. Теперь я уже был более чем уверен, что бумаги именно здесь. Беннет романтизировал прошлое, преклонялся перед ним и всегда стремился со хранить то, что напоминало ему о тех далеких днях. Он был организатором клуба, а клуб его детищем, тем пьедесталом, который поднял его наверх. Его мысли всегда вращались вокруг и около клуба, который, в сущности, был его жизнью, даже тогда, когда превратился в ответвление мощного «Синдиката».

В те дни я был такой же романтик, и вся моя жизнь тоже была полностью связана с клубом. Мы оба являлись его порождением. Уже только одна эта мысль должна была натолкнуть меня на верный путь, но, к сожалению, осознал это только теперь…

Подойдя к знакомому месту, я нажал на боковые основания цементного блока. Никакого эффекта! Сердце мое екнуло… Тут же, взяв себя в руки, я припомнил правильное положение пальцев, необходимое для приведения в действие механизма. Наконец–то! Глыба сдвинулась и повисла на мощных стальных рычагах, основания которых уходили на несколько метров в фундамент. Наш тайник был цел! И в нем лежали несколько пакетов!

Я бегло просмотрел два из них, никакого сомнения — это было то, за что «Синдикат» не пожалел бы никаких денег. Многих сотен тысяч долларов!

Их искали Педл, Собел, Бенни и неизвестный убийца. Здесь были документы, фотокопии документов, счета, записки, квитанции, адреса и имена, много имен…

Положив все обратно, я закрыл тайник, выключил свет и пробрался через угольный бункер в старое подвальное помещение клуба, которое я недавно осматривал с Хенни. Оттуда пробивался свет.

На этот раз дверь была не заперта. Осторожно приоткрыв ее, я увидел, что все здесь перевернуто вверх дном. А у лестницы лежал добрый, старый Хенни с кляпом из грязной тряпки во рту, связанный обрывком веревки. Он был в сознании.

— Они… только что… Педл… — с трудом проговорил Хенни.

— Знаю. Спрячьтесь пока.

Я кивнул на проход к угольному бункеру, а потом бросился в освещенное помещение и схватил трубку телефона. Он был в исправности. Набрав номер «Службы Информации», я попросил узнать телефон Роска Тейта, а потом позвонил ему. Прошло несколько неимоверно длинных секунд, и я услышал его голос:

— Роск?

— Да. Кто это?

— Дип…

Несомненно, он уже побывал в квартире Бенни и успел разослать в газеты материалы, в которых намекал на мою персону. Что ж, пусть убийца радуется, читая злобные статейки этого ненавистника, не подозревая, что жадность Тейта к сенсационным уголовным делам лишь облегчает мне розыски, — Еще один большой куш, Роск, — сказал я.

— Я уже говорил, что не нуждаюсь в вашей благотворительности.

— Дело идет к концу. Банда раскололась. Через пять минут они вцепятся друг другу в глотки, а те, кто выживут, окажутся у меня под колпаком.

Почему? Да потому, что я нашел знаменитый портфель Беннета и теперь все эти свиньи примутся визжать и вопить.

— Откуда вы говорите, Дип?

— Из старого подвального помещения клуба. Захватите блокнот и торопитесь. Это будет самая большая удача в вашей жизни…

— Дип!

— Торопитесь! Они захватили Элен, и я попытаюсь освободить ее. Может быть, и вы поспеете… — сказал я и бросил трубку.

А потом набрал еще один номер. На этот раз я не мог позволить себе действовать в полном одиночестве. Силы были слишком неравны.

— Хард у телефона.

— Это Дип. Слушайте и не перебивайте…

В нескольких словах я обрисовал сложившуюся обстановку и дал адрес квартиры, где находился Собел и его подручные.

— Дип…

— Нет времени. Действуйте быстро.

— Имею указания насчет вас…

— Не интересуюсь.

Бросив трубку, я в несколько прыжков оказался на лестнице. Хенни там уже не было. В пустом вестибюле горела только одна лампочка. Где–то наверху послышался приглушенный крик. Спустя несколько секунд я проскользнул в темный коридор. Со стороны бокового входа доносился треск взламываемой дубовой двери. Опять раздался чей–то крик.

«Спокойнее, спокойнее, — убеждал я себя, сжимая рукоятку револьвера.

— Здесь ошибки мы уже не допустим».

Кратчайшим расстоянием наверх была главная лестница, но она могла охраняться одним из педловских подручных. Время… Время…

Примерно с час назад сюда явился Педл с Элен. Он обошел с ней все закоулки, а когда Хенни отказался открыть подвальное помещение, избил его и отобрал ключи. Не найдя ничего, он вызвал по телефону своих подручных.

Они явились сюда минут десять — пятнадцать тому назад. Педл никогда и ни к кому не испытывал жалости, но своими руками выжимать информацию, а тем более из женщин, не привык. Его дело было приказывать.

Итак, холл был пуст. Но не успела ли группа Дейва пробраться в клуб, пока я был в подвале? Или сейчас она, вместе с другой, пробивает себе путь через боковой вход. В любом случае, путь через главную лестницу был для меня закрыт.

Внутренние помещения клуба, за исключением подвального, обычно никогда не запирались. Не задерживаясь ни на секунду, я бросился в одну из комнат, расположенных слева, в ту, рядом с которой проходила пожарная лестница. Здесь лучше был слышен шум, доносившийся сверху, следовательно, банда находилась в одной из комнат, окна которой выходили во двор.

Когда–то в прошлом, при надобности, а чаще всего просто для тренировки, мы с Беннетом неоднократно лазили верх и вниз по обеим пожарным лестницам, изучая способы бесшумного открывания окон и дверей. От этих навыков теперь зависело многое.

Несколько секунд, и я уже взбирался вверх по мокрым от дождя стальным перекладинам. В окнах верхнего этажа из–за задернутых штор пробивался свет, Я помнил, что там находится большая комната, служившая для совещаний. Мне пришлось подняться к самой крыше и повиснуть на одной руке — только так я сумел заглянуть внутрь и оценить обстановку.

В комнате было две двери. Одна из них, по–видимому, запер тая на задвижку, выходила в коридор, а другая, неплотно прикрытая, вела в смежную комнату. Там свет был потушен. В семи–восьми ярдах от боковой двери на полу лежала Элен, тщетно пытаясь отбросить от себя грязный башмак Эла, которым он тыкал ей в лицо и грудь. Другой парень, гогоча во все горло, обвязывал здоровую руку Эла полотенцем, приготавливая его, видимо, к какой–то операции из арсенала Макси.

Эл начал что–то объяснять Элен, толкая ее подошвой своего ботинка, в то время как другой бандит прижал ее руку коленом к полу. Глаза Элен расширялись от ужаса. Хью Педл стоял справа у стены и сосредоточенно рассматривал кончики своих пальцев.

Моя свободная рука потянулась к поясу. Ничего не было проще, как разбить стекло, уложить одного бандита, а остальных держать под прицелом.

Но это был не лучший вариант, тем более, что обстановка, по–видимому, скоро должна была измениться.

Я спустился на несколько ступенек вниз, вынул нож и обработал форточку окна смежной комнаты. И вскоре уже стоял у приоткрытой двери.

Приготовления Эла, видимо, закончились и он, с ухмылкой глядя на распростертую перед ним Элен, не спеша отводил правую ногу для удара. Мой палец медленно приближался к спусковому крючку, а мушка неподвижно застыла на затылке Эла. В этот момент кто–то сильно дернул дверь, выходившую в коридор. Что–то треснуло, но запертая на задвижку дверь устояла.

— Кто там? — заорал Педл, подбегая к ней и проверяя запор. Выключите свет! — крикнул он своим телохранителям.

Один из бандитов бросился к выключателю и комната погрузилась в кромешную темноту. Одновременно послышались выстрелы. Пули прошили дощатую дверь. Педл издал лошадиный вопль и отскочил.

Низко пригнувшись, я проскользнул к ним в комнату, схватил Элен за руку и поволок ее обратно. Закрыв за собой дверь и набросив крючок, я попытался поднять Элен на ноги. Она сопротивлялась, но узнав мой голос, обхватила меня за шею и заплакала.

Судя по шуму, бандиты действовали весьма решительно. Им удалось протаранить дверь. Перестрелка шла в полной темноте. Кто–то дернул за ручку нашей двери и тут же отскочил от нее с проклятиями — Сильно они били? — спросил я.

— Нет… Но собирались… Ужас!

— Надо спуститься по пожарной лестнице и переждать все это. Хватит сил?

— Надеюсь…

Я помог ей пролезть в окно и, держа за руку, подстраховывал. Дождь прекратился. Можно было спуститься до самого конца, а там, спрыгнув на землю, я постарался бы подхватить Элен. Правда, в этом был известный риск… И, как бы в ответ на мои сомнения, из–за угла здания выскользнули две фигуры. Исключить возможность того, что Колиди мог послать подкрепление, было нельзя.

— Скорее, — прошептал я.

В этот момент мы находились почти на уровне окна, из которого я начал подъем. Я прыгнул на подоконник, втащил за собой Элен, а потом еще несколько секунд прислушивался к шуму наверху. Стрельба стихла, но вслед за тем вспыхнула с новой силой. Послышались громкие выкрики, гогот, чей–то пронзительный вопль и, один за другим, выстрелы. Очевидно, банда Дейла покончила с Педлом и его подручными. Сейчас они вспомнят об Элен, взломают дверь в смежную комнату и сообразят, как она сбежала. Начнется погоня и обыск здания. Оставаться в этой комнате было слишком рискованно, — Нам нужно в подвал, и поскорее, — сказал я, увлекая Элен в коридор.

В этот момент послышался отдаленный звук сирены. С каждой секундой он приближался. Там, наверху, тоже, наверное, услышали его, а это означало, что ни о какой погоне уже не могло быть и речи. Некоторое время банда будет метаться в поисках выхода. Бежать! Но куда? Они прекрасно понимали, что вой сирены означает завершение оцепления здания перед прибытием главного полицейского отряда, который с минуты на минуту начнет прорываться внутрь.

Мы сбежали вниз и укрылись в подвальном помещении старого клуба. Я включил лампочку на столике и оставил двери приоткрытыми, чтобы слышать, как разворачиваются события. Усадив Элен, я сел рядом с ней. Топот и треск свидетельствовали о том, что копы сумели ворваться в клуб. Тотчас же прозвучали первые выстрелы. Начавшаяся схватка обещала быть жаркой, так как бандитам нечего было терять. Наверху трое убитых, за что отвечать пришлось бы каждому из них. А что значит отвечать? Это значит допросе применением «особых методов», а затем неминуемый электрический стул.

Каждый из них без колебания предпочел бы погибнуть от полицейской пули.

— Дип…

— Нет, Элен, я никого не застрелил.

Ее рука мягко легла на мое плечо.

— Дип… Я не понимаю… Пришел Педл… Он хотел заставить меня говорить…

— Успокойся.

— Он думал, что я знаю…

— Он ошибся.

До нас доносились револьверные выстрелы, свистки, команды и топот ног. Вновь дико завыла сирена — очевидно, прибыла машина с подкреплением, — Я звонил Роску. Ему следовало бы видеть это. Богатый материал для его статеек.

— Но… он ненавидит тебя.

— Он ненавидит всех, дорогая.

Она почувствовала перемену в моем голосе.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты была помолвлена с Беннетом?

Элен отпрянула.

— Нет, нет, Дип. Однажды он просил меня об этом, но я ему категорически отказала. И ты знаешь, почему.

— Но он–то этого не знал. И хотел посвятить всех парней клуба в свой секрет.

— Секрет?

— Он собирался сообщить, что решил просить тебя выйти за него замуж.

— Что ты! Как же он мог?

— Беннет ведь думал по старинке, полагая, что если ты рядом, то все зависит от него, а не от тебя.

— Но я никогда…

— Ты говорила Роску о его предложении?

— О предложении Беннета? Говорила, но…

Стрельба становилась все интенсивнее. Даже здесь с потолка начала оседать пыль. Элен заглянула мне в глаза. Она поняла мой вопрос.

— Нет. Не может быть. Роск…

— Потому что родственник?

— Нет, он… приемный сын отца по первому браку.

— Однако любовь… была?

— Но… Дип… — Она прижалась к моему плечу. — Это ужасно, но я скажу все. С его стороны были какие–то намеки. Нечто похожее на намеки Беннета, но я почему–то… ненавидела его. Мне было неприятно выслушивать это.

— Я тоже скажу все, дорогая. Роск питал к тебе далеко не родственные чувства и на что–то надеялся. Он знал о наших взаимоотношениях в прошлом и возненавидел меня. Жизнь шла своим чередом, но не так, как того хотел Роск, и ненависть его возрастала, только получила несколько иное направление. А тут еще твое сближение с Беннетом. Он ненавидел не только Беннета и меня, он готов был стереть с лица земли весь клуб. И оправдание имел отличное: борьба, видите ли, с пороком, гангстерами.

— Но, Дип…

— Ненависть стала для него главным стимулом в жизни. Он вертелся возле клуба, присматривался, следил за Беннетом, обдумывая план его убийства.

— Дип!..

— Да, да, дорогая. Именно так. Роск пронюхал даже об арсенале здесь за стенкой и выкрал оттуда револьвер. Правда, он искал там нечто иное секретные бумаги, которые дали бы ему возможность отомстить всей организации. Беннет был убит часов в десять вечера. Это необычное время для убийства вообще. Роск явился к Беннету, поджидавшему Дикси, и ранил его, но Беннет погнался за ним.

— Какой ужас… А Тилли?..

— Не исключено, что она видела убийцу и тем определила свой конец.

— Нет, нет! Это невозможно, Дип!

— После этого он перетащил Беннета в дом и попытался найти секретные бумаги. Кстати, он знал о моей встрече с Тилли и еще каким–то парнем, видевшим в аллее убитого Беннета. Но я не назвал ему имени Педро…

Откуда–то донесся вопль. Теперь стрельба, кажется, шла по всему зданию. Звуки выстрелов, крики и свистки сливались в жуткую какофонию.

— Если Роск и был невменяем, — продолжал я, — или, вернее, почти невменяем, когда стрелял в Беннета, то этого нельзя сказать о последующих его действиях. Он прекрасно сознавал, что делает, убивая Тилли бутылкой, и потом, пытаясь убить той же бутылкой и меня. Он хорошо все понимал, стреляя позднее в Бенни Матика…

— Не слишком ли тебе много известно, Дип? — раздался с порога резкий голос.

Я обернулся. В дверях стоял Роск. В правой руке он держал револьвер.

Правда, мелкокалиберный, но именно этим револьвером были застрелены Беннет и Матик. Теперь очередная пуля предназначалась мне. Именно мне, так как справиться с Элен ему было нетрудно, а потом уже можно было объяснить полиции о своей попытке освободить женщину, попавшую в руки такого бандита, как я.

Стрельба наверху затихла. Слышен был только топот ног и отдельные голоса. Скоро копы найдут дверь, ведущую в подвальное помещение клуба «Рыцарей Совы».

Да, он мог застрелить меня и забить Элен до смерти. Он мог все это проделать и сказать полиции, что пытался выручить ее, но опоздал, и ему оставалось только убить меня, спасая свою жизнь.

Потрясенная Элен, пытаясь как–то прикрыть меня, безнадежно прошептала:

— Все кончено…

Я твердо и решительно отстранил ее от себя, действуя при этом только правой рукой, так как левая была занята. Я сидел вполоборота к двери, держась за рукоятку револьвера.

— Ты мертв, Дип, — продолжал между тем Роск. — Здесь конец троллейбусной линии…

— Может быть, — сказал я и демонстративно пошевелил над столом пальцами правой руки. — Но хотелось бы знать, зачем тебе понадобилось тащить убитого Беннета обратно в дом?

— Это уже старо. Где его документы, Дип?

— Хорошо, начнем сначала, но насчет троллейбуса я тебе уже отвечал.

— Что–то не припомню. Но…

— Ты упустил главное: я мог покинуть троллейбус в любой момент. Вот в чем суть.

Пару секунд он соображали, видимо, что–то понял, так как, издав злобное шипение, ринулся вперед, чтобы выстрелить с близ кого расстояния.

Элен вскрикнула и, не отрывая глаз от дула его револьвера, вновь бросилась закрывать меня. Ее порыв был естествен, но мог очень дорого нам обойтись.

Однако в эти доли секунды произошло то, что на первый взгляд могло бы показаться непонятным. Позади Роска вдруг появилась чья–то фигура. Она настигла его и нанесла удар сзади. И в тот же момент моя тридцативосьмикалиберная пуля, угодив ему в переносицу, продырявила череп.

Однако его пальцы успели нажать курок. Пуля вошла в потолок, а сам убийца, как мешок, свалился на пол.

Он упал, а позади него стоял не кто иной, как добрый, старый Хенни.

Элен закрыла ладонями рот, в глазах ее отразился безумный страх. Она была близка к истерике.

— Я понимаю, ты должен был это сделать! Ты должен был это сделать!..

Голоса слышались где–то рядом. Я вложил револьвер в кобуру и сделал знак Хенни, который все еще топтался возле убитого. Он понял и выскользнул из помещения.

— Элен…

— Ты был должен… Дип. Но все же, зачем?

Ее плечи дрожали.

— Элен, успокойся.

— Почему ты не убил меня, Дип? Было бы легче…

Я пытался остановить ее.

— Не мешай… Это наша последняя минута. Я всегда любила тебя, а теперь… ты стал моей жизнью. Полюбила я тебя давно, еще в те дни… когда я сама была частью этой жизни. Но потом я возненавидела ее. И пыталась даже по–своему бороться с этими отвратительными беннетами, Педлами и Собелами… Но теперь все кончено, Дип. Я буду ждать тебя всю жизнь. Я твоя, ты знаешь это?

Я молча кивнул. Ее глаза блестели от слез.

— Меня не интересует, где ты был так долго и что делал. Я верила, ты вернешься, ведь ты не такой, как они. Я не понимала, как ты можешь с ними… Ты их не любил и они тебя ненавидели. Но я была уверена, что ты все бросишь… и мы будем счастливы.

— Но, послушай…

— Ты все испортил. Говорил, что не собираешься применять оружие, но убил этого подлеца. Ты так подстроил. Пускай это сделали бы те, кто имеет на это право. Если бы ты мог быть… одним из них… Из тех… — Слезы катились из ее глаз и, казалось, она не слышит шагов и приглушенных голосов спускавшихся в подвал людей. — А теперь перед нами только смерть. Ты совершил преступление, Дип. И ты теперь один из тех, кого они убивают там, наверху. А когда тебя убьют, я тоже умру. Вот что ты наделал, Дип, мой дорогой. Лучше бы ты дал ему возможность убить меня… или сам бы это сделал.

Шаги приближались к нашей двери.

— Послушай, наконец, Элен. Я тебя люблю. Очень люблю.

— Я знаю… — Она грустно улыбнулась сквозь слезы. — Но теперь уже поздно.

Дверь распахнулась и на пороге возникли полицейские с револьверами наготове. Они расступились и в помещение вошел сержант Хард. Он мельком взглянул на нас, присмотрелся к убитому и поднял его револьвер. Следом появился еще один полисмен, подталкивая перед собой Хенни, который, впрочем, не оказывал никакого сопротивления. За ними показался и мистер Саливен с револьвером в руке.

— Голову закладываю, — сказал Хард, протягивая ему револьвер Роска, что это тот самый, из которого пришили Беннета. Отличная работа…

Он осекся, так как я выхватил из–за пояса свой револьвер и бросил на стол.

— А этот?

Хард ловко подхватил мой револьвер, профессионально осмотрел его и задумчиво помахал им, держа за дуло. Сорвав внутреннюю подкладку своего бумажника, я положил его перед собой в развернутом виде, прикрывая ладонью.

— Да… — протянул Хард. — И этот тот же самый.

— Я же говорил, — вставил Саливен, продолжая держать меня под прицелом.

— Ничего не скажешь, — продолжал Хард. — Превосходная работа, лейтенант! — С этими словами он подошел и протянул мне оружие. — Даже я остался в дураках!

Мой старый 38–й вновь оказался у меня за поясом. Мистер Саливен ахнул, когда его взгляд упал на стол, с которого я убрал руку, — там сверкал золотом значок офицера полиции. Коп вытянулся и, опустив револьвер, проговорил, как бы отвечая Харду:

— Бывает…

И тут же зачем–то протянул мне револьвер Роска. Я быстро шагнул к двери и схватил Хенни за обе руки.

— Спасибо! От всей души!

Это было так неожиданно, что, если бы его не поддержал коп, Хенни рухнул бы на пол.

Обернувшись, я увидел Элен. Ничего не понимая, она смотрела на Харда, который, вежливо наклонившись, предлагал ей помощь. Ошеломленная, она силилась понять то, что он ей говорит, но только шире раскрывала глаза.

Потом я увидел в них нечто особенное, никем, кроме меня, не замеченное…

Примечания

1

1 гран – 0,0648 грамма.

2

Джон Доу – юридический термин, означающий неустановленное лицо.

3

Буйябесс – рыбная похлебка с чесноком и пряностями, распространенная на юге Франции.

4

Один фут составляет около 30,5 сантиметра.

5

Убийство первой степени – убийство преднамеренное или при отягчающих вину обстоятельствах, за которое предусматривается смертная казнь.

6

Стандартная формулировка судебных процессов в США по уголовным делам.

Content

Частный детектив
Выпуск 4

Алистер Маклин Страх отпирает двери

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Эрл Стенли Гарднер Дело о светящихся пальцах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Микки Спилейн Дип

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания