Настоящее христианство

Простые истины которые изменят вашу жизнь

Посвящается Джозефу и Элле–Рут

Отзывы о книге

«Мы не знаем лучшего интерпретатора вероучения, чем Том Райт. Эта книга — удивительное свидетельство о жизнеспособности и истинности христианской веры».

Вилл Виллимон

«В трудах Тома Райта критическая мысль соединяется с верой церкви. Читателю остается только радоваться возможности встретиться с этим прекрасным христианским учителем.»

Уолтер Брюггемам

«Свежий взглял. замечательные идеи… Бесценный путеводитель по христианству как для ищущих и сомневающихся, так и для верующих».

Ос Гиннес

«Как должно выглядеть христианство в наши дни? Я не зная никого другого, кто столь же ясно бы ответил на этот вопрос, как том Райт. И если вас интересует христианство, вам необходимо читать книги этого автора».

Джон Ортберг

Введение

Есть два типа путешественников. Путешественники первого типа лишь в общих чертах представляют себе свой путь и любят делать открытия во время путешествия, пользоваться указателями, спрашивать, как пройти туда–то, и даже сбиваться с дороги. Представители второго типа путешественников желают знать заранее, какой их ждет путь, где сельская дорога превратится в большую автомагистраль, сколько времени займет каждая часть вояжа и так далее.

Примерно то же можно сказать и о людях, которые ходят на концерты. Одни предпочитают, чтобы на них непосредственно воздействовала сама музыка, чтобы они могли нестись по ее волнам, не зная, где окажутся через минуту. Другие же любят заранее изучать программки, чтобы заранее обо всем знать и держать в голове картину в целом, пока они слушают отдельные музыкальные номера.

Эта же классификация приложима к читателям. Одни люди могут пропустить введение, чтобы сразу начать с первой главы. Вторые же пожелают заранее понять, куда мы отправляемся и когда какая музыка там будет звучать. Именно для таких людей и написано это введение.

Я задался целью описать христианство в общих чертах с намерением и представить его привлекательность людям, живущим вне веры, и объяснить его суть самим христианам. Это невероятная задача, и я не претендую на полный охват темы — или хотя бы на то, что дам здесь ответы на все вопросы, которые обычно рассматриваются в книгах подобного рода. Я всего лишь попытался придать этой теме определенную форму, в результате чего возникли три основные части книги.

Во–первых, я намерен рассмотреть четыре явления, волнующих современного человека: стремление к справедливости, поиск духовности, жажду взаимоотношений и наслаждение красотой. Я предполагаю, что каждое из этих явлений указывает на что–то, стоящее вне его самого, хотя и не дает ответов на вопрос, что же это за странное и удивительное место. Каждая такая тема подобна отзвуку голоса, неопределенному, но волнующему звуку чьего–то разговора за углом дома, когда мы не видим говорящего. Отсюда берет свое название первая часть: «Отзвуки голоса». Четыре главы этой части подобны первой части симфонии: там звучат музыкальные темы, которые хороший слушатель старается запомнить и держать в уме, слушая вторую и третью части, где будут звучать иные мелодии, которые, встретившись с первыми темами, будут порождать «отзвуки» разного рода. Иными словами, в первой части я поднимаю вопросы, которые затем, шаг за шагом и не всегда напрямую, буду обсуждать, хотя бы частично, и в последующих главах. Я прошу у читателя терпения, когда, читая две последующие части, он будет ожидать, что постигнет единство и внутренние взаимосвязи данной книги.

Вторая часть посвящена тому, как христиане понимают Бога. Они верят, что Бог, явленный в жизни Иисуса, призвал Израиль, чтобы тот стал его посредником и осуществлял Божий замысел об избавлении и переустройстве Его творения. Поэтому одна глава (глава 6) будет посвящена истории и надеждам Древнего Израиля, затем две главы — Иисусу и две — Святому Духу. Постепенно, читая эту часть, мы сможем увидеть, что голос, к отзвуку которого мы прислушивались в первой части, становится узнаваемым, если мы думаем о Боге Творце, желающем навести порядок в своем мире, о человеке по имени Иисус, который возвестил приход Божьего Царства, умер на кресте и восстал из мертвых, и о Духе, который, подобно сильному ветру, пронизывает этот мир и жизнь отдельных людей.

Это естественным образом подводит нас к третьей части, где я хочу показать, на что похожа жизнь ученика Иисуса, наполненного силой Духа и, прежде всего, участвующего в реализации замысла этого Бога Творца. Темы поклонения, молитвы и Писания подведут нас к вопросу о «церкви», в которой мы увидим не здание и тем более не организацию, но союз всех тех, кто верит в Бога, открытого Иисусом, и кто стремится следовать за этим Богом.

В частности, я намерен поговорить о том, для чего существует церковь. Люди следуют за Иисусом не просто для того, чтобы с гарантией отправиться в лучший мир после своей смерти. Наше посмертное будущее крайне важно, но природа христианской надежды такова, что она прямо касается нашей нынешней жизни. Это позволяет новыми глазами взглянуть на различные вещи, в частности на молитву и поведение христианина. А это, в свою очередь, дает возможность к окончанию книги снова вспомнить об «отзвуках голоса» первой части, где он уже зазвучит не как косвенное свидетельство о Боге, которого мы можем постараться познать, но как важнейший элемент христианского призвания работать ради Царства в нашем мире.

Я с большим воодушевлением работал над этой книгой, и во многом это объясняется тем, что она прямо касается моей жизни, — это можно сказать о каждой ее странице. Всю мою жизнь я был христианином, участвовавшим в богослужении, молящимся и читающим Библию (хотя я часто плохо или неверно ее понимал, но тем не менее за нее держался), так что фактически я как бы начал жить с третьей части данной книги. Моя профессиональная жизнь в основном была посвящена историческому и богословскому изучению Иисуса, а при этом я старался следовать за ним в моей личной жизни, так что этот многосторонний поиск отражен во второй части. Но при этом я все сильнее понимал, насколько важны и интересны темы первой части: так, если вы позволите мне привести самый очевидный пример, — чем больше ты знаешь об Иисусе, тем ярче понимаешь горячее желание Бога исправить наш мир. И в какой–то момент я понял, что те вещи, на которые указывало мне изучение жизни Иисуса — то, что я называю в первой части «отзвуками голоса», — одновременно представляют собой вопросы, от которых не может отмахнуться наш постхристианский мир эпохи постмодерна, который теперь уже становится все более и постсекулярным миром. Для нашего мира эти «отзвуки» — странное указание на то, что стоит за горизонтом современной культуры и что ему неведомо.

Я старался не делать различий между многообразными христианскими традициями, но скорее говорить о том, что их все объединяет. Это не «англиканская», или «католическая», или «православная» книга, но, как я надеюсь, просто христианская. Я также пытался говорить как можно прямее и яснее, чтобы читатель, впервые столкнувшийся с этими темами, не затерялся в джунглях специальных терминов. Быть христианином в современном мире, разумеется, совершенно не просто. Но бывают моменты, когда необходимо попытаться сказать о сути христианства самыми простыми словами, и я считаю, что сейчас настал именно такой момент. Между созданием первого наброска книги и ее подготовкой к изданию мне посчастливилось пережить радостный момент: у меня появились двое первых внуков. Я посвящаю эту книгу Джозефу и Элле–Рут в надежде (об исполнении которой я молюсь), что их поколение услышит тот голос, об отзвуках которого мы поговорим в первой части, узнает Иисуса, которому посвящена вторая часть, и начнет жить ради нового творения, о чем мы поговорим в третьей части.

Часть I

Отзвуки голоса

1. Желание сделать мир правильным

Недавно ночью мне приснился яркий и захватывающий сон. Но что меня удручает, я не могу припомнить его содержания. Проснувшись, я чувствовал какой–то его отблеск, так что мог понять, насколько этот сон необычен и полон смысла, а затем все ушло. Таким образом, если перефразировать Т. Элиота, я получил смысл, но упустил переживание.

Это чем–то напоминает наше стремление к справедливости. Мы видим сон о справедливом мире. На какой–то момент перед нами может мелькнуть образ единого мира, где воцарилась правда, где решаются проблемы, где обитают здоровые людские сообщества, где мы не только знаем, как надо поступать, но и поступаем именно так. А затем мы просыпаемся и возвращаемся к реальности. Но что мы слышим, когда видим такой сон?

Похоже, что мы как бы слышим не сам голос, но отзвук голоса — этот голос исполнен спокойствия и наделен исцеляющей силой, и он говорит о справедливости, об исправлении жизни людей, о мире, надежде и благоденствии для всех. И этот голос продолжает звучать в нашем воображении, в нашем подсознательном. Нам хотелось бы вернуться и послушать его еще, но мы уже проснулись и не можем погрузиться в сон. Кто–то скажет нам, что это просто фантазии, и мы сами, возможно, этому поверим, понимая, что так мы превращаемся в циников.

Но этот голос не замолкает, он нас зовет и притягивает к себе, он вынуждает нас задуматься: а вдруг справедливость и впрямь существует, а вдруг мир, в котором царит правда, возможен, хотя эти вещи так трудно себе представить? Здесь мы подобны мотылькам, которые пытаются лететь к луне: мы все смутно понимаем, что справедливость существует, но не можем до нее добраться.

В этом несложно убедиться. Подойдите к школе или к игровой площадке, где дети уже пользуются словами и разговаривают друг с другом. Послушайте их разговоры. Очень скоро кто–то из них скажет учителю или другому ребенку: «Так нечестно!»

Ребенка не нужно специально обучать категориям честности и нечестности. Чувство справедливости просто вложено в человека. Мы ее чувствуем как бы «своим нутром».

Допустим, вы упали с велосипеда и сломали ногу. В больнице вам наложили гипс. Какое–то время вам приходится ходить с костылями. А затем, постепенно, вы начинаете снова ходить нормально. Вскоре вы забудете обо всей этой неприятности. Вы вернулись к обычной жизни. Что–то здесь было исправлено, стало правильным, вернулось в строй. Можно исправить ситуацию, когда сломана нога, когда испортилась игрушка или вышел из строя телевизор.

Почему нам не удается исправить несправедливость?

Нельзя сказать, что никто не пытается это сделать. Существуют многочисленные суды и законы, судьи и юристы. Когда–то я жил в таком районе Лондона, где представителей правопорядка было чересчур много: там были законодатели и те, кто следит за соблюдением законов, главный судья, полицейские управления — и неподалеку целая армия адвокатов (правда, поскольку они постоянно спорили друг с другом, это была не слишком подготовленная для сражения армия). Подобные организации, которые создают законы и поддерживают их соблюдение, есть и в любой другой стране.

Но при этом остается такое впечатление, что справедливость ускользает из наших рук. Иногда ее принцип действует, а иногда, причем слишком часто, — нет. Суды осуждают невинных и не трогают виновных. Наглецы, а вместе с ними те, кто может откупиться от неприятности деньгами, ускользают от правосудия — если и не всегда, то довольно часто, так что нам трудно отмахнуться от вопроса: почему это так? Люди причиняют великий ущерб другим — и при этом расхаживают по улицам, посмеиваясь. Жертвы не всегда получают возмещение убытков. Иногда они проводят остаток жизни в горькой печали, страдая от боли.

То же самое происходит во всем мире. Одна страна вторгается в другую — и агрессору это сходит с рук. Богатые, опираясь на власть своих денег, становятся еще богаче, а бедняки, которым не на что опереться, еще глубже погрязают в нищете. При этом мы можем задуматься о такой проблеме и почесать затылки, а потом тотчас же отправиться покупать какой–то товар, который приносит доходы какой–нибудь богатой компании.

Я не хочу нагонять тоску и уныние. Справедливость есть, и порой она действительно торжествует. Многие жестокие тираны пали со своих престолов. Закончился апартеид. Иногда на сцену выходят мудрые и творческие вожди, и люди следуют за ними и восстанавливают справедливость. Иногда опасных преступников ловят, судят, осуждают и наказывают. Общество постоянно реагирует на самые вопиющие проявления несправедливости и часто добивается успеха. Появились новые проекты, которые несут надежду беднякам. Дипломатам удается установить прочный и длительный мир. Но как только вам кажется, что сейчас уже можно расслабиться… все начинается снова.

Даже если мы способны решить некоторые проблемы в мире хотя бы на какое–то время, мы прекрасно понимаем, что есть и такие проблемы, которые мы решить просто не в состоянии.

Сразу после Рождества 2004 года землетрясение и вызванная им волна убили за один день вдвое больше людей, чем число американских солдат, погибших во время всей войны во Вьетнаме. В нашем мире, на нашей планете происходят такие вещи, которые вызывают протест: «Это неправильно!», даже если в них никто не виноват. Тектоническая платформа сделала то, что обычно и делают тектонические платформы. В землетрясении мы не можем обвинить ни какого–то порочного международного капиталиста, ни появившегося на сцене слишком поздно марксиста, ни фундаменталиста с его бомбами. Оно просто произошло. И затем мы увидели боль мира, с которым что–то не в порядке, потому что здесь происходят вещи, подобные несправедливым приговорам судов, но с которыми мы практически ничего не можем сделать.

Самые красноречивые примеры можно найти в своем ближайшем окружении. У меня высокие нравственные стандарты. Я много думал о них. Я говорил о них проповеди. Я даже написал о них не одну книгу. Но я все равно порой им не соответствую. Граница между справедливостью и несправедливостью, между правильным и неправильным проходит не между «мы» и «они». Она проходит по самой жизни каждого из нас. Древние философы, в частности Аристотель, видели здесь какой–то изъян системы, сложную загадку. В целом все мы знаем, как должны поступать; но все мы умудряемся, пусть и не всегда, поступать иначе.

Разве это не странно?

Как это получается? С одной стороны, у всех людей есть даже не просто представление о справедливости, но страстное стремление к ней, желание сделать мир правильным, ощущение, что мир испорчен, которое постоянно гложет и гнетет нас, а иногда становится просто вопиющим — с другой же стороны, хотя люди тысячелетиями боролись, искали, любили, ненавидели, надеялись, спорили, размышляли, мы, похоже, столь же далеки от справедливости, как и члены всех известных нам сообществ древних времен.

* * *

И события недавних пор показали нам потрясающие примеры попрания справедливости. Некоторые люди говорят о том, что за последние полвека произошел упадок нравственности. На самом же деле это была эпоха, когда люди с особым вниманием относились к нравственным вопросам, быть может, самая нравственная эпоха за всю мировую историю, когда многих людей глубоко волновали конкретные события, которые указывали на то, что мир надо исправить.

Могущественные генералы посылали миллионы солдат умирать в окопах во время Первой мировой войны, тогда как сами они жили в роскоши на безопасном расстоянии от линии фронта. И когда мы читаем стихи людей, втянутых в эту ситуацию, мы видим, что за их горькими размышлениями скрыт гнев на безумие и, конечно, несправедливость происходящего. Почему это случилось? Как это можно исправить?

Взрывчатая смесь из разных идеологий привела к тому, что миллионы людей погибли в газовых камерах. Элементы религиозных предрассудков, дурные философские системы, боязнь «непохожих» людей, экономические сложности и потребность найти козлов отпущения — все это перемешал один блестящий демагог, который говорил людям такие слова, в которые хотя бы кому–то хотелось верить, и требовал приносить человеческие жертвы ради этого «прогресса». Стоит упомянуть Гитлера или холокост, как перед нами встают все те же вопросы. Как это могло случиться? Где здесь справедливость? Как к этому относиться? Как можно исправить мир?

А в частности — что мы можем сделать, чтобы предотвратить повторение подобных вещей?

Но, похоже, мы здесь бессильны. Никто не помешал туркам перебить миллионы армян в 1915–1917 годах (и на самом деле Гитлер, призывая своих соратников к убийству евреев, ссылался на это событие). Никто не встал между тутси и хуту, когда они убивали друг друга в Руанде в 1994 году. И хотя после холокоста и нацизма многие говорили: «Это не должно повториться», — все повторялось, и мы ужаснулись, убедившись в том, что никак не можем это предотвратить.

Существовал также и апартеид: великая несправедливость, касающаяся огромной массы населения. И такое положение вещей оставалось довольно долго. Разумеется, подобное происходило и в других странах, но в этих странах с большим мастерством умели давить оппозицию. Вспомните о «резервациях» для «американских туземцев». Как–то, посмотрев старый фильм «Ковбои и индейцы», я пережил шок: я понял, что в молодости я, как и большинство моих сверстников, пребывал в полной уверенности, что ковбои в целом были хорошими, а индейцы — плохими. Мир проснулся и стал осознавать расовые предрассудки, однако избавиться от них — все равно что выдавить воздух из баллона: пока ты занимаешься одним углом, другой надувается. Весь мир единодушно говорил об апартеиде: «Так поступать нельзя», — но отчасти это возмущение питалось тем, что психологи называют «проекцией», когда мы с легкостью осуждаем других за то, что делаем сами. Это очень удобно и приносит чувство глубокого нравственного удовлетворения, хотя оно ложное. Мы обвиняем кого–то в другой стране, не обращая внимания на то, что то же самое происходит рядом с нами.

А сегодня мы сталкиваемся с новыми всемирными формами зла: это, с одной стороны, свирепый и безжалостный капиталистический материализм, а с другой — яростный и неразумный религиозный фундаментализм. Как об этом говорит автор одной известной книги, «джихад против McWorld». (Может ли существовать «жалостливый» и заботливый капитализм либо, скажем, разумный фундаментализм — этот вопрос мы здесь рассматривать не будем.) Это возвращает нас к тому, о чем мы уже недавно говорили. Не надо быть экспертом по экономике, чтобы понять простую вещь: если богатые с каждой минутой становятся богаче, а бедные беднеют, в мире что–то серьезно нарушено.

Мы все хотим жить счастливо у себя дома и наслаждаться безопасностью. Доктор Джонсон, известный мыслитель XVIII века, как–то сказал, что основная цель всех человеческих действий — это «счастливо жить у себя дома». Однако в западном мире (и не только в нем) семьи слишком часто распадаются и домашняя жизнь рушится. Благородное искусство любви — умение быть кротким, добрым, чутким, вдумчивым, щедрым, смиренным и готовым прощать — сегодня вышло из моды. По иронии судьбы каждый заявляет о своих «правах», причем с такой настойчивостью, что в результате утрачивает главное «право» человека, если его так можно назвать, или же его главное стремление и надежду — иметь мирный, устойчивый, безопасный и добрый дом, где можно жить, быть собой, учиться и расти.

И люди задаются все теми же вопросами. Почему так происходит? Это неизбежпость? Можно ли исправить положение вещей, а если можно, то как? Можно ли спасти мир? Можно ли спасти нас самих?

И мы удивляемся: как странно, что все так плохо. Почему мы все время хотим исправить нашу жизнь, но у нас ничего не выходит? И самое странное: почему я, зная, что я должен делать, часто этого вовсе не делаю?

* * *

Мы можем по–разному объяснить этот отзвук голоса, этот призыв к справедливости, этот сон о мире (включая нас самих), где все кривое исправлено. В принципе у нас есть три возможности.

Мы можем сказать, что это и в самом деле только лишь сон, проекция детских фантазий, но нам нужно привыкнуть жить в реальном мире. И нам не стоит забывать о Макиавелли и Ницше: это мир голой силы, где ты захватываешь все, что можешь, и где есть только один грех — быть пойманным.

Или же мы можем сказать, что это мечта о совершенно ином мире, о подлинном мире, где действительно царит правда. Мы попадаем в этот мир в сновидениях и надеемся оказаться там в один прекрасный день в будущем. Однако этот мир иной мало соприкасается с нашим миром, разве что люди нашего мира иногда мечтают о мире правды. Это позволяет безжалостным тиранам править нашим миром, но дает нам в утешение надежду на то, что однажды мы можем оказаться в более прекрасном месте, хотя никак не можем его приблизить в этой жизни.

Или же, наконец, мы можем сказать и так: подобные сны или смутная память об отзвуке голоса объясняются тем, что к нам, к нашему внутреннему слуху действительно обращается кто–то, кто сильно заботится о нашем мире и о нас самих. Этот «кто–то» создал нас и намерен — что неразрывно связано с темой справедливости — исправить этот мир и исправить нас самих, чтобы, наконец, спасти этот мир.

Три великие религиозные традиции выбрали последний ответ, и это не должно нас удивлять, потому что они находятся между собой в родстве, они вроде двоюродных братьев. Иудаизм утверждает, что Бог создал наш мир и вложил в нас стремление к справедливости, потому что сам Бог ее желает. Христианство говорит о том, что этот самый Бог драматическим образом обыграл это стремление к правде (и в самом деле, драматические мистерии разного рода, в которых вспоминались Страсти Иисуса, — это характерная черта христианства): в жизни и служении Иисуса из Назарета. Ислам, опираясь на некоторые иудейские и христианские истории и идеи, создал свою версию откровения Божьей воли через Коран: если люди будут слушаться этой воли, мир исправится. Три эти традиции во многом расходятся, но они единодушны в этом вопросе, в отличие от многих других философских систем и религий: мы думаем о том, что слышим этот голос, потому что мы и в самом деле его слышим. Это не сон. Мы можем яснее услышать этот голос, и тогда он начнет действовать через нас. В реальной жизни. В нашей реальной жизни.

* * *

В этой книге я намерен описать и представить одну из трех упомянутых религиозных традиций — христианство. Это прямо касается реальной жизни, потому что, согласно представлениям христиан, в Иисусе из Назарета этот голос, который мы слышали, стал человеком, который жил и умер как один из нас. Это прямо касается вопроса о справедливости, потому что христиане не только унаследовали стремление к справедливости от иудаизма, но также верят в то, что Иисус воплощает в себе это стремление и что его дела и его жизнь были реализацией замысла Бога о спасении и исправлении нашего мира. И потому это прямо касается нас самих, всех нас, поскольку мы — непосредственные участники этой драмы. Как мы могли видеть, стремление к справедливости или хотя бы ощущение, что в мире необходимо навести порядок, присуще человеку и неразрывно связано с его жизнью в мире.

Можно подойти к нашему вопросу и еще одним путем. Древние греки пересказывали историю о двух философах. Первый из них, проснувшись, выходил утром из дома и здесь же начинал смеяться. Мир казался ему настолько смешным, что он просто не мог удержаться от хохота. Второй, выйдя из дому поутру, начинал плакать. Он видел столько трагедий и бедствий в мире, что не мог удержаться от слез. В каком–то смысле оба они правы. И комедия, и трагедия говорят о том, что в мире не все в порядке. Для первого философа вещи лежат не на своих местах, и потому мир забавен; для второго мир кажется не таким, каким он должен быть, и это причиняет бедствия людям. Смех и слезы — это признак человека. Нам иногда может показаться, что крокодилы плачут, но они не чувствуют печали. Компьютерная программа может выдавать веселые шутки, но сам компьютер никогда не поймет, что там смешного.

Когда первые христиане рассказывали историю Иисуса, — а они это делали по–разному, в зависимости от цели, — они ни разу не упомянули, что он смеялся, и только один раз в их рассказах Иисус проливал слезы. Тем не менее эти истории постоянно указывали — и справедливо — на смех и слезы.

Он все время ходил на праздники, где было много еды и вина и люди предавались веселью. Он пользовался гротескными преувеличениями, чтобы объяснить свою мысль: гляди–ка, говорил он, что ты пытаешься сделать — вытащить соринку из глаза твоего друга, хотя у тебя самого в глазу бревно! Он давал своим последователям, особенно самым близким, забавные клички («Петр» означает «Камень», Иакова с Иоанном он назвал «сыновьями грома»). Куда бы он ни пришел, людей охватывало волнение, потому что они верили, что Бог уже начал действовать, что уже разворачивается новая спасательная операция, что мир будет исправлен. Людей охватывало такое же настроение, которое бывает у старых друзей, встретившихся, чтобы вместе провести выходные. Они должны были много смеяться. Наступают добрые времена, начинается праздник.

Но одновременно, куда бы Иисус ни приходил, он встречал множество людей, у которых в жизни царил ужасающий беспорядок. Больные, грустящие, сомневающиеся, отчаявшиеся, прячущие свою неуверенность под маской наглости и хвастовства, использующие религию как путь бегства от суровой реальности. И хотя Иисус исцелял кого–то из них, он не был похож на чародея с волшебной палочкой. Он разделял их боль. Он глубоко печалился, глядя на прокаженного и думая обо всем том, что пришлось этому человеку испытать. Он плакал над могилой близкого друга. А когда его жизнь подходила к концу, он сам был охвачен смертельной мукой — сначала мукой души, а потом и тела.

И нельзя сказать, что Иисус смеялся над миром или плакал над ужасом мира. Вместо этого он праздновал вместе с новым миром, который только что начал рождаться, с миром, в котором все доброе и прекрасное должно восторжествовать над злом и уродством. И он скорбел вместе с реальным миром, с трагичным миром жестокости и несправедливости, что прекрасно знали все люди, с которыми он встречался.

Еще две тысячи лет назад, с самого начала, последователи Иисуса понимали, что он взял на себя слезы мира, эти слезы стали его слезами и привели его к жестокой и несправедливой казни на кресте, с помощью которого он намеревался осуществить замысел Бога об избавлении, и что он разделил радость мира и дал ему новое рождение, когда восстал из мертвых и тем самым принес в мир новое Божье творение. Это необычайно важная мысль, и я даже не буду делать попыток ее разъяснить до тех пор, пока мы не перейдем ко второй части книги. Здесь же я хочу лишь подчеркнуть, что христианская вера вобрала в себя стремление к справедливости, знакомое каждому человеку, желание увидеть мир, в котором совершилось исправление. И христианство утверждает, что в лице Иисуса сам Бог осуществил свое стремление к справедливости и совершил нечто такое, что в итоге осушит каждую слезу и наполнит мир справедливостью и радостью.

* * *

Я представляю, что кто–то может мне здесь возразить: «И что же такого совершили последователи Иисуса? Похоже, не слишком много. Вспомним крестовые походы. Вспомним испанскую инквизицию. Разве церковь сама не увеличивала несправедливость в мире? А сегодня верующие взрывают клиники, где делают аборты. А фундаменталисты, ожидающие скорого конца света, говорят, что сегодня нет никакого смысла беспокоиться о катастрофах на нашей планете. Не кажется ли вам, что христиане скорее были частью проблемы, чем ее решения?»

И да, и нет. Да: очень рано появились люди, которые делали всякие мерзости во имя Иисуса. Были и такие христиане, которые совершали ужасные поступки, понимая, что они отвратительны, и которые не ссылались на авторитет Иисуса. Мы не вправе закрывать глаза на такие действия, даже если это нам неприятно.

Но одновременно я бы сказал — нет. Потому что, если мы присмотримся к любым дурным поступкам христиан — неважно, ссылались они при этом на Бога или нет, — мы можем увидеть, оглядываясь на прошлое, что эти люди опирались на ошибочные или туманные представления о самом христианстве. Христиане не утверждают, что последователи Иисуса всегда и во всем правы. Сам Иисус оставил ученикам молитву, в которой содержится просьба о прощении грехов. Иисус понимал, что эта просьба нам пригодится.

Но в то же время, если говорить о достоверности веры христиан, сегодня существует еще одна важнейшая проблема: многие люди все еще отождествляют христианство с «Западом» (странное выражение, поскольку это понятие включает в себя Австралию и Новую Зеландию, хотя они находятся на востоке), то есть с Западной Европой и Северной Америкой и той культурой, которая возникла в бывших колониях этих стран. А затем, когда «Запад» объявил войну другой части мира, где обитают преимущественно мусульмане, люди с легкостью стали говорить, что это война «христиан» против «ислама». Хотя на самом деле большинство обитателей Запада сегодня вовсе не считает себя христианами, а большинство сегодняшних христиан живет вовсе не на «Западе». Большинство из них в наше время живет в Африке и Юго–Восточной Азии. Большинство западных правительств отнюдь не стремится на практике применять учение Иисуса в общественной жизни, причем многие правители этим гордятся. Но люди все равно продолжают складывать два и два, чтобы получить пять, — то есть продолжают обвинять христиан в том, что на самом деле совершает «Запад». Так называемый «христианский» мир постоянно бранят в СМИ, причем слишком часто бранят вполне заслуженно.

И отчасти именно поэтому я начал свою книгу с темы справедливости. Нам важно понять — и сказать об этом вслух, — что последователи Иисуса верны Божьей воле, которая, как это звучит в оставленной им молитве, должна совершиться «и на земле, как на небе». А это значит, что стремление Бога к справедливости должно стать и нашим стремлением. И когда христиане используют свою веру для того, чтобы убежать от этого нелегкого требования, они отказываются от важнейшего элемента собственной веры. И это опасный путь.

А одновременно нам не следует стесняться и других историй, о которых многие скептики западного мира усиленно стараются забыть. В момент расцвета работорговли, которую многие оправдывали библейскими текстами о рабах, группа верных христиан, которую возглавляли незабвенный англичанин Уильям Вильберфорс и американец Джон Вулмен, объединив усилия, стала делать все возможное, чтобы остановить ужасающую торговлю людьми. А затем, когда рабство было окончательно искоренено и забыто, но в США все еще царили расовые предрассудки, именно христианин Мартин Лютер Кинг мирно, но умело заявил свой протест. Вильберфорса вдохновляло Божье стремление к справедливости для рабов, и ради этого он отказался от головокружительной политической карьеры. Мартин Лютер Кинг думал о справедливости для черных американцев, и это стремление стоило ему жизни. В обоих случаях это была неутомимая деятельность, прямо и открыто связанная с их верностью Иисусу.

Подобным образом, когда в Южной Африке царил апартеид (и также многие люди оправдывали его словами Библии о различном предназначении разных народов), именно неустанная деятельность таких христианских лидеров, как Десмонд Туту, позволила изменить ситуацию, причем без массового пролития крови. (Я прекрасно помню, как в 1970–х политики и журналисты в один голос уверяли нас, что дело не обойдется без сражений и моря крови.) Туту со своими товарищами много молился, он читал Библию вместе с вождями различных групп и государственными чиновниками, он произносил немало рискованных речей, обличая разные стороны апартеида, а также обращенных к черным лидерам и группам, которые верили, что здесь может помочь только вооруженная борьба.

Снова и снова Туту оказывался в одиночестве между двумя лагерями, испытывая ненависть и недоверие с обеих сторон. Но когда с апартеидом было покончено, именно Туту возглавил самую удивительную комиссию во всей политической истории мира — Комиссию правды и примирения, которая занималась долгим и мучительным исцелением кровоточащих последствий в стране и помогала людям преодолеть их скорбь, а также конструктивно выразить свой гнев. Ни в 1960–е, ни даже в 1980–е никто бы не мог представить, что такое вообще возможно. Но это произошло — именно благодаря стремлению людей к справедливости и их верности Иисусу, которую они могли применить на практике.

Эти истории, как и многие другие, необходимо рассказывать снова и снова. Вот что может происходить, когда люди воспринимают христианство серьезно. А иногда происходит и другое: люди попадают в крайне трудные ситуации и иногда погибают от руки убийцы — в XX веке было немало христианских мучеников, погибших не только за веру, но и потому, что эта вера заставила их, забыв страх, стоять за справедливость. Вспомните о Дитрихе Бонхеффере, казненном нацистами в конце Второй мировой войны. Вспомните об Оскаре Ромеро, застреленном наемным убийцей из–за того, что он заступался за бедняков Сальвадора. Вспомните о том же Мартине Лютере Кинге.

В память об этих, а также еще о девяти других людях на западной стороне Вестминстерского аббатства воздвигнут памятник. Он напоминает о том, что христианская вера все еще действует в нашем мире и что некоторые люди готовы рисковать жизнью ради стремления к справедливости, укорененного в этой вере.

Как я хотел показать в данной главе, стремление к справедливости занимает важнейшее место в жизни любого человека. Оно находит разные выражения и порой настолько искажено, что приводит к ужасным последствиям. Мы все еще видим группы и отдельных людей, которые готовы убить кого угодно, потому что верят в извращенную справедливость, которая осуществляется через убийство. Однако все люди в минуту спокойных раздумий способны понять, что это странное явление, которое мы зовем справедливостью, это стремление исправить наш мир остается одной из важнейших задач человека, его величайшей мечтой. Как считают христиане, эта мечта живет в нас по той причине, что все люди слышали в глубине своего существа отзвуки голоса, который зовет нас так жить. И они верят, что в Иисусе этот голос стал человеком, сделавшим все, чтобы эта мечта стала реальностью.

Прежде чем мы пойдем дальше по этому пути, нам надо прислушаться к трем другим отражениям того же самого голоса. И первый отзвук, который мы слышим, сегодня все больше и больше заставляет людей прислушиваться к себе.

2. Скрытый источник

Жил да был однажды могущественный диктатор, который держал свою страну в ежовых рукавицах. Каждая сторона жизни там была продумана и возведена в рациональную систему, что не оставляло места для случайностей.

Диктатор заметил, что источники воды по всей стране были ненадежными, а порой даже опасными. Там были тысячи родников, иногда даже в самих селениях или городах. Их можно было использовать, но иногда они затопляли низины, иногда становились грязными, а нередко пробивались в новых местах и портили дороги, поля и здания.

Диктатор решил применить разумный подход к проблеме водоснабжения. Всю страну — и особенно те места, где можно было предположить существование воды, — он велел покрыть толстым слоем бетона, чтобы вода не могла через него пробиться. А затем люди должны будут получать необходимую воду с помощью сложной, но разумной системы труб. При этом в воду будут добавляться разные вещества для поддержания здоровья населения. Властитель будет контролировать процесс доставки воды, чтобы каждый получал ее столько, сколько, по мнению диктатора, тому требуется. И тогда проблемы, которые порождают стихийные источники, будут решены.

Много лет эта программа работала превосходно. Люди привыкли пользоваться водопроводом. Хотя порой эта вода имела странный привкус, так что они с ностальгией вспоминали о пузырящихся источниках со свежей водой. Причем некоторые проблемы, которые раньше приписывали стихийности источников, вовсе не исчезли. Оказалось, что и воздух загрязнен не меньше воды, но диктатор не мог или не хотел ничего предпринимать для решения этой проблемы. Хотя в целом новая система водоснабжения работала нормально, так что люди прославляли дальновидность и мудрость своего правителя.

Так прошло время жизни одного поколения. Все было прекрасно. И вдруг совершенно неожиданно источники, бурлившие под стеной бетона, вырвались на свободу. В результате извержения вулкана и землетрясения вода вышла на поверхность через трещины в бетоне. Мутная и грязная вода забила фонтаном и потекла по улицам, затопляя дома, магазины и фабрики. Все дороги стали непроходимыми, и в городах воцарился хаос. Люди радовались тому, что теперь могут пить воду не из системы водоснабжения. Те же, кто контролировал поставки воды по системе, не знали, что им делать. Неожиданно каждый человек получил возможность пользоваться неограниченным количеством воды, но эта вода была грязной и никто не мог контролировать ее расход.

Мы, люди западного мира, подобны жителям той страны. Нашим диктатором была философия, которая на протяжении более двух последних столетий определяла наше мышление, так что большинство людей стало материалистами. А вода соответствует тому, что мы сегодня называем «духовностью», — это скрытый источник, который журчит в сердце каждого человека и в наших сообществах.

Многие люди сегодня, услышав слово «духовность», чувствуют себя путешественниками в пустыне, которые узнали о существовании оазиса. И это не удивительно. Скептицизм, который нам прививали два столетия, покрыл весь наш мир бетоном, так что людям было стыдно признаться в том, что им свойственны глубокие и сильные «религиозные» переживания. Раньше они посещали церковь, читали молитвы, поклонялись Богу и понимали, что это составляет основу всей жизни человека. Однако примерно с 1780–х и по 1980–е в западном мире воцарилось совершенно иное умонастроение. Господствующая философия заявила: мы будем давать вам нужную воду по трубам; мы найдем место для «религии», так что она станет одной из многих частей повседневной жизни, причем совершенно безопасной и безвредной, поскольку жизнь церкви будет надежно отделена от всех прочих сфер жизни, таких как политика, искусство, сексуальность, экономика и так далее. Если вам требуется такая вода, вы получите ее в достаточном количестве. Если же вы не хотите, чтобы на ваш образ жизни действовало «религиозное», вы сможете путешествовать по бетонным дорогам, посещать торговые центры, стоящие на бетонном основании, и жить в многоэтажных зданиях из бетона. Живите так, как будто вы никогда ничего не слышали о Боге! В конце концов, мы сами хозяева нашей судьбы! Мы сами руководим нашими душами (что бы ни значило это слово)! Именно такая философия господствовала в нашей культуре. Для нее духовность — это частное хобби, занятие для любителей помечтать, коль скоро им нравятся подобные вещи.

Миллионы людей в западном мире радовались этому отделению жизни от «религиозного» как освобождению, дарованному такой философией. Но многие другие люди понимали, что под землей кипит вода, и они пользовались системой водоснабжения, которую мы сегодня называем «духовностью». Они втайне от окружающих припадали к кранам, по которым поступала вода из официального водопровода (церквей), понимая, что под землей воды гораздо больше, а церкви раздают ее скупо. Многие люди осознавали свою смутную неудовлетворенность, стремление к живым источникам, к свежей воде, которой можно омыться и полностью утолить свою жажду.

И наконец, скрытые воды прорвались наружу, бетон покрылся трещинами, так что жизнь необратимо изменилась. Официальные ответственные за старую систему водоснабжения (многие из них работают в СМИ и занимаются политикой, а другие, естественно, служат в церквах) с ужасом взирают на извержение «духовности» нашего времени. Вся эта мистика движения New Age с картами Таро, кристаллами, гороскопами и тому подобным; этот фундаментализм, воинствующие христиане, воинствующие сикхи, воинствующие мусульмане и многие другие, яростно сражающиеся друг с другом в уверенности, что Бог на их стороне, — очевидно, говорят ответственные за водоснабжение, все это нездоровые явления. Это вернет нас в эпоху суеверий, к старой системе неупорядоченного и неразумного распределения мутной воды.

И в чем–то они правы. Но можно задать им встречный вопрос: не виноваты ли в произошедшем те люди, которые некогда покрыли землю бетоном? 11 сентября 2001 года напомнило нам о том, что происходит, когда мы пытаемся построить такой мир, где религиозность и духовность сводятся к частному занятию, но где реальный вес имеют только политика и экономика. При этом были сокрушены не просто бетонные стенки, но гигантские башни, и это сделали люди, которыми двигали «религиозные» мотивы — столь сильные, что они были готовы за них умереть. Что мы здесь можем сказать? Что эта трагедия показывает, насколько опасны «религия» и «духовность»? Или что надо было принимать во внимание эти факторы?

«Скрытые источники» духовности — это вторая отличительная черта человеческой жизни, которая, как я думаю, заставляет нас слышать отзвук голоса. Это указатель в голом мире современного секуляризма, который напоминает людям о том, что они предназначены для чего–то иного и большего. Люди Восточной Европы недавно заново открыли свободу и демократию, а люди Западной Европы открыли духовность — об этом свидетельствуют многие факты.

Разумеется, часто этот поиск возвращает людей к случайным, причудливым, а иногда даже и опасным формам духовности, тем не менее это происходит.

Может показаться, что здесь мы говорим только о Европе. Во многих частях Северной Америки (хотя и не везде) те или иные формы духовности никогда не выходили из моды, в отличие от Европы. Но на самом деле картина сложнее. В Северной Америке религия и духовность находятся на «должном» (с точки зрения господствующей философии) месте — то есть вне всех прочих сфер реальной жизни. И из того факта, что гораздо больше американцев, чем европейцев, ходят в церковь, не следует, что скрытые источники в Америке не действуют подобным образом или что перед американцами не встают те же самые вопросы.

Если же мы оглядимся вокруг себя, то сможем быстро убедиться в том, что в большинстве других частей мира проект создания бетонного покрытия никогда не привлекал людей. Если мы окинем взглядом Африку, Ближний Восток, Дальний Восток, Центральную и Южную Америку — то есть примем в расчет большинство людей, живущих на земле, — то увидим, что феномен, который мы расплывчато называем «духовностью», продолжал участвовать в жизни семей, деревень, городов и общества в целом. Он принимал различные формы. Он самыми разными путями был связан с политикой, музыкой, живописью, театром, другими словами — с повседневной жизнью.

С западной точки зрения это может показаться курьезом. Антропологи и путешественники часто с удивлением говорят о том, как народы, обладающие достаточно развитой культурой (скажем, японцы), все еще держатся за такие представления, которые кажутся нам архаичными суевериями. Как странно, что они все еще пьют из журчащих источников, когда мы знаем, насколько полезнее для здоровья пользоваться водой, над которой компетентные органы осуществляют контроль, водой, поступающей по трубам и очищенной от вредных примесей. Однако мы все чаще начинаем сомневаться в нашей водопроводной системе. Мы уже готовы снова подумать об источниках. Иногда (что христианам должно показаться забавным) какой–нибудь нынешний журналист рассказывает о том, как он посетил какой–нибудь храм или собор и обнаружил там нечто трогательное и даже приятное. Разумеется, за этим стоит мысль, что разумные люди не занимаются такими вещами. Они решительно отделяют себя от тех, кто считает себя христианами. Однако журчание свежей воды трудно не заметить. И сегодня все меньше и меньше людей даже и в нашем материалистическом мире стараются затыкать себе уши.

Пробуждение интереса к другим типам жизни, не выведенным в пробирке, принимает самые разные формы. В 1969 году всемирно известный биолог сэр Алистер Харди основал Центр исследования религиозного опыта. Он по радио обратился к людям с призывом записать свои истории на эту тему и отослать их ему, чтобы он мог классифицировать религиозные переживания примерно таким же методом, как биологи и естествоиспытатели XIX века классифицировали данные о бесчисленном количестве форм жизни на планете. Этот проект развивался, и за годы его работы была накоплена масса материалов, которые теперь доступны в Интернете (см. сайт http:// www.archiveshub.ac.uk/news/ahrerca.html). И если кто–то полагает, что подобные вещи интересуют лишь горстку чудаков или что эти темы теряют свой смысл по мере развития общества, ему следует ознакомиться с этими материалами и задуматься над ними.

Или вы можете пойти в любой книжный магазин и найти там отдел под названием «духовность». И на самом деле здесь можно увидеть еще одно знамение нашего времени — владельцы книжных магазинов не знают, как назвать эту категорию книг. Иногда ее называют «Ум, тело и дух». Иногда «религией» — хотя в обычном случае вы могли бы ожидать увидеть здесь Библии в кожаном переплете и подарочные издания молитвенников, а не источники живой воды. Иногда такой отдел носит название «Самосовершенствование», как если бы духовность была материалом для самостоятельного освоения на выходных, чтобы сделать свою жизнь лучше.

Обычно в таких отделах магазина мы найдем яркую смесь всего на свете, хотя это зависит от стиля заведения и его руководства. Иногда здесь можно встретить довольно серьезные богословские книги. Часто там же стоят книги, которые помогают вам определить свой «тип личности» по модной системе Майерса–Бриггса или с помощью эннеаграмм. Иногда там мы найдем что–нибудь более странное, скажем, книги про реинкарнацию: если мы поймем, кем были в прошлых жизнях, мы поймем, почему мы сейчас думаем и поступаем определенным образом. Другие авторы приглашают нас в мир природной мистики, чтобы помочь нам вступить в контакт с глубинными ритмами и циклами окружающего нас мира, а также мира внутри нас. А иногда нам предлагают нечто противоположное: буддийского типа отрешенность от мира и уход в духовный мир, где все внешние вещи теряют свою значимость. Иногда же предлагаемая нам духовность связана с Западом, будь то каббала (первоначально бывшая мистическим движением средневековых иудеев, а сейчас превращенная в обычный постмодернистский салат), лабиринты (которые были средством для поддержания молитвы в некоторых средневековых соборах, например в Шартрском, а теперь стали частью системы, сочетающей христианскую духовность с современным «поиском своего Я»), паломничества, где интерес к духовности сочетается со страстью путешествовать по свету.

Среди прочего (если думать о той части мира, где я сейчас живу) недавно пробудился интерес ко всему кельтскому. Даже самого слова «кельтский» достаточно, если его использовать в сочетании с музыкой, молитвами, зданиями, ювелирными изделиями, футболками и тому подобным, чтобы привлечь внимание — а за ним часто следуют и деньги — человека из нынешней западной культуры. Кажется, кельтская культура говорит об удивительном ином мире, где Бог (кем бы он ни был) ощущается непосредственнее, где люди живут в большей гармонии с природой и где внутренняя музыка куда богаче, нежели в нашем плоском мире техники, телесериалов и продажного футбола. Мир древних кельтов — Нортумбрия, Уэльс, Корнуолл, Бретань, Ирландия и Шотландия — находится, как кажется людям, крайне далеко от современного христианства.

Однако подлинный центр кельтского христианства — монашеская жизнь с суровой аскезой и пламенным проповедничеством — вряд ли привлекает к себе внимание современных людей. Святой Кутберт, один из величайших ирландских святых, обычно молился, стоя по пояс в море на северо–восточном берегу Англии. Как можно думать, вода там была такой же обжигающе холодной, как и сегодня. Однако сегодняшний горячий интерес к кельтам не распространяется на подобные дела умерщвления плоти.

Богатые и глубокие переживания, которые мы называем «духовными», часто, если не почти всегда, очень сильно вовлекают наши эмоции. Некоторые люди испытывают такое глубокое чувство внутреннего мира и блаженства, что они говорят: мы на какое–то время побывали в таком месте, которое можно назвать небесами. Иногда они просто смеются от счастья. Иногда же это опыт участия в страданиях мира — такой непосредственный и мучительный, что люди могут лишь горько плакать. Я здесь не говорю о чувстве удовлетворения после какого–то значительного успеха либо, напротив, о какой–то личной трагедии. Я говорю о мгновениях (о которых свидетельствует множество документов), когда люди почувствовали, что живут в каких–то иных измерениях, обычно недоступных для нас, где могут ощущать удивительную решительность и радость или же тревогу и муку, так что они относятся к подобным вещам как к реальным событиям, случившимся с ними. Любой опытный пастор или духовный руководитель знает, что подобные переживания могут коренным образом и надолго менять жизнь людей.

Что же мы можем сказать о «духовности» — об этом отзвуке голоса, который, быть может, зовет нас?

* * *

Христиане дают крайне простое объяснение этому пробуждению интереса к духовности. Если христианская история говорит правду (то есть если существует Бог, открытый нам с наибольшей полнотой в Иисусе), то этого и следовало бы ожидать, поскольку Иисус открыл нам Бога, который любит людей и хочет, чтобы они узнали об этой любви и откликнулись на нее. Фактически об этом же скажут люди любой религиозной традиции — то есть подавляющее большинство всех людей, когда–либо живших на земле: если есть какая–то высшая сила или высшее существо, не стоит удивляться тому, что взаимодействие с ней или с ним должно привлекать или хотя бы интересовать людей.

Именно этим и объясняется само существование религий. Если астрономы замечают странности в движении планеты, которые нельзя объяснить влиянием уже известных планет или солнца, они предполагают, что это указывает на существование неизвестной планеты такого–то рода и размера и в таком–то месте, которая вызвала эти странности. Собственно говоря, так и были открыты отдаленные планеты. Когда физики сталкиваются с необъяснимыми феноменами, они выдвигают гипотезы о существовании иных явлений, недоступных для прямого наблюдения, которые позволяют объяснить загадку. Именно так в нашем языке и мышлении появились «кварки» и прочие удивительные вещи.

С другой же стороны, в христианскую историю — как, впрочем, и в иудейскую и мусульманскую истории — входит представление о том, что люди настолько глубоко поражены злом, что им нужно не просто глубже понимать себя или создать себе лучшие социальные условия, но им нужна помощь и даже избавление извне. Мы можем предположить, что в своем духовном поиске люди выбирают — на данном этапе, скажем, достаточно осторожно — не наилучшие возможности для себя. Если человек долго хотел пить, он набросится на любую, даже грязную, воду. Если человек прожил несколько дней без пищи, он будет есть все, что сможет найти: траву или сырое мясо. Так что сама по себе «духовность» может быть в не меньшей мере частью проблемы, чем частью решения.

Разумеется, возможны и другие объяснения для этого голода по духовности и тех причудливых вещей, которые люди делают ради его насыщения. В различные моменты истории, к которым относятся и последние два столетия жизни западного мира, многие люди объясняли этот общий духовный поиск или голод по духовному иначе. Вот какой приговор выносит таким людям древний израильский псалмопевец: «Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога»« (Пс 13:1 и многие другие), — однако многие люди заявляли, что безумцами являются именно верующие. Это все психология, проекция ранних детских воспоминаний об отце на космический экран, говорил Фрейд. Это просто игра воображения, когда верующий принимает желаемое за действительное. Жажда духовности сама по себе ничего не доказывает. Если это отзвук голоса, то этот голос исчезает при каждом слабом порыве ветра, оставляя нас в недоумении: что это было? Игра воображения? Или мы действительно слышали отзвук, но это было только лишь эхо наших собственных голосов?

Тем не менее этот вопрос заслуживает внимания. В конце концов, нынешний поиск духовности основывается на идее, что существует некто или нечто в ином мире, с кем или с чем мы можем вступить в контакт. И если эта мысль совершенно неверна и мы, люди, существуем (в таком смысле) одни во вселенной, тогда духовность нельзя назвать безобидной игрушкой. Тогда она потенциально опасна, если не для нас самих, то хотя бы для тех, на кого влияют наши слова и поступки. Некоторые твердолобые скептики, ссылаясь на тот вред, который причиняют обществу, как они их называют, религиозные фанатики — террористы–самоубийцы или люди, готовящиеся встречать конец света, — заявляют, что чем скорее мы назовем всякую религию неврозом и перестанем обращать на нее внимание, или даже попробуем ее запретить, или поместим ее в безопасную приватную зону, тем лучше. Мы так часто слышим по радио или читаем в новостях о том, что некий ученый открыл участок мозга или даже ген, отвечающий за (по мнению данного ученого) «религиозность», и потому следует думать, что религиозный опыт — это просто особенность работы нервных клеток или эмоций. И потому такой опыт вовсе не указывает на иную реальность, как зубная боль не обязательно свидетельствует о том, что кто–то нанес мне удар в челюсть. Трудно доказать, особенно если разговариваешь с убежденным скептиком, что мои духовные переживания связаны с чем–то вне меня самого.

* * *

Часто при этом скептики используют релятивизм. Я навсегда запомнил, как мой друг по школе, с которым я говорил о христианской вере, раздраженно сказал мне: «Конечно, это несомненная истина для тебя, но отсюда не следует, что это истина для кого–либо еще». Многие современные спорщики используют именно этот аргумент.

Слова «это истина для тебя» кажутся разумными и толерантными. Но они звучат убедительно только потому, что говорящий здесь проделывает хитрый трюк со словом «истина», которое здесь означает не «подлинное откровение о положении вещей в реальном мире», но «нечто, происходящее внутри тебя». И тогда выражение «это истина для тебя» практически эквивалентно словам «это не истина для тебя», потому что «это», о котором идет речь, то есть духовный опыт или понимание, передает неоспоримую весть (существует любящий Бог), которую собеседник сводит к чему–то иному (это твои сильные эмоции, которые ты неверно интерпретируешь). К этому добавляют набор дополнительных аргументов, которыми скептик пытается доказать, что само понятие «истина» в нашем мире довольно спорно.

Убедившись в том, что и аргументы скептика также не безупречны, мы можем вернуться к рассмотрению иной возможности: что этот всеобщий голод по духовности, о котором мы знаем по бесчисленному количеству свидетельств разных людей, — верный знак, указывающий на то, что находится недалеко от нас, за углом, вне нашего зрения. Эта жажда — отзвук голоса, который нас зовет, не так громко, чтобы мы вынуждены были к нему прислушаться, хотим мы того или нет, но и не так тихо, чтобы его полностью заглушил шум, царящий в наших головах и в окружающем мире. И если представить, что тот же голос призывает нас и к справедливости, можно сделать вывод, что нам стоит прислушаться и к некоторым другим формам отзвуков того же самого голоса.

3. Созданы друг для друга

«Они были созданы друг для друга».

Жених и невеста сидели на диване в моем кабинете и глядели в глаза друг другу. Они пришли договориться о свадьбе, полные изумительных надежд: они открыли друг в друге именно то совершенство, какое искали всю жизнь.

Однако все мы знаем, что браки, на первый взгляд явно совершившиеся на небесах, порой заканчиваются недалеко от ада. Хотя сегодня сама мысль о любимом человеке наполняет их жизнь славой, статистика утверждает, что если они не научатся ориентироваться на пути, который им предстоит, они скоро начнут ругаться, плакать или названивать адвокату по бракоразводным делам.

Разве это не странно? Почему мы так сильно стремимся друг к другу, но потом открываем, что наши взаимоотношения крайне сложны?

Я полагаю, что вся сфера человеческих взаимоотношений — это еще один «отзвук голоса». Если мы пожелаем, то можем не обращать на него никакого внимания, но иногда отзвук становится настолько сильным, что достигает слуха многих людей в нашем, казалось бы, секулярном мире. Или можно сказать иначе: взаимоотношения людей также указывают в туманную даль и Говорят о том, что существует путь, ведущий… ну, скажем, туда, куда нам хотелось бы прийти.

Я начну с романтических взаимоотношений, поскольку брак все еще остается популярным, несмотря на то, что в нынешней западной культуре ему противостоят желание быть независимым и делать карьеру, а также растущий процент разводов и мир, полный новых искушений. Тем не менее только в Британии на свадьбы ежегодно тратятся миллионы, если не миллиарды фунтов стерлингов. А при этом около половины пьес, фильмов и романов и примерно одна газетная новость из четырех рассказывают нам о домашних трагедиях — и это косвенно позволяет понять, что в сфере важнейших взаимоотношений между мужем и женой что–то происходит не так.

Мы созданы друг для друга. Однако взаимоотношения — не говоря уже о плодотворных отношениях — слишком часто складываются трудно. Подобный парадокс мы могли обнаружить в двух предыдущих главах. Мы все понимаем, как важна справедливость, но не можем ее ухватить. Как правило, нам известно, что духовность существует и что она важна, однако нам трудно избавиться от мысли, что все это просто фантазии. Подобным образом мы все понимаем, что живем в сети человеческих отношений и что мы призваны быть социальными существами. Однако так часто нам хочется хлопнуть дверью и удалиться в гордом одиночестве, чем мы одновременно заявляем о том, что в наших отношениях произошел разрыв и что мы хотели бы, чтобы кто–то пожалел нас, пришел нас спасти и утешить. Мы все понимаем, что нам нужны отношения с другими, но не в силах выстроить их правильно. Голос, отзвук которого мы слышим в уме и сердце, настойчиво напоминает нам об обеих сторонах этого парадокса. Так что нам стоит задуматься над тем, почему это происходит.

* * *

Разумеется, иногда прекрасно побыть одному. Если вы работаете в шумном цехе завода или просто живете в тесноте, выехав куда–нибудь на природу, вы чувствуете глубокое блаженство. И даже те люди, которые получают удовольствие от общения с другими, иногда устают и садятся за книгу или идут гулять в одиночестве, чтобы обдумать свои мысли в тишине, где не слышны чужие голоса. На это сильно влияют особенности темперамента, воспитания и другие факторы нашей жизни.

Однако подавляющее большинство не хотело бы жить в постоянном и полном одиночестве. Даже застенчивые по природе люди или интроверты обычно не хотят постоянно оставаться наедине с собой. Правда, иногда кто–то становится отшельником по религиозным соображениям. Другие уединяются, чтобы избежать опасности: так, заключенный может выбрать одиночную камеру, чтобы не стать жертвой царящего внутри тюрьмы насилия. Но даже люди, делающие такой выбор, понимают, что он не совсем обычный.

Иногда же оказавшиеся в полном одиночестве в буквальном смысле слова сходят с ума. Лишенные человеческого общения, они перестают понимать, кто они сами. Похоже, что мы, люди, были созданы такими: мы находим наши предназначение и смысл жизни не просто в себе самих или во внутренней жизни, но рядом с другими, в общих целях семьи, круга соседей или коллег по работе, нашей группы, города, страны. Когда мы называем кого–то «одиночкой», мы не всегда подразумеваем, что это плохой человек, но скорее — что это необычный случай.

Существуют разные формы взаимоотношений. В современном западном мире происходит одна удивительная вещь: здесь исчезают такие формы отношений, которые всегда считались данностью. У любого человека, выросшего в африканском селении, есть несколько десятков друзей, живущих рядом; многие дети воспитываются в рамках сложной расширенной семьи (во всяком случае, так это видят люди Запада), поэтомуо практически любой взрослый, оказавшийся в поле зрения ребенка, является для него кем–то вроде дядюшки или тетушки, чего невозможно себе представить в нынешнем западном мире. В таком сообществе существуют многообразные структуры, которые поддерживают и поощряют, укоряют и предупреждают своих членов. Такое общественное хранилище народной мудрости (или, как может оказаться, глупости) создает единство людей и дает им ощущение общего направления — или, по меньшей мере, общее чувство горя во времена невыносимых трудностей. И современные западные люди даже не могут себе представить, как им этого не хватает. Так что им следовало бы задуматься об этом. В африканском сообществе люди чувствуют единство — и в хорошем, и в плохом.

И порой это действительно дурное единство. Мощное чувство солидарности может заставить все сообщество двигаться по ложному пути. Во времена подобного единства, когда все люди единодушно чего–то желали, происходили странные вещи: скажем, все население Древних Афин надменно голосовало за ведение войн, в которых они не могли победить. Или, если взять сравнительно недавние времена: подавляющее большинство населения Германии проголосовало за то, чтобы Адольф Гитлер получил абсолютную власть, и это изменило ход мировой истории. Даже когда сплоченное сообщество хорошо действует в своей внутренней динамике, это не значит, что оно приносит добрые плоды.

И разумеется, есть немало людских сообществ, которые лишены единства. Об этом красноречиво свидетельствуют как современные браки, так и хрупкое положение демократии в нашем мире. Большинство людей в нынешнем западном мире не могут себе представить какой–то иной системы, кроме демократии, да и не согласились бы ни на что другое. Так что само слово «демократия», которое как минимум означает, что все взрослые люди имеют право голоса (в отличие, скажем, от систем, где этого права были лишены женщины, или бедные, или рабы, — что часто встречалось в прошлом, причем эти общества также назывались «демократическими»), вызывает повсеместное одобрение. И если ты скажешь, что не веришь в демократию или хотя бы сомневаешься относительно нее, люди будут относиться к тебе как к сумасшедшему или опасному человеку.

Однако мы можем заметить, что с нашей демократией, как мы ее понимаем, не все в порядке. Мы не можем исправить наши взаимоотношения на масштабном уровне, как не можем этого сделать и у себя дома. В США люди принимают как нечто самоочевидное, что для получения высокого поста, не говоря уже о президентском кресле, кандидат должен быть очень богатым человеком или его должны поддерживать мощные финансовые круги. Люди нелегко расстаются с крупными суммами денег. И если они кого–то поддерживают, то ожидают от него какой–то выгоды, часто в обмен на поддержку в будущем. И когда люди это видят, в них нарастает цинизм, который разъедает отношения в стране и в обществе. В сегодняшней Великобритании люди чаще голосуют во время телевизионных реалити–шоу (скажем, за то чтобы возвести здание, способное стать конкурентом «Большому брату»), чем во время выборов — здесь я имею в виду всеобщие выборы правительства для всей страны, которое будет занимать свои посты на протяжении пяти лет, а не местные выборы, где процент участников обычно еще меньше. И затем, как это случалось не раз за несколько последних десятилетий, оказывается, что «победившая» партия пользуется поддержкой лишь трети избирателей, что заставляет задуматься обо всей системе в целом. Во многих других странах Европы происходят подобные вещи.

Мы все понимаем, что в каком–то смысле живем общей жизнью, но нам не совсем ясно, как это должно осуществляться.

Таким образом, на разных уровнях: от самого малого (брак) до самого масштабного (страна) — происходит одно и то же. Мы знаем, что должны жить вместе, но видим, что это отнюдь не так просто, как кажется. И на этих уровнях, большом и малом, но особенно это касается близких взаимоотношений, мы находим те же феномены, сопутствующие жизни человека: смех и слезы. Мы смеемся друг над другом, и мы ощущаем трагизм совместной жизни. Мм сами и наши взаимоотношения и забавны, и трагичны. Вот какие мы есть. Мы не можем, да и не хотим стать другими, хотя слишком часто все у нас не так хорошо, как нам хотелось бы.

* * *

И в основе наших взаимоотношений лежит сексуальность. Нет, я не говорю, что все наши отношения «сексуальны» в том смысле, что включают в себя эротическое поведение. Практически все общества ставят последние в особый контекст — такой как институт брака или его эквиваленты. Но когда люди вступают во взаимоотношения друг с другом, они это делают как мужчины и женщины. Мы помним об этом не только тогда, когда вступаем в особые (романтические, эротические и т.д.) отношения. И здесь снова мы ощущаем всем нутром, что мы существа, имеющие пол, но одновременно нам очень трудно быть такими существами. Сексуальность — это особенно яркий пример того парадокса, который я хочу продемонстрировать. Нам может показаться, что эта сфера не самое подходящее место для того, чтобы вслушиваться в отзвук уже упомянутого голоса. Но это лишь указывает на глубину нашего непонимания вещей.

Последние поколения на Западе потратили немало усилий, чтобы объяснить мальчикам и девочкам, что различия между ними сводятся к чистой биологии. Нам все время напоминают: избегайте тендерных стереотипов. Появляется все больше и больше профессий, с которыми — по крайней мере теоретически — одинаково хорошо могут справляться как мужчины, так и женщины. Однако и сегодня большинство родителей, независимо от своих убеждений, видят, что мальчики гораздо чаще предпочитают игрушечное оружие и машинки, а девочки — одевать или нянчить кукол. Причем не только дети упрямо стоят за «гендерные стереотипы». Маркетологи, создающие журналы для определенной целевой аудитории, успешно творят «мужские журналы», которые крайне редко покупают женщины, и «женские журналы», которые мужчинам неинтересно читать. И эти журналы становятся все более популярными даже в тех странах, где уже десятилетиями ведется пропаганда равенства полов. В большинстве же стран никто и не пытается доказывать, что мужчины и женщины одинаковы или взаимозаменяемы. Каждый знает, что между полами есть существенные отличия.

И тем не менее четко обозначить эти отличия гораздо труднее, чем принято думать, отчасти потому, что в каждом обществе есть свои представления о том, что должны делать мужчины и что должны делать женщины, и в каждом обществе люди удивляются, почему не все соответствуют этим представлениям. Я не стану отрицать, что во многом эти представления в прошлом были ложными. В моей собственной деятельности мне приходится постоянно доказывать, что мужчины и женщины намного чаще могут заменять друг друга, чем это традиционно принято думать. Я хочу подчеркнуть другое: все человеческие взаимоотношения включают в себя элемент тендерной идентичности (я как мужчина устанавливаю с другими мужчинами свои отношения, которые отличаются от моих отношений с женщинами), и мы все это твердо знаем, но тем не менее постоянно пребываем в неуверенности насчет этого. На одном полюсе стоят люди, которые делают вид, что между полами нет никаких отличий, как будто все мы среднего пола. На другом полюсе — те, кто видят в человеке другого пола потенциального сексуального партнера, хотя бы в воображении. И опять–таки мы своим нутром ощущаем, что обе эти точки зрения искажают реальное положение вещей.

Как первые, так и вторые игнорируют часть реальности. Первые (которые воспринимают себя как средний род) отрицают нечто важное относительно того, кто мы такие и как устроены. Мы просто являемся мужчинами или женщинами. И поскольку это множеством разных способов окрашивает все наши установки и реакции, отрицание этого ничего нам не дает. Вторые (воспринимающие людей другого пола как сексуальных партнеров) отрицают важнейший аспект эротических взаимоотношений — а именно, что «случайного секса» не бывает. Как половая идентичность, то есть что мы мужчины и женщины, неразрывно связана с тем, кто мы такие, так и сексуальные действия прокладывают путь к самой сердцевине нашей идентичности и самосознания. Когда мы это отрицаем — в теории или в реальных поступках, — мы делаем наши взаимоотношения бесчеловечными, мы приглашаем смерть в нашу жизнь. Короче говоря, мы знаем, насколько велико значение пола в жизни человека. Но, исследуя это через наши взаимоотношения, мы видим, что эти вещи гораздо сложнее, что они труднее, загадочнее и парадоксальнее, чем мы себе представляли.

А в частности, сексуальность и смерть достаточно сильно связаны между собой, причем не только во второсортных романах и фильмах. И это — парадокс, поскольку смерть, казалось бы, ставит под вопрос саму мысль о том, что мы созданы для взаимоотношений.

* * *

Мы стремимся к справедливости, но часто обнаруживаем, что она для нас недостижима. Мы страдаем от духовного голода, но часто продолжаем жить так, как будто истина заключается в одномерном материализме. Подобным образом, самые прекрасные взаимоотношения у нас заканчиваются смертью. Смех оборачивается слезами. Мы это знаем, мы этого боимся, но ничего не в силах здесь поделать.

И на обоих полюсах этого парадокса — что мы созданы для взаимоотношений, но эти отношения кончатся — мы находим отзвук голоса, подобный тем отзвукам, о которых мы говорили в двух первых главах. Вероучения, основанные на священном тексте, который мы называем Ветхим Заветом, решительно утверждают, что люди созданы для взаимоотношений: с другими членами семьи человека (включая отношения мужчины и женщины, которые взаимно дополняют друг друга), с тварным миром и, прежде всего, с самим Творцом. И тем не менее история сотворения мира, которая остается основополагающей для иудаизма, христианства и ислама, говорит о том, что все составляющие нынешнего мира носят преходящий характер. Они не созданы для бесконечного существования.

И это непостоянство — то есть факт смерти — придает всему трагическую окраску. Оно связано с бунтом человека против Творца: человек отверг самые глубинные взаимоотношения, что испортило и отношения в двух других сферах (между людьми и с тварным миром). Тем не менее монотеистические религии подчеркивают, что без взаимоотношений нельзя быть человеком. И потому нам не следует удивляться тому, что, размышляя о взаимоотношениях, мы начинаем слышать отзвук того же голоса, даже если этот голос спрашивает, как в Книге Бытия: «Где ты?»

Библейский рассказ о сотворении мира содержит одно яркое и богатое смыслом утверждение: там говорится, что люди были созданы по образу Божьему. На первый взгляд, нам это мало что дает, поскольку мы плохо представляем себе Бога, а потому не можем понять, что здесь сказано о нашем предназначении. И наоборот: мы так мало знаем о себе, что нам трудно понять Бога на основании этих слов. Но здесь говорится о чем–то ином. В Древнем мире, как и в иных частях нынешнего, великие правители часто воздвигали свои статуи на видных местах, и особенно не у себя на родине (где и без того все знали, кто ими правит), но на подвластных им иноземных или удаленных территориях. Так, в Греции, Турции или Египте было найдено куда больше статуй римских императоров, чем в Италии или в самом Риме. Правитель хотел этим напомнить своим иноземным подданным о том, что он хозяин их страны, а потому им следует вести себя надлежащим образом.

Это может показаться нам угрозой. Мы — демократы. Мы не хотим, чтобы кто–то издалека нами распоряжался, и особенно не хотим, чтобы он покушался на наши деньги. Но это лишь говорит о том, как глубоко испорчены и искажены наши взаимоотношения с Богом, с миром и друг с другом. Библейская история подчеркивает другое: Бог Творец любит созданный Им мир и всерьез намерен о нем заботиться. И ради этого Он поместил в этот мир особое существо, которое должно являть миру, каков его Творец, и заботиться о творении, чтобы оно процветало и соответствовало своему предназначению. Это творение (точнее, целая семья человека) должно воплощать в себе и показывать ту способность вступать во взаимоотношения, способность ко взаимному и плодотворному познанию, доверию и любви, которую замыслил Творец. Человек был предназначен для взаимоотношений, и они нужны не только для самих людей, но и для всей обширной картины творения. И наши неудачи во взаимоотношениях тесно связаны с неудачами двух других важнейших проектов, в которых мы (как мы сами это глубоко чувствуем) принимаем участие: с неудачной попыткой исправить мир и сделать его справедливым (глава 1) и с неудачной попыткой обрести духовность, включающую в себя взаимоотношения доверия и любви с Творцом (глава 2).

Но и сами эти неудачи, которые мы так глубоко чувствуем, указывают на нечто такое, что подробно исследовано только в христианской традиции, одной из великих традиций монотеизма: это вера в то, что сам Творец содержит в себе взаимоотношения. Об этом нам предстоит поговорить позже. Пока же стоит подвести итоги: мы знаем, что созданы для взаимоотношений, и одновременно знаем, что нам очень трудно жить во взаимоотношениях, — и эти противоречия указывают нам то же самое направление, что и явления, о которых мы говорили в первых двух главах. И стремление к взаимоотношениям, и то, что нас здесь подстерегают неудачи, содержит в себе отзвук голоса. Этот голос напоминает нам, кто мы такие. И может быть, он даже указывает нам на выход из трудного положения.

Мы уже достаточно разбираемся в этом голосе, чтобы распознать его хозяина, если его встретим. Его хозяин стремится к взаимоотношениям разного рода: с людьми, с Творцом, с естественным миром. И одновременно он готов разделить боль всех этих отношений, когда они трагичны. И христианская вера утверждает одну очень важную истину: этот парадокс смеха и слез, известный сердцу любого человека, знаком также и сердцу Бога.

4. Красота земли

Представим себе, что в один прекрасный день, копаясь в рукописях на пыльном чердаке старого дома в маленьком австрийском городке, коллекционер находит выцветшие страницы с нотами для фортепиано. Из любопытства он приносит эту рукопись опытному антиквару. Тот звонит своему другу, который у него уже через полчаса. Увидев ноты, этот друг приходит в восторг, а затем изумляется. Похоже, что ноты написаны рукой самого Моцарта. Но это не какое–то известное произведение композитора. Фактически, говорит друг, я этого никогда не слышал. Новые телефонные звонки. Новые восторги. Новые консультации с экспертами. Похоже, что это и в самом деле Моцарт, хотя отдельные части его произведения могут показаться знакомыми, оно абсолютно неизвестно.

Наконец, кто–то садится за пианино. Коллекционер стоит рядом — он не хочет, чтобы пианист, перелистывая страницы, испортил его драгоценную находку. И здесь всех ждет еще один сюрприз. Это — удивительная музыка. Такую и в самом деле мог написать Моцарт. Бодрые пассажи в ней сменяются мечтательными, здесь есть тонкие гармонические переходы, богатые мелодии и яркий финал. Однако, похоже, что это произведение… незакончено. В некоторых местах как бы ничего не происходит, здесь фортепиано как бы просто отмеряет время. А в других местах страницы выцвели и не все понятно, но похоже, что здесь композитор оставил пустыми не один–два такта, но гораздо больший фрагмент.

Постепенно собравшиеся начинают понимать, что оказалось у них в руках. Это и в самом деле Моцарт. Это действительно прекрасная музыка. Но это только партия фортепиано для произведения, где звучит еще один инструмент, а может быть, даже больше. Так что великая находка, к сожалению, не дает всей картины. Повторное исследование содержимого чердака ничего не дает. У нас есть только партия фортепиано — она указывает на недостающую часть, которая существовала в прошлом и, может быть, будет найдена в будущем. Это — полноценное произведение, которое сейчас мы практически не в состоянии реконструировать, поскольку знатоки не могут понять, какой инструмент звучал вместе с фортепиано: гобой или фагот, скрипка или виолончель, а может быть, струнный квартет или какое–то еще сочетание инструментов. Если будут найдены эти недостающие части, красота выцветшей нотной рукописи найдет свое завершение.

(Скажу на всякий случай, что я написал эти строки за несколько месяцев до того момента, как филадельфийский библиотекарь обнаружил рукопись Бетховена. Как выяснилось, она была его собственным переложением Большой фуги для двух фортепиано, которую в первоначальной версии исполнял струнный квартет. Жизнь и искусство имеют обыкновение перекликаться друг с другом самыми разными способами.)

Эта история показывает нам, где мы находимся относительно красоты. Наш мир наполнен красотой, но она неполна. И мы задумываемся о том, что такое красота, каков ее смысл и для чего она нужна (если действительно нужна для чего–то), именно потому, что смотрим только на часть великого целого. Другими словами, красота — это еще один отзвук голоса, который можно понимать по–разному, но который, если мы услышим этот голос во всей его полноте, может придать смысл всему тому, что мы ныне видим, слышим, знаем и любим и что мы называем прекрасным.

* * *

Мы не можем удержать красоту, как и справедливость, в своих руках. Мы фотографируем закат, но у нас остается лишь воспоминание о том моменте, но не сам тот момент. Мы покупаем музыкальные записи, но дома симфония говорит нам не то же самое, что говорило ее живое исполнение. Мы поднимаемся на горные вершины, и перед нами открываются величественные виды, однако в нас сохраняется желание большего, и оно не пропадет даже в том случае, если мы построим дом на этой вершине и будем созерцать дали целыми днями напролет. И порой нам кажется, что красота живет в самом этом желании большего, в этой жажде, которая доставляет изысканное наслаждение, но все равно оставляет, нас неудовлетворенными.

Выражение «изысканная, но оставляющая неудовлетворенность» — это на самом деле слова Оскара Уайльда о сигарете. И это раскрывает перед нами вечный парадокс красоты. Сегодня, под впечатлением статистических данных о раке легких, немногие люди дадут такую эстетическую оценку сигарете (даже если, как это было в случае Уайльда, захотят прежде всего шокировать слушателей своим высказыванием). Однако вкусы и мода меняются, причем это относится и к красоте. Они меняются так радикально, что иногда мы спрашиваем себя: может быть, красота порождается только нашим восприятием? Или же мы можем сказать о ней нечто более определенное, и тогда — как в случае с нашедшими рукопись Моцарта — мы сможем обладать хотя бы частью целого?

Я размышляю над этой загадкой, когда я вижу изображение женщины иной эпохи или страны, которую современники явно считали удивительно прекрасной. Посмотрите на греческие вазы или на фрески Помпеи. Взгляните на египетские портреты знатных женщин, которые славились своей красотой. Посмотрите хотя бы и на портреты, созданные три–четыре столетия назад, и почитайте отзывы тогдашних людей. Честно говоря, мне было бы лень повернуть голову, чтобы, идя по улице, получше разглядеть подобные лица. Троянская Елена в древности красотой своего лица привела в движение тысячи кораблей — а сегодня вряд ли бы кто–то сказал, что из–за нее можно куда–то поплыть хотя бы на весельной лодке.

Подобное происходит с красотой природы. На протяжении последних двух столетий, а особенно под влиянием Вордсворта и поэтов Озерной школы, дикие пейзажи английского Озерного края казались необычайно прекрасными и волнующими. Художники без конца запечатлевали их на своих полотнах. Многие люди, которые никогда не бывали в Озерном крае, покупали салфетки с изображениями Ленгдейльских гор или горы Скиддо с башней Кесвика у ее подножия — как в Америке во многих домах можно увидеть виды Иосемити, отснятые Анселом Эдамсом. Тем не менее людям, жившим ранее, эти места казались вовсе не прекрасными, но страшными, мрачными и опасными. Почему представления о красоте так легко меняются?

Это только отчасти объясняется изменением перспективы. Мы можем наслаждаться, с расстояния наблюдая за лавиной в Альпийских горах, но наше настроение моментально изменится, если мы увидим, что она сейчас сокрушит стоящую на ее пути деревню. Или нас может завораживать вид океана, когда на берег накатываются одна за одной волны с их удивительной конфигурацией и сокрушительной мощью, но удовольствие сменится ужасом, если нам будет угрожать цунами.

Таким образом, дело касается вкусов и перспективы и их взаимоотношений. Причем вкусы неодинаковы не только у людей разных поколений, но и в разных субкультурах одного и того же времени или просто у людей, живущих в одном городе или даже в одном доме. Молодожен может удивиться, узнав, что картина, которую он хотел повесить над камином, кажется ей просто сентиментальным китчем. Или учитель геометрии, которому доказательство теоремы кажется необычайно изящным, может обнаружить, что для его учеников это просто цифры, линии и углы.

Почему красота увядает так быстро? Прекрасный закат длится недолго. Девушка или юноша, чье цветение молодости заставляет обращать на них восхищенные взгляды, наверное, могут сохранить очарование с помощью ухода за собой или косметики на несколько лет или даже десятилетие. Но мы знаем, что это проходит. И даже если мы научились шире воспринимать красоту человека и можем любить мудрые и добрые глаза старых людей и их морщины, отражающие любовь и потери, радость и слезы, чем дальше мы идем по этому пути, тем ближе мы приближаемся все к тому же парадоксу заката.

* * *

«Красота есть правда, правда — красота», — писал Китс. Однако те загадки, о которых нам говорили, не позволят нам так легко поставить здесь знак равенства. Красота, которую мы знаем и любим, — это в лучшем случае только часть правды, и не всегда самая важная ее часть. И когда мы отождествляем красоту с правдой, мы (как это можно понять из написанного выше) делаем шаг в сторону так называемой дилеммы постмодернизма, которая устраняет «правду», или «истину». Если красота есть правда, значит, у каждого человека есть своя правда, и даже у одного человека она меняется из года в год. Если красота присутствует только в нашем восприятии реальности, то «правда» сводится просто к нашим внутренним ощущениям и меняется в зависимости от них. Но обычно мы понимаем «правду», или «истину», иначе.

Нам стоит, наряду с уравнением Китса, отождествившего красоту и правду, отказаться от мысли, что красота дает нам прямой доступ к Богу, «божественному», или запредельному, миру любого рода. Тот факт, что такая–то часть музыки принадлежит к целому большому произведению, не позволяет нам услышать все это произведение. Если бы, ничего не зная о животных, человек встретился в естественных условиях с тигром, он мог бы почувствовать искушение встать на колени и поклониться этому удивительному совершенству форм и цвета, изящества и силы. Но такое идолопоклонство не смогло бы продолжаться долго — в отличие от многих других его форм. Красота сложнее. Парадокс, о котором мы говорили, не позволяет нам с легкостью ставить знак равенства между Богом и природным миром, что делали некоторые люди. Красота природы — это в лучшем случае отзвук голоса, но не сам голос. И если мы, подобно собирателю бабочек, захотим ее коллекционировать, сама ускользающая красота, которая заставляет нас искать, будет исчезать всякий раз, как мы втыкаем булавку в новый экземпляр. Красота здесь, но ее здесь нет. Вот она — в птице, в песне, в закате, — но ее здесь нет.

В любом разговоре о красоте — а особенно в нашем случае, коль скоро мы предполагаем, что красота указывает на что–то, лежащее вне ее самой, — невозможно не упомянуть две вещи, о которых мы уже говорили. С одной стороны, нельзя не признать, что красота, будь то природа или продукт человеческого творчества, с могучей силой способна пробуждать в нас глубокие чувства трепета, удивления, благодарности и благоговения. Почти все люди порой это испытывают, хотя они могут спорить о том, какие именно объекты пробуждают эти чувства и почему. С другой же стороны, мы должны понимать, что эти споры и загадки вынуждают нас, даже если мы не стремимся прослыть циниками и ниспровергателями, думать, что все это зависит от нашей психики, воображения или генов. Некоторые считают, что это вложила в нас эволюция: вам нравится этот пейзаж только потому, что ваши отдаленные предки умели находить пищу именно в таких местах. Другие ссылаются на бессознательные сексуальные фантазии: вот почему мальчики любят наблюдать, как поезда въезжают в туннели. Вполне правдоподобно объяснение, что дело здесь в переживании удовольствия: скажем, нас привлекает картинка с пирушкой потому, что мы сами хотели бы очутиться за тем нарисованным столом. Похоже, нам следует соединить две вещи: красота одновременно и призывает нас выйти за пределы себя, и обращается к нашим глубинным чувствам.

Некоторые философы, начиная с Платона, предприняли попытку такого соединения. Они предположили, что и сам естественный мир, и его отображение в искусстве на самом деле отражают высший мир, где нет пространства, времени и (особенно) материи. Этот мир, который Платон называл миром идей, по его теории есть наивысшая форма реальности. В нашем мире мы видим только слепки или тени объектов высшего мира. Это означает, что все в нашем мире и на самом деле указывает на мир иной, который мы можем научиться созерцать и даже бескорыстно любить. Если же мы об этом не знаем, но просто принимаем красоту природы и творчество человека как нечто самостоятельное, при ближайшем рассмотрении окажется, что все сводится исключительно к нашим субъективным ощущениям. Красота нашего мира указывает на мир иной.

В каком–то смысле эта гипотеза привлекательна. Она хорошо объясняет многие наши переживания. Однако для трех великих монотеистических религий (по крайней мере, в их самых широко распространенных версиях) она заходит слишком далеко. Да, можно говорить, что красота в нашем мире загадочна, преходяща и порой не слишком глубока, а за ней кроется разложение и гниль. Но если мы сделаем еще один шаг, то начнем говорить о том, что нынешний мир пространства, времени и материи плох сам по себе. Если это — указатель, то он сделан из дерева, которое уже начало гнить. Если это — голос, то голос безнадежно больного, который рассказывает о стране здоровья, куда сам уже не в силах добраться. С точки зрения великих традиций иудаизма, христианства и ислама это — ложь. Великие монотеистические религии заявляют, вопреки всем фактам, которые, казалось бы, свидетельствуют об обратном, что нынешний мир пространства, времени и материи был и остается благим творением благого Бога.

Кроме того, объяснение Платона противоречит опыту человека любой культуры и любой эпохи. В тот самый момент, когда мы готовы сдаться и признать, что все это просто обман, просто работа восприятия, что все это можно объяснить нашими инстинктами или генетикой, мы поднимаем глаза и смотрим на дальние холмы, или вдыхаем запах только что собранного сена, или слышим песню птицы — и снова заявляем, подобно доктору Джонсону, ударившему ногой по камню: это реально, это вне нас, это не просто воображение. Небеса и земля наполнены славой, и эта слава упорно сопротивляется тому, чтобы ее приравняли к внутренним ощущениям наблюдателя.

* * *

Но чья это слава?

Христиане скажут — или даже пропоют — вам, что это слава Бога Творца. Отзвуки именно Его голоса разносят скалы и возвещает закат. Именно Его силу мы ощущаем, глядя на волны в бурю или слушая рев льва. Именно Его красоту отражают разнообразные лица и тела людей.

Циник может напомнить нам, что люди сваливаются со скал, теряются во мраке после заката, тонут в волнах и справедливо опасаются львов, лица стареют, а красивые тела становятся тучными и нездоровыми, — но и здесь мы, христиане, не скажем, что ошибались. Мы не станем пользоваться запасным выходом Платона, говоря, что на самом деле реальный мир не есть мир пространства, времени и материи, но иной мир, в который можно убежать. Мы скажем, что реален именно наш мир и что, хотя он находится в дурном состоянии, он будет исправлен. Другими словами, мы расскажем о том, о чем говорилось в главе 1: историю о добром Творце, желающем навести в мире тот благой порядок, который входил в первоначальный замысел о творении. Мы расскажем о Боге, который, хотя бы иногда, совершает два деяния — причем мы знаем, что они оба желанны для нас: завершает начатое Им дело и приходит избавить тех, кто потерян и порабощен в этом мире в его плачевном состоянии.

Мысль, что Бог приходит одновременно и чтобы спасти, и чтобы довести дело творения до конца и все в нем исправить, постоянно звучит в книге величайшего пророка Древнего Израиля Исайи. В одиннадцатой главе он представляет нам картину мира, который был исправлен: здесь волк лежит рядом с ягненком, а земля наполнена славой Божьей, как вода покрывает море. Эта яркая картина особенно удивительна потому, что в шестой главе той же книги пророк видит ангелов, которые возвещают, что вся земля исполнена славы Божьей. Здесь нам, естественно, хочется спросить автора: земля уже сейчас наполнена славой Божьей или же это совершится в будущем? А если же мы думаем о красоте, мы можем спросить: нынешняя красота уже достигла полноты и совершенства — или же она лишь указывает на что–то в будущем? А может быть, мы зададим самый мучительный вопрос, прижав автора к стенке: если земля полна Божьей славы, то почему же здесь столько боли и мук, столько плача и отчаяния?

Пророк (или некто, придавший книге ее окончательную форму) мог бы дать ответы на все эти вопросы, но это были бы не такие ответы, которые можно записать на почтовой открытке. Мы пока не готовы к разговору о них. На данном этапе нам просто необходимо вспомнить о том, что авторы как Ветхого Завета, так и Нового Завета, которые знали о страданиях нашего мира не меньше, чем мы с вами, никогда не отказывались от того утверждения, что тварный мир есть благое творение благого Бога. Они жили с этим напряжением. Они не утешали себя тем, что нынешний тварный мир — это нечто убогое и второсортное, быть может (как думали некоторые платоники), порождение неумелого и второсортного бога. Вместо этого они говорили о Боге Творце, который захотел избавить и исправить этот прекрасный мир. И при этом они рассказывали историю, о которой нам еще предстоит поговорить в дальнейшем, и в рамках их истории нынешний мир действительно указывал на более полную красоту и более глубокую истину. Это подлинная нотная рукопись, часть великого произведения. И тогда можно спросить: на что же похоже все произведение, и как мы можем услышать здесь музыку, которую создал великий композитор?

Здесь важно понять, что целостное произведение уже существует — в замысле его автора. На данный момент у нас нет ни нужных инструментов, ни музыкантов, которые могли бы его сыграть. Но когда они появятся, нотная рукопись, которую мы уже сегодня держим в руках — нынешний мир с его красотой и противоречиями, — действительно станет частью целого произведения. Пробелы в той части, что у нас есть, будут восполнены. То, что нам кажется сейчас бессмыслицей, обернется такой гармонией и совершенством, о которых мы не могли и мечтать. И те места, которые уже сегодня кажутся нам почти совершенными, где недостает совсем немногого, обретут законченность. Христианская история несет в себе такое обещание. В одном месте Нового Завета звучит великое утверждение: царства этого мира станут Царством Божьим, подобным образом красота этого мира облечется в красоту Бога — и не просто в красоту самого Бога, но в ту красоту, каковую он, Бог Творец par excellence, воссоздаст в нынешнем мире, когда тот будет спасен, исцелен, восстановлен и завершен.

* * *

Недавно я выступал с лекцией о тех же предметах, о которых мы говорим сейчас: о справедливости, духовности, взаимоотношениях и красоте. И после лекции мне сразу задали вопрос: почему я не осветил такую тему, как истина. Этот вопрос закономерен. В какой–то мере тема истины пронизывает все, о чем мы говорили выше, и мы не оставим его и в дальнейшем.

В большинстве главных философских систем вопросы «Что есть истина?» и «Как мы можем об этом узнать?» занимали центральное место. И конечно, это заставляет нас задавать новые мучительные вопросы, которые волновали всех мыслителей: что мы подразумеваем под «истиной», что такое для нас «знать»? Я же пока лишь пытался рассмотреть четыре темы, которые ставят перед людьми разных культур сложные вопросы и указывают на нереализованные возможности. Некоторые вещи в любом обществе могут служить указателями пути к чему–то крайне важному, хотя их труднее измерить, чем расстояние от Лондона до Нью–Йорка, или описать процесс приготовления вареной моркови. И, как я полагаю, они указывают на нечто настолько значительное, что его «истина» куда глубже наших и имеет иную природу. Более того, если это истина другой природы, можно думать, что для ее понимания нужна какая–то иная форма познания. И в свое время мы еще об этом поговорим.

Мы живем в чрезвычайно сложном мире, где мы, люди, вероятно, — наиболее сложные существа. Один великий современный ученый говорил, что когда мы смотрим в микроскоп на самые мелкие объекты изо всех возможных или обозреваем через телескоп необъятные космические пространства, самый интересный предмет во всем мире находится где–то в пяти сантиметрах по эту сторону от объектива — это человеческий мозг, психика, воображение, память, воля, личность и тысячи других, которые мы выделяем в отдельные категории, но которые разными способами переплетаются в функциях мозга и в нашей непростой, неповторимой личности. Нам следует полагать, что мир и наши взаимоотношения с ним не менее многогранны, чем мы сами. И если существует Бог, следует предположить, что Он, по крайней мере, не менее сложен.

Мне приходится об этом говорить по той причине, что многие люди, как только разговор о смысле жизни или о возможности существования Бога становится достаточно сложным, начинают протестовать. Однако если в мире существует музыка и сексуальность, смех и слезы, горы и математика, орлы и дождевые черви, статуи и симфонии, снегопады и закаты, а мы, люди, живем посреди всего этого, — то как в таком мире вопрос об истине, реальности, познании может не быть крайне трудным, куда более трудным, чем ряд простых вопросов, на которые можно ответить «да» или «нет»? Это должная мера сложности и должная мера простоты. Чем больше мы узнаем, тем сильнее убеждаемся в том, что мы, люди, чрезвычайно сложно устроены. А в то же время в жизни немало моментов, когда мы понимаем, что все достаточно просто.

Подумайте об этом. Момент рождения, момент смерти, радость любви, открытие своего призвания, начало опасной болезни, сильная боль, ярость, когда нам что–то мешает стоять на ногах. В подобные минуты все сложности человеческой жизни собираются вместе, чтобы стать одним простым восклицательным знаком или, быть может, знаком вопроса, криком радости или боли, взрывом смеха или приступом рыданий. Внезапно богатое и гармоничное многообразие нашего генетического багажа как бы поет в унисон и говорит: «Вот оно!» — хорошему или ужасному вокруг нас.

Мы чествуем и прославляем нашу сложность и нашу простоту через пять вещей, которыми мы занимаемся постоянно. Мы рассказываем истории. Мы соблюдаем обычаи. Мы создаем красоту. Мы сотрудничаем с другими людьми. Мы обдумываем свои убеждения. Разумеется, список можно продолжить, но пока нам достаточно этого. И все эти занятия пронизаны любовью и болью, страхом и верой, поклонением и сомнением, поиском справедливости и духовности, блаженством и муками взаимоотношений между людьми. И если существует то, что можно назвать «истиной» в некоем абсолютном смысле, то она должна иметь отношение ко всему этому и наполнять его смыслом.

Истории, ритуалы, красота, работа, убеждения. И здесь я не имею в виду исключительно писателей, драматургов, художников, рабочих и философов — специалистов в разных сферах. Я говорю обо всех нас. И я также не говорю только лишь об особых случаях: о резких поворотах судьбы, о свадебных ритуалах и так далее. Я говорю о повседневной жизни. Вот вы приходите домой после работы. Вы рассказываете о том, что случилось. Вы слушаете истории, которые вам рассказывают по телевизору или по радио. Вы совершаете простой, но полный определенного смысла ритуал приготовления пищи, накрываете на стол и делаете тысячу обычных вещей, которые говорят: вот кто мы такие (или, если вы живете один: вот кто я такой), вот где мы можем быть сами собой. Вы ставите на стол букет цветов или убираетесь в комнате. И время от времени вы разговариваете обо всем этом.

Если выкинуть из жизни какой–то из этих элементов (историю, ритуал, красоту, работу или представления), как нередко бывает, жизнь станет менее человечной. Наша сложная жизнь, в малом и в великом, состоит из всевозможных сочетаний этих вещей. Все эти элементы жизни переплетаются в единой картинке, которая непрестанно меняется, словно узоры в калейдоскопе. И христианская история обращена именно к этому сложному миру, которому она должна придать смысл. И в этом многообразии нам следует осторожно использовать слово «истина».

Представители последнего поколения людей на Западе состязаются в борьбе за истину, как две команды, которые пытаются перетащить канат на свою сторону. Одна команда пытается свести истину к «фактам». — к тому, что можно доказать таким же образом, как мы доказываем, что нефть легче воды или даже что дважды два — четыре. Люди второй команды полагают, что всякая «истина» относительна и что за любой претензией на обладание истиной кроется претензия на обладание властью. Обычные же смертные, плохо разбирающиеся в этом состязании с его социальными, культурологическими и политическими аспектами, могут просто ощущать неуверенность относительно «истины», тем не менее понимая, что она важна.

То, что мы называем «истиной», будет меняться в зависимости от предмета обсуждения. Если я хочу отправиться в город, мне очень важно знать, истинен ли ответ человека, сказавшего, что мне нужно сесть в автобус номер 53, или нет. Но не все «истины» относятся к подобной категории вещей, которые можно проверить. Если за вопросом о справедливости стоит какая–то «истина», то она должна гласить, что наш мир не предназначен для жизни в состоянии нравственного хаоса. Однако здесь можно спросить о смысле слова «предназначен» и о том, как мы можем узнать о предназначении чего–либо. А какая «истина» может стоять за нашей жаждой духовности? Что человек получает удовлетворение, когда исследует «духовную» сторону своей жизни? Или нечто большее: что мы созданы для взаимоотношений с иным Существом, которое можно познать только через духовность? И если говорить о взаимоотношениях, то где там «истина»? В самих отношениях, в том, что мы «истинны» друг с другом, что, разумеется, не сводится к «истине» об автобусе номер 53 и ей подобным. Мы уже говорили по поводу красоты, что ее нельзя отождествить с «истиной», иначе мы рискуем упразднить «истину», поскольку, как мы уже убедились, красота, которую мы видим, хрупка и амбивалентна.

Вопрос о смысле глагола «знать» также заслуживает дальнейшего исследования. «Знать» глубинные истины, которые мы упоминали, — это скорее похоже на тот смысл, который мы вкладываем в это слово, говоря, что «знаем» такого–то человека, чем на знание о том, что в город идет такой–то автобус. Иногда на это уходит немало времени, здесь нужно доверие, и во многом, узнавая человека, мы действуем методом проб и ошибок. При таком «познании» субъект взаимодействует с объектом, так что здесь никогда не отделишь «чисто субъективное» от «чисто объективного».

Есть одно удачное слово, описывающее такое глубокое и богатое познание самой глубокой и богатой истины: «любовь». Но прежде чем мы начнем о нем говорить, нам нужно сделать глубокий вдох и нырнуть в глубину той истории, которая с точки зрения христианской традиции придает смысл нашему стремлению к справедливости, духовности, взаимоотношениям и красоте, а также к истине и любви. Нам пора приступить к разговору о Боге. Это все равно что сказать: нам пора научиться смотреть на солнце.

Часть II

Глядя на солнце

5. Бог

Христиане рассказывают историю Бога и мира, причем они считают эту историю истиной.

Эта история объясняет тот голос, отзвуки которого мы слышим в стремлении к справедливости, духовности, взаимоотношениям и красоте. Но ни что из этиго не указывает непосредственно на Бога — ни на какого–либо бога вообще, ни, тем более, на Бога христиан. В лучшем случае только лишь показывают общее направление. Так, находясь в пещере, человек может слышать эхо голоса, не понимая, откуда тот исходит.

Можно применить такой образ: те феномены, которые мы разбирали ранее, подобны путям, которые ведут к центру лабиринта и приближают нас к желанной цели — но затем покидают нас, так что самый центр, хотя он и совсем рядом, отделен от нас толстой стенкой. Я не думаю, что эти «отзвуки» могут привести человека, предоставленного самому себе, от сознательного атеизма к христианству. И уж тем более они не «доказывают» существования Бога и не показывают Его свойств. И дело не только в том, что все возможные пути, оказывается, не могут привести нас к желанной цели. Здесь есть более глубокая проблема. И она прямо связана с самим значением слова «Бог».

Обратимся к еще одному образу. Представьте себе одинокий дом в сельской местности, стоящий вдали от света уличных фонарей. Однажды темным зимним вечером из–за неполадок с электричеством гаснет свет, и все вокруг погружается во мрак. Вы помните, куда положили коробку спичек, и, ощупью добравшись до нужного места, их находите. Затем, зажигая одну спичку за другой, вы добираетесь до того места, где лежат свечи. А потом, держа свечу в руке, ищете фонарик.

Здесь все оказалось нужным. И спички, и свечи, и фонарик помогают нам видеть в темноте. Но когда наступит утро, было бы глупостью использовать спички, свечи или фонарик, чтобы увидеть, наступил ли уже восход солнца.

Многие аргументы относительно Бога — о Его существовании, природе или действиях в мире — порой используются неразумно, как если бы человек светил фонариком в небо, чтобы увидеть, сияет ли на нем солнце. Мы легко делаем такую ошибку, когда начинаем говорить и мыслить о Боге так, как будто бы Он — существо или явление нашего мира, которое можно изучать так, как мы изучаем музыку или математику, или исследовать теми же методами, которыми мы исследуем явления нашего мира. Юрий Гагарин, первый советский космонавт, облетевший несколько раз вокруг земли, заявил: теперь доказано, что Бога нет. Потому что он был там, наверху, и не увидел никаких следов пребывания Бога. Некоторые христиане на это отвечали, что советский космонавт видел много следов Бога, но просто не мог их правильно понять. Проблема здесь заключается в том, что говорить о Боге в христианском или близком к тому понимании — все равно что смотреть на солнце. Оно ослепляет. И гораздо легче смотреть не на солнце, а на мир, радуясь тому, что, когда солнце взошло, вы можете ясно видеть все.

Отчасти же это проблема употребления слов. Слово «Бог», пишем ли мы его с заглавной или строчной буквы, выполняет двойную задачу. Это обычное существительное (как «стул», «стол», «собака» или «кошка»), указывающее на божественное существо. Когда мы спрашиваем: «В каких богов верили в Древнем Египте?» — вопрос всем понятен: в разных религиозных традициях существуют различные боги, а также богини, которым люди поклонялись и о которых они рассказывали истории. Однако на использование слова «бог» и его эквивалентов также повлияли три великие монотеистические традиции (иудаизм, христианство и ислам), где оно является как бы именем собственным или личным. И даже сегодня в западном мире, если вы спросите кого–то: «Веришь ли ты в Бога?», этот вопрос, вероятнее всего, поймут как ссылку на «единого Бога иудео–христианской традиции». Если же мы спросим: «Веришь ли ты в какого–нибудь бога?», это будет совсем другой вопрос.

Представления нынешних людей о том, как христиане понимают Бога, крайне схематичны. И порой, когда человека спрашивают о вере в Бога, он тотчас представляет себе старичка с длинной белой бородой (что мы можем видеть на некоторых рисунках Уильяма Блейка), сидящего на облаке и с гневом смотрящего вниз, на тот беспорядок, который мы развели в мире. Если любой разумный человек попытается поверить в такого Бога, вряд ли он добьется успеха. Этот образ мало связан с подлинной верой христиан, однако на удивление много людей полагают, что христиане, говоря о «Боге», имеют в виду именно такое существо.

Как бы там ни было, наши размышления, вопросы и догадки могут вести нас в нужном направлении туда, где можно найти Бога, но никогда не позволяют нам утверждать, что мы Его познали своими силами. Как бы далеко ни залетали космические корабли, космонавты не могут увидеть Бога, поскольку (если Он существует и хотя бы приблизительно соответствует представлениям великих монотеистических традиций) Он не является объектом в рамках нашей вселенной. Подобным образом никакие человеческие аргументы не могут и не могли загнать Бога в угол, приколоть Его булавкой к нужному месту и заставить подчиниться пытливому уму исследователя.

Однако в христианской истории есть момент, когда Бога действительно прикололи, потому что Он был подвергнут не исследованию, но судебному процессу, пыткам, заключению и смерти. Но это столь невероятное событие, что нам придется поговорить о нем позже. В любом случае поступки людей, издевавшихся над Иисусом из Назарета, вряд ли послужат хорошим образцом для того, кто, прочитав написанное ранее, задался вопросом: могут ли отзвуки голоса, если к ним прислушиваться и следовать за ними, привести его к самому голосу.

Позаимствуем еще один образ из христианской истории. Когда кто–нибудь пытается с помощью аргументов доказать (или опровергнуть) существование Бога, он рискует столкнуться с той же неожиданностью, с какой столкнулись женщины, пришедшие пасхальным утром к могиле Иисуса. Они намеревались выполнить свой долг перед умершим другом и вождем, который мнил себя Мессией. Но он, так сказать, встал раньше них. Их поступки были вполне достойными в соответствии с их представлением о ситуации, однако воскресение Иисуса пролило на все новый свет. Нам еще предстоит поговорить об этом свете, потому что он освещает не только вопрос об Иисусе, но, подобно солнцу, также и все прочие вещи. А пока же нам следует усвоить следующее: поскольку Бог (если Он есть) — не объект в рамках нашего мира или даже идея в рамках нашего интеллектуального мира, мы можем пробираться к центру лабиринта, если у нас есть такое желание, но своими силами мы никогда не попадем в сам этот центр.

Но предположим, Бог (если Он есть) сам и по своей инициативе начинает звать нас из центра? Именно это утверждают великие монотеистические традиции. Но чтобы подробнее рассмотреть эту возможность, нам придется сделать шаг в сторону и попытаться понять, о чем здесь вообще идет речь. Если Бог не сидит на небе, то где Он?

* * *

Как сказал один из самых трезвомыслящих авторов Библии, «Бог на небе, а ты на земле; поэтому слова твои да будут немноги» (Еккл 5:1). Здесь звучит не только предостережение всем тем из нас, кто зарабатывает себе на жизнь книгами и выступлениями, но и еще одна мысль, которую постоянно утверждает библейская традиция: если Бог где–то «обитает», то это место называется «небом».

И здесь следует поговорить о двух неверных представлениях об этом предмете. Несмотря на мнения некоторых позднейших богословов, древние авторы Библии не предполагали, что, если бы они могли совершать космические перелеты, они бы потенциально могли долететь до того места, где живет Бог. Они называли одним и тем же еврейским (как и греческим) словом и видимое небо, и нечто иное, и с легкостью, неведомой большинству современных читателей, переходили от одного смысла (небо в мире пространства, времени и материи) к другому, где под небом понимали «место пребывания Бога» — то есть «место» совершенно иного типа. (Это не следует смешивать с вопросом о «буквальном» и «метафорическом» смыслах, который мы обсудим далее.) «Небо» во втором смысле, который часто используется в Библии, — это Божье пространство, в отличие от нашего пространства, а не какое–то место в нашей вселенной с ее пространством и временем. И тогда встает вопрос, пересекается ли Божье пространство с нашим, и если да, то как, когда и где.

Второй источник недоразумений сводится к тому, что слово «небо» постоянно используют в неверном смысле как обозначение «места, где народ Бога будет вкушать блаженство вместе с Ним после смерти». В этом смысле «небо» понимают как просто конечную цель и предназначение людей, как место отдыха душ верующих, и при этом ему регулярно противопоставляют так называемый «ад». Однако изначальная христианская традиция не считала «небо» вечной обителью спасенных, но это слово позволяло указать на то место, где Бог пребывает всегда, а потому выражение «отправиться на небо» означало приблизительно «быть с Богом в том месте, где Он обитает». А это значит, что «небо» относится не только к будущему, но и к настоящему. И это возвращает нас, хотя и с другой отправной точки, к уже прозвучавшему вопросу: как это «место», эта «обитель» (разумеется, здесь я не говорю о месте в рамках нашего мира пространства, времени и материи) взаимодействует с нашим миром? И взаимодействует ли вообще? В Библии наш мир назван «землей». Хотя слово «небо» может просто обозначать видимые небеса, очень часто оно указывает на иное измерение реальности, противоположное нашему, в котором живет Бог; так и слово «земля» может описывать почву под нашими ногами, но нередко оно обозначает, как в цитате из Екклесиаста, наше пространство, измерение нашей реальности, в отличие от пространства Бога. «Небо — небо Господу, а землю Он дал сынам человеческим» (Пс 113:24). Таким образом, хотя Библия иногда упоминает и места «под землей» наряду с небом и землей, чаще мы находим то самое противопоставление, которое звучит в первом стихе Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю».

Если мы это ясно понимаем, нам легче приступить к тому вопросу, о котором мы уже говорили. Как соотносятся между собой небо и земля — Божье пространство и наше пространство?

* * *

Существуют три разных ответа (с незначительными вариациями) относительно того, как Божье пространство соотносится с нашим. Многие мыслители — причем исключительно в рамках иудео–христианской традиции — именно так ставили этот вопрос. Сегодня многие люди знакомы с основными положениями некоторых сложных предметов, таких, например, как экономика или ядерная физика, однако мало людей, хотя бы и среди христиан, задумываются об ответах на этот важнейший богословский вопрос.

Первый ответ звучит так: эти пространства совпадают. По сути, Бог живет в том же пространстве, что и мы; или, если сказать иначе, — это разные слова об одном и том же понятии. Таким образом, поскольку Бог не скрывается в тайном месте на своей территории, но все наполняет своим присутствием, Бог есть везде — стоит только внимательно присмотреться — и везде есть Бог. Другими словами, Бог есть все, и все есть Бог.

Такой ответ называется «пантеизмом». Подобные представления были популярны в Греции и Риме I века нашей эры преимущественно благодаря философии стоиков, затем о них забыли, но сегодня они снова стали популярными. Первоначально такая философия позволяла свести к единому целому все множество древних богов, которым поклонялись греки и римляне: Зевса (Юпитера), Посейдона (Нептуна) и прочих. У древних существовали боги моря и неба, огня, любви и войны, а также священные деревья, священные моря, священный мир, который, по меньшей мере, содержал в себе божественную искру. Такой политеизм хаотичен и непрост, и многие античные мыслители думали, что куда легче, четче и яснее предположить, что «божество» — это сила, наполняющая собой все. И тогда человек должен в первую очередь стремиться вступить в контакт с божественным в себе и в мире, настроиться на его лад. Сегодня такие представления кажутся многим крайне привлекательными.

Быть последовательным пантеистом достаточно трудно. Как заставить себя поверить в то, что божество присутствует везде? Что оно в осах, в мухах, в раковых клетках, в цунами и ураганах? И потому сегодня некоторые люди склонны поддерживать несколько видоизмененный пантеизм, который называется «панентеизмом»: не все божественно само по себе, однако все существующее находится «внутри» Бога («пан» = «все», «ен» = «внутри», «теос» = «Бог»). Можно привести отдельные аргументы в защиту этой точки зрения, однако легче понять сильные стороны панентеизма, встав на точку зрения третьего ответа (о котором речь пойдет ниже).

Тем не менее, пантеизм, а также во многом и панентеизм неспособны дать ответ на проблему зла. Даже в язычестве с его политеизмом можно было объяснить свои неудачи, сославшись на бога или богиню, которые на тебя прогневались, быть может, потому что ты забыл их подкупить. Но если все в мире (включая тебя самого) обитает в божественном или участвует в жизни божества, значит, нет никакого верховного суда, куда можно было бы пожаловаться на свою беду. Никто не придет тебе на помощь. Мир и «божественное» таковы, и тебе остается лишь к ним привыкнуть. И окончательный ответ на эти проблемы (который в I веке дали многие стоики, а сегодня дают многие западные люди) — это самоубийство.

Второй ответ звучит так: эти два пространства не пересекаются. Между пространством Бога и нашим пространством — огромное расстояние. Если боги существуют, то они пребывают на небесах, что бы это ни значило. У них своя собственная жизнь — и они могут ею наслаждаться именно потому, что не участвуют в наших земных делах. Такой взгляд также был достаточно популярен в Древнем мире. Этому учил, в частности, поэт и философ Лукреций, живший за столетие до Иисуса и развивавший учение Эпикура, который жил за два века до него. Лукреций и Эпикур делали из своей философии такой вывод: человек должен научиться жить в мире самостоятельно. Боги не станут ни помогать человеку, ни мешать. Поэтому стоит изо всех сил наслаждаться жизнью. Для этого следует быть спокойным, осторожным и умеренным. (Позже «эпикурейством» стали называть чувственность и гедонизм. Однако Эпикур и его последователи считали, что такой подход к жизни неэффективен. Они считали, что человек получает больше удовольствия от постоянства и трезвости.)

Посмотрите, что произойдет, если вы столь радикально отделите мир Бога от нашего мира. Если вы (подобно многим древним философам) живете достаточно благополучно и у вас есть хороший дом, много пищи и вина, а также рабы, которые о вас заботятся, вы можете игнорировать далеких богов и жить в свое удовольствие. Однако если, как великое большинство населения, вы живете в жестоком мире и катитесь к нищете, вам было бы легко поверить, что этот мир мрачен, мерзок и порочен по своей сути и что разумный человек будет стремиться отсюда убежать — либо, опять же, через смерть, либо с помощью супердуховности, которая позволит вам наслаждаться тайным блаженством здесь и сейчас и надеяться на лучшее после смерти. Именно отсюда родилась философия, которую сегодня называют широким термином «гностицизм». Нам еще предстоит о ней поговорить.

Отделение сферы Бога от сферы человека, начатое Эпикуром, когда существует далекий Бог, которого можно уважать, но который не собирается вмешиваться в нашу жизнь, в XVIII веке стало важнейшим принципом жизни западного мира (соответствующее движение носило название «деизм») и во многом остается таковым и сегодня. Фактически многие западные люди, говоря о «Боге» или «небе», подразумевают, что говорят о таком существе и таком месте, которые — если они вообще существуют — находятся от нас слишком далеко и не имеют прямого отношения к нашей жизни. Вот почему человек может сказать, что он верит в Бога, и здесь же добавить, что он не ходит в церковь, не молится и вообще редко задумывается о Боге, разве что на Рождество. И такого человека мне не в чем обвинить. Если бы я верил в далекого холодного Бога, я бы тоже не смог воскресным утром вылезти ради него из моей теплой постели.

И самая главная проблема сторонников эпикурейства в Античном мире или деизма в современном заключается в том, что им приходится затыкать уши, дабы не слышать тот отзвук голоса, о котором мы говорили. Разумеется, это не слишком сложно в современном деловом и шумном мире. Это легко получается у человека, который сидит перед экраном телевизора, слушая музыку в наушниках, и одной рукой посылает по мобильнику SMS–ки, а в другой держит чашку с кофе… Современному человеку несложно стать эпикурейцем. Но стоит выключить все электронные устройства, почитать книгу, выйти и поглядеть на ночное небо — и здесь нас подстерегают неожиданности: мы можем задуматься о третьем варианте ответа на наш вопрос.

* * *

В классическом иудаизме и христианстве мы найдем третий вариант ответа. Небо и земля — разные реальности. Но между ними нет непроходимой пропасти. Они пересекаются, и у них множество разных точек соприкосновения. Этот ответ, на фоне ясности пантеизма и деизма, может сначала показаться слишком сложным, но нам не следует здесь бояться сложности. Ее следует ожидать, если мы помним о многообразных парадоксах жизни человека, которые мы рассматривали в предыдущих главах. Допустим, кто–то прочел все комедии Шекспира и считает, что в совершенстве познал этого классика. Однако затем кто–то приносит ему и другие пьесы Шекспира — трагедии и исторические драмы, — а также томик его поэзии, и здесь человек теряется перед лицом запутанной и слишком сложной реальности. Тем не менее он на самом деле стал лучше, а не хуже понимать Шекспира.

Нечто подобное происходит с нами, когда мы переходим от древних или современных философских систем неиудейского мира к Ветхому Завету и миру представлений Древнего Израиля — именно этот мир представлений остается основой жизни двух сестер, пути которых разошлись: иудаизма и христианства (в меньшей степени это относится к исламу). Ветхий Завет постоянно утверждает, что Бог обитает на небе, а мы живем на земле. Но при этом Священное Писание снова и снова объясняет, как две эти сферы пересекаются, а потому можно увидеть, услышать и понять, что Бог присутствует и на земле.

Такое удивительное присутствие вплетено в сюжет многих библейских повествований. Авраам регулярно встречается с Богом. Иаков видит лестницу, соединяющую небо и землю, по которой спускаются и подымаются ангелы. Моисей, увидев неопалимую купину, внезапно понимает, что стоит на священной земле — иными словами, на месте пересечения неба и земли. Затем, когда Моисей выводит израильтян из Египта, Бог идет перед ними в облачном столпе днем и в огненном столпе ночью. Бог является Моисею на горе Синай и дает ему Закон. И затем Бог продолжает — порой как бы неохотно, потому что израильтяне ведут себя крайне недостойно — вести их в Землю обетованную. Значительная часть Книги Исхода посвящена (что нас удивляет, после того как мы прочитали стремительно развертывающееся повествование первой половины книги) описанию переносного святилища, в котором Бог пребывал посреди своего народа. Оно получило красноречивое название «скиния собрания», и в этом месте как бы собирались для встречи небо и земля.

Древние израильтяне, думая о пересечении неба и земли, в первую очередь вспоминали Иерусалимский храм. Когда они только начали жить в Земле обетованной, знаком присутствия Бога для них был «ковчег завета» — деревянный короб, в котором хранились каменные скрижали с заповедями и другие священные предметы. Ковчег находился сначала в священной палатке. Но когда Давид сделал Иерусалим столицей своего царства, политическим центром жизни всего народа, он захотел создать нечто новое (этот замысел осуществил его сын Соломон): построить великий храм, единое святилище для всего народа, место, где Бог Израилев будет обитать во веки веков.

И с момента построения Храма на горе Сион в Иерусалиме Древний Израиль стал видеть в нем то уникальное место, где небо встречается с землей. «Ибо избрал Господь Сион, возжелал его в жилище Себе. «Это покой Мой на веки: здесь вселюсь, ибо Я возжелал его» (Пс 131:13–14). И когда Бог Израилев благословляет свой народ, Он делает это с горы Сион. А когда иудеи находятся далеко от родины, они поворачиваются в сторону Храма во время молитвы. И когда паломники приходили в Иерусалим и направлялись в Храм, чтобы поклониться и принести жертвы Богу, они не думали, что как бы восходят на небо. Они считали, что пришли в то место, где небо и земля соприкасаются и взаимодействуют.

Именно такое понимание взаимодействия неба с землей и того, что Бог может присутствовать на земле, не покидая небес, лежит в основе как иудейского, так и христианского богословия. Многие недоразумения начинаются именно с этого положения. Если вы попытаетесь осмыслить основы христианства, оставаясь в рамках иной картины (скажем, в рамках первого или второго варианта ответов), христианство покажется вам странным, нелепым или даже внутренне противоречивым. Но поместите их в нужный контекст, и они наполнятся смыслом.

Представление о небе и земле как о самостоятельных, но таинственным образом пересекающихся мирах позволяет объяснить некоторые явления в жизни и мышлении древних израильтян и первых христиан, которые иначе могут показаться загадкой. Можно взять, например, веру в сотворение мира в сочетании с мыслью о том, что Бог продолжает действовать на земле.

Для пантеиста Бог и мир — это по сути одно и то же; можно сказать, что мир для него является как бы самовыражением Бога. Деист может верить в то, что наш мир создан Богом или богами, но он думает, что божественное никак не взаимодействует с человеческим. Бог деизма не захотел бы «вмешиваться» в дела тварного мира, это было бы неразумным желанием и путаницей в категориях. Но для древнего иудея или христианина первых веков творение мира было свободным проявлением Божьей могущественной любви. Единый истинный Бог создал мир, отличный от самого Бога, потому что именно так поступает любовь. А после создания мира Бог поддерживает с ним тесные, близкие и динамичные взаимоотношения, хотя Бог не содержится в мире и не содержит его в себе. И говоря о действиях Бога в мире, о действиях, если хотите, неба на земле — а христиане вспоминают о них всякий раз, как читают молитву Отче наш, — мы говорим не о метафизической нелепице и не о «чуде», понимаемом как случайное вмешательство чужеродной («сверхъестественной»?) силы в земные дела, но мы говорим о любящем Творце, действующем в недрах своего творения, которое никогда не оставалось без знаков Его присутствия. При этом мы говорим о таких действиях, которые должны оставлять после себя эхо — отзвуки голоса.

А в частности, этот Бог со всей серьезностью относится к тому факту, что Его любимое творение испортилось, взбунтовалось и страдает от последствий этого. Как мы видели, пантеист не в силах справиться с этим положением. И даже в рамках панентеизма довольно трудно серьезно рассматривать радикальную природу зла, не говоря уже о том, что с этим злом намерен сделать благой Бог. Если мы заговорим о Боге деизма, то в ответ можно только пожать плечами: если мир погружен в хаос, почему это должно беспокоить Бога? Не должны ли мы решать эти наши проблемы сами? Многие распространенные заблуждения христиан коренятся именно здесь, они представляют собой попытку построить христианскую веру на фундаменте деизма. И тогда люди рассказывают историю о далеком и суровом Боге, который внезапно решил помочь людям и послал к ним своего Сына, чтобы тот научил нас убегать из этого мира и жить с Богом, а затем приговорил Сына к жестокой казни, чтобы удовлетворить какие–то весьма загадочные и довольно случайные требования справедливости.

Чтобы лучше понять, почему эта картина неверна, и мыслить именно в том контексте, в котором христианская история обретает свой подлинный смысл, нам надо понять, как истинный Бог, согласно представлениям иудеев и христиан, выполняет свой план по спасению мира. Как же Бог намерен поступить со злом, если речь идет о Боге из третьего варианта ответов?

Ответ на этот вопрос может удивить современного человека — Бог призывает Авраама. Но прежде чем мы перейдем к этому вопросу, нам следует уделить внимание представлениям Древнего Израиля о Боге.

* * *

В какой–то момент — хотя историку трудно ответить на вопрос, когда именно это произошло, — Древний Израиль стал называть своего Бога особым именем.

Это имя было настолько особым и настолько священным, что к моменту рождения Иисуса (и вероятно, это началось еще за несколько веков до того) его уже нельзя было произносить вслух. (Правда, существовало одно исключение: раз в год первосвященник произносил его в самом священном помещении Храма — во святая святых.) Поскольку в еврейской письменности используются только согласные, мы даже не можем с уверенностью сказать, как именно оно звучало: мы знаем, что оно писалось как YHWH, и согласно самой правдоподобной гипотезе звучало как «Яхве». Ортодоксальные иудеи и сегодня не произносят Имя, они часто называют Бога просто словом «Имя», HaShem. Они его также и не пишут. А иногда даже общий термин «Бог» они пишут как «Б–г» — по той же самой причине.

Как и подавляющее большинство других имен в древности, слово YHWH имело свой смысл. Вероятно, оно означало: «Я есмь тот, кто Я есмь» или «Я буду тем, кем Я буду». Бога невозможно определить, опираясь на что–то, кроме Него самого. Невозможно сказать, например: существует некая категория «божественного», примером которой, хотя бы и самым высшим, является Бог. И даже нельзя сказать, что все существующее, включая Бога, обладает некими общими свойствами, такими как «бытие» или «существование», а потому Бог — высшее из всего существующего. Лучше сказать иначе: Он есть тот, кто Он есть. Он сам себе категория, а не часть какой–то широкой категории. Вот почему мы не можем вскарабкаться на гору аргументов из нашего мира и добраться до Бога, как не можем взойти по лестнице нравственного совершенствования до некоей ступени, где мы станем достойными Его присутствия.

С именем Бога связана еще одна неясность, с которой нам следует разобраться.

Поскольку личное имя Бога не произносили, древние израильтяне научились это делать, даже читая Писание. Увидев в тексте слово YHWH, они произносили Adonai, что означает «мой Господь». А чтобы об этом не забывать, они иногда добавляли к согласным YHWH гласные слова Adonai. Позднейшие читатели попытались это соединить. Не без натяжек (заменяя некоторые буквы другими, в частности у на j, a w на v) они создали некоторый гибрид — слово «Jehovah» (Иегова). Ни один древний еврей или христианин первых веков не смог бы понять, что это значит.

Большинство английских переводов Ветхого Завета продолжали придерживаться той же практики, так что люди не произносили имени Бога вслух. Чаще всего в переводах это имя передают словом «Господь», которое иногда пишут заглавными буквами. Это порождает непонимание, а потому, если вы хотите понять иудейские, не говоря уже о христианских, представления о Боге, вам следует разобраться в данном вопросе.

С самых ранних времен (а согласно свидетельству евангелистов, еще во дни служения Иисуса) христиане называли Иисуса «Господом». Причем первые христиане вкладывали в это слово по меньшей мере три смысла: (1) «господин», «тот, чьими рабами мы являемся», «тот, кого мы обещали слушаться»; (2) «истинный Господь» (в отличие от кесаря, который также носил этот титул; и (3) «Господь» в смысле YHWH, о котором говорится в Ветхом Завете. Все эти смыслы можно найти у апостола Павла, самого первого из всех христианских писателей, чьи труды дошли до нас. Христиане могли играть этой гибкостью смыслов, но у нас это иногда порождает недоумения.

В современной западной культуре, на которой оставил свой отпечаток деизм, слово «Господь» перестало указывать на Иисуса или на YHWH Ветхого Завета. Вместо этого оно говорит о далеком и неопределенном божестве, которое, возможно, связано с Иисусом, а возможно, и нет и которое, вероятно, не имеет отношения и к YHWH. Так скрупулезность древних иудеев, ошибки средневековых переводчиков и расплывчатое мышление предстаителей XVIII века мешают нам сегодня понять тот живой смысл, которым было наполнено для иудея I века слово YHWH или который первые христиане вкладывали в слова об Иисусе как о «Господе», так что нам уже трудно должным образом понять всю эту традицию.

А такое усилие нам сделать необходимо. Да, все слова о Боге окружены тайной, но это не должно служить оправданием для расплывчатости или туманности нашего понимания. И поскольку первые христиане чаще всего называли Иисуса именно «Господом», нам крайне важно уяснить, что они имели в виду.

А для этого нам необходимо лучше понять тот народ, который верил, что сам единый истинный Бог YHWH призвал его и сделал своим особым народом ради всего мира. Этот народ верил, что Бог намерен избавить от зла всю вселенную и поручил своим людям проводить этот замысел в жизнь. Только в контексте истории этого народа мы можем понять смысл истории Иисуса из Назарета, который стоит в центре христианской веры. И я полагаю, что поняв Иисуса, мы начнем узнавать тот голос, отзвуки которого мы слышим в стремлении к справедливости, в жажде духовности, в голоде по взаимоотношениям и в наслаждении красотой.

6. Израиль

Нужно ли нам посвящать целую главу народу, в котором, по исторической случайности, родился Иисус из Назарета?

Этот вопрос не мог бы прийти в голову никакому христианину I века. И сама возможность постановки такого вопроса показывает, насколько христиане далеки от собственных корней. Для христианской традиции представление о том, что произошедшее с Иисусом из Назарета было наивысшей точкой долгой истории Израиля, имеет фундаментальное значение. Попытка понять Иисуса без этой истории, без ее развития и смысла подобна попытке понять, почему человек в особой одежде бьет палкой по мячику, при отсутствии базовых представлений о бейсболе или крикете.

Когда христианин начинает размышлять об Израиле — будь то Древний Израиль времен Иисуса или современная страна, — он сталкивается с определенными сложностями. За несколько недель до написания этих строк я посетил Яд Вашем (что означает «память и имя»), мемориал жертвам холокоста в Иерусалиме.

И я снова прочитал беглые записи еврея, которого, вместе с десятками других людей, засунули в вагон для скота, где было нечем дышать, и отправили к месту уничтожения, хотя он уже находился в аду. Я видел камни, на которых были выбиты названия городов Европы, откуда были отправлены на бойню тысячи евреев. Что мы здесь можем сказать о еврейском народе? Нам остается скорбеть, качать головами, чувствовать глубокий стыд за то, что такое могли не то чтобы совершить, а хотя бы просто выдумать люди европейской культуры (которую многие по–прежнему называют «христианской»).

И тем не менее нам следует говорить об Израиле. И на самом деле, когда мы не упоминаем об истории евреев, в рамках которой жизнь и миссия Иисуса обретает свой подлинный смысл, мы вступаем в безмолвный сговор с антисемитизмом, который в скрытом виде существовал задолго до прихода Гитлера к власти. Мы должны говорить об истории евреев, хотя нас при этом охватывает трепет.

Но нам мешает говорить не только подобная осторожность. Вокруг этой истории ведутся нескончаемые споры. Что мы на самом деле можем знать об Аврааме, Моисее, Давиде и других? Совершили ли евреи исход из Египта на самом деле? Авторы Библии описывают события конца бронзового века и начала железного (то есть вместе примерно 1500–1000 годов до н.э.), но восходят ли эти тексты к тем временам или же они были созданы пять–шесть веков спустя? А в последнем случае — основаны ли они на надежных исторических сведениях или просто выдуманы?

Хотя я рискую оставить без ответов некоторые вопросы, я расскажу историю Израиля таким образом, как ее рассказывали иудеи во дни Иисуса, по меньшей мере, некоторые из них. Здесь мы стоим на надежной почве. У нас есть оригинальный еврейский (с несколькими арамейскими включениями) текст самого Ветхого Завета. У нас есть его греческий перевод, который обычно называют Септуагинтой, выполненный за два–три столетия до рождения Иисуса. У нас также есть некоторые тексты, созданные примерно во времена Иисуса (точнее, отделенные от них не более чем одним–двумя столетиями), где пересказывается Библия, ее отдельные части или в целом, и где расставлены определенное акценты, отражающие намерения авторов подчеркнуть главное. К наиболее известным трудам такого рода относятся объемистые «Иудейские древности» Иосифа Флавия, блестящего автора с нелегкой судьбой. Еврейский аристократ Флавий в середине 60–х годов н. э. сражался против Рима, но затем перешел в стан противника, служил римлянам и в итоге, после разрушения Иерусалима в 70 году, поселился в Риме, получая деньги из государственной казны. И когда мы смотрим на библейские события глазами иудея I века, это не просто позволяет нам избежать массы исторических споров, но и готовит путь для понимания слов и действий Иисуса из Назарета и того, что они пробудили к жизни.

Мы уже говорили о самом начале этой истории. А теперь перейдем к еще одному ее ключевому моменту — к призванию Авраама. Или, точнее, к трагикомическому событию, которое предшествует рассказу об Аврааме и готовит к нему читателя.

* * *

«Ну–ну, вот вы уже и построили башню. Любопытно, что вы задумаете после этого?» Примерно такой тон мы обнаруживаем в главе 11 Книги Бытия, где Бог со злой иронией наблюдает за мелкими усилиями людей, которые с пафосом пытаются стать великими и важными. В ходе истории зло все нарастало: после бунта в Эдеме (глава 3) произошло первое убийство (глава 4), затем жестокость распространилась по всей земле (глава 6), а теперь люди задумали построить такую башню, вершина которой достигает небес (глава 11). Люди, которые были призваны являть образ Бога миру, вместо этого разглядывают свои отражения в зеркале, и то, что они там видят, их и пугает, и вдохновляет. Надменные и неуверенные в себе, они начинают чувствовать свою значимость. Бог вынужден рассеять их по лицу земли и перемешать их языки, чтобы они не смогли более осуществлять свои грандиозные проекты.

История Вавилонской башни говорит о том, что весь мир тонет в несправедливости, что здесь царствует ложная духовность (попытка взобраться на небо собственными усилиями), отношения между людьми испорчены, зато они строят уродливые города, которые отражают не стремление к красоте, но гордость создателей. Все это нам слишком знакомо. И вслед за этой сценой, в главе 12 Книги Бытия, мы находим поворотный момент истории. Бог призывает Аврама (через пять глав его имя удлинится, и он станет Авраамом) и дает ему удивительные обещания:

Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословение; Я благословлю благословляющих тебя, и злословящих тебя прокляну; и благословятся в тебе все племена земные

(Быт 12:2–3).

Здесь крайне важны последние слова. Все народы и племена на земле разделены и перемешаны, они сами заботятся о своей жизни и правят миром. Но Авраам и его потомки должны каким–то образом стать орудием Бога в деле исправления мира, передовым отрядом спасательной операции Бога.

«Каким–то образом»? На первый взгляд кажется, что это безумная и нелепая идея. Однако Бог повторяет свое обещание и уточняет его смысл в последующих главах. Бог также заключает «завет» с Авраамом: сделку, соглашение, обещание, которое отныне связывает и Бога, и Авраама. Это не просто «контракт», где предполагается как бы равенство сторон, поскольку Бог с самого начала и до конца сам диктует условия договора. Иногда Бог здесь похож на отца, а Израиль — на его первого сына; иногда же Бог изображен как господин, а Израиль — как слуга. А порой, что самое удивительное, этот завет сравнивается с браком, где Бог становится женихом, а Израиль — невестой. Нам пригодятся все эти образы (хотя, конечно, нам не следует забывать, что это просто образы, причем взятые из мира, который не слишком похож на наш) для полноты понимания.

Для нас особенно важно значение завета Бога с Авраамом: здесь Творец мира на незыблемых основаниях становится Богом Авраама и его семьи. Через Авраама и его семью Бог благословит весь мир. Подобно миражу в пустыне, по которой скитался Авраам, перед нами предстает картина нового мира, избавленного от зла, мира, который снова получит благословение Творца, мира справедливости, где Бог будет гармонично жить со своим народом, где взаимоотношения между людьми будут приносить плод и где красота восторжествует над уродством. В этом мире голоса, которые мы смутно слышим, сольются в один голос, и можно будет понять, что это голос живого Бога.

Бог хранит абсолютную верность своему завету. Как мы видим из дальнейших глав Книги Бытия, Авраам не столь надежен. С самого начала перед нами встает проблема, которая пронизывает все повествование: а что будет, если лодка, отправленная для спасения пассажиров тонущего корабля, сама застрянет на подводных скалах, так что нужно будет спасать спасателей? Что будет, если люди, которым Бог вверил свою спасательную операцию, люди, которые должны исправить мир, сами будут творить несправедливость? Что будет, если Израиль станет частью проблемы, а не участником ее разрешения? Как сказал однажды в радиопередаче старый и веселый раввин Лайонел Блю: «Евреи похожи на всех прочих людей, только сильнее похожи». Ветхий Завет возвращается к этому вопросу снова и снова.

Но если Бог создал этот мир из своей свободной, безграничной и живой любви, а теперь здесь царит бунт, и если Его спасательная операция обернулась неудачей по вине избранных им спасателей, что Он должен делать? Он не может сказать: «Простите, все это было одной большой ошибкой». (Ближе всего к такой позиции Бог в главах 6–8 Книги Бытия, рассказывающих о Великом потопе, однако и здесь Бог спас Ноя и зверей, чтобы можно было начать все заново.) Бог должен действовать изнутри самого творения, несмотря на двойственность и парадоксы нашего мира, чтобы справиться со множеством проблем, порожденных бунтом человека, и восстановить само творение. И Он намерен действовать с помощью людей завета, чтобы завершить свою спасательную операцию и достичь задуманного.

Именно поэтому в истории Израиля мы слышим одну и ту же тему, подобно лейтмотиву у Вагнера, которая повторяется снова и снова в разных обстоятельствах и рассматривается с разных точек зрения. Это тема ухода и возвращения домой, тема рабства и исхода, изгнания из страны и ее восстановления. Именно эту историю Иисус из Назарета целенаправленно пересказывал своими словами и иллюстрировал своими поступками. А с необычайной силой Иисус заявил о ней своей смертью и воскресением.

* * *

Так что древние евреи, пересказывавшие истории, которые составили Ветхий Завет, постоянно говорили об уходе и возвращении, и это стало важнейшим лейтмотивом текста. Вероятнее всего, важнейшие части Писания иудеев обрели свою окончательную форму в то время, когда евреи жили в изгнании в Вавилоне, оторванные не только от своей родной земли, но и от Храма, где YHWH обещал обитать вместе с ними [«Как нам петь песнь YHWH на земле чужой?» — сетует поэт того времени (Пс 136:4)]. По иронии судьбы потомки Авраама оказались в Вавилоне, в стране Вавилонской башни. Но иудеи не теряли надежды. Они уже были в изгнании раньше. Это — важнейшая тема всех их историй.

Фактически первым изгнание пережил сам скиталец Авраам, который сколько–то времени провел в Египте — и с трудом выбрался оттуда. Опасаясь за свою жизнь, он пошел на невинную ложь, сказав, что Сара ему не жена, но сестра (она и, правда, приходилась ему двоюродной сестрой). И тогда ему позволяют покинуть страну. Причем эта история следует непосредственно за рассказом о великих обетованиях, полученных Авраамом, что сбивает читателя с толку: «Как это так? Бог только что предсказал Аврааму великое будущее — и тотчас же берет свои слова обратно». Подобные вещи повторяются снова и снова. Иаков, перехитрив своего брата, бежит на Восток, чтобы потом вернуться на родину, где он встречается с братом и, что еще важнее, вступает в схватку с Богом (Быт 32). Это история о справедливости, о духовности и о восстановлении отношений — авторы и редакторы Библии никогда не забывают об этих темах.

Все темы повествования Книги Бытия ведут нас к истории Иосифа, проданного в рабство в Египет, где затем собирается вся его семья, спасающаяся от голода. Через какое–то время потомки Иосифа теряют свои привилегии и становятся рабами в чужой стране. И затем, когда их положение становится отчаянным, Бог откликается на их плач и обещает вывести свой народ из рабства, чтобы тот жил свободно на родной земле. Это важнейший момент как для иудеев, так и для христиан. Здесь в одной точке собрано много разных тем: верность Бога своим обетованиям, данным Аврааму, Его сострадание к народу, Его обещание избавить, освободить и возродить надежду и, что важнее всего, Его особое имя, полное глубочайшего смысла.

Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий [YHWH] послал меня к вам. И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование о Мне из рода в род… И сказал: Я выведу вас от угнетения Египетского в землю… где течет молоко и мед

(Исх 3:14–15, 17).

И обещанное совершилось. Бог произвел суд над язычниками–египтянами и освободил свой народ. Иудеи вспоминают и прославляют это событие, празднуя Пасху, которая до сих пор остается для них важнейшим праздником.

Все это совершилось не так быстро (мягко говоря), как можно было ожидать, но в итоге народ вступил в землю, которую Бог обещал ему отдать. Здесь израильтяне столкнулись с новыми сложностями, поскольку местные племена стремились подчинить их себе, так что приходили новые вожди, чтобы снова и снова бороться за свободу израильтян. В ситуации неопределенности и хаоса народ пожелал поставить над собою царя, и тогда, после неудачной попытки с Саулом, у них появился Давид, названный «мужем по сердцу Богу». Подобно Аврааму, Давид также следовал велениям своего сердца, что приводило к печальным последствиям: вместо истории об установлении его царства мы читаем повествование о том, как Давид скрывается от своего взбунтовавшегося сына Авессалома. И снова мы видим уже знакомый сюжет: Давид отправляется в изгнание, чтобы вернуться оттуда более мудрым и более печальным человеком. Но на протяжении жизни двух поколений его царство раскололось. Прошло еще два века, и его большая северная часть, носившая название «Израиль» (южное царство называлось «Иудой»), была опустошена ассирийцами, а ее жителей переселили в другие места. И данная история непохожа на другие: здесь нет возвращения на родину.

Южное царство, собранное вокруг Иерусалима, продолжало бороться за свое существование. Но когда Ассирия утратила свою былую мощь, ей на смену пришел еще более ужасный враг: Вавилон. Он создавал свою крепкую гигантскую империю, покоряя все народы, и с легкостью поглотил царство Иуды, как морское чудовище проглатывает мелкую рыбешку. Иерусалим вместе со своим Храмом был разрушен, династия Давида была свергнута и разгромлена. И когда евреи в изгнании начинали воспевать YHWH, слова застревали у них в гортани в этой чужой и недружелюбной стране.

И здесь совершается очередной «исход». Прошло семьдесят лет, и Вавилон пал под натиском персов.

Новый персидский правитель позволяет иудеям вернуться на родину. В Иерусалиме снова кипит жизнь, там снова появляется Храм. «Когда возвращал YHWH плен Сиона, мы были как бы видящие во сне, — говорит поэт, почти утративший дар речи от радости, — тогда уста наши были полны веселья, и язык наш — пения» (Пс 125:1–2). Тема изгнания и возвращения, важнейшая тема библейских повествований, прочно вошла в сознание народа, вновь вернувшегося в Иерусалим с верой в то, что в Храме небо пересекается с землей, что здесь YHWH встречается со своим народом, готовый дать ему прощение и любовь и что Божий замысел об избавлении своего народа и исправлении всего мира продолжает осуществляться, несмотря на все сложности.

* * *

Но жизнь народа изменилась. Это совсем не походило на времена Давида и Соломона, когда Израиль был независимым и свободным и внушал страх и уважение окрестным народам, когда люди приезжали издалека, чтобы насладиться красотой Иерусалима и послушать мудрые речи царя. Израиль вернулся домой из Вавилона, но, как о том говорили некоторые авторы, остался в рабстве — на своей собственной земле! Одна империя сменяла другую: Персия, Египет, Греция, Сирия, наконец, Рим. Мы вернулись домой, думали иудеи, но ради чего? Разве это похоже на обещанное Богом избавление и исправление мира?

В этот период один образованный иудей создал книгу повествований о еврейских героях и визионеpax, живущих под иностранным господством. Книга пророка Даниила, получившая имя своего главного героя, показывает, что иудеи сохранили свою надежду и продолжали верить, что весь мир однажды будет исправлен, когда в нем воцарится единый Бог и Творец, YHWH, Бог Авраама. Одновременно в Книге пророка Даниила утверждается, что это совершится не так скоро, как думает большинство иудеев. Да, они вернулись из Вавилона домой, но их «изгнание», в глубоком смысле этого слова, еще не окончено и оно продлится не семьдесят лет, но «семьдесят седьмин» — то есть семь раз по семьдесят, 490 лет (Дан 9:24). Все мы знаем, что и сегодня иные люди используют древние пророчества, чтобы вычислить сроки нынешних событий. Многие иудеи, жившие на протяжении II и I веков до н. э., пытались понять, читая Даниила, когда же закончится их изгнание и когда Бог избавит свой народ и исправит наш мир.

Именно здесь мы встречаемся с одним представлением, которое станет чрезвычайно важным для первых христиан. Предшествующие поэты и пророки Израиля утверждали, что однажды их Бог станет истинным Царем всего мира. В Книге пророка Даниила это представление соединено с историей изгнания и возвращения домой, столь важной для Израиля. Когда Бог окончательно освободит свой народ — то есть когда языческие угнетатели лишатся своей власти и Израиль, наконец, станет свободным, — тогда истинный Бог исполнит все свои обетования, подвергнет весь мир суду и все в нем исправит. «Чудовищам», терзающим Божий народ, будет вынесен справедливый приговор, а судить их будет некий удивительный человек, «как бы Сын человеческий» — он выступит как представитель народа Божьего, оправданного после своих страданий (Дан 7). Так наступит «Царство Божие», верховное правление Бога над всем миром, и тогда зло будет осуждено и все будет исправлено. И здесь мы уже почти готовы говорить о человеке, для которого это стало делом его жизни.

* * *

Почти готовы, но еще не совсем. Во всей истории Израиля постоянно звучат четыре темы, которые мы найдем и в Ветхом Завете, и в иудейских текстах, написанных позже, и эти четыре темы составляют содержание той истории Израиля, которую мы кратко описали, и придают ей форму.

Во–первых, это тема царя. Бог обещал славное будущее Давиду, сказав, что его династия будет царствовать всегда (2 Цар 7). Однако это обетование прозвучало на фоне серьезного предупреждения через пророка Самуила о том, что все цари ведут себя одинаково: они угнетают народ (1 Цар 8). И сам Давид, и его сын Соломон достаточно ярко это продемонстрировали своим поведением. Большинство потомков Давида были слабыми или просто дурными людьми, и даже те немногие цари, которые восстанавливали жизнь страны и надлежащие формы поклонения Богу (Езекия, Иосия), не смогли предотвратить окончательного разгрома Израиля и изгнания. Удивительнейший величественный псалом 88 ставит эту проблему со всей возможной остротой. С одной стороны, Бог дал Давиду великие обещания. С другой стороны, похоже, все они оказались тщетой. Псалмопевец как бы показывает Богу обе эти истины, вопрошая: «Видишь, как обстоят дела? Что Ты намерен с этим делать?»

Однако в этой таинственной неопределенности постепенно, сначала отдельными робкими намеками, а потом ясно и в полный голос, звучит надежда на то, что однажды Израиль обретет истинного царя, непохожего на прежних, который все исправит. И тогда бедные увидят справедливость, а вся тварь будет петь от радости.

Боже! даруй царю Твой суд

и сыну царя Твою правду,

да судит праведно людей Твоих

и нищих Твоих на суде;

да принесут горы мир людям

и холмы правду;

да судит нищих народа,

да спасет сынов убогого и смирит притеснителя

(Пс 71:1–4).

Вот как Бог осуществит свои прежние обетования. Придет новый царь, помазанный елеем и Духом Божьим (по–еврейски «помазанный» — это «Мессия»; по–гречески — «Христос»), который восстановит правильный порядок в мире. Это и будет, наконец, ответом на смутно звучащий голос, призывающий к справедливости.

Во–вторых, Храм. Как мы говорили, иудеи верили в то, что здесь небо должно встречаться с землей. Однако все повествования о Втором храме (то есть о Храме, который был заново отстроен после возвращения из Вавилона и простоял до ужасающей катастрофы 70 года н. э.) показывают, что он не шел ни в какое сравнение с древним. Даже священники, служащие здесь, относились к нему пренебрежительно, на что жаловался пророк Малахия. К тому же со времен Давида именно царь должен был бы строить или реставрировать Храм. И в первые века до нашей эры двое людей предприняли попытки использовать эти ожидания, чтобы подкрепить свои притязания на царский титул, хотя оба они не были потомками Давида. В 164 году до н.э. Иуда Маккавей поднял восстание против Сирии и добился удивительного успеха. Он одолел иноземного тирана и восстановил должное поклонение в Храме (который использовали для языческих культов). Это дало Иуде Маккавею возможность стать родоначальником царской династии, правившей более века. Затем Ирод Великий, получивший от римлян титул «царя иудейского» просто за то, что он был самым опытным полководцем из местных людей, задумал грандиозный проект перестройки Храма, который продолжали осуществлять его сыновья. Это ему не помогло: его династия завершила свое существование за несколько лет до разрушения самого Храма в 70 году н. э. Нас же здесь интересует сам принцип. Если когда–то у Израиля появится настоящий царь, он должен установить справедливость и исправить мир, но это еще не все. Царь должен также восстановить то место, где небо встречается с землей. И это будет ответом на глубинное стремление к духовной жизни, на жажду встретиться с Богом.

В–третьих, это Тора, Закон Моисеев. Вероятно, именно во время вавилонского изгнания так называемое Пятикнижие Моисея подверглось последнему редактированию и приобрело свою нынешнюю форму. Так родилась история рабства и свободы, изгнания и возвращения, угнетения и празднования Пасхи, которая одновременно говорила о том, как должны жить люди, получившие избавление. Вот как ты должен себя вести, говорила Тора, когда Бог тебя освобождает — не чтобы добиться Его благорасположения (как будто Бога можно сделать своим моральным должником), но чтобы выразить Ему свою благодарность, свою преданность, решимость жить по завету с Ним, потому что Бог совершил твое избавление именно в силу этого двустороннего соглашения. Точно такая же логика стояла за изучением Торы и за стремлением жить по ней начиная с вавилонского изгнания и до времен Иисуса, как и позже.

Тора никоим образом не предназначалась «для личного пользования» — чтобы кто–нибудь, прочитав эту книгу, решил попробовать соблюдать то, что там написано, и посмотреть, что из этого выйдет. Она была дана народу, создана для народа и применялась (по крайней мере, после Вавилонского плена) для жизни всего народа. По сути, Тора говорила о том, как люди должны жить вместе под владычеством Бога и в мире — то есть в справедливости — между собой. Антропологи все яснее понимают, что многие запреты и обычаи, описанные в Торе, направлены, хотя бы на символическом уровне, на поддержание единства народа и на защиту идентичности народа завета с единым Богом, особенно на фоне языческой угрозы. Именно этим было вызвано восстание Иуды Маккавея и его родственников против Сирии: сирийские власти, действуя сознательно и целенаправленно, не только осквернили Храм языческими жертвоприношениями, но и попытались заставить верных иудеев нарушать предписания Торы. Это было попыткой разрушить национальную идентичность, заставив отказаться от своей духовной традиции. Восстание Иуды было связано не только с Торой, но и с Храмом. Тора учила народ Божий жить единой семьей. Она соответствовала человеческому стремлению к подлинным взаимоотношениям с Богом и друг с другом — тому стремлению, отзвуки которого мы все слышим в наших сердцах.

В–четвертых, новое творение. Не только в Книге пророка Даниила автор оглядывается назад, на великие обетования, данные Аврааму. В большом центральном разделе Книги пророка Исайи говорится о том, что Бог намерен не просто восстановить колена Иакова, но и принести свет языческим народам (49:6). И у того же Исайи мы найдем величественную картину, в которой соединены надежда на царя, на Храм и Тору, мечта о мире на земле, о восстановлении Эдемского сада, так что здесь речь уже идет о новом творении. Красоту этого нового мира нам являет красота древней поэзии. Давайте пристальнее вглядимся в эти несколько отрывков из разных мест Книги пророка Исайи:

И будет в последние дни, гора дома YHWH будет поставлена во главу гор и возвысится над холмами, и потекут к ней все народы.

И пойдут многие народы и скажут: придите, и взойдем на гору YHWH, в дом Бога Иаковлева, и научит Он нас Своим путям и будем ходить по стезям Его; ибо от Сиона выйдет закон, и слово YHWH — из Иерусалима.

И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы:

не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать

(Ис 2:2–4).

Пророк говорит о мире и надежде не только для Израиля, но и для всех народов. Когда YHWH, наконец, освободит свой народ и снова сделает Иерусалим («Сион») местом своего обитания и царствования, это изменит жизнь не одного только Израиля. Авраам с самого начала получил обетование о том, что через этот народ Бог Творец восстановит и исцелит весь мир.

Можно уточнить: Бог осуществит свой замысел с помощью нового царя Израиля, потомка Давида (самого Давида часто называли «сыном Иессея»). Этот царь будет славен своей мудростью, которая позволит ему даровать справедливость всему миру:

И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его;

и почиет на нем Дух YHWH, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия; и страхом YHWH исполнится,

и будет судить не по взгляду очей Своих и не по слуху ушей Своих решать дела. Он будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине;

и жезлом уст Своих поразит землю, и духом уст Своих убьет нечестивого.

И будет препоясанием чресл Его правда, и препоясанием бедр Его — истина.

Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому.

И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи. Не будут делать зла и вреда на всей святой горе Моей, ибо земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море

(Ис 11:1–9).

Таким образом, царствование Мессии принесет мир и справедливость и сделает все творение гармоничным. Это новое открытое приглашение для всех, кто жаждет справедливости, духовной жизни и красоты — приходите, и вы найдете то, что искали:

Жаждущие! идите все к водам; даже и вы, у которых нет серебра, идите, покупайте и ешьте; идите, покупайте без серебра и без платы вино и молоко… Приклоните ухо ваше и придите ко Мне: послушайте, и жива будет душа ваша, — и дам вам завет вечный, неизменные милости, [обещанные] Давиду. Вот, Я дал Его свидетелем для народов, вождем и наставником народам. Вот, ты призовешь народ, которого ты не знал, и народы, которые тебя не знали, поспешат к тебе ради YHWH Бога твоего и ради Святаго Израилева, ибо Он прославил тебя…

Итак вы выйдете с веселием и будете провожаемы с миром; горы и холмы будут петь пред вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам. Вместо терновника вырастет кипарис; вместо крапивы возрастет мирт; и это будет во славу YHWH, в знамение вечное, несокрушимое

(Ис 55:1, 3–5, 12–13).

И вот ключевая тема, переданная великим поэтическим языком Ветхого Завета, которая указывает на удивительную радость Нового: это обновление всей вселенной, неба и земли, создание нового мира, в котором, по обетованию Бога, все будет хорошим:

Ибо вот, Я творю новое небо и новую землю, и

прежние уже не будут воспоминаемы и не придут на

сердце.

А вы будете веселиться и радоваться вовеки о том,

что Я творю: ибо вот, Я творю Иерусалим веселием и

народ его радостью…

Волк и ягненок будут пастись вместе, и лев, как вол,

будет есть солому, а для змея прах будет пищею: они

не будут причинять зла и вреда на всей святой горе

Моей, говорит YHWH

(Ис 65:17–18, 25).

Можно было бы привести во много раз больше отрывков. Тема нового Эдема (в котором вместо волчца и терновника из Книги Бытия (см. главу 3) растут прекрасные кусты) развивает один важнейший подтекст всей библейской истории. В итоге подлинное изгнание, когда человеку пришлось покинуть родные края, совершилось тогда, когда Адам и Ева покинули Эдемский сад, И последующие многочисленные изгнания и возвращения Израиля — это воспроизведение первого изгнания и символическое выражение надежды на возвращение и на восстановление человека, на избавление народа Божьего, на обновление самого творения. И одна из важнейших тем, которая звучит снова и снова, которая бурлит и кипит в древних пророчествах и отзвук которой слышит сердце человека, — это тема красоты нового творения, Иерусалима с его обитателями, долин, по которым бродят мирные животные, гор и холмов, поющих радостную песнь. Исайя ни на миг не забывает о том, что Бог призвал Авраама в первую очередь для того, чтобы исправить свое творение и наполнить небо и землю своей славой.

* * *

Однако новое творение появится лишь в результате еще одного поразительного изгнания и возвращения. И снова темы царя и Храма, Торы и нового творения, справедливости и духовности, взаимоотношений и красоты сплетаются воедино в одной мрачной теме той же Книги пророка Исайи. Царь становится слугой, Рабом YHWH, и этот Раб должен пережить на себе судьбу Израиля, должен стать Израилем ради Израиля, который уже не способен быть верным своему призванию. Спасательная лодка устремилась на помощь попавшим в беду, и при этом командир спасателей тонет. Эта тема развивается на основе образа царя из главы 11 Книги пророка Исайи, но в ней появляется нечто удивительное и новое: призвание к добровольному страданию. Исайя раскрывает это шаг за шагом в главах 42, 49, 50, 52 и 53. И похоже, здесь мы видим описание спасательной операции Бога.

Причем эти отрывки не выпадают из контекста. Они тесно связаны с другими важнейшими темами этого же раздела книги: с тем, что YHWH царствует над всеми народами, а потому ниспровергнет языческих богов и тех, кто поклоняется им; с Его верностью завету с Израилем, которая сильнее неверности Израиля; со «словом», исходящим из Его уст, которое, подобно тому как это было при сотворении мира, восстанавливает Израиль, обновляет завет, воссоздает мир (Ис 40:8; 55:10–11). И наконец, именно благодаря подвигу Раба весть о том, что Бог воцарился — а это значит, что Вавилон пал, что наступил долгожданный мир, что Израиль освобожден и все концы земли должны изумиться Божьему спасению, — может достичь Иерусалима (Ис 52:7–12). Раба отвергнут, и он, подобно Израилю, отправится в изгнание, претерпит позор, мучения и смерть, куда он погрузится, чтобы выйти из нее как бы с другой стороны. Об этом же говорят и другие пророчества, хотя и не теми же словами, но создавая цельную картину. Здесь уместно вспомнить, скажем, слова пророка Иеремии о новом завете или то место из Иезекииля, где пророк провозглашает, что Бог очистит свой народ, даст ему новое сердце и возвратит его на родную землю в рамках своей спасательной операции, для которой трудно подобрать более удачную метафору, нежели воскресение умерших.

Пораженный Израиль, глядя на Раба, удивленно произносит: «Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились» (Ис 53:5). Так, за политическим утверждением о том, что Бог Израилев — настоящий Царь, в отличие от Вавилона и его богов, скрыта история изгнания и восстановления, ставшая пророчеством об одной судьбе Раба, и она подобна указательному столбу в тумане, который свидетельствует о некоем месте, в котором сходятся все сюжеты историй о Боге, об Израиле и о нашем мире.

И в этом контексте мы, наконец, можем понять, что Израиль во времена Иисуса мог себе представлять соединение неба с землей с самых разных сторон. Мы уже говорили о том, что эту роль выполнял Храм. Славное Присутствие YHWH, обитающего в священной скинии, а затем в Храме, стали называть «пребыванием в шатре», то есть Shekinah: так небесный Бог присутствует на земле со своим народом и для своего народа. Ко временам Иисуса подобное место в жизни Израиля начала занимать Тора, дарованная Богом искупленному Им народу. Если ты следуешь Торе, ты как бы пребываешь в самом Храме, то есть в месте встречи неба и земли. Недавно мы видели еще одну линию, ведущую сюда же: «слово» Бога. Этим словом Бог все сотворил, и это же слово однажды сделает все новым. Нечто подобное можно сказать и о Божьей «премудрости». Представление о том, что Бог творил мир с великой мудростью, по мере его развития породило женский образ олицетворенной «Премудрости» (в еврейском слово chokmah, «премудрость, женского рода, как и соответствующее греческое слово sophia). Понятие «премудрость» также позволяло говорить о действии Бога в нашем мире и о пересечении Божьего пространства с нашим. И наконец, если мы снова вспомним о Книге Бытия, мощный Божий ветер, дыхание Бога, его Дух (оригинальное слово можно перевести всеми этими тремя способами) действует в нашем мире, даруя ему новую жизнь.

Итак, Присутствие, Тора, Слово, Премудрость и Дух указывали на одно и то же явление. Бог Израилев создал Израиль и весь мир, и он — Искупитель Израиля и мира. Верный своим прошлым обетованиям, он должен вмешаться в историю Израиля и мира, чтобы довести до наивысшей точки великие темы изгнания и возвращения, Божьей спасательной операции, царя, который дарует справедливость, Храма, соединяющего небо и землю, Торы, связывающей Божий народ в одно целое, исцеления и восстановления всего творения. Здесь должны соединиться не только небо с землей, но и Божье будущее с Божьим настоящим.

* * *

Это — удивительный замысел. Богатый, многослойный, полный пафоса и силы. Но почему мы должны думать, что эти вещи — или что–то еще, основанное на них, — реальны? Может быть, это прекрасная мечта? Почему мы должны верить в их истинность?

Весь Новый Завет написан, чтобы ответить на эти вопросы. И в центре всех ответов, разумеется, стоит Иисус из Назарета.

7. Иисус: Царство Божье близко

Христианство основано на том, что произошло. И это произошло с Иисусом из Назарета. А также произошло благодаря Иисусу из Назарета.

Другими словами, христианство не представляет собой новое нравственное учение — как если бы люди страдали нравственным невежеством и нуждались в свежих или более ясных наставлениях. Разумеется, Иисус и его первые последователи оставили нам удивительно цельные и разумные этические представления. Однако мы всегда должны рассматривать это нравственное учение в рамках общей картины — истории событий, которые изменили мир.

Христианство стоит не на том, что Иисус оставил нам чудесный пример нравственного поведения, как будто бы нам не хватало лишь одного: увидеть, какой может быть жизнь, исполненная любви и посвященная Богу и людям, чтобы постараться ей подражать. Если бы это было главной целью Иисуса, можно было бы говорить об отдельных успехах. Некоторые люди действительно изменили жизнь просто потому, что созерцали Иисуса и стремились ему подражать.

Однако у других людей этот пример может вызвать депрессию. В самом деле, когда я вижу, как Рихтер играет на фортепиано или как Тайгер Вудс играет в гольф, у меня не рождается желания им подражать. Напротив, я понимаю, что у меня этого не получится никогда в жизни.

Христианство заключается не в том, что Иисус указал или даже проложил новый путь, который позволит нам «попасть на небо после смерти». Эта распространенная ошибка основана на средневековых представлениях о том, что религия с ее «правилами игры» по сути сводится к тому, чтобы вам досталась правая часть сцены в конце мистерии (то есть место на небесах, а не в аду) или правая сторона фресок в Сикстинской капелле. Разумеется, нельзя отрицать того, что наши нынешние представления и поступки влекут за собой вечные последствия. Однако можно решительно сказать, что сам Иисус не видел здесь главной темы своей миссии и что это не главное положение христианства.

И наконец, христианство — это не новое учение о Боге, хотя, разумеется, если мы относимся к нему всерьез, мы можем многое узнать о Боге, глядя на Иисуса. Дело не в том, что мы погрязли в невежестве и нам нужны более точные сведения, но в том, что мы потерялись и кто–то нас должен найти, что мы тонем в болоте, ожидая чьей–нибудь помощи, что мы умираем и алчем новой жизни.

Что же в таком случае главное в христианстве?

Это вера в то, что живой Бог, исполняя свои обетования в кульминационный момент истории Израиля, совершил все нужное: нашел потерянных, спас их и дал им новую жизнь — во Иисусе. Он это совершил. Бог начал свою спасательную операцию через Иисуса. Во вселенной распахнулась тяжелая дверь, которая уже никогда не будет закрыта. Это дверь тюрьмы, где нас содержали. Нам предложили свободу: свободу ощутить это избавление, выйти из темницы и исследовать новый мир, который теперь стал для нас доступен. А в частности, нас всех приглашают — точнее, призывают — открыть, следуя за Иисусом, что этот новый мир и в самом деле место, где есть справедливость, здравая духовность, хорошие взаимоотношения и красота и что мы должны не просто наслаждаться новым миром, но трудиться над тем, чтобы он рождался и на земле, как на небе. И когда мы слушаем Иисуса, мы начинаем понимать, чей же голос звучит в сердцах и умах всех людей.

* * *

На протяжении последних ста с лишним лет стали появляться книги об Иисусе, причем их число растет. Отчасти это объясняется тем, что он пленяет воображение представителей западной культуры сильнее многих, если не всех, прочих героев прошлого или настоящего. Мы по–прежнему отсчитываем годы от предполагаемой даты его рождения. (Хотя на самом деле один монах VI века[1], вычисливший эту дату, ошибся на несколько лет; вероятно, Иисус родился в 4 году до н. э. — в год смерти Ирода Великого — или незадолго до этого.) В моей стране даже люди, которые не знают почти или совсем ничего об Иисусе, все еще поминают его имя в ругательствах, хотя это сомнительный комплимент современной культуре.

В США же сомнительные гипотезы о жизни Иисуса все еще становятся сенсационными новостями: может быть, он не говорил и не делал ничего из того, что описывают канонические евангелия, был женат, не считал себя Сыном Божьим и тому подобное. Выходят исторические романы и прочие работы, основанные на фантастических представлениях об Иисусе, такие как «Код да Винчи» Дэна Брауна, где (среди многого прочего) говорится, что Иисус был женат на Марии Магдалине и стал отцом ребенка. Необычайную популярность подобных книг невозможно объяснить талантом авторов, умеющих завлекать читателя. Здесь есть и много других причин. Иисус и надежда на то, что наш мир его еще во многом не понял, дает миллионам читателей ощущение новых возможностей и перспектив.

А отчасти все это объясняется тем, что Иисус, как и другие исторические персонажи, открыт для разных интерпретаций. Так, выходят альтернативные биографии Уинстона Черчилля, о котором осталась масса свидетельств, или Александра Македонского, о котором мы знаем гораздо меньше. А фактически, чем больше данных в вашем распоряжении, тем легче интерпретировать их так или этак, чем меньше у вас данных, тем больше вам придется обращаться к знатокам, которые помогут заполнить пробелы. Таким образом, думаем ли мы о недавно умершем деятеле, о котором имеется множество сведений, или о герое древности, о котором известно мало, работа для историка найдется всегда.

Фактически Иисус занимает здесь промежуточное положение, хотя это — особый случай. Разумеется, о нем осталось куда меньше свидетельств, чем, скажем, о Черчилле или Джоне Кеннеди. А с другой стороны, мы знаем о нем куда больше, чем о большинстве обитателей Древнего мира — чем, например, об императоре Тиберии, который правил Римом в год смерти Иисуса, или о современнике Тиберия правителе Ироде Антипе. На самом деле, до нас дошло столько высказываний и поступков, приписываемых Иисусу, что из них даже трудно выбрать нужное в нашем довольно кратком обзоре, который займет эту и следующую главы, так что мы рассмотрим лишь немногие из них. А в то же время мы не знаем многих важных вещей — и это касается не только большей части его жизни до служения, но и многих фактов, которые пожелал бы узнать современный биограф. Никто не донес до нас данные о том, как он выглядел или что ел на завтрак. Никто не сообщил нам — что было бы для нас куда важнее — о том, как он читал Писание или — если исключить несколько ярких мгновений — как молился. И нам надо также понимать мир Иисуса, сложный и опасный мир Ближнего Востока в I веке, чтобы мы увидели исторический, личный и богословский смысл его поступков и намерений, того дела, которое, как он сам чувствовал, он должен совершить.

Но здесь есть и еще одна вещь, которая делает попытку понять Иисуса более сложной и открытой для споров, в отличие от любого другого человека древности или недавнего времени. Христиане с самого начала утверждали, что, хотя Иисус уже не ходит по дорогам Палестины, так что мы не можем его встретить, чтобы узнать, он все равно остался «с нами» в ином смысле, так что мы можем познать его каким–то способом, который имеет немало общего с познанием обычного живущего рядом с нами человека.

Христиане не просто на основании догматов, но на основании своего опыта понимали, что в Иисусе из Назарета небо соединилось с землей навсегда. И теперь Божье пространство пересекается и взаимодействует с нашим уже не в Иерусалимском храме, но в самом Иисусе. Та же самая космология, которая придает смысл вере в Храм, работает подобным образом и в случае Иисуса. Вспомним, что небо, как его понимали иудеи и христиане, это не видимое небо над нами, но, так сказать, Божье измерение. А потому, хотя христиане считают, что Иисус находится «на небесах», он присутствует, он доступен, он даже действует и в нашем мире. И для того, кто в это верит и кто старается жить соответствующим образом, создание биографии Иисуса становится куда более трудной задачей, чем просто жизнеописание героя прошлого. Это больше похоже на рассказ о жизни друга, который еще полон жизни и может нас удивить.

Но не проще ли в этом случае заявить, что нам следует отказаться от попыток создания исторических жизнеописаний Иисуса, а вместо этого писать об Иисусе, которого мы знаем сейчас по опыту? Немало людей в наше время ревностно отстаивают именно такую позицию, не в последнюю очередь по той причине, что устали читать бесконечный мусор — это еще сказано достаточно мягко, — написанный на тему как учеными, так и популярными писателями. Но с этим нельзя согласиться. Люди так легко, даже если они серьезно занимались историей, создают Иисуса по собственному образу и подобию. Если мы откажемся от истории, лик Иисуса утонет в потоке буйной фантазии.

Одной из мерзейших фантазий такого рода была попытка некоторых немецких богословов в 1930–х создать нееврейского Иисуса, скорее даже Иисуса–антисемита — недавно созданные подобные портреты роковым образом напоминают это прошлое. Одним из признаков здоровья современного ученого сообщества является то, что оно целенаправленно стремится заново понять Иисуса в рамках иудаизма I века. Хотя это оставляет немало нерешенных вопросов. Если мы согласны, что Иисус был иудеем того времени, то иудеем какого типа? И это хорошая отправная точка для нас.

* * *

Если мы приступаем к изучению Иисуса, перед нами встает один ключевой вопрос: можно ли доверять евангелиям? Я здесь имею в виду четыре книги, носящие имена Матфея, Марка, Луки и Иоанна и входящие в канон Нового Завета — то есть в тот круг книг, которые церковь с довольно ранних времен признавала подлинными и авторитетными (так что их называют «каноническими евангелиями»). В последнее время появилось множество книг, как научных, так и популярных, где говорится, что канонические евангелия — это лишь малая часть всего того, что читали первые христиане, но в итоге именно они получили привилегированный статус, а прочие были отброшены или даже запрещены. И некоторые сторонники такой точки зрения объясняют, что церковь выбрала эти четыре евангелия по той причине, что в них поддерживались представления об Иисусе, выгодные властителям IV века — того времени, когда христианство стало официальной религией Римской империи.

Значит ли это, что нам надо отказаться от образа Иисуса, основанного на канонических евангелиях, и начать все сначала? Нет. Действительно, мы теперь имеем и другие тексты разного рода, в частности собрание рукописей, найденных в Наг–Хаммади в Верхнем Египте, и некоторые из них помогают нам понять, что люди думали об Иисусе, когда создавались эти документы. (Свитки Мертвого моря, найденные вскоре после рукописей Наг–Хаммади, не говорят совершенно ничего ни об Иисусе, ни о первых христианах, хотя порой мы слышим заявления об обратном, основанные на плохой информированности.) Но ни один из этих документов не способен встать в один ряд с теми евангелиями, которые мы издавна знаем.

Возьмем самый известный и один из самых пространных документов из Наг–Хаммади, коллекцию приписываемых Иисусу речений, которую называют Евангелием от Фомы. Часто мы слышим, что эта книга ничуть не хуже, если не лучше, канонических евангелий может служить источником исторических сведений об Иисусе. Дошедшая до нас версия Евангелия от Фомы, как и большинство других рукописей Наг–Хаммади, написана на коптском языке, которым в те времена пользовались в Египте. Ученые тем не менее считают, что это перевод с сирийского — с языка, подобного арамейскому, на котором должен был говорить Иисус (хотя он наверняка говорил и по–гречески, как сегодня многие люди говорят, кроме родного языка, еще и по–английски). Однако сирийскую традицию, которую отражает Евангелие от Фомы, можно с большой уверенностью датировать вовсе не I веком, но второй половиной II века. Это значит, что она появилась спустя более ста лет со времени Иисуса, а следовательно, на 70–100 лет позже, чем четыре канонических евангелия, получивших широкое распространение в ранней церкви.

Боле того, если мы изучим речения Иисуса в Евангелии от Фомы, для которых существуют параллельные места в канонических евангелиях, то увидим, что оригиналом для первых служили вторые (хотя некоторые исследователи стремятся доказать обратное). Иногда эти речения в Евангелии от Фомы отредактированы таким образом, что они выражают совершенно иные представления. Например, согласно Матфею, Марку и Луке, Иисус говорит: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу»; а автор Евангелия от Фомы добавляет сюда еще одну фразу: «…и то, что мое, дайте это мне». Как это объяснить? Согласно представлениям, отраженным в Евангелии от Фомы, слово «Бог» относится к второсортному божеству, создавшему нынешний дурной мир, тогда как Иисус хочет избавить людей от этого мира. Евангелие от Фомы, как и большинство других текстов из Наг–Хаммади, отражает гностические или близкие к ним представления о мире как мрачном, наполненном злом месте, из которого нам надо вырваться, — что резко отличается от представлений иудейского окружения Иисуса и авторов четырех канонических евангелий.

Евангелие от Фомы и подобные тексты, то есть практически все так называемые неканонические евангелия, — это сборники речений. Там крайне мало повествований о делах Иисуса или о том, что с ним происходило. Это резко отличает их от четырех евангелий, вошедших в Новый Завет. Здесь мы видим уже не просто речи Иисуса. Канонические евангелия рассказывают историю — историю Иисуса, которая для них стала кульминацией истории Израиля, исполнением обетовании Бога Творца, Бога завета с Авраамом, Исааком и Иаковом. Тексты Наг–Хаммади начисто оторваны от того мира, который мы изучали в двух последних главах, того мира, к которому принадлежал Иисус, если только он действительно был иудеем I века. Все четыре канонических евангелия с уверенностью помещают его именно сюда, хотя, к сожалению, сложившаяся в церкви традиция читать за богослужением лишь отдельные малые отрывки евангелий иногда мешает это увидеть. Кроме того, историческое изучение жизни Иисуса и евангелий нужно и самой церкви, не говоря уже о мире, чтобы она снова и снова вспоминала о том, о чем евангелия говорят на самом деле.

Более того, все четыре канонических евангелия были уже написаны самое позднее к 90 году н. э. Сам я склонен думать, что они были созданы намного раньше, и можно с уверенностью сказать, что не позже. О них упоминают христианские авторы уже в первой половине II века, задолго до того как кто–либо обсуждал те тексты, что дошли до нас через собрание в Наг–Хаммади. Евангелия вбирают в себя данные из устных и письменных источников ранних времен, тех времен, когда многие ученики Иисуса еще были живы и участвовали в христианском движении, а кроме того, были живы и многие другие очевидцы: случайные наблюдатели, противники Иисуса, чиновники — причем они могли видеть рост нового движения и готовы были ставить под сомнение или опровергать те истории, которые пересказывали друг другу христиане. Палестина сравнительно невелика. В мире, где не было печатных и электронных средств массовой информации, люди любили выслушивать и пересказывать другим истории о любых необычных явлениях и людях. Так что очень вероятно, что фактически существовало гораздо больше материала о жизни Иисуса, чем то, что изложили нам евангелисты, — о чем говорит Иоанн в конце своего евангелия. Данных евангелистам вполне хватало. Основные события жизни и служения Иисуса были всем хорошо известны. Как сказал один древний проповедник, ведь это же не в углу происходило.

Источники канонических евангелий не так просто реконструировать, как иногда думают. В частности, я никогда не разделял энтузиазма по поводу так называемого источника Q, который, как принято считать, использовали Матфей и Лука при составлении своих еангелий. Если даже такой источник действительно существовал, попытка сначала его реконструировать, а затем использовать эту гипотетическую реконструкцию для оценки самих Евангелий от Матфея и Луки, крайне ненадежна (хотя отчаянные смельчаки все равно на это идут). Еще Неубедительнее утверждение некоторых современных ученых о том, что этот источник отражает самый ранний слой традиции первых христиан, их представления и образ жизни. Как мне кажется, логичнее думать, что евангелисты могли пользоваться великим множеством источников, в том числе устных (в том мире устные рассказы ценились выше письменных отчетов), включая показания очевидцев.

Разумеется, отсюда не следует, что все евангельские слова исторически достоверны по определению. Но оценить их достоверность можно (если это можно сделать вообще) только с помощью кропотливой работы историка, в которой участвовал и я сам вместе с другими исследователями, о чем в данной книге говорить было бы неуместным. Я могу лишь сказать, что, по моему убеждению, четыре канонических евангелия в целом дают вполне исторически достоверный портрет Иисуса из Назарета. Как об этом, подводя итоги, говорит историк Джон Робертс, автор монументальной «Всемирной истории» (History of the World, 1980), «[Евангелия] не стоит отбрасывать в сторону; историки создавали свои труды, опираясь на куда менее достоверные свидетельства о куда более запутанных предметах». Портрет Иисуса, который нам дают канонические евангелия, вполне вписывается в мир Палестины 20–30–х годов н. э. И прежде всего, он достаточно цельный и непротиворечивый. Перед нами предстает вполне исторически правдоподобный Иисус, хотя чем больше мы на него смотрим, тем больше чувствуем, что глядим на солнце.

* * *

«Царство Божие близко». Именно это в первую очередь провозглашал Иисус во время своего общественного служения. Он обращался к тому миру, о котором мы говорили в прошлой главе, к миру иудеев, мучительно ожидавших того дня, когда Бог избавит их от гнета язычников и исправит мир — то есть когда он станет их Царем в полном смысле слова и навеки. Евангельское повествование переплетает древние обетования с тогдашней обстановкой, а в центре всего оказывается Иисус. И у нас нет никаких весомых оснований сомневаться в том, что он именно так и понимал свою задачу.

Но что же он имел в виду? Пророк Исайя, в согласии с некоторыми псалмами и другими библейскими текстами, утверждал, что когда Бог наконец воцарится, произойдут следующие вещи: (а) обещания и замыслы Бога будут реализованы; (б) Израиль избавится от гнета язычников; (в) зло (в частности, зло, которое совершают могущественные империи) будет подвергнуто суду; (г) Бог установит новое правление, при котором воцарятся справедливость и мир. Описывая приход этого времени, пророк Даниил говорит о том, что Бог произведет суд над чудовищами (то есть языческими империями), оправдает свой народ и наведет порядок. И тогда мир будет исправлен. Поэтому слова о наступлении Царства Божьего напоминали обо всей этой истории и говорили, что она достигла своей кульминации. Божье будущее ворвалось в настоящее. Небо пришло на землю.

Современники Иисуса уже могли слышать подобные слова о наступлении Царства Божьего. Когда еще Иисус был ребенком, иудейские повстанцы дважды призывали соотечественников отказаться от переписи, навязанной Римом, и, соответственно, не платить подати империи. «Не должно быть царя, кроме Бога», — говорили они, утверждая, что настало время царствования Бога, а не порочных властителей. Римляне, как обычно, подавили эти восстания с холодной методичностью и жестокостью. И потому само выражение «Царство Божие» должно было в умах многих иудеев того времени ассоциироваться с распятием — с обычным видом казни для повстанцев. Так что же имел в виду Иисус, говоря о том, что это Царство наступает уже сейчас?

Он верил, что древние пророчества исполняются. Он верил в то, что Бог Израилев творит нечто новое, что он радикальным образом обновляет и перестраивает Израиль. Родственник Иисуса Иоанн Креститель также возвещал наступление Божьего Царства и призывал народ приготовиться к встрече того, кто придет после него, используя яркий образ топора, лежащего у корней дерева. Бог, говорил Иоанн, способен воздвигнуть детей Авраама из камней, лежащих на земле.

Но у этой спасательной операции Бога была одна отличительная черта. Речь здесь шла не просто о том, что Бог Израилев одолеет нечестивых язычников и оправдает свой народ, но о чем–то более радикальном и полном. Бог будет судить не только язычников, но и сам Израиль; Бог будет действовать по–новому, так что ни в чем нельзя быть уверенным; Бог действительно выполнит обетования, но таким образом, какого никто не мог бы ожидать или себе представить. Бог бросает Израилю новый вызов, который связан с его обетованиями Аврааму: Израиль и в самом деле свет миру, однако сейчас он скрывает этот свет под сосудом. Настало время для решительных действий. И вместо обычного вооруженного восстания Израиль сейчас должен показать язычникам образ истинного Бога — не с помощью войны и насилия, но через любовь к врагам, подставляя вторую щеку, проходя еще одно поприще. Этот вызов Иисус бросил Израилю в Нагорной проповеди.

Но как он мог передать людям столь радикальную весть? Как он мог сообщить об этом аудитории, ожидавшей от него чего–то совершенно иного? Для этого Иисус использовал две вещи: символы, включая символические действия, и истории. Так, избрание двенадцати ближайших последователей («учеников») само по себе было красноречивым символом, который указывал на воссоздание народа Божьего, двенадцати колен Иакова. Об этом же говорили совершаемые им исцеления. Историки не сомневаются в том, что Иисус обладал даром исцелять, вот почему вокруг него собирались толпы народа и вот почему враги обвиняли его в сделке с дьяволом.

Но для Иисуса исцеления не были просто попыткой создать передвижной центр оказания медицинской помощи. Он исцелял не только ради того, чтобы избавить людей от страданий, хотя и это было важно.

И не только ради того, чтобы собрать вокруг себя слушателей. Сами эти исцеления с огромной силой передавали его весть. Бог, Творец мира, действовал в Иисусе, дабы исполнить свои обещания, открыть глаза слепым и уши глухим, освободить людей и исправить все в мире. Люди, находящиеся на дне, с удивлением увидят, что они оказались наверху. «Блаженны кроткие, — говорит Иисус, — ибо они наследуют землю». И он сам пришел, чтобы это совершилось.

Кроме этого, Иисус рассказывал истории. Они пленяли воображение его слушателей именно потому, что одновременно и соответствовали и не соответствовали их ожиданиям. Древние пророки говорили о том, что Бог снова насадит Израиль после долгой зимы изгнания; Иисус рассказывал о сеятелях, о том, что какие–то семена дают всходы, но многие из них были брошены напрасно, о семени, которое растет незаметно, а затем внезапно наступает жатва, о маленьком семечке, превращающемся в огромный куст. Эти притчи не были, как их часто понимают, «земными историями с небесным смыслом». Иисус стремился к тому, чтобы небо сошло на землю и соединилось с ней навеки, чтобы Божье будущее вошло в настоящее и здесь осталось. Но когда небо спускается на землю, а земля к этому не готова или когда Божье будущее вторгается в настоящее, а люди продолжают дремать, неизбежно случаются катастрофы. Как и в случае Иисуса.

В частности, людей, которых мы сегодня назвали бы «религиозными правыми» и которых направляла неофициальная группа давления, называемая фарисеями, возмущали его слова о том, что Царство Бога придет именно таким образом, через служение самого Иисуса. В равной степени их возмущало и то, как Иисус провозглашал это Царство через символические действия, принимая в свою компанию всевозможных «неправильных» людей: бедных, отверженных, ненавистных сборщиков налогов, фактически всякого человека, пожелавшего к нему присоединиться. И наиболее знаменитые притчи Иисуса были ответом именно на подобные критические замечания его оппонентов. Стоит вспомнить, например, притчу о двух сыновьях (Лк 15). Младший сын покидает дом, покрывая бесчестием и себя, и всю свою семью, а затем, раскаявшись, возвращается домой, где его ждет удивительный прием. Старший сын, не покидавший дома, чувствует горькую обиду, когда видит, как радушно его отец принимает назад вернувшегося блудного сына. Притча перекликается со многими ветхозаветными темами: например, с изгнанием и возвращением в истории Иакова и Исава. Как и большинство других притчей Иисуса, эта история вынуждает слушателя найти в ней свое собственное место, чтобы открыть нечто важное об Иисусе — и о себе самом. Иисус хотел сказать людям этой притчей: вот почему продолжается праздник со всевозможными «неправильными» людьми, вот как вы будете выглядеть, если откажетесь в нем участвовать. Царство Божье совершается прямо у вас под носом, а вы ничего не замечаете. Хуже того, если вы этого не заметите, вы рискуете оказаться вне Царства.

Но учение Иисуса возмущало не только эту неофициальную группу давления, которая (разумеется) желала вернуть Израиль к верности Торе и видела, что слова Иисуса не вписываются в их схему. Весть о Царстве, как мы могли видеть, звучала как призыв к неповиновению, так что ключевые игроки тогдашней сложной системы власти не могли не обратить на нее внимания. Ирод Днтипа (бледная копия своего отца Ирода Великого, тем не менее человек достаточно жестокий и обладавший властью) в то время носил официальный титул «царя иудейского», и его тень падает на многие страницы евангелий. Однако подлинным центром власти был Иерусалим, где находились знатные священники, управлявшие Храмом. Именно им принадлежала реальная власть. А за ними стояла наивысшая власть Рима, которую осуществлял правитель, опираясь на поддержку стоящих в соседней Сирии военных частей. Когда иудеи во времена Иисуса читали рассказ Даниила о четырех чудовищах, выходящих из моря, чтобы напасть на народ Божий, они считали, что четвертое и самое свирепое чудовище — Рим. А это означало, что наступило время, когда Бог вмешается в течение событий, возьмет власть в свои руки, избавит свой народ и исправит весь мир. Слова Иисуса о Царстве должны были восприниматься именно таким образом.

* * *

Но чего же хотел этим добиться сам Иисус? Каких событий он сам ожидал? Зачем впутался в такие великие неприятности? И наконец, почему после его насильственной смерти люди продолжали смотреть на него с надеждой и даже стали видеть в нем воплощение единого истинного Бога?

8. Иисус: избавление и новая жизнь

Иисус обходил Палестину, провозглашая, что Царство Бога, наконец, наступает. Не только словами, но в не меньшей степени и делами он свидетельствовал о том, что древние пророчества исполняются, что история Израиля сбывается в соответствии с ее предназначением, что сам Бог снова начинает действовать, желая спасти свой народ и исправить мир.

И потому, когда Иисус сказал ученикам, что «Сыну Человеческому надлежит много пострадать, и быть убитым, и в третий день восстать», можно с уверенностью сказать, что они услышали слова, перекликающиеся с библейскими пророчествами, о наступлении Царства Бога, о том, что Божье будущее вторгается в настоящее, чтобы выполнить все великие ожидания людей. Они должны были понять, что Иисус здесь, как обычно, говорит загадками и притчами, которые пропитаны Писанием и имеют какой–то совершенно ясный смысл. Но в тот раз они еще не могли точно понять их значение.

И это не должно нас удивлять, поскольку ученики считали Иисуса Мессией Израиля, Помазанником YHWH, Царем, которого все так долго ждали. Вспомните, что слово «Мессия» на еврейском и арамейском языках означает «помазанный»; в переводе на греческий, самый универсальный язык того времени, оно звучит как «Христос». Для первых христиан слово «Христос» звучало не просто как имя, но как титул с весьма специфическим значением.

Не все иудеи того времени ожидали прихода Мессии или связывали с ним свои надежды. Но те, кто его ждал — а таких было много, — связывали с Мессией ряд определенных ожиданий. Что должен он совершить? Он поведет народ в бой с врагами Израиля — точнее, с совершенно конкретными врагами: с римлянами. Он заново отстроит или, по меньшей мере, очистит и восстановит Храм; династия Иродов затеяла реконструкцию Храма именно для того, чтобы укрепить свое царское достоинство. Во дни Мессии история Израиля достигнет своей кульминации, когда будет восстановлена великая, как во времена Давида и Соломона, монархия. Мессия станет представителем Бога для Израиля и представителем Израиля перед Богом.

Эти представления отражены во многих текстах той эпохи, их воплощали некоторые люди, претендовавшие на мессианский титул. Сто лет спустя после смерти Иисуса один из величайших учителей Закона, равви Акиба, провозгласил Симона Бар–Кохбу Мессией. Бар–Кохба чеканил свои монеты, на которых стояли цифры 1, затем 2, затем 3, обозначавшие эпоху его правления, пока его не разбили римляне. На одной из этих монет мы видим изображение Храма, хотя в то время от разрушенного в момент катастрофы 70 года н. э. Храма оставались только развалины. Симон Бар–Кохба мечтал восстановить его и таким образом встать в один ряд с Давидом, Соломоном, Езекией, Иосией, Иудой Маккавеем, Иродом — со всеми иудейскими царями и со всеми строителями или восстановителями Храма. Чтобы это могло совершиться, ему надлежало окончательно разгромить войска язычников. Так что программа Бар–Кохбы точно соответствовала тому, чего народ ожидал от Мессии.

Но почему же ученики считали Мессией Иисуса? Он не руководил вооруженными повстанцами и явно не намеревался этоделать и в будущем (некоторые люди оспаривают такое утверждение, но у них нет никаких убедительных аргументов). Он не говорил о восстановлении Храма. Он даже никогда не обращался к народу с какими–либо определенными речами о значении Храма вообще. Он действовал решительно, и вокруг него собирались толпы народа, однако в тот самый момент, когда люди намеревались провозгласить его царем, он скрылся от них (Ин 6:15). Большинство людей считало его пророком, и этому вполне соответствуют слова и поступки самого Иисуса. Однако его ближайшие ученики видели в нем того, кто больше пророка, и сам Иисус намекает на это, произнося загадочные слова о своем родственнике Иоанне Крестителе. Один из последних пророков Ветхого Завета говорил о том, что пророк Илия снова придет на землю, чтобы подготовить мир к великим грядущим событиям. Вслед за Илией должен был прийти уже сам Мессия. Иисус отождествлял Иоанна с Илией.

Отсюда было несложно сделать вывод о том, кем он считал себя (Мф 11:9–15).

Но ни один человек в ту эпоху не думал, что Мессии предстоит страдание, а тем более — смерть. Скорее, это прямо противоречило обычным представлениям. Мессия должен был повести народ на сражение с врагами Израиля и одержать победу, а не погибнуть от их рук. Вот почему ученики, верившие в то, что их выдающийся вождь был истинным Помазанником Божьим, не могли вообразить, что его слова о смерти и воскресении следовало понимать буквально. Иудеи верили в воскресение, однако думали, что это однажды произойдет со всем народом Божьим, а не с каким–либо одним человеком прежде всех прочих.

Представления Иисуса явно отличались от общепринятых, и здесь–то мы и подходим к самой СУТИ вопроса, как он сам понимал свое призвание. Мы уже говорили (и на это постоянно указывали христиане, читавшие Ветхий Завет новыми глазами) о том, что в центре пророчеств Исайи стоит загадочный «Страдающий раб», в котором продолжает развиваться звучавшая ранее в книге тема царя. Как можно судить по дошедшим до нас источникам, иудеи I века интерпретировали этот образ двумя путями. Одни видели в Рабе именно Мессию, однако думали, что «страдания», о которых говорит Исайя, относятся к врагам Израиля. Другие же считали, что Раб действительно будет страдать, но что именно потому нельзя считать его Мессией.

Иисус как бы творчески соединил эти два понимания, и в результате получилось нечто взрывоопасное.

Раб — это и царь, и страдалец. И этим Рабом станет… сам Иисус. Разумеется, в понимании своего призвания Иисус опирался не только на Исайю, хотя можно смело предположить, что Иисус боролся с этим текстом в своих молитвах и размышлениях не один год. Но именно в центральной части Книги Исайи мы находим то же самое сплетение тем — наступления Царства Бога, обновления творения, которое не в последнюю очередь происходит путем чудесных исцелений, силы Божьего «слова», которое спасает и восстанавливает, окончательной победы над всеми «Вавилонами» мира и самого Раба Господня, — которое удивительным образом повторяется в евангелиях. Иногда окулист помещает перед нашим глазом целый набор оптических стекол, чтобы мы смогли читать буквы на экране, — подобным образом нам следует держать в голове все эти темы, чтобы ясно понять, что думал Иисус о своем призвании и почему он так думал.

Во времена Иисуса многие иудеи внимательно изучали Писание в поиске ответов на свои вопросы. Мы вправе предположить, что священные тексты изучал и сам Иисус и что его представления о своем призвании выросли именно отсюда. Он верил, что ему предстоит довести великую историю Израиля до ее вершины, до кульминации. Великий замысел Бога Творца об избавлении мира от зла и его исправлении осуществится в самом Иисусе. Его смерть, в которой можно увидеть чудовищную несправедливость, станет тем моментом, когда, по словам пророка, Иисус будет «изъязвлен за грехи наши и мучим за беззакония наши». Замысел Божий об избавлении мира от зла совершится в тот момент, когда вся тяжесть мирового зла обрушится на Раба Господня Иисуса, так что зло истощит свою силу.

* * *

И вот наступает решительный момент, когда Иисус с учениками и в окружении растущей толпы идет в Иерусалим на Пасху. Не случайно он выбрал именно этот праздник: Иисус как никто другой живо чувствовал власть символов, которой обладали древние истории, переданные Писанием. Он понимал, что Бог должен совершить один окончательный Исход, который избавит Израиль и весь мир от поработивших их «Вавилонов» и поведет освобожденных людей в новую Обетованную землю, в мир нового творения, на который указывали совершаемые Иисусом исцеления.

Но Иисус должен был удивить многих: придя в Иерусалим, он направил свою атаку не на римские гарнизоны, но на сам Храм. Иисус заявил, что Храм осквернен злом (с чем в то время готовы были согласиться многие иудеи), и совершил одно из своих величайших символических действ, опрокинув столы и на какое–то (пусть короткое, но богатое смыслом) время нарушив его повседневную «работу» — обычно в Храме непрерывно совершались жертвоприношения. Буря споров, которая разразилась вслед за этим событием, ясно свидетельствует о намерениях Иисуса: он хотел не «очистить» Храм, но показать, что на сам Храм направлен суд Божий. Во имя Бога Израилева Иисус бросил вызов тому самому месту, где этот Бог должен был обитать и встречаться со своим народом. Как он это делал обычно, после данного символического действа Иисус ясно объяснил, что он имел в виду. Бог разрушит город и Храм и оправдает не иудеев как целый народ, но Иисуса и его последователей.

Иисус должен был ясно понимать, к чему это все приведет, хотя все еще мог бы избежать ареста, если бы хотел. Вместо этого при наступлении праздника он собрал двенадцать учеников за последней совместной трапезой, которая, вероятнее всего, носила пасхальный характер, и придал этой трапезе новый поразительный символический смысл.

Все иудейские праздники полны глубокого смысла, и особенно это касается Пасхи. В момент празднования иудеи снова рассказывали друг другу историю Исхода, вспоминая о том, как Бог низверг языческих деспотов, освободил Израиль, рукою сильною избавил свой народ. И празднование Пасхи несло в себе надежду на то, что он поступит подобным образом еще раз. Иисус передал свое новое понимание Пасхи с помощью действий, а не абстрактных теорий. Он заявил, что это славное будущее уже наступает. Бог готов установить свое Царство, но сделает это таким образом, какой ученики Иисуса не могли себе представить (как он ни старался это им объяснить). Он выиграет мессианскую битву — с помощью своего поражения. В конце концов, настоящий враг здесь — не Рим, но силы зла, которые стоят за гордостью и жестокостью людей, силы зла, с которыми вступили в роковой сговор вожди Израиля. Зло преследовало Иисуса с самого начала его служения, оно буквально ходило за ним по пятам в виде кричащих безумцев, подозрительных иродиан, язвительных фарисеев, влиятельных священников, решивших его убить, предателя из числа его учеников, внутренних голосов в его собственной душе, и теперь оно собралось в одну мощную волну зла, которая со всей своей силой обрушилась на Иисуса.

Он назвал пасхальный хлеб своим телом, которое преломляется ради его друзей, потому что Иисус возьмет на себя всю тяжесть зла, чтобы она не пала на их головы. Он назвал пасхальную чашу своей кровью. Подобно крови жертвенных животных в Храме, она прольется ради установления завета — на этот раз того нового завета, о котором говорил пророк Иеремия. Настало время, когда Бог, наконец, избавит свой народ и весь мир не просто от политических врагов, но от самого зла, от поработившего всех греха. Его смерть позволит исполниться тому, на что только указывает Храм и система жертвоприношений, но что недостижимо старыми средствами. Иисус, принимающий свою ужасающую судьбу, станет тем местом, где небо встречается с землей, когда он будет висеть между ними. Он станет тем местом, где в настоящее время вступает будущее, где Царство Бога уже празднует свою победу над царствами мира, потому что Иисус отказался участвовать в порочном круге насилия. Он готов любить врагов. Он подставит другую щеку. Он пройдет еще одно поприще. В итоге, он намерен действовать, исходя из своего понимания древних пророчеств, которые говорили о нем как о страдающем Мессии.

Далее идет трагедия, полная жестокости. Иисус отчаянно молится в Гефсиманском саду в ожидании ареста, чувствуя, что вокруг него собираются силы тьмы. Влиятельные священники ведут себя вполне логично, устраивая якобы законное разбирательство, которое позволяет выдвинуть обвинения: сначала в подрывных речах, направленных против Храма, а затем — в богохульстве. Этот случай можно представить перед римским наместником как подстрекательство к бунту против Рима. Слабый и нерешительный римский наместник становится объектом манипуляции со стороны священников. Иисуса приговаривают к смерти именно за то, в чем он совершенно неповинен, — за бунт против Рима, — но в этом можно было бы обвинить большинство его современников, если учитывать их тайные намерения. Предводителя бунтовщиков Варавву отпускают на свободу. Сотник, который, вероятно, был свидетелем сотен казней, увидел и услышал в этом случае нечто особое, нечто столь неожиданное, что он даже задумался: а не был ли этот человек и на самом деле Сыном Божьим?

Смысл этой истории передает и каждая ее деталь, и повествование в целом. Боль и слезы всей истории мира сошлись на Голгофе, где Бог ответил на них. Скорбь небес соединилась с мукой земли; прощающая любовь Бога, хранящаяся в будущем, стала настоящим; голоса, отзвуки которых слышат сердца миллионов людей, жаждущих справедливости, духовной жизни, взаимоотношений и красоты, соединились в один последний отчаянный вопль. Ничто в истории язычества невозможно сопоставить с подобным сочетанием события, намерения и значения. И даже иудаизм не мог подготовить почву для ожиданий подобного, разве что лишь намекнул на это в одном темном пророчестве. Смерть Иисуса из Назарета, Царя иудейского, взявшего на себя участь Израиля и исполнившего на себе древние обетования народу, — что это такое? Это глупейшая и бессмысленнейшая случайность или ошибка во всей мировой истории — либо же это та ось, вокруг которой вращается вся мировая история?

Христианство основано на вере в то, что это именно ось.

* * *

Христиане верят, что на третий день после казни — то есть в воскресенье, первый день недели, — Иисус из Назарета был воздвигнут из мертвых к телесной жизни, оставив гробницу пустой. И именно это событие в первую очередь стало основой нашей веры в то, что смерть Иисуса была не слепой трагической случайностью, но поразительной победой Бога над силами зла.

Крайне сложно объяснить исторический феномен возникновения христианства, обойдя стороной вопрос о воскресении. Но прежде чем мы к нему перейдем, нам следует уяснить для себя пару понятий.

Я подчеркиваю, что мы говорим именно о воскресении, а не о чем–то вроде реанимации. Если мы даже допустим, что римские воины, профессиональные убийцы, по какому–то недосмотру позволили снять с креста полуживого Иисуса и если, после ночи избиений, после бичевания и нескольких часов пребывания на кресте он каким–то образом выжил и выбрался из гробницы, он все равно не мог бы убедить людей в том, что прошел смерть и вышел с другой стороны. Ему потребовался бы, по меньшей мере, долгий период для восстановления сил. И можно сказать с полной уверенностью: если бы так случилось, никто никогда не сказал бы, что Иисус был Мессией, что Царство Бога наступило и что теперь ученики должны объявить всему миру: Иисус есть истинный Господь.

Несколько лет назад пользовалась популярностью еще одна альтернативная теория, хотя сегодня она мало кому кажется убедительной. Некоторые социологи предположили, что все объясняется «когнитивным диссонансом» учеников. При таком состоянии люди с твердыми убеждениями, сталкиваясь с опровергающими их свидетельствами, начинают еще крепче цепляться за свои убеждения. Они не замечают неприятных фактов и все решительнее отвергают реальность, а для этого начинают все громче отстаивать свои убеждения, пытаясь распространить их среди других людей.

Что бы мы ни думали об этом феномене, он не поможет нам объяснить появление и распространение христианства в I веке. В данном случае никто не ожидал такого развития событий, в частности, никто не верил в Мессию, восстающего из мертвых. Распятый Мессия доказал, что он неудачник, а потому и не Мессия. Когда в 135 году н.э. римляне убили Симона Бар–Кохбу, никто из его последователей не продолжал утверждать, что тот действительно был Мессией, как бы ему ни хотелось в это поверить ранее. Божье Царство должно было осуществиться в реальной жизни, а не в мире грез.

Некоторые авторы любят говорить, что идею «воскресения» мы найдем чуть ли не во всех религиях Ближнего Востока. Это, конечно, умирающие и воскресающие «боги», отвечающие за рост пшеницы, за плодородие, и тому подобные. Если даже мы допустим, что первые последователи Иисуса, выросшие в чисто иудейской среде, были знакомы с такими традициями, все равно в рамках этих религий никто никогда не предполагал, что подобные вещи случаются с людьми. Так что это объяснение несерьезно. И логичнее объяснить возникновение христианства тем, что Иисус снова явился ученикам, причем не как измученный и окровавленный заключенный, чудом выживший и оказавшийся на свободе, и не как бесплотный призрак (что подчеркивают евангельские повествования), но как живой человек в теле.

Но это было отчасти иное тело. Евангельские повествования говорят об этом, используя новые выражения, которые мы больше нигде не встретим. По словам одного выдающегося исследователя, евангелисты как бы пытаются объяснить такой феномен, для объяснения которого у них нет слов. Тело воскресшего Иисуса во многом обладает качествами обычного тела (оно говорит, есть и пьет, его можно потрогать), однако у него есть и другие свойства. Оно появляется и исчезает и может пройти через закрытые двери. Ничто в иудейской литературе или традиции не подготовило людей к восприятию подобных вещей. Евангелисты не могут отнести этот феномен к какойто знакомой категории. Если бы они опирались только на традицию, они неизбежно рассказывали бы о том, что воскресший Иисус сиял как звезда. Именно так выглядят воскресшие праведники в Книге Даниила 12:3, а этот отрывок был весьма важен для иудеев I века. Однако Иисус не сияет. Его тело преобразилось, однако для описания этого преображения евангелисты не могли сослаться ни на какой–то прежде бывший случай, ни на пророчества, как будто это событие было уникальным и неповторимым.

Этот вывод всегда смущает человека, придерживающегося научной точки зрения. В конце концов, наука изучает именно такие феномены, которые можно воспроизвести в условиях лаборатории. Однако с исторической наукой дело обстоит иначе. Историк изучает события, которые случились однажды, и даже если для них можно подобрать какие–то параллели, каждое историческое событие уникально. А исторические аргументы здесь достаточно однозначны. Повторю: самое логичное объяснение возникновения христианства после казни Иисуса — объяснение, с которым даже и рядом невозможно поставить альтернативные гипотезы, — то, что Иисус действительно на третий день вернулся к жизни в преображенном теле.

Разумеется, этот аргумент (как и любые другие) не может вынудить кого–либо поверить в воскресение Иисуса. Человек всегда может сказать: «Хорошо, у меня действительно нет лучшего объяснения возникновения христианства; но, поскольку я знаю, что мертвые не возвращаются к жизни, должно существовать какое–то иное объяснение». Эта позиция вполне логична. Но проблема здесь заключается в том, что вера в воскресение Иисуса вынуждает нас, по меньшей мере, поставить под сомнение некоторые суждения, которые кажутся нам бесспорными и неизменными. Или, если выразить ту же мысль позитивно, эта вера требует от нас отказаться от такой картины мира, в рамках которой подобные вещи невозможны, в пользу другой, принимающей во внимание Бога Творца, открывшегося Израилю, а затем, полнее, явленного Иисусом, где воскресение имеет великий смысл. Невозможно заставить человека верить, но можно бросить вызов его неверию. Именно это и происходило с самого начала тогда, когда люди свидетельствовали о воскресении Иисуса.

И отчасти мы можем найти параллели к явлениям подобного рода в самом мире современной науки. Нынешние ученые — скажем, если речь идет о тех, кто занимается астрофизикой или квантовой механикой, — постоянно предлагают нам принять какие–то положения, которые кажутся нам странными или, более того, нелогичными. И даже описывая такое распространенное явление, как свет, они говорят о том, что это одновременно и волны, и частицы, хотя две эти вещи кажутся нам несовместимыми. Так, иногда, чтобы понять смысл явлений, которые мы видим, нам приходится изменить свое мировоззрение, ощущение, что возможно и что нет, и придать ему новую форму. То же самое происходит с нами, когда мы сталкиваемся со свидетельствами о воскресении Иисуса.

Но в чем заключается смысл воскресения? Отвечая на этот вопрос, прежние поколения западных христиан совершали один ужасающе ложный ход. Сталкиваясь с секулярным миром, в котором люди все настойчивее отвергали веру в любые формы жизни после смерти, многие христиане начали говорить: воскресение Иисуса свидетельствует о том, что «жизнь после смерти» существует. Но это только усиливает путаницу. Воскреснуть — это вовсе не то же самое, что «отправиться на небо после смерти». Строго говоря, воскресение указывает не на «жизнь после смерти». Но оно прямо и непосредственно указывает на телесную жизнь после какого–то периода телесной смерти. Воскресение — это второй этап жизни после смерти: это жизнь после «жизни после смерти». Если воскресение Иисуса и «доказывает» что–нибудь относительно загробной жизни, оно говорит только о втором этапе. Но, что удивительно, нигде в канонических евангелиях и Деяниях святых Апостолов авторы, говоря о воскресении, не пытаются утвердить на нем веру в загробную жизнь. Они вместо этого говорят нечто иное: «Если Иисус был воздвигнут из мертвых, значит, новый Божий мир, Царство Бога уже началось, а потому нам предстоит много работы. Мир должен услышать о том, что Бог Израилев, Бог Творец совершил через своего Мессию».

Иногда же мы сталкиваемся с более глубоким непониманием вопроса. Некоторые люди пытаются вставить пасхальные события в рамки «второго варианта ответа» на вопрос о Боге и мире, о чем мы говорили выше, — то есть в рамки такой картины, где Бог существует на максимально возможной дистанции от мира. Такой Бог, который обычно отсутствует и находится вне нашего мира, иногда вступает в него и совершает удивительные действия, которые (в рамках данной картины) выглядят как вмешательство или вторжение в обычное положение вещей. Сегодня большинство людей называет подобные действия «чудесами» или «сверхъестественными явлениями». И когда люди понимают воскресение Иисуса в таком ключе как «величайшее чудо», слушатели обычно отвечают: «Хорошо, Иисусу повезло, а как остальные? Если Бог умеет делать такие волшебные фокусы, почему он не сделал ничего подобного в случае холокоста или Хиросимы?»

На это можно дать такой ответ: воскресение Иисуса, да и все другое, связанное с ним, просто не вписывается в рамки второго ответа в любых его вариантах. (Стоит добавить, что оно не вписывается и в рамки первого ответа, хотя иногда кто–то предпринимает попытки превратить Иисуса в новое проявление «естественных» процессов.) И если воскресение имеет какой–либо смысл, то только лишь в рамках классического иудейского мировоззрения, которое я назвал третьим ответом: хотя «небо» радикально отличается от «земли», они не полностью отделены друг от друга, но пересекаются и взаимодействуют таинственными и многообразными способами, а потому Бог, создавший и небо, и землю, действует и изнутри нашего мира, и извне, разделяет боль мира и даже взваливает ее на свои плечи. Православные церкви постоянно подчеркивают, что с воскресением Иисуса из гроба вышло новое творение, родился мир, полный новых возможностей. И поскольку к этим возможностям относится и то, что сами люди заново оживут и обновятся, воскресение Иисуса не делает нас пассивными и беспомощными наблюдателями происходящего. Нас приподняли и поставили на ноги, мы начали дышать новым воздухом, и нам поручили идти в мир и нести туда новое творение.

Именно такое понимание воскресения прямо соответствует тому взгляду на жизнь и миссию Иисуса, который я представил. Если Израиль должен был стать тем народом, с помощью которого Бог избавит свое возлюбленное творение, если Иисус верил в то, что он как Божий Мессия сам должен выполнить предназначение Израиля, и если он действительно пошел на смерть, чтобы принять на себя всю тяжесть мирового зла и истощить его силу, — тогда перед нами действительно стоит великая задача. Иисус написал музыку, которую нам предстоит исполнить. Первые христиане это понимали и старались это воплотить. Когда Иисус вышел из гробницы, вместе с ним восстали справедливость, духовность, взаимоотношения и красота. В Иисусе и через него произошло нечто такое, что сделало этот мир иным местом — таким местом, где небо уже соединилось с землей навеки. Божье будущее вторглось в настоящее. И теперь уже мы слышим не отзвуки, но сам голос. И этот голос говорит нам об избавлении от зла и смерти, а потому — о новом творении.

* * *

Те первые христиане, которые ходили за Иисусом во время его краткого общественного служения, еще не могли себе представить божественного Мессию. Нам это трудно понять отчасти потому, что сегодня слово «Христос» используется либо как имя собственное («Иисус Христос»), либо как самостоятельный «божественный» титул. Подобным образом выражение «Сын Божий» часто используют так, как если бы оно само по себе значило «второе лицо Святой Троицы». Но это не так — по крайней мере, было не так до тех пор, пока христиане не стали придавать этому слову новый смысл. Вначале же это был еще один термин со значением «Мессия». Библия называла грядущего Царя приемным сыном YHWH. Это, вне сомнения, высочайшее звание для человека, но оно вовсе не содержит указания на то, что такой Царь будет воплощением, в буквальном смысле слова, самого Бога Израилева.

Однако с самого начала христианства мы видим одну удивительную перемену представлений учеников, которую опять же совершенно невозможно объяснить иудейской традицией. Первые христиане строго придерживались иудейского монотеизма, но при этом с самого начала заговорили о божественности Иисуса. Причем, говоря об Иисусе, они использовали те самые слова и категории, которые создали иудеи предыдущих веков для того, чтобы говорить о присутствии и действии единого истинного Бога в нашем мире: Присутствие (связанное с Храмом), Тора, Слово, Премудрость и Дух. Они говорили, что Иисус был уникальным воплощением Бога Израилева, что пред его именем преклонится всякое колено на небесах, на земле и в преисподней, что все было создано через него, а ныне все воссоздано через него, что он был живым воплощенным Словом Бога, что, если можно так выразиться, божественность Бога необычайно глубоко отпечаталась на его личности и наполняет его всего. Первые христиане вовсе не желали отступать от иудейского монотеизма, но настаивали на том, что стремятся понять его подлинный смысл.

И они заговорили об этом вовсе не в III или IV веках, после долгого периода богословских размышлений и исканий, в тот момент, когда социальные или политические условия сделали подобные формулировки востребованными. Об этом заговорило уже первое поколение христиан. Причем они понимали, что говорят вещи, которые возмущают религиозные чувства как иудеев, так и язычников. Более того, они говорили об этом, понимая, что бросают прямой вызов политическим амбициям Рима. В конце концов, именно кесаря считали «сыном Бога», его прославляли как «господа мира», его царство было всемогущим и перед его именем должно было преклониться всякое колено. И потому когда христиане утверждали, что в Иисусе небо встретилось с землею, что он заменил собой Храм и что он есть воплощение живого Бога, это было не только неслыханным богословским новшеством, но и самой откровенной провокацией в социальной сфере.

Они это утверждали, несмотря ни на что. А при этом они вспоминали жизнь и слова Иисуса и находили там намеки, указывающие на то, что и сам он это понимал.

И здесь снова христиане нередко делают неверный ход. Они утверждают, что Иисус во время своей жизни «знал» о своей «божественности» в каком–то особом смысле, так что это знание, не покидавшее его ни на миг, делает его мучения в Гефсиманском саду совершенно непонятными. В другой книге я доказываю, что это не совсем так, иначе мы не воздаем должного полноте воплощения и не видим его глубинного измерения. Я считаю, что Иисус понимал свое призвание стать тем, кем, согласно Писаниям, может быть только Бог Израилев, и посвятить этому свою жизнь. Именно в таком смысле мы можем говорить, что Иисус истинно божественный, оставаясь в подлинном смысле этого слова человеком, — и чтобы это лучше понять, нам снова надо вспомнить, что люди были созданы по образу Божьему, а потому это не путаница в категориях, но окончательное осуществление замысла о творении.

Вот почему, когда Иисус в последний раз пришел в Иерусалим, он рассказывал притчи о царе (или господине), который уехал в дальнюю страну, а затем вернулся посмотреть, что делают его подданные или слуги. Здесь Иисус говорил о самом YHWH, который покинул Израиль во времена изгнания, а затем вернулся сюда, чтобы судить и спасать. Но хотя Иисус говорит о YHWH, входящем в Иерусалим, сюда пришел сам Иисус. Он въехал в город на осле, он показал, что вправе распоряжаться Храмом, и сказал первосвященнику, что воссядет одесную Силы, он отдал свою плоть и кровь за грехи мира. Чем ближе мы находимся к кресту, тем яснее для нас становится ответ на вопрос: как Иисус понимал сам себя?

Он должен был знать, что это безумный замысел. Иисус был достаточно трезвым для того, чтобы задать себе вопрос: не бред ли все это? Однако — и это самый таинственный момент в его истории — он черпал уверенность не только в Писании, которое ясно говорило о его предназначении, но также и в доверчивой молитве к тому, кого он называл Аввой, Отцом. Удивительным образом Иисус одновременно и молился Отцу, и принял на себя ту задачу, которую, согласно древним пророчествам, мог исполнить только YHWH, — задачу избавления Израиля и всего мира. Он был совершенно послушен Отцу, а одновременно делал то, что мог делать только Бог.

Как мы должны это понимать? Я не думаю, что Иисус «знал о своей божественности» в том же смысле, в каком мы знаем, что нам холодно или жарко, что мы счастливы или грустны, что мы принадлежим к мужчинам или женщинам. Скорее это похоже на «знание» о своем призвании, когда кто–то знает в глубине своего существа, что он призван стать художником, или инженером, или философом. Похоже, Иисус обладал глубинным знанием именно такого рода, пламенным и всепоглощающим убеждением в том, что Бог Израилев куда таинственней, чем думает большинство людей, и что внутри бытия этого Бога есть обмен, взаимоотношения, в которых отдают и получают любовь. Вероятно, Иисус верил в то, что он, пророк из Назарета, человек в полном смысле этого слова, был участником в этом обмене любви. И что из послушания Отцу он призван осуществить замысел об этой любви, которая свободно и целиком отдает себя.

Здесь мы подошли к границам и языка, и богословия. Но как историк я могу сделать вывод, что такая представленная мной картина лучше объясняет нам, почему Иисус был именно таким и почему его последователи вскоре после его смерти и воскресения стали верить и жить именно таким образом. И отсюда же следует еще один вывод: это, в свою очередь, лучше объясняет мне как христианину, почему Иисус присутствует и действует в моей жизни, как и в жизни миллионов других людей, и почему он стал для нас Избавителем и Господом.

9. Божье дыхание жизни

Я открыл окно и наслаждаюсь сегодняшним весенним утром в его великолепии. В саду веет свежий ветерок. Я слышу потрескивание костра: это фермер, живущий неподалеку, сжигает мусор зимы. Около дороги, спускающейся к морю, жаворонок парит над своим гнездом. Во всем чувствуешь, что творение сбрасывает с себя зимнюю одежду и готовится встретить радостный беспорядок новой жизни.

Все эти образы (я их не придумал, а увидел) первые христиане использовали, пытаясь описать нечто столь же странное, как и вся история Иисуса, но и нечто не менее реальное, чем их жизнь. Они говорили о сильном ветре, который наполнил горницу, где они собрались, и их самих. О языках пламени, которые почили на них и преобразили их жизнь. Оглядываясь на древнее повествование о сотворении мира, они использовали образ птицы, парящей над водами хаоса, в которых возникал порядок и рождалась жизнь.

Как иначе можно объяснить необъяснимое, если не с помощью образов из уже знакомого мира?

А они действительно желали кое–что объяснить. Последователи Иисуса терялись перед загадкой его воскресения и не понимали многих слов своего учителя. Они не знали, что им надлежит делать дальше. Они не понимали и того, что дальше предпримет сам Бог. В какой–то момент они даже вернулись к своему прежнему ремеслу и ловили рыбу. В другой раз, встретившись с Иисусом перед его вознесением, они все еще продолжали его спрашивать, означают ли все эти странные события, что надежды и мечты Израиля наконец исполнились, или нет. Не в это ли время, спросили они, Израиль обретет Царство и ту свободу, на которую уповали они и их соотечественники?

Как это нередко бывало и раньше, Иисус не дал им прямого ответа. На многие вопросы, которые мы задаем Богу, невозможно ответить — не потому что Бог не знает ответов, но потому что наши вопросы бессмысленны. Как однажды сказал К. — С. Льюис, многие из наших вопросов звучат для Бога примерно так, как если бы кто–то спросил: «Желтое — это квадрат или круг?» или «Сколько часов в одном километре?». Иисус мягко уходит от ответа: «Не вам знать времена и сроки, которые Отец установил Своею властью. Но вы примете силу, когда найдет Святой Дух на вас, и вы будете Моими свидетелями и в Иерусалиме, и во всей Иудее и Самарии, и до предела земли»[2] (Деян 1:6–8).

Дух Святой и задача церкви — две эти вещи неразрывно связаны между собою. Невозможно говорить об одной, не упоминая другую. Энтузиазм нынешнего поколения относительно новых форм духовного опыта не должен вводить вас в заблуждение: Бог послал Святого Духа людям не для того, чтобы они пережили некую духовную поездку в Диснейленд. Конечно, когда вы удручены и подавлены (или даже без этого), свежий ветер Божьего Духа нередко дарует вам новый взгляд на все вещи и, что еще важнее, ощущение Божьего присутствия, любви, утешения и даже радости. Однако Дух дается для того, чтобы ученики Иисуса несли в мир новую весть о том, что он есть Господь, что он одержал победу над силами зла и что теперь для нас рождается новый мир, и мы должны способствовать его появлению.

В равной степени невозможно думать о задаче церкви, забыв о Духе. Кажется, некоторые христиане думают, что Бог, совершив свои деяния через Иисуса, теперь желает, чтобы мы продолжали это дело своими собственными силами. Но это — трагическая ошибка. Она порождает или гордость, или чувство глубокого бессилия — а иногда обе эти вещи одновременно. Без Духа Божьего мы не можем совершить ничего такого, что имело бы вес в Божьем Царстве. Без Святого Духа церковь просто не способна быть церковью.

Я здесь использую слово «церковь» не без некоторой тревоги. Я прекрасно знаю, что для многих читателей слово «церковь» ассоциируется с большим мрачным зданием, с напыщенными торжественными заявлениями, с претенциозной важностью и с морем лицемерия. Однако нелегко найти ей альтернативу. На меня самого давит этот негативный образ. Я постоянно с ним сражаюсь, это входит в сферу моих обязанностей.

Но здесь есть и другая сторона, отражающая все эти образы ветра, огня, птицы над водами и рождения новой жизни. Для многих людей «церковь» вовсе не мрак, а нечто противоположное. Это место гостеприимства и смеха, исцеления и надежды, дружбы и семьи, справедливости и новой жизни. Сюда приходят бомжи за тарелкой супа, здесь есть с кем поговорить старым людям. Здесь одна группа работает с наркоманами, а другая борется за справедливость в мире. Здесь люди учатся молиться, приходят к вере, сражаются с искушениями, находят для себя новые цели в жизни и обретают новую силу, чтобы их осуществить. Сюда люди приносят свою каплю веры, а затем, когда они вместе с другими поклоняются истинному Богу, понимают, что целое больше суммы его частей. Ни одна церковь не бывает такой постоянно. Однако большое количество церквей таковы хотя бы отчасти и на протяжении значительных сроков.

Не стоит забывать и о том, что именно церковь в Южной Африке трудилась и молилась, страдала и боролась ради того, чтобы во время глубоких перемен, когда была упразднен режим апартеида и страна обрела новую свободу, не произошло великого кровопролития, которого все ожидали. И снова, именно церковь сохраняла жизнь в коммунистической Восточной Европе и в итоге своими процессиями со свечами и крестами ясно показала, что больше так жить нельзя. Именно церковь, несмотря на все ее безумства и падения, идет в больницы, школы, тюрьмы и во многие другие места, когда это нужно. И я бы скорее хотел реабилитировать слово «церковь», чем заменять ее такими выражениями, как «семья народа Божьего», «все те, кто веруют в Иисуса и следуют за ним», или «собрание людей, которые, силою Святого Духа, участвуют в рождении нового творения». Хотя эти выражения верны.

Ветер, и огонь, и птица над водами были даны ради того, чтобы церковь могла быть церковью, то есть чтобы народ Божий мог быть народом Божьим. Из этого следует нечто удивительное и невероятное. Дух дается для того, чтобы мы, обычные люди, в какой–то мере стали тем, чем был Иисус: частью Божьего будущего, пришедшего в настоящее, местом встречи неба и земли, средством для установления Царства Бога. Дух дается ради того, чтобы церковь фактически продолжала жизнь и миссию Иисуса, который теперь ушел в Божье измерение — то есть на небо. (Именно об этом говорит нам его вознесение: Иисус отправился в мир Бога, где он ждет того дня, когда небеса окончательно соединятся с землею и он будет присутствовать в этих новых нераздельных небе–и–земле.)

Каждое из этих положений мы вскоре рассмотрим подробнее.

* * *

Дух дается для того, чтобы начать работу по внедрению Божьего будущего в настоящее. Это самое первое и, быть может, самое важное, что мы можем сказать о той таинственной и личностной силе, которую описывают все упомянутые образы. Воскресение Иисуса открыло перед нами неожиданный мир Божьего нового творения, Дух же Святой приходит к нам из этого нового мира, который должен родиться, того мира, где, согласно древним пророчествам, процветают согласие и справедливость, где волк лежит рядом с ягненком. И для христианина чрезвычайно важно научиться жить по правилам этого Божьего будущего мира, хотя мы и продолжаем жить в мире нынешнем (который Павел называет «сим злым веком», а Иисус «родом прелюбодейным и грешным»).

Вот почему самый первый христианский автор Павел говорит о том, что Дух есть залог, или аванс, того, что грядет. Павел использует здесь греческое слово arrabon, которым сегодня в Греции называют обручальное кольцо — нынешний знак того, что осуществится в будущем.

Для Павла Дух есть залог нашего «наследия» (Еф 1:14). Это больше чем просто образ из обычных человеческих дел, когда, если кто–то умирает, другие люди наследуют его имение — и могут получить что–то заранее как часть того, что им завещано. И он не говорит (как это понимают многие христиане) только о том, что мы «отправимся на небеса», как если бы небесное блаженство было основным «наследием», предназначенным для нас. Нет. Он опирается на одну из важнейших тем Библии, причем развивает ее самым удивительным и новым образом.

Тема «наследства», относительно которого Дух дается как залог, нам прекрасно известна по истории Исхода, когда израильтяне покидают Египет и направляются в Землю обетованную. В качестве «наследства» им был обещан Ханаан — место, которое мы сегодня называем Святой землей, — где они будут жить как народ Божий. Именно здесь, при условии, что они будут соблюдать свои обещания в рамках Завета, Бог будет обитать с ними, а они — с Богом. И им было дано одно предвкушение этого обещания, а одновременно и средство для получения наследия: Бог шествовал с ними, Его удивительное святое Присутствие указывало им путь, и Он скорбел, когда они роптали.

Таким образом, когда Павел говорит о Святом Духе как о «залоге нашего наследия», он снова пробуждает в памяти слушателя всю традицию Исхода (то же самое делал и Иисус), напоминает об истории, которая началась с пасхальной трапезы и закончилась в Земле обетованной. Он как бы говорит: «Теперь вы — народ истинного Исхода. Вы идете к своему наследию». Однако это наследие не сводится к бесплотному блаженству на небесах, как и не ограничивается одной небольшой страной. Отныне Священной землей Бога стал весь мир.

Сейчас наш мир — это место не только славы и красоты, но и горечи и страданий. Однако Бог его исправляет. Вот ради чего жил и умер Иисус. И мы призваны участвовать в исправлении мира. Настанет день, когда все творение будет избавлено от рабства и порчи, от тления и смерти, которые уродуют его красоту, разрушают взаимоотношения, лишают смысла Божье присутствие в нем и делают его местом несправедливости, жестокости и насилия. В этом смысл избавления и «спасения», которые стоят в центре одного из величайших текстов, написанных Павлом, — восьмой главы Послания к Римлянам.

Что же означают слова о будущем, которое наступило в настоящем? По мысли Павла, люди, следующие за Иисусом и верящие в то, что он, воскреснув из мертвых, стал истинным Господом мира, — эти люди получают Духа как предвкушение того, каким будет новый мир. Если кто пребывает «в Мессии» (так Павел чаще всего описывает людей, принадлежащих Иисусу), тот есть новое творение (2 Кор 5:17). Ваше человеческое Я, ваша личность, ваше тело восстановлены, так что вы уже не часть старого творения, места скорби и несправедливости, а в итоге и смерти, но одновременно уже предвкушаете новое творение в своей жизни и стремитесь осуществить его здесь и теперь.

А где здесь место Духа Святого? В нашем путешествии от Пасхи к Земле обетованной — другими словами, от воскресения Иисуса к окончательному моменту, когда будет обновлено все творение, — Дух играет ту же роль, какую столп облачный и огненный играл в жизни вышедших из Египта. Дух равнозначен странному и личному присутствию самого живого Бога, который указывает нам путь, предупреждает, обличает, грустит о наших падениях и радуется нашему медленному продвижению к обладанию истинным наследием.

Но если Дух равнозначен личному присутствию Бога, что это значит для христиан? На этот вопрос может ответить опять–таки Павел: вы, говорит он, — храм Бога Живого.

* * *

Если Дух вносит Божье будущее в настоящее, то он также соединяет небо с землей. Мы опять вернулись к «третьему ответу». И нам следует вспомнить, что из этого ответа следует.

Как вы помните, согласно первому варианту ответа, небо и земля — это просто синонимы. Это значит, что Бог действует или присутствует во всем, включая нас самих. Приверженцы пантеизма утверждают, что ничто в нашем мире не лишено привкуса божественного, но одновременно ставит точку: больше нет ничего, все божественное мы видим на земле, когда глядим на поля и реки, на животных и звезды или на самих себя. Панентеизм позволяет думать, что Бог больше всего видимого, но все равно говорит, что Божье присутствие пронизывает все творение.

В рамках такого мировоззрения говорить о действии Святого Духа в нас совсем несложно. Пантеист рассуждает так: если то, что мы называем словом «Бог», находится везде, тогда слова о Святом Духе просто утверждают ту же самую мысль. Это приятно слышать, это звучит «демократично». Нам не нравится мысль о том, что Бог особым образом пребывает внутри определенной группы людей или в каких–то местах, это возмущает наше сознание, порожденное эпохой Просвещения.

Я прекрасно помню мое первое столкновение с пантеизмом в лице девушки, которую я встретил, когда летом 1968 года ездил автостопом по Канаде. «Разумеется, Иисус — это Бог, — сказала она (не помню, с чего мы начали разговор, но, наверное, она поняла, что я христианин), — но это можно сказать и про меня. И про тебя. И про моего кролика».

Я ничего не имею против кроликов (правда, иногда мои соседи оставляют другим, в том числе мне, кроличьи клетки, которые приходится чистить). Однако — почему я навсегда запомнил этот разговор — слова о том, что Дух Божий пребывает в кролике в не меньшей степени, чем в Иисусе, удивили и продолжают удивлять меня как нелепость. Это проблема пантеизма: он оставляет тебя там, где ты уже находишься. У тебя уже есть все нужное. Пантеизм не может решить проблемы зла, но это еще не все. Он не предлагает никакого будущего, отличающегося от нынешнего положения вещей. Если первый ответ верен, то Иисус действительно был просто сумасшедшим.

Может показаться, что второй вариант ответа позволяет лучше понять этот свежий и пламенный ветер Бога. Предположим, что Божье пространство почти не пересекается с нашим. Как тогда удивительно, как чудесно, как трогательно думать, что сила из далекого Божьего мира приходит к нам — и даже ко мне! Именно поэтому многие люди сегодня пользуются такими словами, как «естественное» и «сверхъестественное». Они полагают, что в нашем пространстве есть только «естественные» явления, которые можно описать с помощью обычных законов природы, физики, истории и так далее, а в Божьей сфере все вещи «сверхъестественны», это царство Иного, которое нисколько не походит на все то, что мы знаем по нашему повседневному опыту. (Я сознаю, что за словами «естественное» и «сверхъестественное» стоит куда более интересная история, чем то, что сказано в предыдущем предложении, но я говорю исключительно о том, как эти слова используются сегодня.) Вот почему люди, придерживающиеся того взгляда на мир, который соответствует второму варианту ответа, чаще ищут свидетельства присутствия и действия Святого Духа не в таких вещах, как тихий рост нравственного чувства или скромная верная жизнь, посвященная бескорыстному служению другим, но в ярких «сверхъестественных» событиях: в исцелениях, глоссолалии, удивительных обращениях и тому подобных.

Здесь следует уточнить: я вовсе не утверждаю, что исцеления или «дар языков» — выдумка или что они не важны. Такие вещи происходят, и у них есть смысл. Я не хочу сказать, что не бывает резких и внезапных обращений к Богу. Такое иногда бывает. Я лишь хочу сказать, что второй вариант ответа дает неподходящие рамки для понимания происходящего. В частности, он исключает из картины то присутствие Бога и его действия, которые уже имеют место в «естественном» мире.

Ни первый, ни второй из вариантов не в силах предложить нам такую картину мира, в которой слова Нового Завета о Святом Духе обрели бы свой смысл. Это нам может дать только третий вариант. Божье измерение каким–то образом пересекается с нашим, небо взаимодействует с землей. Естественно, нам захочется спросить: как именно это происходит, с кем и когда, почему и при каких условиях и как это выглядит? Все эти вопросы покрыты тайной и останутся загадкой до того дня, когда творение окончательно обновится и две сферы, два измерения соединятся в одно в соответствии со своим предназначением (о чем все христиане ежедневно молятся, говоря «да будет воля Твоя»). Но в рамках третьего варианта слова о Святом Духе обретают свой четкий смысл. Если мы сами его не понимаем, на него нам прямо указывает Павел: те, в ком обитает Дух, становятся новым храмом Божьим. Такие люди — и по отдельности, и как группа — становятся местом встречи неба и земли.

В оставшихся главах книги нам предстоит поговорить о том, что это означает на практике. Но до этого нужно сказать еще пару слов.

Во–первых, здесь возникает одно очевидное возражение: «Я этого вовсе не вижу!» Большинство из нас, даже если мы думаем о таких христианах, которые стали для нас примером, не может себе представить, что тот или этот конкретный человек являет собой подвижный храм, место встречи неба и земли. Большинству из нас еще труднее подумать подобное о себе самих. Это особенно трудно сделать, когда мы, вспоминая о трагической бессмысленности истории христианства, смотрим на церковь в целом.

Но мы найдем ответ на это возражение у того же Павла. Он не хуже нас мог видеть недостатки церкви или отдельных христиан. Но именно в том послании, где эти недостатки особенно ужасны — в Первом послании к Коринфянам, — он и говорит о Духе, живущем в церкви и людях. Вы, говорит он всей церкви, есть храм Божий и Дух Божий обитает в вас (3:16). Вот почему такое огромное значение имеет единство церкви. Ваши тела, говорит Павел, обращаясь к каждому из христиан Коринфа, суть храмы живущего в вас Святого Духа (6:19). Вот почему так важна телесная святость — включая святость сексуальной сферы. И единство, и святость стали двумя великими проблемами для церкви нашего времени. Не следует ли нам снова углубиться в слова Павла о Святом Духе, чтобы найти здесь ответы?

10. Жизнь в Духе

Если мы прониклись этой картиной, которая должна повергнуть нас в трепет — что Святой Дух приходит обитать в людях, превращая их в храмы живого Бога, — мы теперь готовы понять и некоторые другие вещи, связанные с действием Духа.

Мы видели, что люди удивительным образом призваны к святости. И у всех первых христианских авторов мы найдем слова о том, что человек, который следует за Иисусом, призван исполнять Закон, то есть Тору, Закон иудеев. Это говорит Павел, это говорит Иаков, это говорит сам Иисус. Однако во многом христиане не исполняют и не должны исполнять иудейский Закон. Так, Послание к Евреям утверждает, что со смертью Иисуса система жертвоприношений потеряла силу, а с ней вместе и Храм. Павел говорит, что когда языческие мужчины или юноши обращаются к Благой вести Иисуса и принимают крещение, им не нужно обрезание. Некоторые слова Иисуса содержат намек на то, что пищевые запреты, которые отличали иудеев от их языческих соседей, пора оставить ради другого отличительного знака, ради святости иного рода. Первые христиане ясно понимали, что им уже не обязательно соблюдать субботу, хотя этого требует одна из Десяти заповедей, при этом они ссылались на самого Иисуса.

Тем не менее первые христиане продолжали говорить о том, что обязаны исполнять Закон — иногда даже в тех самых текстах, где речь шла о Духе. Если тебя ведет и наполняет Дух, провозглашает Павел, ты уже не станешь делать того, что запрещено Законом: убивать, прелюбодействовать и так далее. Павел пишет: «Плотские помышления суть вражда против Бога; ибо закону Божию не покоряются, да и не могут. Посему живущие по плоти Богу угодить не могут». А затем он продолжает: «Но вы не по плоти живете, а по духу, если только Дух Божий живет в вас» (обратите внимание, что он снова говорит тем языком, которым иудеи говорили о Храме). Дух даст жизнь, жизнь воскресения, всем тем, в ком Он обитает; и это мы предвкушаем уже ныне (снова речь идет о будущем в настоящем) в святости жизни (Рим 8:7–17). Далее в том же послании Павел разворачивает это же положение: «Любовь не делает ближнему зла. Итак, любовь есть исполнение Закона» (Рим 13:10).

Здесь снова речь идет не о том, что Закон — это надежный, древний и почитаемый нравственный ориентир. Скорее Тора, как и Храм, — это одно из тех мест, где небо встречается, с землей, так что, как думали некоторые иудейские учителя, когда люди изучают Тору и стремятся ей следовать, они подобны тем людям, которые поклоняются в Храме. А первые христиане призывают друг друга стать таким живым местом пересечения и взаимодействия неба и земли. И снова нам это может показаться чем–то ужасающе трудным, если не полной невозможностью. Но от этого нам никуда не деться. К счастью, как мы увидим, в нормальной христианской жизни можно найти средства для поддержания такой жизни и даже для роста в ней.

Именно тема исполнения Торы в Духе стоит за поразительным описанием Пятидесятницы во второй главе Деяний. До сего дня в иудаизме Пятидесятница — это праздник дарования Торы. Сначала иудеи празднуют Пасху, день выхода Израиля из Египетского рабства. Затем Израиль скитается по пустыне и через пятьдесят дней приходит к горе Синай. Моисей восходит на гору и возвращается оттуда с Законом, с каменными скрижалями завета, которые Бог дал своему народу, чтобы Его люди своей жизнью показывали, что они действительно принадлежат Богу.

Нам следует помнить об этом, когда мы читаем вторую главу Деяний. На предшествовавший праздник иудейской Пасхи Иисус умер и был воздвигнут из мертвых, открыв новый путь к свободе и прощению, дав новое начало жизни всему миру, а особенно тем, кто следует за ним. А теперь, через пятьдесят дней, Иисус уже был вознесен на «небо», в Божье измерение, но, подобно Моисею, спускается снова, чтобы дать обновленный завет и предложить новый образ жизни, написав условия не на камне, но на человеческих сердцах, чтобы последователи Иисуса могли показать, что они действительно принадлежат своему Учителю. Именно такие богословские идеи стоят за удивительным описанием дня Пятидесятницы у Луки, и тогда мы можем понять глубинный смысл этих образов ветра, огня, дара языков и смелости, с которой апостолы внезапно начали говорить об Иисусе изумленной толпе паломников. Те, в ком живет Дух, переживают в себе это пересечение неба с землей.

Дух осуществляет не только то, что давали иудею Храм и Тора. Нам следует вспомнить еще две вещи, которые в иудаизме указывали на то, что Бог действует в нашем мире. Иудеи говорили о Храме, Торе, Духе — а также о Божьем Слове и Божьей Премудрости.

* * *

Как Слово, так и Премудрость были крайне важными темами для первых христиан.

Когда первые ученики были посланы Иисусом в большой мир, чтобы возвещать о том, что он есть Мессия Израиля и потому истинный Господь мира, ученики понимали, что смысл их слов останется не слишком понятным для большинства слушателей. Иудеев глубоко возмущала весть о том, что Мессия Израиля уже пришел — и был распят римлянами, причем во многом потому, что его не готовы были принять иудейские вожди. И было чистым безумием, вызывавшим насмешки толпы, если не чем–то похуже, говорить язычникам о том, что единый истинный Бог призывает весь мир на суд через того, кого он послал и кого он воздвиг из мертвых. И тем не менее они могли видеть, пересказывая людям эту историю, что она несет в себе великую силу. Они связывали эту силу с Духом, но также регулярно называли ее просто «слово»: «И исполнились все Святого Духа и говорили слово Божие с дерзновением»; «И слово Божие росло»; «А слово Божие росло и распространялось»; «Господне слово возрастало и укреплялось» (Деян 4:31; 6:7; 12:24; 19:20).

Павел также использует подобные выражения. «Приняв проповеданное нами слово Божие, вы приняли не слово человеческое, но слово Божие, каково оно воистину; оно и действует в вас верующих». Это «слово истины, в Евангелии, которое дошло до вас; как и во всём мире, оно приносит плод и возрастает» (1 Фес 2:13, Кол 1:5–6). Последний отрывок содержит намек на то, что это Слово и старое, и новое: когда Павел говорит, что оно «приносит плод и возрастает», это прямая аллюзия на слова о сотворении мира в главе 1 Книги Бытия. «Словом YHWH сотворены небеса, и духом уст Его — все воинство их», — говорит псалмопевец (Пс 32:6). Да, повторяли вслед за ним первые христиане, это же самое Слово ныне действует через Благую весть, Евангелие, которое провозглашает Иисуса воскресшим Господом. «Близко к тебе слово, в устах твоих и в сердце твоем, то есть слово веры, которое проповедуем. Ибо если устами твоими будешь исповедывать Иисуса Господом и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мертвых, то спасешься» (Рим 10:8–9). Иными словами, когда ты возвещаешь добрую новость о том, что воскресший Иисус есть Господь, эти слова становятся Словом Божьим, наполненным и действующим Святым Духом, тем самым средством, которое, согласно пророчеству Исайи, вносит Божье измерение, его новое творение, в наш мир (см. Ис 40:8; 55:10–13).

И наконец, тема Премудрости. В рамках иудаизма Премудрость также была посредницей в деле творения, через которую был создан наш мир. Иоанн, Павел и автор Послания к Евреям используют эту тему, говоря о самом Иисусе, через которого Бог сотворил мир. Но это еще не все. Павел, подобно автору Книги Притчей, говорит о том, что эта Премудрость доступна людям через силу Божьего Духа. Как и в Книге Притчей, Премудрость, по мнению Павла, дает возможность жить полноценной жизнью. Но это, продолжает апостол, не премудрость «века сего», то есть не мудрость нынешнего мира с его представлениями. Это не такая премудрость, которую ценят и признают властители нынешнего мира. Вместо этого мы «говорим о премудрости Божией в тайне, премудрости сокровенной, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей». И Бог дал нам доступ к такой премудрости через Духа (1 Кор 2:6–13).

Все сокровища Божьей мудрости и познания сокрыты в самом Мессии. Это означает, что тот, кто принадлежит Мессии, имеет доступ к такой премудрости, а потому может возрастать, становясь зрелым человеком и углубляясь в христианскую жизнь: «Его мы возвещаем, вразумляя всякого человека и уча всякого человека во всякой премудрости, чтобы представить всякого человека совершенным во Христе» (Кол 1:28; 2:2–3). Здесь утверждается уже знакомая нам мысль: те, в ком обитает Дух, призваны стать пересечением неба и земли и жить соответственно этому.

Обратите внимание на одну вещь: только люди, которые мыслят в рамках второго варианта ответа, могут «настолько погрузиться умом в небесное, что уже непригодны для земных дел». В рамках же третьего ответа можно стать пригодным для земных дел, только по–настоящему погрузившись умом в небесное, — чтобы сделать свою жизнь местом встречи неба и земли.

Вот каким образом церковь должна продолжать дело Иисуса. В Деяниях апостолов говорится о том, что в предыдущей книге (то есть в «первом томе», написанном тем же автором, — в Евангелии от Луки) описано «все, что начал делать и чему начал учить Иисус». Отсюда следует вывод: история церкви, ведомой силой Духа, — это продолжение дел и слов Иисуса через его народ, исполненный Духа. Именно поэтому мы молимся о том, чтобы Царство Божье наступило и его воля исполнилась «и на земле, как на небе».

* * *

Дух самого Бога дает нам — согласно вере христиан — ответы на четыре вопроса, с которых начинается эта книга. Рассмотрим их в обратном порядке.

Бог обещал своим Духом переделать творение, чтобы оно стало таким, каким оно жаждет быть. Вся красота нынешнего мира станет полнее и благороднее, освободившись от того, что нынче портит и уродует ее. И тогда воцарится такая великая красота, для которой красота нынешнего мира служит всего лишь указателем.

Бог предлагает нам, через его Духа, новые взаимоотношения с Ним — и одновременно новые взаимоотношения с нашими ближними и со всем творением.

Дух, обновляя жизнь человека, дает силу, которая может исправить и исцелить наши раненые и сломленные отношения с людьми.

Бог через своего Духа дает нам возможность стать, наконец, такими, какими мы предназначены быть. В глубине себя мы чувствуем, что должны жить в обоих измерениях тварного мира. И тогда поиск духовности заключается в поиске того, что соединяет небо и землю; хотя это и крайне трудная задача, она стала возможностью для того, кто верует.

И наконец, Бог дает уже сейчас в Духе предчувствие исправленного мира, в котором благой и радостный дар справедливости наполнит всю вселенную. А действие Духа в жизни людей в нынешнее время дает еще один знак, касающийся будущего, дает залог или гарантию того, что в итоге все будет исправлено. Мы оправданы уже сейчас, в настоящем (об этом нам еще предстоит поговорить подробнее), и потому должны нести Божью справедливость в наш мир в ожидании того дня, когда, опять–таки силой Духа, земля наполнится познанием YHWH, как воды покрывают моря.

Эта удивительная картина позволяет нам выделить две характерные черты христианской духовности.

Во–первых, христианская духовность сочетает благоговейный трепет перед величием Бога с ощущением Его близкого присутствия. Это куда легче пережить, чем описать. Иисус обращался к Богу, называя его арамейским словом Abba, Отец, и так же стали поступать христиане, познавшие Бога таким же образом, каким в прекрасной семье ребенок познает родителей. Время от времени мне приходится встречать христиан, которым это кажется загадкой: мы совсем не понимаем, говорят они, что все это означает. Я отвечаю, что, просто по определению, невозможно быть христианином, не имея хотя бы малой доли этого близкого познания Бога, который одновременно остается величественным и святым и внушает трепет. Конечно, я готов допустить, что встречаются такие состояния, когда человек в силу психологических ран, или из–за особого призвания от Бога, или еще по какой–то причине подлинно верит в Благую весть Иисуса и стремится жить Духом, но не чувствует этой близости присутствия Бога. В конце концов, существует так называемая темная ночь души, о которой рассказывали люди, познавшие таинственный опыт молитвы куда глубже, чем большинство из нас. Однако Иисус говорит, что Святой Дух дается просящему (Лк 11:13). И когда Дух действует в человеке, тот ощущает близость Бога, такова одна из характерных особенностей Духа.

Во–вторых, христианская духовность включает в себя здесь иную меру страдания. Так, мы читаем о том, как Иисус молится Отцу, называя его словом Abba, в Гефсиманском саду. Есть ли какой–либо иной путь, спрашивает Иисус у Отца, или же мне предстоит вкусить весь ужас предначертанной мне судьбы? Да, есть только один путь, слышит он ответ. И можно с уверенностью сказать, что Иисус не раз молился подобным образом. Это подчеркивают и Павел, и Иоанн. Тот, кто следует за Иисусом, призван жить согласно правилам нового, а не старого мира, и старому миру это не нравится. Хотя небесная жизнь несет исцеления жизни на земле, властители, которые в нынешнее время правят миром, заботясь о своей выгоде, ненавидят любую альтернативу. Вот почему властители — будь то политики, бизнесмены или деятели СМИ — выходят из себя, когда христиане осмеливаются им сказать, каким должно быть правильное положение вещей, при этом одновременно они могут обвинять христиан в том, что те «не подымают злободневных вопросов».

И тогда страдания принимают форму реальных гонений. Даже в современном либеральном западном мире — быть может, именно в таком мире! — людей подвергают дискриминации за то, что они верны Иисусу Христу. Это еще заметнее в других частях мира, где власти открыто не любят христианской веры в любой ее форме, как это мы видим в некоторых (но не всех) мусульманских странах сегодня. Но есть и другие формы страданий: болезни, депрессия или скорбь утраты, нравственные проблемы, которые становятся все невыносимей, бедность, трагедии, несчастные случаи и смерть. Ни один человек, если он только читал Новый Завет или христианских авторов первых трех веков, не может обвинить христианство в том, что оно рисует розовую картинку жизни последователей Иисуса. Однако христиане верят в одну важную вещь: именно тогда, когда они страдают, можно особым образом полагаться на присутствие Святого Духа в нас. Мы не ищем страданий или мученичества. Но если они приходят в той или иной форме, мы можем сказать словами Павла, которыми он завершает одну великую главу, посвященную Духу: «Во всем этом мы торжествуем победу чрез Возлюбившего нас» (Рим 8:37).

* * *

Как же мы можем кратко выразить представления христиан о Боге? Что значит «научиться смотреть на солнце» с богословской точки зрения?

Бог создал этот мир и любит его. Иисус называет Бога «пославшим Меня Отцом», подразумевая, как он об этом сказал в другом месте, что «видевший меня видел Отца» (Ин 14:9). Вглядитесь пристальнее в Иисуса, особенно когда он идет на смерть, и вы больше узнаете о Боге, чем узнали бы, изучая небесное сияние или нравственный закон в своем собственном сердце. Только Бог может дать ответ на наше стремление к правде и духовности, на жажду взаимоотношений и красоты.

И этого Бога, истинного Бога, мы видим в Иисусе из Назарета, Мессии Израиля, истинном Господе мира. Первые христиане на едином дыхании говорили о Боге и об Иисусе, как бы ставя между ними знак равенства. Когда Павел цитировал самый знаменитый девиз иудейского монотеизма («Слушай, Израиль, YHWH Бог наш, YHWH един есть»), он отождествляет «Господа» (то есть YHWH) с Иисусом, а «Бога» — с «Отцом»: «У нас Один Бог (Отец, из Которого всё, и мы для Него), и Один Господь (Иисус Мессия, чрез Которого всё, и мы чрез Него)» (1 Кор 8:6). Еще раньше Павел писал: если вы хотите понять, кто таков истинный Бог, в отличие от языческих ложных божеств, вам надо мыслить о том Боге, который, исполняя свой давнишний замысел о спасении мира, послал своего Сына, а затем послал Духа своего Сына (Гал 4:4–7).

Официальная христианская «доктрина Троицы» была сформулирована лишь через три–четыре века после Павла. Однако же, когда позднейшие богословы ее, наконец, выработали, оказалась, что она фактически представляет собой подробные примечания к словам Павла, Иоанна, авторов Послания к Евреям и других книг Нового Завета с разъяснениями, которые были созданы для последующих поколений, чтобы они могли понять то, что уже содержалось в текстах I века.

Но было бы ошибкой полагать, что христианское учение о Боге — это предмет игры в слова или в идеи каких–то выдающихся интеллектуалов. Для христиан это всегда игра любви: Божья любовь к миру пробуждает ответную любовь в нас, и тогда мы понимаем, что Бог не просто любит нас по той или иной причине (как если бы это было одним из его свойств), но что Он есть сама любовь. Другими словами, в самом существе Бога, в Его самом бытии мы найдем обмен любовью между Отцом, Сыном и Духом, о чем писали представители многих богословских традиций. Некоторые даже утверждали, что, если мы хотим понять Духа, стоит посмотреть на Него как на обретшую лицо любовь Отца к Сыну и Сына к Отцу — и тогда мы, если в нас обитает Святой Дух; призваны и сами принять участие в этой внутренней жизни Бога в любви. Вот почему самые яркие слова о Боге в Новом Завете как бы погружают нас в Его внутреннюю жизнь. Вот, например, что говорит Павел: «Испытующий сердца знает, о чём помышление Духа, потому что Он ходатайствует за святых, как угодно Богу» (Рим 8:27). «Испытующий сердца» — это удивительное имя для Бога, которое заставляет нас задуматься.

И все это так благодаря Иисусу. Как только мы осознаем доктрину — или факт! — Троицы, мы уже не боимся вернуться назад к расплывчатой религии поклонения далекому божеству, которое (даже если оно сложнее, чем мы себе представляли) остается не более чем достаточно безличным источником обобщенного добра. Христианская вера имеет куда более резкие и четкие очертания. Иисус ворвался в жизнь Древнего Израиля и в жизнь всего мира не как учитель вневременных истин, но как тот, через кого — через чью жизнь, смерть и воскресение — вступила в действие спасательная операция Бога, так что вселенная избавилась от величайшей опасности. Это заявление бросает вызов любым другим мировоззрениям, однако оно достаточно надежно обосновано. Именно благодаря Иисусу христиане смеют говорить о том, кто есть подлинный Творец мира. Именно потому что он, в полном смысле человек, теперь пребывает с Отцом в том измерении, которое мы называем «небом», христиане почти сразу начали говорить о Боге как об Отце и Сыне. Именно потому, что Иисус пока еще остается на небесах, а мы живем на земле, где он присутствует лишь через Духа, христиане осмелились заговорить и о Святом Духе как об отдельном лице Святой Троицы. Христиане понимают Бога именно таким образом исключительно из–за Иисуса.

И только благодаря Иисусу христиане призваны жить особым образом. Если говорить конкретнее, благодаря Иисусу мы призваны стать людьми в истинном смысле слова и отражать образ Божий миру.

Часть III

Отражение образа Бога

11. Поклонение

Когда мы начинаем понимать, кто таков Бог, у нас возникает естественная реакция — Ему поклоняться. Если такой реакции не возникает, можно с полной уверенностью сказать, что вы еще не понимаете, кто Он или что Он совершил. И самый лучший способ узнать, что такое поклонение, — это само участие в поклонении.

Тем не менее многие люди с каким–то опытом поклонения, даже если они участвовали в нем с раннего детства, иногда чувствуют недоумение. У них появляются глубокие вопросы, что это значит и зачем они это практикуют. Многие же другие люди, лишенные такого опыта или давным–давно прекратившие эту практику, вообще не понимают, что это такое. И для людей, которые относятся к любой из описанных категорий, включая тех, кто радостно совершает поклонение Богу, но хочет понять Его глубже, прекрасным началом будет чтение четвертой и пятой глав последней книги Библии — Откровения Иоанна.

Здесь мы как бы оказываемся случайными свидетелями, которые одним глазком увидели великую тайну.

Да и сам Иоанн, описывающий эти видения, подобен мухе на стене, которой довелось заглянуть в тронный зал Бога. Мы же, читатели, подглядываем и подслушиваем через посредника. Тем не менее эта сцена позволяет нам глубже понять смысл поклонения истинному Богу.

Иоанн удостоился стать свидетелем происходящего на небе. Это не означает, как мы уже говорили, что он перенесся на машине времени в некое далекое будущее. Более того, когда в конце своей книги он действительно описывает окончательное будущее, мы видим совсем иную картину. Это также не значит, что он был перенесен в какое–то удаленное место в небе. Но когда он упоминает «дверь, отверстую на небе», он тем самым говорит о том же, о чем было сказано ранее в данной книге, а именно, что Божье пространство не удалено от нашего и что в какие–то моменты и в каких–то местах эти два пространства пересекаются. Иногда между ними пролегает тонкая перегородка, в которой для некоторых людей в иные моменты приоткрывается дверь или приподнимается занавеска, так что человек из нашего пространства может видеть то, что происходит в Божьем измерении. Иоанн созерцает как бы повседневную жизнь небес, и оказывается, здесь происходит непрестанное поклонение Богу.

Это — удивительное зрелище. Сначала Иоанн описывает нам Божий престол и даже — хотя осторожно и косвенно — облик самого Бога. От его трона исходят громы и молнии, это место величия и ужасающей славы. Престол окружают представители животного мира и мира людей: все творение поклоняется Богу, потому что Он того достоин. Животные воспевают песнь, прославляя святость Бога во все времена:

Свят, Свят, Свят Господь Бог Вседержитель,

Тот, Кто был и Кто есть и Кто грядет.

Животные и птицы знают своего Создателя и прославляют Его на языке, который обычно недоступен нашему пониманию. Но в небесном пространстве все становится понятным. Они знают, что их Творец всемогущ. Они знают, что Он вечен. И они знают, что Он свят.

И здесь мы уже начинаем видеть внутреннюю логику поклонения. Поклонение — это должное отношение к достоинствам кого–то или чего–то. Это значит, что мы признаем эти достоинства и говорим, что кто–то достоин хвалы. Причем это восхваление достоинств, которые настолько превосходят наши собственные, что нам остается лишь признать их ценность и прославлять их.

Но на этом сцена не кончается, мы видели только лишь ее начало. Представители животного мира непрестанно славят Бога, к ним присоединяются люди. Но человеческая хвала полнее, потому что люди знают кое–что еще. Они повергают свои венцы перед престолом Бога и не только прославляют Его величие, но также говорят и о той причине, по которой они, Его творение, должны возносить хвалу Богу:

Достоин Ты, Господь и Бог наш,

принять славу и честь и силу,

потому что Ты сотворил всё,

и по Твоей воле всё существовало и всё создано.

Здесь мы видим Божий мир таким, каким он должен быть и каким он уже стал в небесном измерении. Все творение поклоняется Богу, люди, в лице своих представителей, поклоняются Богу, потому что они поняли один великий секрет. Они знают, почему Бог заслуживает поклонения и почему они хотят Его славить. Они прославляют Его за то, что Он создал все сущее.

И здесь многие из нас воскликнут: но ведь наш мир в таком беспорядке! Пусть люди прославляют Бога как Творца, но взгляните, в каком состоянии находится Его творение. Собирается ли Бог с этим что–либо делать? К счастью, именно такой вопрос встает перед нашими глазами и в самом небесном дворце — и он имеет прямое отношение к самой сущности христианского поклонения. В начале главы 5 Иоанн говорит нам о том, что сидящий на престоле держит свиток, и постепенно выясняется, что этот свиток содержит замыслы Бога о будущем, те самые замыслы, через которые мир в итоге предстанет перед судом и получит исцеление. Однако, к несчастью, ни одно существо не способно открыть этот свиток. Бог твердо решил с самого первого дня сотворения мира действовать только через свое творение, а особенно через людей, которые должны носить Его образ. Однако люди лишились этого образа. И нам здесь начинает казаться, что Божьи замыслы неисполнимы.

И в этот самый момент мы видим посреди престола «зверя» иного рода. Мы слышим, что это Лев, но в то же время — Агнец. Если вы хотите читать Книгу Откровения, вам придется привыкнуть к подобной калейдоскопической смене образов. Лев — это древний иудейский образ Мессии, царя Израиля и всего мира. Агнец — это жертва, принесенная за грехи Израиля и всего мира. Иисус исполнил обе эти роли, соединив их таким образом, как никто не мог бы себе представить ранее, но что ныне обрело глубочайший смысл. И как только он появляется, воспевающие Богу (животные и люди) меняют тему: теперь уже они прославляют не Бога Творца, но Бога Искупителя:

Достоин Ты взять книгу и открыть печати её,

потому что Ты был заклан и искупил Богу кровью

Твоею

людей из всякого колена и языка и народа и племени,

и соделал их Богу нашему царством и священниками, и

они будут царствовать на земле.

А затем, как в большой оратории, где со всех сторон звучат все новые и новые хоры, эту песнь подхватывают ангелы:

Достоин Агнец закланный

принять силу, и богатство, и премудрость, и крепость,

и честь, и славу и благословение.

И наконец, хвалу воспевает «всякое творение, что на небе и на земле и под землей и на море, и всё, что в них»:

Сидящему на престоле и Агнцу

благословение, и честь, и слава и держава, во веки веков.

Вот что такое поклонение. Это радостное восклицание хвалы, обращенное к Богу Творцу, Богу Искупителю, рождающееся в творении, которое узнает, кто его создал, и празднует победу Агнца. Такое поклонение совершается на небесах, в пространстве Бога, непрестанно. И тогда перед нами встает вопрос о том, как мы можем присоединиться к этому хору.

Мы просто предназначены для этого. И прежде, чем мы пойдем дальше, следует прояснить одну вещь. Когда бы мы ни обсуждали этот вопрос, мы слышим голос сомнения, который озабоченно говорит нам, что призыв к поклонению Богу подобен приказанию диктатора, которого подданные могут и не любить, но обязаны бояться. Он желает, чтобы в честь его дня рождения вдоль дороги выстроились сотни тысяч людей? Отлично, люди будут. Они даже будут радостно приветствовать тирана и махать ему руками, как если бы их жизнь зависела от него — а она и на самом деле от него зависит. Ты можешь отвернуться от тирана со скучающим лицом или вообще отказаться от участия в процессии — тебе же будет хуже.

Если поклонение Богу вызывает у вас подобные сомнения, я предложу вам совсем другой образ. Мне приходилось бывать на самых разных концертах, от симфонической музыки до джаза. Я слышал первоклассные оркестры, которыми управляли всемирно известные дирижеры. Я слышал великие выступления, где музыка трогала и питала нас и приносила нам глубочайшее удовлетворение. Но только два–три раза за всю мою жизнь я мог видеть, как, после того как прозвучала последняя нота и дирижер опустил палочку, публика вскакивала в возбуждении, будучи не в силах сдержать свою радость и изумление по поводу пережитого. (Напомню американскими читателям, что в Англии публика крайне редко аплодирует стоя.) Это нечто близкое к истинному поклонению. Подобное настроение — хотя там и нечто более глубокое — пронизывает и две главы Откровения, о которых мы говорили. Вот как мы призваны участвовать в поклонении Живому Богу.

На подобных концертах люди чувствуют себя так, как будто бы они стали выше. С ними что–то случилось. Они начали смотреть на вещи новым взглядом. Весь мир как будто выглядит теперь иначе. Это напоминает влюбленность. Это и на самом деле разновидность влюбленности. И если вы влюбились и готовы броситься к ногам любимой или любимого, такая любовь прежде всего стремится к единению.

А это подводит нас к первому золотому правилу духовной жизни. Ты становишься подобен предмету твоего поклонения. Когда ты с благоговением, восхищением и изумлением взираешь на кого–то или на что–то, ты начинаешь приобретать качества предмета поклонения. Поклоняющиеся деньгам в итоге становятся живыми калькуляторами. Поклоняющиеся сексу в конце концов приобретают одержимость своей привлекательностью или своими победами. Поклоняющиеся власти становятся все более жестокими. К счастью, большинство не доходит на этих путях до самого конца; я здесь просто хотел проиллюстрировать свою мысль. Что же случается, когда ты поклоняешься Богу Творцу, который осуществил свой план по избавлению и исправлению мира через закланного Агнца?

Ответ на этот вопрос позволяет нам сформулировать второе золотое правило: поскольку ты был создан по образу Божьему, поклонение делает тебя в большей мере подлинным человеком. Когда ты с любовью и благодарностью взираешь на Бога, по образу которого создан, ты и в самом деле растешь. Ты лучше начинаешь понимать, что значит быть живым в настоящем смысле слова. И наоборот, когда ты так же преданно поклоняешься кому–то или чему–то еще, человека в тебе остается меньше. Разумеется, это не всегда можно сразу почувствовать. Когда ты поклоняешься части творения вместо самого Творца — то есть когда ты поклоняешься идолу, — ты можешь почувствовать кратковременный «подъем». Но, как и в случае с наркотиком, за этот подъем приходится расплачиваться. И когда его действие проходит, ты уже стал в меньшей мере человеком, чем был раньше. Такова цена идолопоклонства.

Но у нас есть возможность, приглашение, призвание прийти и поклониться истинному Богу, Творцу, Искупителю и стать человечнее. Поклонение — это самый центр жизни христианина. Богословие (попытка уяснить свои представления о Боге) важно в первую очередь именно потому, что мы призваны любить Бога всем сердцем, всем умом, всей душой и всей силой. И потому нам важно узнать, кто такой Бог, чтобы славить Его надлежащим образом. И возможно, поклонение в разных церквах кажется многим людям не слишком притягательным именно потому, что мы забыли или замутнили истину о том, кому мы поклоняемся. Но как только мы осознаем хотя бы слегка эту истину, мы тотчас же обратимся к поклонению. Как фанаты какой–либо группы бросают все дела, чтобы взглянуть на рок–звезду, посетившую их город на полчаса, или болельщики, простаивающие всю ночь, чтобы только краем глаза увидеть вернувшуюся с победой футбольную команду, — только гораздо сильнее! — те, кто узнал Бога, явленного во Иисусе, в этом Льве, который также и Агнец, стремятся прийти и поклониться Ему.

Каким же образом происходит это поклонение?

* * *

Прежде всего, христианское поклонение — это изумленная хвала Богу Творцу. И потому, прославляя Бога, мы снова и снова пересказываем, самыми разными словами, историю творения и нового творения. Но если мы не слишком прилежны, такое поклонение может стать тривиальным и сентиментальным: мы просто радуемся тому миру, какой он есть. Мудрое христианское поклонение включает в себя осознание того факта, что творение устремилось совершенно не туда, что оно испорчено и отравлено, так что через все творение проходит ужасная трещина — как и через нас самих, носителей образа Божьего, призванных заботиться о мире. Вот почему христианское поклонение включает в себя прославление вмешательства Бога в прошлом в Иисусе Мессии и обетования о том, что начатое им дело будет завершено. Другими словами, как мы это видели в 4 и 5 главах Откровения, поклонение Богу Творцу всегда сопровождается и завершается поклонением Богу Искупителю, который возлюбил и спас мир. И тогда христиане рассказывают историю о спасательной операции Бога наряду с историями о творении. Причем история спасения здесь именно становится историей избавления и обновления творения.

Пересказ историй, воспоминание о великих деяниях Бога — вот что составляет самую суть христианского поклонения. Об этом часто забывают во время горячих и спонтанных богослужений, которые практикуются сегодня в некоторых церквах. Мы знаем Бога через Его деяния: через то, что Он совершил при сотворении мира, в Израиле и особенно в Иисусе, и через то, что Он делает в мире через Святого Духа. Христиане прославляют именно этого Бога, который совершил именно эти дела. И, разумеется, мы находим описание этих событий в Писании, в Библии.

В свое время нам еще придется поговорить о Библии подробнее, а сейчас я хочу сказать довольно простую вещь: чтение Библии вслух всегда занимало и занимает важнейшее место в практике христианского поклонения. И когда мы по любым причинам отказываемся от этого: опускаем чтения, чтобы сделать службу короче, или поем библейские стихи, превращая их в музыкальный номер, или читаем лишь те несколько стихов, о которых намерен говорить проповедник, — мы упускаем нечто важное. Мы читаем Писание вслух не для того, чтобы передать информацию или напомнить прихожанам о каких–то библейских отрывках или темах, о которых они почти забыли. И это не просто отправная точка для проповеди, хотя слова проповедника о прочитанных отрывках часто совершенно уместны. Но когда мы читаем Писание за богослужением, мы делаем это в первую очередь для того, чтобы прославить Бога и то, что Он совершил.

С чисто практической точки зрения сегодня, во временных рамках богослужений большинства нынешних церквей Запада, за одну службу невозможно прочесть более одной–двух глав Писания. Но это не должно нам мешать понимать, что именно мы делаем. Каждый раз, когда мы собираемся для поклонения, за каждой «службой» мы славим всю целиком историю творения и искупления. Разумеется, мы не сможем прочесть всю Библию за одну службу. Но мы можем и должны прочитать не менее двух библейских отрывков, и хорошо бы один из них был из Ветхого Завета.

Приведу такую аналогию. Я сейчас нахожусь в комнате с довольно маленькими окнами. Если я встану с другой стороны комнаты, то увижу лишь небольшой кусочек внешнего мира: часть противоположного дома и немножко неба. Но если я приближусь к окнам, то могу увидеть деревья, поля, животных, море, отдаленные холмы. Два–три кратких библейских чтения — это как бы окна, на которые ты глядишь с противоположного конца комнаты. Мы можем увидеть через них довольно мало предметов. Но чем лучше мы знаем Библию, тем ближе мы стоим к окнам, так что, хотя окна не становятся больше, мы можем окинуть взглядом весь библейский пейзаж.

И потому в центре даже самых простых актов христианского поклонения должно стоять чтение Писания. Иногда служба позволяет собравшимся поразмышлять над библейскими отрывками. Иногда у них есть возможность дать на эти фрагменты свой отклик, церковь накопила богатые запасы соответствующего материала, часто также взятого из Библии: тексты песнопений или слова, которые позволяют христианам отозваться на услышанное, продолжая благодарить за это Бога. Именно так создается основа богослужения, которое представляет собой «витрину» для Писания, окружение, показывающее, что мы относимся к Библии со всей надлежащей серьезностью. Если хорошее вино наливают в пластиковый стаканчик, а не в бокал, который позволяет наслаждаться его цветом, ароматом и вкусом, мы обращаемся с вином не должным образом. То же самое можно сказать о Библии: если, когда это возможно, мы не создаем подходящего окружения, где ее можно услышать и где можно прославлять ее суть — рассказ о могучих делах Творца и Искупителя, — мы не оказываем ей должного почтения.

Разумеется, когда мы хотим пить и у нас есть только пластиковый стаканчик, мы пьем из него. И порой (скажем, на пикнике) мы можем сознательно отказаться от стекла в пользу пластика. Лучше поклоняться Богу хотя бы и хаотичным образом, чем не поклоняться вообще. Но в обычных условиях мы все же будем пить вино из бокалов.

В частности, с самых древних времен христиане использовали Псалтирь. Это неисчерпаемое богатство, так что псалмы можно читать про себя и вслух, петь, шептать, заучивать наизусть и даже провозглашать с крыш. Они выражают весь спектр переживаний, с которыми мы сталкиваемся или которые, можно надеяться, нас не коснутся, и открыто приносят свои чувства, естественные, такие как есть, в присутствие Бога, как охотничья собака приносит своему хозяину все странные предметы, которые находит на поле. «Посмотри! — восклицает псалмопевец. — Вот что я нашел сегодня! Разве это не удивительно? Что ты намерен делать со всем этим?»

Псалмы соединяют такие понятия, которые часто кажутся нам полными противоположностями перед лицом Бога. Они с легкостью переходят от тесных отношений любви к ужасу и трепету и возвращаются назад. Они соединяют жесткие и яростные вопросы с простым и тихим доверием. Это — широкий спектр переживаний: от кротких размышлений до бурного неистовства, от плача и мрака отчаяния до торжества священного праздника. Если мы пойдем от вопля, которым начинается псалом 21 («Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня?»), к его заключительным словам, где Бог услышал молитву и ответил на нее, а затем сразу начнем читать исполненный спокойного доверия и убежденности псалом 22 («Господь — Пастырь мой»), мы увидим, что прошли путем удивительного умиротворения. Мы обретаем мудрое и здравое равновесие, когда от напыщенного триумфализма псалма 135 («Поразил царей великих, ибо вовек милость Его; и убил царей сильных, ибо вовек милость Его», где все время звучит небольшой рефрен как радостное восклицание торжества после каждого стиха) переходим к полному краху псалма 136 («При реках Вавилона, там сидели мы и плакали»).

Разумеется, мы никогда не поймем всего, что есть в Псалтири. Конечно, для нас останутся загадки и проблемы. Некоторые церкви, некоторые общины и некоторые христиане найдут там такие места, которые они не в силах произносить с чистой совестью, в частности, те строки, которые наполнены горькими проклятиями в адрес врагов. Здесь приходится принимать решения на каждом шагу. Но ни одно христианское собрание не должно отказываться от постоянного и вдумчивого использования Псалтири. Великая трагедия современного богослужения состоит в том, что здесь мы имеем зияющую пустоту. И это вызов для нового поколения создателей и исполнителей музыки. Это также вызов и некоторым традициям, включая мою, где Псалтирь всегда стояла в центре богослужения: правильно ли мы пользуемся этой книгой? Углубляемся ли мы в нее все больше и больше или же просто ходим около нее кругами?

Таким образом, Библия — это одно из главных блюд в меню христианского поклонения, а не просто основа христианского вероучения. Однако одна знаменитая история в Писании со всей ясностью говорит о том, что даже Писание не стоит здесь в самом центре. Когда воскресший Иисус встретился с двумя учениками на дороге в Эммаус, их сердца загорелись в тот момент, когда он разъяснял им Библию. Но их глаза открылись, так что они узнали Иисуса, тогда, когда он преломлял хлеб.

* * *

Трапеза Господня, Причастие, Евхаристия, Месса — эти слова звучат для нас как детские стишки «царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной». Прежде всего, следует сказать, что названия здесь совершенно не важны. Да, в прежние времена этот вопрос был поводом для великих богословских, культурных и политических сражений: как понимать слова и действия во время службы с преломлением хлеба (если использовать нейтральное название) и к какой категории отнести саму службу. Это время прошло. Большинство христианских церквей на протяжении последних нескольких десятилетий стихийно сблизились в понимании того, что происходит во время главной христианской службы, что она значит и как в ней лучше участвовать. Хотя некоторые проблемы с пониманием еще остаются. Я надеюсь, что в этой главе мы сделаем шаги к прояснению некоторых из них.

Прежде всего, я хочу сказать о трех важных вещах. Во–первых, мы преломляем хлеб и пьем из чаши, вспоминая историю жизни и смерти Иисуса, потому, что так повелел нам Иисус: «Делайте это в воспоминание обо Мне». Здесь все просто. Более того, мы можем понять, почему он это нам заповедал: потому что эти действия объясняют смысл его смерти лучше, чем что–либо иное. Это не теория: Иисус умер за наши грехи, чтобы нас спасти, а не за то, чтобы дать нам верные представления о чем–либо, хотя верные представления и важны.

Во–вторых, это не просто нечто вроде симпатической магии, чего опасались подозрительные протестанты. Это действие, подобно символическим действиям древних пророков, становится той точкой, где небо пересекается с землей. Павел говорит: «Всякий раз, как вы едите этот хлеб и пьёте чашу, — вы смерть Господа возвещаете, пока Он не придет» (1 Кор 11:26). Павел не говорит, что это удобный момент для произнесения проповеди. Подобно рукопожатию или поцелую, здесь само действие что–то сообщает.

И потому, в–третьих, преломление хлеба — это не просто повод вспомнить о том, что случилось в глубоком прошлом (иногда подозрительные католики приписывают такое понимание протестантам). Когда мы преломляем хлеб и пьем вино, мы присоединяемся к ученикам Иисуса в горнице на Тайной вечере. Мы соединяемся и с самим Иисусом, молящимся в Гефсиманском саду или стоящим перед Кайафой и Пилатом. Мы становимся едины с ним, висящим на кресте и восстающим из гробницы. Прошлое и настоящее соединяются. Событие двухтысячелетней давности становится трапезой, которую мы разделяем здесь и сейчас.

Но не только прошлое входит здесь в настоящее. Преломление хлеба — это один из тех моментов, когда тонкая перегородка, отделяющая небо от земли, становится проницаемой, а потому именно здесь Божье будущее врывается в настоящее. Как дети Израиля, все еще блуждающие по пустыне, могли отведать плодов Обетованной земли, которые принесли шпионы после своей секретной экспедиции, так и мы, преломляя хлеб, можем ощутить вкус Божьего нового творения — того нового творения, прототипом и родоначальником которого стал сам Иисус.

Отчасти этим объясняются его слова: «Это есть тело Мое» и «Это есть кровь Моя». Чтобы это понять, нам не нужны сложные метафизические теории с длинными латинскими терминами. Иисус — реальный и живой Иисус, который пребывает на небесах и господствует над землей, Иисус, который внес Божье будущее в настоящее, — этот Иисус хочет не просто влиять на нас, но избавить нас; не просто дать нам знания, но исцелить нас; не просто дать нам темы для размышления, но дать нам пищу, напитать нас самим собой. Вот в чем значение этой трапезы.

Величайшая проблема протестантских церквей в отношении этой трапезы заключается в идее, что это «доброе дело», которое люди «исполняют», чтобы снискать благорасположение Бога. Некоторые протестанты до сих пор относятся таким образом к любому «делу» в церкви, хотя, если мы не сидим молча и неподвижно, мы неизбежно «делаем» что–нибудь во время совместного поклонения. И даже если мы выберем молитву в молчании, как это делают квакеры, это все равно остается общим делом: люди собираются и хранят молчание. Разумеется, всегда существует опасность забыть о смысле общего действия, так что оно становится каким–то самодостаточным ритуалом. Вспомним опять о бокалах и пластиковых стаканчиках: в некоторых церквах хранятся самые лучшие (если можно так выразиться) бокалы для вина из тех, что они могли себе позволить приобрести, но никого уже не заботит качество вина. А одновременно есть церкви, которые так гордятся тем, что отказались от бокалов и перешли на дешевые стаканчики, что в них также люди больше думают о внешних формах, чем о подлинном смысле происходящего.

Так что опасность здесь, как можно понять, заключается не в «католическом стиле» ритуала. Люди могут забыть о главном, когда слишком много думают о том, в какой момент и каким образом правильно сотворить крестное знамение, но то же самое происходит и тогда, когда они озабочены тем, чтобы все воздевали руки во время молитвы или чтобы никто не творил крестного знамения, не воздевал рук и не делал каких–то еще жестов. Однажды я столкнулся с таким явлением: в одной церкви прихожане отказались от хора с его одеяниями и органиста, которые казались им «слишком профессиональными», а вместо этого задействовали полдюжины людей, которые во время службы нажимали на кнопки и перемещали движки, чтобы контролировать звук, освещение и изображение на экране. Все, что мы делаем во время службы, может стать ритуалом, обладающим самостоятельной ценностью. А одновременно, все, что делается во время службы, может стать чистым актом благодарности и радостным ответом на дар благодати.

Теперь нам будет легче понять, что имеют в виду представители некоторых христианских традиций, которые называют службу преломления хлеба «жертвой». Долгое время это слово вызывало споры, участники которых делали две главных ошибки. Во–первых, многие предполагали, что, принося ветхозаветные жертвы, люди пытались что–то «сделать», чтобы снискать расположение Бога. Это неверно. За таким представлением стоит неправильное понимание иудейского Закона, где жертвоприношений требовал сам Бог, а жертва была знаком благодарности, а не попыткой подкупить или задобрить Бога. Разумеется, мы не знаем, о чем думал каждый древний иудей, приходивший поклониться Богу. Но жертвоприношения были не средством давления на Бога, но давали возможность ответить на Его любовь.

Во–вторых, бесконечные запутанные споры шли вокруг вопроса о взаимоотношениях между службой преломления хлеба и жертвой, принесенной Иисусом на кресте. Католики нередко говорили, что это тождественные вещи, а протестанты видели в этом попытку повторить то, что произошло один–единственный раз и никогда уже не повторится. Обычно протестанты говорили, что преломление хлеба — это иная жертва, а не та, что принес Иисус (например, что это «жертва хваления», которую приносят собравшиеся), а католики видели здесь попытку добавить нечто новое к уже совершившейся жертве Иисуса, которая (как они могли бы сказать) «сакраментально» присутствует в хлебе и вине.

Я думаю, что мы можем выйти из тупика этих бесплодных споров, если поставим поклонение в контекст более масштабной картины неба и земли, Божьего будущего и нашего настоящего, помня о том, что эти вещи сходятся в Иисусе и в Святом Духе. Согласно библейским представлениям (которые современное мышление не столько опровергает, сколько просто игнорирует) небо и земля пересекаются в особые моменты и в особых местах, а особенно там, где присутствуют Иисус и Дух. Подобным образом в некоторые моменты и в некоторых местах Божье будущее и Божье прошлое (то есть такие события, как смерть и воскресение Иисуса) входят в настоящее — как если бы ты сел за трапезу и вдруг увидел, что за твоим столом сидят твои прапрадеды и твои праправнуки. Так действует Божье время. Именно потому христианское поклонение такое, какое оно есть.

Я думаю, что эта картина дает нам нужные рамки и для любых размышлений о поклонении, и для любых споров христиан о таинствах. Все прочее — это примечания, темпераменты, традиции и — будем реалистами — личные симпатии и антипатии (так я их называю, когда встречаю их в самом себе) и иррациональные предрассудки (так я назову их, если встречу у вас). И здесь две великих заповеди Закона (любовь к Богу и любовь к ближнему) подскажут нам, что делать. Как христиане мы должны быть готовы проявлять милосердие и терпение. И нам не следует лишать себя и наши церкви возможности полноценно совершать важнейший акт христианского поклонения, превращая эту трапезу в повод для ссор.

* * *

В этой главе я говорил о совместном поклонении христиан в церкви. С самого начала было ясно, что христианство — это совместное дело. Но одновременно с этим авторы первых веков считали, что каждый отдельный член Тела Христова должен бодрствовать и жить своей верой, знать, за что он отвечает, и реализовывать в своей жизни то, что дает ему поклонение. Таким образом, когда христиане собираются вместе, каждый приносит сюда свою радость и боль, свои озарения и нерешенные проблемы.

И потому каждый христианин и, если это возможно, каждая христианская семья должны освоить личное поклонение и поклонение в малых группах. И здесь должны действовать те же самые принципы, разумеется, с учетом многообразных местных особенностей. Здесь важнее всего не то, как мы это делаем, но сам тот факт, что мы это делаем. Вспомним снова главы 4 и 5 Откровения. Все творение поклоняется Богу. И мы не должны оставаться наблюдателями, подобно мухам на стене, но мы призваны присоединиться к общему хору. Как мы можем от этого отказаться?

12. Молитва

Отче наш, Который на небесах!

Да святится имя Твое.

Да придет Царство Твое.

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

Хлеб наш насущный дай нам сегодня.

И прости нам долги наши, как и мы простили

должникам нашим.

И не введи нас во искушение.

Но избавь нас от лукавого.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава

во веки. Аминь.

Я хорошо знаю, что разные христиане здесь предпочли бы немного разные переводы. Я привык к традиционному переводу, который повторял с детства, но мирюсь и с другими. Здесь есть проблемы: три греческие версии этой молитвы (у Матфея, у Луки и в раннехристианском литературном произведении под названием «Дидахе») не совсем совпадают, их трудно перевести слово в слово на современные языки, а переводы не могут точно передать духа арамейской молитвы, которую, вероятно, произносил сам Иисус.

Но снова можно сказать: это неважно. Поверхностный шум не должен отвлекать нас от главного.

Лучше обратимся к ее содержанию. Это молитва о чести и славе Бога. Это молитва о наступлении Божьего Царства и на земле, как на небе, — как мы могли увидеть, это во многом кратко выражает самую суть христианства. Это молитва о хлебе, о наших повседневных нуждах. И это молитва об избавлении от зла. Каждая ее строчка отражает то, что делал во время своего служения сам Иисус. Это не расплывчатая молитва обобщенному «божеству». И это даже не типичная иудейская молитва (хотя практически для каждого ее элемента можно найти параллели в молитвах иудеев того времени). Эта молитва, если можно так сказать, на которой остался отпечаток Иисуса.

В конце концов, именно Иисус ходил, провозглашая, что пришло время воздать должную честь имени Отца, пришло время наступления Его Царства и на земле, как на небе. Это Иисус накормил толпу в пустыне хлебом. Это Иисус прощал грешников и призывал своих учеников поступать так же. Это Иисус сознательно вступил в «искушение», в великое испытание, которое, подобно гигантской волне цунами, должно было обрушиться на Израиль и на весь мир, и, приняв всю его мощь на себя, он избавил от него других. И это Иисус установил Божье Царство, облекся Божьей силой и умер и воскрес, чтобы отразить Божью славу. «Молитва Господня», как мы ее называем, прямо связана с тем, что Иисус делал в Галилее. И затем — в Гефсимании. И она прямо смотрит на то, чего Иисус достиг своей смертью и воскресением.

Таким образом, мы, произнося эту молитву, говорим Отцу: Иисус поймал меня в сеть (этот образ он сам употреблял) Благой вести. Я хочу примкнуть к этому движению за Царство. Меня влечет путь жизни Иисуса, в котором небо соединяется с землей. Я хочу участвовать в программе Иисуса «хлеб — миру» ради самого себя и ради других. Я нуждаюсь в прощении — моего греха, моих долгов, всего, что висит на моей шее, — и я хочу давать это же прощение другим. (Обратите внимание на то, что в середине молитвы мы даем обещание жить определенным образом, что не слишком легко.) И поскольку я живу в реальном мире, где зло все еще обладает властью, мне нужна защита и избавление от него. И через все это я признаю и прославляю Царство, силу и славу Отца.

Эта молитва содержит большинство из вещей, о которых нам нужно молиться. Как и притчи Иисуса, она невелика по объему, но удивительно широка по охвату. Некоторые произносят ее медленно, останавливаясь на каждой фразе, чтобы принести Богу конкретные лежащие на сердце проблемы из соответствующей категории. Другие люди начинают или заканчивают ею свою продолжительную молитву, так что «Отче наш» или создает контекст, или дает резюме для всей молитвы. Некоторые медленно повторяют ее много раз и открывают, что они начинают глубже понимать любовь Бога и чувствовать Его присутствие, что они как бы входят в то место, где небо пересекается с землей и где действует сила Евангелия, дающая хлеб, прощение и избавление. Неважно, как мы ее используем, важно ее использовать. Начните и посмотрите, куда это начинание вас приведет.

* * *

Христианская молитва проста, так что слова «Отче наш» может произносить даже ребенок. Но она предполагает выполнение нами многих требований, что мы понимаем по мере углубления в нее. Агония псалмов достигает своей наивысшей точки в Гефсимании, где Иисус со слезами и в кровавом поту ведет мучительный диалог со своим Отцом о завершающем шаге своей жизни и своего призвания. В результате он оказался на кресте, где мог произнести лишь слова отчаяния, первые строки псалма 21 («Боже мой, Боже мой, почему Ты меня оставил?») — выразив этим воплем, внушенным Богом, свою богооставленность. И когда Иисус призывал нас взять свой крест и последовать за ним, он, несомненно, подразумевал, что и мы будем переживать подобные моменты.

Мы призваны жить в месте пересечения неба и земли — земли, которая еще ожидает своего полного искупления в будущем, — и в месте пересечения Божьего будущего с нашим настоящим. Мы как бы рказались на маленьком острове в зоне, где со скрежетом сталкиваются великие тектонические плиты: небо и земля, будущее и настоящее. Так что нам следует готовиться к землетрясению. Когда Павел произносит свои величайшие слова о Духе и грядущем обновлении всей вселенной, он, посреди этих рассуждений, говорит, что мы не знаем, о чем молиться, но Дух Святой, Дух самого Бога, ходатайствует за нас, как то угодно Богу. Этот небольшой текст (Рим 8:26–27) крайне важен и по своему содержанию, и по тому, где он находится в Послании. Все Божье творение стонет в родовых схватках, ожидая рождения нового мира из своей утробы. И церковь, Божий народ в Мессии, также участвует в этом, так что и мы стонем, ожидая искупления. (За несколько стихов до того Павел говорил об участии в страданиях Мессии. Может быть, он при этом думал о Гефсимании?) Самая характерная черта христианской молитвы заключается именно в том, что мы оказались в месте пересечения двух веков, почувствовали себя творением, мучительно ожидающим нового рождения.

И это удивительное новое обетование, которое решительно отделяет христианскую молитву от любых признаков пантеизма и деизма, а также подобных им учений, заключается в следующем: через Духа сам Бог стонет в сердце нашего мира, потому что сам Бог своим Духом пребывает в наших сердцах, отзывающихся на боль мира. Это не пантеистический путь установления контакта с сущностью мира. Это удивительный новый путь встречи с живым Богом, который творит новое и который в Иисусе вошел в гущу этого мира именно потому, что в нем не все в порядке (чего не способен признать пантеист) и его надо исправить, и теперь, через своего Духа, приходит туда, где мир погружен в боль (чего не может понять деист), чтобы в нас и через нас, молящихся во Христе Святым Духом, вознести стон всего творения к Отцу, испытующему сердца (Рим 8:27), который все обращает ко благу любящих его (Рим 8:28). Вот что значит «быть подобными образу Сына» его (стих 29). Вот что значит, живя еще в нынешнем веке, участвовать в Божьей славе (стихи 18, 30).

Это объясняет, почему христианская молитва обретает свой смысл только в таком мире, где небо пересекается с землей. И мы можем подробнее рассмотреть картину, набросок которой был представлен ранее, чтобы понять, как молитва в рамках христианского мировоззрения отличается от молитвы в рамках двух важнейших альтернативных вариантов.

Для пантеиста, опирающегося на первый вариант ответа, молитва — это просто созвучие глубинным понятиям в нашем мире и в нас самих. Божественное присутствует везде, в том числе — в нас. Поэтому в такой молитве пантеист не обращается к кому–то еще, обитающему в другом месте, но просто открывает для себя внутреннюю истину, которую можно найти в собственном сердце или в спокойных ритмах природы. Вот что такое пантеистическая молитва. Она (как мне кажется) куда здоровее, чем многие молитвы язычников, когда человек стремится призвать, умиротворить, упросить или подкупить бога морей, бога войны, бога реки или бога брака, чтобы добиться определенного успеха или избежать неприятностей. Молитва пантеиста выглядит куда достойнее. Но это, тем не менее, вовсе не христианская молитва.

Для деиста, опирающегося на второй вариант ответа, молитва — обращение к божеству, находящемуся далеко, отделенному от нас вакуумом. Это величественное существо может нас услышать, а может и не услышать. Оно, быть может, не склонно или даже не в силах сделать для нас или для нашего мира что–то значимое, даже если бы того пожелало. Так что, если последовательно придерживаться второго варианта, можно только попытаться отправить ему сообщение, как моряк, попавший на необитаемый остров, отправляет письмо в бутылке в надежде, что кто–нибудь его найдет и прочтет. В такой молитве может заключаться немало любви и надежды. Но это не христианская молитва.

Разумеется, в иные минуты молитва в рамках иудейской и христианской традиций приобретает великое сходство с молитвой в рамках второго варианта, примеры таких молитв мы можем найти в Псалтири. Однако псалмопевец, ощущающий пустоту там, где должно обитать Присутствие, не может спокойно смириться с этим как с обычным положением вещей. Он начинает на это жаловаться, он подпрыгивает от нетерпения. «Восстань, YHWH»! — взывает он, как человек, который хочет разбудить спящего на постели друга. (Именно так ученики взывали к Иисусу, когда тот спал в лодке во время бури.) «Пора встать и что–то сделать с этими ужасным миром!»

Но вся суть христианской истории, которая стала кульминацией истории иудейской, состоит в том, что занавеску отодвинули, дверь открыли с той стороны, и теперь мы, подобно Иакову, смотрим на лестницу между небом и землей, по которой туда–сюда снуют вестники. «Царствие Небесное приблизилось», — говорит Иисус в Евангелии от Матфея: Иисус не предлагает новый способ попасть на небо в будущем, но возвещает, что власть неба, сама жизнь небес теперь по–новому вошла в жизнь на земле, и в этом соединились и лестница Иакова, и видение Исайи, и все озарения патриархов Израиля, и чаяния пророков — все они обрели форму человека, жизнь человека, смерть человека. Основанием третьего варианта ответа стал сам Иисус, и потому молитва обрела новую полноту. Небо и земля соединились навсегда на том месте, где Иисус стоит, где он распят, где он воскресает и где теперь дышит свежий ветер его Духа. Христианин живет в мире, который был изменен Иисусом и его Духом. И потому христианская молитва непохожа ни на молитву пантеиста, соприкасающегося с сущностью природы, ни на молитву деиста, который посылает свои сообщения в глубокую пустоту.

Молящийся христианин стоит на линии разрыва, подобно Иисусу, преклонившему колени в Гефсимании, который стонет в великой муке, пытаясь соединить небо и землю, как человек, пытающийся соединить два конца веревки, которые люди с двух сторон пытаются растащить. Молитва тесно связана с тройной идентичностью Бога, на которую мы изумленно взирали в части 2 этой книги. Неудивительно, что мы так легко бросаем молитву. Неудивительно и то, что нам здесь требуется помощь.

К счастью, эта помощь в самых разных ее формах нам вполне доступна.

* * *

Мы можем получить помощь от тех, кто уже опередил нас на этом пути. Проблема современного человека заключается в том, что мы стремимся все делать по–своему, опасаясь, что, если мы получим помощь от других людей, наша молитва не будет «подлинной», не будет исходить из сердца, и потому мы крайне подозрительно относимся к «чужим» молитвам. Мы здесь подобны женщине, которая способна почувствовать себя одетой должным образом лишь в том случае, если она сама создаст фасон своего платья и сама его сошьет, или человеку, который думает, что нелепо вести машину, которую он не сконструировал своими руками. Мы здесь стали жертвами, с одной стороны, наследия романтизма, с другой — экзистенциализма, так что мы думаем, что все настоящие вещи приходят к нам спонтанно и неожиданно и рождаются в глубине нашего сердца.

Иисус тоже говорил про то, что исходит из сердца, — это, быть может, «подлинные», но не слишком приятные вещи. Достаточно один раз вдохнуть свежий воздух иудаизма I века, чтобы разогнать смог поглощенного самим собой (и потому зараженного гордостью) поиска такой «подлинности». Когда последователи Иисуса попросили его научить их молиться, он не рассадил их по малым группам и не предложил им заглянуть в свои сердца. Он не сказал им: вспомните о своих переживаниях на протяжении жизни и узнайте, к какому типу личности вы относитесь, а также вступите в контакт с вашими сокровенными эмоциями. Как Иисус, так и ученики ясно понимали смысл вопроса: им было важно узнать, какими словами они должны, молиться. Иоанн Креститель дал своим ученикам такую молитву, то же самое делали и другие иудейские учителя, это же сделал и сам Иисус.

Так и появилась та молитва, с которой мы начали данную главу, и которая остается центральной молитвой христиан.

Так что отсюда следует простой вывод: нет ничего плохого в том, чтобы использовать чьи–то еще слова. Более того, если христианин никогда не молится «чужими» словами, здесь что–то не в порядке. Некоторые христиане на протяжении какого–то периода могут поддерживать молитвенную жизнь исключительно за счет своих внутренних ресурсов — так есть самоотверженные туристы (я встречал одного такого), которые способны ходить по горам Шотландии босиком. Но большинству из нас нужны ботинки — не потому, что мы отказываемся от самостоятельного путешествия, но именно потому, что мы в него отправляемся.

Сказанное выше имеет прямое отношение к одной конкретной проблеме. Сейчас во многих странах появляется все больше христиан, которые, хотя они того не замечают, пропитаны культурой позднего нового времени (той смесью романтизма с экзистенциализмом, о которой мы только что говорили) и думают, что это и есть христианство. Я хотел бы сказать этим людям: нет ничего плохого, ничего умаляющего христианство, никакой «праведности от добрых дел» в том, чтобы использовать слова, формы, молитвы или молитвословы, созданные другими людьми на протяжении многих столетий. Если мне необходимо найти собственные слова, если каждое утро необходимо придумать самому себе новую молитву, если мне кажется, что без таких новых слов я останусь духовно ленивым или обделенным человеком, — мне стоит задуматься: все это имеет прекрасно знакомый нам привкус гордости, желания «сделать по–своему» и, о да, «праведности от добрых дел».

Правильное чтение молитв может и должно быть знаком и действием благодати, поводом для смирения (когда я признаю, что кто–то другой выразил словами лучше меня то, что я хотел бы выразить) и благодарности. Как много раз я в сумерках (и в прямом, и в метафорическом смысле) с благодарностью читал в старом англиканском молитвеннике следующие слова:

Просвети нашу тьму, молим Тебя, Господи,

и по Твоей великой милости

защити нас от всех невзгод и опасностей этой ночи

ради любви Твоего единородного Сына

Спасителя нашего Иисуса Христа. Аминь.

Не я написал эти слова, но я бесконечно благодарен их автору, кто бы он ни был. Это именно то, что мне нужно.

Разумеется, существует и другая сторона данного вопроса. Романтики и экзистенциалисты не были просто дураками. Некоторые предметы одежды нам не подходят, они сковывают движения. Походные ботинки бывают слишком тяжелыми. Когда Давид вышел на поединок с Голиафом, он не мог надеть доспехи, хотя его иногда таким изображают. Он мог воспользоваться лишь тем простым оружием, каким владел. Этого ему было достаточно. Если бы это не было столь печально, можно было бы посмеяться над многими христианами традиционных церквей, которые надели на себя доспехи, выкованные для серьезных бранен, не имея ни малейшего представления о том, куда они собрались или что делать на поле боя. Древние богослужения и традиционные обычаи могут питать настоящую молитву, помогая людям смиренно вступать в присутствие Бога и постепенно понимать, что молитвы, которыми пользовались предки, могут стать и словами, льющимися из наших сердец. Но традиции слишком легко превращаются в мертвое бремя. Иногда необходимо спилить высохшие старые деревья, чтобы на их месте зеленела новая жизнь.

Вспомним, что Давид подобрал пять камней, отполированных водой ручья. Есть множество молитв, отполированных нашими предками, которые мы можем использовать. Однако тотчас вслед за победой над Голиафом Давид стал царем, и ему пришлось учиться новым вещам, чтобы управлять своим двором и страной. Наша культура меняется, и само изменение стало самой устойчивой особенностью этой культуры, и потому не приходится удивляться тому, что традиционные формы озадачивают или даже отталкивают некоторых людей. Один–два года тому назад я встретил нескольких людей, которые перестали посещать местную церковь, потому что там ввели новые песни и танцы во время богослужения. И я встречал других людей, которые именно по этой причине впервые начали ходить в церковь. Нам пора себе уяснить, что разным людям на разных стадиях жизни нужны разные виды помощи, и поступать соответствующим образом.

Но многие христиане, поняв, что им могут помочь молитвы, созданные другими, этому радуются и вздыхают с облегчением. Такие молитвы из молитвословов, как процитированная мной выше, помогают нам расти, а не ограничивают наши возможности. И подобных вещей очень много: молитвенники, сборники размышлений, целые полки книг, где каждый может найти то, что ему нужно. И если их количество вызывает растерянность, можно вспомнить совет одного мудрого родителя своему ребенку, который пришел в ужас после того, как начал участвовать в одном масштабном проекте по орнитологии: «Просто думай об одной птичке, потом о другой и так далее».

«Отче наш» не единственная молитва, легшая в основу глубокой и богатой молитвенной традиции христиан. Есть и другие молитвы, которые использовали много лет либо как образец для молитв, либо как повторяющиеся слова для входа в присутствие Бога, открытого в Иисусе. Быть может, самой известной молитвой такого рода стала широко распространенная в православных церквах «Иисусова молитва», которую человек медленно повторяет в ритме своего дыхания: «Господи Иисусе Христе, Сыне Бога Живого, помилуй меня, грешного».

Об этой молитве, о ее значении, о том, как ею пользоваться и куда она приводит, было написано немало. На первый взгляд может показаться, что ее содержание крайне бедно, но это не так. Просьба о милости не значит только лишь: «Я сделал нечто дурное, пожалуйста, прости меня». Она гораздо шире: милостивое присутствие Бога помогает нам в тысяче и одной ситуации, несмотря на то, что мы ничем это заслужили, да и не могли бы заслужить. И хотя эта молитва обращена только к Иисусу, что несколько необычно, и встречается даже и в Новом Завете, важно помнить, что, придя к Иисусу, мы через него приходим и к Отцу и что мы можем молиться таким образом только в том случае, если нас направляет Святой Дух.

Когда мы повторяем эту (или подобные ей) молитву снова и снова, мы не занимаемся языческой практикой «многословия», которую Иисус критикует в Евангелии от Матфея (6:7). Разумеется, если вам кажется, что это именно «многословие», лучше отказаться от такой молитвы и заняться чем–то иным. Но для миллионов людей она была и остается путем к сосредоточению, к углублению и широте, к созерцанию Бога, открытого в Иисусе, того Бога, которому можно доверять в любых обстоятельствах и к милосердию которого мы можем принести все, что для нас важно: радости и затруднения, скорбь, злость и страх, отношения с другими людьми, государственную политику, социальные проблемы, войны, бедствия, торжества.

Некогда я предложил использовать наряду с «Иисусовой молитвой» две другие, подобные ей: «Всемогущий Отче, создатель неба и земли, установи Твое Царство среди нас» и «Святой Дух, дыхание Бога Живого, обнови меня и весь мир». Их можно повторять про себя, либо в группе или церкви они могут служить общим ответом всех собравшихся, когда кто–то молится вслух о конкретных людях и ситуациях.

Идет ли речь об индивидуальной или совместной молитве, здесь всегда есть место для экспериментов.

Есть еще одна молитва, которую можно использовать подобным образом — и, как я подозреваю, ее читали самые первые поколения христиан. С древних времен и доныне иудеи трижды в день произносили одну молитву, начинавшуюся словами: «Слушай, Израиль: YHWH, Бог наш, YHWH един есть; и люби YHWH, Бога твоего, всем сердцем твоим». Ее начало мы найдем во Второзаконии 6:4, эту молитву называют «Шма», потому что она начинается со слова «Слушай», что по–еврейски звучит как Shema. Иных людей удивляет тот факт, что это — молитва, поскольку она больше похожа на богословское утверждение, за которым следует заповедь. Но во время поклонения мы читаем Писание не для того, чтобы собравшиеся узнали что–то новое, но чтобы воздать хвалу Богу за Его дела, и потому, когда мы провозглашаем, кто таков YHWH и чего Он требует от народа завета, мы произносим молитву, поклоняемся Богу и посвящаем себя Ему. При этом мы буквально оставляем самих себя с нашим списком нужд, пожеланий, надежд и страхов и отдаем все наше внимание Богу, Его имени, Его природе, Его намерениям, Его призыву любить, обращенному к нам, Его славе. Даже если мы просто размышляем о том, почему эта молитва является молитвой, мы можем понять много важных понятий.

Но очень скоро христиане видоизменили эту молитву — из–за Иисуса. Мы уже говорили о том, как Павел напоминал христианам Коринфа, что они такие же монотеисты, как иудеи, а не язычники–политеисты. И чтобы пояснить свою мысль, он цитирует эту молитву в ее новой, христианской, форме. У нас, говорит он,

Один Бог, Отец,

из Которого всё, и мы для Него,

и Один Господь Иисус Христос,

чрез Которого всё, и мы чрез Него

(1 Кор 8:6).

Прямо перед этим апостол говорил о нашей любви к Богу, а теперь заговорил о нашей любви друг ко другу, причем эта любовь основана на том, что Мессия умер и за наших ближних, и за нас самих.

Почему бы нам тоже не пользоваться этой молитвой? Ее можно медленно повторять снова и снова, как «Иисусову молитву». Подобно великим гимнам четвертой и пятой глав Откровения, она кратко выражает суть поклонения, прославляя Бога и как Творца, и как Искупителя. (Краткие выражения «из Которого… для Него» и «чрез Которого… чрез Него» сжато, но четко говорят о том, что Отец и источник, и цель всего, а Сын — средство, которым все было создано и все было искуплено. Павел развертывает эти мысли в Послании к Колоссянам, 1:15–20.) Размышлять о Боге таким образом все равно что, как бы поднявшись вверх на воздушном шаре в ясный день, созерцать весь пейзаж замысла Божьей любви, так что мы можем выхватывать из картины ту или иную деталь, не теряя из вида целого. Первые христиане знали толк в молитве. И мы можем многому у них научиться.

* * *

Разумеется, о молитве можно было бы сказать гораздо больше, но, как и в случае поклонения, здесь самое главное — практика. И можно пользоваться многочисленными доступными ресурсами. Один из признаков здоровья современного христианства заключается в том, что сегодня люди поняли, насколько важно говорить с опытным человеком (в некоторых традициях его называют «духовным руководителем») на эти темы. Такой руководитель может и поддержать (сказав: «Да, так оно и должно быть, многие люди сталкиваются с подобным»), и деликатно указать на новые направления. Я хорошо помню, какое облегчение мне принес совет моего духовного наставника относительно одного крайне трудного сослуживца: он порекомендовал мне читать «Отче наш», думая за каждым прошением о том, как оно относится к моему коллеге. Есть книги, есть дома, куда люди собираются для углубления своей духовной жизни, есть друзья и служители церкви — все это может нам помочь. И хотя я напоминал о решительном ответе Иисуса на просьбу учеников, попросивших научить их молиться, тем не менее я понимаю, что разным людям могут понадобиться разные пути и подходы, и существует немало учителей, которые помогут определенному человеку, находящемуся в определенных обстоятельствах, выбрать необходимое для него.

Кроме того, каждый человек может взять блокнот и записать туда нужные имена и проблемы, о которых он хочет молиться ежедневно или еженедельно. И даже если вы не выносите списки любого рода, можно использовать дневники, записные книжки или даже географические карты, чтобы они напоминали нам о ситуациях и людях. В молитве всегда есть место для благодарности (она всегда есть знак благодати) и для сожаления о том, что мы совершили (то есть покаяния). И мы о чем–то просим, прежде всего о том, чтобы Божья любовь и Его сила помогли конкретным людям, за которых мы молимся. Новый Завет содержит удивительное обетование: «Если пребудете во Мне, — говорит Иисус, — и слова Мои в вас пребудут, — о всём, что хотите, просите, и будет вам» (Ин 15:7). Но опыт молитвы позволяет понять еще одну важную вещь: когда мы охотно полагаемся на это обещание, мы видим, что наши желания и надежды тихо, но значимым образом меняются, в них возникает новый порядок и новые приоритеты.

Существует множество других форм христианской молитвы. Кто–то молится «языками», принося Богу ситуации и людей, когда он не знает, в чем на самом деле нуждается, или же когда нужда настолько очевидна, что она переполняет человека и он не может найти нужных слов. (Здесь уместно снова вспомнить Рим 8:26–27.) Другие любят молчание — многим трудно его достичь и большинству крайне трудно его хранить — которое, подобно благой темноте, становится почвой, в которой невидимо прорастают семена веры, надежды и любви. Но в любом случае христианская молитва — это дар Божий. Через Мессию мы «верою получили доступ к этой благодати, в которой стоим» (Рим 5:2). Как в видениях Иоанна в четвертой и пятой главах Откровения, дверь на небесах всегда остается открытой и нас приглашают вступить в тронную залу.

Но мы здесь уже не просто наблюдатели, но любимые дети. Лучше всего завершить эту главу словами самого Иисуса: «Если вы, будучи злы, умеете давать дары благие детям вашим, тем более Отец ваш, Который на небесах, даст благо просящим у Него» (Мф 7:11).

13. Книга, выдохнутая Богом

Это великая книга с великими историями и великими героями. У этих героев есть великие идеи (в частности, относительно себя самих), и они совершают великие ошибки. Это книга о Боге, о жадности и благодати, о жизни, похоти, смехе и одиночестве. О рождении, начале и предательстве, о братьях, ссорах и сексе, о власти и молитве, о тюрьме и страсти.

Здесь я говорил об одной только Книге Бытия.

Библия, в которой Книга Бытия занимает место величественной увертюры, — это огромная переполненная содержанием книга. Мы уже ее не раз упоминали, а теперь настало время сделать ее основным предметом разговора. Представьте себе Библию в виде огромной фрески: если мы захотели бы изобразить всех ее героев в натуральную величину, нам пришлось бы изрисовать почти всю Великую китайскую стену. Открывая Библию, следует помнить, что ты держишь не просто одну из самых знаменитых книг мировой истории, но и то, что эта книга обладает удивительной способностью изменять жизнь отдельных людей, человеческих сообществ и всего мира.

Она это уже делала в прошлом и способна это делать снова и снова.

Кто–то может сказать, что только Бог способен изменять мир таким образом. Как можно утверждать, что это способна совершить просто книга?

Это и впрямь удивительно. Вот почему Библия бесспорно занимает центральное место в христианской вере и в жизни верующих как важнейший их элемент. Без нее никак не обойтись, несмотря на то, что многие христиане забыли, что именно надо с ней делать. Похоже, Бог перепоручил выполнение по меньшей мере отдельных своих замыслов в мире этой книге. Это не совсем похоже на завещание наследникам, но чем–то близко к нему. Или как если бы композитор написал партитуры, чтобы музыканты исполняли его музыку. Или как если бы драматург написал пьесу, которую должны играть артисты. Или можно сказать так: это недописанный роман, часть того романа, который Бог продолжает писать, — это, пожалуй, самая точная аналогия, но все равно не совсем верная. Библия чем–то похожа на все эти примеры, но их превосходит.

Именно поэтому вокруг этой книги ведется столько сражений. Фактически вокруг Библии сегодня ведется столько же сражений, сколько их описано на ее страницах. И даже причины у тех и других сражений порой совпадают. Это ревность между братьями — начиная с Каина и Авеля и кончая двумя безымянными братьями в притче Иисуса, — а теперь это споры различных традиций и форм христианства в мире, где каждая из них настаивает на своем подходе к чтению Библии. Причем каждый из представителей разных традиций находит в этой книге питание и поддержку. И каждый, следует думать, стремится применять на практике усвоенные уроки.

Важны ли для нас эти споры?

Да, важны. К сожалению, в истории христианства мы видим немало примеров такого прочтения Библии, которое на самом деле лишает ее силы. Скажем, компьютер, за которым я сижу, способен делать тысячи вещей, я же использую его только как пишущую машинку и для выхода в Интернет и переписки. Подобным образом многие христиане, целые поколения, а порой и целые деноминации, обладают книгой, которая способна делать тысячу вещей не только в них самих и для них, но и, через них, для всего мира. Однако они используют ее для поддержки тех трех–четырех вещей, которые они уже делают. Для них Библия — это нечто вроде обоев: они создают приятный фон, но ты забываешь о них, прожив в комнате несколько недель. Это не беда, что я использую лишь ничтожную долю возможностей компьютера. Но быть христианином и не позволять Библии делать все то, на что она способна, через тебя и в тебе, — это все равно что играть на фортепиано в варежках.

Что же такое Библия и как нам нужно с ней обращаться?

* * *

Начнем с простых фактов. Кто–то все это уже знает, и ему будет неинтересно читать данный раздел, но для тех, кто не знает, важно представить себе эту картину.

Библия состоит из двух частей, которые христиане называют Ветхим Заветом и Новым Заветом. Ветхий Завет значительно объемней, он может занять примерно тысячу страниц обычным шрифтом, тогда как Новый Завет займет около трехсот. Ветхий Завет создавался дольше тысячелетия, тогда как на создание Нового ушло менее ста лет.

Слово «завет» в Библии очень важно. Христиане верят, что через события жизни и смерти Иисуса Бог Творец, Бог Израилев, исполняя древние пророчества, обновил завет и тем спас наш мир. Многие первые христианские авторы, чтобы подчеркнуть эту мысль, опирались на Ветхий Завет, цитировали его или ссылались на него, желая показать, что они и есть люди обновленного завета, отсюда и пошло выражение «Новый Завет». Таким образом, эти взаимосвязанные, но разные названия двух разделов Библии выражают богословское утверждение и ставят перед нами один вопрос. Они представляют собой утверждение, что Библия иудеев остается важной частью Священного Писания христиан, и порождают вопрос, как ее должны понимать и применять на практике люди, которые верят в то, что их «завет» был обновлен Иисусом.

Книги, которые иудеи называют Библией, а христиане — Ветхим Заветом, можно разделить на три группы. Первые пять книг (Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие) всегда воспринимались как особые и основополагающие. Их называли Торой («Законом»), а их создание традиционно приписывали Моисею. Второй раздел под названием «Пророки» содержит книги, которые иногда относят к историческим (четыре книги Царств), а также книги трех великих пророков (Исайя, Иеремия. Иезекииль) и так называемых «малых» пророков (Осия и другие). Третий раздел называют просто «Писания». Сюда входят как очень древние книги, так и тексты — например, Книга пророка Даниила, — обретшие свою форму и вошедшие в канон в течение последних двух веков до н. э. И еще во времена Иисуса шли споры о статусе некоторых из «Писаний» (в частности, о книге Есфирь и Песни Песней). Большинство признавало их частью Библии, и потому они здесь остались.

Тора, Пророки и Писания — всего 39 книг. Вероятно, круг книг, входящих в «Закон» и «Пророки», определился гораздо раньше, чем это произошло с «Писаниями». Как бы там ни было, эти три раздела включают официально признанные священные книги иудеев. Официальный список таких книг по–гречески называется словом «канон», которое означает «правило» или «измерительная рейка». Это слово стали прилагать к библейским книгам с III или IV века н. э.

Большинство из этих книг написано на древнееврейском, из–за чего Ветхий Завет нередко называют Еврейской Библией. Части Книги пророка Даниила и Книги Ездры, а также один стих в Книге пророка Иеремии и два слова в Книге Бытия (имена собственные) написаны на арамейском, который относится к языку Библии примерно так же, как современный английский к языку Чосера. Большинство ученых признают, что многие, если не все, книги Ветхого Завета приняли свою окончательную форму в руках редакторов.

Так что мы можем встретить очень древние тексты рядом с относительно новыми. Тем не менее те несколько книг, в которых правдоподобнее всего думать о работе редакторов (скажем, Книга пророка Исайи), явно обладают внутренней целостностью. Наши представления о первоначальном тексте Ветхого Завета существенно обогатились после открытия Свитков Мертвого моря. Среди них были найдены списки большинства книг Ветхого Завета, которые показали, что куда более поздние рукописи, на которые опираются как иудаизм, так и христианство, довольно точно соответствуют, несмотря на мелкие вариации, тем текстам, которые читали в дни Иисуса.

Где–то за двести лет до рождения Иисуса все эти книги были переведены на греческий, вероятно, в Египте, потому что число иудеев, говоривших на греческом, становилось все больше. Именно этой греческой Библией, существовавшей в нескольких разных версиях, пользовалось большинство первых христиан. Этот перевод называют Септуагинтой, поскольку, согласно преданию, над ним работали 70 переводчиков.

Где–то в тот же период стали появляться первые так называемые апокрифы (что в буквальном переводе значит «сокровенные вещи»). Об их статусе и ценности шли долгие споры в ранней церкви, эти же споры снова зазвучали в XVI и XVII веках, в результате чего сегодня одни издания Библии их содержат, другие нет. Если апокрифы включают в издание, то обычно помещают (иногда с какими–то дополнительными текстами) между Ветхим и Новым Заветами, хотя в Иерусалимской Библии и других официальных изданиях Римско–католической церкви они размещены просто среди других книг Ветхого Завета. К сожалению, сегодня люди, которые что–то слышали о спорах вокруг этих книг, редко их читают. По меньшей мере, эти книги (как и другие тексты того периода, такие как рукописи Мертвого моря или труды Иосифа Флавия) многое говорят нам о том, как мыслили и жили иудеи времен Иисуса. В некоторых из них, например в Книге премудрости Соломона, можно найти удивительные параллели (если не их источники) с идеями авторов Нового Завета, в частности апостола Павла.

Все 27 книг Нового Завета были написаны на протяжении жизни двух поколений от времени Иисуса, другими словами, не позже конца I века. Большинство ученых думает, что они были созданы раньше, послания же Павла были написаны в сороковые–пятидесятые годы (хотя многие исследователи сомневаются в том, что сам Павел написал все послания, которые ему приписывает традиция), и это самые первые свидетельства о взрывоопасных событиях жизни Иисуса и первого поколения христиан.

В главе 7 мы рассматривали нынешние споры вокруг евангелий, и я объяснял, почему у нас нет никаких причин предполагать, что книги вроде так называемого Евангелия от Фомы (их иногда называют «новозаветные апокрифы») можно поставить рядом с каноническими текстами, если думать и о времени их создания, и об их значении. Книги этой категории мало чего говорят нам о жизни Иисуса, но скорее отражают мысли и обычаи некоторых групп позднейшего времени.

В отличие от апокрифов, четыре канонических евангелия, Деяния и 13 посланий, приписываемых Павлу, стали считать аутентичными и авторитетными очень рано, где–то уже в начале или в середине II века. Отдельные книги, такие как Послание к Евреям, Откровение и некоторые короткие послания, продолжали вызывать споры. Во II и III веках отдельные церкви или учителя считали авторитетными также и некоторые другие книги, такие как Послание Варнавы или «Пастырь» Ерма (ту и другую сегодня относят к трудам мужей апостольских, или христианских авторов первых веков; собрание таких текстов сегодня несложно найти в современных переводах). Однако большинство христиан первых веков, хотя они и ценили такие тексты, не ставили их в один ряд с книгами, которые считались «апостольскими», а потому самыми подлинными.

Надо подчеркнуть, что текст Нового Завета по количеству свидетельств относится к иной категории, чем любая другая античная книга. Мы знаем таких великих греческих авторов, как Платон, Софокл или Гомер, по небольшому количеству списков, многие из которых были созданы уже в Средние века. Мы знаем таких римских авторов, как Тацит и Плиний, также по отдельным спискам, чаще всего поздним. Что же касается Нового Завета, здесь у нас есть буквально сотни ранних рукописей, содержащих его текст целиком или отчасти, так что это беспрецедентный случай, позволяющий нам, несмотря на несколько мелких разночтений, которые неизбежно встречаются в древних манускриптах, считать, что мы имеем подлинный оригинальный текст. («Ранними» рукописями я здесь называю рукописи первых шести–семи веков, что на много столетий ближе к оригиналу, чем древнейшие дошедшие до нас списки трудов большинства классических авторов. Есть десятки рукописей Нового Завета, созданных в III–IV веках, и несколько — одну из них я рассматривал буквально на днях в библиотеке Дублина — во II веке.) Да, переписчики иногда совершали ошибки. Но огромное количество дошедшего до нас материала позволяет с уверенностью сказать, что мы имеем именно тот текст, который создали библейские авторы.

Стремление церкви создать список канонических книг не было связано, как это сегодня порой утверждают, с желанием выработать приемлемое с общественной или политической точки зрения богословие; споры о каноне шли в тот период, когда церковь еще периодически подвергалась яростным преследованиям. Скорее толчком к этому послужили люди, создававшие альтернативные «каноны». Одни из них вырезали важнейшие отрывки из основных книг, как то делал Маркион, распространявший свое учение в Риме во II веке. Другие добавляли к канону новые книги, содержащие иное учение, как это делали гностики, утверждавшие, что до них дошло тайное учение о том, что Иисус и апостолы говорили «на самом деле».

На протяжении многих веков истории церкви на Востоке Библию читали преимущественно по–гречески, а на Западе — на латыни. Реформаторы XVI века заявили, что каждый должен иметь Библию на своем родном языке — сегодня этого принципа более или менее придерживаются во всем христианском мире. Так что шестнадцатое столетие было периодом бешеной активности переводчиков, среди которых в первых рядах стояли такие, как Мартин Лютер и Вильям Тиндейл. К XVII веку переводы Библии были уже готовы и опробованы, так что англоязычный мир принял Авторизованный перевод короля Иакова 1611 года и довольствовался им на протяжении трех веков. По мере открытия новых манускриптов появилась необходимость внести в текст некоторые — чаще всего незначительные, но любопытные — изменения, и потому ученые и деятели церкви в конце XIX века заговорили о необходимости кое–что пересмотреть в старых переводах. Это снова вызвало настоящий шквал переводов и пересмотров, который длился последние сто лет, в результате чего сегодня нам доступны буквально десятки разных переводов. Такие организации, как Библейское общество и Миссия переводчиков Библии «Уиклиф», неутомимо трудились над переводом Писания на множество языков народов мира. Это — огромный труд, но церковь на протяжении многих поколений понимала его первостепенное значение.

История того, как возникла Библия, что в нее вошло и как она распространялась, несомненно, важна. Однако представить Библию таким образом — это все равно что попытаться описать моего лучшего друга с помощью данных биохимического анализа его набора хромосом. Гены имеют решающее значение. Если бы не этот набор хромосом, мой друг был бы совсем другим человеком. И однако в такой презентации не хватало бы чего–то существенно важного. Сейчас мы попробуем поговорить об этом загадочном нечто.

* * *

Почему Библия для нас так ценна? Многие христиане разных веков отвечали на этот вопрос примерно так: потому что она вдохновлена Богом, то есть «богодухновенная». Но что это означает?

Разные люди под богодухновенностью Библии понимают довольно разные вещи. Некоторые считают, что она, скорее, не вдохновлена, но вдохновляет: эти люди видят, что эта книга вдыхает в них новую жизнь. (В английском слове «inspired» часть «-spired» по своему буквальному смыслу связана с дыханием.) Однако на самом деле этот термин описывает не то, как эта книга действует на нас, но, скорее, ее природу.

Люди могут назвать закат «вдохновенным», обычно имея в виду, что это особый закат, отличающийся от обычных. Подобное выражение иногда относят к музыке, пьесе или танцу. Однако и закат, и самая великая симфония — это часть обычного творения. Если мы назовем Библию «вдохновенной» в таком смысле, мы просто скажем, что ее можно поставить в один ряд с Шекспиром или Гомером: с этим можно согласиться или нет, но это не объясняет значения данного термина. Окажется, что здесь мы рассматриваем Библию в рамках первого варианта ответа — причем некоторые делают это намеренно.

А делают они это чаще всего для того, чтобы избежать второго варианта. Действительно, многие люди, отстаивающие идею «богодухновенности Писания», делают это в рамках второго варианта ответа, предполагая, что Библия появилась в результате «сверхъестественного» вмешательства, в котором практически не участвовали библейские авторы с их мышлением. Конечно, если придерживаться крайне жесткой версии второго варианта, само божественное вмешательство невозможно, поскольку Бог и мир, включая мир людей, живут в разных пространствах, между которыми лежит великая пропасть. Однако многие люди, стоящие за богодухновенность Библии, делают это именно в рамках второго варианта: Бог, как они думают, либо продиктовал священные тексты из своего далекого мира, либо послал оттуда авторам особое озарение, подобное молнии из облака. Я думаю, что многие люди, протестующие против идеи богодухновенности Библии, на самом деле борются именно с такой причудливой версией понимания этого термина. И их протест совершенно понятен. Стоит хоть немного познакомиться с Павлом, Иеремией или Осией, и ты сразу понимаешь, как сильно личность автора накладывает отпечаток на текст.

Как обычно, на выход из тупика указывает третий вариант ответа. Что если Писание, как и таинства, — это место, где небо пересекается с землей? Оно таинственно, как все подобные места. Мы не можем сразу понять, что же там происходит. Скорее можно быть уверенным в том, что мы не можем этого понять. Однако такой подход позволяет сразу ответить на несколько вопросов, на которые иначе трудно ответить.

В частности, мы можем сказать: да, авторы, составители, редакторы Писания и даже создатели канона были людьми со своими неповторимыми характерами, стилями, методами и намерениями, однако же все они загадочным образом осуществляли замыслы Бога завета, который, среди прочего, хотел передать людям свое слово в письменной форме. И мы можем сказать, что Бог Творец (которого мы знаем прежде всего через живое Слово, через Иисуса) в каком–то смысле был автором этой книги. Конечно, Бог обладает не только словом, но третий вариант позволяет нам говорить, что слово — Его важнейший инструмент. Кроме того, мы можем снова увидеть, что, когда Бог хочет действовать в нашем мире, Он предпочитает действовать через носителей Его образа, через людей, а поскольку он ждет от людей как можно более осознанного сотрудничества, он желает общаться с ними вербально — хотя у Него есть и другие способы действовать и передавать вести, этот относится к самым важным.

Другими словами, Библия гораздо больше, чем просто (как часто говорили христиане одно поколение назад) «записанное откровение», как если бы Бог открывал себя разными способами помимо слов, а Библия содержит записи, напоминающие нам о тех великих событиях. Библия, как ее обычно понимают в церкви, сама есть откровение Бога, а не просто свидетельство о нем или его отзвук. Отчасти неверное понимание этого вопроса строится на предпосылке, что людям требуется просто «откровение», некоторый набор истинных сведений. Да, Библия дает нам массу сведений, но еще важнее то, что она дает силу для исполнения задач, которые Бог поручил людям. И говоря о богодухновенности Библии, мы одновременно утверждаем, что эта сила есть действие Божьего Духа.

Нам всегда стоит помнить о том, зачем нам была дана Библия. Вот то известное место в самой Библии, которое говорит об этой богодухновенности: «Всё Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности, дабы совершен был Божий человек, ко всякому доброму делу снаряжен» (2 Тим 3:16–17). Ко всякому доброму делу снаряжен — вот что здесь главное. Библию выдохнул сам Бог («богодухновенно» по–гречески будет theopneustos, что содержит корни «Бог» и «дыхание»), чтобы она создавала Божий народ, который будет делать Его дела в этом мире.

Другими словами, Библия не просто точный справочник, с которым люди сверяются, чтобы не делать ошибок. Она дает снаряжение народу Божьему для выполнения замыслов Бога о новом завете и новом творении. Она помогает людям бороться за справедливость, поддерживая и питая их духовную жизнь, строить и улучшать взаимоотношения на любом уровне и создавать новое творение, которое будет отражать красоту самого Бога. Библия не похожа на описание устройства машины, скорее она действует как механик, который ее чинит, как служащий автозаправки, который наполняет ее топливом, и как путеводитель, помогающий ей двигаться в нужном направлении. А это направление прямо связано с задачей осуществите Божье новое творение в этом мире, а не просто найти безопасный путь бегства от старого творения.

Вот почему, хотя я с симпатией отношусь к стоящим за этими терминами намерениям, я избегаю таких слов, как «непогрешимость» (идея, что Библия нас не обманет) и «безошибочность» (идея, что в Библии нет ничего неверного). По иронии судьбы люди, ведущие подобные споры о терминах, часто, как мне доводилось видеть, забывают о Библии и начинают отстаивать разнообразные теории, которые не помогают понять Библию как целое — как одну великую историю с масштабными замыслами и растянутой кульминацией, которая своей незаконченностью призывает нас стать героями ее последних глав. Горячие сторонники идеи «непогрешимости» и «безошибочности» выросли в сложной культурной среде (в частности, среди протестантов Северной Америки), где Библия была оплотом ортодоксии в сражениях, с одной стороны, с католичеством, с другой — с либеральным модернизмом. К сожалению, два этих оппонента задавали тон всем спорам. Не случайно протестанты с новым энтузиазмом ухватились за идею непогрешимости Библии в тот самый момент, когда Ватикан стал говорить о непогрешимости папы, или что рационализм эпохи Просвещения заразил даже тех, кто считал себя его врагом.

Подобные споры, как я думаю, только отвлекают внимание от главного — от того, зачем нам была дана Библия. (Здесь уместно вспомнить одну легендарную историю о Карле Барте. Когда какая–то женщина спросила его, правда ли, что змей в Книге Бытия действительно разговаривал, Барт ответил: «Мадам, вопрос, может ли змей говорить, не важен. Важно то, что сказал змей».) Споры об этих терминах подобны спорам супругов, которые выясняют, кто из них любит детей больше, вместо того чтобы дать детям хорошее воспитание и показать добрый пример. Библия дает Божьему народу снаряжение для участия в Божьем деле в Божьем мире, но не дает повода важно сидеть в сторонке, гордясь тем, что ты обладаешь всеми верными знаниями о Боге.

14. История и задача

Христиане постоянно называют Библию «авторитетной», то есть облеченной властью, однако трудно понять, что под этим подразумевается. Лучше всего здесь начать со слов самого Иисуса о природе власти. Языческие начальники, говорил он, господствуют над своими подданными, но у вас не должно быть так. Кто из вас хочет быть первым, должен стать слугой всех, потому что Сын Человеческий пришел не для того, чтобы ему послужили, но чтобы послужить и отдать душу свою как выкуп за многих (Мк 10:35–45). Если Бог вручил свою власть Иисусу и если Библия облечена подобной властью, тогда, называя Библию «авторитетной», мы имеем в виду, что ее власть служит той цели, которую Бог исполнил через Иисуса, а особенно — через его смерть и воскресение.

Иными словами, чтобы смерть Иисуса оказала свое действие, согласно с замыслом Бога, ее необходимо передать миру посредством «слова» Евангелия. (Как мы видели в главе 10, первые христиане называли «словом» Бога могущественную весть о господстве Иисуса.) И Библия, которая показывает корни христианской истории в Ветхом Завете и ее полное раскрытие в Новом Завете, очень рано стала отождествляться именно с этим могущественным словом, которое сообщало о том, что Бог совершил через Иисуса, и тем самым реализовывала это свершение. И потому Библия не просто авторитетное описание спасительного замысла Бога, подобное фотографии определенной равнины земли с воздуха. Но она — часть самого этого спасительного замысла, так что скорее похожа на проводника, который ведет тебя на эту равнину и показывает тебе, как ты можешь на ней жить.

Вот почему «авторитет» Библии действует совершенно иным способом, чем, скажем, «авторитет» правил клуба игроков в гольф. Конечно, в Библии можно встретить перечни правил (скажем, Десять заповедей в главе 20 Книги Исхода), но в целом это не список запретов и повелений. Это история, великое эпическое повествование, начинающееся с рассказа о саде, в котором Адам с Евой присматривают за животными, и завершающееся городом, названным Невестой Агнца, из которого проистекает живая вода, обновляющая весь мир. И в итоге — это любовная история, хотя и не совсем похожая на все остальные. Власть Библии — это власть истории любви, в которой нас приглашают принять участие. И в этом смысле ее «власть» больше похожа на власть танца, к которому нас зовут присоединиться, или на власть романа, в котором уже намечены и место действия, и сюжет и даже его завершение, но где остается место для нас, так что нас зовут стать живыми, разумными и способными принимать свои решения героями этой истории, близящейся к своему великому окончанию.

Такая модель «власти» позволяет нам понять, как нам читать Библию, видя в ней Писание для христиан. «Власть» Ветхого Завета — это именно «власть» первых частей романа, тогда как мы уже живем в его последних частях. Для нас важно, что первые его части были именно такими. Но они уже сделали свое дело и привели нас к последним частям, где некоторые вещи уже изменились радикальным образом. Сюжет все это время развивался. И даже в романах эпохи постмодернизма герои в последних главах обычно не повторяют те же слова, которые они произносили в первых.

Это не значит, что мы очутились в совершенно новой ситуации, где можно сказать: «Мы живем на новом этапе осуществления замыслов Бога, а потому можем отбросить все то старое, что сопровождало ранние этапы». Нет, это продолжение все той же самой истории, которая и была, и остается историей о том, как Бог Творец избавляет свое творение от бунта, убожества, тления и смерти. Он совершил это через смерть и воскресение Иисуса, которое было исполнением обещаний, данных Израилю, и важнейшим моментом в истории Израиля. Это невозможно отменить. Все, что сопротивляется и противоречит этому, мешает довести роман до его окончания. Павел постоянно доказывает то же в своих посланиях, и нам также нужно быть готовыми за это стоять.

Таким образом, признавать «авторитетность Писания» означает жить в той истории, о которой оно рассказывает, для чего следует насквозь ею пропитаться — и вместе, и каждому лично. Это означает, что христианские лидеры и учителя должны сами стать участниками этого процесса, дела, которое Бог осуществляет не только внутри общины, читающей Библию, но и через данную общину для окружающего мира. Это дает надежную почву для наших мыслей и поступков, когда мы сталкиваемся с какими–то новыми предложениями, а что еще важнее, это позволяет нам самим предлагать новые идеи — скажем, откликаясь на нужды нынешнего мира и осуществляя замыслы, о которых говорит Писание, касающиеся глобальной экономической справедливости. Это означает, что в общине нам надо прислушиваться не только к тому, что наша традиция говорит о Писании, но и к самому Писанию, которое дает нам возможность жить жизнью неба уже здесь, на земле.

Это означает, что мы призваны учиться слышать голос Божий, обращающийся к нам сегодня через древний текст, и становиться сосудами, несущими Его живое слово в мир.

* * *

Бог действительно говорит через Писание: Он обращается и к церкви, и — через нее — ко всему миру. Для нас важны оба этих аспекта. И снова мы лучше уясним себе эту мысль, если вспомним о пересечении неба с землей и о том, как Божьи замыслы о будущем, уже вошедшие в нынешний мир с Иисусом, необходимо претворять в реальность в ожидании того дня, когда Бог сделает все новым.

Чтение Писания, подобно молитве и участию в таинствах, позволяет соединить жизнь неба с жизнью земли. (Писатели в прошлом называли такие вещи «средствами для достижения благодати». Они не имели в виду, что мы можем контролировать Божью благодать, но хотели просто указать на то, что существуют, так сказать, определенные места, в которых Бог обещал встречаться с людьми, хотя нам порой и кажется, что Он забыл о назначенной встрече. На самом деле, именно мы о ней чаще всего забываем.) Мы читаем Писание, чтобы услышать слова Бога, обращенные к нам сегодня, здесь и сейчас.

Как это происходит? Обычно — непредсказуемым и часто таинственным образом. Однако опыт миллионов христиан разных эпох свидетельствует о том, что это действительно происходит. Были созданы разные техники, облегчающие этот процесс, и многие из них могут оказаться нам полезными (скажем, программы индивидуального чтения, которые позволяют систематически читать Библию на протяжении года, трех лет или какого–то еще периода, не ощущая «несварения желудка», которое может появиться, когда человек быстро прочитывает одно за другим все четыре Евангелия или Книгу Левит вместе с Книгой Чисел). Все духовные практики росли вокруг молитвенного чтения Писания. В евангелическом направлении «тихое время» чтения Писания, когда человек прислушивается к голосу Бога, занимало центральное место; многие члены евангелических церквей с удивлением узнают, что подобную практику (под названием lectio divina) применяли святой Бенедикт и другие учителя Римско–католической церкви. Некоторые средневековые читатели старались «побыть» тем или иным героем Библии, чтобы в созерцательном ожидании, по мере чтения, понять, какие слова обращены к ним или что от них требуется. И разумеется, во все века истории церкви проповедники пытались понять слова Писания в их первоначальном контексте, одновременно стремясь донести до слушателей то, что эти слова значат сегодня. Мы можем смело сказать, что именно это составляет суть христианской проповеди. Разумеется, на этом пути нас подстерегают опасности, и ни одна техника не устранит риска, потому что иначе эта же техника могла бы угасить Духа святого. Мы «слышим» Писание и обращенный к нам через него голос Бога всегда достаточно субъективно. И в каком–то смысле это не плохо: именно так называемое субъективное является для нас живой реальностью. Слышать голос Бога в Писании — это не вопрос правильной технической подготовки. Это вопрос любви — которая, как мы уже могли понять, представляет собой ту форму познания, которая нам нужна, чтобы жить на пересечении неба и земли. Но поскольку наша любовь всегда хрупка и неполна, а наши надежды и страхи по самой природе вещей так тесно связаны с ней, нам необходимо проверять, как мы услышали голос Бога в Писании, с помощью собратьев христиан прошлого и настоящего, а также с помощью других библейских текстов. Этого просто требует здравый смысл. Когда мы слышим голос Бога, читая Писание, мы не становимся непогрешимыми. Мы оказываемся там же, где находился Иисус: мы стоим перед своим призванием — на всю жизнь или на ближайшие несколько минут. Призвание — хрупкое понятие, оно проверяется в процессе своего осуществления. Вот что такое жизнь в месте пересечения неба и земли.

И дело призвания не сводится только лишь к нашему одинокому паломничеству веры. Здесь мы всегда становимся служителями нового Божьего мира — отстаивая справедливость, исследуя духовную жизнь, строя и исправляя взаимоотношения или создавая красоту. Бог обращается к нам через Писание именно для того, чтобы доверить нам выполнение подобных задач. Христианское Писание прямо связано не только с пересечением неба и земли, но и с вхождением будущего в настоящее, что определяет и его форму, и его назначение, и то, как мы должны его использовать. Эта книга для тех, кто живет в сегодняшнем дне в свете Божьего будущего, того будущего, которое уже пришло в наш мир с Иисусом и которое должно претворяться в жизнь в нашем мире.

Это значит, что христианское Писание, как и христианская молитва, имеет свои четкие особенности. И само чтение Писания в соответствии с его предназначением также становится особым делом. Последнее необходимо рассмотреть несколько подробнее.

Не все «священные книги» принадлежат к одинаковой категории литературы. Так, великая Бхагавадгита, отражающая традицию индуизма, вовсе не предлагает читателю единую историю, в которой он должен стать героем. Это не рассказ о едином боге, который сотворил мир и решил действовать с определенным народом в определенном месте, чтобы в итоге обратиться ко всему миру. А это влияет и на форму, и на содержание. Коран, удивительный памятник Мухаммада, — совсем иная вещь. Он больше похож на жесткую «авторитарную» книгу, к каковым некоторые относят и Библию — точнее сказать, эти люди хотели бы превратить Библию в такую книгу. И даже иудаизм, священные тексты которого церковь сделала своим Писанием, не рассказывает нам о единой истории так, как это делает христианство, и не призывает читателей стать новыми героями книги. То место, которое в христианстве занимает Иисус, в иудаизме занимают дальнейшая кодификация и толкования Торы, Мишна и Талмуд, что снова влияет как на форму, так и на содержание этих текстов.

Разумеется, это не значит, что Бог и Господь всего творения, он же Бог Авраама, Исаака и Иакова, ничего не говорит другим людям через их священные тексты. Но это значит, что христианская вера в Иисуса порождает особое повествование, в котором человек призван жить, а живя в этой истории, он находит свое особое призвание в нашем мире, и Бог через Библию продолжает поддерживать и направлять человека, который желает следовать такому призванию как разумный и мыслящий носитель образа Божьего. Библия постоянно бросает вызов своему читателю, не позволяя ему успокоиться. Церковь получила этот дар, чтобы в каждом поколении люди понимали, что им нужно расти, менять мышление и становиться в более полной мере людьми. Это в значительной степени происходит потому, что Бог обращается к нам со словами, которые ставят нас перед выбором: либо, пожав плечами, отойти в сторону и постараться о них забыть, либо же попытаться понять глубже, чего Он от нас хочет и как мы можем это осуществить. И особенно важно понять, что Он желает совершить через нас. Писание позволяет нам взглянуть на стоящую перед нами задачу и взяться за попытку ее реализации.

* * *

Как же мы должны толковать Писание? В каком–то смысле вся эта книга отвечает именно на этот вопрос. К этому следует добавить кое–что еще. Необходимо учитывать характер каждой книги, каждой главы, каждой строчки, которые мы читаем. Контексты, значения понятий в рамках определенной культуры, книга в целом, ее тема, место в данной культуре и эпохе, ее значение в рамках всего Писания — все это важно. Исследование Писания с должными дисциплиной и вниманием представляет собой огромную задачу, хотя сегодня нам доступны всевозможные ресурсы, которые облегчают ее выполнение.

Однако самое важное — помнить, что Бог пожелал дать нам эту книгу, чтобы мы ее читали и изучали, индивидуально и сообща, и что эта книга силою Духа несет тысячи разных свидетельств об Иисусе и о том, что Бог совершил через него. Повторю одну крайне важную вещь, о которой мы уже говорили: Библия — это не просто хранилище истинной информации о Боге, Иисусе и надежде нашего мира. Скорее, она — одно из средств, с помощью которого живой Бог, силою Духа, спасает свой народ и свой мир и ведет их по пути к новому творению, делая нас служителями этого нового творения на нашем пути.

Но здесь есть еще одно недоумение. В спорах о Библии, которые раздаются и в церковных кругах, и в светском мире, мы часто слышим знакомые слова о ее толковании. Один ведущий новостей недавно заявил: «Все зависит от того, как люди читают Библию: буквально или с интерпретацией». А недавно я слышал, как один лектор утверждал: «Некоторые люди понимают Библию буквально, другие склонны к ее метафорическому пониманию». Что означает «понимать Библию буквально»? Что означает толковать ее «метафорически»? Помогает ли нам что–либо прояснить сама подобная постановка вопроса?

В целом можно сказать: не помогает. Надо снова разобраться с привычным противопоставлением «буквального» и «метафорического», и лишь после этого мы сможем двигаться дальше.

По иронии судьбы слова «буквальный» или «буквально» используются довольно неопределенно. И часто слово «буквально» по смыслу именно тождественно «метафорически», так кто–то может сказать, позагорав на пляже: «Мои руки буквально горели после дня, проведенного на солнце», — или работник офиса может сказать: «Сегодня телефон звонил буквально не переставая». Иногда же это выражение означает «в подлинном смысле, на самом деле», когда говорящий именно настаивает на метафорической правде своих слов: «Мой начальник — это буквально какой–то Гитлер».

Когда же это выражение прилагают к Библии, оно обычно несет отголоски одного конкретного спора, касающегося истории сотворения мира в первой главе Книги Бытия. В Америке всем прекрасно известны дебаты между теми, кто настаивал и продолжает настаивать на том, что творение совершилось за неделю в буквальном смысле слова, и теми, кто предлагает пересмотреть библейский рассказ о творении в свете эволюционного учения. Этот спор на тему «творение или эволюция» стал образцом для многих подобных споров, особенно в Америке, но оказался неудачной парадигмой для многих серьезных споров о других частях Библии.

На самом деле, я за всю свою жизнь не встречал ни одного человека, независимо от его образования и культуры, который интуитивно не чувствовал бы, что какие–то части Библии следует понимать буквально, а какие–то — метафорически. Когда Ветхий Завет говорит, что вавилоняне взяли осадой Иерусалим и сожгли его, это означает в самом буквальном смысле, что они взяли Иерусалим и сожгли. Когда Павел говорит, что он трижды переживал кораблекрушения, это значит, что он их действительно трижды переживал. Столь же просто понять и другое: если Павел пишет, что, когда вор придет ночью и беременная женщина ощутит начало родовых схваток, не следует спать и упиваться, но бодрствовать, облекшись в броню (1 Фес 5:1–8), только совсем неразумный читатель может не понять, что имеет дело с набором ярких метафор. Или когда посланник ассирийского царя заявляет людям Езекии, что Египет — это «трость надломленная, которая, если кто опрется на нее, войдет ему в руку и проколет ее» (4 Цар 18:21), тот факт, что тростник действительно растет в Египте и что это подходящая метафора, не мешает нам понять, что это все–таки метафора.

Другой очевидный пример — это притчи Иисуса. Я ни разу не встречал читателя Библии, который бы думал, что история о блудном сыне случилась на самом деле и что если бы какой–то исследователь I века обошел бы достаточное количество палестинских семей в сельской местности, он бы мог встретиться со старым отцом и двумя его сыновьями (в надежде, что им уже удалось примириться). Практически любой читатель это понимает интуитивно и не задумываясь. Иногда это подчеркивал сам Иисус (но не потому, что его слушатели могли здесь ошибаться), указывая на подлинный смысл своей притчи. А иногда на это указывают евангелисты, скажем, Марк, когда он говорит, что священники поняли: эта притча была направлена против них (12:12). Но это не значит, что единственная «истина» притчи заключается лишь в тех фактах, которые из нее можно «извлечь». Эта «истина» обладает несколькими разными смысловыми уровнями, и мы здесь вовсе не хотим сказать: «Единственная важная "истина" этой истории заключается в том, что такие события никогда не происходили». Истина (слава Богу) куда сложнее, потому что Божий мир устроен намного сложнее и интереснее.

Здесь есть еще один источник постоянного непонимания. Кроме расплывчатого использования термина «буквально», о котором мы только что говорили, многие сегодня используют слова «буквальный» и «метафорический», чтобы указать на две разные категории вещей. С одной стороны, в соответствии с подлинным смыслом этих двух терминов, они описывают соотношение слов с определенными вещами. «Отец» в буквальном смысле — это мужчина, у которого есть ребенок. «Роза» в буквальном смысле — это определенный вид цветов. Но если я скажу своей внучке: «Ты моя маленькая роза», — я буду говорить о конкретной девочке, одновременно метафорически указывая на цветок, чтобы приписать некоторые свойства цветка внучке (красоту, свежеть, аромат, но не шипы). И когда благочестивый прихожанин называет священника «отцом», мы понимаем, что это чистая метафора, позволяющая приписать священнику свойства родителя, отнюдь не утверждая, что у него есть свои дети. В данных случаях выражения «буквально» и «метафорически» не говорят нам о том, что речь идет об абстрактных или конкретных вещах, но лишь о том, как мы воспользовались словами «отец» и «роза»: буквально, чтобы указать на цветок или мужчину, имеющего детей, либо метафорически, чтобы указать (не на нечто абстрактное, но) на живых и конкретных людей, которые не являются отцами или розами, но которых эти метафоры помогают нам лучше понять. Однако слова «буквальный» и «метафорический» часто используют и в другом смысле: для описания категории вещей, на которую мы указываем. «Это было буквальное воскресение или метафорическое?» Мы понимаем суть данного вопроса: оно произошло на самом деле или нет? В подобных ситуациях очень часто используются слова «буквальный» и «метафорический», но это порождает путаницу. Здесь «буквальное» означает «конкретное», а «метафорическое» — либо «абстрактное», либо нечто расплывчатое (часто сюда относят «духовное», что еще больше усугубляет путаницу).

И это только лишь вершина айсберга, стоящего за этими спорами, но здесь мне достаточно подчеркнуть две важные вещи. Во–первых, история старых и бесплодных споров о Книге Бытия не должна затемнять наши мысли. И когда кто–то утверждает, что некоторые исторические сведения Библии следует понимать буквально и что Писание иногда указывает на конкретные события, нам не следует называть такого человека простецом, который не научился должным образом читать тексты или жить в современном мире. В равной степени, если кто–то говорит нам, что великие метафоры Библии следует понимать как метафоры — скажем, слова о «Сыне Человеческом, грядущем на облаках», следует понимать как метафору оправдания и возвеличения — мы не должны думать, что имеем дело с опасным противником буквального понимания, который отверг истины христианства. Нам здесь следует избегать мышления в категориях «или–или». В Библии есть множество мест, которые действительно указывают на конкретные события реального мира, или предписаний, которые повелевают или запрещают совершать в этом мире конкретные поступки. В конце концов, Бог, о котором говорит Библия, сотворил этот мир. И крайне важно, что Он любит этот мир и желает его спасти и потому ввел в действие план, состоящий из серии конкретных событий реальной истории, и желает, чтобы этот план осуществляли конкретные люди, поступающие определенным образом. Однако Библия, подобно любой другой великой книге, постоянно говорит нам о красоте, смысле, правильном понимании этих реальных и конкретных событий во времени и пространстве с помощью сложных, прекрасных и сильных литературных приемов и форм, одним их которых является метафора. И потому мы должны находить буквальные указания на конкретные события — и радоваться им, — одновременно понимая все богатство метафорического смысла. Именно соединение этих двух вещей — ключевой элемент интерпретации Библии.

Во–вторых, перед каждым читателем, комментатором или проповедником остается открытым вопрос: что в данном отрывке, по намерению автора, следует понимать «буквально», что «метафорически» и что, быть может, имеет оба смысла? Причем этот вопрос следует решить прежде, чем он приступит к следующему: являются ли те части текста, которые, по замыслу автора, следует «понимать буквально», подлинными и конкретными историческими событиями. Это невозможно решить заранее на основе принципа «все в Библии следует понимать буквально» либо заранее готовой мысли, что в основном «Библию следует понимать метафорически».

Возьмем для примера недавно упоминавшийся отрывок о «Сыне человеческом» из главы 7 Книги пророка Даниила. Там описывается видение Даниила: из морской пучины выходят четыре чудовища, четыре «зверя». И мы сразу понимаем, что эта книга (даже если она восходит к реальному человеку по имени Даниил, который видел странные и волнующие сны и пытался их понять) относится к особому и хорошо известному жанру, где автор использует сложные придуманные «сновидения», чтобы представить читателю развернутую аллегорию. (Вспомните, например, «Путешествие пилигрима» Джона Баньяна.) По крайней мере, нам следует оставить открытой возможность такого понимания.

Кроме того, четыре «животных»: лев, барс, медведь и последнее чудовище с десятью рогами — это явно метафорические существа. Никто ни в древнем, ни, надеюсь, в нынешнем мире не стал бы задаваться вопросом, «существовали ли на самом деле» эти животные, можно ли их было бы увидеть, скажем, в лесу или в зоопарке. Однако число четыре, согласно замыслу автора, нам следует понимать буквально. Так это понимали древние иудеи (которые со страхом и трепетом пытались понять, при каком же «звере» они живут). Так это понимают и все современные комментаторы. Во II веке до н. э. все считали, что четвертое животное указывает на Сирию, а в I веке н. э. под ним понимали Рим. Это любопытное наблюдение демонстрирует, что метафорический язык может указывать на конкретные реальности, несмотря на то, что для разных поколений эти конкретные реальности могут быть различными.

И снова, когда Даниил рассказывает, что в его видении чудовища «вышли из моря» (Дан 7:3), мы не станем думать, что этому противоречат слова объясняющего сон ангела о том, что «четыре царя восстанут от земли» (стих 17). Многие древние иудеи видели в море источник хаоса, и Даниил здесь намеренно указывает на главу 1 Книги Бытия (которая, по иронии судьбы, породила дискуссию о смыслах Библии), где в море зарождается жизнь, а потом на сцену выходит человек, чтобы внести в этот мир Божий порядок. Эти цари метафорически «вышли из моря», но это конкретные цари, командующие сухопутными войсками, а не абстрактные явления или идеи. А идущий «Сын Человеческий» из стиха 13, как объясняет ангел, это не живой человек, взлетающий на облаке, но достаточно конкретная группа людей — «святые Всевышнего» (то есть верные иудеи), которые «будут владеть царством вовек и вовеки веков» (стих 18).

Здесь мы можем понять важную вещь: противопоставление «буквального» и «метафорического» понимания Библии порождает путаницу, и само представляет собой путаницу. И если вы попали в сеть этих споров, сделайте глубокий вдох, обратитесь к какой–либо из великих метафор Библии и подумайте о тех конкретных событиях, на которые авторы хотели указать с помощью этих метафор, — начните все снова.

И нам надо избежать еще одного тонкого, но крайне коварного заблуждения. Очень легко предположить, что, коль скоро Библию не следует «понимать буквально», но по большей части «метафорически», значит, ее авторам и, быть может, самому Богу не слишком интересны наши конкретные ситуации, жизнь нашего тела, наши экономика и политика. Говоря о превосходстве «метафорического» над «буквальным», можно прийти к мысли — которая становится еще разрушительнее, если она не осознается и не формулируется, — что Бога на самом деле заботит наша неконкретная «духовная» жизнь, наши мысли и ощущения. Как только мы увидим, что это чудовищное соображение выходит из моря, мы сразу должны его распознать. Это чудовище дуализма своей ложью наполовину завоевало нашу культуру, и чтение Библии — буквальное, метафорическое и любое другое — должно нам помочь вступить с ним в сражение и его уничтожить. Ни один иудей в I веке не мог помыслить нечто подобное. Как и ни один из первых христиан.

* * *

Таким образом, интерпретация Библии остается титаническим и удивительным трудом. Вот почему мы должны себя ей посвятить, насколько у нас хватает для того времени и способностей. Мы должны заниматься этим трудом не только в одиночку, но и вместе с церковью, внимательно изучая Писание в молитве вместе с людьми, различные умения и познания которых могут нам помочь. Здесь есть только один надежный принцип: нам следует помнить, что Бог подарил Библию церкви в качестве снаряжения для ее работы в мире и что серьезное изучение Писания может и должно стать тем местом, где небеса пересекаются с землей и где Божье будущее входит в настоящее, и средством для того, чтобы это осуществилось. Библия была ответом Бога на стремление древних людей к справедливости, духовности, взаимоотношениям и красоте. Это — достойное стремление: нам тоже надо отправиться на поиск этих идеалов, вооружившись средством, которое Бог дал людям.

15. Верить и принадлежать

Река и дерево — это в каком–то смысле полные противоположности.

Река берет свое начало в буквальном смысле слова отовсюду. Маленькие ручейки, стекающие с холмов, далекое озеро, которое питают источники, тающий ледник — все они, как и масса других явлений, дают начало журчащему водному потоку, то плавному и спокойному, то стремительному. Постепенно отдельные ручейки и реки сливаются — так появляется одна река. Я жил какое–то время на берегу реки Оттавы в Канаде чуть выше того места, где в нее вливается Сент–Лоренс. В том месте ее ширина больше километра. Эта великая река вобрала в себя многие источники.

Дерево же начинается с одного–единственного семечка. Скажем, желудь падает в землю: маленький, хрупкий, одинокий. Он прорастает и пускает корень во мраке почвы. В то же время он пускает росток, который тянется к воздуху и свету. Корни быстро разветвляются и исследуют все доступное им пространство в поисках питательных веществ и воды. Росток становится стволом: сначала это одинокий стебель, но вскоре на нем также появляются ответвления. Дуб или кедр разрастается широко и во всех возможных направлениях. И даже высокий тополь, разветвляющийся вширь скромнее, не состоит только из ствола. Река начинается со множества потоков, собирая их вместе. Дерево начинается с одной точки, а затем разветвляется.

Оба эти образа помогут лучше понять церковь.

Церковь подобна реке. В последней книге Библии Иоанн видит множество людей, собранных из разных народов и племен и говорящих на разных языках, которые вместе возносят хвалу Богу. Это похоже на реку: все эти люди родились в разных местах, а затем собрались в один поток. Образ реки красноречиво напоминает нам об одной важной вещи: хотя церкви принадлежат самые разные люди, все они относятся к одной семье, все они должны стать единым потоком, текущим в определенном направлении. Так многообразие становится единством.

Но в то же время церковь подобна дереву. Оно выросло из одного семени, самого Иисуса, упавшего во мрак почвы и давшего начало удивительному растению. Его ветки заняли много места: одни смотрят строго вверх, другие касаются земли, третьи направлены к соседней стене. Если смотреть на эти распростертые ветви, наполненные жизненной силой, бывает трудно понять, что все они держатся на одном стволе. Но это именно так. Здесь единство порождает многообразие.

Конечно, это всего лишь образы. В самой последней главе всей Библии, где дается удивительная картина Нового Иерусалима, мы видим реку и деревья вместе, причем река проистекает из одного источника, а на всех деревьях растут листья, обладающие одинаковой целительной силой. Однако образы реки и дерева помогают нам лучше понять представления христиан о церкви — о Теле Христовом, о Невесте Христа, о доме Божьем, о народе Божьем, который одновременно представляет собой пеструю толпу людей, которые время от времени собираются в обшарпанном здании. Что такое церковь? Кто к ней принадлежит и каким образом в нее вступает? И, что не менее важно, зачем она нужна?

* * *

Церковь — это единая семья разных народов, о которой Бог Творец дал обетование Аврааму. Ее породил Мессия Израиля Иисус, движимый Духом Божьим, который принес всему творению преображающую весть о спасительной справедливости Бога. Это очень «плотное» определение, в котором важно каждое слово. Рассмотрим его внимательнее, не забывая при этом об образах реки и дерева.

Во–первых, церковь — это великая река, которую образуют десятки тысяч рассеянных притоков. И даже во дни Древнего Израиля, когда она была в основном семьей «кровных родственников», в ней находилось место для посторонних (таких как Руфь), которые входили в семью Израиля. И когда Иисус завершил свою задачу, такое включение чужих в семью стало нормальным явлением: люди любой расы, любой страны и культуры, положения, веса и размера присоединялись к этому новому народу. Когда мы называем церковь «народом Божьим», мы подчеркиваем идею преемственности, о которой хорошо помнили все первые христиане, между семьей Авраама и всемирной семьей церкви. Хотя сам по себе этот образ ставит перед нами вопрос (о котором также много размышляли первые христиане), почему многие иудеи с самого начала не признали Иисуса своим Мессией и потому не стали членами семьи, которая провозгласила его Господом.

Во–вторых, церковь — это дерево со многими ветвями, которое Бог насадил тогда, когда призвал Авраама. У этого дерева один ствол, Иисус, и много больших и малых ветвей и листьев — миллионы христианских общин и христиан по всему миру. Примерно так же нужно понимать один важный библейский образ, который использует Павел: церковь как «Тело Христово», единое тело, в котором каждая община и отдельный христианин — члены или органы. «Тело» — это не просто образ единства в многообразии, он также говорит о том, что церковь призвана делать работу Христа, стать для него тем средством, которое позволяет Христу действовать в мире. Это дерево, корни которого лежат в Древнем Израиле, стоит в Иисусе и распустило ветви во все стороны ради дела Христа, оно должно реализовать то, чего он достиг, во всем мире. И это подводит нас к еще одному библейскому образу, который мы найдем и в Ветхом Завете, и в словах Иисуса: Божий народ, как виноградная лоза, одно растение со многими ветвями.

Обе эти картины не так далеки от образа «семьи», но последний не должен вводить нас в заблуждение. В каком–то смысле это важнейший образ: христиане с самого начала стремились жить единой большой семьей и заботиться друг о друге именно так, как (в том мире) друг о друге заботились родственники. Они не просто называли друг друга «братьями» и «сестрами», но и относились друг к другу соответственно. Они говорили своей жизнью, своими молитвами и образом мыслей: мы — дети одного Отца и следуем за нашим Старшим Братом Иисусом, а потому делимся своим имуществом и всеми ресурсами с нуждающимися среди нас. И когда они говорили о «любви», прежде всего они подразумевали именно эту ее сторону: жизнь в единой семье, пронизанной взаимной поддержкой. Церковь никогда не должна забывать об этом своем призвании.

Но в то же время образ «семьи» может увести нас не в ту сторону. Как говорили некоторые проповедники (я слышал, что эти слова приписывали Билли Грэму), у Бога нет внуков. Один из важнейших спорных вопросов для первых христиан касался статуса людей, пришедших извне, чтобы присоединиться к общине, которая в основном все еще состояла из иудеев: должны ли они обратиться в иудаизм, то есть сначала стать «прозелитами», чтобы присоединиться к новому народу Божьему, воссозданному Иисусом? (Это означало бы, что они должны были соблюдать еврейский Закон, включая обрезание для всех мужчин.) Павел и остальные христиане ответили на этот вопрос решительным «нет». Бог принимает неиудеев как неиудеев, и им не нужно обращаться в иудаизм. В то же время и сами иудеи не могут рассчитывать на то, что автоматически становятся членами обновленной семьи, которую создал Бог через Мессию, просто в силу своего рождения и предков. Как сказал Иоанн Креститель, уже и топор лежит у корней этого дерева.

Подобным образом никто не получает права принадлежать к народу Мессии в силу того, что рождается в христианской семье или в христианском доме. Разумеется, семья играла важную роль в развитии и распространении церкви. Многие первые христиане были связаны друг с другом узами родства. В некоторых местах в какие–то периоды две–три семьи вносили великий вклад в жизнь и деятельность церкви. Но мы все прекрасно знаем, что человек может вырасти в христианской семье, а затем отказаться от веры и образа жизни своих родителей, и наоборот — сегодня такое случается все чаще, и это прекрасно, — люди, в детстве не читавшие евангелия и не ходившие в церковь, становятся ее активными членами. Многие ветви отпадают от дерева, многие потоки впадают в одну реку. Рождение в конкретной семье не предопределяет того, станет ли человек членом Божьей семьи.

Многим людям сегодня трудно понять это чувство единства всех христиан. Мы настолько пропитаны индивидуализмом современной западной культуры, что нас пугает сама мысль, что наша идентичность зависит прежде всего от великой семьи, к которой мы принадлежим, — особенно когда эта семья столь велика и растянута в пространстве и времени. Церковь не есть просто собрание изолированных людей, каждый из которых движется своим путем духовного роста, не слишком много думая о собратьях, хотя иногда она выглядит таким образом и порой мы себя так в ней чувствуем. Разумеется, каждый из нас действительно должен ответить на призыв Бога, обращенный к нему лично. Какое–то время человек может прятаться за спину церкви, но раньше или позже он должен понять, желает ли он сам идти этим путем или нет. Здесь нам стоит снова обратиться к словам апостола Павла о Теле Христовом, чтобы понять одну вещь: рука не перестает быть рукой из–за того, что она часть тела. И нога не теряет свободы быть ногой из–за того, что она принадлежит телу, у которого есть также глаза и уши. И на самом деле, рукам и ногам свободнее быть самими собой именно тогда, когда их движения скоординированы с работой глаз, ушей и всего остального. Если мы попытаемся для освобождения рук и ног отсечь их от тела, это обернется большой проблемой.

А в частности, это было бы отказом от той самой цели, ради которой церковь появилась. Как это понимали первые христиане, церковь существует вовсе не для того, чтобы стать прибежищем для людей с их частной программой духовного роста, дабы они могли развивать свой духовный потенциал. И она существует не в качестве надежного убежища, в котором человек может спрятаться от нашего порочного мира и где он получает гарантию, что некогда окажется в ином и лучшем мире. Духовный рост личности и окончательное спасение — это, скорее, побочные продукты той главной задачи, ради которой Бог созвал и продолжает созывать нас. Эта цель ясно отражена в некоторых местах Нового Завета: через церковь Бог желает возвестить всему внешнему миру, что Он — его мудрый, любящий и справедливый Творец и что через Иисуса Он сокрушил власть тех сил, которые портят и порабощают наш мир, а действие Его Духа исцеляет этот мир и его обновляет.

Другими словами, церковь существует ради того, что иногда называют «миссией»: чтобы возвещать миру, что Иисус стал его Господом. Это — «Благая весть», которая, когда ее возвещают, преображает отдельных людей и общество. Церковь существует ради миссии — если понимать это слово и в самом широком, и в многообразных конкретных смыслах. Бог хочет исправить этот мир, и он начал осуществлять свой удивительный замысел через Иисуса. И люди, принадлежащие Иисусу, призваны здесь и теперь, силою Духа, стать служителями этого проекта исправления мира. Слово «миссия» происходит от латинского слова «посылать»: «Как послал Меня Отец, и Я посылаю вас», — сказал Иисус ученикам после воскресения (Ин 20:21).

Теперь нам предстоит понять, как это воплощается на практике. Но сначала нужно напомнить об одной вещи. С самого начала, о чем говорил еще Иисус, было ясно, что люди, призванные стать служителями Божьей целительной любви ради исправления мира, должны и сами пережить это исправление своей жизни под действием той же самой целительной любви. Вестник должен передавать весть своей собственной жизнью. Вот почему, хотя Бог создал церковь именно ради миссии, миссионеры — то есть все христиане — сами, по определению, должны быть такими людьми, в жизни которых Он совершил это исправление. Теперь мы можем поговорить о том, что из этого следует для нас.

* * *

Что происходит с человеком, когда он просыпается утром?

Для одних людей это неприятный или даже шокирующий момент. Звенит будильник, они вскакивают в испуге, извлеченные из глубокого сна в холодный и жестокий мир наступающего дня.

Для других это — мирный и неспешный процесс. Они могут наполовину спать, наполовину бодрствовать и не понимать, где они находятся, а затем постепенно, без шока и обиды, с удовольствием осознать, что наступил новый день.

Многим из нас знаком и первый и второй вариант, а также многочисленные промежуточные состояния.

Пробуждение — самый подходящий образ для того, что происходит с человеком, когда Бог вмешивается в его жизнь.

Это классические истории пробуждения по звонку будильника. Когда Савла из Тарса на дороге в Дамаск внезапно ослепил свет, потрясенный и потерявший дар речи, он понял, что Бог, которому он поклонялся, явил себя в распятом и воскресшем Иисусе из Назарета. Джон Уэсли почувствовал необычную теплоту в сердце, и с этого момента его жизнь необратимо изменилась. Иные из таких историй всем известны, но есть и миллионы других подобных.

И существует немало историй, хотя они никогда не попадают в новости, которые больше похожи на состояние между сном и бодрствованием. Проходят месяцы, годы, иногда даже десятилетия, а человек еще не понимает, где он находится: он искатель, стоящий вне христианской веры, или уже внутри этой веры испытывает ее надежность.

Как и в обычном пробуждении, некоторые люди пребывают в промежуточном состоянии относительно веры. Но важно помнить, что спать и бодрствовать — это две разные вещи. И их полезно различать, чтобы понять, что ты бодрствуешь в тот момент, когда тебе надо встать с постели и быть готовым совершить нечто — даже если ты еще не совсем понимаешь, что именно.

И когда первые христиане рассказывали о том, что происходит, когда Евангелие Иисуса, Благая весть о том, что Бог Творец что–то совершил для исправления мира, входит в сознание человека, они постоянно использовали образы сна и пробуждения. И на то у них была важная причина. В древнем иудейском мире смерть часто называли «сном». И потому воскресение Иисуса было призывом к миру: «Проснись!» «Вставай, спящий, и воскресни из мёртвых, и будет светить тебе Христос», — пишет апостол Павел.

Первые христиане верили в то, что воскресение было ответом на нужды каждого человека — и не только в конце, в новом мире, который Бог когда–нибудь создаст, но и в мире нынешнем. Бог намерен в конце дать нам новую жизнь, по сравнению с которой нынешняя жизнь — просто тень. Он хочет, чтобы мы жили в Его новом творении. Но это новое творение уже началось с воскресения Иисуса, и Бог хочет, чтобы мы проснулись сейчас, в нынешнее время, к такой новой реальности. Мы должны пройти через смерть и выйти из нее с другой стороны к новой форме жизни, став людьми дневного света, хотя остальной мир пока еще продолжает спать. Мы должны жить в нынешней тьме во свете Христа, чтобы, когда наконец взойдет солнце, быть к этому готовыми. Или, если использовать иной образ, мы уже сегодня делаем наброски того шедевра, который однажды Бог попросит нас помочь ему написать. Вот что означает ответить на призыв христианского благовестия.

Другими словами, это не просто «новый религиозный опыт». Человек может переживать нечто подобное, но не обязательно. Одни люди стали христианами в результате глубокого эмоционального переживания, другие просто приняли спокойное и трезвое решение о том, над чем долго размышляли. Как прекрасно, что люди такие разные и что Бог подходит к каждому человеку особым способом. Как бы там ни было, некоторые религиозные переживания носят глубоко нехристианский, если не антихристианский, характер. В Древнем мире было огромное множество разных религий, многие из которых глубоко обесчеловечивали своих приверженцев. И хотя мы этого можем не замечать, современный мир устроен точно так же.

Что же входит в ответ человека на призыв христианского благовестия? Что конкретно значит «проснуться для нового Божьего мира»? Другими словами, что значит стать членами народа Божьего, народа Иисуса, церкви?

Евангелие — «хорошая новость» о том, что Бог Творец совершил в Иисусе — это прежде всего прочего новость о конкретных событиях, которые уже произошли. И потому самый первый надлежащий ответ на эту новость — вера в эти события. Бог воздвиг Иисуса из мертвых и тем самым в одном великом деянии провозгласил, что Иисус действительно установил долгожданное Царство и что его смерть была тем моментом, когда, наконец, было повержено все зло мира, и средством для этой победы. Будильник звонит, и его звонок говорит нам: ты услышишь хорошую новость, проснись и уверуй в нее!

Однако эта новость крайне необычна и невероятна, так что невозможно ожидать от человека, что он поверит ей сразу же с такой же легкостью, как поверил бы сообщению о том, что на улице идет дождь. Тем не менее, когда люди слышат эту весть, некоторые, по крайней мере, ей верят. Она для них полна смысла. Это не такой «смысл», который мы встречаем в плоском мире секулярного мышления. Здесь что–то значат лишь такие вещи, которые можно поместить в пробирку или на свой банковский счет. Я говорю о том смысле, который существует в этом странном новом мире и который можно на миг увидеть, когда слышишь эту новость; нечто подобное происходит с людьми, когда они стоят перед великим полотном или теряют почву под ногами, слушая прекрасную песню или симфонию. Такого рода «смысл» куда ближе к влюбленности, чем к подсчету доходов и расходов. И в итоге вера в то, что Бог воздвиг Иисуса из мертвых, — это вера в такого Бога, который желает делать и делает подобные вещи, это доверие ему.

И здесь привычное слово «вера» может оказаться неадекватным или даже повести нас по ложному пути. Первые христиане понимали под «верой» как веру в то, что Бог совершил некоторые вещи, так и веру в Бога, который их совершил. Это не равносильно «вере в существование Бога» (хотя включает в себя и ее), но это любящее и благодарное доверие.

И когда вещи обретают такого рода «смысл», ты понимаешь, что это не проблема, в которой надо взвесить и рассчитать все возможности, чтобы потом сделать шаг вперед или от него воздержаться. Но ты понимаешь, что Некто тебя зовет, причем зовет голосом, который смутно тебе знаком, призывая тебя одновременно и к любви, и к послушанию. Призыв к вере содержит и то, и другое. Это призыв верить в то, что истинный Бог, Творец мира, настолько возлюбил весь этот мир, включая тебя, что сам пришел сюда в своем Сыне, умер здесь и воскрес, чтобы истощить силу зла и создать новый исправленный мир, где плач обратится в радость.

Чем лучше мы осознаем, что сами не можем исправить мир или хотя бы сохранить верность нашему призванию стать человеком в подлинном смысле этого слова, тем отчетливее мы слышим этот голос в глубине нашего существа. Он предлагает нам прощение. Это призыв принять Божий дар, который сделает тебя чистым листком бумаги, на котором можно начать писать все сначала. Даже мимолетная мысль об этом захватывает дыхание и наполняет тебя изумлением и благодарностью, так что в ответ начинает зарождаться благодарная любовь. Мы уже говорили о том, что невозможно взять лестницу человеческой логики и по ней добраться до какого–либо «доказательства» бытия Бога, подобным образом лестница человеческой нравственности или культурных достижений не поможет нам заручиться расположением Бога. Время от времени отдельные христиане думали, что им следует сделать что–то в таком роде, и в результате все превращалось в бессмыслицу.

Но тот факт, что наши нравственные усилия не помогут нам обрести благоволение Бога, не должен закрывать от нас другой факт: призыв к вере — это также и призыв к послушанию. Иначе и не могло бы быть, поскольку это вера в Иисуса как Господа и Хозяина нашего мира. (Слова, которые употреблял Павел, говоря об Иисусе, были знакомы его слушателям — такие слова в том мире использовали в речах об императоре.) Вот почему Павел мог говорить о «послушании веры». Да и само слово, которым первые христиане называли «веру», означало также «лояльность» и «верноподданичество». Этого всегда требовали древние и современные кесари от своих подданных. И весть Евангелия — это хорошая новость о том, что Иисус стал единственным подлинным «императором» и начал править миром по–своему, с помощью жертвенной любви. Разумеется, этот факт легко и целенаправленно свергает с пьедестала само слово «император». И когда первые христиане использовали «имперский» язык, они всегда сознавали присущую ему иронию. Ну кто когда–либо слышал о распятом императоре?

И когда мы смотрим на самих себя в перспективе Царства Иисуса и видим, что живем по совершенно иным законам, мы, быть может, впервые в жизни начинаем понимать, насколько мы не соответствуем нашему предназначению. Такое открытие называется «покаянием», когда мы всерьез отказываемся от установок и поступков, которые уродуют и разрушают нашу подлинную человечность. Покаяние не сводится просто к сожалению о каких–то падениях, хотя оно там нередко присутствует. Но здесь мы понимаем, что живой Бог создал нас, людей, ради того, чтобы мы являли Его образ миру, но мы этого не делаем. (На специальном языке это называется «грехом». Первоначальное значение этого слова — это не «нарушение правил», но «промах». То есть это значит, что мы не попадаем в цель, не становимся полноценными людьми в истинном и достойном смысле этого слова.) И снова Благая весть о том, что Иисус стал Господом и призывает нас к послушанию, несет в себе целебное средство: прощение, которое невозможно заслужить, но которое дается даром через крест. Мы можем только ответить: «Благодарю».

Верить, любить, слушаться (и приносить покаяние за то, что у нас это не получается): именно такая вера составляет «знак отличия» христианина, только ее он носит как свой особый символ. Вот почему в большинстве традиционных церквей верующие публично заявляют о своей верности словами одного их древних Символов веры. Это как особая печать, говорящая о том, кто мы такие. Исповедуя нашу веру, мы говорим «да» этому Богу и Его конкретным замыслам. Это и есть суть нашей идентичности, того, кто и что составляет церковь. Именно об этом говорил Павел, когда употреблял выражение «оправдание верой». Бог провозгласил, что тот, кто разделяет эту веру, стоит на правильном пути. Бог задумал исправить весь мир, Он уже начал это делать через смерть и воскресение Иисуса и через участие своего Духа в жизни людей, которые приходят к вере, становящейся особым знаком принадлежности Иисусу. Когда люди приходят к христианской вере, они получают «оправдание» — как знак грядущего исправления всего творения и как средство для его реализации.

Христианская вера — это не какая–то религиозность вообще и не способность поверить в некие невозможные вещи. И тем более это не особое наивное легковерие, которое только уводит человека от соприкосновения с реальностью. Это вера от слышания истории об Иисусе, включая то, что он стал истинным Господом мира, и ответ на нее, ответ благодарности и любви: «Да. Иисус есть Господь. Он умер за мои грехи. Бог воздвиг его из мертвых. Это самое главное событие изо всех, это суть всего». Каким бы путем вы ни пришли к этой вере — в результате ослепляющего озарения или долгим и извилистым путем, — когда вы доходите до этой точки (неважно, осознаете вы это или нет), вы уже носите отличительный знак принадлежности к церкви наравне с любым другим когда–либо жившим христианином.

Здесь вы уже поняли, что значит проснуться в новом Божьем мире.

Более того, вы видите ясные свидетельства того, что новая жизнь уже началась. В глубине вашего существа что–то пробудилось к жизни, которой раньше вы не знали. Вот почему многие первые христиане пользовались образом родов. Сам Иисус в знаменитом разговоре с иудейским учителем говорил о рождении «свыше»: это событие чем–то подобно, хотя и не во всем, обычному рождению ребенка. Многие первые христианские писатели развивали эту идею. Как новорожденный начинает дышать и плачет, так и знаками рождения христианской жизни становятся вера и покаяние, когда человек вдыхает Божью любовь и на выдохе вопиет о своей нужде. И здесь Бог обращается с ним точно так же, как с обычным новорожденным младенцем: Он утешает, защищает и питает, подобно матери.

* * *

«Если Бог — наш Отец, то церковь — наша мать». Это слова швейцарского деятеля реформации Жана Кальвина. Об этом же говорят и некоторые библейские отрывки (особенно Гал 4:26–27, перекликающийся с Ис 54:1). Они подчеркивают тот факт, что быть христианином в одиночку и невозможно, и ненужно, и нежелательно, как новорожденный не может существовать сам по себе.

Церковь — это, прежде всего, по самой своей сути община, собрание людей, принадлежащих друг другу, потому что они принадлежат Богу, тому Богу, который был явлен в Иисусе и через Иисуса. Хотя часто мы называем словом «церковь» здание, важно именно то, что в этом здании собирается община. Да, храмы несут в себе особую память, и когда люди молились, поклонялись Богу, плакали и радовались в каком–то здании на протяжении многих лет, храм может с великой силой свидетельствовать о присутствии Бога. Но самое важное в нем — именно люди.

Церковь существует в первую очередь для двух тесно связанных между собой задач: для поклонения Богу и для работы ради его Царства в мире. Конечно, человек может работать ради Царства Божьего в частной жизни и своим уникальным способом, но если мы не хотим бесконечно ходить вокруг да около этого Царства, но желаем нести его людям, нам необходимо действовать также и сообща.

Церковь существует и ради третьей задачи, которая облегчает выполнение двух других: здесь люди поддерживают друг друга, помогают друг другу расти в вере, молиться вместе с другими и за других, учиться у других и учить других, быть друг для друга примером, бросать вызов братьям и призывать их к исполнению неотложных задач. Это можно назвать расплывчатым термином братство. Оно не сводится к тому, что люди приглашают друг друга на чашку чая или кофе. Это жизнь людей, посвятивших себя общему делу, семейному бизнесу, где у каждого есть своя доля участия и свое место.

Именно отсюда исходят различные «служения» в церкви. Деяния апостолов и послания Павла говорят нам о том, что с самого начала церковь понимала, что в ней есть люди с различными призваниями. Бог дал разные дары разным людям, чтобы жизнь общины становилась полнее и чтобы она могла лучше выполнять вверенную ей задачу.

Таким образом, поклонение, братство и стремление показать Божье Царство миру тесно связаны между собой. Невозможно являть миру образ Божий, если ты не участвуешь в поклонении, которое делает это образ более подлинным и свежим. В свою очередь, поклонение поддерживает и питает братство, потому что без поклонения община склонна распадаться на группы единомышленников, которые стремятся не впускать в себя чужаков, — а это прямо противоположно тому, к чему должны стремиться люди Иисуса.

Именно в церкви, даже когда там не все в порядке, христианская вера, о которой мы говорили, получает нужное питание, растет и становится зрелой. Как и в семье, христиане открывают, кто они такие, во взаимоотношениях с другими. Церкви бывают разных размеров: от нескольких людей в заброшенном селении до тысяч в некоторых частях мира. Но в идеале каждый христианин должен принадлежать к достаточно маленькой группе, где люди могут знать друг друга, заботиться о собратьях и, в частности, со всей серьезностью молиться друг о друге, а в то же время эта группа должна быть достаточно многочисленной, чтобы туда входили разные люди, отличающиеся по стилю своего поклонения Богу и совершающий добрые дела ради Царства. Чем меньше размеры местной общины, тем важнее для нее тесные связи с другими группами той же церкви. Чем больше людей приходит на службу (здесь я думаю о храмах, куда каждую неделю приходят несколько сот или даже тысяч человек), тем важнее каждому прихожанину принадлежать к какой–либо малой группе. В идеале это около дюжины людей, которые собираются, чтобы вместе молиться, читать Писание и назидать друг друга в вере.

И наконец, человек вступает в церковь через одно действие, которое красноречиво объясняет, что значит верить и принадлежать, — через крещение.

* * *

Теперь мы уже знаем нужную нам историю.

Эту историю иудеи рассказывали друг другу ежегодно в древности и рассказывают сегодня с картинными подробностями: это история о том, как Бог вывел свой народ из Египта. Бог провел их через Чермное море, чтобы они через пустыню шли к Земле обетованной. Через воду — к свободе. Интересно, что сама эта история начинается с того, что вождя Израиля Моисея, когда тот был ребенком, спасают из воды на берегу Нила, поросшем тростником, потому что родители положили младенца в корзинку и пустили ее по воде, чтобы избавить Моисея от гибели. Так сам Моисей в каком–то смысле испытал то спасение из воды, которое затем Бог через него совершил для своего народа в великом масштабе. После смерти Моисея снова происходит нечто подобное: Иисус Навин переводит свой народ через Иордан, чтобы наконец войти в Землю обетованную.

Но и у всех этих историй есть своя предыстория. Как сказано в первой главе Книги Бытия, творение начинается с того, что великий ветер, или Дух, или дыхание Бога, подобно голубю парит над водами, а затем Бог разделяет воды и творит сушу. Так что можно сказать, что само творение началось с Исхода, началось с крещения. Через воду — к новой жизни.

И потому нас не должно удивлять то, что одно из самых известных движений за обновление в рамках иудаизма обрело форму движения нового Исхода и нового пересечения Иордана. Иоанн, родственник Иисуса, почувствовал, что призван готовить народ к долгожданному моменту, когда Бог Израилев выполнит свои древние обетования. И народ приходил к нему в пустыню Иудейскую, чтобы принять крещение (буквальный смысл этого слова — «погружение») в реке Иордан, исповедуя свои грехи. Через воду — к новому завету с Богом. После крещения иудеи должны были стать очищенными людьми нового завета, которые готовы к приходу Бога, несущего им избавление.

Сам Иисус крестился у Иоанна. Он сознательно стал одним из тех, кого пришел спасти, исполняя тем самым замысел Отца относительно завета. И когда Иисус выходил из воды, на него сошел Дух Божий в виде голубя, а голос с неба провозгласил, что Иисус — истинный Сын Божий, Мессия Израиля, истинный Царь. Иисус начал свое движение за Царство с этого символического нового Исхода.

Однако здесь он видел также и указание на кульминацию своего служения. Однажды он говорил о крещении, которым должен креститься — при этом недвусмысленно относя эти слова к своей смерти. Как мы уже видели, он выбрал именно Пасху, великий иудейский праздник Исхода, чтобы бросить символический вызов властям, зная, к чему это приведет.

И крещение Иисуса, и тщательно продуманная заранее Тайная вечеря связаны как с древним Исходом, с переходом через воду (который, в свою очередь, перекликался с сотворением мира), так и с совершенно новыми великими событиями смерти и воскресения, с новым заветом и новым творением. И для такого обновления недостаточно было погрузиться в водный поток и выйти с другой стороны, — требовалось куда более глубокое погружение. И все многообразные прежние смыслы крещения теперь обрели иную форму, потому что в их центре оказалось событие смерти и воскресения Иисуса. Через воду — к новому Божьему миру.

Вот почему уже самые ранние христианские источники из доступных нам связывают крещение не просто с крещением Иисуса и с Исходом, за которым стоит история сотворения мира, но и со смертью и воскресением Иисуса. Апостол Павел в одном из своих первых посланий говорит о «распятии с Мессией» и переходе к новой жизни, а в своем величайшем труде (Послание к Римлянам) пишет, что в крещении мы «умираем с Мессией» и становимся участниками его воскресения. Это поразительное событие, произошедшее однажды, которое занимает центральное место в христианской истории, происходит с нами, но оно не просто совершится где–то в конце жизни или потом, когда мы умрем и в итоге воскреснем, а уже в нашей нынешней жизни. Через воду — к новой жизни в Иисусе.

Именно поэтому с самого начала христиане считали, что крещение вводит человека в семью церкви, и по той же причине они видели в крещении «новое рождение». Разумеется, не каждый человек, получивший водное крещение, пережил на своем опыте спасающую любовь Бога во Христе, которая очищает нашу жизнь от мусора и ее преображает. Павел не раз напоминает своей аудитории, что христианин отвечает за то, чтобы реализовать в своей жизни произошедшее с ним в момент крещения. Но он не говорит, что крещение ничего не значит или что в момент крещения ничего не происходит. Крещеный человек может отказаться от веры, как дети Израиля отвернулись от YHWH после перехода через Чермное море. Павел говорит об этом в главе 10 Первого послания к Коринфянам и в других местах. Но человек не может снова стать некрещеным, так что Бог будет относиться к нему как к непослушному члену семьи, а не как к аутсайдеру.

И теперь мы можем понять, почему при крещении человека погружают в воду (или поливают водой) во имя Бога, во имя Отца, Сына и Святого Духа. Это происходит потому, что крещение рассказывает об истории Бога начиная с сотворения мира и завета и кончая новым творением и новым заветом, и в центре этой истории стоит Иисус, а над ней парит Дух. Крещение вводит тебя в эту историю, чтобы сделать тебя участником той драмы, которую пишет и ставит сам Бог. Ты оказался на сцене — и теперь участвуешь в игре. Ты можешь путать реплики. Ты можешь стараться сорвать спектакль. Но действие продолжается, и гораздо лучше понимать, куда оно идет, постараться выучить нужные реплики и принять участие в представлении. Через воду — к участию в замыслах Бога о нашем мире.

16. Новое творение уже сегодня

Вопреки мнению многих людей — и самих христиан, и всех остальных — все это существует не ради того, чтобы мы «отправились на небеса после смерти».

Новый Завет развивает ветхозаветную тему Божьего замысла в итоге исправить все творение. Земля и небо были созданы ради их соединения — не такого спорадического, таинственного и частичного, которое встречается ныне, но полного, победоносного и окончательного. «Земля наполнится славой Божией, как воды покрывают море». Это обетование перекликается со всей библейской историей начиная от Исайи или даже, косвенным образом, от Книги Бытия и кончая Павлом и великими видениями в последних главах Откровения. Грандиозная драма завершится вовсе не тем, что «спасенные души» будут восхищены на небеса, подальше от порочного мира и смертных тел, которые склоняли их к греху, но она завершится Новым Иерусалимом, сходящим с небес на землю, где Бог будет обитать вместе с людьми (Откр 21:3).

Около ста лет назад американский пастор Молтби Бэбкок, служивший в сельской местности неподалеку от Нью–Йорка, написал великий гимн, который прославляет и красоту творения, и присутствие Бога Творца в творении. Бэбкок в этом гимне смотрит на красоту творения и дальше, поверх хаоса и трагедии, которые его терзают, на окончательное завершение мира. Данная строфа существует в нескольких различных версиях, но вот самая яркая из них:

Это мир моего Отца,

И хотя зло в нем кажется таким сильным,

Я никогда не должен забывать,

Что Бог все равно правит этим миром.

Это мир моего Отца.

Битва еще не завершилась.

Но распятый Иисус восторжествует,

А небо и земля соединятся.

Небо и земля соединятся: эта тема должна, подобно колоколу с ясным и радостным звуком, наполнять собой всю жизнь христианина, это — обращенный к нам призыв жить уже сейчас как люди, которым предназначено жить в таком будущем, жить в настоящем в свете этого будущего. В этой книге мы снова и снова возвращались к двум темам: к пересечению неба и земли и к пересечению Божьего будущего с нашим настоящим. И когда мы начинаем думать о том, как верующие и крещеные члены народа Божьего должны жить под господством Иисуса в нынешнем мире, две эти темы снова сходятся. Новое творение входит в нынешний мир, и мы открываем, что призваны не просто вслушиваться в отзвуки голоса, о которых говорилось в первой части книги, но и стать такими людьми, через которых весь окружающий мир должен услышать этот голос и отозваться на него.

Павел, Иоанн, сам Иисус и практически все великие христианские учителя первых двух веков особо настаивали на вере в воскресение. «Воскреснуть» не означает «отправиться на небо после смерти». Здесь речь идет не о «жизни после смерти», но о «жизни после жизни после смерти». Верующий умирает и оказывается «со Христом» («жизнь после смерти»), но его тело остается мертвым. Трудно понять, что происходит в этот промежуточный период, и большинство авторов Нового Завета даже и не пытаются ответить на этот вопрос. Если вам так нравится, можете называть этот период «небесами», но не думайте, что это конец всего. Бог обещал, что после такого промежуточного периода нас ожидает новая телесная жизнь в новом мире Бога («жизни после жизни после смерти»).

Я не перестаю изумляться тому, что многие современные христиане этого не понимают. Это было самоочевидным для всей ранней церкви и для многих последующих поколений христиан. Так они верили, так они учили. И если мы привыкли верить и учить как–то иначе, настало время протереть глаза и снова прочитать Писание. Бог не желает отбросить этот мир, который Он называл «весьма хорошим». Он задумал его переделать. И после переделки вселенной Он воздвигнет всех своих людей к новой телесной жизни в этом мире. Такое обетование содержит христианское благовестие.

Более того, нам предназначено не просто жить в этом новом мире, но им управлять. Это тайна, о которой сегодня почти никто даже и не задумывается. И Павел, и Откровение говорят о том, что люди Мессии возьмут на себя ответственность за этот новый Божий мир. Свое первое творение Бог поручил заботе тех созданий, что носят Его образ. Новое творение Он намерен поручить мудрой и целительной заботе своих управляющих, которые, по словам Павла, «обновились по образу Сотворившего их».

Разумеется, в Божьем новом мире в центре всего будет стоять Иисус. Вот почему с самого начала церковь говорила о его «втором пришествии», хотя, если думать о пересечении неба и земли, здесь было бы точнее говорить, как это делали некоторые первые христиане, о его новом «явлении». Он присутствует с нами и сейчас, но невидимо, скрытый от нас той завесой, что отделяет небеса от земли и за которую мы заглядываем лишь иногда, на мгновения — в молитве, участвуя в таинствах, читая Писание или помогая бедным, когда эта завеса становится особенно тонкой. Но однажды эта завеса поднимется, небо соединится с землей, присутствие Иисуса станет явным, и перед ним преклонится всякое колено, творение обновится, мертвые восстанут — и тогда возникнет новый Божий мир, полный новых возможностей и новых перспектив. Именно так христиане воспонимали спасение — ранее мы не пользовались этим словом, потому что оно часто понимается неверно.

Но если таково наше предназначение, какой путь ведет нас туда?

* * *

Наше понимание относительно пути от старого творения к новому — то есть о том, как мы призваны жить сейчас, — будет зависеть не только от наших представлений о конечном предназначении мира, но и от того, как мы в целом понимаем Бога и мир.

И мы снова, в последний раз, вспомним о трех ответах на вопрос о взаимоотношениях Бога и мира. Для первого варианта ответа Бог и мир по сути подобны и везде пересекаются между собой. Пантеист (а в меньшей степени также и панентеист) стремятся вступить в контакт или найти гармонию с божественным импульсом, который вложен в окружающий мир и в него самого. Как мы видели, такая схема не позволяет объяснить радикальное зло в мире. Многие пантеисты были глубоко нравственными людьми, которые стремились объяснить другим, как надо жить в соответствии с существованием истинного божества, наполняющего собой все сотворенное. Но христианская нравственность и этика идут совершенно иным путем.

Согласно второму варианту ответа, между Богом и миром лежит огромная пропасть. Многие люди сегодня помещают христианскую этику именно в рамки такой модели: далекий Бог, полагают они, захотел, чтобы люди вели себя определенным образом, и потому дал им соответствующие указания. Представление о всеобъемлющем нравственном законе для всего человечества, который, быть может, записан в совести людей, но который также нужно знать, изучать и передавать другим, было очень популярным на Западе на протяжении последних двух столетий. Многие люди даже думали, что Павел говорил именно о таком «законе». И тогда христианская этика сводится к борьбе за послушание не всегда понятному своду законов, созданному далеким божеством. В этом случае «грех» следует понимать как нарушение этих законов, а «спасение» как избавление человека от наказания, которое это божество приготовило для всех тех, кто ослушался его повелений. И снова можно сказать, что хотя в такой картине есть какие–то отголоски христианства, это совершенно не христианские представления.

Два варианта ответов в своем взаимодействии поддерживают один другой. Пантеист или панентеист, познакомившись с вариантом два, пожимают плечами: их не радует мысль о таком далеком и равнодушном божестве с его причудливыми постановлениями и надменным и даже явно недоброжелательным отношением к человеку. Деист, сталкиваясь с вариантом два, возмущается потому, что попытки вступить в контакт с силами и импульсами нашего мира кажутся ему почти язычеством. Подобная игра происходит на множестве самых разных площадок для дискуссий о любых предметах, будь то политика, сексуальность или смысл креста. И эти дискуссии уводят в сторону от здравых христианских представлений.

Согласно третьему варианту ответа, Бог и мир отличаются друг от друга, но не разделены непроходимой пропастью. В какие–то моменты, какими–то путями, в каких–то событиях небо пересекается с землей. Для благочестивого иудея I века Тора не была сборником причудливых постановлений далекого божества, но уставом завета, который связывал Израиль с YHWH. Тора позволяла понять, что значит быть человеком в подлинном смысле слова. Как говорили некоторые иудейские учителя, если бы весь Израиль мог соблюдать Тору хотя бы один день, наступил бы век грядущий. Тора была дорогой к Божьему будущему. И это неудивительно, ведь Тора, как и Храм, была тем местом, где небо пересекается с землей и где можно было на миг увидеть, каким будет мир, когда они соединятся навеки. То же самое относится к Премудрости, которая содержит в себе замысел о творении и о человечестве.

Да, говорили первые христиане: Храм, Тора и Премудрость соединились в Иисусе из Назарета, Мессии Израиля, во «втором Я» Бога, для которого Иисус был «Сыном» в полном смысле слова. И тогда в лице Иисуса Божье будущее вошло в настоящее. Оно столкнулось с силами зла и, сокрушив их, открыло путь для нового Божьего мира, для вечного соединения неба с землей. Согласно христианской версии третьего ответа, взаимодействуют и пересекаются не только небо с землей, но и будущее с настоящим. И такое соединение происходит не только в воображении, но и реально — под действием силы Божьего Духа.

Именно на этом основан христианский образ жизни. Это не вступление в контакт с глубинами нашего бытия. И это не исполнение заповедей удаленного божества. Но это новый способ быть человеком по образу Иисуса, это путь смерти–и–воскресения, это путь Духа. На этом пути христианин в настоящем предвосхищает то полное, богатое и радостное существование, которое будет нам даровано в тот день, когда Бог сделает все новым. Христианская этика заключается не в том, чтобы соответствовать нашему миру и его ритмам. Это не исполнение добрых дел ради того, чтобы добиться благоволения от Бога. Это не послушание архаичным правилам, которые были созданы где–то далеко от нас и в другую эпоху. Но это означает, что мы сегодня учимся петь те мелодии, которые будут звучать в Божьем новом мире.

* * *

Если мы это понимаем, мы готовы окинуть христианскую жизнь свежим взором — и понять, хотя бы в общих чертах, что такая жизнь дает ответ на те отзвуки голоса, о которых мы говорили в первой части данной книги.

Христианская жизнь — это смерть со Христом и возвращение к жизни. В этом смысл крещения — отправной точки христианского путешествия. Образ путешествия нам здесь поможет, поскольку крещение напоминает нам о том, как дети Израиля вышли из Египта и отправились в Землю обетованную. Теперь Божьей священной землей стал весь мир, и в конце нашего путешествия Бог его исправит и обновит.

Наше путешествие начинается со смерти и воскресения Иисуса. Наша конечная цель — обновление творения, которое было испорчено. Отсюда прямо следует, что во время нашего путешествия через пустыню нам придется, среди прочего, от чего–то отрекаться и что–то заново для себя открывать.

Отречение нам необходимо потому, что мир в его теперешнем состоянии далек от своего конечного предназначения по замыслам Бога, и потому многим вещам, которые глубоко вошли в наше воображение и привычки, христиане должны сказать недвусмысленное «нет». Иисус сказал своим ученикам, что, если кто хочет следовать за ним, он должен отвергнуть себя и взять свой крест. Можно спасти себя только одним способом, говорил он: потеряв себя (что радикальным образом отличается от программы многочисленных современных философских школ, призывающих «открыть, кто ты такой на самом деле»). С самого начала такие авторы, как Павел и Иоанн, прекрасно понимали, что это не просто трудно, но и невозможно. Это невозможно сделать даже с помощью титанических моральных усилий. Здесь можно положиться лишь на такой источник силы, который находится вне нас: на Божьего Духа, через крещение став участниками смерти и воскресения Иисуса.

Вместе с тем, на этом пути мы делаем новые открытия. Новое творение — это не отказ от нашей человеческой природы, но ее новое утверждение, и потому есть множество явлений, которым христианин должен сказать «да», хотя поначалу это противоречит нашей интуиции и может озадачивать. Воскресение Иисуса позволяет нам понять, что в христианской жизни мы не просто открываем истинное положение нынешнего мира и не просто учимся новой жизни, соответствующей иному миру и потому радикально не соответствующей миру нынешнему. Но здесь мы можем увидеть, что Божье новое творение, начавшееся с воскресения Иисуса, снова говорит «да» всему ценному в старом творении. Все, что его портит и уродует — включая массу вещей, которые так тесно вплетены в саму ткань мира, что мы себе не в силах представить вселенную без них, — будет устранено. Христианин учится жить как человек, переживший свое обновление и предвкушающий то завершительное новое творение, о котором мир все еще стонет и грезит, ожидая своего последнего искупления.

Это трудно, потому что нам не всегда ясно, от чего следует отречься, а что нужно принять. Как мы можем сказать «нет» таким вещам, которые, как нам кажется, вплетены в саму жизнь, так что, отвергнув их, мы отвергнем благое Божье творение? Как мы можем сказать «да» тому, что кажется многим христианам хотя и чем–то благим и законным, но одновременно опасным и вводящим в заблуждение? Как нам (это все тот же старый вопрос) избежать, с одной стороны, дуализма, а с другой — язычества? Иногда нам следует разбираться в том, куда отнести определенный образ жизни и определенные поступки: к царству зла и порчи, которое нам следует отвергнуть, чтобы дать место новому творению, или к новому творению, которое надо принимать, защищать и прославлять?

Здесь нам потребуются стальные нервы и постоянное стремление к мудрости. Нас этому должны учить жизнь, учение, смерть и воскресение Иисуса; водительство Духа; мудрость, которую мы находим в Писании; факт нашего крещения и его смысл; ощущение присутствия Бога в молитве, который указывает, куда нам идти; а также братья, другие христиане, как наши современники, так и предки, оставившие нам пример жизни и свои книги. Когда мы читаем этот список, у нас может создаться ложное впечатление, что все это независимые друг от друга источники мудрости, но на самом деле это не так. Они взаимосвязаны сотнями разных нитей. И искусство христианской жизни во многом состоит в умении прислушиваться ко всем им и оценивать то, что, как нам кажется, говорят одни, с помощью других.

И только когда мы со всем этим как следует разберемся, можно говорить о каких–либо «правилах». Разумеется, правила здесь существуют. Мы найдем немало правил в Новом Завете. Всегда подавай милостыню втайне. Никогда не судись с собратьями–христианами. Никогда не мсти за себя. Проявляй доброту. Оказывай гостеприимство. Отдавай деньги охотно. Не беспокойся. Не суди о делах совести другого христианина. Всегда прощай. И так далее. Самое печальное в отношении этой случайной выборки правил заключается в том, что большинство христиан чаще всего игнорируют большинство из них. Здесь дело не в том, что нам не хватает четких правил, но скорее, боюсь, в том, что нам не хватает учения, которое всерьез принимало бы во внимание самые важные и первичные указания, в том числе — слова самого Иисуса.

Следует понимать эти правила не как загадочные повеления далекого Бога, который хочет, чтобы мы получали поменьше удовольствия (или проделывали разные сложные нравственные трюки, которые демонстрируют нашу этическую благонадежность), но как указатели на такую жизнь, в которой пересекаются небо и земля, где Божье будущее встречается с настоящим, где мы открываем на практике, на что похож подлинный человек и что чувствует. И когда мы начинаем это понимать, мы делаем важное открытие: оказывается, те отзвуки голоса, о которых мы говорили в начале книги, стали вполне конкретным голосом. Разумеется, это голос Иисуса, который зовет нас в новый Божий мир — в тот самый мир, на который указывали нам туманные намеки и отзвуки в мире нынешнем и который станет реальностью в будущем. Мы уже достаточно подробно говорили о той духовной жизни, которую порождает и призывает поддерживать христианское благовестие. А теперь, в завершение книги, мы поговорим о трех других «отзвуках»: о справедливости, взаимоотношениях и красоте.

* * *

Бог действительно намерен исправить этот мир. Из наших сердец поднимается вопль о справедливости — не только, когда с нами поступают нечестно, но и когда мы видим несправедливость по отношению к другим людям. Это ответ на стремление и требование живого Бога, который хочет, чтобы наш мир не был царством нравственной анархии, где всегда побеждают самые наглые и жестокие, но чтобы здесь господствовали честность и прямота, истина и справедливость.

Но чтобы перейти от этого стремления и требования к выполнению замысла Бога о справедливости, нам нужно пойти особым путем, который резко расходится с обычными путями или даже требованиями этого мира. Как правило, мир отвечает на несправедливость насилием. Когда люди, облеченные властью, видят, что в мире происходят трагические события, они сбрасывают бомбы и посылают танки. Когда люди, лишенные власти, видят, что в мире происходят подобные события, они бьют окна в магазинах, подрывают на себе бомбы в многолюдных местах или направляют самолеты на здания. Очевидность показывает, что оба эти метода совершенно неэффективны и ничего не меняют для обеих сторон, но люди все равно продолжают поступать именно так.

На кресте живой Бог принял всю ненависть и жестокость мира на себя. Как это ясно подчеркивают евангельские повествования, распятие было ужасающей несправедливостью, и тем не менее мы не слышим ответных угроз и проклятий. Так называемое богословие искупления в христианстве отчасти сводится к тому, что Иисус на кресте каким–то образом истощил силы зла, когда умер под их гнетом, но отказался отвечать на них и таким образом поддерживать порочный круг зла. И с воскресения Иисуса начался такой мир, в котором возможна новая справедливость. И теперь, через тяжелый труд молитвы, через убеждение и политические акции как правительства, так и группы бунтовщиков могут понять, что существует иной путь, кроме круговорота насилия и войны противоборствующих сил. Прекрасным примером здесь могут служить (по большей части) мирные революции, приведшие к свержению коммунизма в Восточной Европе. Или же здесь можно вспомнить удивительный труд Десмонда Туту в Южной Африке. Третий пример — программы «восстановительного правосудия», которые меняют работу полиции и уголовных судов. И в каждом из этих случаев оппоненты уверяли, что путь ненасилия слишком слаб и неэффективен. Но факты убеждают нас в обратном.

Дело исцеления и восстановления справедливости на любом уровне начиная с частных взаимоотношений и кончая международной политикой — это важнейшее призвание христиан. Оно определяет собой один из ключевых аспектов христианского поведения. Новый Завет решительно и во множестве мест отметает насилие и личную месть. Каждый христианин призван осуществлять это на каждом уровне своей жизни, стремясь создать такой мир, где примирение и восстановление справедливости становятся практической реальностью, и ожидая того дня, когда Бог окончательно все исправит.

Это не означает, что христианин должен стоять за священную анархию — за общество без порядка, без правительства, без структур, обеспечивающих исполнение законов. Любопытно, что вслед за тем самым отрывком, где Павел запрещает личную месть (конец главы 12 Послания к Римлянам), идет другой, в котором ясно говорится о том, что Бог желает видеть упорядоченное общество с твердой властью (начало главы 13 Послания к Римлянам). Бог, мудрый Творец, использует властителей, даже когда они не признают Его и даже когда они совершают многие ошибки, чтобы внести хоть какой–то порядок в дела мира. Иначе из жизни исчез бы социально–культурный порядок, и в таких ситуациях всегда выигрывают сильные и богатые. Именно потому что Бог страстно заботится о слабом и бедном, Он желает, чтобы на земле существовали правительства и властители, которые умеряли бы прыть жадных и сильных людей, стремящихся поживиться за счет бедных. Без сомнения, Бог предпочел бы, чтобы властители признавали Его и старались привести свои законы в соответствие с Его волей. И христиане должны за это бороться, скажем, в сфере глобальных долгов, не потому, что это соответствует нашей традиции, но потому, что это было бы благом для всех людей. Но даже когда властители отказываются признавать Бога, Он использует их, чтобы они хотя бы отчасти сдерживали силы зла и вознаграждали добро. И понять, что из этого следует для международного сообщества нынешней глобальной деревни и для жизни отдельных стран, — это одна из наших важнейших задач на сегодня.

Когда мы трудимся ради примирения и восстановления справедливости, мы не должны забывать о существовании зла. Напротив, нам следует относиться к проявлениям зла с полной серьезностью. Сначала их нужно назвать по имени и признать — только после этого может произойти примирение. Иначе мы будем предлагать людям просто пародию на Благую весть, «дешевую благодать», когда все делают вид, что все в порядке, прекрасно понимая, что это совсем не так. Понять, как это можно осуществлять на местном уровне и глобально, — это еще одна из наших важнейших сегодняшних задач. Благая весть христианства призывает нас к такому нравственному росту, о котором мир, как правило, просто не имеет понятия.

Таким образом, христиане слышат вопль о справедливости этого мира и его как бы усиливают, так что он становится надлежащим ответом на голос живого Бога. Благовестие Иисуса Христа и сила Духа указывают, что существуют новые возможности для продвижения вперед. Этот призыв должен порождать конкретные программы и задачи в разных сферах жизни: от глобализации и справедливой торговли до правительственных и общественных реформ, от вопроса о положении меньшинств до силовых акций правительств, подавляющих оппозицию, как в моей родной стране, так и заграницей. Христиане должны ревностно отстаивать ту справедливость, к которой стремятся все люди и которая новым и неожиданным образом ворвалась в наш мир через Иисуса.

* * *

Теперь поговорим о взаимоотношениях. Это центральная тема жизни любого человека. Даже отшельникам кто–то приносит пищу и воду, и они каждый день немало времени посвящают молитве за близких и далеких людей. Справедливость призывает нас упорядочить взаимоотношения на всех уровнях, и не только в масштабах общества или всего мира, но стремление к отношениям куда глубже, чем просто желание пресечь нечестность и реализовать права людей. Оно призывает нас к близости, к дружбе и взаимной радости, к восхищению и уважению. Именно эти вещи для многих людей самых разных эпох делают жизнь достойной и ценной. Новый Завет снова и снова говорит нам о том, что христианская община должна стать образцом человеческих взаимоотношений нового типа, должна показать, как люди могут по–новому относиться друг к другу.

И здесь, разумеется, должно прозвучать ключевое слово «любовь», о которой столько всего было написано. Но я хочу обратить внимание на то, о чем так часто забывают за шумными спорами о четких правилах христианского поведения: что мы должны относиться друг к другу с искренней добротой. «Будьте друг ко другу добрыми, милосердными, прощая друг друга, как и Бог во Христе простил вам. Итак будьте подражателями Богу, как дети возлюбленные, и ходите в любви, как и Христос возлюбил вас и предал Себя за нас» (Еф 4:32–5:2). Борьба за справедливость легко вырождается в требование соблюдать мои права или наши права. Заповедь о доброте призывает нас смотреть не на себя самих с нашими нуждами, проблемами и перенесенными нами несправедливостями, но на других с их нуждами и проблемами, с их болью и радостью. Доброта прежде всего прочего позволяет нам становиться людьми в подлинном смысле этого слова, строить и поддерживать самые прекрасные и самые теплые взаимоотношения.

Вот почему христиане призваны научиться правильно обращаться с гневом и злостью. Мы с этим обязательно столкнемся, мы будем злиться, это неизбежно происходит в нашем сломленном мире. Мы, конечно, можем стать толстокожими, чтобы меньше сердиться. Но самое важное то, что мы делаем со своим гневом. И здесь снова Павел дает нам ясный и практичный совет. Гневайтесь, но не согрешайте (возможно, он косвенно ссылается на псалом 4:5). До захода солнца вы должны освободиться от раздражения. Другими словами, отдавайте себе в этом отчет, разбирайтесь с гневом как можно быстрее, пока рана не загноилась. Откажитесь от всякой горечи, ярости, гнева и крика, злоречия и злобы. И не лгите (см. Еф 4:25–31, Кол 3:8–9). Стоит представить себе, как бы выглядели знакомые нам отношения между людьми, если бы все действующие лица хотя бы стремились жить именно таким образом. А если это кажется невозможным, у нас есть еще один ответ: прощать ежедневно. Этого следует ожидать от людей, которые произносят молитву «Отче наш».

И снова мы видим, что так называемая этическая сфера здесь становится местом торжества креста Христова и действия силы Духа. Новый Завет призывает нас к новому типу взаимоотношений и к доброте, он реалистично признает, что мы гневаемся, но требует, чтобы гнев не определял наши отношения, — и все это основано целиком и полностью на том, что совершил Иисус. Его смерть принесла нам прощение — прекрасно, мы должны передать его другим. Окружающие должны знать, что мы не пестуем свои обиды и не храним их. Христианин должен стать человеком, который способен сказать «прости» и знает, что делать, когда это кто–то говорит ему. И здесь снова можно увидеть, насколько это трудно, так что церкви приходится снова и снова повторять эти истины и тратить много сил на истолкование Нового Завета, который говорит об этом совершенно однозначно. Возможно, это объясняется тем, что мы пытались (если пытались вообще) исполнять эти указания как некую надуманную заповедь — и, обнаружив, что это слишком трудно, отказались от этой попытки, которая, похоже, не удается почти никому. Может быть, дело обстояло бы иначе, если бы мы почаще себе напоминали о том, что готовимся к жизни в новом Божьем мире и что смерть и воскресение Иисуса, ставшие через крещение нашей собственной идентичностью, дают нам и нужную мотивацию, и необходимую энергию, чтобы заново попытаться так жить.

И в любой дискуссии о взаимоотношениях важнейшее место, что естественно, занимает вопрос о сексуальности. И опять Новый Завет говорит об этом совершенно однозначно и решительно. Как и в случае гнева, он использует множество разных терминов, как бы желая охватить все возможные искажения в сексуальной сфере (которые античный мир знал не хуже нынешнего), чтобы ничего не упустить. Полистайте газеты, посмотрите день–другой телевизор, прогуляйтесь по улицам любого большого западного города, а затем поразмышляйте над такими текстами:

Или вы не знаете, что неправедные Божьего Царства не наследуют? Не заблуждайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни рукоблудники, ни мужеложники, ни воры, ни любостяжатели, ни пьяницы, ни хулители, ни грабители — Царства Божьего не наследуют. И такими были некоторые из вас; но омылись, но были освящены, но были оправданы именем Господа Иисуса Христа и Духом Бога нашего

(1 Кор 6:9–11).

Блуд же и всякая нечистота или любостяжание пусть и не именуются среди вас, как подобает святым, также сквернословие и пустословие или смехотворство, что не прилично, но лучше благодарение. Ибо то знайте, что ни один блудник, или нечистый, или любостяжатель — то есть идолослужитель — не имеет наследия в царстве Христа и Бога. Пусть никто вас не обманывает пустыми словами, ибо за это приходит гнев Божий на сынов противления. Не становитесь же сообщниками их. Ибо вы были некогда тьма, а теперь свет в Господе: поступайте как дети света, — ибо плод света во всякой доброте, и праведности, и истине, — испытывая, что благоугодно Господу

(Еф 5:3–10).

Итак, умертвите земные члены: блуд, нечистоту-, страсть, злую похоть и любостяжание, которое есть идолослужение, за что приходит гнев Божий, в чём и вы некогда ходили, когда жили так. А теперь и вы отложите всё…

(Кол 3:5–8).

Проблема заключается в том, что современный мир, как во многом и мир античный, рассматривает так называемую активную сексуальную жизнь не просто как норму, но как то, в чем себе не отказывает ни один здравомыслящий человек. Так что перед ним стоит только один вопрос: какие формы сексуальной жизни его особенно вдохновляют, приносят больше удовлетворения или обогащают? А изначальная христианская традиция, в полном соответствии с традицией иудаизма и, в данном вопросе, с позднейшей традицией ислама, здесь решительно противостоит обычной практике античного или современного язычества и говорит четкое «нет».

Сам Иисус сурово говорил о желаниях, рождающихся в сердце человека, откуда исходят блудодеяния, кражи, убийства, прелюбодеяния, хищения, лукавства, коварство, распутство, обман и тому подобное (Мк 7:21–22). Сексуальные искажения здесь перечислены среди всевозможных прочих не менее важных пороков из других категорий, так что никто не вправе сказать, что эти вещи ничего не значат. В греческом и римском обществе практиковались любые известные человечеству формы сексуального поведения, а христиане с самых первых веков, подобно иудеям, настойчиво утверждали, что для этого поведения существует только одно место: брак между мужчиной и женщиной. Все прочие люди — и в древности, и сегодня — считали христиан безумцами. Правда, есть одно отличие: похоже, сегодня многие люди в церкви думают об этом так же, как думали древние язычники.

Это вовсе не безумие. Новое творение остается творением. И хотя в Божьем новом мире уже нет необходимости размножаться (поскольку люди не умирают), сами образы, которыми Библия описывает этот новый мир, говоря о браке Агнца (Откровение) или о том, что новый мир рождается из утробы старого (Послание к Римлянам), указывают на то, что отношения мужчины и женщины, столь важные для повествования о сотворении мира в первых двух главах Книги Бытия, — это не какой–то случайный или временный феномен, но зримый символ того, что творение носит в себе и Божий дар жизни, и способность его преумножать. И когда мы с этой точки зрения подходим к сексуальности, мы можем заметить, что современная культура мыслит совершенно иначе: она начисто изолировала сексуальное поведение от строительства человеческого сообщества и взаимоотношений, так что оно выродилось в вопрос о праве человека выбирать себе свои собственные удовольствия. Грубо говоря, сексуальное поведение перестало быть таинством и превратилось в игру.

Аргументация Павла в Первом послании к Коринфянам на эту тему особенно показательна и относится вообще к любой форме христианского поведения. То, как ты обращаешься со своим телом, имеет большое значение, говорит он, потому что «Бог и Господа воздвиг и нас воздвигнет силой Своей» (1 Кор 6:14). Другими словами, именно потому что нашим конечным предназначением станут не бесплотные небеса, но искупление всего сотворенного, мы призваны сейчас жить в теле так, чтобы это предвосхищало будущую жизнь. Верность в браке отражает и предвосхищает верность Бога всему творению. Прочие формы сексуального поведения символизируют и воплощают искажения и порчу нынешнего мира.

Другими словами, христианская этика в сексуальной сфере не сводится к набору архаичных правил, которые сегодня можно не соблюдать, потому что теперь мы стали лучше понимать данный предмет (опасность второго варианта ответа). И Новый Завет не позволяет нам говорить, что любые желания, которые мы находим в глубине нашего существа, исходят от Бога (естественный вывод из первого варианта ответа). Иисус говорит об этом совершенно однозначно. Да, Бог знает наши глубинные желания, однако, как о том прямо (и с трепетом) говорит одна известная старинная молитва, это не значит, что эти желания необходимо осуществлять в их первозданном виде, но их нужно очищать и исцелять.

Всемогущий Боже, Который ведает все сердца и знает все желания и для Кого нет ничего тайного и сокрытого, очисти помышления наших сердец действием Святого Твоего Духа, дабы мы могли любить тебя совершенно и достойно славить Твое святое имя, через Христа Господа нашего. Аминь.

А другая известная старинная молитва говорит о том же еще жестче.

Всемогущий Боже, один только Ты можешь упорядочить бесчинные желания и страсти грешного человека: дай Твоим верным благодать любить Твои заповеди и устремлять желания на Твои обетования, дабы, среди всех перемен в этом мире, сердца наши непрестанно стремились туда, где они найдут истинную радость, через Христа Господа нашего. Аминь.

Мы слишком долго жили в таком мире и, что еще печальнее, даже в такой церкви, которая понимает эту молитву прямо противоположным способом: где желания и чувства человека священны сами по себе, а Бог обязан призывать нас к тому, что мы уже любим, и давать обетования, соответствующие нашим желаниям. Многие люди сегодня, не осознавая того, живут такой религией: ты должен открыть, кто ты есть на самом деле, и жить на основании этого открытия — что, как многие могли испытать, ведет к хаотичной, разобщенной и неплодотворной человеческой жизни. Логика креста и воскресения, логика нового творения, которое придает форму всей жизни христианина, ведет нас в совершенно другую сторону. И она указывает на такую важнейшую вещь, как радость. Это радость исцеленных и преображенных взаимоотношений, радость участия в новом творении, радость не только о том, что мы уже имеем, но и от того, что Бог желает нам даровать. В самом центре христианской этики стоит смирение, в самом центре пародии на нее стоит гордость. Это два разных пути к двум разным пунктам назначения, а цель путешествия налагает отпечаток на личность путешественника.

* * *

И наконец, можно вернуться к теме красоты. Стремление к красоте и то чувство наслаждения и даже облегчения, которое у нас вызывает красота, содержат в себе (как мы могли видеть) загадки. Красота ускользает из наших рук: нарцисс увядает, закат кончается, человеческая красота гаснет и умирает. Чем ближе мы к красоте, тем больше разочарований она нам приносит. Если мы примем этот мир с его трагедиями, его многосложностью и величием просто как данность, перед нами окажутся лишь две возможности: либо сентиментальность пантеизма, либо брутальность, соответствующая миру, в котором ценятся только сила и власть. (Последнее примерно соответствует программе школы «брутализма» в архитектуре, которая оставила после себя бетонные уродливые здания, все еще стоящие в некоторых наших городах.)

Предложенное ранее решение проблемы состояло в том, что красоту творения лучше понимать как часть великого целого, а это великое целое появится тогда, когда Бог обновит небо и землю. Символом этого нам опять может послужить вездесущий библейский образ дерева. На дереве познания в Эдемском саду рос запретный плод, который обещал дать вкусившему от него мудрость без послушания Творцу. Эта шокирующая мудрость обошлась ужасающе дорого человеку, который потерял доступ к дереву жизни. Но затем, в кульминационный момент этой истории, потомок женщины повис на другом дереве, и это ясно показало все последствия зла: насилие, вырождение, надменность официальной религии, имперскую жестокость, предательство друзей. Но прошло совсем немного времени, и первых христиане заговорили о кресте не как о ненавистном символе бессердечной имперской власти, но как о последнем откровении Божьей любви. И в самой последней сцене в Новом Иерусалиме, где соединились небо и земля, дерево жизни растет на обоих берегах реки, доступное для всех, и его листья дают исцеление народам. Этот символ искупления говорит о восстановлении красоты после исправления творения, которое пошло ложным путем. Этот символ указывает направление для наших дальнейших размышлений, и путь в этом направлении опять же проложили крест и воскресение.

Наша книга подходит к концу, и здесь мне хотелось бы пожелать церкви пробудить в себе на всех уровнях голод по красоте. Это крайне важно, это неотложная задача. В христианской жизни мы должны радоваться о благости творения, уметь видеть его нынешнюю сломленность и, как можем, заранее прославлять исцеление мира, новое творение. И тогда мы можем по–новому взглянуть на живопись, музыку, литературу, танец, театр и на многие другие выражения мудрости и радости человека.

Здесь нам важно понять следующее. Искусство — это не просто интересный феномен на границе реальности, не имеющий прямого отношения к жизни. Оно указывает нам на тот центр всей реальности, который мы не способны увидеть или ощутить никаким иным путем. Нынешний мир прекрасен, но он сломлен и незавершен, и любая форма искусства позволяет нам понять разные грани этого парадокса. Но нынешний мир также предназначен для того, что еще не наступило. Это как скрипка, ожидающая, что на ней заиграют: прекрасный на вид инструмент, который приятно подержать в руках — но если вы никогда не слышали, как на ней играют, вы не поймете, что у ее красоты есть еще одно измерение, которое пока для вас закрыто. И я думаю, что искусство способно это показать, способно дать нам предчувствие этих новых будущих возможностей в рамках нынешнего мира. Это подобно чаше: она имеет прекрасную форму, ее приятно держать в руках, но она ждет, чтобы в нее налили вина, которое (само по себе богатое сакраментальными возможностями) позволит чаше обрести свой подлинный смысл. И, я надеюсь, искусство поможет нам хотя бы на миг увидеть за нынешней красотой с ее загадками — новое творение, которое придает подлинный смысл не только красоте, но и всему нашему миру, включая нас самих. Я надеюсь.

И тогда люди искусства могут объединить усилия с теми, кто защищает справедливость и строит добрые взаимоотношения, а все вместе они могут поддерживать тех, кто ищет подлинную и здоровую духовность. И чтобы все это имело смысл, им надо смотреть вперед. Глядя на грядущее время, когда земля наполнится познанием Господа и Его славой, как воды покрывают море, надо жить в настоящем в твердой вере в свете этого обетования, что оно исполнится, потому что оно уже исполнилось на Пасху, когда Бог совершил для Иисуса то, что он намерен в будущем совершить для всего творения. И постепенно нам откроется наиважнейшая истина: что задачи, стоящие перед нами, наши пути христианской жизни и уроки, которые нам необходимо усвоить, — все это часть нашего великого призвания. К этому нас зовет слово Бога, слово благовестия, слово Иисуса и Духа. Мы призваны стать частью нового Божьего творения и одновременно — служителями этого нового творения здесь и сейчас. Мы должны отражать и являть это новое творение в симфониях и семейной жизни, в борьбе за восстановление справедливости и поэзии, в святости и служении бедным, в политике и живописи.

Когда приближается рассвет, тьма обретает иной смысл. «Грех» — это не просто нарушение закона.

Это — упущенные возможности. Услышав отзвуки голоса, мы должны встретиться с Говорящим. Если мы к нему прислушаемся, этот голос — слова Благой вести, слова о том, что зло уже осуждено, что мир исправлен, что небо навеки соединилось с землей и что началось новое творение, — должен преобразить нас самих. И мы призваны стать людьми, которые живут, говорят, рисуют, поют, передавая эти же самые слова, чтобы другие люди, слышавшие отзвуки голоса, могли делать что–то прекрасное вместе с нами. Вот какая дорога распахнута перед нами — и как дар, и как возможность. Христианская святость не заключается в отречении от всего хорошего в мире (хотя многие понимают ее именно так). Но это рост и возможность найти нечто лучшее.

Мы созданы для духовной жизни, но увязаем в самоанализе. Мы созданы для радости, но ищем только удовольствия. Мы созданы для справедливости, но жаждем мести. Мы созданы для взаимоотношений, но настаиваем на своем. Мы созданы для красоты, но довольствуемся сентиментальностью. Однако новое творение уже началось. Солнце уже восходит. Христиане призваны оставить позади себя, в гробнице Иисуса Христа, всю сломленность и незавершенность нынешнего мира. Пришло время силою Духа приступить к нашей подлинной задаче для подлинного человека и стать служителями и вестниками нового дня, который уже наступает. Вот что значит, если говорить просто, быть христианином, следуя за Иисусом Христом в новый мир, в Божий новый мир, который Он распахнул перед нами.

Для углубления в тему

В этой книге мы могли лишь прикоснуться к поверхности огромного количества удивительных и непростых предметов. Если кто–то хочет в них углубиться вслед за нашим кратким введением и подробнее изучить эти вещи самостоятельно, существует целая гора доступных книг для читателей разного уровня, от новичка до ученого. Прежде всего стоит запастись хорошим современным переводом Библии. На самом деле, еще лучше параллельно пользоваться двумя разными, поскольку ни один перевод не совершенен и время от времени стоит читать другие версии.

Существуют различные библейские словари, которые облегчат чтение. Из недавно вышедших стоит отметить два: HarperCollins Bible Dictionary (revised edition), издан Paul J. Achtemeier, и Eerdmans Dictionary of the Bible, издан D. N. Freedman. Два замечательных труда справочного характера содержат массу сведений по истории и вероучению христианской церкви: это Oxford Dictionary of the Christian Church (third edition), изданный F. L. Cross, E. A. Livingstone, и Oxford Companion to Christian Thought изданный Adrian Hastings.

Что же касается главной фигуры христианства, Иисуса из Назарета, осмелюсь упомянуть мою собственную книгу «Вызов Иисуса» (The Challenge of Jesus, SPCK, 2000), в которой я попытался дать сжатое описание итогов работы исследователей Нового Завета, включая меня самого, и показать, что эти вопросы важны для последователей Иисуса в современном мире.

Но мне бы не хотелось оставлять у читателя впечатление, что после прочтения данной книги можно углубляться в эти предметы исключительно с помощью других книг. Церковь, при всех ее ошибках, по сути представляет собой сообщество тех, кто пытается следовать за Иисусом, и среди этих людей человек, начавший самостоятельно исследовать христианство, может найти помощь, поддержку и мудрость. Подобное мы могли бы сказать человеку, который открыл для себя наслаждение музыкой: просто слушать музыку недостаточно, выбери себе инструмент, найди подходящий оркестр и играй с ним.

Указатель ссылок на Библию

Ветхий Завет

Бытие

1 187, 264, 271, 292

3 110, 126

4 110

6 110

6–8 113

11 110

12 110

12:2–3 111

32 114

Исход

3:14–15, 115

3:17 115

20 256

Второзаконие

6:4 234

Первая книга Царств

8 119

Вторая книга Царств

7 119

Четвертая книга Царств

18:21 265

Псалтирь

4:5 314

13:1 47

21 211,223

22 211

32:6 187

71:1–4 120

88 119

113:24 93

125:1–2 117

131:13–14 100

135 211

136 211

136:4 114

Книга Екклесиаста, или Проповедника

5:1 92

Книга пророка Исайи

2:2–4 124

11 75,727

11:1–9 125

40:8 128, 187

42 127

49 127

49:6 123

50 127

52 127

52:7–12 128

53 127

53:5 129

54:1 289

55:1 126

55:3–5 126

55:10–11 128

55:10–13 187

55:12–13 126

65:17–18 126

65:25 126

Книга пророка Даниила

7 119, 269

7:3 270

7:13 271

7:17 270

7:18 271

9:24 118

12:3 161

Новый Завет

Евангелие от Матфея

6:7 233

7:11 238

11:9–15 152

Евангелие от Марка

7:21–22 317

10:35–45 255

12:12 266

Евангелие от Луки

11:13 191

15 147

Евангелие от Иоанна

6:15 151

14:9 193

15:7 237

20:21 280

Деяния святых Апостолов

1:6–8 172

4:31 187

6:7 187

12:24 187

19:20 187

Послание к Римлянам

5:2 237

8 177

8:7–17 184

8:26–27 224, 237

8:27 195, 224

8:18 225

8:28 224

8:29 225

8:30 225

8:37 193

10:8–9 187

12 310

13 310

13:10 184

Первое послание к Коринфянам

2:6–13 188

3:16 182

6:9–11 316

6:14 318

6:19 182

8:6 193, 235

10 295

11:26 214

Второе послание к Коринфянам

5:17 178

Послание к Галатам

4:4–7 194

4:26–27 289

Послание к Ефесянам

1:14 176

3:5–8 316

4:25–31 314

4:32–5:2 313

5:3–10 316

Послание к Колоссянам

1:5–6 187

1:15–20 235

1:28 188

2:2–3 188

3:5–8 316

3:8–9 314

Первое послание к Фессллоникийцлм

2:13 187

5:1–8 265

Второе послание к Тимофею

3:16–17 252

Откровение

4 199, 207, 219, 237

5 199, 202, 207, 219, 237

21:3 297

Указатель имен

А

Авель 240

Авраам 99, 103, 108, 109, ПО, 111, 112, 114, 115, 116, 118, 124, 127, 140, 144, 145, 262, 275, 276

Адам 126, 256

Акиб, равви 150

Александр Македонский 134

Б

Баньян, Джон 270

Барт, Карл 253

Бенедикт, святой 259

Блей к, Уильям 90

Блю, Лайонел 112

Бонхеффер, Дитрих 34

Браун, Дэн 134

Бэбкок, Молтби 297, 298

В

Вагнер, Рихард 113

Варавва 157

Вильберфорс, Уильям 32

Вордсворт, Уильям 69

Вудс, Тайгер 132

Вулмен, Джон 32

Г

Гагарин, Юрий 88

Гитлер, Адольф 22, 23, 55, 264

Голиаф 230, 231

Гомер 246, 249

Грэм, Билли 277

Д

Давид 100, 108, 116, 117, 118, 119, 120, 121, 124, 125, 150, 151, 230, 231

Даниил 118, 123, 143, 148, 243, 269, 270

Джонсон, Сэмюэл 24, 74

Е

Ева 126, 256

Езекия, царь 119, 151

Елена Троянская 68

З

Зевс 95

И

Иаков, апостол 28

Иаков, праотец 99, 114, 115, 123, 140, 147, 227, 262

Иегова 105, см. также Яхве

Иезекииль, пророк 128, 243

Иеремия, пророк 128, 156, 243, 250

Иессей, отец царя Давида 124

Иисус Навин 292

Илия, пророк 151, 152

Иоанн, апостол 28, 137, 141, 188, 191,

194, 200, 237, 29% 305

Иоанн Креститель 144, 151, 152, 228, 278, 293

Иосия 119, 151

Иосиф 114

Иосиф Флавий 109, 245

Ирод Антипа 135, 148

Ирод Великий 121, 133, 148, 151

Исаак 115, 140, 262

Исав 147

Исайя 75, 123, 127, 143, 152, 153, 187, 227, 243, 244, 297

Иуда Маккавей 151

К

Каин 240

Кайафа 214

Кальвин, Жан 289

Кеннеди, Джон 135

Кинг, Мартин Лютер 32, 34, 248

Китс, Джон 70, 71

Кутберт, святой 45

Л

Лука 137, 139, 141, 185, 220

Лукреций 96

Льюис, Клайв Стейплз 172

М

Макиавелли, Никколо 25

Маккавей, Иуда 121, 123

Малахия 121

Мария Магдалина 134

Марк 137, 139, 266

Маркион 247

Матфей 137, 139, 141, 220

Моисей 99, 108, 115, 122, 185, 292

Моцарт, Вольфганг Амадей 65, 66, 68

Н

Нептун 95

Ницше, Фридрих 25

Ной 113

О

Осия 243, 250

П

Павел, апостол 176, 177, 178, 181, 182, 183, 184, 187, 188, 191, 192, 193, 194, 195, 214, 223, 224, 234, 235, 245, 246, 250, 257, 265, 276, 279, 282, 286, 288, 290, 294, 295, 297, 299, 300, 302, 305, 310, 314, 318

Петр, апостол 28

Понтий Пилат 214

Платон 72, 74, 246

Плиний 246

Посейдон 95

Р

Рихтер 132

Робертс, Джон 142

Ромеро, Оскар 34

Руфь 275

С

Самуил 119

Сарра, жена Авраама 114

Саул 116

Симон Бар–Кохба 150, 151, 159

Соломон 100, 117, 119, 150, 151 245

Софокл 246

Т

Тацит 246

Тиберий, император 135

Тиндейл, Вильям 248

Туту, Десмонд 33, 310

У

Уайльд, Оскар 68

Уэсли, Джон 281

Ф

Фрейд, Зигмунд 48

Х

Харди, Алистер 42

Ч

Черчилль, Уинстон 134, 135

Чосер, Джефри 243

Ш

Шекспир, Уильям 98, 99, 249

Э

Эдамс, Ансел 69

Элиот, Т. 17

Эпикур 96, 97

Ю

Юпитер 95

Я

Яхве 104, см. также Иегова

Примечания

1

Малый Дионисий. — Прим. ред.

2

Здесь и далее Новый Завет цитируется в переводе епископа Кассиана (Безобразова) — Прим. ред.

Content

Настоящее христианство

Отзывы о книге

Введение

Часть I Отзвуки голоса

1. Желание сделать мир правильным

2. Скрытый источник

3. Созданы друг для друга

4. Красота земли

Часть II Глядя на солнце

5. Бог

6. Израиль

7. Иисус: Царство Божье близко

8. Иисус: избавление и новая жизнь

9. Божье дыхание жизни

10. Жизнь в Духе

Часть III Отражение образа Бога

11. Поклонение

12. Молитва

13. Книга, выдохнутая Богом

14. История и задача

15. Верить и принадлежать

16. Новое творение уже сегодня

Для углубления в тему

Указатель ссылок на Библию

Ветхий Завет

Бытие

Исход

Второзаконие

Первая книга Царств

Вторая книга Царств

Четвертая книга Царств

Псалтирь

Книга Екклесиаста, или Проповедника

Книга пророка Исайи

Книга пророка Даниила

Новый Завет

Евангелие от Матфея

Евангелие от Марка

Евангелие от Луки

Евангелие от Иоанна

Деяния святых Апостолов

Послание к Римлянам

Первое послание к Коринфянам

Второе послание к Коринфянам

Послание к Галатам

Послание к Ефесянам

Послание к Колоссянам

Первое послание к Фессллоникийцлм

Второе послание к Тимофею

Откровение

Указатель имен

А

Б

В

Г

Д

Е

З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ч

Ш

Э

Ю

Я

Примечания