Максим Осипов

Крик домашней птицы

Авторский сборник

Крик домашней птицы

вместо предисловия

Провинция — дом, теплый, грязноватый, свой. Есть на нее и другой взгляд, наружный, поверхностный, разделяемый, однако, многими, кто оказался тут не по своей воле: провинция — слякоть, мрак, живут в ней — несчастные, самое лестное, что можно о них сказать.

Крик домашней птицы разгоняет зло, за ночь набравшее силу.

Больничное утро. На койке — худой прокуренный человек, шофер, не домашняя птичка, у него — инфаркт. Страшное миновало, и он наблюдает, как лечат соседа, бомжеватого старичка, у того на запястье синее солнышко. Разряд — и сердечный ритм пришел в норму. «Деду стало легче, реже стал дышать», — произносит шофер из-за ширмы. Мы с ним переглядываемся. Разрешат ли водить автобус? И более злободневное: как бы не встретились у него в палате жена и другая женщина — та, что кормит его шашлыком. Шофер тоже кое-что про меня понимает, довольно многое: дикие птицы весьма проницательны.

Ясное устремление — любить не одних только близких, домашних, а — шире — людей и место. Для этого требуется вспоминать, приглядываться, сочинять.

Вот, из детского: мы с отцом куда-то идем далеко по жаре. Деревня, ужасно хочется пить. Отец стучится в незнакомый дом, просит воды. Хозяйка говорит: воды нет, но выносит холодного молока. Мы пьем и выпиваем много, литра, наверное, полтора, отец предлагает хозяйке денег, та пожимает плечами, произносит без выражения: «Милок, ты сдурел?»

Место — любое по-своему привлекательно, тем более — средняя полоса. Увлечься ею так же просто, как женщине — полюбить неудачника. «Да, мы любим эти скалы» — поется в гимне Норвегии. В нашем гимне тоже воспевается география, что при имеющихся размерах вряд ли прилично. Гимн сочиняли другие, не птички.

Помню еще: мне восемнадцать лет, я веду машину, старенький «запорожец», у него из зада, оттуда, где у «запорожцев» двигатель, начинает валить дым. Сейчас случится беда, взрыв. На тротуаре народ — отойдите, рванет! «Открой», — говорит прохожий лет тридцати, берет тряпку и долго, спокойно тушит ею пламя, потом уходит — еще одна недомашняя птица.

Автомобильного, вообще — путевого, сразу много приходит в голову: в дороге домашние птицы подвержены неприятностям. Здесь происходят их встречи с птицами дикими, хищными, и встречи эти запоминаются — и неожиданной добродетелью, и невиданным, непредставимым злом. «Убийцы — средние люди», — скажет полковник милиции, и ты, сосунок, домашняя птичка, вдруг это примешь, поймешь, это сделается твоим.

Говоря о милиции: у врачей с ней тут свойские отношения. Поднять на этаж больного, если лифт сломался, алкашей до утра забрать, чтоб в палате не буянили, даже машину из грязи вытащить — зовут милиционеров. Они тоже — носят форму и создают в местном обществе иллюзию защищенности.

Вместе с парнем, погасившем пламя из двигателя, тут же вдруг вспоминается потный расхристанный хоккеист. «Вам должно быть вдвойне приятно победить родоначальников хоккея у них на родине?» Улыбается беззубым ртом: «Да без разницы!» С его достатком — мог бы и зубы вставить, но, видно, и так хоккеист отлично кусает мясо. Очень цельное впечатление.

Что еще? Проповедь, слышанная на Покров: день, когда наши предки оказались побеждены, мы сделали одним из самых своих почитаемых праздников. Нет занятия проще, чем поносить церковь. Это как, например, ругать Достоевского: правда, все правда, но — мимо, всё не о том. Церковь — чудо, и Достоевский — чудо, и то, что мы до сих пор живы, — тоже чудо.

«Милок, ты сдурел?» — это могла быть одна из бабок, лежащих в первой палате. Бабки — не оскорбление, самоназвание. У самой тяжелой — голоса, видения: — Юр, ты? — Не, я не Юра, — говорит соседка. — А кто? — Я бабка. — А это кто, Юра? — другой соседке. — Нет, — отвечает та. — И я бабка. Ничего обидного в слове «бабка» нет, они и чувствуют себя — не старушками с ясным умом, как их столичные ровесницы-птички, а бабками.

Днем громко поссорились две санитарки. Одна здесь работает ради того, чтоб кормить себя и скотину — пищей, оставшейся от больных, другая владеет несколькими гектарами, ездит попеременно в Турцию и в Европу, а санитаркой устроилась, чтоб находиться в обществе. Впрочем, кажется, все еще запутанней: в Европу ездила первая санитарка, бедная, набрала кредитов, уже приходили судебные приставы.

Частное у нас — выше общественного. Налоговый инспектор, паренек двадцати с чем-то лет, наш проверяющий: ох, говорит, хорошо, что вы врач, я от армии как раз… понимаете? Как не понять? «В порядке исключения» — надежная формула, каждый у каждого оказывается в руках. Пусть Москва не верит слезам, у нас только им и верят. Если надо, конечно, сделаем, в порядке исключения.

Безобразие, умиляться не стоит, но веселое участие во всеобщем обмане укрепляет единство нации не хуже хороших законов. За свет, за газ, за телефон не плачено? В столице отсутствие денег — стыд, а здесь, в общем, норма. — Эти счетчики — барахлят. — Как раз мой случай. А вы приходите, полечим. — Крестные, снохи, племянницы, водоканал, электросети, горгаз — понятно, уютно, тепло. Есть минусы, но способ жизни довольно устойчивый. Тут всё про всех знают. Как в раю.

Санитарки и бабки — днем, а к вечеру обнаруживается, что кое-что сделанное за сегодня далось усилиями явно избыточными, многое вообще не далось. В сумерках возвращаются злые, раздраженные мысли. В частности: куда подевались сообразительные люди? В нашем детстве их было достаточно. Что, уехали? Одно цепляется за другое, положительная обратная связь. В ночи с ее страхами душа уязвимей для зла. Вот еще: в дом нередко залетают синички, ласточки — это считается очень плохой приметой. Ничего не поделаешь — не жить же с закрытыми окнами — или уехать, если боишься, или привыкнуть, освободиться от суеверий. Все в таком роде мысли, пока не настанет утро, с перерывом на сон.

В Москве ли, в Петербурге, в провинции — жизнь страшна. Скажем так — и страшна. В ней есть вещи, о которых писать невозможно: гибель безвинных жертв, в том числе молодых и совсем детей. Страшный, необязательный опыт переживания их смерти — всегда с нами, его не выкричишь, не разгонишь криком.

А потом будет день, и опять будут птички — небесные, домашние, дикие, всякие. Мир не ломается, что ни случись, так он устроен.

Сентябрь 2010 г.

Москва-Петрозаводск

рассказ

Внимай, Иов, слушай меня, молчи.

Иов 33:31

Избавить человека от ближнего — разве не в этом назначение прогресса? И какое дело мне до радостей и бедствий человеческих? — Правильно, никакого. Так почему же, скажите, хотя бы в дороге нельзя побыть одному?

Спросили: кто едет в Петрозаводск? Конференция, с международным участием. Доктора, кто-нибудь должен. Знаем мы эти конференции: пара эмигрантов — все их участие. Малая выпивка, гостиница, лекция, выпивка большая — и домой. После лекции — еще вопросы задают, а за спиной у тебя мужички крепкие, с красными лицами, на часы показывают — пора. Мужички — профессора местные, они теперь все в провинции профессора, как на американском Юге: белый мужчина — судья или полковник.

Итак, кто едет в Петрозаводск? Я и вызвался: Ладожское озеро, то да се. — Не Ладожское, Онежское. — Какая разница? Вы были в Петрозаводске? И я не был.

Вокзал — место страшненькое, принимаю вид заправского путешественника, это защитит. Как бы скучая иду к вагону, чтобы сразу видно было — я к вокзалам привык, грабить меня смысла нет.

Поезд Москва-Петрозаводск: четырнадцать с половиной часов ехать, между прочим. Попутчики — почти всегда источник неприятностей: пиво, вобла, коньячки «Багратион», «Кутузов», откровенность, затем агрессия.

Тронулись, все неплохо, пока один.

— Билетики приготовили.

— Девушка, как бы нам договориться?.. Я, видите ли… Ну, в общем, чтоб я один ехал?

Оглядела меня:

— Зависит, чем будете заниматься.

Да чем я могу заниматься?

— Книжечку почитаю.

— Если книжечку, то пятьсот.

Вдруг — двое. Чуть не опоздали. Два нижних. Сидят, дышат. Эх, чтоб вам! Не задалась поездочка. Досадно. Устраивайтесь, не буду мешать, — я наверх полез, отвернулся, они внизу возятся.

Первый — простой, примитивный. Голова, руки, ботинки — все большое, грубое, рот приоткрыт — дебил. Потный дебил. Телефон достал и играется. Треньк-треньк — в ознаменование успехов, если проиграл — б-ллл-лум, молнию свободной рукой теребит — тоже шум, носом шмыгает. Но, вроде, трезвый.

Второй, из-под меня, брезгливо:

— Куртку сними, урод. — Раздражительный. — Не чвякай.

Тяжело. Колеса стучат. Внизу: треньк-треньк. Какая тут книжечка? Неужели так всю дорогу будет?

Вышел в коридор. В соседнем купе разговаривают:

— Россия относится к странам продолговатым, — произносит приятный молодой мужской голос, — в отличие от, скажем, США или Германии, стран круглого типа. В обеих странах я, заметим, подолгу жил. — Девушка радостно охает. — Россия, — продолжает голос, — похожа на головастика. Ездят по ней только с востока на запад и с запада на восток, исключая тело головастика, относительно густонаселенное, в нем можно перемещаться с севера на юг и с юга на север.

Это — слева от моей двери, а справа — пьют. Курицу рвут, помидоры руками ломают, чокаются мужики, гогочут.

Вернулся к себе. Господи, как медленно идет время, только из Москвы выехали.

Еще полчаса, еще час. Скоро Тверь. Дебил тренькает. Второй ожил.

— Звук выключи.

— То-оль, эта…

Толя, стало быть. Высокий, метр девяносто, наверное, пальцы длинные, белые, с круглыми ногтями. Лицо — ничего особенного. Губы тонкие. Лица словно нет. Не знаю, как объяснить. Что-то мне не понравилось в Толе. Импульсов от него не поступало, вот что. Anaesthesia dolorosa — болезненная потеря чувств. Проводишь рукой и не понимаешь — гладкого касаешься или шершавого. Не очень я придираюсь? Трезвый, учтивый, старается не мешать.

— Газеты, газетки берем, свежая пресса.

Мерси. Знаем мы ваши газетки: теннисистка разделась перед журналистами, трагедия в семье телеведущей, у миллиардера украли дочь. Секреты плоского живота. Криминальная хроника. Покойники в цвете. Тьфу. Толя, однако, газетку взял, пошуршал ею снизу. Через некоторое время — дебилу:

— Пошли.

Немножко один побыл. Да уж, поездочка.

Перед всеобщим отходом ко сну произошло еще несколько малозначительных событий.

Во-первых, из соседнего купе — оттуда, где пили, — забрел пьяный. В руках он держал фотоаппарат. Пьяный открыл дверь, изготовился фотографировать, Толя дернулся ему навстречу и тут же отвернулся, спрятал лицо. Ага, гэбэшник. Чекист. Теперь ясно.

Пьяный потянул меня к себе, я как раз собрался зубы чистить. Щелкнуть их надо с друзьями. Щелкнул. Всё? Нет, не всё. Я должен выслушать историю его жизни. Почти падает на меня: водка, пот, курево — на, дыши. Расстояние должно быть между людьми. Как в Америке.

Мама ему в свое время сто рублей подарила на фотоаппарат, а потом — денег не было — забрала. А он с детства любил фотографировать. Вот ведь, а?! Сочувствую. Я пошел.

— Стоять! — он мне стих прочитает, козырный.

— Извини, — говорю, — прихватило. Я вернусь. — Еле вырвался.

— Па-а-а… тундре, па-а железной дороге! — заорал он, раскидывая для объятия руки — всем, кто не сумеет увернуться.

У меня еще не худшие соседи, как выясняется. Подумаешь, гэбэшник. Молчит и не пахнет. И дистанцию держит: тоже, как я, брезгует.

Во-вторых, оказалось, что воспользоваться ближним сортиром не выйдет: кто-то доверху забил унитаз газетами. Намокшие цветные картинки — зачем?

В-третьих, вода для чая оказалась чуть теплой, возможно, некипяченой.

— С-с-совок, — проговорил Толя.

Нет, не гэбэшник.

Общий свет гаснет, попробовать спать. Что их двоих связывает? Ничего хорошего. Не родственники, не сотрудники. Может, гомики? Кто его знает. И какое мне дело? Может, гомики. Среди простых людей это чаще встречается, чем многие думают.

Те же звуки: тук-тук, шмыг-шмыг. Жалость к себе. Я уснул.

Я уснул и спал неожиданно крепко и долго, а когда проснулся, то ждали меня раннее солнце, снег и очень сильный мороз за окном, судя по состоянию елок.

Не глядя на попутчиков, я вышел из купе. Поезд встал. «Сныть», кажется, не разобрал надписи. Во время стоянок пользоваться туалетами… Подождем. Эх, еще пара часов — и вожделенный Петрозаводск, гостиница, теплая вода, обед с вином. На душе у меня было теперь много лучше. Что я, в самом деле, такой нежный!

Соседи мои были полностью укомплектованы: Толя, видно, вообще не ложился. Он сидел у окна, возбужденно крутил головой:

— Что, что такое? Почему стоим?

— «Сныть», кажется, — сказал я. — Станция «Сныть».

— Что? Серый, где мы?

— Полчаса стоянка. «Свирь». — Серый производил теперь куда лучшее впечатление. Никаких детских игр, никакого шмыганья.

Серый ушел, поезд тронулся. Я кое-как умылся, выпил горячего чаю и еще больше повеселел. Хотелось жить: завтракать, балагурить, сплетничать про московскую профессуру, нравиться молоденьким женщинам-докторам. Мы не опаздываем? Прошелся, узнал. Вроде, нет.

Ой, а что случилось с соседом моим? Теперь, один, при свете дня, Толя производил очень жалкое впечатление.

— Анатолий, вам плохо?

— Что? — Он повернулся ко мне.

Боже мой, весь дрожит! Я такое наблюдал много раз: к концу первых суток госпитализации больной начинает дрожать, чертей отгоняет, а то и в окно прыгнет — белая горячка! Вот как просто. Толя-то, оказывается, алкоголик.

— Девушка, — кричу, — девушка! У пассажира белая горячка, понимаете? Алкогольный делирий. Аптечка есть? — Нет никакой аптечки. Правда, совок! Ничего себе — к начальнику поезда! Да где искать его? — Винца ему дайте, я заплачу, он же вам все разнесет!

— Успокойтесь, пассажир, — говорит проводница. — Дружок его где?

— Да он еще в этой, Свири, Свири, не знаю, как правильно, вышел.

— Куда он там вышел? Билет до Петрозаводска! — Раскричалась. — Сортир засрал своими газетами! Всю пачку взял! Туалетной бумаги мало?

При чем тут сортир? Пассажиру плохо. От нее помощь требуется, а не истерика. Он там уже, небось, головой об стены бьется. Все, поздно, прорвало:

— Сейчас разберемся с вашим купе, мужчина! Снимем вообще с поезда! — Убежала куда-то. Черт, страшно в купе заходить. Стою возле двери, жду.

Станция «Пяж Сельга». Милиционер идет. Да, этот разберется. Я, кандидат медицинских наук, не разобрался, а он разберется. У товарища Дзержинского чутье на правду.

— Так, документики приготовили.

На мои он едва взглянул. А с Толей произошла ужасная вещь: он забрался на столик и принялся колотить башмаком в окно. Не с первого раза разбил, но разбил: осколки, холодный ветер, кровь. Случилось все быстро. Милиционер ударил Толю резиновой палкой по ногам, и тот повис, схватившись руками за верхнюю полку. Потом грохнулся на пол. Как его выволакивали, я не видел, проводница меня увела к соседям — к приятному молодому человеку и девушке.

Толю били под нашими окнами не меньше минуты: прибежал какой-то парень в спортивном костюме, странно легко одетый, еще милиционеры. Били черными палками и кулаками. Так лечат у нас белую горячку — не самое, прямо скажем, редкое заболевание. Стоит ли подробно описывать? Есть у них термин — «жесткое задержание». В какой-то момент мне послышался костный хруст, хотя что там услышишь за двойными-то стеклами?

Били и что-то приговаривали, о чем-то даже, видимо, спрашивали. Сбоку откуда-то приволокли Серого, тоже били. Серый сразу упал, спрятал голову, сжался весь, с ним они так не старались. Устали, служители правопорядка.

Мы наблюдали за этим ужасом из окна, потом поезд тронулся.

— Ужас, какой ужас! — девушка плачет, зачем мы позволили ей смотреть? — Как страшно! Не хочу, не хочу жить в этой стране!

— Вот — то, о чем я говорил, — произносит молодой человек. — Но вздыхать на эти темы, охать, контрпродуктивно.

Я не сразу понял, что натворил. Так после роковой медицинской ошибки некоторое время отупело смотришь на больного, на экраны приборов, на своих коллег.

— Они отлично подходят друг другу, — продолжал свою речь молодой человек, — избиваемые и бьющие. Вот если бы профессора из Беркли так избили, то он бы повесился от унижения. А эти встанут, отряхнутся, до свадьбы заживет.

— А вы бы? — спросил я. — Вы бы что сделали?

— Я бы? — он улыбнулся. — Уехал.

Мы все трое, по-моему, не очень соображали, что говорили.

— А отчего не уехать, — вступает девушка, — пока не побили? Нормальные люди не должны тут жить.

Мой новый товарищ опять улыбается:

— Не представляю, как пережил бы это путешествие, когда б не милая моя попутчица. В этом поезде даже нету СВ.

Я огляделся: странно, купе, как мое, а все здесь дышит порядком, благополучием. Молодой человек источает вкусный запах одеколона. Да, тоже на конференцию. Бывший врач, в нынешней ипостаси — издатель, журнал издает («как Пушкин»), президент какой-то ассоциации, много чего другого. На столике полбутылки «Наполеона». И девушка, правда, милая.

— Вам надо рюмочку. — И рюмочки у него с собой, из какого-то камня. Оникс, не знаю, яшма. Каменные рюмочки. Да, очень хороший коньяк.

Молодой человек объясняет, отчего до сих пор не уехал: культура. — Скажем, для моих американских друзей triple A — Американская автомобильная ассоциация. А у нас какая ассоциация с тремя «А»? — Выдержал паузу. — Анна Андреевна Ахматова. — Победно оглядел нас и прибавил: — Да и бизнесы. — Так и сказал — бизнесы.

Хорошо отогреться под коньячок, когда стал причиной несчастья для двух человек!

— Вы абсолютно правы, — продолжает молодой человек. — Это не наша страна, это — их страна. — Разве я что-нибудь подобное говорил? — Мы с вами этих людей не нанимали себя защищать, заметьте. Действует своего рода негативный отбор. И вот результат: в рамках существующей системы гуманный мент невозможен! Система вытолкнет его. Что остается? Менять систему. Или опять — внутренняя эмиграция. На худой конец, — он трагически развел руками, — дауншифтинг.

Я поймал девушкин взгляд. М-да. Дауншифтинг.

В дверь постучали железным: «Через пятнадцать минут прибываем». Надо идти к себе за вещами, сосед мне поможет, спасибо.

В разгромленном купе меня ждало важнейшее открытие: я понял, кем были Толя и Серый. Под лавкой рядом с моим чемоданчиком стояли две огромные клетчатые сумки, с какими путешествует только одна категория граждан — челноки. И странная дружба моих попутчиков стала понятна — очень разные люди подались в челноки, — и зверское их избиение — тоже понятно.

— Сведение счетов с конкурентами, — согласился со мной молодой человек. — Ментовской заказ.

— А чего так стараться, если заказ?

— Для души. Я ж говорю, менты — не люди. Челноки.

Моему собеседнику есть что сказать и об этой сфере человеческой деятельности.

— Они, видите ли, выполняют важную общественную функцию, — говорит он своим красивым голосом. — Нам всем, всему обществу, в какой-то момент захотелось одного и того же — дорогих шмоток, часов «Ролекс», не знаю, а тех, кто не может позволить себе швейцарский «Ролекс», — он тряхнул левой рукой, — тех челноки вроде ваших этих — как их бишь? — обеспечивают «Ролексом» китайским, каким угодно, но ведь это тоже часы, они время показывают. И выглядят хорошо.

Тяжелые сумки какие! Куда их теперь девать? Отдать проводнице? Нет, эта сволочь у меня ничего не получит! Молодой человек пожимает плечами, я вытаскиваю сумки в коридор:

— Поможете донести?

— Знаете что? — он думает. — Давайте-ка свой чемодан. Ну как я буду выглядеть с этими жуткими баулами?

Ладно, спасибо. Мне хочется сделать ему приятное, и я говорю:

— У вас такая милая спутница!

— Да бросьте вы! — отвечает. — Ни кожи, ни рожи. Семь с половиной баллов.

Зачем-то я уточняю:

— По десятибалльной шкале?

— Нет, по семи-с-половиной-балльной! — смеется он. — И в голове у нее все совершенно topsy-turvy, понимаете? — вверх тормашками.

Я удовлетворен: ничего у него с ней не вышло. Странно, что в подобных обстоятельствах меня это волнует, но провести время настолько по-разному было бы обидно.

Проводница равнодушно выпускает нас на перрон, девушку встречают, мы с ней прощаемся, ждем носильщика, потом, едва поспевая, идем за ним и видим транспарант: «Привет участникам…», конференция действительно намечается серьезная.

Погрузившись в такси, молодой человек произносит:

— Знаете что, бросьте вы этих своих избиенных! — И тут же хмыкает пришедшей в его издательскую голову шутке: — Избиенных — ISBN какой-то.

— Но ведь именно я стал причиной их неприятностей! Не то слово — беды!

— А, — машет он рукой, — интеллигентский комплекс вины. По всей стране сейчас менты лупят челноков. Пора бы привыкнуть: жизнь устроена несправедливо. Оставьте вы это в покое.

«Нет, — говорю я себе, — он пошляк. А это я так не оставлю».

По заселении в гостиницу я требую телефонный справочник и всюду звоню. МВД, РЖД, УСБ — куча аббревиатур. Как ни странно, легко пробился. «Подъезжайте. Полковник вас примет». И вот уже через час или полтора я мчусь на такси в одно из их темных, безликих зданий. Клетчатые сумки со мной. Меня ждет полковник.

Черным по золотому — Шац, ниже — Семен Исаакович — написано на двери полковника, и еще ниже, в скобках — Шлёма Ицкович. Никогда не видел такого. Смело.

Хозяин кабинета только что проснулся и еще пребывал в летаргии. Он сидел на пустом диване, без подушки и одеяла, одетый в майку и в тренировочные штаны. Одной ногой Семен Исаакович уже полностью влез в ботинок, другой — еще нет. Это был человек лет семидесяти, маленького роста, совершенно лысый, без усов и без бороды, но со множеством волос из ушей и из носа — отовсюду, откуда волосы расти не должны. Руки, плечи и грудь его были покрыты черно-седой шерстью. Я подумал: «В Исава пошел».

Как называть полковника? Имя Шлёма и подходит ему, и нравится больше, но Шлёма, наверное, для своих?

— Полковник Шац, — произносит он, ковыляя к столу, — так и не влез в ботинок.

Ясно, товарищ полковник.

Живот у него большой, руки толстые, как у штангиста. Широкий, мясистый нос в рытвинах, и щеки все в рытвинах. Глаза описать затрудняюсь: я в них почти не смотрел. Полковник доходит до стола, надевает форменный пиджак поверх майки, садится.

Я немножко подготовился: врач, участник международного конгресса.

— Врач, — говорит он. — Бюджетник. — Молчит. — Сядь.

Сажусь на маленький стул напротив. В комнате всего-то и было: большой полированный стол, диван, несколько стульев. Видно, ремонт недавно делали.

— Аид?

Киваю. Смешно: бюджетник-аид. Как и он. Может, поговорим о деле? Излагаю: попутчики-челноки, негуманное, мягко сказать, отношение, сведение счетов руками его сотрудников. Хотелось бы беспристрастного разбирательства, справедливости. Как минимум вещи должны быть возвращены владельцам.

Полковник то ли кивает, то ли мелко трясет головой.

Телефон. Он снимает трубку, отвечает короткими предложениями, в основном матом. Я мата и вообще грубости не люблю, но здесь это органично.

Стены голые, без чьих бы то ни было изображений. Только на одной стене — карта мира с торчащими из нее флажками. Масштаб притязаний. Систему, по которой воткнуты флажки, понять невозможно.

— Давайте, заканчивайте там, — кладет трубку и обращается уже ко мне. — Парторг у нас был, Василь Дмитрич, хороший человек, каждое утро выпивал бутылку коньяка. В восемь ноль-ноль уже был бухой.

Зачем мне знать про Василия Дмитриевича? Ну-ну.

— …Так он тырил столько, чтобы иметь каждое утро бутылку коньяка. Ты понял?

Я пока слушаю.

— …А здесь вон, — кивает на телефон, — у директора государственного учреждения изъято тринадцать миллионов долларов — только наличными. Сотрудники по полгода зарплату не получали. Скажи мне, зачем этому чудаку тринадцать миллионов долларов?

Эффектно, да. Но как это относится к несчастным челнокам?

— Челнокам? Можно и так сказать. Читай.

Полковник достает ту самую газету, которую мне уже предлагали — в поезде.

«По подозрению в совершении двойного убийства, — читаю я, — разыскивается уроженец Петрозаводска…» — и фотография Толи, с усами. Здесь он смеется, застолье. Убиты мужчина с подростком, девочкой. Пустили к себе Толю жить.

Очень тупо: мужчина жил вдвоем с дочкой, продал квартиру, чтобы переехать в меньшую, Толя вызвал товарища… Да, понимаю, Серый, Сергей.

— Нет, не Сергей, — говорит полковник. — Серый — от фамилии. Которая в интересах следствия не разглашается.

Я с трудом складываю газету, возвращаю ее полковнику, руки у меня дрожат, и голос дрожит.

— Извините, товарищ полковник, — все-таки произношу я, — но желтая, да и любая пресса — не доказательство. Это, простите, неубедительно.

— А ты что — суд присяжных, чтоб тебя убеждать?

Он сказал это так, что я понял: в газете написана правда.

Полковник достает несколько фотографий:

— Врач, говоришь? Ну, смотри.

Проходили мы судебную медицину, но это было другое. Мне стало нехорошо, и я этого не сумел скрыть.

— На, — налил мне воды. — Попей.

Как именно Толя с Серым их убивали, я рассказывать не буду. Есть вещи, которые вот точно никому знать не надо.

Объясняю полковнику: плохо спал, коньяк без закуски, ну, в общем…

— Ферштейн, — отвечает он.

— Зачем эти фотографии?

Для достоверности. Абонентов их здешних разговорить. Вычислили убийц по телефонным звонкам из квартиры. Номера все фиксируются на АТС, я не знал. Кто-то один или оба звонили в Петрозаводск, и до преступления, и главное — после. Роуминг, экономили.

Они не сразу ушли, ночевали в квартире с трупами, это очень на меня подействовало. Когда умирает больной, то хочется — окна настежь и поскорей — из палаты, а эти… Да, ночь провели, может быть, даже две.

— Боже мой, — лепечу я, не соображая от страха, — я ночевал с убийцами! И спокойно спал! Ничего не чувствовал. Боже мой!

На полковника это не производит особого впечатления.

— Не думай о них, — говорит он. — Убийцы — средние люди.

Опять телефон, опять он больше слушает, чем отвечает, у меня снова пауза, и я этой паузе рад. Кладет трубку.

— Что тут? Смотрел? — Про сумки.

Нет, и в голову не пришло. Берет сумки, легко поднимает на стол. Очень сильный.

— Руками не трогай. А то придется пальчики откатать.

Электроника. Игровая приставка — для Серого, конечно. Открывает футляр.

— Это что?

— Флейта.

Девочка играла на флейте? Черт, мне опять дурно.

— Необязательно, все может быть из разных мест.

Шмотки. Даже шмотками не побрезговали! Нет, шмотки — иконы прикрыть.

— Иконы, — произносит полковник. — В Бога веришь? — Не дожидаясь моего ответа, говорит: — Теперь все верят. У нас даже еврейчики ходят с крестами.

Я инстинктивно провожу рукой по шее: не видна ли цепочка? Надеюсь, полковник не обратил внимания. Мне вдруг не хочется его огорчать.

Книги. Не книги — марки.

— Понимаешь в марках?

Нет, откуда? Марки, я знаю, бывают очень дорогие.

Полковник укладывает вещи назад:

— Все это стоит деньги.

— А у этих, убийц, интересно, на шее есть крест?

— Ничего интересного. Говорю тебе — средние люди.

Я встаю и хожу по комнате. Как же так, а? Как же так? Почему я настолько не разбираюсь в людях? Почему не понимаю сути вещей? Снова пью воду, я уже тут немножко обжился.

Полковник убирает сумки.

— Сядь. Ты все правильно сделал. Помог следствию. Пришлось бы в городе брать.

Теперь вижу: просто удачное совпадение. Оказывается, из Москвы тем же поездом ехал оперативник — их арестовывать. Вспоминаю человека в спортивном костюме. Просто удачное совпадение. Могли бы вообще не найти. Раскрываемость же ничтожная.

— Ничтожная? Кто сказал тебе? Какой чудак?

Полковник усмехается и ласково произносит:

— Шлемазл.

Такого слова нет в моем лексиконе. Что это значит?

— Шлемазл, — с удовольствием повторяет полковник. — Сосунок.

Вот для чего я явился в Петрозаводск: чтоб меня сосунком обзывали. Горько.

— В Америке, — говорю, — как-то обходятся без того, чтобы бить всех подряд дубинками. Есть процедуры. Я не выгораживаю убийц и так далее…

— В Америке, — отзывается он. — Я вот тебе расскажу.

И полковник рассказал мне историю своего отца. Шац-старший, обрезанный еврей, в начале войны был призван на фронт, но повоевать ему не пришлось: уже в августе сорок первого вся их армия была окружена и сдалась. Шац обзавелся документами убитого красноармейца-украинца, так что его не расстреляли сразу и попал он не в концлагерь, а сначала в один трудовой лагерь, потом в другой. Оказался в Рурской области, на шахте.

— Знаешь, что такое по-немецки «Schatz»?

Богатство, сокровище, клад. Полковник кивает: отец кое-как говорил по-немецки, до войны все учили немецкий язык. Так вот, попал он на шахту с одним лишь желанием — жить. Хотя, как представишь себе: война неизвестно чем и когда закончится, что с семьей — непонятно. Трудовой лагерь — не лагерь уничтожения, но из тех, кто просидел всю войну, уцелела одна десятая.

Пристроиться переводчиком? Нет, это было исключено. Во-первых, чтоб затеряться, надо быть как все, а во-вторых, нормальные люди в лагере были настроены исключительно по-советски. Только подонки имели дело с немцами больше, чем заставляют. Шац вел себя подругому: он выполнял не одну норму, а две. За это давали премии — хлеб, табак. Бросил курить. Единственная, можно сказать, радость, а бросил — чтобы еды было больше, чтоб работать, выполнять план. У товарищей табак на еду менял и всегда был сыт. Когда поднимался из шахты первым, воровал у охраны — картошку, яйца, хлеб. Только еду. Били, когда ловили, сильно били, каждый раз — двадцать палок. Немцы, порядок. Вся спина была черной от палок. Били, но не убили.

— Так и не узнали, что отец ваш — еврей?

— Пока шла кампания по выявлению — нет. В бане его прикрывали, для своих он придумал что-то.

— Фимоз.

— Вот-вот. Потом узнали. От наших же и узнали.

Когда открылось, что Шац еврей, жить ему стало существенно тяжелее. Вроде как «полезный еврей» — слово на этот случай у немцев было. Норму уже выполнять приходилось — тройную. И терпел — от немцев и от своих. Но настоящих садистов в лагере было немного. Охранники тоже — обычные люди.

— Средние, — подсказываю я.

— Да, средние, — полковник не замечает иронии.

Садистов немного было, не больше, чем теперь, но одна была — жена коменданта лагеря. Красивая баба, говорил отец. Туфлей любила ударить в пах. Штаны при себе снимать заставляла. Развлекалась, в общем. Доразвлекалась.

Освобождали их американцы. Делали так: окружали лагерь и ждали, пока охрана сдастся и заключенные ее перебьют. Сутки могли ждать, двое. Выдерживали дистанцию. Обычная для американцев практика. Немцы к ним в плен хотели, но зачем им пленные немцы?

— Что он с ней сделал? — спрашиваю.

— Изнасиловал. Понял? Первым.

— А потом? Потом что? Убили?

— Ну, наверное, — пожимает плечами. — Немцев всех перебили, вряд ли кто-нибудь спасся.

Мы некоторое время молчим.

— Скажите, как отец ваш потом относился к немцам?

— Нормально. Почему «относился»? Жив отец. Злится только, что пенсию немцы не платят. Он нигде у них по документам не проходил как Шац.

Жив отец его. И что делает?

— Ничего он не делает, что ему делать? На рынок любит ходить. Бабу эту немецкую вспоминает. Раньше, пока была мать, молчал, а теперь чаще, чем о собственной жене, говорит.

В кабинете почти темно. Мне вдруг хочется поддержать полковника, хотя бы посмотреть ему в глаза, но он сидит спиной к окну, и глаз его я не вижу. Пробую что-то сказать: про недержание аффекта, про старческую сексуальность. Принадлежность к врачебной профессии как будто дает мне право произносить ничего, в общем, не значащие слова.

— За всю войну, — говорит полковник, — отец мой не убил ни одного человека. И если бы американцы твои освободили его как надо, по-человечески, теперь бы он немецкую бабу эту не вспоминал.

Полковник кончил рассказ и постепенно впадает в летаргию. Наверное, надо идти?

Спрошу напоследок:

— А что флажки у вас на карте обозначают?

Он вдруг широко улыбается, в полумраке видны его зубы:

— Ничего не обозначают. Флажки и флажки. Просто так.

Ну что, я пошел?

— И куда ты пошел без шапки? — спрашивает полковник. — Шапка есть?

— О, даже две: кепка и теплая, шерстяная.

— Надень шерстяную.

Петрозаводск: темень, холод, лед, улицы едва освещены, ничего не разберешь.

Вечером встречаю на конгрессе молодого человека с красивым голосом, того самого, из поезда, он делится впечатлениями от города, говорит: «Такая же жопа, как все остальное», и выражает желание продолжить знакомство в Москве. Пообедаем вместе? Чур, я плачу. Между прочим спрашивает меня:

— Разузнали про давешних побиенных? — Молодец, нашел слово.

— Нет, — отвечаю я. — Нет.

Февраль 2010 г.

Маленький лорд Фаунтлерой

рассказ

Эмиль, что за имя такое — «Эмиль»? — спрашивает неизвестная медсестра. Не с любопытством спрашивает — с осуждением.

Он заходит в сестринскую, она не смущена, смотрит прямо, недоброжелательно. Такое имя, не извиняться же. Пусть. Привыкнут, одобрят — и имя, и всё.

Здесь он смотрит больных по субботам: в реанимации и так, кого пришлют. Эмиль у них единственный кардиолог.

Не город, но и, конечно, не деревня, что-то промежуточное, средний род — предместье, вот правильное слово. Обитателям дач по ту сторону железной дороги оно является в снах, у всех почти одинаковых, местом для несчастий, бесформенным кошмаром. Даже по хозяйственным делам там не стоит бывать, да и переезд испокон века заслоняют бетонные тумбы, так что — только пешком или на велосипеде. «Ослика заведи», — советовали остроумно. Эмиль купил мотороллер.

Итак, если двигаться из Москвы, то по левую руку от железной дороги располагаются дачи, а по правую — хаос: многоквартирные дома, промышленность, серые бетонные учреждения. Промышленность в последние годы захирела, и, как говорят, к лучшему, если иметь в виду качество воздуха и воды, люди же в домах продолжают жить и, хоть и вяло, — размножаться. А в целом поменьше бы думать про то, что творится за бетонными тумбами, — оно, глядишь, и сниться перестанет.

Вот дачи хорошие тут, классические: участки по полгектара, сосны, песок, не грязно никогда, много неба, один недостаток — отсутствие далей. Поезда не мешают, к поездам привыкли, а вот далей и большой воды, хотя бы реки, не хватает. Участки большие, очень большие, с почти одинаковыми домами — на две семьи, каждой по этажу. Теперь это кажется анахронизмом — где privacy? — но дачи строили в конце двадцатых, для бывших политкаторжан, тогда и мечтать не приходилось о большей отъединенности, да и слова такого не было — privacy.

Бывших политкаторжан нашлось в свое время на восемьдесят с чем-то участков. Дачи с той поры, конечно, по многу раз сменили хозяев. Однажды на дне антресоли Эмиль нашел справку: в тысяча восемьсот восемьдесят первом году гражданка такая-то — дальняя, непрямая родственница — участвовала в цареубийстве. Справка выдана по месту лечения, печати, подписи, дата — двадцать пятый год. Эмиль убрал справку, не стал никому показывать, пусть полежит.

Вот так — дача, не хуже, чем у многих, даже лучше, и ребенку полезно: хвоя. Как же он очутился на той стороне? Улыбался устало: зачем спрашиваете, я же, мол, врач. Соседку отвезли с сердцебиением, мерцательная аритмия, знаете, что это? Ничего, стукнули током тетеньку, вылечили. А совсем близким людям объясняет: внутренняя потребность.

Странное поведение, что и говорить. Боря, институтский товарищ, нейрохирург, улыбается широко, зубы у него изумительные:

— В любви к народу упражняешься, Швейцер? Или семья надоела? — Было всегда в Эмиле что-то неправильное. Лучше б докторскую дописал.

Да нет же, он только по субботам, при чем тут семья? Один на один с больными, как в юности. Боря все пристает, ему можно: набрал для Эмиля лекарств у себя в отделении. Боря лысоватый, плотный, мясной: крепкие руки, толстые пальцы, не хватает лишь волосатой груди из разреза пижамы. Они с Эмилем работают в одной многопрофильной клинике, разные кафедры, разные корпуса, у Бори дача по той же ветке неподалеку, и карьеры складываются похожим образом.

— В кого ты получился такой… — ищет слово, — аристократ? Был ведь, как все, пионером. Другие, что ли, тебе книжки давали, чем нам? — Боря им недоволен: тоже мне, доктор Гааз, «спешите делать добро».

Какую книжку Эмиль сам прочел — первую? Должен помнить.

— «Маленький лорд Фаунтлерой».

Про что эта книжка, и кто ее автор, Эмиль не знает. Надпись на ней была, маминым почерком, тогда еще твердым, красивым, и даже не скажешь, что женским: «Чтоб жизнь тебе не мешала становиться добрее и лучше» и день его рождения, шесть лет. Учили: быть хорошим. Зачем быть хорошим, не объясняли, и так ясно. А надпись эту и название он помнит: «Маленький лорд Фаунтлерой».

Полставки ему предложили, с платных услуг, хозрасчетные. Эмиль и не думал про деньги. Почему нет? Он согласен. Сколько возьмет себе? Как-никак с собственным оборудованием… Оборудование не вполне собственное, из клиники, все маленькое, переносное, в понедельник Эмиль его возвращает.

— Половину.

Женщина-замглавврача улыбается, хотя тут не принято. Эмилю она не удивилась: мало ли зачем москвичу их больница? Наука, то да се, знаем. Деньги никогда не лишние, но пятьдесят процентов — заведомо многовато.

— Женщина к нам приходит, знаете, умерших одевать, подкрашивать, все такое, берет только тридцать.

Надо же, вот кто его конкурент! Теперь, похоже, он обеспечен историями, это вам не Москва. И там, понятное дело, разнообразие: вот у них тысяча двести сотрудников на четыреста коек, так что все, кто лечатся, — или родственники врачей, или активные люди, приезжие, или — за деньги. Истории случаются, конечно, но келейно, камерно, до Эмиля редко доходят.

А этой самой женщине он ничего не скажет, все останется между нами, entre nous, понимаете? Впрочем, — широкий жест, не зря, видно, Боря дразнится аристократом, — Эмиль готов и бесплатно, и… как угодно.

— Бесплатно? — Вот это зря. Так его надолго не хватит. Она поводит головой влево, вправо. — Каждый труд должен быть вознагражден.

Правда, зря он, само как-то вышло. Не хотел никого обидеть. Да и параллельные деньги, пусть маленькие, пригодятся.

— В рабочем порядке решим, — произносит новая его начальница.

Паспорт, диплом, копия трудовой, ага, ординатура, кандидатская. Все, устроился.

Он идет через двор, осматривается: несколько корпусов, охрана, как у больших. Надо же, уже устал. А потому что жарко, ужасно жарко, и ведь еще только май. На даче не так. Ну да, тут асфальт.

Медперсонал: все серые, вежливые, движутся тихо, силы берегут.

— Инфаркт. Посмотрите, если желаете.

Что значит «желаете»? Стесняются попросить, думает Эмиль, и смотрит. Нет тут никакого инфаркта, все отменить — и домой. Чем не веселье? Все здесь им внове, и кое-что получается, а вот — не весело. И медсестру ему дали — кусок глины, младше Эмиля, но кажется старше. Все тут знает, смотрит внимательно, без улыбки, все делает. Зубы у людей плохие, оттого и не улыбаются. Как на картинах старых мастеров, — заключает Эмиль, старается всех любить.

Жаркий двор, он сюда вышел побыть один, выглядывает из-за деревьев: приходят и уходят люди, с ошибочными диагнозами, случайными назначениями. Почему не ставить диагнозы правильные? — ставят же они неправильные. Ничего, скоро он все улучшит. Эмиль устраивает семинар, но говорит на нем только он, сотрудники явились, терпят, молчат.

Больных у Эмиля прибывает, и иногда он выбирается по ту сторону тумб и в пятницу вечером, и, когда позовут, в воскресенье. И стало прохладнее, начало июня выдалось холоднее мая.

— Какие-то они беспородные, — жалуется Эмиль на коллег и на пациентов.

Чему удивляться? «Участвовала в цареубийстве» — вспоминает он ту бумажку. И все-таки прежде, во времена своей юности встречал он еще на лицах людей породу, не наследственную — приобретенную, книжную, а тут — о какой книжности говорить, когда отсутствует элементарная сообразительность.

— Это трудно, но не невозможно, — объясняет он медсестре.

Речь про то, как перевести тяжелого больного в Москву. Сестра растеряна: так возможно или нет?

Впрочем, надо присмотреться: всюду жизнь, всюду люди должны быть симпатичные и не очень, и не заключена ли нравственная ошибка в самом этом слове «они»?

В середине июня замглавврача просит Эмиля явиться в рабочий день. — Заболел кто-то ценный? — Нет, вызывают в «органы», для беседы. — Зачем? — Разве можно об этом по телефону? — Начальница его спокойна, и Эмилю пугаться нечего.

Один из массивных серых домов, заметных из электрички: здесь эти самые «органы» помещаются. Возле проходной его ожидает старший лейтенант, ему лет тридцать, а может быть, и не тридцать, Эмиль уже понял, что возраст он определять не умеет. Вежливый, за руку здоровается, лицо некрасивое, в оспинах. Лейтенанта он рассмотрит потом, а пока что они направляются в бюро пропусков, все движется законным порядком.

Страшновато чуть-чуть, да и зачем эти подробности, когда — для беседы? Можно поговорить, например, и в больнице. Нет, у нас так не принято.

Наконец они проходят в кабинет, который лейтенант делит еще с одним молодым человеком. Тот изготавливает из картона скоросшиватели, такие всюду продаются и стоят недорого, и занимается ими все время, пока лейтенант допрашивает Эмиля. В кабинете бедно, даже не бедно, а прямо-таки разруха, нищета, больница и то современнее. На стене карта мира, на подоконнике — газета с окурками, кипятильник, израсходованные пакетики из-под чая.

— Курите? — Лейтенант протягивает пачку.

— Нет, — зачем-то врет Эмиль. — Могу я поинтересоваться…

Потом, ему все объяснят, а пока пусть послушает: против себя и ближайших родственников он может не свидетельствовать. Понятно? Тогда распишитесь. Еще минуточку внимания: о каких именно родственниках идет речь. Муж — жена, сын — дочь… Список заканчивается неожиданно: дед, бабка. Эмиль смеется, чуть заискивающе:

— Прямо написано — «бабка»?

— Да, таков юридический язык, — его собеседник тоже улыбается, ласково.

Все? Нет, теперь Эмиль сам прочтет статью про то, какая ответственность предусмотрена за ложные показания. И за отказ от дачи показаний. Значит, он вызван свидетелем?

— Ладно, какой там… — лейтенант машет рукой: поступил сигнал, и они его отрабатывают.

Эмиль рассматривает книгу: странно издан уголовный кодекс, с карикатурами. А лейтенанту нравится: расслабляет. Наконец он показывает Эмилю бумагу, ту самую, которая — сигнал. Имя автора ничего Эмилю не говорит, и он его сразу забывает. Чужие люди явились в наш дом — вот общее настроение бумаги, про него писано, про Эмиля. А вывод такой: не позволим! Ничего не позволим: опытов над людьми, трансплантации наших граждан на органы. Поэтому лейтенант и пригласил Эмиля: имеет он отношение к трансплантации? Нет? Так и запишем. Лейтенант вздыхает и принимается печатать протокол: медленно-медленно, все старенькое, допотопное.

А что Эмиль вообще думает о трансплантации? — Не решение проблемы, конечно, но в отдельных случаях… Некоторым из его больных пересадка сердца сильно удлинила бы жизнь. Да только нет никакой у нас трансплантации. А органов хватает — вон сколько аварий и катастроф. Но тут знаете, какая организация нужна? Заморозить, доставить, быстро врачей собрать. У нас и простых-то вещей нет, а уж трансплантации…

— Эх, лента стерлась вся, — опять вздыхает лейтенант.

Давно не видел Эмиль матричных принтеров. Он решается теперь покурить, смотрит в окно: надо же, скоро вечер. Сосед лейтенанта уходит, где-то там, в районе дач, спускается солнце. Наконец и лейтенант доделывает работу и принимается за рассказ об успехах их службы, об огромных технических достижениях, о том, какие они молодцы. Единственная некоррумпированная организация. Вот ведь, кто б мог подумать.

Вроде, можно уходить, сейчас лейтенант подпишет пропуск. И вдруг он просит Эмиля ответить еще на один медицинский вопрос:

— Скажите, грыжа диафрагмы — это очень опасно? — как он разволновался, даже голос стал выше.

— Нет, что вы! — восклицает Эмиль, его отпустило. — Ерунда. Не ложитесь сразу после еды — вот и все.

Оказывается — не всегда ерунда. У лейтенанта ребенок умер от этого, двухлетняя девочка. Операцию сделали — и умерла.

— Где? — теряется Эмиль, трудно все время вот так перестраиваться. — Не у нас?

Нет, девочка умерла в Москве, в ведомственной больнице. У нас таких операций, сказали, не делают. Так и есть… А недавно у лейтенанта еще одна дочь родилась, какова вероятность, что — с грыжей?

За последние несколько минут лейтенант очень изменился. Или это свет так падает? А про грыжу Эмиль почитает, поспрашивает.

Вечером в субботу двадцать первого июня на дачу к нему заезжает Боря: футбол посмотреть, после грозы телевизор у него не работает. Эмиль к футболу равнодушен.

— Великая игра, — объясняет Боря. — Кульминация всего мужского: удар — гол. Как секс. — Жене и ребенку лучше не слушать. — Только футбол еще лучше, с бабой там — мало ли, облажаешься, а тут полтора часа чистого кайфа. Понятно?

Да понятно, все Эмилю понятно.

Наши выиграли, и Боря собирается уезжать — очень довольный: не хвост собачий, в четверку сильнейших вышли. Крякает удовлетворенно: хороший тренер у нас, голландец! Он, Боря, всегда говорил: надо брать иностранного специалиста. Жалко, Эмиль так ничего и не понял в футболе.

— Будь проще, — советует Боря, — и к тебе потянутся люди.

Хочет ли Эмиль, чтобы к нему тянулись люди? Вроде, не особенно.

— Аристократ, аристократ, так и есть, дайте ручку поцелую.

— Перестань, — просит Эмиль, — не кривляйся.

— Слушай, а они тебя любят — там? — показывает в сторону станции.

— Смотря кто, Боря, нет никаких «они». — Рассказывает немножко про лейтенанта и его дочерей, эх, так он и не почитал про диафрагмальную грыжу. — А любят ли? — Эмиль задумывается. — Если честно: не любят, нет.

— Ну и чего ты цацкаешься с ними? Совесть замучила? Знаменитое чувство вины? — Тут, может быть, Боря и прав: чувство вины, перед всеми — сначала родители, теперь жена, ребенок — Эмилю присуще. А уж перед некоторыми больными он как виноват! — навсегда.

— А тебя, Боря, — хочется ему спросить, — совесть ни за что не грызет? — Нет, не грызет, конечно: он ей не по зубам.

— Ладно, — Боря хлопает товарища по спине, — все будет кока-кола, живи футболом! — и уезжает, а из-за станции слышится рев: «О-ле, о-ле, о-ле, впе-ред, впе-еред…» Там грохот, рев, салюты, сигнализации у машин надрываются, у нас на дачах пока спокойно. «Оле, оле» — да, развивается язык. Пьяная, плавающая, наглая интонация.

Днем в воскресенье, двадцать второго июня, передают: «Скорбь, связанная с годовщиной начала войны, разбавляется нашей общей радостью о вчерашней победе». И тут же звонок: все понимаем, но нельзя ли срочно — в больницу?

На «скорой» оживленно. Здоровенный дядька лет тридцати, еще фельдшер, милиционер, еще человек какой-то со стертой внешностью — в пиджаке, а на кушетке — парень, крепкий такой, качок. Фамилия его — Попров, семнадцать лет. Плохо именно ему, сердце болит. Стоило ли ехать? Эмиль смотрит парня, слушает, кардиограмма, то-другое, так и есть — здоровехонек. Нервничает только, дрожит он очень, оттого и помехи на кардиограмме, а так — ничего. Надо писать заключение.

— Фамилия как? Попов?

— Попров, — ревет здоровенный дядька. — Попров Алексей! — Он не знает, кто такой Попров? — Совсем, что ли, отмороженный? А-а-а, нездешний… С дуба рухнул, нездешний?

Милиционер выталкивает дядьку за дверь.

— Кто он ему? — не понимает Эмиль. Для отца, вроде, молод. Ну так, дядя. Помощник отца вообще-то, по общим вопросам, ничей он не дядя. — И что натворил задержанный? — равнодушно спрашивает Эмиль, как свой, иначе ничего не узнаешь. Да так, таджика отмудохал бейсбольной битой. Попраздновал. — Бита-то зачем? Откуда вообще тут биты? У вас что тут — бейсбольный клуб?

Ржут все, даже, кажется, Алексей.

— Один? — спрашивает Эмиль фельдшера, пока Попрова поднимают, дают одеться.

— Кто с тобой еще был? — орет на Попрова милиционер.

Разве так на ходу допрашивают?

— Касаемо этого, гражданин начальник…

Ишь ты, набрался слов. Попров оскаливает зубы. Он своих не продает. Вот так, принципы. Зубы у него крепкие, белые, еще мощнее, чем у Бори. «Врежут раз — и расколется», — думает вдруг Эмиль. Ладно, он только врач, и чем отвратительнее подопечный, тем сильнее надо стараться.

— На вот таблеточки — успокоишься, — принес ему пачку, из личных запасов.

У Эмиля из-за спины появляется чья-то рука, неприметный человек забирает таблетки.

— А вы ему — кто? — спрашивает Эмиль и его.

— А я ему, — отвечает неприметный, — начальник изолятора.

По-простому — тюрьмы. О, это запомнится.

— Послушайте, уважаемый!.. — обращается к Эмилю начальник тюрьмы, что-то он должен ему разъяснить.

— Доктор, — подсказывает Эмиль, — говорите: «доктор».

— Наша система, доктор, чтоб вы не подумали, работает медленно, но…

Но — что?

В коридоре — его медсестра, откуда она тут в воскресенье? Расстроена: жалко Алешу ужасно, знала еще ребенком. — И какой он был ребенок? — прямо удивил ее Эмиль своим вопросом: дети все хорошие. Жизнь себе Алеша испортил, жалко. В секцию самбо ходил, собирался стать стоматологом. — А этого, таджика, не жалко? — Да, жалко, конечно, тоже человек. Где он, кстати? — Тут он, в реанимации, на искусственном дыхании. Желаете посмотреть?

Чего уж там, давайте. Таджик, худой, черненький, без сознания. Сколько ему? Двадцать два. Впечатление, что гораздо меньше, совсем мальчик. Татуировок нет, кожа смуглая, кровоподтеки. Глаза закрыты марлей. Снял, посмотрел зрачки, глаза у таджика серые. Муха по плечу ползает, пошла вон! И руки посмотрел: ни ушибов, ни ссадин — ни с кем он не дрался. — Ночью к нам поступил: кома, переломы лицевого черепа, ребер. Не по вашей части. — Из мочевого катетера капает мимо банки, поправьте. Грустно все это выглядит. Монитор, аппарат искусственной вентиляции — все кажется живее мальчика. Сердце еще послушал — тут все нормально, пока. А мозги живые? Кто же их знает…

А где старший Попров? В Европе он, наших поддерживает, двадцать седьмого — полуфинал. Побеспокоить бы можно было вашего Попрова. Нет, Попрова, по-видимому, лучше не беспокоить.

Эмиль возвращается на дачу, ест, станет прохладнее — и в Москву. Но после еды Эмиль засыпает и спит долго, а проснувшись, думает: Попров-младший, Алеша, умница-стоматолог, купил, значит, биту… Вот тебе и самооборона без оружия. «Брата» смотрел неоднократно, любит. У таджикского мальчика на шее штука какая-то металлическая — не крестик, не амулет: имя, может быть? — мама надела, перед тем как поехал сюда. Зачем ехал? А все едут. Люди поступают как все. «Не убивай, брат», — просит мальчик. А Алеша Попров улыбается во весь рот и — по накатанному: «Не брат ты мне, гнида черножопая!» И битой — куда придется.

Тяжесть, Господи, какая тяжесть… Звонит, сонный, Боре:

— Физкультпривет, — говорит. И молчит. — Ты уже с дачи уехал? — И опять молчит. По шуму в трубке ясно: уехал.

— Чего надо? Чего молчишь?

— Собираюсь с духом, попросить, — эх, лишь бы вышло! И просит.

Нет, Боря уже уехал. Ох, fuck.

— …Сказал бедняк, — отзывается Боря.

Удачно вышло, и вдруг:

— О-кей, разворачиваюсь. — Хороший он, Боря.

Через полтора или два часа они стоят возле больницы, Эмиль курит, они говорят. Плохо дело, еще хуже, чем предполагалось. И все-таки надо в Москву везти, томографию головы сделать, какой-то шанс есть. Хорошо, Боря его заберет, с ребятами договоримся. Выписку давай, паспорт, консультацию мою запиши. Родных нет? Что он, совсем бесхозный?

В пустой ординаторской Боря с Эмилем пьют кофе, болтают на национальную тему.

— Таджики арийцы. Что бы это ни означало.

— Да? — Боря не знал, думал, хачики.

— Хач, кстати, — Эмиль интересовался, — по-армянски — крест.

— Крестики. Тоже неплохо. Крестики-нолики, — Боря шутит из последних сил.

Перевозка приходит под утро.

Хороший он все-таки, Боря.

— Ты тоже ничего. Маленький лорд Фаунтлерой. — Оба едва стоят на ногах от усталости. — Теперь ты их благодетель. Такого больного перевести, а! Ничего, довезем. Кто не рискует, не пьет шампанского. Хочешь шампанского?

Эмиль качает головой:

— Что-нибудь придумают нелестное, вот увидишь, — но и сам не очень верит в то, что говорит. Такое даже эти оценят.

На неделе он отвлекается от истории с таджиком, да и не теребить же Борю каждый день. В пятницу утром, проезжая мимо спортивного, вспоминает, останавливается. — Биты? Да, сколько угодно. — А… варежки такие и шары для бейсбола? — Нет, не поступали. Мы не в Чикаго, моя дорогая, — вдогонку.

Собравшись с силами, он звонит-таки. Боря расслаблен: снова жара, в футбол наши слили. Германия с Испанией в финале, две страны фашистского альянса. Работы, как всегда летом, мало.

— А этого нашего, — Эмиль называет таджика, — куда дели?

— Куда что, — отвечает Боря самым естественным тоном. — Сердце в Крылатское уехало, легкие — на «Спортивную».

Разобрали таджика на органы, короче говоря.

— …С легкими лажа вышла: хотели оба взять, а взяли — одно.

Опять Эмиль молчит в телефон.

— Почки еще есть, — наконец произносит он тупо.

— А почки как-то никому не приглянулись, — хмыкает Боря.

Зачем он смеется? Этого делать не следует.

— Доктор, вам показалось, — отвечает Боря. — Смерть мозга, умер он. Вот так. Мы его и смотрели-то в сущности мертвым.

Знал Боря, что так получится, или нет, когда увозил? Эмиль его все-таки спросит. По крайней мере, имел он в виду — возможность?

— Когда разворачивался на шоссе — не имел, а потом, когда забирали, то да, подумал. Я, видишь ли, нейрохирург. Никто тебе ни в чем не виноват. И потом: господин кардиолог, вы что-то имеете против трансплантологии?

Эмиль вспоминает про «если зерно не умрет…», про «жизнь за други своя…». Нет, там другое, там добровольно…

— А у нас — презумпция согласия, слышал? «Нравится — не нравится, спи, моя красавица». Иначе вообще бы органов не было. Пьяный завтра тебя или меня на «КАМАЗе» задавит — и распотрошат за милую душу. Хотя сам знаешь, все у нас через жопу. Один раз четко сработали — ты и то… Ну помер бы твой таджик, как другие, — лучше было бы, да?

Может быть, и лучше, Эмиль не знает. Смерть мозга, Боря сделал, что мог, это ясно, но зачем…

— Зачем — что? — Боря уже очевидно устал.

— Эти словечки… — Да-да, в словечках все дело.

И что Эмиль объяснит теперь тем, за бетонными тумбами?

— А ты скажи им, что таджик их, возможно, две человеческих жизни спас. Шире надо смотреть. У нас ведь — никакой личной корысти.

Корысти, Боря, корысти. Кто говорит про корысть? Правда, не ссориться же им в самом деле. Жизнь одним таджиком не заканчивается, в медицине всегда так.

— Неврачебный разговор у нас вышел какой-то, дружище, — говорит Боря примирительно. — Никто не знал, что так будет. — Да, печальная сторона профессии. — Ну все, брат, давай.

Конец связи. Достаточно.

Вечером безо всякой аппаратуры Эмиль отправляется на дачу, где ждут его жена с ребенком, необходимость вырубить разросшиеся клены, поменять насос, оформить собственность на землю. Всё как у всех.

За бетонные тумбы он больше не ездил.

Август 2009 г.

Цыганка

рассказ

Он и человек разумный, и врач неплохой, мы хотим лечиться у таких, если что. Врач, две работы — денежная и интересная. На интересной он думает: настоящая работа, врачебная, денег только не платят. А человек он молодой, ему нужны деньги. Дети маленькие, сиделка для бабушки, машина ломается, много желанных предметов, много всего вокруг, не стоит и объяснять. Но дольше, чем на несколько секунд, он о деньгах не задумывается. Нужны — и всё.

Денежная работа, напротив, вызывает долгие размышления. Я небесталанный, думает он, молодой — бабушка жива, разумеется, молодой, — надо многое успеть, на что я жизнь трачу? Он знает, на что ее тратить: жить, думать, чувствовать, любить, свершать открытья. Отец ему говорил, назидательно, тяжело: занимайся тем, что имеет образ в вечности. И стихи читал, эти и другие. Давно это было, больше десяти лет уже, как нет отца.

Интересную его работу вообразить легко: смотреть больных в клинике, радоваться, когда помог, сделал что-нибудь новое, диагноз редкий поставил, огорчаться — ну тоже, конечно, — когда больные умирают или приходится много писать. Того и другого хватало: скоропомощная больница, дежурства, но он был хорошим врачом, мы уже говорили.

Кое-как платили и здесь: благодарные больные, их родственники. Гонораров он себе не назначал: мало ли что — все, он — не все.

Денежную работу представить себе сложнее. Вот что это было: возить за границу больных эмигрантов. Есть такая организация — отправляет людей насовсем в Америку, под присмотром. Евреи, баптисты, бакинские армяне, курды, странные люди — куда они едут, и как это все работает? Люди странные и занятие странное — возить их, но платят хорошо: шестьсот долларов за перелет — разве мало?

И вот сегодня, в пятницу, — передать дежурство, забрать медицинские причиндалы, попасться на глаза начальству и к часу — в аэропорт, в Америку лететь, в который раз? — он давно уже сбился со счета. Быстренько сдать больного — да, надо еще из Нью-Йорка долететь до конечного пункта, на этот раз близко — Портленд, там его встретят друзья: два часа — и они уже в Бостоне, и в Америке все еще пятница. Деньги заплатят в Нью-Йорке, с больным он расстанется в Портленде, друзья — муж с женой, его однокурсники, рано поженились, рано уехали, любимые, надежные — не дадут истратить ни цента, а утром отвезут его прямо в Нью-Йорк — как раз туда собирались, они любят Нью-Йорк, они любят все, что идет их с ним дружбе на пользу. Будет суббота. Он вернется домой в воскресенье, выспится — и на работу, главную, интересную. Так каждый месяц.

Но когда он собрался уже идти, выходит заминочка — Губер. Больную одну надо глянуть. Губер — заведующий коммерческим отделом — обидчивый, вялый, мстительный, в сознании врачей — вор. От коммерческих больных — одни неприятности, а деньги все равно не врачам идут. Заметьте, Губер не сам просил, через медсестер. Сам бы он выразился в том духе, что вам, мол, все равно делать нечего, тетеньку посмотрите, пожалуйста.

Хорошо, он посмотрит, но быстро. Где она? — в коридоре.

Сестра, тихо:

— Цыганка.

Он цыганку одну уже полечил месяца два назад. Странная была женщина, нетипичная. Сестры предупреждали: поосторожнее с ней. Молча разделась — по пояс, как велено, без обычных вопросов: «Бюстгальтер снимать?» Торжественность и презрение. Молча повернулась на левый бок, когда надо было. Без шуршания женского, безо всяких фру-фру, без «Ой, это сердце мое так булькает?» Очень резко взяла заключение. Кажется, сказала: «Спасибо». Чувствовалось: ненавидит она их, — слово в голову пришло — вертухаев. Раз в форме, пускай в медицинской, в халатах, в пижамах, то кто же они? — вертухаи. Куда она так торопится? Сестра объяснила: женщина в микрорайоне известная, наркотики продает. Сестры всё знают, они ведь живут тут, им удобней работать по месту жительства. Так что торопится женщина — дело делать. Сын у нее еще — взрослый, девятнадцать лет, не в его дежурство это было, — умер. Вот отчего такая торжественность. Ладно, ничего серьезного, да и цыганка она какая-то ненастоящая. Худая, стриженая. С фамилией искусственной — что-то такое, как будто русское, цирковое. Замужем, интересно? Сестры и это знают: первый — повесился, нынешний муж — без ног, попрошайка.

Хватит нам ужасов. Сегодня другая цыганка. Та была относительно молодая, эта — старая.

— Что у них с нашим Губером? — удивляется медсестра. — Всей правды мы никогда не узнаем.

— Зовите ее, быстро только.

Суетливая бабка с невнятной речью, рыжие, неаккуратно крашенные волосы, руки грубые, отеки вокруг перстней, отеки лица, ног. Пестро одета бабка, наши не так одеваются.

Сестра ворчит: вот укуталась!

— Тепло уже, бабушка, апрель!

И что, что апрель? — ей всегда холодно.

Хорошо, хорошо, что ее беспокоит? Они спешат.

Цыганка мямлит, не разберешь. Сколько ей лет? Она и возраст назвать свой не может!

— Бабка, ты не в гестапо, — взрывается медсестра, — говори!

Нельзя так с больными, особенно — коммерческими, от Губера.

Им надо записать ее год рождения.

— Пиши — двадцатый…

— А на самом деле какой?

— Двадцать восьмой напиши… Тридцатый.

По документам — двадцатый, но не выглядит цыганка на семьдесят девять. Что за галиматья? «Галиматня», — говорит Губер, он из Молдавии, думает — так и надо. Его не поправляют, а за глаза смеются.

Спросим так: сколько ей было во время войны? Не помнит. — Какой войны? — Войну не запомнила? Да где она жила?

Отвечает:

— В лесу.

— В лесу? Что делала?

Сестра смотрит на него: неужели же он не понимает, что они делают?

Цыганка:

— Песни пела.

Песни? В лесу? Давайте, раздевайте совсем.

Сестре его явно не по себе.

— Таблеточки назначь, получше, — просит цыганка.

Раздевайте, раздевайте. По кабинету распространяется удушливый запах.

— Обрабатывать надо опрелости, — злится сестра. — Ну и вонь!

Протрите вот тут. И тальком. Нечистая бабка, что говорить.

Он смотрит ее на аппарате — сердце большое, хорошо видно. Действительно, сильно больная. Положить бы. Сейчас он распорядится. Сестра возражает: пропадет что-нибудь из отделения, кто будет отвечать?

Бабка и сама не хочет лежать в больнице:

— Таблеточки получше назначь…

Ладно, пятнадцать минут еще есть, йод давайте, спирт, катетер, перчатки стерильные, новокаин. Ставит метки на спине у нее фломастером:

— В легких вода накопилась, сейчас уберем, — про плевральный выпот.

Сестра качает головой: только посмотреть просили, Губер недоволен будет. — А мы ему ничего не скажем, вашему Губеру. Проводить через кассу не надо.

Что там бабка бормочет? — Она не русский человек, не может терпеть боль. — И не придется, укольчик и все.

Пусть жидкость течет, он напишет пока.

Полтора литра в итоге накапало.

— Легче дышать?

То-то же. Он дописывает заключение.

— Пусть дадут ей таблетки получше, — просит цыганка, снова уже одетая, — и будет им счастье.

— Счастье? — кривится сестра.

Он знает, что она хочет сказать: от цыган — все несчастья. Нет, он кривиться не станет — не из суеверия, а так.

— Таблеточки получше, — повторяет бабка, — и чтоб сочетались, ты понял… — зубы оскаливает золотые.

С чем они должны сочетаться? С гашишем? Или с чем пожестче? Бабка пугается: зачем так говорить? Рюмочку она любит, за обедом.

— Ну, если рюмочку…

Да, отличные таблетки. И сочетаются.

Счастье, — думает он, — надо же! Счастье.

Цыганка принимается совать ему смятые деньги. Там одни десятки, ясно видно. Он отводит ее руку — какая, однако, сильная! — а сам понимает: все дело в сумме, были б тысячные бумажки, он бы, возможно, взял. Так что гнев его — деланный, и всем это ясно, кроме, как он надеется, медсестры.

— Разве можно в таком виде к доктору приходить? — возмущается та, выпроводив цыганку.

Какая медсестра у него — нервный, западный человек! Окна открыла настежь, прыскает освежителем. Всё, он пошел.

— Вы меня извините, — произносит сестра, — но таких вот, как эта, вот честно говоря, ни капельки не жалко. Таких, я считаю, не следовало бы лечить.

Сейчас она скажет, что Гитлера в принципе не одобряет, хотя кое в чем… Какой там западный человек, просто дура! Выходя уже из больницы, обгоняет цыганку. Та хватает его за рукав: дай погадаю! — Нет, мерси. Дорога дальняя, он и так знает, что его сегодня — причем уже — ждет.

Он ездит в Шереметьево на машине — и долго, и расточительно, но он привык, хотя всех-то вещей с собой — медицинская сумка, книжка, рубашка, трусы-носки. Все, кроме сумки, он сегодня забыл, забыл почти сознательно: так и не придумал себе чтения, а переоденут его бостонские друзья — после поездок к ним в его гардеробе всегда происходят улучшения. Читать он не будет, послушает музыку, у него с собой ее много и на любое состояние души.

В Шереметьеве его ждут огорчения. Во-первых, что, впрочем, не страшно, больная досталась тяжелая — старушка с ампутированными ногами, слепая, с мочевым катетером, у старушки сахарный диабет. Предстоит колоть инсулин, выливать мочу, каталки заказывать. С ней, однако, разумный с виду муж — ничего, долетим. Много хуже другое — он промахнулся с Портлендом. В билете не Портленд, штат Мэн, меньше двух часов на машине от Бостона, а другой Портленд, штат Орегон, на противоположной стороне Америки.

Надо же так обмишуриться, тьфу ты! Он рассказывает окружающим — люди из таинственной организации, отвечающей, в частности, за билеты, смеются: не такого уровня несчастье, чтоб сочувствовать. Эх, предупредить друзей — вот расстроятся! Он из Нью-Йорка им позвонит. Не несчастье, но лажа.

Ребята из службы безопасности — «секьюрити», русские — знают его давно, не шмонают, а так — поводят руками в воздухе: «Взрывчатые вещества, оружие есть?» — улыбаются, он и им рассказывает про передрягу с Портлендом. — Портленд, — говорят — ничего, не так страшно, вот Окленд есть — в Новой Зеландии и в этой, ну, где? — он подсказывает: в Калифорнии, — да, так один мужик… — Простые ребята, но есть в них какой-то шарм. Ему нравится постоять с ними, поразговаривать. Опять-таки, униформа их, видимо, действует.

Сейчас он — в который раз? — не меньше чем в третий — выслушает историю про то, как американка везла с собой кошечку — их помещают в специальные клетки, сдают в багаж, — а кошечка сдохла, грузчики шереметьевские ее выкинули, чтоб не было неприятностей, а в клетку засунули другую, живую, кошку, отловили тут где-то, и американка настаивала на том, что не ее это кошка, потому что ее была — мертвая, и везла она ее на родину хоронить. Возвращалась откуда-то. Из Челябинска. В прошлый раз было наоборот — американка с дохлой кошкой прилетела из Филадельфии. В сегодняшнем виде история выглядит естественней, и все равно она, конечно, выдуманная, и американцев ребята называют америкосами и «пиндосами» — новое слово, нелепое, «секьюрити» и в Америке не были, — но каждый раз он смеется. Всё, пора в самолет.

— Когда воротимся мы в Портленд, нас примет Родина в объятья! — поет один из парней.

— Прокатился бы я вместо тебя, доктор, — говорит другой мечтательно, — на небоскребы на ихние посмотреть.

Нет, ребята, медицина — это призвание.

— Прощай, немытая Россия! — произносит молодой человек, сидящий через проход.

Стандартный для отъезжающего текст — при нем его произносили не раз. Вначале, когда начинал летать, ждал человеческого разнообразия — эмиграция, серьезный шаг, потом понял: работа — как в крематории или в ЗАГСе, ограниченный набор реакций, а личность всегда остается тайной.

Взлетаем. Перекреститься — тихонько, чтоб не думали, что ему страшно и не пугались, на самом деле — ничего от тебя не зависит. За рулем, на скользкой дороге, в темноте — куда страшнее.

Самолет неполный, но не сказать чтоб пустой. Два места у окна — его. Следующие двое суток предстоит провести в пути. Два дня жизни в обмен на шестьсот долларов. Друг отца, бывший политзэк, рассказывал: труднее год сидеть, чем пятнадцать лет, год — только и ждешь, когда выпустят, не живешь. Что же тогда говорить про поездку длиной в два дня?

Надо бы встать, проведать больную. Или еще подождать? Не лень даже, а профессиональная неподвижность, он всегда презирал ее в реаниматологах.

Дело хоть и странное, но есть в нем свои способы сплутовать. Например, сделать вид, что ты здесь случайно, по своим делам летишь: пассажиру плохо, а тут русский доктор, и лекарства — чудо! — с собой. Стюардессы дарят таким докторам шампанское, разные милые вещи, помогают всячески. А разоблачат — и что? — так, чуть неловко. Они иностранцы, и он для них — иностранец. Если же здоровье подопечного позволяет, можно и не лететь ни в какой Портленд, проводить до самолета — счастливого пути, have a good flight! — и застрять в Нью-Йорке на лишний денек. Имеющим наглость так поступать он завидует, но сам повторять этот трюк не станет: мало ли — случись что, да и от слепой безногой старухи разве сбежишь? Его еще, между прочим, просили за баптистами присмотреть — им тоже в Портленд. С баптистами нетяжело: ни на что не жалуются, таблеток не пьют, да как-то и не болеют особенно, бестолковые только, детей целый выводок — вон, сидят в хвосте — раз забыли одного ребеночка в Нью-Йорке, потерялся в аэропорту, они и это легко приняли — добрые люди найдут, дошлют.

— Как себя чувствуете? — измеряет старушке давление, пульс.

Она в полусне. Отвечает муж: — Как вы пишете в таких случаях — в соответствии с тяжестью перенесенной операции.

Что за операция? — Пятнадцать часов в поезде из Йошкар-Олы.

Мужа зовут Анатолий. Без отчества.

— В Америке нету отчеств.

Действительно нету. Страна забвения отчеств. Самолет — уже американская территория.

Ему хочется знать, что согнало их с родных мест, ему интересны люди, но, во-первых, он борется с привычкой задавать посторонние вопросы, на которые, как считается, у врача есть право, — отчего перебрались туда или сюда? чем занимаются дети? даже — что означает ваша фамилия? И, во-вторых, он боится стереотипной истории. Жили себе и жили, но тут сестра жены, скажем, или его двоюродный брат говорят: подайте бумаги в посольство, на всякий пожарный. Подали и думать забыли, и разрешение, когда пришло, игнорировали. Наконец, бумага: сейчас или никогда. Слово на людей действует — «никогда».

У Анатолия все иначе: у жены появилась почечная недостаточность, скоро понадобится диализ. Надо ли еще объяснять? В Америке сын, инженер.

— В Йошкар-Оле совсем плохо с медициной, считайте — ее просто нет.

Он кивает, думает: эх, если б раньше уехали, а так, конечно, старушка умрет на высоком технологическом уровне, вряд ли ей сильно помогут, — но говорит:

— Да, все правильно. Правильно сделали, что поехали.

— А Портленд — большая глушь? — спрашивает Анатолий. Хорошая улыбка у него.

— Как сказать? В сравнении с Йошкар-Олой…

— Бывали в Йошкар-Оле?

Он отрицательно мотает головой.

— А в Портленде?

— В этом Портленде — тоже нет.

— В Америке — двадцать один Портленд. Я смотрел. Наш — самый крупный.

Анатолий заговаривает со стюардессами, пробует свой английский. Вполне, кстати сказать, ничего. Старомодно немножко, а так — даже очень.

— Благодарю вас, польщен. — Вообще-то он сорок лет английский преподавал в вузе.

Не пора инсулин делать? Нет, пусть он не беспокоится: Анатолий сам. И инсулин сделает, и мочеприемник опорожнит. Отлично. Если что, они знают, как его разыскать.

Снизу земля. Канада уже? Смотрит на часы: нет, Гренландия. Еда, немножко сна, кинишко ни про что. Как там баптисты? Помолились, поели, спят. Позавидуешь.

Наконец-то. Самолет приступает к снижению. Первые десять часов убиты.

Нью-Йорк: ожидание коляски, возня с бумажками, мелкое недоразумение с офицером иммиграционной службы.

— Сколько лет работаете врачом? — спрашивает.

— Уже десять. С двадцати двух. Нет, трех.

— Bullshit, — говорит офицер. Галиматня. Такого не может быть. Русские обязаны служить в Red Army.

Он пожимает плечами. Псих. Можно идти?

Анатолий догоняет его в вестибюле: он все объяснил офицеру. Про военную кафедру и т. п. Офицер просил передать извинения. Удивительно. Извиняющийся пограничник. Точно, псих.

В остальном все идет гладко. Они получают багаж — Анатолия, старушки, баптистов — и снова сдают его — в Портленд. До отлета еще три часа, пусть они посидят пока, он вернется. Надо друзьям позвонить, поменять билеты.

Найти автомат становится все сложнее: теперь у многих тут, включая приличных с виду людей, сотовые телефоны. У нас они только у торгашей, у Губера есть такой… Всё, друзьям позвонил, расстроил их, в Нью-Йорк они, разумеется, не приедут. Когда теперь? — Как всегда, через месяц. В следующий раз — уже точно.

А билет поменять надо так, чтоб ночевать в самолете. Утром он походит по Нью-Йорку, посидит в Центральном парке, в «Метрополитен», если силы будут, зайдет, купит своим подарки. Про «Метрополитен» он по опыту знает, что не зайдет.

Билеты меняют посменно два человека — белый и негр — ребята-врачи прозвали их Белинским и Чернышевским. С Чернышевским не сладить — тупой, но сегодня — ура! — Белинский. Быстро и без доплаты: обратный рейс через четверть часа после прибытия в Портленд. За опоздание можно не волноваться: туда и сюда — одним самолетом. Хоть тут повезло. И еще: Белинский может сделать билет в первый класс, в одну сторону, в счет его миль. Хочет он этого? — Да.

Самолет до Портленда почти совершенно пуст. А в первом классе он и вовсе — единственный пассажир. Стюардесса мужского пола, стюард, можно, наверное, так выразиться, — Анатолий подсказывает: бортпроводник — приветствует их у входа. Красавец-мужчина — в ухе сережка — как там? — left is right? — действует тут это правило? — и пахнет изумительно одеколоном. Ароматный стюард! Конечно, какой там бортпроводник!

— Знаете что, — предлагает стюард, — давайте посадим леди и мужа ее рядышком с вами.

Замечательная идея.

— Видите как? — ему хочется, чтобы Анатолию в Америке нравилось.

Стюард помогает старушке усесться, помогает скорей символически, двумя пальчиками, но все же. Хвалит ее косынку: красивый цвет. И то сказать, если б у нас безногая старушка решила полететь в самолете, то ее, вероятно, и на борт не пустили бы: зачем ей летать? Во всяком случае, она бы до самолета не добралась. А первым классом у нас вообще летают одни жлобы.

— How can I harass you today, sir? — а стюард-то еще и с юмором.

Этого, кажется, даже Анатолий не понял. Тема харасмента — домогательств — в Америке очень чувствительная, все у них так — кампаниями. Вот и переделал стюард «how can I help you?» — чем могу вам помочь?..

— Понятно, понятно. Лучше перевести: «чем могу вам служить?» — мягко поправляет его Анатолий.

Тоже верно.

Удивительно, как такие мелочи поднимают настроение. Итак, что будем пить? Он вопросительно глядит на Анатолия — тот его не осудит? — все-таки доктор при исполнении — и заказывает: «Кампари» со льдом для себя и для Анатолия, апельсиновый сок — для его жены.

— Первый раз пьянствую в самолете, — говорит Анатолий. — Мы с вами теперь — небесные собутыльники.

Чуть-чуть вермута, пьянством это, конечно, не назовешь.

За окном — полная уже темнота, спереди за занавеской что-то жарится и вкусно пахнет, инсулин сделали, таблетки все дали, в руках стаканы — за новую жизнь! — и тут случается неприятность. Вторая за сегодняшний день после промашки с Портлендом, псих-пограничник не в счет.

Он заказывает еду — на всю компанию — себе, Анатолию, старушке — и щеголяет названиями блюд, переводит с английского и обратно — и вдруг их милейший стюард заявляет, что поскольку билет в первый класс имеется лишь у доктора, то господам, которых он сопровождает, полагается только закусочка — snack. Как говорится, nothing personal — ничего личного, таковы regulations, правила.

Именно, ничего личного. Он требует себе тройную порцию еды, дополнительных вилок, ножей, подходит еще стюардесса, морщит лоб, трясет головой, что же они, не понимают?

— Оставьте их, они правы, — просит Анатолий. Тоже мне — Грушницкий! — Оставьте. После нашего бардака, если что-то делается по правилам…

Нет уж, он им покажет mother of Kuz’ma!

Но, как всегда в таких случаях, ни личность Кузьмы, ни кто его мать, американцам узнать не удастся. Выкрикивая свои резкости, он в какой-то момент нелепо оговаривается, он и сам не понимает, где именно, но, конечно, безграмотная ругань, да еще с акцентом, смешна. Стюард — сука! — широко улыбается, стюардесса отворачивается, от смеха подергивает плечами. Остается махнуть рукой.

Скандал разрешается — никому уже не хочется есть, но что-то им все же дают, и они едят — и часа полтора спустя он встает по нужде и через занавесочку, отделяющую первый класс от обычного, слышит, как жалуется стюард: почему они так пахнут, русские? Какой-то специфический запах.

Ты бы попробовал — из Йошкар-Олы в Москву, потом Шереметьево, семнадцать часов лететь… Нашел дезодорант — в первом классе все есть, — опрыскался. Унизительно. Ладно, плевать.

Вот и Портленд. Командир корабля от лица экипажа благодарит вас… Баптисты уходят вперед. Он, старушка и Анатолий — последние в самолете, сейчас приедет каталка. Старушка — не такая уж и старушка, шестьдесят пять лет — просит мужа о чем-то тихо. Причесать ее. Он забирает у них все, что есть, выходит наружу, в холл. Вот он, их сын, один. Достойный, по-видимому, человек. Уставший, тут много работают, очень много.

Встреча сына с родителями. Мать слепа и без ног — видел ее он такой? Объятье с отцом — лучше отвернуться, не слушать и не подглядывать. Тут не принято жить с родителями. А если бы инженеру и хотелось, жена б не дала, старики должны жить отдельно. Поместят их в хороший дом, язык не повернется назвать его богадельней. «Нам и самим так удобней», — говорят старики. Сползание со ступеньки на ступеньку, в Америке все продумано. Его подопечные, впрочем, начнут уже с самого низа.

— Это наш доктор, — говорит Анатолий сыну.

— Очень приятно, — рукопожатие, усталый рассеянный взгляд.

Все, прощайте, не до него им теперь, да и ему через пятнадцать минут возвращаться. И тут вдруг — забыли чего? — баптисты:

— Доктор, пойдемте, пойдем!

Двое юношей увлекают его за собой — туда, туда! — по эскалатору вниз. Что случилось? Он прибегает в зал выдачи багажа и ищет глазами лежащее тело — ничего, все стоят.

Багаж у них потерялся, вот. Братцы, — они ведь все «братцы» — стоило ли его звать? Некому заполнить квитанции? Вас же встречают.

Встречающих не отличить от вновь прибывших: те же, не омраченные ничем лица. — И что? Никто не знает английского? Не могут адрес свой написать? А говорят еще: страна забвения родины. — Нет, даже букв не знают. — Давно в Америке? — Четыре года.

— Американцы, — объясняет один из встречающих, — такие добрые! Они с нами як с глухонемыми.

Багажа у баптистов — тридцать шесть мест, по два места каждому полагается.

Пока он возился с бумажками, самолет его улетел. Следующий — ранним утром, через шесть с половиной часов, он опять без труда меняет билет, он и должен был утром лететь. Теперь куда — в гостиницу? Пока доедет, пока уляжется — пора будет подниматься. Да и стоит гостиница долларов пятьдесят. Как-нибудь тут. Душ принять, конечно, хотелось бы — ничего, перебьемся, переодеться-то не во что.

Другой конец Земли — само по себе это давно перестало приносить удовольствие. Он бывает в городах с красивыми названиями — Альбукерке, например, или Индианаполис, и что? Везде — в Нью-Йорке ли, в Альбукерке, тут ли — одно и то же — красные полы, красно-белые стены, идеальная ровность линий, тонов, ничто не радует глаз слишком, и ничто его не оскорбляет. И всюду, как часть оформления, негромко — Моцарт, симфонии, фортепианные концерты, не из самых известных, в основном вторые, медленные, части. Кто играет? Орегон-симфони, Портленд-филармоник, какая разница? Не эстрада, не блатные песенки. А как-нибудь так устроиться, чтоб — совсем тишина? Разборчивый пассажир — пожалуйста, никто не удивлен — можно посидеть в комнате для медитаций. Посидеть, полежать. Медитаций? Именно так, размышлений, у нас вон в аэропортах часовни пооткрывали — но поразмышлять и неверующему полезно, опять ничьи чувства не оскорблены.

— А курить можно в вашей комнате медитаций? — вдруг спрашивает он, сам себе удивляясь.

— Курить? — Он с ума сошел? — Курить нельзя ни в одном аэропорту Америки.

Вопрос про «курить» отрезает всякую возможность неформального разговора, показывает им, что он человек опасный. Ладно, ладно, он будет курить в отведенных местах, на улице.

Аэропорт совершенно пуст. Можно хоть сумку свою тут оставить? — Нет, ручную кладь надо брать с собой. — Что, каждый раз? Даже не пробовать тут улыбаться, all jokes will be taken seriously, вологодский конвой шутить не любит.

Порядок есть порядок, он понимает. У них и медицина от этого — изумительная, в сто раз лучше нашей, и все же — глупо. Укладывать вещи на черную ленту помогает ему толстый седой негр, без неприязни, работа такая. Кажется, негр ему даже сочувствует. Наверное, сам потому что курит.

— Опоздал, теперь до утра, — объясняет он негру, возвращаясь с улицы второй уже или третий раз.

— Just one of those days, man… — повторяет тот.

По-русски сказали б: «Бывает». У негра глубокий бас.

Он доходит до места, откуда видно шоссе — там едут редкие машины, не быстро и не медленно, у верхней границы дозволенного, — и вспоминает, как перемещался по окрестностям Бостона с друзьями, а иногда и один. И в каждой встречаемой им машине, он знал, сидит человек, ценящий свою жизнь не меньше, чем он — свою, — и жизнь, и сохранность автомобиля, и оттого, как правило, осторожный, предупредительный, не презирающий себя за готовность уступить. Стоит ли прожить свою жизнь или хотя бы часть ее — почему-то хочется сказать: последнюю — тут? Тут правильно выбрасывают мусор и правильно ставят машины, научиться этому трудно, но можно, проще, чем английскому языку. Не в одной безопасности дело. Он представляет себя пожилым, почему-то совсем одиноким — может, оттого что в данную минуту одинок — в маленьком местечке на океане, у соседей его красные грубые лица, но сами они не грубы, они говорят про него: здесь живет доктор такой-то, им приятно, что их сосед — врач. Они устояли в жизни, и он устоял, а сколько раз могли сбиться!..

От усталости мысль его сворачивает в сторону: цыганка сегодня утром ему напророчила счастье. Будешь тут счастлив! Есть ли в Америке цыгане? — они, кажется, всюду есть, — нет, связь с доисторическим временем здесь обеспечивают индейцы — впрочем, индейцев-то он за годы уже полетов и не видал — одни диковинные названия наподобие Айдахо, — и вот он снова проходит досмотр и уже лежит на красном полу, всюду линолеум, тут в комнате медитаций — промышленный ковролин, и думает: я участвую в бессмысленной деятельности, а вечность есть, конечно, прав был отец, есть вечность, и осмыслено только то, что имеет проекцию в эту самую вечность, свою в ней часть. Лечение людей — неважно каких — имеет проекцию в вечность, хоть и живут его пациенты не вечно, а иногда и совсем чуть-чуть. И встреча с друзьями, не состоявшаяся сегодня, — имеет. И слушанье музыки, и разглядывание природы… А остальное — как это его дурацкое зарабатывание денег — what a waste! Отчего английские слова приходят первыми в голову? Ведь не так хорошо он знает язык, да и в русском немало синонимов для «впустую»: даром, втуне, вотще, понапрасну, всуе… Много слов: вхолостую, попусту, без нужды, зазря, почем зря…

Все, он спит.

Спит он не очень долго, часа полтора, и пробуждается от страшного шума: в комнату въезжает огромный, невиданный пылесос. Управляет им черноволосый маленький человек — мексиканец, наверное, — в наушниках, чтоб не оглохнуть. Наушники оторочены искусственным розовым мехом — как будто индеец с перьями на голове.

Он коротко смеется и тут же делает вид, что спит. Ужасный грохот, как можно спать? Ну не спит, медитирует, зачем-то ведь есть эта комната? Неохота вставать. Давай-ка, катись отсюда, индеец, и без тебя тут негрязно! Тот быстренько проходится жуткой своей машиной — от него буквально в нескольких сантиметрах — все, снова один, тишина.

Он смотрит на часы, закрывает глаза и вызывает образы тех, кто его безусловно любит. Такой управляемый сон, почти целиком подконтрольный сознанию — и все-таки управляемый не совсем.

Ему хочется видеть отца — вот он, отец. Он принимает отца целиком, не как носителя свойств и качеств. Они хорошо известны ему — кому же еще их знать, как ни сыну? — но к самому отцу, к тайне личности, не имеют словно бы отношения. Добрый, щедрый, самоотверженный — да, конечно, но все это может он сказать о своих друзьях, не о нем.

— Как же так? — говорит он отцу. — У меня есть душа, есть талант — не к одной медицине, ты знаешь, но вот — и к музыке был талант, определенно ведь был, я и теперь люблю музыку больше всего, в наше время это не так часто, и что же? Ездить в бессмысленные путешествия, потому что на главной работе не платят, лежать на красном полу, завидовать людям со строгими лицами и определенностью в жизни? — Он, видно, здорово устал, потому что разжалобился до слез.

А чего он, вообще говоря, плачет? Ну, устал, не тот Портленд, друзей не увидел? — еще увидятся, ночь на полу? — сэкономил сколько-то долларов, да и здесь вполне чисто, а что нет отца — одиннадцать лет прошло, а не привыкнуть никак.

От слез становится легче, он смотрит на себя немножко со стороны и видит комизм положения: взрослый дядька в слезах, красный пол, медицинская сумка под головой, и вскоре опять засыпает. И снится ему теперь уже полноценный сон: они с отцом сидят возле поломавшейся машины, рядом с тем местом, куда надевается колесо, сломалась — как называется эта штука? скажем, ступица или втулка, — ясно, что ничего починить нельзя — ни запчастей нет, ни навыков, — они в свое время часто оказывались в таком положении, — просто сидят на земле, и отец говорит ему: «Ты мой родной». Дело не в словах, разумеется, а в содержании, во взгляде отца, который означает, что все идет правильно, как должно идти, и что отцу жалко, что сын его одинок.

Он опять на некоторое время задерживается между сном и явью, рывком встает, умывается в чистейшем сортире, как долго он путешествует — щетина выросла! — ни бритвы, ни щетки нет, скорей — кофе, еще успеть покурить — надо же, совсем забылся он в комнате медитаций, опять проверочка багажа, — мелочь из карманов, ключи, всё надо выгрести, — служба безопасности успела смениться, но дело не пострадало — тщательнейший досмотр — не хватало на утренний рейс опоздать. Всё, он уже в самолете, рейс по маршруту Портленд — Нью-Йорк. Пассажиров в салоне — не больше пятнадцати-двадцати, и пожилая невыспавшаяся стюардесса им объявляет: «Если вы хоть раз путешествовали самолетом начиная с тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, — как раз он родился, — то вам не надо показывать, как пристегнуть ремень». — Очень милое, артистичное отступление от правил.

Он смотрит в иллюминатор на капельки воды, разбегающиеся от ветра. Встреча с отцом не была, прямо скажем, громадной. Даже не обещание встречи — так, сон, всего лишь психический феномен, а все равно он чувствует себя ребенком, который долго-долго плакал, а потом на него посмотрели взрослые, ласково, так, чтоб он понял, что давно прощен, и слезы высохли, только вокруг глаз еще побаливает, но хочется уже движения, игрушек, еды.

Можно ему еще порцию? — Нет, разве что кто-то откажется. Порции — по числу пассажиров. — Спасибо, не беспокойтесь, он сыт.

Со своей щетиной и двухдневной немытостью он, наверное, подозрителен, а возможно, и запах уже, американцы чувствительны к запахам, — ничего, наплевать, самому незаметно, как не слышен ему его русский акцент — развалился на трех сиденьях, ноги закутал пледом, в наушниках — Мендельсон, фортепианное трио, несовершенная запись, но какая проникновенная игра! Шесть часов передышки перед Нью-Йорком — городом желтого дьявола, кто назвал так Нью-Йорк?

По прилете им овладевает экономическая распущенность, и он покупает домашним нелепые дорогие подарки, а уже в самолете домой, еще на земле, совершает поступок, которого будет стесняться.

Обстоятельства таковы. Самолет переполнен, он сидит у окна рядом с запасным выходом — дефицитное место, заранее побеспокоился, тут больше простора ногам — и на сиденье рядом с ним плюхается господин средних лет, который, во-первых, совершенно пьян, а во-вторых, весит, вероятно, килограмм сто семьдесят — только среди американцев такие встречаются. Господин истекает потом, горячие бока его свисают далеко по краям сиденья. Понятно, что изменений к лучшему не предвидится, так будет до самой Москвы.

Он вылезает из-под горы жира и, не успев придумать, что скажет, протискивается к стюардессе и сообщает, что сосед его совершенно пьян и что это, с его точки зрения, создает угрозу: в случае бедствия поможет ли нетрезвый человек остальным пассажирам выбраться на крыло или куда там?

— Сэр, — спрашивает толстяка стюардесса, — не угодно ли быть пересаженным? Нет? — Она просит его говорить громче. — Нет? — Ну тогда она вызывает полицию, и господин полетит в Москву в это же время на этом же месте, но завтра.

Надо бы вмешаться: погодите, он ручается… Освободившись из-под туши, он яснее соображает, что натворил, ему тоже приходилось употреблять алкоголь, в меньших, конечно, количествах, но, возможно, его сосед перед полетом волнуется, многие боятся летать. Никто в его сторону и головы не повернул, а толстяк, только услышав слово «полиция», встает и плетется за стюардессой в конец салона.

Стыдновато чуть-чуть. По-американски повел себя. Ладно, что сделано — то сделано, никто не умер.

На место пьяного толстяка садится женщина лет сорока пяти, свеженькая, в веснушках, их руки соприкасаются на подлокотнике, через рубашку он ощущает приятный холод. Вот и славно, он примет снотворное, сейчас им дадут вина — теперь-то уж он заснет и проспит до Москвы. Вина ему, однако, не достается.

— А в случае бедствия вы сумеете оказать пассажирам помощь? — напитки развозит уже знакомая ему стюардесса: не все американцы, стало быть, одобряют стукачество.

Да, пожалуй, он будет сок.

Посмотрим, подействует ли таблеточка с соком. Вполне бы подействовала, но — соседка. Допила свою пепси-колу, болтает льдом в стаканчике и говорит, говорит, говорит.

Она из Нью-Йорка, в Россию летит впервые, ей хочется больше знать о стране, пусть он ее просветит. Он в полусне произносит какие-то несуразности, но соседку не удержать. С России она переключается на Америку, потом на весь мир, наконец — на себя. Разговор в самолете со случайным попутчиком — популярный жанр. Вместо психоанализа, вместо исповеди. Она недавно рассталась с возлюбленным: тот подкупал ее дорогими подарками — последней каплей стал «ягуар».

— Вам бы понравилось, если б женщина подарила вам «ягуар»?

Надо подумать, надо подумать… Он прикрывает глаза, а она все журчит — об отвратительных привычках бывшего друга, о том, в какие тот водил ее рестораны, какие сигары курил.

О, он, кажется, знает, как положить предел ее красноречию.

— A woman is only a woman, — говорит он: с женщины — что возьмешь? — but a good cigar is a smoke, — а сигара — курение, кайф.

Но соседка спокойно кивает:

— Киплинг.

Ей известны эти стихи, она Принстон заканчивала, creative writing. Так вот, этот Киплинг автомобили дарил, а ребенка ей сделать отказывался. Радикальный метод — стерилизация, распространенный в Америке способ, как избежать детей. Семявыносящие протоки Киплингу перерезали, а теперь и она уже не сможет зачать.

Вот зачем она летит в Россию — девочку удочерить. Россия, Казахстан, Румыния — несколько мест, где можно найти еще белых детей. Он смотрит по-новому на попутчицу.

Она подает ему руку:

— Меня зовут Джин.

Он называет себя и видит, что лицо его новой знакомой немножко меняется. Полуулыбка — не то чтоб загадочная. Скажет — не скажет? Скажет, конечно, куда она денется? Нет, молчит.

— Ну, признавайтесь, кто? — собака? кот?

— Хомяка моего так звали, — признается Джин.

Какая милая! Оба хохочут.

Она рассказывает о процедуре удочерения — будет суд, показывает фотографию девочки, одиннадцать месяцев, в Москве ее ждет адвокат, они вместе поедут в Новосибирск, все предусмотрено — даже русская няня — зачем? — Девочка до сих пор слышала русскую речь, вот зачем.

Кое-что Джин не предусмотрела. Он заполняет для нее таможенные декларации, и тут выясняется, что больше десяти тысяч долларов провозить нельзя. Джин взяла с собой больше, вот так. Что ж, есть два выхода: либо спрятать деньги поглубже, либо часть передать ему. Он дождется ее у стеклянных дверей, багажа у него нет.

— Я вам, разумеется, верю… — произносит она задумчиво.

Следовательно, не верит, но деваться ей некуда. Он берет ее деньги: не бойтесь, Джин. Разговор сам собой прекращается. Обоим надо поспать.

Самолет подлетает к Твери, безоблачно, он пускает ее к окну: посмотрите, какая грусть. Сам он уже не с Джин. Вот он выйдет из самолета, на вопрос таможенников «что везете?» — махнет рукой: «Говно всякое», — те улыбнутся, как смогут, — наш человек, иди. У стеклянных дверей он и Джин попрощаются — самолетные знакомства не предполагают развития, но обменяются телефонами, адресами. Он сядет в машину и снова подумает про отца. Автомобильные поездки почему-то давали это мимолетное чувство встречи. Выедет в город — агрессивный, людоедский в будни и такой — ничего, почти свой — в выходные, доберется до Манежной площади — когда отец был жив, движение по ней происходило в обе стороны, теперь в одну, — он расскажет отцу и об этом.

Он действительно прилетает в Шереметьево, садится за руль, разворачивается и с силой бьется бампером о бетонную тумбу, она расположена как раз на такой высоте, чтоб ее не заметить. Твою мать! Здравствуй, Родина. Все заработанное на безногой старушке — псу под хвост. Он огорчается меньше, чем обычно от материальных потерь, хоть бампер расколот и жижа из-под капота капает на асфальт. Пробует пальцем — зеленая, радиатор. Двигатель греется, эх, не заклинил бы! В центре, на светофоре, глушит машину, закрывает глаза — это не сон уже, почти обморок — и сзади что есть мочи гудят ему, объезжают. Не домой надо ехать — к механику.

Отличный механик и лишнего не берет, с него во всяком случае, и сразу понимает что к чему — институт заканчивал, поэтому. Ну, тут и так ясно. К нему механик снисходителен: интеллигент, дурачок, жизни не знает, и не надо ему ее знать. Сейчас чего-нибудь снимет с чужой машины, а пока что ворчит:

— Какашка французская, — про его «рено». — Шурик! — орет вдруг. — Шурик!

Здесь работают киргизы, не киргизы — эти, как их? — уйгуры, без регистрации, их тут зовут Шуриками, они, как и сам механик, как все здесь, безвылазно в мастерской.

Вопит какая-то дрянь по радио. Страшная, неправдоподобная грязь. Под ногами, везде — масло, тряпки, инструмент. Разобранные двигатели, снятые двери, подкрылки, крылья: насколько человек совершеннее автомобиля, особенно изнутри!

— Крыс нет? — он боится крыс.

— Нету, — успокаивает его механик, — нет крыс, но скоро появятся. — Кот, который жил тут, на прошлой неделе сдох.

Где бы приткнуться? — неловко стоять у людей над душой — он забивается в дальний угол, устраивается на просиженное автомобильное кресло, механик матерится непрерывно, с изысками, вычурно, перекрикивая радио, так матерятся лишь выходцы из культурного слоя, он надевает наушники — Мендельсон, кусочек второго трио, у Мендельсона их два — и вдруг понимает, что счастлив.

Как остаться в этом состоянии? Он знает: в лучшем случае оно продлится несколько минут и уйдет, и удерживать его бесполезно, да и сама попытка удержать счастье уже означает ее неуспех.

Но оно — длится. Музыка? Может быть, дело в музыке?

Нет, музыка кончилась, а он все еще счастлив.

Апрель 2010 г.

Козлы отпущения

комедия

Действующие лица

СЕНЯ АМСТЕРДАМ, литератор

ГРИША МАТЮШКИН, временно неработающий

КАТЯ ШПИЛЛЕР, детский врач

АНТИПОВ (Губошлеп), АРХИПОВ (Князь), АНДРОННИКОВ (Лифчик) — их одноклассники

ПОРФИРИЙ, юрист третьего класса

НИКИТА, молодой милиционер

Пролог

На авансцене Никита и Порфирий.

НИКИТА. Мы люди тихие, скромные, почти деревенские и преступления совершаем соответствующие. Жили себе, и все ничего, да только повадились к нам москвичи.

ПОРФИРИЙ. Москвичи… Чередят…

НИКИТА. На масленицу набедокурили, подстрелили одного. (Сует палец в ухо, изображает выстрел.) Пх-х…

ПОРФИРИЙ. Пристрелили, Никитушка, пристрелили. На себе не показывай.

НИКИТА. Когда б не Порфирий… (Вздыхает.) Когда б не Порфирий, не сладили б мы с этим делом, не сладили б, ни за что бы не раскумекали что к чему!

ПОРФИРИЙ (с укоризной). Никита!.. (Читает из книги.) «Принесение жертв и законы, наказания и музыка имеют общую цель — устанавливать порядок, объединять сердца».

НИКИТА. Порфирий — очень значительного ума человек!

ПОРФИРИЙ. Китайская «Книга обрядов». Ли Цзи. Видишь как? Наказания и музыка…

НИКИТА. Очень… Очень значительного ума человек! Когда б не Порфирий…

Сцена первая

Широкая масленица

Гриша у себя в доме, один. Ставит книги на полки, стирает пыль. Поет.

ГРИША. Прощай, ра-а-дость, жизнь моя!.. (Поглядывает на стоящую в углу огромную бутыль с зеленоватой жидкостью.) Выпить хочется! А нельзя, нельзя… Нельзя. Всё, новая жизнь. Уже… сколько? Двенадцать дней. (Снова поет.) Знать, один должон остаться, тебя мне больше не видать…

Звук подъезжающей машины, стук в дверь.

Чтоб вам! Какое сегодня? Ой…

Стук повторяется.

Господи, убереги меня от старых друзей. От новых я сам уберегусь.

Гриша прячется в соседней комнате. Стук повторяется с новой силой. Наконец, пришедшие толкают оконную раму, она не закреплена. Окно вываливается, бьется стекло. В комнату влезают Сеня, Антипов, Архипов, Андронников. Сеня сгребает стекло ногой.

СЕНЯ. На счастье! Мотинька! Мы приехали! Мотинька! Гриша!

Гриша возвращается в комнату.

ГРИША. Началось… (Здоровается с одноклассниками, обнимается с каждым.) Губошлеп, Лифчик! О-о-о… Князь! Здоров ли?

Антипов, Андронников, Архипов хлопочут по хозяйству: заделывают окно, ставят на стол закуски. Сеня с Гришей болтают.

СЕНЯ. Ты что ж, брат, так и живешь, этим, как его?.

ГРИША. Анахоретом.

СЕНЯ (достает из кармана бутылку «Буратино»). Вот, Гриш, специально вез, попробуй, «Буратино». Тот самый вкус, нет? Помнишь, газировочка…

ГРИША. По три копейки.

СЕНЯ. По три — с сиропом, по копейке — без. Теперь уже и монет тех нету… На, пей! Помнишь? Стакан отодвинешь в сторонку, бросишь еще три копейки… И два сиропа. А как бабушки бытовым сифилисом пугали, помнишь? Я об этом сейчас пишу. Вот так вот, милые мои, старые песни о главном… Чем пахли новые тетрадки, как выглядела отцовская фуражка…

АНТИПОВ. Сеня в таких вещах разбирается.

СЕНЯ. В школу придешь первого сентября, понюхаешь тетрадочку, напишешь: «Классная работа». А дальше все опять вверх тормашками! (Хохочет.)

ГРИША. О колбасе дописал?

СЕНЯ. Когда еще! Это, старичок, тема… Электрички за колбасой… «Жили хорошо, колбаса была…» Фрейд отдыхает. Потому что колбаса, Гришенька, это и необходимость, и удовольствие. Как и оригинал. Понял? (Хохочет, потом вдруг мрачнеет.) Да, Мотинька, сразу. Чтоб покончить со всем неприятным. Катя со мной живет. Как жена.

ГРИША (безразлично). Совет да любовь. Почему сама не приехала?

СЕНЯ. А я ее в Париж отправил. (Снова оживившись.) Ребят, кто-нибудь был в Париже? Нет? Пусть хоть Катька моя побывает.

АНТИПОВ. Сень, как же Любка?

СЕНЯ. Любка? О… Эту сосиску я ел с другого конца… (Напевает.) Помнишь, Любка, как в траве лежали, / Как с тобой друг другу руки жали, / Как с тобой друг друга уважали, / Этот день смогу забыть едва ли…

Архипов достает из кастрюльки сосиску, собирается отправить ее в рот, но кое-что вспоминает.

АРХИПОВ. Ах ты, б…, уже ж пост! (Швыряет сосиску обратно, томатная жижа выплескивается на стену.) В каком ты говне живешь, Матюшкин! (Пытаясь стереть соус с обоев.) Бригаду пришлю, все сделают.

СЕНЯ. Мальчики, как в рассуждении того, чтоб сбегать?

ГРИША (показывает на зеленую бутыль). Вот. Без меня. Я — всё.

СЕНЯ (разглядывая бутыль). Ты чего, старый? За Катю обиделся?

ГРИША. Что ты, Сень!.. На работу устраиваюсь.

ВСЕ. На работу?!

ГРИША. Да, представьте себе. Учителем.

АНТИПОВ. Вот это да-а! Уважаю, Гриш!

СЕНЯ. Чего она такая… зеленая?

ГРИША. Полынная.

АНДРОННИКОВ. Чернобыльник. Полынь. Артемизия вульгарис. Трава забвения.

АНТИПОВ. Артемизия. Во память, Лифчик! Мне б такую!

АНДРОННИКОВ. В школе надо было учиться.

СЕНЯ (разливает). Мотинька, тоже бери. За твой педагогический дар! Спасибо, что не обиделся. (Целует его.)

АНТИПОВ. За нас, за миленьких!

Пьют все, включая Гришу.

ВСЕ. Хороша артемизия, сука.

СЕНЯ. Где брал, Гриш?

ГРИША. У дяди Кости.

АНДРОННИКОВ. У которого сын милиционер?

ГРИША. Да не сын…

Антипов беспричинно хохочет.

ГРИША. Губошлепу не наливать. Внук.

СЕНЯ. От полынной водки, ребят, ни голова не болит, ничего. (Снова наливает.) Но память отшибает крепко.

АНДРОННИКОВ (прикрывает стакан ладонью). Я всё.

АРХИПОВ (грозно). Обидеть нас хочешь, сучара?

АНТИПОВ. За нас, за миленьких!

АРХИПОВ. Стоп. Лифчик, что такое?

АНДРОННИКОВ. Мне больше рюмки нельзя. Анализы плохие.

СЕНЯ. Катя сказала? Да она в медицине ни хрена не понимает. Только в этих, в противозачаточных… (Хохочет.)

АНДРОННИКОВ. Сеня, мне завтра анализы пересдавать.

СЕНЯ. Хочешь, за тебя сдам? На, старичок, выпей. Забудься.

Андронников в задумчивости выпивает вторую рюмку.

ГРИША. Дети, сколько будет десять раз по сто грамм?

ВСЕ, КРОМЕ АНДРОННИКОВА. Литр!

АНДРОННИКОВ. Килограмм.

СЕНЯ. Точно, килограмм. Не русский ты человек, Лифчик! (Подмигивает Грише.) Мотинька, нашу! (Поет на мотив «Интернационала».) Бывают странные сближенья…

ГРИША. Между лафитом и клико…

СЕНЯ. Добьемся мы освобожденья… все, кроме Андронникова. Своею собственной руко!

Все, кроме Андронникова, смеются.

СЕНЯ. Гриш, у тебя пряничков нет?

ГРИША. Нет-нет, Сень, с пряничками вот точно — всё.

СЕНЯ. Жалко… (Задушевно.) Ребята, слушайте, тут хоккей был. Наши с канадцами. Пива взял, открыл бутылочку, включил ящик, и тут вдруг — мысль: а ведь миллионов пятьдесят мужиков сейчас сделали то же самое! И так мне тепло на душе стало!

АНТИПОВ. Есть у тебя, Сеня, дар описывать… А у меня вот дара ни к чему нет…

СЕНЯ (меланхолично). Значит, Бог не дал.

АНТИПОВ. Тебе-то, конечно, он все дал. Теперь еще — Катю.

АРХИПОВ. Чего вы, не пойму, цацкаетесь с одной бабой, мужики? От баб все несчастья! Я на фирме у себя шуры-муры полностью прикрыл. Штраф миллион.

ВСЕ. Миллион?!

ГРИША. Слушай, Князь, ты не выручишь… небольшой суммой?

АРХИПОВ (виновато-задушевно). Григорий, ты же знаешь… Не даю я друзьям в долг… Плохо это влияет на дружбу.

СЕНЯ. А послать друга подальше? Укрепляет дружбу? (Хохочет.) Я тебе дам, Гриш. Скоро. Не дрейфь! Получу и дам.

Все снова выпивают.

Ты, Мотинька, главного не знаешь! Князь научился детей заводить без баб!

ГРИША (жуя). В пробирке?

АРХИПОВ. В какой пробирке? Взял девку молодую с Украины, анализы, все дела… Девчонку рожает — пятнадцать, парня — тридцадка. Рожает, забирает деньги и — привет. Знаешь, какой пацан получился? Все есть у ребенка, вот так вот.

ГРИША. А мама?

АРХИПОВ. Какая мама? У него гувернанток, нянек… В этом году еще троих заделаю!

СЕНЯ. Князь, откуда у тебя столько денег, а? Не хочешь, не говори. (Подмигивает.)

ГРИША. «Питайся ими и молчи».

Все, кроме Архипова, смеются.

СЕНЯ. Девка с Украины… М-да. А уругвайка у кого-нибудь была?

ВСЕ. Уругвайка?!

СЕНЯ. Короче, ребят, выступление, полнейший успех, девки так и виснут, одну затаскиваю в койку. Представляете, ребят, уругвайка! Учится тут. Я ее спрашиваю: «Папа и мама уругвайцы?» — «Да, — говорит, — уругвайцы». — «Бабушка с дедушкой — уругвайцы?» — меня прямо любопытство разбирает. Чистая уругвайка! — «Уругвайцы, — говорит, — все уругвайцы». — «И по материнской линии, и по отцовской? Все-все?» Тут она, знаете, что говорит — уругвайка! — «Зая, ты идиот?» (Хохочет.)

Все смеются, кроме Антипова. Тот страшно расстроен.

СЕНЯ. Ты чего, Губошлеп?

АНТИПОВ (почти плачет). Сень, ты хоть и… творческая личность, но… Катя… И уругвайка!.. Не могу, грязь!

СЕНЯ. Слушай, у нас с Гришей в третий раз уже… рокировочка.

АНТИПОВ. Отдайте мне Катю!

СЕНЯ. Катю тебе, Губошлеп? Вот это видел? Через мой…

АНТИПОВ (вскакивает). Да раньше за такое — стрелялись! Через платок!

СЕНЯ. Стрелялись. Точно! Гришка, чуть не забыл! Машина открыта, Князь?

АРХИПОВ (нажимает кнопку на брелке, ворчит). Открыта, открыта…

АНДРОННИКОВ. Еще пара опусов.

АРХИПОВ. Да Гришке книг и так девать некуда…

СЕНЯ (уже с порога). Ваша эстетическая позиция, Князь, интересна постольку, поскольку у вас есть бабки! (Смеясь, уходит.)

АРХИПОВ. В одно ухо влетает, в другое вылетает.

АНДРОННИКОВ. Зая.

АРХИПОВ. Ничего святого нет у человека. (Мрачно наливает.) За мужскую дружбу, мужики. Поехали.

Пьют. Сеня возвращается.

СЕНЯ. Ой, ребята, вышел я, на снег побрызгал… Смотрю в небо — там звезд!.. (Протягивает Грише духовой пистолет.) Дарю! Стреляет — как настоящий!

Одноклассники набрасываются на пистолет, рассматривают его, заряжают. Первым стреляет Гриша, по пустым бутылкам, все время промахивается. Сеня, Антипов выхватывают у него пистолет, тоже стреляют мимо. Веселье возобновляется, все пьют, палят из пистолета. Наконец он достается Архипову. Почти не целясь, Архипов разбивает несколько бутылок.

ГРИША (в восторге). Ай да Князь! (Ставит себе на голову бутылку.) Огонь! Пли!

Архипов сбивает выстрелом бутылку с Гришиной головы. Рядом с Гришей становится Антипов, поворачивается спиной.

АНТИПОВ. Сильно бьет? В жопу мне стреляй, Князь!

АРХИПОВ. В жопу сам себе стреляй. (Отталкивает от себя пистолет.) Мужики, в тир ко мне приедете, вот где отдохнете. Из автоматического оружия, из гранатометов, из противотанковых винтовок… А в жопу пусть Лифчик стреляет. Бери, целься!

АНДРОННИКОВ. Никогда не брал в руки оружия и не буду. (Ему суют пистолет, он прячет руки за спину.)

АНТИПОВ (подбегает к Андронникову, целует его). А я ни разу в жизни человека по лицу не ударил!

СЕНЯ. Лифчик, давай анализы сдадим послезавтра, а? Губошлеп, садись. Хозяин тост скажет.

ГРИША. Товарищи!

ВСЕ. Уже хорошо!

ГРИША. Нет, в пушкинском смысле… Товарищи, выпьем за наше поколение. Мы не совершили ничего героического. Зато когда у нас будут дети — у Князя уже потомство, — мы не станем шпынять их, как нас шпыняли: мы в твоем возрасте… За столько лет — ни одного подвига…

ВСЕ. Не, Гриш. Мы не будем за такое пить. Ну тебя, Гриш! Мы отдыхать приехали.

АНТИПОВ. За нас, за миленьких!

СЕНЯ. И чтоб помнить только хорошее! А все плохое давайте не помнить, ребята!

Все чокаются, пьют, потом возобновляется беспорядочная стрельба, потом меркнет свет. Выстрелы становятся редкими, и в полной уже темноте раздается последний выстрел. Долгое время стоят тишина и мрак. Наконец, светает. Гриша, Антипов, Архипов лежат головами на столе, Сеня сидит на стуле в неестественной позе. Один лишь Андронников спит в кровати.

Сцена вторая

Просто Порфирий

Порфирий один с книгой.

ПОРФИРИЙ (читает). Устанавливать порядок, объединять сердца… (Потягивается.) О-хо-хонюшки-хохо…

Входит Никита. За ним — Гриша, Антипов, Архипов, Андронников. У троих последних под левым глазом одинаковые синяки.

НИКИТА. Москвичи у дяди Гриши человека подстрелили!

ПОРФИРИЙ (не отрываясь от чтения). Москвичи… Чередят… (Вздыхает.) Дышит?

Никита отрицательно мотает головой.

ПОРФИРИЙ. Значит, не под-стрелили, а при-стрелили, Никитушка. Или за-стрелили, это уж как тебе больше нравится. Хотя что тут может понравиться?

Никита кладет паспорта подозреваемых Порфирию на стол. Достает целлофановый пакет с пистолетом и тоже кладет его на стол. Порфирий вчитывается в паспорта, рассматривает пистолет.

ПОРФИРИЙ. Где обнаружено орудие преступления?

Никита указывает на Андронникова.

НИКИТА. У Лифчика под подушкой.

ПОРФИРИЙ. Никита! Что за выражения! Куда произведен выстрел?

Никита показывает: в ухо.

ПОРФИРИЙ. На себе не показывай. (Подозреваемым.) Нашу пили, полынную?

Одноклассники согласно кивают.

(Никите). С формальностями покончено? Объяснения взял?

Никита кивает. Антипов, Архипов, Андронников трогают ушибленные места.

Ничего?

НИКИТА. Ничего.

ПОРФИРИЙ (сокрушенно качает головой). Ни-че-го. Артемизия вульгарис. Трава забвения. Ах, дядя Костя… Ничего-ничего?

Никита отрицательно мотает головой.

Чей револьвер?

АНТИПОВ, АРХИПОВ, АНДРОННИКОВ (указывая на Гришу). Его!

ПОРФИРИЙ (спохватываясь). Господа, да что же это мы стоим? (Приглашает Гришу сесть напротив себя.) Прошу.

Гриша садится.

НИКИТА. А покемонов куда?

ПОРФИРИЙ. Покемонов? (Хихикает.) Не покемонов, Никитушка, а подследственных. Пусть, я думаю, посидят. А ты, Никитушка, пойди осмотри еще раз дом хорошенько. Погляди. Может, интересненькое чего-нибудь обнаружишь…

Никита отводит Антипова, Архипова и Андронникова в просторную клетку, расположенную в дальней части комнаты, и уходит.

ПОРФИРИЙ (Грише). Григорий Глебович, позвольте представиться. Порфирий.

ГРИША. Порфирий… (Ждет отчества.)

ПОРФИРИЙ. Просто Порфирий. Как самочувствие, Григорий Глебович?

ГРИША. Да не фонтан.

ПОРФИРИЙ. Да… Печально это, правда? Грустно.

ГРИША. Не то слово.

ПОРФИРИЙ. Тяжело. Но как-то надо жить дальше, а?

ГРИША. Не уверен.

ПОРФИРИЙ. А я уверен. Жизнь не заканчивается.

ГРИША. Одна только что закончилась.

ПОРФИРИЙ. Прискорбно. Весьма и весьма. Вот что, расскажите-ка мне о товарищах.

ГРИША. Товарищи…

ПОРФИРИЙ. Питаю надежду, что мы с вами, Григорий Глебович, тоже станем товарищами… И очень скоро. Не подумайте, не навязываюсь… Товарищи ваши, Григорий Глебович, сколько я мог заметить, называют друг друга различными остроумными именами… Не потрудитесь ли сообщить следствию происхождение этих имен?

ГРИША. Антипова зовут Губошлепом.

ПОРФИРИЙ. Потому что губами шлепает? Так шлеп-шлеп, да? Архипов?

ГРИША. Архипов — Князь.

ПОРФИРИЙ. Почему Князь?

ГРИША. Потому что, он, вроде, князь… Не знаю…

ПОРФИРИЙ. Князь? Ну да… А Андронников, извиняюсь за выражение…

ГРИША. Лифчик. В школе фамилия его была «Лифшиц». В десятом классе сменил.

ПОРФИРИЙ. Зачем же менять такую красивую фамилию? Лифшиц…

ГРИША. Правда, зачем?

Пауза.

ПОРФИРИЙ. А покойный? (Заглядывает в документы.) Евсей Арнольдович Амстердам. Он что за человек был?

ГРИША. Сеня — хороший, легкий… Писатель. Мы с ним дружили.

ПОРФИРИЙ. Писателем был одаренным?

ГРИША. Да, неплохим. Я… Я его давно не читал, да и… в этом ли дело?

ПОРФИРИЙ. Знаете ли, тут нет мелочей… Кто бы его мог застрелить, как вы думаете?

ГРИША. Кто-то из нас четверых. Не знаю.

ПОРФИРИЙ. И… прошу меня извинить за фантастическое предположение… И вы?

ГРИША. В пьяном безобразии чего не сделаешь? Кажется, нечему уже удивляться, а вот…

ПОРФИРИЙ. Послушайте, Григорий Глебович, застрелить товарища — скверно, конечно, но все-таки — куда ни шло. Но спрятать орудие убийства под подушкой у другого товарища… В такое злодейство поверить непросто, а?

ГРИША. Что вам сказать? Ваша работа — искать преступника.

ПОРФИРИЙ (всплескивает руками). Вот! Ваша работа! А ваша? Самогон, что ли, пить, а? Ну что вы такое говорите, Григорий Глебович… Впрочем, понимаю, больше того — разделяю ваше отчаяние… Зачем вы вчера собрались?

ГРИША. Как-то всегда на масленицу… Одноклассники, посидеть. Отказываться неловко…

ПОРФИРИЙ. Ужасно. Теперь вам и в дом свой войти, вероятно, боязно.

ГРИША. Да чтоб он сгорел, этот дом!

ПОРФИРИЙ. Ну-ну-ну… Это вы в сердцах…

ГРИША. Порфирий, если вы с таким именем и, я уверен, квалификацией не найдете виновного, я не смогу больше жить.

ПОРФИРИЙ. Мы будем стараться, Григорий Глебович. Преступление не останется без наказания.

Сцена третья

Вы и убили

Порфирий и Антипов сидят за столом. Остальные в клетке.

ПОРФИРИЙ. Третий час мы с вами, голубчик, беседуем, обедать скоро уже принесут… Чем нас, интересно, сегодня покормят?

АНТИПОВ. Кто же Сеню убил, по-вашему?

ПОРФИРИЙ. Вы и убили.

АНТИПОВ. Я?! (Заливается слезами.) Из-за чего?!

ПОРФИРИЙ. Не из-за чего, а из-за кого.

АНТИПОВ. Катька — сволочь.

ПОРФИРИЙ. Из-за нескольких сантиметров роста предпочла вам…

АНТИПОВ. Нет, я — не мог.

ПОРФИРИЙ. Не могли? На чем же основывается ваша уверенность, позвольте спросить?

АНТИПОВ. Я ни разу в жизни человека по лицу не ударил.

ПОРФИРИЙ. Могу вас поздравить — у покойного нет на лице побоев.

АНТИПОВ (все плачет). Нет, я не мог. А разница в росте меня не интересовала…

ПОРФИРИЙ. Конечно, двадцать каких-нибудь сантиметров…

АНТИПОВ. Не двадцать. А восемнадцать. (Обеими руками утирает слезы.)

ПОРФИРИЙ. Что вы, честное слово, сырость тут развели? (Роется в ящике стола.) Вот, примите, пожалуйста, шоколадку. (Разворачивает конфету и протягивает ее собеседнику.) Как далеко распространяются ваши воспоминания вчерашнего вечера?

АНТИПОВ. Катька в Париж уехала. Я расстроился… Всё.

ПОРФИРИЙ. Кто же, вы полагаете, мог застрелить Амстердама?

АНТИПОВ (успокаиваясь). Кто угодно, только не я. Хоть Лифчик. Фамилию поменял? Поменял. Характер такой, пронырливый. Значит, и убить мог.

ПОРФИРИЙ. Смена фамилии, полученной от рождения, — поступок, согласен, неблаговидный. В результате этой истории одним Лифшицем стало меньше… Но, согласитесь, существует разница… (Задумывается, потом смотрит на часы.) Чего-то Никитушка не идет, не несет нам ням-ням… Ну, шлепайте к себе, голубчик. Не в службу, а в дружбу — позовите его сиятельство, князя.

Антипов уходит, приходит Архипов. Он настроен насмешливо-высокомерно.

АРХИПОВ. Вызывали? (Разглядывает форму Порфирия.) Смотри-ка, какой молодой, а уже юрист третьего класса!

ПОРФИРИЙ. В ведомстве, по которому я служу, рост происходит весьма постепенно. Жизнь — она длинная… У нас нет такого, чтобы, как говорится, из грязи — да в князи.

АРХИПОВ (зло). К делу. Кто Сеньку убил?

ПОРФИРИЙ. Как то есть — кто? Вы и убили!

АРХИПОВ. Кто — я?! Чтобы я из этой фитюльки стрелял? Про фирму «Архипов и сыновья» слышал? У нас и автоматическое оружие, и гранатометы, и противотанковые винтовки… Чтоб я сам марался?! Охране мигнул, вас всех бы закрыли!.. Эх, кабы не пост!..

ПОРФИРИЙ (с печалью). Вы и убили.

АРХИПОВ. Зачем мне в Сеньку стрелять? Мне же Сенька как брат!

ПОРФИРИЙ. Сколько можно судить… покойный ведь был безнравственный человек?

АРХИПОВ. А… (машет рукой) все из-за баб. Все зло на земле из-за баб.

ПОРФИРИЙ. Раз уж вы сами затронули деликатную тему, то не потрудитесь ли рассказать об однокласснице вашей Екатерине?

АРХИПОВ. Катя… (Задумывается. Потом говорит с неожиданной страстью.) Джинсы носит. Зад у нее, знаете, такой плотный, нервный, как у «феррари». Нет, «мазерати». Понятие имеете?

ПОРФИРИЙ. Да как вам сказать… В нашей местности шире представлены автомобили отечественного производства. Гужевой транспорт…

Каждый задумывается о своем.

Кто же такое злодеяние мог совершить?..

АРХИПОВ. Из мужиков никто.

ПОРФИРИЙ. Кто-то ж, однако, убил его, а?

АРХИПОВ. Может, эти…

ПОРФИРИЙ. Кто?

АРХИПОВ. Третьи лица?

ПОРФИРИЙ. У вас там присутствовали третьи лица?

АРХИПОВ. Нет, третьи лица — у вас. Мальчишка, допустим, соседский зашел, там… через окно…

ПОРФИРИЙ. У нас не ходят через окно…

АРХИПОВ. …Видит — дядьки устали, спят, взял игрушку побаловаться… И…

ПОРФИРИЙ. Соседский мальчик… Уж не намекаете ли вы на нашего молодого специалиста Никиту, а? Третьи лица… (Кажется, впервые выходит из себя.) А ведь это низость, князь! Низость и глупость. Никита… Почти ребенок! Зайти, выстрелить пьяному в ухо — ну, это ладно, но дальше — послушайте! — дальше! — чудную вещь — духовой пистолет — не в карман себе спрятать, заметьте, и не за пазуху! И не себе под подушку! — а какому-то Лифчику! Гадость какая! Ступайте, князь!

Архипов готовится уйти, но вдруг обращается к Порфирию с жалкой речью.

АРХИПОВ. Слышишь, мужик, если обидел чем, ты прости. Может, меня, это, а?.. (Жестом показывает, что его надо выпустить из-под стражи.) Пацана без матери воспитываю… Эх! Дождешься от вас…

На месте Архипова оказывается Андронников.

ПОРФИРИЙ. Наконец-то, наконец. Рад. Очень ждал нашей встречи.

АНДРОННИКОВ. Чему это вы так рады?

ПОРФИРИЙ. Первый ученик, гордость школы, медалист! Победитель олимпиад!

АНДРОННИКОВ. Что было, то было.

ПОРФИРИЙ. Одному удивляюсь, как это вы, с вашим умом и талантом…

АНДРОННИКОВ. С душой и талантом.

ПОРФИРИЙ. Да, да, с душой и талантом… Простите, давно не перечитывал… Ах, голубчик, вы меня сбили. Как догадал вас Бог…

АНДРОННИКОВ. Черт.

ПОРФИРИЙ. Не поминайте имя врага рода человеческого…

АНДРОННИКОВ. Это не я.

ПОРФИРИЙ. Не вы?

АНДРОННИКОВ. Пушкин.

ПОРФИРИЙ. Словом, как оказались вы в дурной компании? Расскажите мне про друзей.

АНДРОННИКОВ. Какие они мне друзья? Напоили и пистолет подбросили!

ПОРФИРИЙ. Подбросили? Да вы сами его под подушку сунули. Не валяться же такой симпатичной вещице где ни попадя. (Достает пакет с пистолетом, рассматривает его.) Красивая вещь!

АНДРОННИКОВ. Отпечатки пальцев проверьте.

ПОРФИРИЙ. А чего проверять? Все стреляли, все трогали. Красивая вещь, я и сам бы потрогал.

АНДРОННИКОВ. А вы проверьте, проверьте. Вдруг я не трогал?

ПОРФИРИЙ. Мы проверим, проверим. Так вы расскажете о… скажем так, о товарищах?

АНДРОННИКОВ. Чего рассказывать? Гриша — пьяница и неудачник. Губошлеп — сентиментальный дурак. Князь — вы сами видели.

ПОРФИРИЙ. А что наш aut bene, aut nihil?

АНДРОННИКОВ. Творческая личность. Проще сказать — потаскун. Плюс тяга к алкоголю и к легким наркотикам. Любимая еда — пряники с гашишем. Где Амстердам, там гашиш. Слышали молодежное: «Скажи наркотикам иногда»? Это его, Сенино.

ПОРФИРИЙ (кивает). Личная неприязнь.

АНДРОННИКОВ. Какая еще неприязнь? Медицинский факт.

ПОРФИРИЙ. Что ж делаете вы с вашим умом… ах, опять, простите, в столь малопочтенном обществе?

АНДРОННИКОВ. Нравы изучаю. Дух времени. Цайтгайст.

ПОРФИРИЙ. А какого вы, разрешите справиться, мнения об Екатерине Андреевне?

АНДРОННИКОВ. Катя… Доктор Шпиллер. Знаете, где работает? В подростковом кабинете. Нашла себя. Помогает мальчикам проблему решать.

ПОРФИРИЙ. Да, мальчики часто хворают… (Вздыхает.)

АНДРОННИКОВ. Не пробле-мы, а пробле-му. Нашим всем помогла.

ПОРФИРИЙ. Антипову?

АНДРОННИКОВ. Разумеется.

ПОРФИРИЙ. Архипову?

АНДРОННИКОВ. О, само собой.

ПОРФИРИЙ. Вам?

АНДРОННИКОВ. Мерси. Не интересуюсь.

ПОРФИРИЙ. Так и… хвораете?

АНДРОННИКОВ. Лучше так, чем как Амстердам. (Изображает выстрел себе в ухо.)

ПОРФИРИЙ. Он, по-вашему, ушел из жизни самостоятельно?

АНДРОННИКОВ. Именно. Закономерный финал. Суицид.

ПОРФИРИЙ. А пистолет?

АНДРОННИКОВ. Пистолет под подушку мог спрятать другой.

ПОРФИРИЙ. И вы?

АНДРОННИКОВ. Я — нет. Зачем же мне его самому к себе под подушку прятать?

ПОРФИРИЙ. Да, apropos, почему вы спали в кровати?

АНДРОННИКОВ. Я всегда сплю в кровати.

ПОРФИРИЙ. Привычка, стало быть… Знаете что? (Весело.) Давайте будем оставаться в рамках реальности… И здравого смысла, а? (Мрачно.) Мы с вами не дети. Амстердама убили.

АНДРОННИКОВ (стараясь быть спокойным). И кто, по-вашему, это сделал?

ПОРФИРИЙ. Вы знаете ответ, господин Лифшиц. Простите, Андронников. Идите, вас обо всем известят.

Андронников отправляется в клетку. Порфирий принимается за чтение. Вбегает Никита, весь в саже. Порфирий сидит спиной к нему. Говорит, не поворачивая головы.

Ты, Никитушка?.. Чего топочешь? Подследственные отдыхают… Не покемоны они, нет… Другое слово… Нашел вот, послушай. (Читает.) «А фендриков, ежели где соберутся, разгонять фухтелями…»

НИКИТА. Где ж мы возьмем фухтелей?

ПОРФИРИЙ (жестом просит не перебивать). «…Разгонять фухтелями, понеже что фендрик фендрику скажет умного?» Указы Петра Великого. Фендрики… (Нюхает воздух.) Пахнет гарью.

Наконец оборачивается, оглядывает Никиту, всплескивает руками.

Никитка, паршивец, курил!

Никита склоняет голову, признавая факт курения.

Курил, стервец, а на столе зеленая гадость — и занялась!

Никита согласно кивает.

Потушили?

Никита отрицательно мотает головой.

Одни головешки, а?

Никита снова кивает.

Ресницы подпалил, негодник… (Декламирует.) Мальчик трубочку курил, / огонечек уронил…

НИКИТА. В доме сделался пожар, / этот мальчик убежал.

Порфирий замечает в руках Никиты толстую тетрадь в замшевом переплете.

ПОРФИРИЙ. Все, что осталось? Как же ты, а? Без обеда… Никитка, Никитка, не твой сегодня день. Айай-ай. Вот он, человеческий фактор…

Сцена четвертая

Горение вещей

Следующее утро. Там же. Порфирий и Гриша.

ПОРФИРИЙ. Не буду от вас скрывать, Григорий Глебович. Положение у следствия пиковое. Следствие зашло в тупик.

ГРИША. Знаете, что однажды сказал мне один большо-о-ой человек? Никогда не входите в положение начальства.

ПОРФИРИЙ. Помилуйте, Григорий Глебович, какое я вам начальство? Я завишу от вас не меньше, чем вы от меня. Да, между прочим, помните ли, что изволили сгоряча проронить про дом свой?

ГРИША (кивает). Ага. Чтоб сгорел.

ПОРФИРИЙ. Именно, именно. Чтоб он сгорел! И желание ваше осуществилось, и даже скорее, чем вы рассчитывали. Дом сгорел.

ГРИША (сокрушенно). Ну вот. Убийство, теперь пожар.

ПОРФИРИЙ. Пожар есть горение вещей, горению не подлежащих. Вот вам, Григорий Глебович, «Пожарный кодекс», коли не верите. (Предлагает Грише книгу, тот жестом отказывается.) Горение вещей, горению не подлежащих. Станем ли утверждать, что дом ваш, оскверненный убийством товарища, не подлежал горению?

ГРИША (машет рукой). В общем… Туда и дорога.

ПОРФИРИЙ. Англичане именуют подобные события актом вмешательства высших сил. Уцелела только вот эта тетрадочка.

ГРИША (с неожиданной страстностью). О, давайте, давайте!

Порфирий передает Грише тетрадь, из нее выпадает записка. Порфирий ее подбирает.

ПОРФИРИЙ. Григорий Глебович, вы позволите? Простите меня сердечно, я до всякого чтения охоч.

Гриша безучастно пожимает плечами. Порфирий читает.

«Отдать дяде Косте восемнадцать рублей и пипку». Вы, стало быть, Григорий Глебович, находитесь в стесненных обстоятельствах. Другие долговые обязательства у вас имеются?

Гриша отрицательно мотает головой.

ПОРФИРИЙ. Вот что, мы эти восемнадцать рублей отправим с Никитой… А с вами позже сочтемся, когда снова будете при деньгах. Ну, а без пипки дяде Косте предстоит обойтись… Пипка в огне погибла. Форс-мажорные обстоятельства. Дядя Костя должен понять. За деньги благодарить не стоит. Мы ведь — не так ли? — товарищи.

Встает, ходит.

Григорий Глебович, позвольте задать вам вопрос, от решения которого очень многое может зависеть в ходе дальнейшего разбирательства. Как бы вы трех ваших товарищей аттестовали, если б понадобилось, одним каким-нибудь (щелкает пальцами) словом?

ГРИША. Они неплохие ребята, я к ним привык.

ПОРФИРИЙ. Ну, а одним словцом?

ГРИША (задумывается). Неотомисты.

ПОРФИРИЙ. Вот это новость! Губошлеп, Лифчик и Князь — последователи Фомы Аквинского. Скажите пожалуйста!

ГРИША. Какого такого Фомы? (Впервые улыбается.) Неотомисты — потому что всё не о том.

ПОРФИРИЙ (смеется). Неотомисты, ах, замечательно! Неотомисты… (Задумывается.) Лучше, чем фендрики, определенно лучше, да только тоже… мало чего дает.

Пауза.

ГРИША. А если не выйдет узнать виноватого?

ПОРФИРИЙ. Ох, Григорий Глебович, что начнется… «И Вавилон, краса царств, будет ниспровержен, как Содом и Гоморра».

ГРИША. Гоморра-то чем виновата?

ПОРФИРИЙ. Содом и Гоморра, Григорий Глебович, всегда вместе.

ГРИША. Гоморра, значит, как Нагасаки… (После паузы.) Вы откуда так хорошо знаете… первоисточники?

ПОРФИРИЙ. Изучать, как вы остроумно изволили выразиться, первоисточники — наша обязанность.

ГРИША. Вы и водки не пьете, я слышал.

ПОРФИРИЙ. Водки не пьем, не курим и говорим только правду.

ГРИША. Правду? И кто позволил вам говорить только правду?

ПОРФИРИЙ. А кто позволил вам водку пить?

ГРИША. Неудобно, наверное, человеку с такими… идеями на вашей работе.

ПОРФИРИЙ. Сыновнее послушание, Григорий Глебович. Пятая заповедь: почитай родителей. Они меня нарекли Порфирием. Чем еще прикажете заниматься с эдаким именем?..

Пауза.

Мне неудобно быть с вами неоткровенным. Тетрадочку вашу я… полистал.

ГРИША (оживляется). Я так и думал. И что?

ПОРФИРИЙ. Есть очень привлекательные места, позвольте выразиться, мемуарно-поэтического характера. (Листает тетрадь.) Хоть это: Река времен в своем стремленье / Уносит мелких карасей / И даже рыбу покрупнее, / К примеру, крупных лососей. // А я хочу, как рак, забиться / В глубокий ил. И видеть сны, / И, как подснежник, пробудиться / При светлом празднике весны.[1]

ГРИША (помрачнев). Всякое бывает… Отдайте.

ПОРФИРИЙ. Извольте.

ГРИША (прижав тетрадку к себе и успокоившись). В общем, это все, конечно, для девятого тома… Туда, где мелочи.

ПОРФИРИЙ. Зачем же, Григорий Глебович, девятый том сочинять прежде первых восьми?

ГРИША. Видите, мне хотелось, чтоб, с одной стороны — повеселее, а с другой — тоже, как вам, чтоб правда.

ПОРФИРИЙ (качает головой). С одной стороны, с другой стороны… Не все медаль, что о двух сторонах, Григорий Глебович.

Пауза.

Надо признать, что дневник ваш, несмотря на некоторую его веселость, — очень грустное чтение… Не лишенное, разумеется, известного обаяния. Что же вам делать, а? Дом ваш восстановлению не подлежит… Вы приняли известие о гибели имущества своего с большой сдержанностью. Было ли оно застраховано?

ГРИША (усмехается). Как вы думаете? Конечно, нет. Теперь я — беспаспортный бродяга.

ПОРФИРИЙ. К чему эти чувствительные определения, Григорий Глебович? Во-первых, паспорт ваш находится у нас (потрясает Гришиным паспортом), а во-вторых, вы можете претендовать на государственную квартиру — как погорелец и как молодая семья!

ГРИША. Я одинок.

ПОРФИРИЙ. Ох, ужас какой! (Смеется.) Вы это так сказали! А по документикам выходит — не совсем одиноки! Извольте полюбоваться — штамп о регистрации вашего брака с Екатериной Андреевной Амстердам, урожденной Шпиллер.

ГРИША. Я и забыл про нее.

ПОРФИРИЙ. Странно, Григорий Глебович, странно… Простите, что не в свое дело мешаюсь, но на правах старого товарища вашего замечу: вы представляетесь исключительной парой. У вас гуманитарное образование, у супруги вашей — биологическое…

ГРИША. Да… Естественнонаучное…

Появляется Никита.

НИКИТА. Вас ожидает гражданка Шпиллер.

Сцена пятая

Гражданка Шпиллер

Гриша вдруг приходит в страшное волнение.

ГРИША. Порфирий, я за себя не ручаюсь! В клетку меня, в клетку! И запереть!

ПОРФИРИЙ. Не беспокойтесь, Григорий Глебович. Сделаем.

Порфирий хлопочет. Ему надо успеть запереть Гришу, выпроводить остальных подследственных, не допустить их встречи с Катей. Он выпускает Антипова, Архипова и Андронникова из клетки, запирает в ней Гришу.

А эти… пусть погуляют. Подследственным требуется свежий воздух. Обеспечь конвоирование, Никита! Господа, вам полагается прогулка!

В дверях подследственные все-таки сталкиваются с Катей. Антипов и Архипов смотрят на нее с вожделением, Андронников — с ненавистью.

АРХИПОВ. Уу… Кусок жопы! (Щелкает зубами.) Кабы не пост…

АНТИПОВ. Не стареет, сволочь! (Заливается слезами.)

АНДРОННИКОВ (зло). Есть еще пудра в пудренице.

КАТЯ (Антипову с Архиповым). Мальчишки, привет! (Андронникову). Здорово, дядя! Все болеешь? (Хохочет, показывая крупные белые зубы.)

ПОРФИРИЙ (Кате). Так, доктор, мы сейчас с вами поговорим… Вы б Никитку пока нашего глянули, а? Беспокоит меня его состояние.

КАТЯ. Что — проблема? (Хохоча, отводит Никиту в сторону, помогает расстегнуть пуговицы, ощупывает.) Голова болит? Сердце болит? Легкие болят? Печень болит? Почки болят?

Порфирий набрасывает на клетку с Гришей огромную простыню.

ГРИША. Что б ни случилось, Порфирий, не выпускать. Даже если сам попрошу!

ПОРФИРИЙ. Тише, тише, Григорий Глебович…

Катя, закончив консультацию, возвращается.

КАТЯ. Никита ваш — вылитый Купидон. Абсолютно совершенно.

ПОРФИРИЙ. Екатерина Андреевна, очень признателен за консультацию. Даже не знаю, как вас благодарить…

КАТЯ. Не знаешь?

ПОРФИРИЙ. Не знаю.

КАТЯ (смотрит на него внимательно). Дядя, а ты случайно не алкоголик?

Порфирий отрицательно мотает головой.

ГРИША (подает реплику из клетки). И не бабник!

Катя снова хохочет, показывая все зубы.

КАТЯ. Гришку выпусти.

ПОРФИРИЙ. Екатерина Андреевна, при всем уважении к вам и представляемой вами гуманной профессии — сие невозможно.

КАТЯ. Абсолютно совершенно?

ПОРФИРИЙ. Всякое взаимодействие с подследственным, а Григорий Глебович находится именно в этом статусе, запрещено законом.

Катя грустит.

КАТЯ. Гриша не убивал. Абсолютно совершенно.

ПОРФИРИЙ. Мы… тоже склоняемся к этому мнению, Екатерина Андреевна.

ГРИША. Порфирий, выпусти меня. Слышишь? Выпусти!

КАТЯ. Видите, как любит меня.

ПОРФИРИЙ. Скажите, а вас он убить не грозил? Бывает, знаете, между супругами… Нет чтобы объясниться, поговорить… (Вздыхает.) Все от стыдливости нашей, застенчивости…

ГРИША. Порфирий, гад, запер! Пусти! Слышишь? Ну я вам сейчас покажу!

Слышен треск дерева, скрежет железа.

КАТЯ. Грозил, грозил, говорит: я бы тебя убил, если б знал, куда труп спрятать. Вот как он сильно любил меня. Нет. Это Сеня говорил. Абсолютно совершенно, Сеня.

ПОРФИРИЙ (прислушивается к происходящему в клетке, спрашивает рассеянно). Покойный в разговоре с товарищами сообщал, что вы находитесь во Франции. Как доехали?

КАТЯ. Во Франции? В какой Франции? (Хохочет.) Сенька все выдумал. Он же писатель.

ПОРФИРИЙ. Не припомните ли свой последний разговор с ним?

КАТЯ. Ты чего, говорю, Сень? Да ничего, говорит.

ПОРФИРИЙ. А голос такой был, как будто… чего-то?

КАТЯ. Да, а говорит: ничего.

Порфирий понимающе кивает. Гриша продолжает буйствовать.

КАТЯ. Сеня все спрашивал, есть ли у него дар. (Изображая Сеню.) А большой у меня дар?

ПОРФИРИЙ. Размерами дарования своего, стало быть, интересовался…

КАТЯ. У кого больше дар — у меня или у Гриши? Еще что? (Задумывается.) Любил, чтоб ему руки целовали. (Снова изображает.) Почему ты никогда не целуешь мне руки?

ПОРФИРИЙ. А вы?

КАТЯ. А я целовала. Мне сложно, что ли?

ПОРФИРИЙ (совершенно потерявшийся). А… Григорий Глебович?

КАТЯ. А Гришка все говорил: ты меня любишь как персонажа. А это он сам себя любит как персонажа…

ПОРФИРИЙ. А вы?

КАТЯ (пожимает плечами). А я его просто любила…

ПОРФИРИЙ. Кто все-таки, с вашей, естественнонаучной, точки зрения, убийца?

КАТЯ. Губошлеп.

ПОРФИРИЙ (кивает). Следствие рассматривает данную версию… Позвольте спросить…

КАТЯ. Потому что Губошлеп — козел… Или Князь. Вот уж!.. Или…

ПОРФИРИЙ. Андронников.

КАТЯ. Лифчик — тоже, конечно, козел тот еще!

ПОРФИРИЙ (встает, в знак окончания допроса). Благодарю вас, Екатерина Андреевна, вы очень нам помогли. Очень. Много больше, чем сами думаете.

КАТЯ (зовет). Купидо-он! (Уходит.)

Порфирий отпирает Гришу, заходит к нему в клетку, осматривает искореженные прутья решетки. Гриша в изнеможении лежит на обломках скамьи. Порфирий подсаживается к нему.

ПОРФИРИЙ. Я ведь, Григорий Глебович, в отношениях между полами не слишком большой специалист…

ГРИША. Оперативно-розыскная работа, Порфирий, не заменяет женской любви…

ПОРФИРИЙ. Что мне известно? Поцелуй передает инфекцию…

ГРИША. Половой акт (зевает) — это сложный психофизиологический процесс…

Гриша засыпает, Порфирий оглядывает учиненные им разрушения.

ПОРФИРИЙ. Ну и силища! Сильны вы, Григорий Глебович, как Самсон. Сказать ли вам, кто был первым русским человеком? Да-да, Самсон. «И как она словами своими тяготила его всякий день и мучила, то душе его тяжело стало до смерти…» Чувствуете? До смерти… «Филистимляне идут на тебя, Самсон! Он пробудился от сна своего, и сказал: пойду, как и прежде, и освобожусь». Спите, спите, светлых вам снов.

Никита возвращает подследственных с прогулки.

ПОРФИРИЙ. Тсс… Григорий Глебович спит. (Сдвигает стулья.) Андронникова сюда, вы двое на полу. Тут ложитесь. И не шумите… Тсс.

Сцена шестая

Демон пустыни

Предрассветные сумерки. Порфирий переговаривается с Никитой.

ПОРФИРИЙ. Никит, как думаешь, кто?

НИКИТА. Лифчик.

ПОРФИРИЙ. Почему он?

НИКИТА (пожимает плечами). Чего спрашивать?

ПОРФИРИЙ (размышляет). Пистолет под подушкой… В доме одна подушка? Теперь не узнаешь… Ты, Никит, пистолет где хранишь?

НИКИТА. Под подушкой.

ПОРФИРИЙ. Вот видишь… Гордость класса, победитель олимпиад… Ни мотива, ни отпечатков… И никто ничего не помнит… Ничего…

НИКИТА. Ничего…

ПОРФИРИЙ. Хворь… Хворь у него какая-то… Все негативная, так сказать, симптоматика. Понимаешь, о чем я, Никитушка?.. Всё это…

НИКИТА (ухмыляется). Начинается на «г», кончается на «о»…

ПОРФИРИЙ. Именно, именно, голословно. Екатерина Андреевна, твой лечащий доктор, словечко одно сказала…

НИКИТА. Козлы?

ПОРФИРИЙ. Да, Никитка, козлы. Покемоны, неотомисты, фендрики… Нет, козлы! Вот оно! (Погружается в размышления.) «И козла, на которого вышел жребий для отпущения, отошлет в пустыню, чтоб понес на себе беззакония их в землю непроходимую». К черту, Никитушка, их отсылают, к черту — к демону пустыни. К нему собираются человеческие грехи. Этот демон мужчин научил изготавливать оружие, а женщин… (В волнении.) Женщин — лицо красить! (Успокоившись.) Обратил внимание? — у гостей наших уже и бородки козлиные выросли!

НИКИТА (смеется). Ме-е…

ПОРФИРИЙ. Как поступим, Никитка, дружок? Козлов отпущения по правилам положено того, со скалы… А у нас-то местность равнинная…

НИКИТА. А мы их с лестницы!

ПОРФИРИЙ. И то. С лестницы.

Светает.

Антипов! Архипов! Андронников! Подымайтесь-ка, господа!

Те, заспанные, встают, выстраиваются перед Порфирием.

НИКИТА. С вещами на выход!

ПОРФИРИЙ. Проводи гостей! Господа, идите к черту!!! (Швыряет им паспорта.)

Слышно, как Андронников, Антипов и Архипов скатываются с лестницы под веселые крики Никиты.

НИКИТА. Первый пошел! Второй пошел! Третий пошел! Пошли к черту! Козлы!

Сцена седьмая

Искупление

Гриша просыпается, выходит из клетки. Его ждет Порфирий.

ГРИША. Где все?

ПОРФИРИЙ. Ушли. Все ушли.

ГРИША. Куда, Порфирий?

ПОРФИРИЙ. Если я скажу — в пустыню, к демону, вы ведь мне не поверите, Григорий Глебович?

ГРИША. Не поверю, потому что демонов (потягивается, он еще до конца не проснулся) не существует.

ПОРФИРИЙ. Хорошо. Ушли. Просто — ушли. (Улыбается.)

ГРИША (теперь проснувшись). Выяснили? Я, да? Я застрелил Сеню?

ПОРФИРИЙ. Нет, Григорий Глебович, кто застрелил Евсея Арнольдовича, никому не известно. Вернее, кому-то известно. Не нам. Известно тому, кому все известно.

ГРИША. Я, если честно, к подобным вещам…

ПОРФИРИЙ. Понимаю, Григорий Глебович, понимаю ваш нравственный выбор. Хоть и не могу сказать — одобряю. Однако согласитесь и вы со мною, что вообще-то, кто застрелил Амстердама, известно.

ГРИША. Да… Пожалуй, что так.

ПОРФИРИЙ. Мы дерзновенно рассчитывали приобщиться этому знанию.

ГРИША. Не вышло.

ПОРФИРИЙ. Увы. Не в человеческих силах постичь, кто выстрелил товарищу вашему в ухо. Что делать…

ГРИША. Они далеко ушли?

ПОРФИРИЙ. Далеко… Они далеко ушли.

ГРИША. Ну, что… И я, вероятно, пойду?

ПОРФИРИЙ. «Забиться в ил и видеть сны…» Куда вы пойдете, Григорий Глебович?

ГРИША (в некотором раздражении). Куда, куда? Куда глаза глядят. Восемнадцать рублей с меня.

ПОРФИРИЙ. А куда глядят ваши глаза? Про восемнадцать рублей позвольте просить вас не вспоминать. Припомните лучше, Григорий Глебович, как в начале нашего с вами знакомства вы утверждали, что жить не сумеете, когда не найдут виноватого.

ГРИША. Может, и не сумею… (Молчит.) К чему это все, Порфирий?

ПОРФИРИЙ. А вы не догадываетесь, к чему? С вашей душой и талантом…

ГРИША. С умом и талантом.

ПОРФИРИЙ. Нет, Григорий Глебович, именно что — с душой…

ГРИША. Значит, вы мне уготовили роль козла отпущения?

ПОРФИРИЙ. Бог с вами, напротив! Одноклассники ваши — вот кто козлы! Вы бы видели, как поскакали! Вам же, Григорий Глебович, уготована иная, славнейшая роль! Ну, догадались?

ГРИША (помолчав). Вы большой фантазер, Порфирий… Хотя… нельзя отрицать, что-то в ваших фантазиях есть… Вы хотите, чтоб я признался, взял на себя грехи всей компании — Губошлепа, Лифчика, Князя… и свой?

ПОРФИРИЙ. И Евсея Арнольдовича, и Екатерины Андреевны. (Вздыхает.) И Никитушкины грешки. Да и мой… Мой грех. Я ведь не распознал виновника…

ГРИША. И дяди Кости.

ПОРФИРИЙ (смеется). Ох, правда, едва не забыл дядю Костю.

Пауза.

ГРИША. Принесение животных в жертву всегда мне казалось жестоким обычаем.

ПОРФИРИЙ. А резать животных, чтобы потом поесть?

ГРИША (пожимает плечами). Печальная необходимость. Впрочем, вы не едите убитых животных.

ПОРФИРИЙ. Не ем.

ГРИША. В школу возьмут с судимостью?

ПОРФИРИЙ. Вот, нашли отчего беспокоиться! Да у нас полпоселка сидело! Дети вас только уважать будут, особенно мальчики.

ГРИША. Так ведь и расстрелять могут! За убийство-то!

ПОРФИРИЙ. Ах, и отстали же вы от жизни, друг мой! Не могут, теперь не могут! Получите вы семь лет. Выйдете менее чем через пять. Не скрою, Григорий Глебович, жизнь в исправительно-трудовых учреждениях — не сахар. Там, увы, можно и алкогольную продукцию раздобыть, тот же одеколон… Пили когда-нибудь одеколон?

ГРИША (грустно). Пил ли? Я люблю одеколон.

ПОРФИРИЙ. И алкоголь, и, не стану от вас таить, кое-что, как бы это выразиться… посовременнее. Но вы не станете этого делать, Григорий Глебович, ручаюсь вам. Вы совершенно бросите пить, займетесь трудом, нетяжелым, увлечетесь даже, откроете множество способов сделать его интереснее, а в свободное время… Григорий Глебович, вы умеете играть на флейте?

ГРИША. Да, на этой… на поперечной, я одно время играл на блок-флейте…

ПОРФИРИЙ. Помяните мое слово: в симфоническом оркестре музицировать будете.

ГРИША. Кому нужны в колонии симфонические оркестры?

ПОРФИРИЙ. А кому вообще нужны симфонические оркестры, Григорий Глебович?

ГРИША. Мне будет трудно там спать, я храплю.

ПОРФИРИЙ. Избыточный вес. Уверяю вас, сгоните.

ГРИША (помолчав). Что будет, если я откажусь?

ПОРФИРИЙ. Ничего не будет. Отправитесь вслед за, извините, товарищами-козлами, невозможно вам тут оставаться, Григорий Глебович, пить станете, печень сделается у вас вот такой! Чертей гонять приметесь, да и покойный Евсей, уж поверьте, вас не оставит, каждую ночь являться к вам будет, а там и ручки на себя… И найдут вас однажды с перерезанными венами, или горлом, или таблеточек примете успокоительных, или еще глупость какую над собой совершить догадаетесь…

ГРИША. И записочку.

ПОРФИРИЙ. Да. И записочку.

Пауза.

Вдруг Порфирий обнимает Гришу. Посидишь пять лет, выйдешь, и вина твоя будет искуплена. (Останавливается.) Искуплена. Искуплена.

ГРИША. Искуплена.

ПОРФИРИЙ. А остальные так и будут жить с этим. Козлы.

Пауза.

ГРИША. Порфирий, я согласен.

Эпилог

Никита и Порфирий.

НИКИТА. Дяде Грише дали семь лет и меньше чем через пять выпустили… Он получил государственную квартиру, не пьет, бреется каждый день и провожает из школы Марьиванну, учительницу…

ПОРФИРИЙ. Марию Хуановну, Никитушка, преподавателя уругвайского языка.

НИКИТА. Дядя Костя теперь изготавливает омолаживающий табак.

ПОРФИРИЙ. То-то, смотрю, он помолодел…

НИКИТА. А доктор мой?

ПОРФИРИЙ. Доктор Шпиллер поехала на стажировку, да так и обосновалась во Франции.

НИКИТА. А про козлов про тех — про Губошлепа, Лифчика, Князя — мы больше не слышали.

ПОРФИРИЙ. Пошли к черту!

НИКИТА. Да. Пошли они к черту, козлы!

Конец

Сентябрь 2010 г.

Русский и литература

драма в двух действиях

Действующие лица

КСЕНИЯ НИКОЛАЕВНА, хозяйка пельменной, глава местного законодательного собрания, мать Верочки

РУХШОНА (РОКСАНА) ИБРАГИМОВА, работница пельменной

УЧИТЕЛЬ (СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ), учитель русского языка и литературы

ВЕРОЧКА ЖИДКОВА, его ученица (только голос)

ПАРИКМАХЕРША, другая его ученица

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР, священник

РУКОСУЕВ ЕГОР САВВИЧ, судья

ЦЫЦЫН ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ, глава местного самоуправления

САЕВЕЦ, молодой сотрудник милиции

ЖИДКОВ, отец Верочки, бывший второй секретарь райкома

ПАХОМОВА, директор школы

ПАХОМОВА, заведующая пельменной

ПАХОМОВА, секретарь Цыцына

ПАХОМОВА, женщина-милиционер

ТАДЖИКИ, МИЛИЦИОНЕРЫ, АДВОКАТЫ, УЧИТЕЛЯ

Действие происходит 7 марта 2006 года, накануне Международного женского дня, во второй день Великого поста, в месяц вынужденного переселения Пророка в Медину.

Действие первое

Сцена первая

Дневник

Раннее утро. Учитель дома, один. Пишет, перечитывает написанное. На столе недоеденный завтрак, бумаги, в комнате пианино, много книг, коробки.

УЧИТЕЛЬ. Мне сорок лет… Мне сорок лет, и я хорошо себя чувствую… После сорока, однако, смерть не считается безвременной, а потому пора мне собраться с силами и оставить по себе запись. Я Учитель русского языка и литературы, всю жизнь провел в этом городе. Здесь красиво невеселой среднерусской красотой. Если не видеть сделанное человеком, очень красиво…

Встает, ходит.

Мысли неотвязные, недодуманные… Сорок лет. Слабеет вера в человека, а значит — и в Бога. Зачем все это, зачем? Будто сижу спиной к движению и смотрю в окно. А там — прошлое, только прошлое… Сорок лет — чем не повод разобраться с прошлым?

Вдруг в комнату врываются музыка, неприятные голоса, крики «С наступающим!».

Сцена вторая

Праздник

1. Удачи вам, сил, любви!

Пространство возле дома Ксении заполнено людьми: здесь глава местного самоуправления Цыцын, судья Рукосуев, Пахомовы, Жидков, милиционеры, таджики, учителя. Ксения выходит к собравшимся.

ВСЕ. С праздником! С праздником вас, Ксения Николаевна! С наступающим! Здоровья, счастья, благополучия! Исполнения желаний! Многих лет на благо города! С наступающим, Ксения Николаевна, с праздником!

Ксения раскланивается с мрачным достоинством.

ЦЫЦЫН. И в руководстве депутатским корпусом!

ПАХОМОВА. И, как говорится, на личном фронте!

РУКОСУЕВ (указывая на пельменную). И в выполнении питательных функций! (Воздушный поцелуй.)

ВСЕ. Счастья вам, Ксения Николаевна! С праздником! С наступающим! Всех благ вам! Удачи вам, сил, любви!

2. Прошлое уважать надо

Из толпы выступает Жидков, высохший, опустившийся старик. Жидков и Ксения разговаривают вполголоса на фоне окружающего их веселья.

ЖИДКОВ. Главное, Ксюх, здоровья!

КСЕНИЯ. Жидков! Вот не ждали! Позорить меня пришел?

ЖИДКОВ (ломаясь). С праздничком поздравить супружницу свою…

КСЕНИЯ. Бывшую, бывшую…

ЖИДКОВ. В дом не пустишь? Что-то меня (жест рукой) мурует.

КСЕНИЯ. Нет у меня ничего. Пост великий, слыхал?

ЖИДКОВ (пытается ее ощупать.) А ты все, Ксюха, в той же поре… Я б зашел (подмигивает), поздравил…

КСЕНИЯ. Так, руки убрал! Люди смотрят!

ЖИДКОВ. Зря ты меня, Ксения Николаевна, в больницу сдала, вот что. Чесотка на меня какая-то напала, чешусь весь.

КСЕНИЯ. Зато в тепле.

ЖИДКОВ. А, согласись, ты не за простым человеком замужем находилась! За секретарем райкома! Помнить надо, кто я!

КСЕНИЯ. Когда это было, милый? У нас теперь это… местное самоуправление.

ЖИДКОВ. Уважать надо прошлое.

КСЕНИЯ. Прошлое, Жидков, было ошибкой.

ЖИДКОВ. Все равно — уважать…

КСЕНИЯ. Ладно. (Вздыхает.) Домой тебя к лету свезем.

ЖИДКОВ. К лету? Мне б, Ксюх, дожить до вашего лета. Не-е-т, летом, я чувствую, уже с Верочкой с нашей буду… Хоть коммунистам и не положено в подобные вещи…

КСЕНИЯ (зло). Теперь положено. Теперь всем положено. (Пауза.) Коммунист… Страну какую не уберегли!..

ЖИДКОВ. Вон ты Верочку не уберегла!.. Страну!..

КСЕНИЯ. Про Верочку помолчал бы, а? Хоть сегодня, в праздник…

ЖИДКОВ. Верочка единственная (вдруг всхлипывает), кто ко мне по-человечески относился… Она мне даже книжки читала.

КСЕНИЯ. Книжки, что за книжки?

ЖИДКОВ. Хорошие какие-то… Не помню уже. (Внезапно.) Пасеку у меня купи, а?

КСЕНИЯ. Да пошел ты со своей пасекой!

ЖИДКОВ. Ксюх, а может, по маленькой все же в честь праздника? Помру скоро…

КСЕНИЯ. Давай, топай в пельменную. Скажешь — по особому распоряжению.

ЖИДКОВ (уходит, бормоча). Это мы любим, по особому распоряжению. Прошлое было ошибкой, ишь как! Уважать надо прошлое… Уважать надо…

3. Ознакомимся

Хоровод возобновляется, хоть и не с прежней силой. Последней Ксению поздравляет директор школы Пахомова.

ПАХОМОВА. А вот и школа пришла вас поздравить, Ксеничка Николаевна, всего вам самого-самого-самого! Прежде всего — простого вам женского счастья!

Протягивает Ксении цветы и поздравительный адрес.

КСЕНИЯ. И коллектив ваш женский весь… (замечает в папке какие-то листочки) …с праздником. Опять попрошайничаем, Пахомова?

ПАХОМОВА. Ой, что вы! (Доверительно.) Писания соседа вашего, в компьютере нашла, в учительской. Все ж грамотные стали, на компьютерах, полюбуйтесь.

КСЕНИЯ (сурово). Ознакомимся.

ПАХОМОВА. Уж вы никому, Ксеничка Николаевна, у нас народ, сами знаете…

Ксения проглядывает листочки. Хоровод между тем распадается. Ксения читает.

КСЕНИЯ. «Мне сорок лет, и я хорошо себя чувствую…» Ну-ну. Ознакомимся…

Сцена третья

Верочка

1. Я люблю радоваться и радовать

Учитель продолжает свой дневник.

УЧИТЕЛЬ. Здесь красиво невеселой среднерусской красотой. Я тут, наверное, навсегда, тут умру. (Показывает в окно.) Буду во-он там похоронен. (Усмехается.) Пробовал сочинять. Прочтут и обалдеют — вот истоки моего «творчества». Да и кто, собственно, обалдеет? Несколько учителей — вся наша интеллигенция. «Каков диаметр Земли? — спрашивает у ребят географ. — Не знаешь? Плохо. Земля — наша мать». Он повторяет эту шутку уже лет двадцать, но никто не потрудился узнать диаметр Земли — зачем? — мы никуда не ездим, Земля не кажется нам круглой. А географ скоро умрет от рака: город маленький, тут всё про всех знают, особенно плохое. Своих детей у меня нет, так что ученики мне как бы дети. «Отслужу в армии, отсижу срок…» — сказал недавно один деревенский мальчик. Годы учения и странствий… Вот мальчиков из первых моих выпусков почти уже и нет в живых, а девочки — те в основном уцелели. Я человек нестарый и несемейный, мы устраиваем литературные вечера, по четвергам… (Ходит, спотыкаясь о коробки.) Коробки эти деть куда-нибудь… Литературные четверги, очень целомудренно: чай, стихи, проза… Я люблю радоваться и радовать. И даже история с Верочкой Жидковой меня не расхолодила…

2. За правду да и нет

УЧИТЕЛЬ. Сразу надо было записать, а то уже многое позабыл. То есть помню как будто все и… ничего определенного… Как хороша была Верочка! Особенно в жесте, в движении — рук, головы, плеч — никакой угловатости, неловкости, никогда. Она в моем классе училась лет с четырнадцати и до конца. Я только старшие классы веду.

ВЕРОЧКА. Зачем «не» с глаголами всегда писать раздельно? Как удобно было бы — «нехочу», «нелюблю»!

УЧИТЕЛЬ. Вот первое, что от нее услышал. Посмотрел я тогда внимательно и подумал: классическая жертва… Беззащитное, чистое существо, без изъяна…

ВЕРОЧКА. «Уж сколько их упало в эту бездну…»

УЧИТЕЛЬ. Дальше… Вот это: «И день и ночь, и письменно и устно…»

ВЕРОЧКА. «За правду да и нет, / За то, что мне так часто — слишком грустно / И только двадцать лет…» Хотела вас спросить…

УЧИТЕЛЬ. Ой, Верочка, замолчи! (Отодвигается, закрывает лицо руками.) Очень я боялся этих разговоров. Ну какая я ей пара? Это у тебя от чтения, Верочка. И лечится тоже — чтением.

ВЕРОЧКА (обиженно). Я другое хотела спросить: раз запятые ставят по правилам, то, может, они вообще не нужны?

УЧИТЕЛЬ. Надо подумать, Верочка, надо подумать… Не умею я ответить на твои вопросы. Ты ведь не перестанешь приходить на чай?

Пауза.

Конечно, она не перестала. Провинция, все запросто… Знаешь что, поступай-ка ты, Верочка, на филфак! После того объяснения мы все и решили… А какие сочинения она писала! Вот про Порфирия…

ВЕРОЧКА. Ведь спас он Раскольникова, спас!

УЧИТЕЛЬ. А Соня?

ВЕРОЧКА. Соня? — любовь, но есть же еще справедливость! Сами говорили: справедливость и любовь — два действия божества! Наказание необходимо преступнику для спасения, не так? Вот Порфирий и спас его! Больше того, явил себя человеком. Разве не удивительно, когда они оказываются людьми!

УЧИТЕЛЬ. Верочка, почему «они»?

ВЕРОЧКА. Конечно, они! Потому что они — другие.

УЧИТЕЛЬ. Не существует никаких они, Верочка, ты совершаешь нравственную ошибку!

ВЕРОЧКА. Порфирий, пристав следственных дел… Брр… Глазки с жидким блеском. Они, они! (Плачет.) Мать хочет, чтоб я была юристом!

УЧИТЕЛЬ. Ксения Николаевна, Верочкина мать, о филологии и слышать не хотела. Верочка, конечно, мать со мной не обсуждала. Мать, говорила она, — другая. (Верочке.) А отец? (После паузы.) Глупо было и спрашивать. Хотя я его часто видел: Ксения на родительские собрания посылала отца. Коммунист Жидков, так мы его называем. Был когда-то вторым секретарем райкома. Стал болеть, пить, Ксения его выгнала, сделался серый какой-то, землистый весь, говорить с ним было невозможно. Вот так, не послушалась Верочка матери.

ГОЛОС КСЕНИИ. Есть, Верочка, такое слово — «надо».

ВЕРОЧКА. А есть такое слово «нехочется»? (Смеется.)

УЧИТЕЛЬ. Утверждают, что юность без бунта неполноценна, не знаю… Сразу в университет она не пошла — проигрывать не любила.

ВЕРОЧКА. Не только поэтому.

УЧИТЕЛЬ. Целый год готовились! Я мечтал для нее о Москве, а она выбрала Петербург. Ну чего в нем хорошего, Верочка? «Скука, холод и гранит». В Москве — жизнь!

ВЕРОЧКА. «Но ни на что не променяем пышный, / Гранитный город славы и беды…»

УЧИТЕЛЬ. И беды… Для Верочки Петербург обернулся одной бедой… Испорченные ленинградские мальчики, жестокие, остроумные. Общежитие, квартиры, с кем-то Верочка сходилась, расставалась. Писала мне что-то про питерское культурное подполье — злые ребята! Письма вообще скоро пошли какие-то не ее, не Верочкины. Ехала в Петербург за высокой культурой, а…

ВЕРОЧКА. Какая культура, если она не дает счастья? Нет, правда!

УЧИТЕЛЬ. Потом началось другое: помощь обиженным, обездоленным, причем таким, кому вообще уже некуда больше идти. Среди них, наверное, разные типы есть. В основном, по-видимому, отрицательные.

В глубине комнаты появляются директор школы Пахомова, потом Отец Александр в подряснике.

ПАХОМОВА. В основном! Уголовники да бомжи.

ВЕРОЧКА. Идея была — обращать несчастных людей к прекрасному. К музыке, живописи, красоте. Ведь они были всего лишены, многие — всю свою жизнь!

УЧИТЕЛЬ. Что-то немыслимое. Подумайте, как Верочке было справиться? А потом ужасная история с одним… как бы выразиться?.. подопечным. (С отчаянием.) Видимо, и насилие было…

ПАХОМОВА (осуждающе). Было.

Учитель испуганно отворачивается.

ПАХОМОВА. Значит, повод дала. Сама виновата. По книжкам жить не научишься.

ВЕРОЧКА. Ну и долой эту жизнь!

УЧИТЕЛЬ. Подробностей — не хочу знать!

ПАХОМОВА. Таблеток она наглоталась, чего там знать? Истерика… Не рассчитала.

УЧИТЕЛЬ. Верочка не рассчитала?

ПАХОМОВА. Хватит уже о Жидковой. Неблагоприятное стечение обстоятельств. Плюс характер. Не была б она дочерью уважаемой Ксении Николаевны, я бы сказала. Не зря, наверное, батюшка Отец Александр отпевать ее не хотел. Ни в чем вы не виноваты.

УЧИТЕЛЬ. Как будто дело в «кто виноват»!

ПАХОМОВА. Девочки все влюбляются в учителей. Мне вот (внезапно улыбается), пока за Пахомова не вышла, нравился географ наш. Как спросит: «Чему равняется диаметр Земли?» (Снова строго.) Всё. Работайте спокойно. Только поменьше фантазий, и давайте как-то… в рамках программы.

УЧИТЕЛЬ. На похороны я не попал: директриса наша сделала все, чтоб меня задержать. Жалела, наверное.

ПАХОМОВА. Жалела. По-своему. (Уходит.)

УЧИТЕЛЬ. А про отца Александра — все правда…

О. АЛЕКСАНДР (с энтузиазмом). Самоубийство — большой, самый большой, страшный грех!

УЧИТЕЛЬ. Хуже изнасилования? Хуже…

О. АЛЕКСАНДР. …Ибо грех убийства здесь отягчен ропотом, восстанием против промысла Божия. Такой грех не будет прощен. (Уходит.)

УЧИТЕЛЬ. Не будет?.. Даже если Сам Господь захочет? (После паузы.) Ну, с Александром Ксения справилась, отпели Верочку… Никому не нужна была ее смерть, никому… Три года… больше уже, как Верочки нет… (Внезапно.) Вот что: надо было мне жениться на ней, а потом отпускать в Петербург, хоть куда. Почему я этого не сделал?

Сцена четвертая

Крест

Ксения читает дневник Учителя у себя дома, в красном углу, под иконами и распятием.

КСЕНИЯ. Жениться. Ишь… Женилку отрастил. Чтоб ты лопнул! Слабак. (Бьет кулаком по столу.) Прости, Господи. (Трет ушибленную руку.) Дочь отняли, страну развалили. Субчики-голубчики вроде тебя, умника, развалили. Была страна, была семья, дочь. Идеалы были. Чего-то боялись. (Переводит взгляд на распятие.) Ну хорошо, другие появились… ориентиры. Мы же всё поняли правильно. По делам их узнаете их, кто сказал? Крестилась, дочь крестила, храм выстроить помогла. Дочь погибла. Ни дочери, ни страны. Вот награда. Не-е-т, понять невозможно. Я-то свой долг знаю. И что? Вот и этот, малохольный, батюшка наш, Александр Третий (усмехается), тоже… (передразнивает) «Сила моя в немощи совершается». Какая ж сила в немощи? Верочку отпевать не хотел… Пришлось разрешение брать. Сказанул потом на поминках: «У Него все живы». Утешил. У Него-то, может, и все, а у нас — не все. Я свой долг знаю: обещала храм восстановить — сделала. И дальше делать буду. И не жду гарантий. (Опять переключает внимание на соседа.) Знаешь что, голубчик, а давай-ка мы тебя немножко подвинем! Построим что-нибудь для людей, а? (Осененная догадкой.) Часовню. Часовню построим! Часовенку… В самом центре… А то — четверги, стихи, проза… (Снова сердится.) Разберемся еще, кто тебе прозу твою заказывает. И с заказчиками разберемся. (Чешет руку, синтетическая ткань производит неприятный звук.) Не такой уж, может, ты и слабак, а? Черт, осторожней надо. Пахомова читала? Да уж наверное… Вот ведь приходится со всеми этими уродами считаться. Паша теперь этот, шибздик. Только выбрали, а гонору-то, гонору! Офицер, внук солдата! «Сам глава администрации вам обещает!» Ох ты какой! (Вдруг улыбается.) Голова только большая, а там, говорят, все маленькое-маленькое. Смех и грех. (Опять разозлившись.) Тьфу. (Бросает дневник Учителя на стол.) Потом дочитаю гада. (Громко, в пространство.) Ну что, открыли уже? (Вздыхает.) Всё одна, всё самой… Сил нет тащить, а надо… Весь город на мне. Долг. Крест.

Сцена пятая

Бизнес

1. Пельмени

Пельменная. В подсобном помещении сидит, закрыв глаза, Рухшона. Низкий потолок, из крана капает вода. В зале за столиком один Жидков. Посреди пельменной неподвижно стоят растерянные таджики. Пахомова, заведующая пельменной, уговаривает их разойтись.

ПАХОМОВА. Идите, хозяйка придет, худо будет.

Входит Ксения.

КСЕНИЯ. Так, что у нас происходит?

ПАХОМОВА. Денег им подавай, Ксения Николаевна. Испытательный срок, понимаешь ты, кончился.

КСЕНИЯ. Так, всё. Собрали манатки и гуд бай.

Таджики пытаются что-то произнести.

Нарекания есть к вам, ясно? Жилье, питание, тебе вот (одному из таджиков) вообще «скорую» вызывали. А работы мы вашей не дождались. Давайте, топайте! По утренней прохладце. Всё, брысь! Пахомова, проводи.

Таджики уходят. Ксения улыбается пришедшей в голову шутке.

Таджики у нас, как пельмени: с истекающим сроком годности. Одноразовые. Не хотели жить в великой стране, ну и… ауфвидерзеен.

2. Молитесь за врагов

Пахомова, выпроводив таджиков, возвращается.

ПАХОМОВА. Там батюшка наш, Отец Александр, вас ожидает. Говорит — с просьбой.

КСЕНИЯ. Кстати-то как! Зови, зови!

Осторожно входит Отец Александр, священник, в обычной одежде, без знаков священства. Ксения подскакивает к нему и складывает руки, чтобы получить благословение.

ЖИДКОВ (из угла). О, явление Христа народу! Александр Третий!

О. АЛЕКСАНДР (не обращая на Жидкова внимания). С началом вас, Ксения Николаевна, Великого поста! Крепости вам духовных и телесных сил…

ЖИДКОВ. Слушай, святой отец, тебе пасека не нужна? Да чей ты отец-то?

Пахомова подскакивает к Жидкову, урезонивает его.

КСЕНИЯ. Всеобщий. Всеобщий отец… Беда мне с ним, батюшка.

О. АЛЕКСАНДР (механически). Помоги, Господи. (Серьезно.) Всеобщий отец один у нас, Ксения Николаевна.

Садятся.

КСЕНИЯ. Может, покушаете, батюшка, у нас есть и постное.

О. АЛЕКСАНДР. Благодарю вас, Ксения Николаевна, я на службу.

КСЕНИЯ. Слушаю вас, батюшка.

О. Александр. Я к вам с просьбицей.

КСЕНИЯ. Слушаю вас, батюшка, слушаю.

О. АЛЕКСАНДР. Нам бы работников, Ксения Николаевна, понадежнее. Те, которых вы дали, покинули нас, ушли… А нам к Страстной седмице желательно все уж окончить…

КСЕНИЯ. Работники для святого дела найдутся… (Пахомовой.) Догони.

О. АЛЕКСАНДР. Спаси, Господи, Ксения Николаевна!

КСЕНИЯ. Во славу Божию, Отец Александр, во славу Божию… Не выскажете ли еще каких просьбиц?

О. АЛЕКСАНДР. Ох, Ксения Николаевна, выскажу! Колокола бы нам приобрести, а? Представляете: весна, деревья цветут, воздух прозрачный и колокола, далеко по реке слышно… (Задумывается.) Так и притекают люди ко Господу. Я еще мальчиком…

КСЕНИЯ (обрывая его). С колоколами придется повременить, отец… Александр. Городу нужна часовня.

О. АЛЕКСАНДР. Часовня? Куда нам часовня? И так в храме народ не собирается.

КСЕНИЯ. Службы у вас очень уж… пространные. Нужна, батюшка, часовня, нужна. (Снова умильно-ласково.) В честь вашего небесного покровителя часовенку назовем, желаете? Прямо тут воздвигнем, рядышком, во-от тут. (Указывает на дом Учителя.)

О. АЛЕКСАНДР. Но тут же… человек живет.

КСЕНИЯ. Так ведь он враг нашей веры, батюшка, нашего города. Чужой он человек нам, батюшка, враг!

О. АЛЕКСАНДР (снова механически). Молитесь за врагов, сказано.

КСЕНИЯ (с досадой). Да молюсь я, каждый вечер молюсь… Верочку он, дочь мою, погубил. А то не знаете… (Задумчиво.) Опять мне к правящему архиерею обращаться? (Разглядывает священника внимательно.) Что это у вас, батюшка, белое такое? Сметанки покушали?

О. АЛЕКСАНДР (испуганно). По благословению, Ксения Николаевна. По немощи телесной, не могу без молочного… (Отирает бороду и усы.)

КСЕНИЯ. Вот здесь, вот здесь еще немножко осталось. Благословите, батюшка, на труды. А человеку жилье дадим муниципальное. Куда ему одному столько? У вас вот — разве есть такой дом? Вы ведь скромно живете? (Священник кивает.) Я план часовенки-то занесу. Спаси, Господи!

Священник ошарашенно благословляет Ксению и уходит.

КСЕНИЯ (зло). Молитесь за врагов… Молюсь я, молюсь. Что ни день.

3. С характером

Рухшона выходит в зал, подает Жидкову пиво, собирает тарелки.

КСЕНИЯ (вернувшейся Пахомовой, указывая на Рухшону). Это кто?

ЖИДКОВ (Рухшоне). Знаешь, кем я был в советские времена? Думаешь, колхозником каким-нибудь задрипанным? Или работягой? Не-е-т. Секретарь райкома! (Потрясает кулаком.) Город вот так держал! Были проблемы, с дорогами, с водоснабжением, были. Но мы их решали. Чего молчишь? Нерусская, что ли? Дочка моя таких вот, вроде тебя, жалела.

РУХШОНА (низким голосом, медленно). Доедать будете?

ЖИДКОВ. Нет, тебе оставлю. (С жадностью придвигает тарелку к себе.) Шучу. А ты ничего… У нас в партийной школе много училось нацкадров. Весело жили! (Подмигивает в сторону Ксении.) Ей не говори. Тебя бы там мигом к делу пристроили… Поняла?

Рухшона поворачивается, чтобы уйти.

КСЕНИЯ. Так, Жидков, по-быстрому доел, допил и в больницу!

ЖИДКОВ (жеманясь). Ой, не говори мне про больницу! Сразу чешется все. (Рухшоне.) Эй, ты куда пошла? Спинку мне почеши, а?

Рухшона оборачивается, быстро дергается, у нее вырываются горлом несколько звуков. Жидков опрокидывает пиво, выбегает из пельменной. Рухшона принимается за ним убирать.

КСЕНИЯ (Жидкову вслед). Коммунисты вперед? (С интересом смотрит на Рухшону.) А ничего-о… С характером.

ПАХОМОВА. Меньше недели у нас, Ксения Николаевна. Хороший работник. Только молчит.

КСЕНИЯ. Все верно, работать надо, а не разговоры разговаривать. (Рухшоне, громко.) Как зовут тебя, красавица?

РУХШОНА. Роксана. По-вашему — Роксана.

КСЕНИЯ (в сторону). Роксана, Роксана… Что за имя? Верочка бы сказала.

ПАХОМОВА. Тут одна, дачница. Такая вся… с хвостом.

КСЕНИЯ. С хвостом?

ПАХОМОВА. С хвостом. (Показывает.) Искала ее. Русскому языку, говорит, ребенка учит.

КСЕНИЯ. Кто, эта? Русскому? Дачники наши совсем уже (крутит пальцем у виска) съехали. Может, взяла у нее чего?

ПАХОМОВА. Не-е, я спросила.

КСЕНИЯ. Ладно, пусть работает. Буду ей платить.

4. Найдешь себе Македонского

Ксения с меню в руках объясняет Рухшоне устройство бизнеса.

КСЕНИЯ. Значит, так. С мая по сентябрь — дачники, много, террасу открываем, а в остальное время — попроще народец, свои. Восточная еда. Шурпа там, самса, сейчас вон — постное меню. Но основа — пельмени. Ну, это не твоя печаль. (Ощупывает меню, морщится.) Меню все захватанные, менять надо. Листочки переложить справишься? (Рухшона смотрит внимательно, едва кивает.) Что за имя у тебя — «Роксана»?

РУХШОНА. Жена Македонского.

КСЕНИЯ (беспокойно). Какого еще Македонского?

РУХШОНА. Александра.

КСЕНИЯ. Ах, Александра Македонского! Ну давай, старайся, мужа себе, может, найдешь, Македонского. Из дачников. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Поняла? (Пробует засмеяться и тут же под взглядом Рухшоны затихает.) Не надо смотреть так! (Вдруг теряет уверенность в себе.) Я не Жидков. (Делает движение уйти, но останавливается.) С праздником тебя, Роксаночка!

Рухшона не отзывается.

Сцена шестая

Онегин

Учитель, дома.

УЧИТЕЛЬ. Грех жаловаться — мне живется тепло. Где-то в столицах диссертации защищают, книги издают, происходит что-то существенное, литераторы друг друга хлопают по физиономиям, а тут… теплая, грязненькая жизнь… Пахнет, конечно, пахнет. Но я особенно не интересуюсь. Власть у нас — Паша, Ксения и судья. Нервные, некрасивые. Да, Паша-дурачок… Но он принят, естественно, принят, кто у нас не был бы принят? Коммунист Жидков, теперь Паша, и каждый раз: может, этот дороги сделает?.. А судья — он самый богатый, фамилия смешная у него — Рукосуев, половина земель тут — Рукосуевские. Но, вроде, не злой человек. Вот Ксения… не знаю… Духовный вождь, аятолла.

ВЕРОЧКА. Мадам Хусейн. (Смеется.) Как вы не понимаете? Мать другая, они все — другие.

УЧИТЕЛЬ. Может, и правда — другие? Есть же дети, которые кошек мучают? Но в сущности — что мне начальство? Свет светит, вода течет… Не всегда, с перебоями, но течет… Ладно, ерунда все. Не о том. (Молчит.) И чего я тогда испугался?

ВЕРОЧКА (полувопросительно). Любви…

УЧИТЕЛЬ (кивает). И сопряженных с любовью страданий.

ВЕРОЧКА. Страданий? Ревности, что ли? Смешно.

УЧИТЕЛЬ. А, может быть, я не любил ее, а? Может, я вообще — не умею чувствовать? Разве годился я Верочке? Я и старше, и… ученица.

ВЕРОЧКА (отчетливо). Фор-ма-лизм.

УЧИТЕЛЬ. Жизнь наша здесь, конечно, была бы немыслима.

ВЕРОЧКА. Уехали б.

УЧИТЕЛЬ. А тот год, последний, был таким особенным! Вот, незадолго до Верочкиного отъезда сидели мы с ней на веранде и писали для одной моей выпускницы… Как ее звали, Верочка?

ВЕРОЧКА. Младше на класс, не помню.

УЧИТЕЛЬ. Вступительное сочинение…

ВЕРОЧКА. В какой-то бессмысленный вуз.

УЧИТЕЛЬ. Не важничай, Верочка.

В глубине комнаты появляется Парикмахерша. Она сидит за партой, на коленях у нее сотовый телефон.

ПАРИКМАХЕРША. Академия сервиса.

ВЕРОЧКА. Берут всех подряд, телефонов не отнимают.

ПАРИКМАХЕРША (объявляет тему сочинения). «В чем причина того, что отношения между Онегиным и Татьяной сложились нелепо трагически?»

ВЕРОЧКА. Вот так формулировочка!

УЧИТЕЛЬ. Цитата. (Диктует.) Отношения между Онегиным и Татьяной образуют главную сюжетную линию романа. Эти отношения завязываются в третьей главе, когда Онегин впервые попадает к Лариным… Предполагалось, что наши соображения получат развитие и форму.

ВЕРОЧКА. Татьяна живет в провинциальной глуши. Особенность здешнего существования в том, что тут нет настоящих жизненных впечатлений, особенно у женщин.

УЧИТЕЛЬ. Так и написали: «особенность» — «особенно»?

ВЕРОЧКА. Да, потому что спешили. У людей с душой развивается иллюзорный мир. «Татьяна в тишине лесов / Одна с опасной книгой бродит, / Она в ней ищет и находит / Свой тайный жар, свои мечты…»

УЧИТЕЛЬ. Да, да, все от чтения, Верочка, все от чтения.

ВЕРОЧКА. Вы говорили. И лечится тоже — чтением.

УЧИТЕЛЬ. «Пора пришла, она влюбилась». «Душа ждала… кого-нибудь».

ВЕРОЧКА. «И дождалась…»

УЧИТЕЛЬ. Заметим, что влюбленность возникла у героини после первой же встречи с избранником.

ВЕРОЧКА. Заметим также, что героиня в своих чувствах не ошиблась — до конца. «Я вас люблю, к чему лукавить?» Онегин же все взвесил и рассудил. (С издевкой.) «Я вас люблю любовью брата».

Звук хлопающей двери.

УЧИТЕЛЬ. Верочка, ты куда? «Тоска любви Татьяну гонит, / И в сад идет она грустить…»

Верочка возвращается.

Что ты, Верочка?

ВЕРОЧКА. Невыносимо. Чуть не наткнулась на мать.

УЧИТЕЛЬ. Быть откровенной с домашними Татьяна не может. «Она в семье своей родной / Казалась девочкой чужой».

ВЕРОЧКА. Влюбленность еще сильнее гонит Татьяну из дома.

УЧИТЕЛЬ. Но не Онегин же вырвал ее из привычного круга!

ВЕРОЧКА. Ее — не Онегин. Он «очень мило поступил с печальной Таней».

УЧИТЕЛЬ. А к моменту, когда понял, что любит, ничего уже было не исправить, не изменить.

Пауза.

ПАРИКМАХЕРША. Чего замолчали? Еще, еще, плиз.

УЧИТЕЛЬ. И как же, Верочка, он должен был знать, что так будет?

ВЕРОЧКА. Вот, должен был. Должен… И всё.

УЧИТЕЛЬ. Онегин развитей, опытней, старше… Нет, не развитей, только старше. Да, должен был… (Молчит, смотрит на часы.) Пора переписывать набело.

ПАРИКМАХЕРША. А вывод? Вывод какой?

УЧИТЕЛЬ (говорит едва слышно). Какой? Что жить научиться нельзя. От этого и получилось все — как там? — нелепо трагически. (После паузы.) Живым надо быть, а я был — хорошим. (Молчит.) Прошлое — неотменимо. И его нет.

Сцена седьмая

Самоуправление

1. Женщины любят силу

Приемная главы местного самоуправления. Секретарь Пахомова ест торт, смотрится в зеркало, отвечает на звонки.

ПАХОМОВА. Что? Пишу. «S» — как доллар? Повисите, пожалуйста. (В другой телефон.) Конечно, Павел Андреевич всегда чем-то занят. Я вам наберу.

Входит Ксения.

КСЕНИЯ. Павел Андреевич на месте?

ПАХОМОВА. На месте он, на месте, для вас, Ксеничка Николаевна, всегда на месте! Не были еще в новой парикмахерской? (Снимает со всех аппаратов трубки, уходит. Кричит, уже с лестницы.) С наступающим!

КСЕНИЯ. Взаимно, взаимно.

Показывается Цыцын. Насупившись, он подписывает поздравительные открытки. Кивает Ксении, не отрываясь от своего занятия.

КСЕНИЯ. И не лень, Паландреич? Есть же ксерокс. (Садится к нему на стол.) Не бережешь ты себя, дорогой мой человек. Сгоришь, трудоголик.

Цыцын вдруг встает, оглядывает Ксению, обнимает ее, толкает вглубь комнаты.

ЦЫЦЫН. Пойдем, Ксения Николаевна, кино про меня посмотрим.

КСЕНИЯ. Кино? Какое еще кино?

ЦЫЦЫН. Увидишь, Ксения Николаевна, интересное кино.

Подталкивает ее к дивану.

КСЕНИЯ (смеется). Ты что творишь, Паша?

ЦЫЦЫН. Ухаживаю.

КСЕНИЯ. Сдурел, да? Девок мало в городе? (Вырывается из его объятий.) Вон у меня таджичка есть… Ух! Такая (щелкает пальцами) грациозная (отстукивает каблуками какой-то испанский ритм). А из глаз — как из огнемета, пщ-щ-щ… (Берет со столика зажигалки, показывает.)

ЦЫЦЫН (задумчиво). Мне теперь статус нужен. (Наваливается на Ксению сзади, задирает ей юбку.)

КСЕНИЯ. Статус! (Хохочет.) Статус! Ладно, сокол ясный, будет тебе — статус!

Любовь длится очень недолго. Ксения, хохоча, выскакивает на середину комнаты, поправляет одежду. Скоро возвращается Цыцын.

КСЕНИЯ. Где тебя учили ухаживать, Пашенька?

ЦЫЦЫН. Где-где… В училище танковом. (Задумчиво.) Женщины любят силу.

2. Офицеры пьют стоя

КСЕНИЯ. Так, Павел Андреевич. Пошептаться нам надо.

ЦЫЦЫН (принимает государственный вид). Давай, Ксения Николаевна, порешаем вопросы.

КСЕНИЯ (достает бумаги). Городу нужна часовня.

ЦЫЦЫН. Допустим.

КСЕНИЯ. Планы с духовной властью, считай, согласованы. Дело за малым — земля.

ЦЫЦЫН (вопросительно глядя на Ксению). Предложения?

КСЕНИЯ. У меня сосед на пятнадцати сотках жирует.

Практически в центре города.

ЦЫЦЫН (внезапно). А он ничего, вроде. Кристинка моя у него. (Ухмыляется.) Живет, как это… птичка.

КСЕНИЯ. Ага, птичка. Небесная.

ЦЫЦЫН (перебирает бумаги на столе). И потом — программа: духовное возрождение, славянская письменность, как там?

КСЕНИЯ. С каких пор мы стали разбираться в письменности, Павел? Муниципальное жилье дадим твоей птичке.

ЦЫЦЫН (мотает головой). Не вижу, Ксения Николаевна, этой, логистики.

КСЕНИЯ. До тебя, Паландреич, доходит, как до жирафа.

ЦЫЦЫН (обиженно). Да, я простой человек.

КСЕНИЯ (вздыхает). Знаем… Внук солдата. За жирафа обиделся? Да тебе любое сравнение с жирафом… Поговори с кем надо. Помнишь, на той неделе…

ЦЫЦЫН. Извини меня, Ксения Николаевна, та неделя — это та неделя, а эта неделя — это эта неделя.

КСЕНИЯ. Ты где такого набрался?

ЦЫЦЫН (пожимает плечами). В области.

КСЕНИЯ. Ну да, ты теперь в области бываешь. (Разводит руками.) Надеялась, ты мужчина. Край какой-то. Тупик. Хоть знаешь, что такое часовня, Паша? Думаешь, время узнавать?

ЦЫЦЫН. Лучше боулинг. Боулинг, я считаю, будет более востребован.

КСЕНИЯ. Да пошел ты со своим боулингом! Паша, пойми, ты теперь человек государственный!

ЦЫЦЫН. Государство, Ксения Николаевна, — понятие относительное.

Пауза.

КСЕНИЯ (с внезапным вдохновением). А у него знаешь, какие дела творятся? (Что-то шепчет Цыцыну на ухо.) Вот так. Чирикает птичка. Почирикает, почирикает и нагадит. (Еще шепчет.) Гнездо разврата. Птичка… За дочь не страшно? Хочешь, чтобы она… Чтобы и она?.. (Достает платок, подносит к глазам.)

ЦЫЦЫН (мрачно). Ладно, разберемся с этим чмо. Разрулим ситуацию. Готовь решение! Только чтоб все по закону! Время сейчас, сама знаешь. (Достает рюмки и коньяк, наливает.) Давай по маленькой, Ксения Николаевна, с наступающим. Здоровья тебе, сил, удачи! (Встает.) Офицеры пьют стоя.

КСЕНИЯ (в сторону). Господи, блин, достал.

Сцена восьмая

Река

1. Все перемелется

Берег замерзшей реки. Учитель и О. Александр улыбаются солнышку и друг другу, не могут начать разговор. Неподалеку из окна школы слышатся звуки застолья. Директор Пахомова предлагает: «Ну что, девочки, споемте?» Мужской голос: «А я спрашиваю, какой диаметр у Земли? Не знаешь? Плохо. Земля — наша мать, надо знать ее диаметр», — и смех.

УЧИТЕЛЬ. Ночи теплые, а лед стоит…

Пауза.

О. АЛЕКСАНДР. Пришли ледоход посмотреть?

УЧИТЕЛЬ (кивает, улыбается). А у вас уже служба закончилась? Народ был? Вы простите меня, совершенно не знаю, как принято…

Священник жестами успокаивает Учителя.

О. АЛЕКСАНДР. Я и сам тоже… За много лет не привык… Когда руку целуют и… вообще… А народ… нет, ни одного человека. Но я даже люблю… В пустом храме…

УЧИТЕЛЬ. «Ключ ржавый поверну в затворе / И в алом от зари притворе / Свою обедню отслужу».

О. АЛЕКСАНДР. Что это?

УЧИТЕЛЬ. «Возмездие», Блок.

Священник пожимает плечами. Пауза. Видно, что его что-то мучает.

О. АЛЕКСАНДР. Я… вероятно… не имею права… Хотя тут не то чтобы тайна исповеди. (Вдруг испугавшись.) Тайну исповеди я никогда не нарушу. Но… среди наших прихожан есть, знаете, разные люди. Вы… осторожнее. Какие-то нестроения у вас…

УЧИТЕЛЬ (мягко). Отец Александр, вы хотите меня предупредить? Насчет соседки?

Священник кивает.

О, да знаю я, знаю! Ничего страшного, да… Не любит она меня, да и не за что! Но ведь и мне ее любить трудно. Более того, совершенно не получается! И еще больше — я даже не уверен, что хочу, чтобы получалось! И все равно — спасибо!

О. АЛЕКСАНДР (ему явно легче). Вот видите, я как будто исповедался вам. (Смущенно улыбается.) А там уж, конечно, как Господь управит.

УЧИТЕЛЬ. Господь управит… Думаете, Он — правит?

О. АЛЕКСАНДР (пожимает плечами). Что я могу знать?.. Я не знаю…

УЧИТЕЛЬ. Зачем тогда вы… мы… к Нему обращаемся?

О. АЛЕКСАНДР (слабо улыбаясь). Но это же… так естественно.

Пауза.

УЧИТЕЛЬ. А вон и Ксения Николаевна идет! Во-он, видите, у суда.

Священник пугается и отворачивается.

Что вы, Отец Александр! Они же совершенно не ведают, что творят! Ой, простите!.. Не бойтесь вы их! То есть все мы, разумеется, боимся…

О. АЛЕКСАНДР. (почти с неприязнью). Да вы, мне кажется, ничего не боитесь!

УЧИТЕЛЬ. Нет же, боюсь, боюсь. И их боюсь, и многого, очень часто, хорошего даже, боюсь… И смерти…

О. АЛЕКСАНДР (задумывается). Душа боится смерти… Нет, смерти бояться не надо… Мы должны ждать ее — как юноша ждет невесту… Ждать, что откроется дверь…

УЧИТЕЛЬ. Не получается, нет…

О. АЛЕКСАНДР. Вы гордый… (Неожиданно активно.) А были бы не такой гордый, поговорили бы с Павлом Андреевичем. Вы же, мне кажется, отроковицу Христину, дочь его, учите.

УЧИТЕЛЬ. Ого, батюшка, вам и это известно!

О. АЛЕКСАНДР. Приходится, сами понимаете, с людьми… Мы же от них зависим. Ксения Николаевна откуда идет? Из администрации, от Павла Андреевича. И вы бы сходили, поговорили о его дочери и… заодно… так. А куда идет Ксения Николаевна? В суд. А зачем?

УЧИТЕЛЬ. Не знаю, Отец Александр, не знаю.

О. АЛЕКСАНДР. Жалко… Ведь вы образованный человек, должны понимать, как что устроено, знать… всякие механизмы.

УЧИТЕЛЬ (после размышления). Отец Александр, может, и существуют какие-то механизмы, но, в самом деле, я их не знаю и, пожалуй что, не хочу знать. Не буду я ни в чем разбираться, вы уж простите. И начальство наше… Вероятно, неплохие люди, по-своему, но — другие.

О. АЛЕКСАНДР. Другие?! (Испуганно.) Нет никаких других! Люди слабые, грешные, от них же первый есмь аз. Но хотят быть хорошими, полагать о себе хорошо… Надо войти и в их положение… (Внезапно.) Дом ваш могут разрушить.

УЧИТЕЛЬ. Нет, что вы! Не такие они злодеи… (Задумывается.) Но если и правда — дом, то… нет, к Цыцыну не пойду! Простите.

О. АЛЕКСАНДР (пожимает плечами). Я — что?.. Но вам-то ведь… нужен дом.

УЧИТЕЛЬ. Дом? Да. Я люблю свой дом.

Большая неловкая пауза. Священник находится первым.

О. АЛЕКСАНДР. Скажите, а отчего река не замерзает целиком, почему подо льдом вода?

УЧИТЕЛЬ. О, вот это интересно! Дело в том, что в отличие от других веществ вода имеет наибольшую плотность не в точке замерзания, не при нуле, да? а при плюс четырех. И поэтому, когда вода остывает до нуля, то она не спускается вниз. Сверху образуется лед, а под ним остается вода, и в ней можно жить. Вот такое чудесное свойство. А иначе реки бы полностью промерзали, и жизнь бы в них прекратилась.

Священник улыбается, качает головой.

О. АЛЕКСАНДР. Чудо… Речка, небо… солнышко… они пребудут… А это (показывает рукой на город) — пройдет. Все пройдет, перемелется. И мы, и все остальное… До меня в нашем храме служили два иерея Александра, и после меня будут еще Александры, Иоанны, Николаи, Тихоны…

УЧИТЕЛЬ (улыбается, пожимает плечами). Я пойду!

Священник благословляет его вслед, шепчет: «Помоги, Господи».

Хороший, в сущности, человек. Испуганный какой-то… Пройдет, перемелется… Вот, значит, как…

2. Грезы

Повеселевший Учитель идет вдоль реки.

УЧИТЕЛЬ. Что еще хорошо: у нас нет железной дороги. Может, и плохо для какой-нибудь там промышленности, но ведь железная дорога — зло, несвобода. (Напевает.) «Наш паровоз вперед летит…» Тормозной путь — полтора километра, куда это годится? То ли дело — автомобиль! Приведу в порядок дела, куплю машину… Водить-то — уж как-нибудь, кто только ни водит, — и поеду в Пушкинские Горы, в Болдино, поброжу по святым местам, а там, глядишь, встречу учительницу… Одинокую, пусть и с детьми, я привык к детям!.. «Как вам экскурсия?» — спрошу я ее, и она мне ответит не очень впопад, но так, чтобы я узнал.

ВЕРОЧКА. Затейливо.

УЧИТЕЛЬ. Мы поговорим о том, о сем, и скоро я произнесу: «Вы мне понравились сразу, как вас увидел, — и она засмеется, как будто не поверит. — Клянусь вам».

ВЕРОЧКА. Не клянитесь ни небом, ни землею…

УЧИТЕЛЬ. Она вот так нахмурится, а я закончу: «Ни веселым именем Пушкина!» Потом мы сядем в машину и поедем ко мне, безо всяких там разговоров и договоров. В дороге… Что будем делать в дороге?

ВЕРОЧКА. Сыграем в игру.

УЧИТЕЛЬ. Точно! В игру! Песнь песней!

ВЕРОЧКА. Сказка сказок.

УЧИТЕЛЬ. Сорок сороков.

ВЕРОЧКА (после некоторого размышления). Святая святых.

УЧИТЕЛЬ. Суета сует.

ВЕРОЧКА (после еще большего размышления). Конец концов.

УЧИТЕЛЬ. Веки веков… И она подумает и сдастся… У тебя глаза… Послушай, у тебя глаза, если смотреть сверху и справа…

ВЕРОЧКА. Ах, как вы красноречивы!

УЧИТЕЛЬ. Да… У тебя глаза, как на некоторых иконах…

ВЕРОЧКА. Кто ж милую не сравнивал с Мадонной?

УЧИТЕЛЬ. Да, правда… (Повторяет, пробует на вкус.) Кто милую не сравнивал с Мадонной?.. Кто?.. (Озирается.) Учительница… Что за учительница? Вздор все! (Вдруг.) Какие у Верочки были маленькие, живые руки! Ни у кого нету таких живых рук! (После паузы.) Сегодня географ спрашивает: «Помните Жидкову? Всегда ведь мешала вести урок. А недавно вспомнил ее, подумал — как-то Верочки не хватает… Представляете, — говорит, — соскучился!» Верочка…

Сцена девятая

Суд

1. Слабость

Комната, ведущая в зал судебных заседаний. Возле окна курят два таджика в наручниках, за ними присматривает милиционер Пахомова. Таджики передают друг другу сигарету, обжигаются, Пахомова им помогает.

КСЕНИЯ (входит, осматривается). Если о чем и жалею, то вот, что не стала судьей. Когда приговор: все стоят, каждый раз мурашки, судья зачитывает — хорошо. Только что напечатал, и — вжик — три, пять, десять лет. Слово становится делом (потрясает кулаком), обретает плоть. (Таджикам.) А, красавцы! Похудели вы без Ксении Николаевны. Ничего, на казенном отъедитесь.

Выходит Рукосуев в судейском облачении, потягивается.

РУКОСУЕВ. Будем процесс начинать. Привет, Ксюш. (Таджикам.) Давайте, ребята, айн-цвай, в зал. Раньше сядем — раньше выйдем.

Пахомова уводит таджиков.

КСЕНИЯ. Адвокаты на месте?

Судья то ли кивает, то ли мелко трясет головой.

РУКОСУЕВ. По пятьдесят первой. Обеспечивают право на защиту.

КСЕНИЯ. Егор, ты чего головой трясешь?

Рукосуев достает рентгеновские снимки. Ксения читает заключение.

«Атрофические изменения головного мозга». Никому не показывай. А ты точно… облез как-то. Может, сглазили? (Целует его в лысую красную голову.) Чешуйки какие-то. (Отплевывается.) Что ты, Егорушка?

РУКОСУЕВ. Не знаю… Какая-то слабость…

КСЕНИЯ. Точно, сглазили. (Возвращает Рукосуеву снимки.) Чего злодеи-то натворили?

РУКОСУЕВ. А… Ничего. Отобрали телефон у пацана. Пацанов (зевает) было, правда, несколько, но заявление только от одного взяли. Да и этих, похоже, больше было.

КСЕНИЯ (раздумчиво). В жизни все иначе, чем в суде, не так стройно… Тем и хорош суд.

РУКОСУЕВ. Да… Кому нужны потерпевшие, которых в процесс не вытянешь? И лишние таджики… Вот уж (опять зевает), преступная нация.

КСЕНИЯ. Не скажи, Егор, не скажи! У меня такая есть одна, ух! (Вдруг задумывается еще сильнее, начинает беспокоиться.) Мне сегодня побыстрей бы.

РУКОСУЕВ. Не спеши, Ксюш, отдохнем! Праздник…

2. Слово и дело

Дверь в зал судебных заседаний открыта. Ксения устроилась на диване, следит за процессом. Виден только кусочек судейской мантии Рукосуева.

ГОЛОС ПАХОМОВОЙ. Прошу всех встать, суд идет!

РУКОСУЕВ (без паузы). Прошу садиться. Объявляется к слушанию дело по обвинению Ну-(запинается)джона Шох-зук…нова и… Фат-ху… ладно… в совершении преступления, предусмотренного частью второй статьи сто шестьдесят… (неразборчиво) Уголовного кодекса. Государственное обвинение поддерживает младший советник юстиции (неразборчиво) — цева. Подсудимые, встаньте.

ГОЛОСА АДВОКАТОВ. Встань! Подымайся давай!

КСЕНИЯ (говорит медленно, слушает голоса за дверью). Красиво служит Егор, музыкально. Без тягомотины. Даром что песню любит. Плавно ведет, без пауз…

В это время судья разъясняет подсудимым их права.

РУКОСУЕВ (читает, обпевая одну ноту, как псаломщик). Вы можете защищаться самостоятельно или с помощью своего защитника (вдох) отказаться от выбранного вами защитника в любой момент судебного разбирательства (вдох) знать в чем вас обвиняют свои объяснения по существу предъявленного обвинения представлять суду доказательства (вдох) задавать вопросы друг другу потерпевшему и свидетелям просить суд огласить документы заявлять ходатайства (вдох) обжаловать любые действия суда заявлять отводы если в ходе судебного разбирательства… (потерял, быстро находит) обжаловать приговор суда давать показания по существу предъявленного вам обвинения или отказаться от дачи показаний не будет влиять и на возможность воспользоваться (замедляя) разъясненными вам (нараспев) права-а-ми. (Обычным тоном.) Огласите обвинительное заключение. Давайте сидя.

КСЕНИЯ. …Александру Третьему поучиться, каждую службу на два часа развозит. Егор хороший судья. Отмен у него не бывает. Да что ж он головой дергает? Может, действительно атрофировалось кой-чего? Жалость-то… Как я не стала юристом? Верочку вот хотела…

РУКОСУЕВ. Согласны ли вы с предъявленными вам обвинениями?

ГОЛОС АДВОКАТА. Встань! Отвечай суду!

КСЕНИЯ (смотрит через открытую дверь на первого таджика). Понимает он, о чем спрашивают? Школу не надо прогуливать. Такую страну развалили!

ГОЛОС АДВОКАТА. Мой подопечный согласен. Вину признает полностью, в содеянном раскаивается.

РУКОСУЕВ. Так, а тут?

ГОЛОС ДРУГОГО АДВОКАТА. Обращайся к судье «Ваша честь».

ГОЛОС ТАДЖИКА. Мы, ваша честь, сидели с Виталиком…

РУКОСУЕВ. С каким еще Виталиком?! (Бьет кулаком по столу.)

ГОЛОС ТАДЖИКА. …Кушали «Роллтон».

РУКОСУЕВ (выскакивает из зала, хохоча). Рекламная пауза! Супы быстрого приготовления «Роллтон»! Слыхала? В каждом процессе что-нибудь такое!.. Давай, лимончик порежь, огурчики вон, маслинки, рыбку. Не дай себе засохнуть, Ксюша! (Быстро возвращается на свое место в зал.)

КСЕНИЯ. Второй день поста… (Улыбается, качает головой.) Будет, что рассказать на исповеди. (Слушает процесс дальше, занимаясь закусками.)

ГОЛОС АДВОКАТА. Тебя не за это судят, а за грабеж. Бил подсудимого? Угрожал ему? Телефон кто вытаскивал?

ГОЛОС ТАДЖИКА. Про телефон ответить не могу. Находился в состоянии алкогольного опьянения.

Адвокат громко стонет.

РУКОСУЕВ. Суд удаляется на совещание. (Снова заглядывает в комнату, где находится Ксения.)

КСЕНИЯ. Год и три. То есть, наоборот, три и год.

РУКОСУЕВ (все так же мелко кивая). Угадала, всегда угадывала.

Слышен громкий красивый голос судьи: «Именем…»

КСЕНИЯ. Центральный момент. (Прикрывает глаза.) Обо всем забываю. Зачем сюда шла, забываю. Люблю суд, понимаете?

Удар молотком.

РУКОСУЕВ. Увести!.. (Закашливается, издает странные звуки.) Увести осужденных!

КСЕНИЯ. Всё! (Разочарованно.) Не тот стал Егор.

3. Все мы смертны

Судья снимает мантию, достает из шкафа гитару, рюмки, коньяк.

РУКОСУЕВ. С праздничком тебя, Ксюша, с женским днем! Давай. Тостуемый пьет до дна. (Выпивают.)

Соскучился я за тобой. Помнишь, как раньше? (Обходит Ксению, обнимает ее, шепчет.) Угадай, кого сейчас будут иметь?

КСЕНИЯ (ласково). Ты что, Егор? У тебя же там всё…

РУКОСУЕВ. А может, у меня сексуальный всплеск, а?

КСЕНИЯ (деликатно высвобождается из его объятий, поет). «Как молоды мы были…»

РУКОСУЕВ. Голос у тебя какой все же молодой… Спой, а!

КСЕНИЯ. Не гони.

Рукосуев успокаивается, они снова выпивают.

РУКОСУЕВ. Давай тогда про божественное… (Откидывается на спинку дивана, жмурится.) Я люблю… Что там за число зверя?

КСЕНИЯ. Поздно до нас доходят новости. (Берет в руки бутылку.) Штрих-код видишь? Вот тут — три шестерки. Число зверя. Так — на любом изделии!

РУКОСУЕВ. Да зачем они нужны-то, будем говорить, три шестерки?

КСЕНИЯ. Вроде, для этой… синхронизации.

РУКОСУЕВ (громко смеется). Для синхронизации у нас «Три семерки»! Ясно? Портвешок такой.

КСЕНИЯ. Тебе весело, конечно! Чего не веселиться?!

РУКОСУЕВ. Ну, а ты чего? Тем более — в женский день.

КСЕНИЯ (мрачно). Егор, ты Верочку мою помнишь?

Рукосуев испуганно смотрит на Ксению.

Кто ее сбил с пути — имеешь представление?

РУКОСУЕВ. А… Учитель, что ли? Ладно тебе, с какого пути? Сама говорила: ничего у них не было.

КСЕНИЯ. Именно что учитель. И учил бы. А то — литературные четверги…

РУКОСУЕВ. Ксюш, да при чем тут… Верочка ведь, ты извини, всегда была у тебя не такая какая-то. Ладно бы только папашу своего недоделанного жалела… Так ведь всех подряд несчастненьких. Помнишь, нищего притащила с улицы?

КСЕНИЯ. Так это она еще ребенком была.

РУКОСУЕВ. А учителя брось. Скучно тебе, ты и маешься. Он, говорят, ничего. Вон, у Паши дочка, как ее? Нормальная девчонка, между прочим, не красится. Успокойся, Ксюш, перемелется все, время лечит.

Пауза.

КСЕНИЯ. Теперь меня послушай, Егор. Чужой человек у нас в городе. Враг — не враг, но вообще-то враг. Или кто-то использует ситуацию. Бумаги пишет твой учитель, будьте-нате. И про тебя… Хочешь почитать? Я принесу…

РУКОСУЕВ. Ладно, сиди…

КСЕНИЯ. Земля им, твоя, кстати сказать, приглянулась.

РУКОСУЕВ (неожиданно активно). Земля?! Кому?!

КСЕНИЯ. Кому-кому… Чужие люди приходят в наш дом, Егорушка. Чужие люди!

РУКОСУЕВ. Ксения, запомни: всякий, кто замахивается на нашу… эту… (задумывается) ну, короче, ты поняла… получит… по заслугам! (Бьет по журнальному столику.) Мы с тобой, наши, будем говорить, отцы, деды землю отстояли! От немцев! От французов! (Думает.) От поляков!

КСЕНИЯ. Ну-ну, тише, тише, вредно тебе волноваться…

РУКОСУЕВ. Будем говорить так, Ксения Николаевна. Если ты что-то такое чувствуешь — доверяй своему сердцу.

КСЕНИЯ. Вот и Паша сказал: решение готовь.

РУКОСУЕВ. Сделаем решение, Ксюша, все оформим как надо, не переживай!

КСЕНИЯ. Смелый ты, Егор Саввич, ох… С ними поосторожней надо: знают, что делают. Вон что со страной сделали!

РУКОСУЕВ. Повторяю: всякий, кто замахивается… (Снова поднимает руку для удара по столу.)

КСЕНИЯ. Ну-ну, успокойся, Егорушка… Горячий какой! (Распускает пучок на голове, у нее красивые длинные волосы.) Вот, поделилась, и легче стало. Бери гитару!

РУКОСУЕВ. Спой эту… «Куда они там все запропастились…»

Ксения кивает, улыбается, поет, подражая певице Пугачевой: «Уж сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали!..» Рукосуев ей аккомпанирует. Пропуская несколько куплетов, Ксения допевает до конца: «Послушайте! Еще меня любите за то, что я умру». Рукосуев трогает струны, грустит.

РУКОСУЕВ. Я, Ксюш, тоже о смерти стал думать… Птички две желтенькие утром сегодня залетели. Плохая примета, к покойнику. Выпустил… Боюсь…

КСЕНИЯ. Желтенькие? Это ничего, к деньгам.

РУКОСУЕВ. Ты верующая, тебе легче… (Ксения гладит его руку.) А меня в церковь… не-е… не тянет. Нас как воспитывали? Что после смерти нет ничего, так ведь? А теперь — первые лица даже… Крестятся. Ну, поклоны не бьют…

КСЕНИЯ. Не хватало еще!

РУКОСУЕВ. Но вот ты, допустим, о чем Бога просишь?

КСЕНИЯ (отодвигается от судьи). Не под коньячок разговоры такие. О чем положено, о том прошу. О чем святые… старцы просили.

РУКОСУЕВ. А, предположим, точно вот было бы, что Бог есть. Чего попросишь?

КСЕНИЯ (размышляет). Верочку не вернешь… Страну тоже… Чтоб мне годиков двадцать-тридцать скинул, наверное. Ладно, давай за все хорошее.

Пьют.

РУКОСУЕВ (достает из портфеля исписанный листок). Стих. О том же самом, о главном, но по-мужски. (Отдает листок Ксении, сам читает наизусть.) «Да, все мы смертны, хоть не по нутру / Мне эта истина, страшней которой нету, / Но в час положенный и я, как все, умру…» Пронзительно. «Жизнь только миг, небытие навеки. / Та-та-та-та-там, что-то там такой, / Живут и исчезают человеки». Как в воду глядел товарищ.

КСЕНИЯ (пробует встать). Заморочил ты мне голову, Егор! Чье? Твое?

РУКОСУЕВ. Не-е, даже ты не угадаешь. Ладно. Андропов это. Юрий Владимирович. Вот так вот. Лучше любых там…

Ксения с Рукосуевым пробуют спеть Андропова на мотив только что звучавшей песни. Получается нескладно: «Но сущее, рожденное во мгле-е, / Иные поколенья на Земле-е…»

КСЕНИЯ (плачет). Да, иные поколения… У тебя, Егор, дети, внуки… А я одна-одинешенька! (Вся в слезах, машет рукой.) Всегда так, если выпить в пост.

4. ЧП

Стук в дверь. Не дожидаясь ответа, врывается Жидков.

РУКОСУЕВ. Картина Репина «Не ждали»!

Ксения быстро утирает слезы.

КСЕНИЯ. Та-а-ак! Эт-то еще что?! Не поняла! Жидков!

ЖИДКОВ (видя ее слезы). Уже знаешь?

КСЕНИЯ. Что — знаю?! Кто тебя пустил?! Ну-ка!

ЖИДКОВ. ЧП, Ксюха, ЧП. Труп в больницу привезли. Убийство. Цыцына убили! У тебя, в пельменной!

РУКОСУЕВ (почти радостно). А ты говоришь: птички — к деньгам!

КСЕНИЯ (ошеломленно). Жидков, а ты… не пьяный?

ЖИДКОВ. Да какой пьяный! Теракт, Ксюха! Телевизор смотришь? Теракт!!!

Конец первого действия

Действие второе

Сцена десятая

Дознание

1. Шутка

Отделение милиции. Молодой милиционер Саевец слушает по радио эстрадные песни, скучает. Входит Рухшона с большим пакетом.

РУХШОНА. Я должна сделать заявление. Дайте бумагу и ручку.

САЕВЕЦ (не поворачивая головы). Девушка, здесь не «Канцтовары».

РУХШОНА. Дайте бумагу и ручку.

ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ. Пошли баб поздравлять.

САЕВЕЦ. Иду. Как же… достали. (Рухшоне.) Что б вам завтра не прийти?!

РУХШОНА. Завтра?

САЕВЕЦ. А завтра не я дежурю. (С усилием вытаскивает исписанный с одной стороны лист, перечеркивает, переворачивает, подвигает к Рухшоне вместе с ручкой.) Излагайте.

РУХШОНА (начинает писать, останавливается). Вы не могли бы выключить радиоприемник?

Саевец впервые смотрит на Рухшону, делает тише.

Совсем выключите, пожалуйста.

САЕВЕЦ (выключает радио, напевает). «И никуда, никуда мне не деться от этого…»

Рухшона отдает заявление. Пока Саевец читает, она достает обернутый в газету нож, кладет его на стол.

Так, мною, такой-то, тогда-то… так-так… в городской пельменной… что-о? Был убит кухонным ножом неизвестный мне мужчина средних лет, который пытался меня изнасиловать. Посидите. (Выбегает, возвращается.) Посидите тут. Не волнуйтесь. Не надо волноваться. (Снова выбегает.)

В отделении переполох: с лестницы сбегают милиционеры, слышно, как отъезжает автомобиль. Саевец возвращается. В дверях становится милиционер Пахомова.

САЕВЕЦ (берет бумагу, приготавливается писать). Будем знакомиться. Саевец, сотрудник районного отдела внутренних дел. Можете пригласить своего адвоката.

РУХШОНА. Адвоката у меня пока нет.

САЕВЕЦ. Это была шутка.

ПАХОМОВА. Надо привыкать.

2. Филфак

САЕВЕЦ. Фамилия?

РУХШОНА. Ибрагимова Рухшона, 1971 года рождения.

САЕВЕЦ. Где родились?

РУХШОНА. Ленинабад, ныне Худжанд.

САЕВЕЦ. Образование?

РУХШОНА. Высшее.

САЕВЕЦ (Пахомовой). Твою мать! (Рухшоне.) Что заканчивали?

РУХШОНА. Филологический факультет МГУ.

САЕВЕЦ. Обязан разъяснить вам статью пятьдесят первую Конституции.

РУХШОНА. Она мне известна.

САЕВЕЦ. Привлекались?

РУХШОНА. Нет. Читала.

САЕВЕЦ. Конституцию?! (Приглашающий жест.) Ну…

РУХШОНА (прикрывает глаза). Никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников, круг которых определяется федеральным законом. Второе. Федеральным законом…

САЕВЕЦ. Хватит. Ё-мое, а?.. Память!.. Видели его раньше?

РУХШОНА. Не видела и имени не знаю. Пришел около двух часов назад. Выпил пива.

САЕВЕЦ. Помимо вас двоих еще кто-нибудь присутствовал?

РУХШОНА. Нет. Выпил пива и предложил мне… физическую близость.

Саевец делает нетерпеливое движение рукой.

…Получил отказ.

САЕВЕЦ. Резкий?

РУХШОНА. Резкий.

САЕВЕЦ. А то бывает… такой отказ, когда, вроде, отказ… а потом… Короче… Поняли меня? Женщины любят силу… (Рухшона смотрит на него внимательно.) Некоторые.

РУХШОНА. Я люблю силу. Но тут была не сила.

САЕВЕЦ. Ладно, это лирика… Как говорится, ближе к телу.

РУХШОНА. Мужчина встал и направился ко мне, я перешла на кухню.

САЕВЕЦ. Зачем?

РУХШОНА. Инстинктивно, я полагаю. Это не было продуманным решением.

САЕВЕЦ. Где лежал нож, помните? Сколько нанесли ударов, куда?

РУХШОНА. Где лежал нож, помню, сколько нанесла ударов — нет.

САЕВЕЦ. Где же хорошая память?

РУХШОНА. Хорошая — на другое.

САЕВЕЦ. Хотели его убить?

РУХШОНА. Хотела, чтобы его не стало. Как угодно.

САЕВЕЦ. Так. Потом?

РУХШОНА. Помылась под раковиной, в подсобном помещении, где живу.

САЕВЕЦ. Зря. Мылись — зря.

РУХШОНА. Трудно, знаете, удержаться.

САЕВЕЦ. Что еще в пакете?

РУХШОНА. Одежда, порванная. Книги.

САЕВЕЦ (усмехается). Конституция? Дальше.

РУХШОНА. Погасила свет, заперла дверь. (Отдает ключ.)

САЕВЕЦ. Очень… хладнокровно все сделали. То есть я вам верю…

РУХШОНА. Благодарю вас.

САЕВЕЦ. А почему не работаете по специальности?

РУХШОНА. Не вижу, как это относится к делу.

САЕВЕЦ. Раньше работали?

РУХШОНА. В университете в Худжанде. Русская литература, недолго.

САЕВЕЦ. Да кому она там нужна? Там же эти ж одни…

РУХШОНА. Не нужна. Вы совершенно правы. Она вообще не нужна.

САЕВЕЦ. Всё?

РУХШОНА. Еще в семьях, с детьми. Если считать это работой по специальности.

САЕВЕЦ. Как оказались у нас?

РУХШОНА. Приехала. За детьми присматривать.

САЕВЕЦ. Почему бросили?

РУХШОНА. На то есть свои причины.

САЕВЕЦ (усмехается). Хотели жить, как братья по крови?

РУХШОНА. Именно. Как братья. И сестры.

САЕВЕЦ. Сёстры. Эх, филфак. Ладно, ясно все в принципе. Уродов развелось… (Качает головой.) Мое мнение — зря смертную казнь отменили. У нас девчонку из школы одну тоже… это… в Питере. Так она после… того… (жестом показывает — с ума сошла). Жалко. Красивая была девчонка…

3. Новейшая история

Саевец жестом отпускает Пахомову, сочувственно смотрит на Рухшону.

САЕВЕЦ. Вот так вот. Экономическая миграция.

РУХШОНА. Когда матери нечего есть, это уже не экономическая миграция.

САЕВЕЦ. Такую страну развалили! У меня брат служил в Таджикистане, рассказывал. Я просто в шоке был.

РУХШОНА. В девяносто втором сто тысяч убитыми.

САЕВЕЦ. Отец тоже там?

РУХШОНА. Нет, погиб. Убили на улице. А мать забрал брат. Только что. В Китай.

САЕВЕЦ. Брат еще есть? Чего делает?

РУХШОНА. Брат? Не знаю. Торгует. Резиной.

САЕВЕЦ. У китайцев, в принципе, я считаю, достойная резина.

РУХШОНА. Да, да… (Прикрывает глаза.) Вы этого достойны.

САЕВЕЦ. Я чего хотел спросить: там какие-то «вовчики» были и…

РУХШОНА (усмехается). «Юрчики». До сих пор.

САЕВЕЦ. «Вовчики»? Кто такие?

РУХШОНА. Памирцы, гармцы. Город такой — Гарм.

САЕВЕЦ. Почему «вовчики»?

РУХШОНА. Ваххабиты. По-простому «вовчики».

САЕВЕЦ. А, террористы?..

РУХШОНА. Нет, последователи аль-Ваххаба, тысяча семьсот третий — тысяча семьсот девяносто второй.

САЕВЕЦ. Не слабо. Теперь столько не живут. Экология. А эти, которые — другие?

РУХШОНА. «Юрчики»? Коммунисты. Хотя логичнее именно коммунистам зваться «вовчиками», не так ли? (Саевец не понял шутки.) Но вот — «юрчики». По имени, представьте себе, Юрия Андропова.

САЕВЕЦ. Андропова? Ах, ну да. Черт, охренеть… Юрчики-вовчики. А вы-то, в принципе, за кого?

РУХШОНА. Ни за кого. В принципе. За закон.

САЕВЕЦ. А-а… Конституция?

РУХШОНА. Нет, за другой закон. Не нами писанный.

САЕВЕЦ. Ну… это философский вопрос.

РУХШОНА. А чего мы, собственно, ждем?

САЕВЕЦ. Да ничего, сейчас оформим. Под подписку о невыезде. Не волнуйтесь, главное.

Слышны голоса, хлопанье дверей. Саевец выходит в коридор.

4. Еще шутка

Рухшона озирается, пытаясь понять, в какой стороне Мекка, двигает стул. Затем склоняет голову, закрывает глаза, беззвучно молится. Возвращается Саевец, занимает свое место. В дверях снова становится Пахомова.

САЕВЕЦ. Ибрагимова! Должен до вас довести, что убитый вами гражданин является Павлом Андреевичем Цыцыным, главой местного самоуправления.

РУХШОНА. Это ничего не меняет.

САЕВЕЦ. То есть.

РУХШОНА. То есть он обыкновенный насильник. Кем бы ни был еще при жизни. (Встает.)

САЕВЕЦ. Спокойно, спокойно…

Рухшона садится.

…Мы расследуем убийство законно избранного главы местного самоуправления. Что это значит, не мне вам объяснять, Конституцию вы читали.

РУХШОНА. Происшедшее было не убийством, а обороной.

САЕВЕЦ (усмехаясь, Пахомовой). Ничего оборона. Шесть ножевых: в живот, в лицо, в пах, а у ней ни царапины.

ПАХОМОВА. Весь праздник насмарку из-за одной…

САЕВЕЦ (не дает Пахомовой закончить мысль). Сожалеете о содеянном?

РУХШОНА. Бессмысленный вопрос, у меня не было другого выхода.

Саевец обходит Рухшону кругом, пристально смотрит ей в глаза.

САЕВЕЦ. А полюбовно договориться — не могла?

Рухшона привстает, у нее вырываются горлом те же звуки, что и утром. Саевец отшатывается, переводит взгляд с Рухшоны на нож, оставленный им на столе, потом на Пахомову, та забирает нож.

Все, не надо нервничать. (Садится на место, успокаивается.) Голова от вас кругом идет. Пусть в области разбираются.

Стук в дверь.

ГОЛОС. Давай, закругляйся по Ибрагимовой — и дуй туда!

САЕВЕЦ (пишет, по-детски старательно). На почве внезап-но воз-ник-ших не-при-яз-нен-ных отношений. (Не глядя на Рухшону, подвигает ей протокол.) С моих слов записано верно, мною прочитано, замечаний не имею.

РУХШОНА. Этого я подписывать не буду. (Поднимает взгляд на Саевца.) Орфографию поправить? (После паузы.) Шутка.

Сцена одиннадцатая

Подвиг

1. Дозалупался Паша

В пельменной тихо. Несколько милиционеров курят возле окна. Пахомова, заведующая пельменной, моет испачканный кровью пол. Врываются Ксения с Рукосуевым.

КСЕНИЯ. Ужас, Господи, ужас какой!

РУКОСУЕВ. Вроде, цело все. И народу — никого. Что же это за теракт? Видали мы теракты… по телевизору.

КСЕНИЯ. Погоди! (Саевцу.) Чем они его? (Тот изображает удар ножом). А, ножом… (Понемногу приходит в себя, пытается взять все в свои руки.) Почему сразу не известила, Пахомова?

Пахомова что-то тихо говорит Ксении.

Сноху ходила поздравить? С тобой мы еще разберемся, умница! (Милиционерам.) А накурили-то, накурили! Мужчины, курите на улице!

Милиционеры перемещаются к входной двери.

Саевец, стой. Где? Где все было?

САЕВЕЦ. На кухне, Ксения Николаевна.

КСЕНИЯ. На кухне? Что Паша делал на кухне? (Некоторое время озирается, вдруг спохватывается.) А Роксана где? Где Роксана моя?!

САЕВЕЦ. Кто? Ибрагимова, что ли? В изоляторе, где еще?

КСЕНИЯ. В изоляторе?

САЕВЕЦ. Завтра — в область.

КСЕНИЯ. Что-о-о? Это — она??? Господи! (Принимается было причитать и тут же перестает.) Ясно теперь. Паша за девочкой поухаживал. А она-то! Вот это да-а! Где, где она?

САЕВЕЦ. Я ж говорю, Ибрагимова у нас переночует. Завтра в область.

РУКОСУЕВ. Ксень, а таджики твои сегодня… ударно потрудились. (Потягивается.)

КСЕНИЯ (злобно). Ага, зевни мне еще! (Льстиво.) Егорушка, миленький, какая область, зачем область?

РУКОСУЕВ. Глава местного самоуправления все ж таки. Не кролик. Пресса, то да сё. Охота приключений искать? Мне нет.

КСЕНИЯ. Сто пятая, часть первая, ее ты судить должен.

РУКОСУЕВ. Тут, будем говорить, сто пятая, вторая. (Загибает пальцы.) С особой жестокостью, раз. На почве национальной ненависти — кто его знает? — два. Теперь с этим строго.

КСЕНИЯ. Скажи еще: при выполнении долга!

РУКОСУЕВ. Часть вторая, от восьми до двадцати, в область… Ну, двадцать не двадцать, а на десяточку потянет.

КСЕНИЯ (начинает негромко, потом кричит). Извини меня, Егорушка, но за Пашу, извини меня, да? За Пашу Цыцына, за эту шелупонь — десять лет?! Побойся Бога, Егорушка, побойся Бога! Я тебе завтра сто таких паш найду. Вы с ним друзья были, конечно, но, извини, нервы у меня не железные, а у Паши нашего где совесть была, там, как говорится, хрен вырос! Где этот, дознаватель херов? (Саевцу.) Дай сюда, что ты написал! (Вырывает у него из рук бумаги.) Не мешай, Егор! Что за «ссора на фоне внезапшн…» — тьфу! — «внезапно возникших неприязненных отношений»?! Что ты понять мог, урод?! Она и говорить-то не умеет толком! Пиши давай: «при попытке изнасилования». Где ее подпись? Нету?! Всё, филькина грамота! Засунь себе…

САЕВЕЦ. Извините, Ксения Николаевна, вы, в принципе, уважаемая личность…

Ксения почти теряет сознание, опускается на пол, ее тащат к двери. Пахомова дает ей нюхать нашатырный спирт.

РУКОСУЕВ (в телефон). Плохо человеку! Да нет, да причем тут… Давай сюда свою, блядь, медицину!

САЕВЕЦ. Неприятно, конечно, стресс.

РУКОСУЕВ (милиционерам). Да… Крови, как из… Мужики, вы свинью когда-нибудь резали?.. А это… Чтобы в первый раз и за нож, это редко. По нашей практике… Ну, топором там… а ножом трудно убить человека. Вызывает, конечно, определенное… Красивый бабец?

САЕВЕЦ. Да чего там красивого, Егор Саввич? Чурка и чурка.

РУКОСУЕВ. Паландреич-то, а?.. Думал, Бога за яйца держит, в область брали.

САЕВЕЦ. Ага, ногами вперед.

РУКОСУЕВ. Ну, в общем. Дозалупался Паша. Э-эх… Жене сообщили?

2. Не нужен нам Македонский

Пельменная пустеет. Следственные действия закончены, пол вымыт. Все ушли, только за одним из столиков задремал судья.

КСЕНИЯ. Я… нормально… Идите все, идите. Егор, ты тоже, не суети. (Некоторое время сидит, собирается с мыслями.) Нет, но Роксана! Это да-а… Сила… Поступок. Ну, как сказать? — взять и решить вопрос. Подвиг! Я всю жизнь что-то… договариваюсь, выгадываю, кручусь, с этими… (С презрением смотрит на спящего судью.) А тут — р-р-раз! (Изображает удар ножом с размаху.) Получил?.. Даже не то что… А просто — раз! (Короткий удар.) И решен вопрос. Одна… Обалдеть… Какая… Какую тайну… Ведь это ж во всем должно быть… Во всем. А взгляд? Ибрагимова… Да-а… Роксана. (Задумчиво.) Роксана, Ксана — тезки почти! Но я… Все какими-то… ти-ти-ти. Шажочки такие. А тут… раз-раз. Тут не то что Александр Македонский… Ну, я не знаю… Разве что действительно — Македонский?

Спохватывается, начинает бегать из пельменной домой и обратно, приносит огромную сумку, сбрасывает в нее еду из холодильника, одежду, белье, ботинки.

Верочкино всё… Сейчас, сейчас… Бежать надо! Яблочек вот покушать, колбаски, йогурты вот, паштетики, рыбка красная… Что она любит? (Вынимая еду из холодильника, нюхает ее, часть забраковывает.) Бедная! Их там не кормят совсем… (Глядя неприязненно на спящего судью.) Эти вон худые какие стали! Разве можно так с людьми? Деточка, сейчас, секундочку, вот, вот это еще. (Останавливается, обводит пельменную невидящим взглядом.) Македонский… Какой еще Македонский? Не нужен нам никакой Македонский!

Сцена двенадцатая

Камень

1. Смерть

Рухшона в камере одна. Низкий потолок, несколько пустых нар, в углу — кран, на стене — радио. Из крана капает вода. Рухшона стоит на коленях, заканчивает молитву, встает.

РУХШОНА. Почему мне досталось покарать это зло?.. Именно мне… Следовательно, так было надо. (Закрыв глаза, кивает головой в такт падающим каплям.) Вот ведь — жалко себя. Почему, почему это мне? Узнаю. Скоро узнаю. Или же — не узнаю. На все Его воля. Быть благодарной. Покорно принять. Всё, всё…

РАДИО. (Голос диктора.) После рекламной паузы мы будем передавать музыку русских и зарубежных композиторов. (Другой голос.) Для красивых и сильных волос и здоровых ногтей…

РУХШОНА. «Я лишился и чаши на пире отцов, / И веселья, и чести своей…» (Молчит.) Век-волкодав… Никак не отвыкну. Стихи, филология… Мертвые слова. Куда они завели? На что я употребила память?! На русских поэтов! Далекие, разлюбленные родственники… Бедные! Жизнь-то пошла не по-вашему. Смотрите, какие у вас детки выросли. (Радио рекламирует шоколадные батончики.) Обертки, пустышечки, фантики. Полые, без души… «Всем нам хочется сладкого, вкусного…» (В сторону двери.) Вот один, посочувствовал… «в принципе». Да ты не лучше того, как его?.. Тот тоже сладенького хотел. Хозяин жизни, глава. Распоряжался, хозяин, приказывал… А жизнь тебя — раз! И вовсе ты ей не хозяин. Так, приживалка. (К радио.) Давай, расскажи, расскажи, какие бывают еще шоколадочки.

По радио звучит квартет Шостаковича.

Молитва, работа, молчание… Вот чего я искала. Безмолвного труда… Одиночества… Чтобы одну наконец оставили… Столько лет, безголовая девочка, восторгаться Платоновым, воздушными замками из пустоты! Как могло это нравиться? Платонов! Какая-то там радость при виде паровоза… Без ума была. Преодоление смерти… О, самой смерти! Как будто мы ее выдумали. Есть Он — Безначальный, Предвечный, Непознаваемый, Он — Дающий жизнь и Умерщвляющий… и есть ничтожные — мы. Много нас, способных почти исключительно на плохое. Прах, пыль на ветру. Не нужен, никто не нужен… И всюду… В нас, и кругом… Смерть… Неизбежна… Неизбежна и, значит, естественна. Одолеть ее невозможно. И не надо одолевать смерть.

Темнота.

2. Деточка

Ксения с вещами стоит перед дверью в камеру. С ней милиционер Пахомова.

ПАХОМОВА. Пустим, пустим, Ксения Николаевна, как вам отказать?! Сперва глянем… (Смотрит в глазок, дает посмотреть и Ксении.) Спит злодейка, просто удивительно!

КСЕНИЯ (с восторгом). Отдыхает… А во сне она как-то еще…

ПАХОМОВА (впускает Ксению и уходит). Нужна буду — стучите.

Рухшона встает с нар, Ксения отдает ей сумку, опускается перед Рухшоной на пол, тянет руки, пробуя обнять.

РУХШОНА. Ксения Николаевна, встаньте-ка, обойдемся без Достоевского. (Говорит очень ласково.) Всегда ненавидела Достоевского, даже когда… других любила. Подымайтесь, вы что, выпимши?

КСЕНИЯ (встает, чуть пошатываясь). Господи, прямо чудо какое-то, заговорила! Ясно, шок. Нет худа без добра. Не молчи, не молчи, деточка, вот покушать тебе принесла! А ты как хорошо, оказывается, разговариваешь на русском!

РУХШОНА (рассматривает содержимое сумки). Благодарю вас… Русский язык — мой родной. Колбасу заберете, я не ем колбасы. А вам пригодится.

КСЕНИЯ. Так у нас пост.

РУХШОНА. Работникам отдадите.

КСЕНИЯ. А они тоже, небось, колбасы не кушают.

РУХШОНА. Кушают. Эти всё… кушают. Им закон не писан.

КСЕНИЯ. Закон, какой закон, Роксана? Роксаночка, говори мне «ты», мы ведь не чужие, правда? Ой, ты тут такое сделала!

РУХШОНА. Вы-то понимаете, что с этим вашим…

КСЕНИЯ. Цыцыным. Ой, ну конечно! Да ты такое дело сделала. И одна! Ты какие-то такие тайны знаешь, наверное. Все взяла в свои руки! Суд, наказание!

РУХШОНА. Суд — у Него (смотрит вверх).

КСЕНИЯ. Да ладно! Не замечала я, чтобы Он… (тоже смотрит вверх, с иронией) особенно интересовался. И при чем тут?.. У каждого своя вера, ты в своего Бога веруешь, мы в своего, давай о серьезных делах, практических.

РУХШОНА (со злым интересом). Своя вера?

КСЕНИЯ. У нас православная вера, народная. Мы святых почитаем, угодников… Праздники различные…

РУХШОНА. Народная вера? Ах, народная! (Гневно.) И кому же вы поклоняетесь, во что верите? В Николая-чудотворца? В Царя-искупителя? Или в женский день? Язычество, ширк!

КСЕНИЯ. Ну опять ты так смотришь? Не надо, не надо… так. Я ж не сама… На все получаю благословение.

РУХШОНА. Да, да. Знаю я эту… систему. Часто отказывают? (Снова сердится.) «Все мне позволительно, но не все полезно». Как прикажете действовать по такой инструкции?! Вот и бегает по улице за матерью с топором, голый, а на шее крест болтается, сама видела.

КСЕНИЯ. Правда, бывают… такие случаи.

РУХШОНА (садится на краешек нар, покачивается). «И истина сделает вас свободными». Сделала. От чего? Свобода — что это? Своеволие? Самовольство? Или это ваше… местное самоуправление? Нет никакой свободы, есть миссия, предназначение, а наше дело — понять, в чем оно.

КСЕНИЯ (неуверенно). И как, поняла?

РУХШОНА (после паузы). Да. Я знаю, зачем пришла в мир и что меня ждет после смерти. Никаких там: «у Бога обителей много». Их две: рай и ад.

Пауза. Рухшона достает из сумки еду, жестом предлагает Ксении поесть вместе с нею. Но Ксения захвачена новыми мыслями.

КСЕНИЯ. Да-а, это вам не Александр Третий, здесь ответы так уж ответы!.. Но это еще так… философия.

Подходит к Рухшоне, та отставляет еду.

Проголодалась, проголодалась, деточка. (После паузы.) Вот, послушай. Дочка у меня была, Верочка. Хорошая была девочка. Работников моих жалела…

РУХШОНА. Мы не собаки, не кошечки, чтобы нас жалеть. Платить работникам надо. Так что твоя Верочка? Наверное, книжки любила?

КСЕНИЯ. Книжки любила, маму не слушала. Красивая была девочка. Школу закончила, золотая медаль, все хорошо. Хотела ей профессию дать. А она начиталась, наслушалась… умников и уехала от меня. Писателем решила стать или не знаю там… ученым, филологом… и уехала… и пропала там… Плохого никому не делала. Так за что Он ее?.. За что Он ее… умертвил?

Ксения не плачет, смотрит на Рухшону внимательно. Та отводит взгляд, потом возвращает его на Ксению.

РУХШОНА (почти шепотом). За своеволие. Любой грех простится, любой, но за ослушание, за своеволие — смерть. И ад!

Пауза.

КСЕНИЯ (плачет). Вот первая правда про Верочку. И последняя…

ВЕРОЧКА. А есть такое слово «нехочется»? (И ее смех.)

КСЕНИЯ. И все-таки жалко ее, ужасно жалко…

РУХШОНА. Да, по-человечески жалко. Но по-Божески… Непослушание влечет за собой возмездие. Как пальцы в розетку — убьет.

КСЕНИЯ. А помолиться, помолиться как-нибудь?

РУХШОНА (качает головой). Нет, никого из ада не вымолишь. (Встает, ходит.) Я ведь тоже писала сочинения. И тоже была золотая медаль. И на филфаке училась. И закончила. Диплом у меня был по Платонову.

КСЕНИЯ. Не знаю такого.

РУХШОНА. И правильно. Что его знать?.. А потом… Потом пришли эти полые люди…

КСЕНИЯ. Подлые?

РУХШОНА. Полые, пустые. Распалась страна. Зато — шоколадочки.

КСЕНИЯ. А почему, почему?

РУХШОНА. Что — почему?

КСЕНИЯ. Почему распалась такая страна?

РУХШОНА. На Запад засмотрелись, поэтому… На лукавый Запад. Изменили предназначению. Как сказать? Не читать же стихи…

КСЕНИЯ. Почему? Давай. Никогда не могла запомнить.

РУХШОНА. Я-то и рада забыть… (Читает с нажимом.) «Но тот, кто двигал, управляя / Марионетками всех стран, / Тот знал, что делал, насылая / Гуманистический туман. / Там, в сером и гнилом тумане, / Увяла плоть, и дух погас…» Понятно теперь, почему все разъялось, рассыпалось?

КСЕНИЯ. Это кто, Андропов?

РУХШОНА. Андропов стихи писал? (Усмехается.) Нет, это «Возмездие», Блок.

3. Покорность

Ксения с Рухшоной сидят на нарах, тут же разложена еда. Они как будто отправились на поезде в путешествие.

РУХШОНА. И вот кое-как я вернулась в Таджикистан, там война…

КСЕНИЯ. Опасно…

РУХШОНА. Я не боялась. Ничего никогда… Стала учить арабский, с людьми познакомилась. Но только никто почти не живет по закону. А жить надо по закону, по предписанному, не по традиции!

КСЕНИЯ (жуя). Ты сказала им?

РУХШОНА (усмехается). Кто станет слушать женщину? Да и война… Война освобождает от закона. Потом опять Москва, эти дети… и так сколько? Уже десять лет. Десять лет я чего-то ждала. С покорностью ждала. Вера моя переводится как «покорность».

КСЕНИЯ. А сюда приехала — с дачниками?

Рухшона кивает.

У нас тут красиво…

РУХШОНА. Красиво… Увидела небо, застывшую реку… И вдруг поняла, что жизнь… Жизнь — простая и строгая вещь. И все наверчивания на нее — литература, искусство, музыка — совершенно излишни. В них есть… доля правды, кое в чем… но сама правда называется коротко… (произносит почти неслышно) Ислам.

КСЕНИЯ (тоже тихо, как эхо). Ислам. (После большой паузы.) А трудно быть этой…

РУХШОНА. Мусульманкой? Трудно. Но выполнимо. Не невозможно. Молитва пять раз в день, месяц в году пост…

КСЕНИЯ. Всего месяц!

РУХШОНА. …Милостыня, небольшая, два с половиной процента, сороковая часть, и один раз в жизни — паломничество. А большего и не требуется. Имения не раздавать, щек не подставлять.

КСЕНИЯ. А соседа любить?

РУХШОНА. Пожалуйста, если любится. Пророк говорит — добровольно.

КСЕНИЯ (качает головой). А если сосед твой — враг?

РУХШОНА. А врагов любить совершенно незачем. Врагов любить — противоестественно. Кто любит врагов? Никто.

КСЕНИЯ (чуть игриво). И как же стать этой, мусульманкой? (Испугавшись.) Вообще… как становятся мусульманами?

РУХШОНА (спокойно.) Его не обманешь… При двух свидетелях произнести: «Нет бога, кроме Бога, и Мухаммед — пророк Его», — всё! Это символ веры наш, шахада. (Снова садится на краешек нар, читает нараспев.) Ля иляха илля ллах…

КСЕНИЯ. Необычно, красиво как!.. (Встает, направляется к двери.)

РУХШОНА. Ты куда? За свидетелем? (Смеется, впервые, не ожидала такого успеха своей проповеди.) Стой! Прежде вытрезвись! (Говорит уже чуть брезгливо.) С этой минуты не пить. И свинины не есть. Мерзость.

КСЕНИЯ (послушно кивает). Не буду.

РУХШОНА. Работникам плати.

КСЕНИЯ. Да, да, правда, стыд. Еще что?

РУХШОНА. Еще… (Задумывается.) Еще у тебя сила, власть! Это не просто… (Произносит со сладострастием.) Власть… Так она не дается… Кто возьмет себе власть и удержит, тот выделен Им, тот отмечен. Действовать — самой! Не через этих, фантиков! Власть взять — всю!

КСЕНИЯ. Тут знаешь, как полагается? Кого люди выберут…

РУХШОНА (грозно). Опять местное самоуправление? Людьми должен править Он — через тебя, Ксения! КСЕНИЯ (приободрившись). А что? Я для города много сделаю! Мечети у нас вон нет.

РУХШОНА (сухо). Мечеть — не главное, я бы не начинала с мечети.

КСЕНИЯ. Это почему это? Тут уж я лучше понимаю, Роксаночка. Конечно, построим мечеть, в самом центре. Люди будут ходить, у нас много черных. Есть земля под мечеть, есть план. Плана нет пока, сделаем. И тебе будет где помолиться… когда выпустят. (Вдруг останавливается.) Когда выпустят… Ты вернешься? (Говорит быстро.) Все, все зависит, понимаешь? Ну, скажи! Заживешь у меня — хозяйкой. Зачем мне одной такой дом?

РУХШОНА (пожимает плечами). Куда я вернусь после сегодняшнего?.. Да и чем бы ни кончилось, выдворят.

КСЕНИЯ. Нет, нет, я удочерю тебя, деточка, доченька!

РУХШОНА. Совершеннолетнюю? (Отрицательно мотает головой.)

КСЕНИЯ. Будет адвокат, самый-рассамый! Ты только вернись! Вернись! И получишь всё! А то… как же жить-то ты будешь, Роксаночка?

РУХШОНА (устало улыбается). Буду… Несчастных женщин в Единобожие обращать. Там, где окажусь… скоро. (Внезапно прозрев, говорит, не замечая Ксении.) Вот зачем это все… Женщин преступных, грешных… к истине поворачивать. (Резко, Ксении.) Не нужен мне самый-рассамый, давай попроще. А можно и без него. Не траться на адвоката, Ксения.

КСЕНИЯ. Почему ты так хочешь?

РУХШОНА. Не я так хочу. Потом поймешь. А теперь я устала. Иди.

Ксения прижимает Рухшону к себе, утыкается в нее головой, обнимает, держит.

КСЕНИЯ. Не оторваться… Скажи что-нибудь.

РУХШОНА (наконец освободившись от объятий Ксении).

Увидимся еще. Аллах милостив. (Ведет Ксению к двери.) Аллах милостив. (Наносит два сильных удара в дверь.) Иди… Иди!

Сцена тринадцатая

Ножницы

Ксения возвращается в пельменную. Ей открывает Пахомова.

ПАХОМОВА. С наступившим вас, Ксения Николаевна!

Ксения смотрит непонимающим взглядом, не отвечает. Пахомова удаляется. Ксения оглядывает помещение, подбирает забытую Рухшоной книгу, улыбается, читает из нее, не понимая.

КСЕНИЯ. «Он милостив ко всем на свете и только к верующим в День Суда». (С восторгом.) День суда… Как хорошо! Ах…

Свой последний монолог она произносит с нарастающей громкостью, до крика.

Никто тебя никуда не выдворит, девочка моя, доченька. Ты будешь со мною. (Прижимает книгу к груди.) Адвокатов найдем… стоящих. Все образуется — в области тоже люди. От уродов здешних избавимся… до последнего, в руки свои возьмем весь город. Эти люди… теперь я знаю: эти люди — они мне вверены. (С этого места говорит уже очень громко.) Я знаю — Кем вверены и зачем. Заживем по закону, по правде! Ох, заживем! Работать будем! Все вместе! С детства, с шестнадцати, нет! — с тринадцати лет! Ликвидируем старшие классы — давно пора! Интеллигентов, попов, слабаков всяких, хлюпиков — к чертовой матери! И заживем! Пить? Пить будем только по праздникам! По большим, настоящим, великим праздникам!

Ксения исполняет какой-то невиданный танец. На месте дома Учителя вырастают высокие красные минареты, похожие на башенки новой русской архитектуры. Соло трубы становится провозвестником нового знания Ксении: неглубокого, но всеохватного. Внезапно все стихает. Осторожно ступая, входит Пахомова.

ПАХОМОВА. Ксения Николаевна, все хорошо?

Ксения отвечает спокойно и тепло, как никогда прежде.

КСЕНИЯ. Да… хорошо.

ПАХОМОВА. А то: пришли — и тихо…

КСЕНИЯ. Все хорошо. Просто… тяжелый день.

Сцена четырнадцатая

Бумага

1. Мир не ломается

Учитель бродит по вечернему городу, останавливается возле парикмахерской, видит через стекло свою бывшую ученицу.

ПАРИКМАХЕРША. Сергей Сергеич! Сергей Сергеевич! Заходите!

УЧИТЕЛЬ (трогая волосы, смущенно). А что? Я давно не стригся. (Заходит.)

РАДИО. После рекламной паузы мы будем передавать музыку русских и зарубежных композиторов. Для красивых и сильных волос…

Парикмахерша выключает радио, бережно усаживает Учителя, моет ему голову.

ПАРИКМАХЕРША. А ведь вы меня не узнаете, Сергей Сергеевич!

УЧИТЕЛЬ. Ну как же, ну что вы! Ты что! (По-видимому, все-таки не узнает.)

ПАРИКМАХЕРША. Помните, вы мне сочинение писали, с Верочкой. Бедная Верочка… (Ей слишком весело, и она слишком рада видеть Учителя, чтобы грустить.) Академию я бросила — двое детей! Вот! (Хочет достать фотографии, но останавливается.) Вы ведь не любите фотографии!

Учитель жестом показывает, что на детей Парикмахерши его привычки не распространяются.

Да, да, фотографии не любите и анекдоты.

УЧИТЕЛЬ. Анекдоты, правда, не люблю.

ПАРИКМАХЕРША. Еще — сны…

УЧИТЕЛЬ. Девочкам только позволь сны рассказывать… Как ты все помнишь!

ПАРИКМАХЕРША. А вы забыли, забыли!

Парикмахерше очень хочется, чтобы Учитель увидел ее детей, и она протягивает ему снимки.

УЧИТЕЛЬ. А… (Ему хочется спросить про мужа, но он не решается.)

ПАРИКМАХЕРША. А Димку Чубкина вы не помните? Это ж мой одноклассник, теперь я Чубкина! Неужели вы всё-всё забыли?

Продолжая радостно улыбаться, Парикмахерша работает ножницами. Она любуется головой Учителя, тот — ее детьми.

УЧИТЕЛЬ. Скажи, а ты хорошо помнишь Верочку?

ПАРИКМАХЕРША. Сергей Сергеевич, ну как же я могла ее забыть? Мы ведь завидовали Верочке, ревновали к ней, к вам… (запутывается) вас…

УЧИТЕЛЬ (улыбается). Ее ко мне? Меня к ней?

ПАРИКМАХЕРША. Все равно, мы потом перестали. В ней было столько много всего! Мы… ну, не знаю… Простите, что-то я разболталась. Она вся такая… такая была… не отсюда. Вот просто счастье, что была Верочка. Вот. Всё. Простите.

УЧИТЕЛЬ. Да, да… точно…

ПАРИКМАХЕРША (закончив стричь). Мы в годовщину, девочки — кто в городе остался, — ходили к ней. Ой, там такой некрасивый памятник…

УЧИТЕЛЬ (кивает). Да, неудачный.

ПАРИКМАХЕРША. Но мы, знаете, к реке спустились — и, как когда-то, стали читать…

УЧИТЕЛЬ. Да? Что читали?

ПАРИКМАХЕРША. Всякое разное… (Наспех, не декламируя.) «Когда ты болен и забит…» Вот это.

УЧИТЕЛЬ. «Когда ты загнан и забит / Людьми, заботой, иль тоскою; / Когда под гробовой доскою / Всё, что тебя пленяло, спит…»

ПАРИКМАХЕРША (уже попадая в интонацию). «Когда по городской пустыне, / Отчаявшийся и больной, / Ты возвращаешься домой…» (Задумывается, пробует вспомнить.) «Ты возвращаешься домой, / И серебрит…»

УЧИТЕЛЬ. «И тяжелит…»

ПАРИКМАХЕРША. «…ресницы иней, / Тогда — остановись на миг / Послушать тишину ночную, / Постигнешь слухом жизнь иную, / Которой днем ты не постиг». (Опять забывает.) «Найдешь в душе опустошенной / Вновь образ матери склоненный… Узоры на стекле фонарном, / Мороз, оледенивший кровь, / Твоя холодная любовь…» Сергей Сергеевич, вы говорили, так рифмовать нельзя: «кровь» — «любовь».

УЧИТЕЛЬ (улыбается). Видишь, ошибался. «Всё вспыхнет в сердце благодарном, / Ты всё благословишь тогда, / Поняв, что жизнь — безмерно боле, / Чем quantum satis Бранда воли…»

ПАРИКМАХЕРША (тихо). «А мир — прекрасен, как всегда».

УЧИТЕЛЬ (задумывается). Да, мир не ломается… Что ни случись. Это грустно, да?

Парикмахерша сметает с пола отстриженные волосы, Учитель смотрит на них, на нее, собирается уходить.

ПАРИКМАХЕРША. Спасибо вам, Сергей Сергеевич, что зашли! И вообще, спасибо… (Учителю вслед.) Знаете, ваши литературные четверги — лучшее, что у нас было в жизни.

УЧИТЕЛЬ (уже один). Quantum satis — это из Ибсена: полной мерой. Значит, Блоку казалось невозможным, чтобы грамотный человек не читал «Бранда», а я вот, учитель литературы — и не читал. Что я вообще знаю из Ибсена? Что юность — это возмездие? Кому? Родителям? А может быть, нам самим?

2. Не молчи

Сцена пустеет. Учитель остается на ней один, стриженый, обновленный. Неясно, дома он или на улице: пианино и книги соседствуют с деревьями, с небом. Раздается шум — это кусочки последнего монолога Ксении, звуки трубы. Учитель зажимает уши руками, и шум исчезает.

УЧИТЕЛЬ. Пора сообразить, в чем моя вера, отчего, несмотря ни на что, я бываю неправдоподобно, дико счастлив. Отчего иногда просыпаюсь с особенным чувством, как в детстве, что вот это все и есть рай? Подо мной земля, надо мной небо, и вровень со мной, в мою меру — река, деревья, резные наличники на окнах, весенняя распутица, крик домашней птицы — и тут же — Лермонтов, Блок. Верю ли я, наконец, в Бога? Основное препятствие между Ним и мною — Верочка. Верочкина смерть не была необходима, смерти вообще не должно существовать. Ждать ее, как ждешь невесты?.. (Размышляет.) Нет… Сосредоточиться на вечной жизни? А нужна ли мне вечная жизнь, если в ней я не встречу Верочку? Смириться, сделать вид, что привык?.. Мирись, мирись, мизинчик… Слишком уж условия мира тяжелы: нате, подпишите капитуляцию. Говорят, Бог не создавал смерти, это сделал человек… Запретный плод, все такое. Еще говорят: она — часть разумного процесса, не будь смерти, нами так и правил бы… дьявол. Что же, во имя этого Верочка умерла? Не думаю, не знаю… Она мне на днях приснилась.

ВЕРОЧКА. Попробуй, будь счастлив без меня…

УЧИТЕЛЬ. Только голос. Почему на «ты»? Была ли это Верочка? Одни вопросы… Есть и ответы. Я верю, что из правильно поставленной запятой произойдет для моих ребят много хорошего: как именно, не спрашивайте — не отвечу, но из этих подробностей — из слитно-раздельно, из геометрии, из материков и проливов, дат суворовских походов, из любви к Шопену и Блоку — вырастает деятельная, гармоничная жизнь. Работа… Сколько еще: двадцать, тридцать, сорок лет? А там… отдых в работе, утешение в молитве, вот и настоящая старость… И, наконец, я свободен. «Радуйтесь в простоте сердца, доверчиво и мудро», — говорю я детям и себе. Не сам придумал, но повторяю столь часто, что сделал своим. Таким же своим, как сонных детей в классе, как русскую литературу, как весь Божий мир.

Пауза.

Верочка, не молчи!..

Конец

Июль 2010 г.

Примечания

1

Неопубликованное стихотворение Дмитрия Самойлова (1958–2005).

Content

Максим Осипов
Крик домашней птицы
Авторский сборник

Крик домашней птицы вместо предисловия

Москва-Петрозаводск рассказ

Маленький лорд Фаунтлерой рассказ

Цыганка рассказ

Козлы отпущения комедия

Пролог

Сцена первая Широкая масленица

Сцена вторая Просто Порфирий

Сцена третья Вы и убили

Сцена четвертая Горение вещей

Сцена пятая Гражданка Шпиллер

Сцена шестая Демон пустыни

Сцена седьмая Искупление

Эпилог

Русский и литература драма в двух действиях

Действие первое

Сцена первая Дневник

Сцена вторая Праздник

Сцена третья Верочка

Сцена четвертая Крест

Сцена пятая Бизнес

Сцена шестая Онегин

Сцена седьмая Самоуправление

Сцена восьмая Река

Сцена девятая Суд

Действие второе

Сцена десятая Дознание

Сцена одиннадцатая Подвиг

Сцена двенадцатая Камень

Сцена тринадцатая Ножницы

Сцена четырнадцатая Бумага

Примечания