Антон Кротков

Последний вираж штрафбата

Вступление

Ни один летчик не поднялся бы в небо в таких условиях — ночью, в проливной дождь. Но в этой дикой стране за штурвал, как правило, садились именно крейзи-пилоты. Таковы были правила игры для всех. И каждый, кто подписывал контракт, знал, что за проблеск заветного богатства ему предстоит ежедневно рисковать головой, нарушая все правила. Тот же, кто попадал в этот тропический ад случайно, обязан был быстро научиться играть по новым правилам или умереть. Для дилетанта служба в местных ВВС становилась настоящим штрафбатом. Впрочем, таковой она по сути и являлась, ибо попадали сюда обычно лишь отверженные, по разным причинам не нашедшие себе нормального места в цивилизованном мире.

Впрочем, благодаря отточенной системе вербовки, среди наемников крайне редко попадались случайные люди. Начинающие искатели военных приключений обычно отсеивались на первых же этапах отбора. Если какой-нибудь придурок, случайно раздобывший телефон вербовочной конторы, заявлял ее агенту: «Я хочу стать наемником, так как разругался со своей женой; или мне надоело сидеть в офисе, а хочется устраивать засады на партизан в джунглях», такого психа просто посылали подальше.

Чтобы попасть на хорошо оплачиваемую службу к какому-нибудь диктатору из страны третьего мира или криминальному боссу, требовалось пройти цепочку посредников и опытных отборщиков. Главной рекомендацией для работодателя являлась принадлежность кандидата к касте: участие в колониальных войнах, служба в наемнических подразделениях, например в Иностранном легионе, высшая профессиональная квалификация.

Тот парень, что сидел за штурвалом потрепанного вертолета S-58, Сикорский, как раз принадлежал к числу таких «псов войны». Перед тем как посадить свою «вертушку», он выполнил несколько рискованных маневров у самой земли. Парень сделал это просто так, ради собственного удовольствия и чтобы пощекотать нервы ожидающим прибытия охотников «тузам» из местного правительства. Однако трюкачество «летуна» лишь раздосадовало доверенного человека Президента. Правитель страны Морган-Зубери Арройя не отличался долготерпением. О выполнении его распоряжения с нетерпением ожидающий посадки вертолета чиновник должен был доложить еще час назад, и каждая минута промедления могла стоить ему жизни.

Толстый чиновник вытянул палец по направлению к выкаблучивающемуся на своей стальной стрекозе пилоту и мрачно осведомился у подчиненных:

— Этот говнюк издевается надо мной?

— Вы же знаете, господин Звала, сколько самогона и наркотиков потребляют эти животные, — развел руками один из помощников сердитого министра. — Зато они могут несколько недель продержаться в джунглях, выполняя ваш приказ.

Но министру сейчас было наплевать на достоинства наемных коммандос. Он готов был сегодня же перевешать этих кретинов всех до одного, если они по какой-либо причине не справились с порученным им делом.

Как только винтокрылая машина зависла в нескольких метрах над землей, толстяк отделился от своей свиты и направился к выпрыгивающим из «вертушки» охотникам.

— Где русские?! — с изумлением и нарастающим ужасом воскликнул он, когда обнаружил, что чернокожие коммандос не привезли с собой пленных.

Вместо ответа командир спецназовцев — двухметровый негр в каплевидных очках с виноватым видом вытряхнул из кожаного мешка несколько окровавленных человеческих голов. Гигант старался не встречаться глазами с фактически «дышащим ему в пупок» начальством.

— Мы выследили их, загнали на болото и взяли в кольцо, — оправдывался бритоголовый головорез, сверкая в свете прожекторов золотыми коронками передних зубов. При этом его зверское лицо с перебитым в переносице носом и несколькими шрамами на щеках и подбородке выражало полное раскаяние. — Клянусь матерью, мистер Звала, мы сделали все, как вы велели: предложили русским сдаться и гарантировали им жизнь. Но они все равно отстреливались. Убили четверых моих людей.

Грузный господин в массивных министерских очках пошатнулся. Держащий над ним зонтик молодой помощник заботливо поспешил поддержать шефа. Но толстяк раздраженно оттолкнул подчиненного.

— Да пусть бы они перестреляли всю твою вонючую свору, Темба! — заорал на спецназовца чиновник. Его глаза налились кровью, с больших губ вместе с проклятиями слетали брызги слюны, а второй подбородок колыхался, словно студень. — Хозяину и его деловым партнерам эти русские летчики были нужны живыми. Понимаешь — живы-ми!!! Только такой сумасшедший маньяк, как ты, мог пустить в ход мачете. Теперь тебе самому не избежать разделочного стола на кухне виллы Бабу-Шау. Да я сам раньше Президента прикажу утопить тебя в ближайшей же выгребной яме.

Но тут в разговор вмешался мужчина европейской внешности лет сорока пяти. Подтянутый и прямой, в костюме бизнесмена он явно в недавнем прошлом носил форму. Впрочем, сменив камуфляж на деловой костюм, ветеран остался солдатом империи, пытающейся превратить чужой континент в источник дешевого сырья и рабочей силы. Его вкрадчивый голос звучал примиряюще, а благородная проседь на висках, приветливый, чуть ироничный взгляд серых глаз, волевые черты загорелого лица лишь усиливали доверие местных к словам белого советника:

— Господа, господа! Не надо радикальных решений. Конечно, неприятно, что все так вышло. Но я уверен, что в следующий раз осечки уже не будет. Давайте считать этот случай пробным шаром. А Его Превосходительство Президента я беру на себя.

Во взглядах африканцев надежда боролась с недоверием.

— Вы хотите сказать, мистер Райдер, что русские прилетят снова? — осторожно, чтобы не спугнуть снова забрезжившую надежду, осведомился толстый чиновник.

— Обязательно прилетят! — обнадежил его седовласый. — У нас есть для них хорошая наживка.

Глава 1

Это случилось после одного из полетов демонстрационной группы истребителей, в которую около трех месяцев назад включили в качестве стажера недавнего выпускника Ейского высшего военного училища летчиков лейтенанта Игоря Нефедова. Полк, в который попал недавний курсант, был создан по особому распоряжению главкома ВВС специально для показа высокому начальству и зарубежным покупателям из дружественных стран новейшей советской авиационной техники…

«Показуха» проходила по многократно отработанному на тренировках полетному плану. Летчики, как обычно, «открутили» комплекс фигур высшего пилотажа в тесном строю из пяти машин. Все маневры выполнялись на форсаже с высокими скоростями и перегрузками. Это было необходимо для того, чтобы продемонстрировать потенциальным покупателям из ближневосточной страны, недавно сменившей проамериканскую ориентацию на просоветский внешнеполитический курс, возможности данного типа перехватчика. Надо было убедить арабов вместо «Фантомов» закупить для своих ВВС МиГи.

После выхода из финальной петли ведущий группы довернул свою головную машину в сторону трибуны с высокопоставленными зрителями. На предельно малой высоте пятерка истребителей с оглушительным ревом пронеслась всего в 15 метрах над головами людей. Если бы не сумасшедшая скорость, летчикам наверняка доставило бы удовольствие зрелище почтительно пригибающихся генералов и министров, вид послетавших с них фуражек и шляп. После этого МиГи на полном форсаже свечой взмыли вверх. В высшей точке командир распустил группу. С земли это напоминало распустившийся цветочный бутон. Далее каждый пилот пошел на посадку по собственному маршруту.

Из самолета Игорь выбирался в крайне подавленном настроении. На выходе из третьей петли он по неопытности немного отстал от группы. Молодой летчик в предполетной лихорадке забыл опустить защитный фильтр своего шлема, и в воздухе его на мгновение ослепило солнце. Этого оказалось достаточно для того, чтобы одним махом перечеркнуть многодневную работу всей группы.

Допустившего ляп летчика охватило сильнейшее волнение. В смятенных чувствах, пытаясь все исправить, он бросился догонять своих и, разумеется, чуть не наломал дров. Сперва едва не зацепил левой плоскостью своей машины фюзеляж одного из впереди идущих МиГов. Затем, уклоняясь от столкновения, опасно шарахнулся в сторону командирской машины. Ведущий едва успел нырнуть вниз. В состоянии, близком к панике, лейтенант дернул ручку управления, зашуровал педалями. Справа на панели аварийной сигнализации замигала красная лампочка, резко прозвучал сигнал предупреждения о выходе машины на закритические углы атаки. «Осталось только обвалить машину в штопор! И меня заслуженно удостоят звания главный неудачник года», — тоскливо подумал Нефедов. Одновременно командир обматерил неумеху по радиосвязи: «Тебе говновозом управлять, а не истребителем, растяпа!» В заключение длинной нецензурной тирады командир пообещал по полной программе разобраться с виновным на земле.

«Теперь точно отстранят от полетов, — мрачно размышлял лейтенант. — Имеют полное право. Это тебе не ошибка в тетради, а предпосылка к серьезному летному происшествию. И как могло случиться, что я вывалился из строя?! Наверное, такая миллиметровая работа, когда требуется почти сверхъестественное ощущение собственной машины и дистанции до идущих с тобой крыло к крылу партнеров, и правда не для меня. Кому-то суждено летать, а мне, видимо, ползать. Как говорится, не по Сеньке шапка!»

Игорь сам точно не знал, почему именно его распределили в самую элитную часть столичного военного округа. Когда на торжественном построении выпускников его вызвали из строя и начальник училища объявил: «Лейтенант Нефедов направляется для прохождения службы в гвардейский, орденов Ленина, Суворова…» (далее последовало довольно долгое перечисление регалий особого полка…), Игорь испытал смешанные чувства. Конечно, он был счастлив. Служить в одной из лучших частей истребительной авиации страны считалось намного престижнее, чем даже в Группе советских войск в Германии. Хотя служба в ГДР была самой хлебной в Советской армии. Знакомый парень, закончивший училище на год раньше Игоря и попавший в 296 ИАП[1] на авиабазу Нобитц под Лейпцигом, на зависть дружкам расписывал свое райское существование «почти что в Европе». Так как об особенностях полетов в пограничной зоне военная цензура писать не разрешала, счастливчик большую часть каждого своего письма посвящал смакованию добытых «трофеев». Часть денежного довольствия офицерам, проходящим службу в Западной группе войск, выплачивали в восточно-германских марках. Лейтенант получал 350 марок в месяц. Даже рядовым солдатам ежемесячно платили по 18 марок, чтобы в увольнительную они могли сходить в кинотеатр или кафе (посещать местные пабы солдатам не рекомендовалось). Валюту старались не тратить, ибо по возвращении в Союз марки можно было обменять на чеки Внешпосылторга. Обладателям чеков в специальных валютных магазинах системы «Березка» вне очереди продавали автомобили «Волга», югославские гарнитуры, ковры, импортную одежду и обувь.

Но знакомый Игоря до возвращения в Союз успел основательно прибарахлиться. За год пребывания в Германии лейтенант приобрел великолепный фарфоровый сервиз «Мадонна» и кое-что из одежды. А в будущем планировал закупить такие дефицитные в СССР вещи, как чешский хрусталь и мебельную стенку «Хельга». Для того чтобы перевезти все это добро на новое место службы, офицеры обычно заранее закупали исполинские чемоданы-рундуки местного производства, именуемые «Великая Германия». Для крупногабаритных грузов — мебели, мотоциклов, бытовой техники — заказывались железнодорожные контейнеры.

Конечно, многие старшекурсники мечтали попасть на службу в ГДР. И все же на первом месте по престижу стоял столичный округ. Считалось, что здесь молодые лейтенанты-летчики быстрее могут получить второй и первый класс. К тому же в Москве талантливый пилот имел шанс попасть на глаза начальству и сразу взлететь на запредельные карьерные высоты. Поэтому в Москву распределяли самых способных или блатных.

Но отца-генерала за спиной у Игоря не было, да и особенным талантом он не блистал. Правда, Нефедов окончил училище с неплохими оценками, но ведь не с отличием же… Между тем одновременно с Нефедовым из училища выпустилось восемь обладателей красных дипломов. Тем не менее только он один удостоился чести служить в суперпрестижном гвардейском авиаполку, который кулуарно называли «кремлевским».

Похоже, все дело было в его знаменитой фамилии. Любой летчик в ВВС, вне зависимости от того, являлся ли он истребителем, служил в бомбардировочной авиации или летал на транспортной машине, знал, кто такой Борис Нефедов — отец Игоря.

Еще на первом курсе летного училища стоило преподавателям узнать, что перед ними сын того самого «Анархиста», как они сразу выделяли стройного юношу с застенчивым взглядом из общей массы новобранцев. Ему начинали уделять больше внимания, снисходительно прощали многие ляпы. Инструкторы по летной подготовке вели себя с зеленым юнцом так, будто он прирожденный истребитель, а им доверена высокая честь — помочь раскрыться заложенным в мальчишке недюжинным талантам.

Но за все годы учебы Игорь так и не блеснул качествами будущего аса. Тем не менее даже более чем скромные успехи «восходящей звезды» никого не разочаровывали. Инструкторы продолжали верить в Игоря, говоря, что супербойцы почти всегда проявляют себя не сразу, мол, даже знаменитый гитлеровский ас Вернер Мельдерс был вообще вначале признан непригодным к обучению на пилота-истребителя. И даже добившись приема в авиашколу, Мельдерс долгое время считался первым кандидатом на отчисление. В воздухе он часто терял ориентировку из-за отвратительного пространственного воображения и головокружения и вынужден был постоянно бороться с приступами тошноты.

Самый результативный германский летчик Второй мировой войны Эрих Хартман после того, как попал на фронт, долгое время служил лишь обузой для своих ведущих, несколько раз совершал вынужденные посадки из-за потери ориентировки. Хайнца Бэра сбивали 18 раз! Одного из лучших асов «Битвы за Британию» Гельмута Вика руководство летной школы сочло «не полностью сформировавшимся как личность». В его личном деле даже появилась запись: «Маловероятно достижение данным курсантом среднего для обучаемых пилотов уровня». Тем не менее за свою последующую короткую боевую карьеру, продолжавшуюся всего один год (до гибели аса), Вик успел сбить 56 французских и британских самолетов. Феноменальный результат!

Какое-то время подобные примеры действительно служили Игорю утешением. Как и инструкторы, он тоже с надеждой ждал от себя прорыва. А пока в качестве кредита под будущие успехи принимал благожелательные отзывы учителей по пилотированию и воздушной стрельбе. Преподаватели теории тоже не хотели замечать скромных способностей курсанта и авансом ставили ему пятерки.

Но постепенно росло разочарование в самом себе. И по мере того как Игорь осознавал, что обладает весьма средними профессиональными способностями, громкая слава родителя начинала тяготить и даже раздражать молодого человека. Сын начал завидовать отцу. А зависть посредственности по отношению к таланту всегда порождает озлобленность. И родственные связи тут редко идут в счет. Игорь чувствовал себя обманутым. Отец обязан был разглядеть в нем бездаря и отговорить от выбора этой профессии. Но вместо этого еще мальчишкой Игорь десятки раз слышал, как, посмеиваясь, отец говорил про себя, что у него лучшая в мире работа, ибо то, чем он ежедневно занимается, похоже на катание с русских горок, только в сто раз круче. Естественно, Игорь с ранних лет видел себя в будущем только летчиком-истребителем.

Так гениальный отец, сам того не желая, уготовил своему отпрыску печальную участь вундеркинда, внезапно потерявшего свой золотой голос. Ты выходишь на сцену, перед тобой полный зал публики, дорого заплатившей за возможность услышать божественное пение. А из твоего горла вдруг вырывается какое-то пошлое кукареканье.

Юноша все чаще ощущал себя в похожей роли. Он видел, как все ждут от него чего-то экстраординарного. Еще бы! Сын лучшего неофициального аса советских ВВС не может оказаться серым середнячком. Такое отношение быстрее самого махрового блата до определенного момента открывало перед Игорем все двери. Но ведь асом по блату не станешь! Про то же, что природе свойственно отдыхать на потомках гениев, все почему-то забывали.

Вот и в элитный полк асов Нефедова, скорее всего, направили в уверенности, что среди лучших из лучших перспективный парень быстро себя покажет. Знаменитая фамилия стала для лейтенанта лучшей рекомендацией и пропуском в эскадрилью, занимающуюся демонстрационными полетами. Вообще-то сюда брали только опытных пилотов с квалификацией не ниже первого класса, имеющих за плечами тысячи часов налета. Но для сына знаменитого «Анархиста» было сделано исключение. Он ни дня не пробыл в запасных, а сразу попал в основной состав элитной пилотажной группы, которую в западной прессе за яркую раскраску самолетов называли «красной пятеркой». И Игорь очень старался оправдать такое доверие. Его с детства легко было взять на «слабо». Если кто-то говорил, что этого сделать нельзя, Игорь непременно должен был взять обозначенный барьер, пусть даже ценой разбитого носа или исключения из школы. Как раз в этом их с отцом характеры были схожи.

Да вот напасть: чем больше молодой летчик проявлял усердия, стремясь доказать всем, что может летать не хуже своего прославленного предка, тем чаще совершал непростительные ошибки. В жестких условиях службы в особой эскадрилье асов количество этих ошибок нарастало с невероятной быстротой. Каждый раз на разборе полетов опростоволосившийся новичок виновато кивал головой в ответ на замечания раздраженных партнеров, с плохо скрываемым страхом поглядывая на командира. А тот постепенно накалялся, терпение его заканчивалось. «Сколько можно возиться с этим увальнем! А может, убрать его к чертовой бабушке, — мелькнуло однажды у аса. — Пусть с ним нянчатся в другом месте».

Командир группы гвардии майор Федор Быков готовил своих людей по совершенно лютой программе. У этого мастера имелись собственные взгляды на подготовку пилотов высшего уровня и соответствующие этим представлениям драконовские воспитательные приемы, за которые ему часто доставалось от начальства. Например, майор мог заставить чем-то провинившегося заслуженного офицера несколько часов подряд бегать кросс или отжиматься до изнеможения под крылом своего самолета на глазах всего аэродрома.

Как руководитель особой авиагруппы Быков нередко пренебрегал полетными предписаниями, трактуя их по собственному усмотрению. Чтобы научить своих летчиков не бояться летать в тесном строю, он использовал метод, придуманный еще в середине тридцатых годов легендарным Валерием Чкаловым: приказал на старте перед взлетом связать законцовки крыльев соседних самолетов стальными тросами. Так они и открутили пилотаж, крепко стянутые между собой «веревочками».

Несколько раз Быкова отстраняли от командования эскадрильей, понижали в должности, а он продолжал гнуть свою линию. Но в итоге неудобному комэску все прощалось, ибо заменить его было просто некем. Его авиагруппа умела так провести пилотаж на глазах пожаловавших на авиабазу важных персон, что часто практически сразу после окончания «авиашоу» решался вопрос с подписанием контракта на поставку истребителей.

А главное, майор Быков был известен всему миру своими рекордами скорости. Установление этих рекордов было одним из важных направлений пропаганды в СССР, делом престижа, демонстрацией военной мощи. Фактически шла непрекращающаяся «Битва за скорость» с главным вероятным противником по будущей войне, в которой были свои жертвы и свои герои. Американцы тоже постоянно обновляли мировые рекорды скорости и высоты. Как только в распоряжении ВВС США или британских королевских RAF[2] появлялся хороший истребитель, они немедленно давали понять большевистской России и всему остальному миру, что отныне владеют верным средством для быстрого завоевания господства в воздухе. С 1945 по 1965 год англосаксы 16 раз трубили на весь мир, что майор Ричард Джонсон на «Сейбре», сквадрон-лидер Невилл Дьюк на Хокер Хантер, подполковник Фрэнк Эверест на Сукер Сейбре или кто-то еще в очередной раз расширили представление человечества о предельной скорости полета.

В Советском Союзе отбить у главного конкурента очередной рекорд поручалось самым лучшим летчикам. Для этого готовились специальные модифицированные машины, с которых снимали все лишнее для максимального облегчения. Ну а в случае успеха летчики-рекордсмены обретали особый статус, почти как космонавты.

Так что, получив очередной нагоняй от начальства, майор спокойно продолжал свои «педагогические» эксперименты. Быстрота реакции — первостепенное качество для летчика-истребителя, а для пилотажника особенно. У комэска имелись собственные профессиональные секреты воспитания у подчиненных нужной резвости. Бывало, что посреди стандартного тренировочного полета он вдруг выходил на своем МиГе в лоб истребителю кого-нибудь из подчиненных, целенаправленно стараясь столкнуться с ним или опасно прижать к земле. Если атакованный таким манером летчик успевал увернуться, он слышал после посадки скупую похвалу командира. Если же нет — то за мгновение до столкновения майор проскакивал мимо, матеря по радиосвязи не слишком ловкого подчиненного. Потом на земле комэск презрительно бросал провинившемуся офицеру, что сонной мухе не место в его команде и если он в следующий раз снова позволит загнать себя в угол, то пусть лучше заранее ищет себе более спокойное место службы, не дожидаясь, пока его попросят из эскадрильи. Игорю уже не однажды приходилось слышать от командира нечто подобное в свой адрес.

Постепенно всем вокруг становилось понятно, что лейтенант просто не тянет. Раздутый миф быстро сдувался.

В конце концов, на прошлой неделе майор в разговоре один на один предупредил Игоря, что если он еще раз допустит серьезный промах, то пусть пеняет на себя.

Нефедов решил, что если его спишут с летной работы, то он уволится из армии и завербуется водителем на Север. Главное, забраться подальше, в какой-нибудь медвежий угол, чтобы никто ничего не знал ни о нем, ни о его знаменитом папаше.

* * *

Появление возле самолета трех разряженных девиц было совсем некстати. Пребывающему в подавленном настроении молодому летчику пришлось отвечать на глупые вопросы неизвестно откуда свалившихся на его голову экскурсанток. Между тем сейчас Игорю хотелось сквозь землю провалиться от позора, лишь бы только никого не видеть. Но сопровождающий девушек коренастый майор Остап Таранец из политотдела полка сразу представил его своим спутницам:

— Вот, рекомендую: перед вами, можно сказать, ярчайший представитель нового поколения наших офицеров: Игорь Нефедов, потомственный летчик. Только недавно окончил училище, но уже можно смело сказать: встал на крыло. Он хоть пока и носит нагрудный знак летчика третьего класса, но уже летает в одной связке с лучшими нашими асами. И вы сами только что это видели.

Поставленным голосом профессионального экскурсовода майор рассказывал своим прекрасным гостьям о части и о служащих здесь летчиках. При этом он постоянно обращался к Нефедову-младшему:

— Расскажите, лейтенант, Зиночке, Свете и Мариночке о своем самолете. Поделитесь с девушками впечатлениями о недавнем полете. Думаю, нашим прекрасным гостьям будет интересно получить информацию, так сказать, из первых рук.

Две девицы с нескрываемым любопытством рассматривали молодого человека в кожаной летной куртке. «А мальчик ничего», — шепнула одна из них на ушко подружке. Девушки стали хвалить летчика за прекрасный пилотаж, а сами поглядывали друг на друга с шутливым выражением соперничества и смеялись. Он и вправду был хорош собой: коротко по-спортивному подстрижен, широкоплеч, строен и голубоглаз. Лишь третья — миниатюрная блондинка едва удостоила Нефедова своим вниманием. Ее больше занимала красочная эмблема особой эскадрильи на борту истребителя.

Впрочем, вскоре неулыбчивый вид молодого летчика разочаровал вначале заинтересовавшихся им генеральских дочек. Они привыкли к совсем другому отношению со стороны молодых офицеров и нашли «героя воздуха» слишком серьезным. Барышням гораздо приятнее было общаться с обходительным майором, который умел развлечь гостей. Девицы с удовольствием воспользовались приглашением своего гида посидеть в кабине новейшего экспортного МиГ-21М. Придерживая рукой раздуваемый ветром подол своего платья, первая из них с помощью услужливого политрука тут же стала подниматься по приставленной к самолету высокой лестнице. Словно в награду за галантность майор успел снизу увидеть кружевное нижнее белье фигуристой дамочки. Вскоре он уже азартно флиртовал с сидящей в пилотском кресле брюнеткой, жадно вдыхая аромат ее дорогих духов. Попутно раскрасневшийся от удовольствия политрук успевал украдкой бросать с высоты своего выгодного положения жадные взгляды на декольте ее дожидающейся своей очереди приятельницы. От возбуждения кончики его вначале спокойно свисавших вниз украинских усов теперь возбужденно топорщились в стороны, словно у мартовского кота.

Третья девушка не стала ждать, когда наступит ее очередь подняться в кабину истребителя. Прогуливаясь вокруг самолета, она беспечно помахивала миниатюрной дамской сумочкой и слегка пританцовывала в стиле модного твиста под незаметную музыку. Ей было наплевать, что про нее могут подумать окружающие. Словно назло всем поборникам морали девчонка смело демонстрировала открытые выше колен загорелые точеные ножки. Хотя, когда Игорь учился в десятом классе, за ношение такой короткой юбки девушек исключали из комсомола.

Стройная, воздушная, длинноногая, в светло-голубом кримпленовом костюме и белых лаковых туфельках-лодочках незнакомая блондинка походила на стюардессу, девушку из юношеских грез.

Перехватив заинтересованный взгляд летчика, она надменным жестом сняла модные солнечные очки а-ля Бриджит Бардо. Кажется, она только теперь его по-настоящему заметила. Девушка смерила парня насмешливым взглядом. Впрочем, ей понравились его светлые, очень выразительные глаза, открытый, немного стеснительный взгляд. Чистое, с правильными чертами лицо летчика разбирающаяся в искусстве барышня даже нашла «иконописным».

После короткой оценивающей паузы незнакомка запросто обратилась к нему, словно к бывшему однокласснику или сокурснику:

— А у тебя интересная профессия. Я наблюдала с земли… Наши мальчики из «универа» каждый год специально за острыми ощущениями на Кавказ и Памир ездят. А у тебя тут чистый адреналин каждый день.

Речь ее была звонкой и задорной, даже вызывающей. И ей очень шла необычайно короткая мальчишеская стрижка. Время от времени девчонка привычным движением головы смахивала со лба непокорную челку. В этом жесте был весь ее характер — смелый и самостоятельный.

— Я недавно прочитала «Маленького принца» Сент-Экзюпери. Он тоже был летчиком.

На милом личике незнакомки появилось трогательное выражение детской задумчивости. С удивительной непосредственностью девушка-подросток размышляла вслух, прохаживаясь вокруг только что вернувшейся из полета крылатой машины. Ослепительно сверкающий на солнце полированным металлом истребитель вдохновлял ее.

— Вот где настоящая романтика! Чистый случай. Твоя судьба не складывается по заранее утвержденной траектории: вначале университет, потом женитьба, работа в каком-нибудь занудном НИИ. Тратить свою единственную и прекрасную жизнь на такую преснятину глупо. Скука — вот самое страшное в этом мире. Ты редкий счастливчик, маленький принц!

Девушка метнула на собеседника озорной взгляд, наблюдая, как он отреагирует на данное прозвище. Игорю захотелось в ответ назвать пересмешницу капризной розой, но он благоразумно не стал этого делать. Вместо этого признался:

— Мне больше нравится у Экзюпери «Ночной полет» и «Военный летчик». Когда я впервые прочитал эти книги, то окончательно определился с будущей профессией.

Произведениями Хемингуэя и Экзюпери зачитывалась вся интеллигенция страны. И конечно, книги знаменитого француза, в том числе его культовая сказка «Маленький принц», являлись страшным дефицитом. В магазинах такая литература почти не появлялась. Купить ее можно было только у спекулянтов с большой переплатой. Но Игорю еще в пятом классе приятель отца, летающий на международных авиалиниях «Аэрофлота», привез из Парижа сборник лучших произведений этого писателя. Правда, книга была на французском, но благодаря родителям мальчик уже в 12 лет неплохо знал несколько основных европейских языков.

Игорю хотелось еще о многом поговорить с понравившейся ему девушкой. Но тут майор Таранец объявил, что должен вести своих подопечных на обед, устроенный его командованием в честь гостей полка.

— Ну пока! — помахала ему на прощание незнакомка и присоединилась к подружкам. А Игорь остался стоять как вкопанный, не в силах отвести завороженного взгляда от удаляющейся стройной фигуры в голубом.

Его мысли настолько были заняты очаровавшим его небесным созданием, что лейтенант словно под анестезией воспринял сообщение потерявшего терпение командира о своем отчислении из пилотажной группы. Случись эта выволочка всего пятнадцать минут назад, и Нефедов морщился бы от обидных слов разгневанного комэска, словно от пощечин, понуро молчал бы, стоя перед ним навытяжку, как провинившийся школяр. Но сейчас у парня настроение было другое. Он мог думать только о ней. Страх больше никогда не увидеть обладательницу насмешливых глаз цвета солнечного неба, волнующих загорелых коленок и звонкого задорного голоса заставил его действовать в несвойственной для себя агрессивной и авантюрной манере. На какое-то время Игорь превратился в «настоящего» Нефедова.

— Знаю, что виноват, — твердо взглянув на командира, резанул молодой человек, — но ведь в нашем деле не ошибается только тот, кто не летает. А списать с летной работы — проще простого. Нет человека, нет проблемы.

Нахальный огонек, зажегшийся в глазах мальчишки, удивил сорокалетнего мастера. Он уже привык к робости и хронической неуверенности в себе молодого офицера, презрительно записав его в размазни. Впервые почувствовав в парне характер, командир эскадрильи задумался. С одной стороны, ему надоело нянчиться с сопляком, из-за которого рушилась прекрасно отлаженная работа всей их команды. Вот и сегодня из-за допущенной лейтенантом ошибки вместо благодарности от главкома заслуженный офицер получил обидное замечание о ненадлежащей подготовке своих людей. Фактически это было обвинение в неполном служебном соответствии. Конечно, майору Быкову было не привыкать к подобным начальственным «фи». Если бы ему досталось действительно за дело, мастер воспринял бы критику спокойно. А то ведь из-за какого-то сопляка на всей эскадрилье теперь пятно.

Но с другой стороны, комэск знал, что в училище отдельные инструкторы разглядели у этого Нефедова большой потенциал, о котором, правда, командиру до сих пор приходилось только слышать. После некоторого размышления майор все же решил пока не подавать рапорт на имя командира полка о списании лейтенанта с летной работы, а перевести его в резерв. Это означало, что Нефедов формально оставался членом пилотажной группы: должен был являться на утренние построения, посещать все предполетные инструктажи. Но при этом самостоятельные полеты отныне для него были под запретом.

По инструкции полагалось периодически вывозить запасных летчиков в зону на двухместной учебно-тренировочной машине, чтобы они совсем не потеряли квалификацию. Для любого уважающего себя профессионала нет страшнее участи, чем сделаться постоянным «пассажиром» передней кабины «спарки». Отныне молодого летчика, чья карьера до сих пор складывалась удивительно успешно, ожидала унизительная участь вечно запасного игрока, остающегося в команде лишь из милости начальства.

Глава 2

Возле столовой делегацию ожидала вереница правительственных «членовозов» и новенький «Икарус-250» с удобными, как в самолете, креслами. Такие автобусы только недавно появились в Москве и обслуживали в основном интуристов. После обильного банкета с множеством тостов гости выходили на улицу раскрасневшиеся, вальяжные. Одного не рассчитавшего свои силы чернокожего дипломата под ручки провожали два местных офицера.

У Игоря сердце кольнуло, когда он, наконец, увидел Ее. Интересующая его особа шла под руку с каким-то подтянутым пожилым мужчиной в форме общевойскового генерала. Не трудно было догадаться, что это ее отец. Несмотря на небольшой рост, седовласый генерал выглядел очень внушительно. Со своим чеканным профилем и самой прямой спиной, которую до сих пор приходилось Нефедову видеть, папа блондинки напоминал римского сенатора. Его массивный, сильный подбородок с ямочкой посередине пересекал шрам, похожий на сабельный. Такому страшно на глаза случайно попасться, не то что подойти самому. Но сейчас Нефедов был готов на любые подвиги. Собравшись с духом, он ринулся в атаку.

— Товарищ генерал-майор, разрешите обратиться.

Солидный мужчина в шитых золотом погонах с огромными звездами удивленно взглянул на мальчишку-лейтенантика с горящими глазами.

— Ну что тебе? — небрежно бросил он.

— Можно вашу спутницу на несколько слов?

Неожиданная просьба удивила генерала. Он строго взглянул на дочь. Но та сделала невинное личико и недоумевающе пожала плечиками, мол, сама не пойму, что от меня нужно этому парню.

Недоуменно хмыкнув, генерал все же дал добро:

— У вас десять минут, лейтенант…

Так они познакомились. Ее звали Мариной. Она училась на факультете восточных языков МГУ. Отец Марины — Георгий Иванович Скулов занимал какой-то очень важный пост в Главном разведывательном управлении (ГРУ) при Генеральном штабе Вооруженных сил СССР.

Марина была одной из самых скандальных личностей Москвы. Правда, ее могущественный отец принимал все меры, чтобы среди представителей его круга о похождениях дочери никто не знал. Ничто не должно было скомпрометировать его девочку перед женихом, которого заботливый папа для нее давно готовил.

Несмотря на юный возраст, Марина успела поработать демонстратором одежды (так называлась непризнанная в СССР профессия манекенщицы) в Московском доме моды, почти год прожить в неофициальной художественной коммуне (сотрудники компетентных органов позднее объявили ее сектой) в глухом селе под Свердловском. Туда Марина сбежала от надоедливой отцовской опеки. Вернувшись из «хождения в народ», московская девочка вновь с удовольствием окунулась в светскую жизнь, попутно поступив в университет. Впрочем, даже отец вынужден был признать, что уральская ссылка пошла дочери на пользу. Она повзрослела, в значительной степени избавилась от детской инфантильности. Но вскоре генерал обнаружил, что и раньше выводившая его из себя своими выходками доча теперь стала просто неуправляемой.

Однажды она резко оборвала родителя, когда тот в очередной раз заговорил о молодом человеке, которого хотел бы видеть ее мужем:

— Опять ты за свое… «Петя такой, Петя сякой разэтакий… Он тебя на руках понесет прямо в рай. Будете с ним в „мерседесе“ из гостиной в спальню ездить и на золоте пирожные с черной икрой кушать». Надоело! Я не желаю, чтобы кто-то относился ко мне как к части своего имущества, предлагал и выбирал меня словно вещь.

— А ты не торопись, — мягко посоветовал отец, — сперва хорошенько все обдумай, чтобы потом не жалеть.

— Я уже давно все обдумала и решила: я сама себе выберу пару.

— Ты хочешь связаться с одним из своих знакомых, чтобы стать такой же швалью, антисоветчиной, пеной, как они? Тоже мне «цветочки жизни»! Учти, вскоре за всех этих неформалов основательно возьмутся. Вот выселят тебя за сто первый километр с муженьком-тунеядцем, наслушаешься там до тошноты своих Битлов без нормальной работы и еды. По-другому запоешь.

— Ну, почему обязательно тунеядцем? — обиженно пожала плечиками Марина. — Мои знакомые все талантливые люди — писатели, поэты, актеры.

— Указ 1964 года никто не отменял, — стараясь выглядеть строгим, пояснил отец. — Кто не состоит в Союзе писателей или в Союзе художников, не считается профессиональным литератором или художником и подлежит высылке в деревню Кукуево Нездешнего уезда.

Скулову давно не нравилось, что дочь шляется по компаниям, где собирались всякие отщепенцы. Он вообще недолюбливал творческий народец, не считая их нормальными людьми. Эта скользкая публика вечно терлась в доме благодаря супруге, отравляя их совместную жизнь. Но если бы дочь хотя бы общалась с приличными представителями этого презренного цеха, имевшими нормальную работу. Так ведь своенравная девчонка, словно специально желая позлить обожающего ее отца, выбирала для общения полуподпольных неформалов, с которыми власти активно боролись. Между тем после громкого пропагандистского процесса над литературоведом и критиком Андреем Синявским и переводчиком поэзии Юлием Даниэлем даже рядом находиться с потенциальными диссидентами стало опасно. А дочка, кажется, намеревалась найти в этой сточной канаве себе женишка, в чем откровенно признавалась папе…

Разговаривая с отцом, Марина мечтательно уставилась на авангардистскую картину на стене, которую Скулов считал мазней какого-то педераста. Лицо же романтичной особы осветилось нежной улыбкой при воспоминании об авторе картины и его друзьях.

— У меня, дядя Жора, знаешь, какие талантливые знакомые есть. Что ты!

Впрочем, к великому облегчению Скулова, дочь не выполнила свою угрозу привести в дом в качестве мужа какого-нибудь немытого и озлобленного оборванца, проповедующего абсолютную свободу в творчестве и сексе. Но и подчиняться воле отца не собиралась. Своим парадоксальным выбором избалованная «принцесса» удивила всех, в очередной раз проявив себя большой оригиналкой. Поначалу ее новый роман был для вечной бунтарки скорее всего только очередной эпатажной выходкой, вроде морского купания прямо в джинсах и майке на глазах у всего пляжа или исполнения во весь голос блатной песенки в метро в час пик.

Марина сама не заметила, как всерьез заинтересовалась Игорем. Немного простоватый молодой летчик тем не менее понравился девушке тем, что был нераспущенным и пресыщенным жизнью, как многие знакомые ее круга. Избалованные красавчики давно ей наскучили. Люди же искусства просто не годились в избранники, ибо нуждались не в верных подругах жизни, а в заботливых няньках, натурщицах, временных сексуальных партнершах. В этой среде легко можно было найти интересного собеседника, объект для искреннего восхищения, но не настоящего мужчину.

Да, Игорь не носил модных гавайских рубашек, не пользовался дорогим французским парфюмом и не сходил с ума от картин ее любимых Тулуз-Лотрека и Поля Гогена (впрочем, в ее силах было заинтересовать возлюбленного собственными увлечениями). Но зато в этом парне чувствовалась так ценимая женщинами надежность и доброта. Конечно, при желании Марина могла бы найти во внешности и поведении своего избранника тысячу недостатков, но когда любишь, все воспринимаешь без раздражения. Даже его простой одеколон «Полет» ее не нервировал, хотя для большинства девушек из высшего света мужчина, пользующийся общедоступной советской парфюмерией вроде «Шипра» или «Тройного», пах не лучше грузчика или сельского тракториста.

На свидание Игорь часто приезжал прямо с аэродрома. От его потертой куртки и волос очень мужественно и романтично веяло военной кожей и самолетами. У девушки начинала от волнения кружиться голова. Она чувствовала рядом настоящего мужчину, готового носить любимую на руках и трогательно заботиться о ней.

— Сейчас молодые мужчины, как электрические самовары, — объяснила причину своего выбора подруге Марина. — Посмотришь на такого «крутышку»: с виду настоящий самовар со всеми прибамбасами. А пригладишься — обыкновенный декоративный чайник…

Нефедова же с первых дней их знакомства удивило, что дочь зовет родителя не «папой» или «отцом», а как-то странно: «дядей Жорой». «Мой дядя Жора подарил мне вчера настоящую сумку Papillon из Лондона с портретом Твигги», — хвалилась она Нефедову, который все равно не знал, кто такая эта Твигги;[3] или: «Представляешь, что наш дядя Жора вчера выкинул! Днем встречал какую-то очередную делегацию, а вечером заявился домой в стельку пьяный в компании двух вьетнамцев и до утра пропьянствовал с ними в своем кабинете. А на следующий день вымаливал у меня прощение. Но я его предупредила, что в следующий раз будет ночевать на коврике перед входной дверью, если снова позволит себе нечто подобное».

Отец души не чаял в своей любимице, а дочь крутила им как хотела. Впрочем, юная особа привыкла повелевать не только домочадцами. Своевольная и капризная, она с легкостью крутила судьбами своих бесчисленных ухажеров. Тем не менее мужчины буквально штабелями валились к ногам этой взбалмошной особы с повадками вредины принцессы. Так что Игорь Нефедов не был исключением. Но именно этому простому парню выпал счастливый билет, ибо его чувство к генеральской дочке оказалось небезответным. Увлекшись молодым летчиком, Марина допустила его в свой мир, где обитали только избранные.

При всей своей избалованности она была утонченным, ажурным созданием с большими духовными запросами. В детстве родители постарались дать достойное воспитание своему единственному чаду. Сколько Марина себя помнила, она постоянно куда-то спешила вместе с няней — в музыкальную, хореографическую или в художественную школу, к репетитору по английскому или французскому языку. Пока жива была мама, они регулярно ходили всей семьей в театр и на концерты. Качественное воспитание сделало свое дело. Став взрослой и независимой, Марина, помимо естественной для девушки ее внешних данных страсти к модным тряпкам, сохранила привычку к качественной интеллектуальной пище. Она сразу стала водить своего избранника по модным выставкам и театральным премьерам. Они слушали Ахмадулину в «Политехе», старомхатовские по духу литературные монологи Сергея Юрского в зале Чайковского, бывали на концертах Окуджавы и Галича, не пропускали ни одну премьеру «Таганки» и «Современника».

Особенно нравился Марине Вознесенский. Сама по духу анархистка подруга Игоря была настоящей фанаткой молодого литератора-бунтаря. С озорным восторгом цитировала ошеломляющие метафоры своего кумира: «По лицу проносятся очи, как буксующий мотоцикл…» или: «Чайки — плавки бога».

Как официальный жених самой красивой девушки Москвы, лейтенант стал вхож в компании столичной «золотой молодежи». Правда, на таких сборищах разодетых снобов Игорь чувствовал себя не в своей тарелке. После развода родителей его воспитывала мать, работавшая последние десять лет простой школьной учительницей, хотя и во французской спецшколе. Поэтому Нефедову была неприятна манера новых знакомых кичиться высоким положением своих родителей и материальным достатком. Получалось, что если ты не носишь заграничный твидовый пиджак, а на улице тебя не ожидает собственная «Волга» или на худой конец «Москвич», то имя тебе «неудачник»…

Но иногда они оказывались среди людей совершенно иного плана. Марина обожала творческую молодежь и была своей на скромных кухнях, где читали стихи непризнанные поэты, продолжали обсуждать съемочные проблемы киношники. Если на светские вечеринки «золотой молодежи» спутница Нефедова одевалась, словно модель с обложки импортного модного журнала, то на «кухонные» посиделки могла заявиться в образе хипующей «герлы» с кожаной ленточкой на лбу (как она говорила, «чтоб не сорвало крышу от умных разговоров»), в свободном домотканом балахоне или рваных джинсах, увешанной всевозможными бусами и прочими «фенечками» вместо стильных дорогих украшений.

Игоря поражало, с какой непринужденной легкостью эта генеральская дочка балансирует на грани культур. Сегодня Марина могла увлеченно обсуждать с подружкой свои новые финские сапожки, а завтра хором со всеми присутствующими петь под гитару запрещенное «Памяти Пастернака» Александра Галича: «А над гробом встали мародеры и несут почетный ка-ра-ул!» Девчонке было наплевать, что творческий андеграунд находится под особым наблюдением КГБ. Ей ничего не стоило рассказать рискованный политический анекдот или смело заявить, наплевав на возможное присутствие среди собравшихся «стукача», что из настоящих харизматиков мировой революции до нашего времени дожил только Че Гевара. Да и того недавно убили за нежелание спокойно стричь купоны вместе с бородатыми соратниками по кубинской революции.

— И вообще, — заканчивала свою очередную пламенную речь девушка-скандал, — истинная революция — это сексуальная революция. А поэтому «Make Love Not War».[4]

Надо ли говорить, что в любой компании ее принимали как свою. Некоторым патлатым и вечно страдающим от безденежья художникам, чьи работы Марина со своим взыскательным вкусом находила талантливыми, она даже помогала. Юная благотворительница любила говорить, что как раз среди таких-то лохматых неформалов и невзрачных с виду студентов и рождается настоящее революционное искусство. Когда же кто-нибудь пытался возражать категоричной в своих оценках анархистке, она «наотмашь била» противника хлесткой поэзией своего кумира — Вознесенского:

Да здравствуют Антимиры!

Фантасты — посреди муры.

Без глупых не было бы умных,

Оазисов — без Каракумов.

Нет женщин — есть антимужчины,

В лесах ревут антимашины.

Есть соль земли. Есть сор земли.

Но сохнет сокол без змеи.

Люблю я критиков моих.

На шее одного из них,

Благоуханна и гола,

сияет антиголова!

Зато для тех, в ком экзальтированная барышня замечала искру данного Богом таланта, она готова была горы свернуть. Например, могла через отца пробить приятелю собственную мастерскую. Без всякой корысти устраивала очередное свое открытие в лице какого-нибудь чудаковатого самородка на официальную выставку. Ведь участие в ней могло стать для ютящегося с родителями в «коммуналке» нищего живописца пропуском в Союз художников с его совершенно сказочными привилегиями и щедро оплачиваемыми заказами.

Впрочем, с такой же легкостью девица могла публично испепелить презрением того, кто, по ее мнению, омещанился, переродился из творца в ремесленника. Авторитетов для нее не существовало. С комиссарской бескомпромиссностью запросто могла бросить в лицо маститого мэтра обвинение в том, что вместо того, чтобы заниматься серьезным искусством, он тратит себя на заказные халтурки, к примеру, благодаря освоенной технике старения, неплохо зарабатывает на реставрации икон с черного рынка.

Тем не менее, как уже было сказано, юную «принцессу», умеющую оценить прекрасное и совершить с тобой чудесное преображение, в творческой среде встречали чрезвычайно радушно. Часть общей симпатии перепадала и на долю теперь везде сопровождающего Марину Игоря. Очень быстро лейтенант свел знакомство со многими интересными людьми.

И вообще за несколько месяцев жизнь Нефедова изменилась радикально. Подруга ни секунды не давала ему скучать. Как только Игорь заканчивал дела на аэродроме, она заезжала за ним на папиной 21-й «Волге» или на такси и они мчались вместе навстречу очередному приключению. Даже то, что Игорь теперь почти не летал, он не воспринимал как трагедию. Ему просто некогда было предаваться мрачной меланхолии, ибо сегодня Марина звонила ему, чтобы, как обычно, в восторженных тонах сообщить, что у нее на руках специальные пропуска на закрытые просмотры «Недели французского кино». Завтрашний вечер полностью посвящался общению с какими-то реставраторами, старыми Мариниными знакомыми. А в пятницу они обязательно должны были увидеть прибывающую в Москву всего на несколько дней «проездом» из Японии феноменальную Джоконду Леонардо да Винчи.

И даже следующий отпуск Игоря уже был распланирован деловитой подругой. Сперва предполагалось отправиться на Эльбрус в составе компании веселых физиков-лириков, а затем дней на десять смотаться к морю. От такого сверхзвукового жизненного темпа даже у профессионального летчика реактивной авиации временами захватывало дух.

Во время одной из таких посиделок — на квартире у начинающего сценариста и его юной жены-актрисы, которую молодой муж за скандинавские черты лица, зеленые глаза и светлые волосы называл «моя шведская девушка», — между Мариной и Игорем впервые случилась близость.

Весь вечер Марина ничего не ела, так как на столе, кроме дешевого крепленого вина «Солнцедар», именуемого в народе «бормотухой», и залежалых консервов, ничего не было. Молодожены считались золотой парой советского кинематографа. Хозяин дома еще жил отсветом былой славы благодаря снятым лет пять назад по его сценариям культовым картинам про новое поколение советской молодежи. Его жену же лишь недавно полюбила вся страна за роль чистой деревенской девушки, дождавшейся настоящей любви.

Чрезвычайно талантливые в искусстве хозяева квартиры демонстрировали полнейшую безалаберность в быту. Полгода назад знаменитой паре власти выделили отдельную «двушку» (хотя по норме на одного члена семьи полагалось только 9 квадратных метров, но в горкоме решили в виде исключения дать звездной семье, у которой наверняка вскоре появятся дети, квартиру, так сказать, «на вырост»).

Однако вечно занятым на съемках и кочующим по веселым компаниям творцам просто некогда было думать об обустройстве семейного гнездышка. Хозяева относились к своему жилищу лишь как к месту для ночлега. После шумного новоселья они ограничились тем, что наспех поклеили дешевые обои и закупили самую необходимую мебель. Неудивительно, что для угощения внезапно пожаловавших в дом гостей в холодильнике нашлось только три яйца и початая банка шпрот, оставшаяся с дня рождения «шведской девушки».

Чтобы не дать любимой упасть в голодный обморок, Игорь сбегал в соседний гастроном и вернулся с двумя картонными пакетиками молока за 16 копеек и сдобными булками. Он незаметно для всех вызвал подругу с кухни, где происходили посиделки. Они уединились в крохотной спальне двухкомнатной «хрущевки».

Марина при всей своей разборчивости в еде обожала пить молоко прямо из этих красно-синих треугольничков. Взяв пакетик двумя пальцами за уголок и аккуратно стряхнув, чтобы молочные капли из обязательно протекающей упаковки не попали на одежду, она с наслаждением сделала несколько глотков и тут же заела их пышной сладкой булкой.

Вдруг девушка испуганно вскрикнула и вскочила с ногами на кровать:

— Ой, крыса!

— Да ты что, — рассмеялся Игорь, — откуда ей здесь взяться. — У хозяев мышь в холодильнике на днях повесилась с голодухи. Я сам видел.

Тогда Марина пояснила:

— Вадик (так звали мужа-сценариста «шведской девушки») сам рассказывал, что он купил в зоомагазине крысу-альбиноса, некоторое время она пожила у них в старом аквариуме, он даже построил ей домик из фанеры. А потом крыса сбежала и с тех пор бродит где-то по квартире. А я ужасно боюсь крыс.

Игорь старательно обыскал комнату, даже заглянул под кровать. Но указанный подругой грызун обнаружен им не был.

— Ты настоящий рыцарь! — почти серьезно похвалила друга немного успокоившаяся девушка. — За то, что ты так доблестно пытался защитить даму сердца от жуткой Шушеры, я тебя поцелую. Ведь дамы всегда как-то вознаграждали своих верных рыцарей.

По-прежнему сидящая с ногами на кровати Марина выглядела чрезвычайно соблазнительно. Сама интимность ситуации, оголившееся из-за немного задравшейся юбчонки девичье бедро невольно распаляли воображение. У Игоря аж перехватило дыхание. Он шутливо опустился на одно колено перед Мариной. Она чмокнула его в лоб.

— Не-ет, так не годится! — разочарованно сморщился парень. — В лобик дамы целуют разве что своих пажей, а рыцарей принято целовать по-настоящему.

Марина покраснела и смущенно опустила глаза, но позволила молодому мужчине прикоснуться своими губами к ее. Прикосновение это вышло неумелым, совершенно платоническим. Игорь в свои двадцать с небольшим не обладал особенным опытом по части общения с женским полом. Он сам сильно смутился и не знал, что ему делать дальше, как выйти из создавшейся ситуации, не уронив себя в глазах возлюбленной. Боясь показаться неумелым и робким мужчиной, он стал плотнее прижиматься губами к ее губам. В ответ Марина сама подалась ему навстречу. Вначале напряженные и прохладные, приятно пахнущие молоком, вскоре ее губы сделались теплыми и податливыми. Когда неопытные мужские руки неумело зашарили по ее груди и ниже — на бедрах, девушка тихо застонала. Он все плотнее прижимал ее к себе. От возбуждения голова шла кругом. На какое-то мгновение, словно опомнившись, Марина вздрогнула, попыталась оттолкнуть молодого человека. Но он нежно стал целовать ее шею, лицо, гладить голые ноги, шептать на ушко обжигающие слова любви. Она снова расслабилась, будто обмякла. Не отдавая себе больше отчета в том, что он делает, Игорь аккуратно повалил ее на кровать, принялся торопливо расстегивать кофточку. От ощущения на своей груди сосков ее твердых грудей он задохнулся от всепоглощающего желания, рванул резинку трусиков. Сквозь дурманящий туман до слуха Игоря дошел слабый вскрик Марины, и потом мучительно-сладкая волна окатила его тело…

Когда все закончилось, Игоря охватил жгучий стыд. Ему было страшно смотреть в глаза лежащей рядом девушки. Он чувствовал себя насильником, похотливым животным и боялся, что сейчас она прогонит его, велит больше не показываться ей на глаза, будет плакать и осыпать мерзкого ублюдка проклятиями. К тому же подруга оказалась девственницей.

Марина глубоко и прерывисто вздохнула. Игорь напрягся, готовясь к худшему.

Она повернула к нему свое лицо и несколько минут молча разглядывала, будто видела в первый раз. Потом спросила:

— Ты меня правда любишь?

— Больше жизни, и хочу, чтобы мы поженились. И даже твой отец не сможет нам помешать…

Единственное, что омрачало их любовь, это незаладившиеся поначалу отношения Игоря с отцом Марины. Георгий Иванович давно подобрал в мужья дочери достойную кандидатуру — будущего дипломата, сына крупного деятеля из союзного Госплана. По замыслу Скулова, это должен был быть блестящий брак. Естественно, что вклинившийся в эти планы простой лейтенант вызывал активное неприятие пекущегося о счастливом будущем единственной дочери родителя. Генерал пытался уговорить дочь бросить Игоря. Объяснял, что парень задурил ей голову только ради карьеры, чтобы втереться в их семью. Но Марина ничего не хотела слышать.

Когда же папа начинал расписывать, какое счастливое и обеспеченное будущее ее ожидает в качестве спутницы жизни преуспевающего дипломата и, возможно, в недалеком будущем посла в одной из европейских столиц, Марина отвечала, что лучше жить в шалаше с любимым мужем, чем в посольском особняке с ограниченным самовлюбленным павлином. Девчонка привыкла поступать так, как ей хочется. Как ни старался Георгий Иванович, на какие ухищрения ни шел, но даже ему не удавалось продавить железный характер дочери.

Генерал всегда трясся над своим единственным ребенком. Не было для заботливого отца важнее цели, чем устроить надежное будущее для своего сокровища. Поэтому он с ужасом видел, что дочь переняла повадки своей матери, начала повторять ее судьбу.

Когда они поженились, Скулов уже занимал очень ответственный пост. Благодаря высокому положению мужа, его супруга была избавлена от рутинных забот по дому. Хозяйством и воспитанием детей занималась прислуга. Мать же Марины явно была рождена для балов и интеллектуального общения. Она организовала в их пятикомнатной квартире нечто вроде модного салона, куда по определенным дням стремилась попасть вся творческая элита столицы, первые имена советской эстрады и кино. Очень быстро такие вечера стали крайне престижными. Жена Скулова сама была в недавнем прошлом оперной певицей, правда неудачливой. Она была невероятной красавицей с потрясающим голосом. Не найдя себя на большой сцене, несостоявшаяся примадонна утешалась, исполняя старинные русские романсы в узком кругу своих поклонников.

А еще бывшая жена Скулова обожала светские приемы и пикники, различные компании. Ее было свойственно легкое отношение к жизни. Она всегда находилась в поиске новых впечатлений. Георгий Иванович слишком поздно понял, что они совсем не подходят друг другу: она яркая, светская, необязательная, и он — весь погруженный в работу, предпочитающий иметь рядом не светскую львицу, окруженную почитателями, а надежного «начальника тыла».

Ему хотелось нормальной домашней еды: котлеток, гречневой каши, пельмешек, блинов, конечно под водочку, а холодильник вечно был забит шампанским и заказными деликатесами из первоклассных интуристовских ресторанов. Домашней кухарке хозяйка дома запрещала готовить любимые борщи и жареную картошку мужа, приучая домочадцев к высококлассной гастрономической кухне. Но от всех этих фрикасе, фондю и фуа-гра у Скулова стала побаливать печень, развился гастрит, грозящий перерасти в язву.

Но это были лишь цветочки. А вскоре пошли и ягодки. Скулов начал получать информацию, что жена ему изменяет со всякими тонкошеими пижонами из «Москонцерта» и «Мосфильма». Однако призвать своенравную супругу к порядку этот стальной человек так и не смог, как ни пытался. Пришлось Скулову смирять гордость и делать вид, что он ничего не замечает ради маленькой дочери и собственной карьеры.

Но когда эта сука закрутила роман с его собственным водителем-дагестанцем, терпение генерала лопнуло. Он просто вышвырнул пойманную с поличным шлюху из шикарной пятикомнатной квартиры и своей жизни. Но вскоре после развода эта распутная женщина, запутавшаяся в своих отношениях с мужчинами, повесилась на чердаке генеральской дачи, оставив записку. Это предсмертное письмо Скулов хранил в своем служебном сейфе. Больше всего он боялся, что когда-нибудь дочь обо всем узнает и обвинит его в страшной смерти матери. Пока же он делал все возможное, чтобы скрыть от Марины правду. По принятой в их доме версии жена Скулова погибла в результате несчастного случая.

Отчасти из-за чувства вины, а также из громадной любви к дочери этот властный мужчина, привыкший подчинять других своей воле, безжалостно сминать врагов, уступал всем прихотям девятнадцатилетней особы. Вот и на этот раз после долгих, но совершенно безрезультатных уговоров не связывать свою жизнь с первым встречным Георгий Иванович сделал вид, что смирился с ее выбором. Скулов даже устроил перевод будущего зятя из авиаполка в Главное разведывательное управление при Генштабе.

Игорь без сожаления расстался с карьерой летчика. Что толку цепляться за ремесло, к которому у тебя нет ни грамма таланта.

Новая же служба в военной разведке сулила серьезные перспективы. Лейтенант попал в очень солидный отдел на хорошую должность. Благодаря скорой женитьбе будущий генеральский родственник имел все шансы быстро преуспеть в карьере.

Теперь Нефедов часто бывал дома у своей невесты. Впервые оказавшись в шикарной квартире, будучи приглашенным на званый обед, лейтенант сильно робел в присутствии хозяина дома. Хотя генерал был одет по-домашнему и вел себя с гостем довольно просто и дружелюбно, молодому человеку кусок не лез в горло. Игорь с нетерпением ожидал, когда же закончатся устроенные ему смотрины. Марину его скованность забавляла. Она веселилась, дразнила приятеля смешными прозвищами, даже раз-другой толкнула Игоря ножкой под столом, а потом похитила его ботинок, ловко стащив его с ноги своими комнатными туфельками и зафутболив куда-то под диван.

— Погодите, — тут же воскликнула хулиганка, прерывая наскучивший ей мужской разговор — погодите! Хватит сидеть, давайте танцевать!

Юная особа легко вскочила со стула, слегка игриво поклонилась кавалеру своей причесанной под мальчика головкой и протянула ему руку.

— Дамы приглашают кавалеров.

Игорь был в замешательстве. Появиться перед генералом пусть даже в неформальной обстановке в одном ботинке было немыслимо. Однако он сумел выпутаться из щекотливой ситуации с большим присутствием духа. Родители, особенно мать, с детства прививали Игорю качество, которое французы называют contenance, что означает умение сохранять присутствие духа. Хотя в воздухе и в отношениях с командиром эскадрильи молодой человек часто бывал подвержен порывам страстей, приступам застенчивости и совершал опрометчивые поступки, но основа его характера нет-нет да напоминала иногда о себе неожиданными взлетами самообладания. Приняв приглашение дамы, Нефедов вышел с ней на середину комнаты и закружился в медленном танце. Скулов с недоуменным видом проводил взглядом его ногу в носке, но промолчал, только хмыкнув. Зато танцор неожиданно ощутил прилив наглости и сам пояснил, переходя вслед за музыкой к более страстному танго:

— У них в Аргентине так принято, что если мужчина приходит в дом невесты просить у родителей девушки ее руки, то один ботинок он должен символически снять в знак того, что готов ради счастья любимой ходить в рубище и босиком.

Юная проказница, с веселым блеском в глазах ожидавшая развязки, просияв, утвердительно кивнула головой, подтверждая его слова:

— Точно, дядя Жора, у них в Южной Америке так все и происходит, а иначе как девушка поймет, что ее кабальеро действительно хочет ее, а не ее наследство.

— О! Прекрасный обычай, — поднял бокал с вином Скулов. — И все-таки надеюсь, что вы больше ничего снимать сегодня не станете…

После обеда Марина потащила Нефедова к себе. В ее комнате все было устроено с авангардистской смелостью: вместо массивных кресел — легкие городские «шезлонги» на раскоряченных ножках с простыми фанерными подлокотниками. Долой традиционные люстры! Вместо них свисающие цилиндры из разноцветного пластика.

Никакого монолитного шкафа! (Для одежды и обуви юной хозяйки в квартире была предусмотрена специальная гардеробная комната.) Зато в центре ее личной «резиденции» «расположился» полупустой сквозной стеллаж с какими-то загадочными фигурками из стекла, керамическим кувшином в восточном стиле и скульптурой из коряги, напоминающей диковинного спрута.

Здесь все должно было символизировать индивидуальность и свободу. На стенах не традиционные пейзажи и натюрморты, а эстампы на фантастические сюжеты и странные авангардистские картины. Зато, по мнению Марины, такой творческий минимализм создавал особенное жизнерадостное настроение молодости, легкости и полета. Бывающие у нее в гостях молодые художники, чьи работы власти объявляли «дегенеративным искусством», обычно хвалили нестандартный вкус хозяйки.

После однообразной жизни в офицерском общежитии Игорю нравилось бывать дома у Марины. Он мог с удовольствием часами болтать с подругой в ее комнате, слушать диски модных иностранных групп, которых у девушки было огромное количество. Будущий муж прекраснейшей из девушек часто представлял, как они просыпаются вместе. Рядом ее обнаженное теплое тело. Он сразу начинает ласкать ее, а она спросонья только мурлычет от удовольствия. Но постепенно его ласки распаляют ее. Тихо постанывая, она ждет, когда он начнет энергичный танец любви… Впрочем… Продолжая поддакивать в такт рассказу подруги о какой-то сногсшибательной фотовыставке в Питере, Игорь слегка покачался на тахте, на которой сидел. Нет, тонкие ножки этого хлипкого порождения дизайнерской мысли вряд ли переживут даже их первую брачную ночь. «Надо начать присматривать более основательное „ложе“», — решил молодой человек. Он был совершенно счастлив!

Совсем другой энергетикой обладал генеральский кабинет. В каждой его детали чувствовался консервативный вкус хозяина. Именно так и должен выглядеть кабинет большого государственного человека — с обязательным бегемотоподобным кожаным диваном и массивным столом, на зеленом сукне которого надежно базировалась тяжелым бронзовым основанием «наркомовская» лампа под зеленым абажуром. По стенам — уходящие под потолок стеллажи. За их стеклом поблескивали золотым тиснением регулярно протираемые домработницей корешки неподъемных фолиантов. И можно было не приближаясь угадать, что там притаились не всякие там Дюма и Жюль-Верны, а обязательные для любого правоверного коммуниста собрания сочинений Ленина, Маркса — Энгельса.

Не нашлось на полках места лишь для 16-томного собрания сочинений Сталина. После XX съезда[5] и разгромного выступления Хрущева такую литературу приходилось хранить в запираемом на ключ напольном металлическом ящике. Тем не менее, меняя квартиры на более просторные, Скулов всегда брал их с собой. Примерно раз в месяц Георгий Иванович доставал из сейфа тяжелые тома с портретом кремлевского хозяина на обложках и бережно протирал их от пыли.

Делал он это всегда только лично. Домработнице, в преданности которой Скулов в общем-то не сомневался, доверить такое дело было нельзя…

Резко переменившийся в последнее время к новому жениху своей дочери Скулов старался всячески демонстрировать Игорю, что теперь относится к нему почти как сыну. Георгий Иванович настойчиво приглашал гостя, как он выражался, «в свою берлогу».

Они подолгу сидели в кабинете и беседовали под хороший коньяк. Свободные от книжных стеллажей стены привлекали взгляд своей отделкой. Пожалуй, эти великолепные резные дубовые панели были единственной деталью, которая вносила толику разнообразия в стандартную обстановку домашнего кабинета высокопоставленного чиновника. Их приобрела и отреставрировала у известного мастера еще покойная супруга генерала. Эти панели да вольтеровское кресло конца XVIII века в гостиной — все, что осталось от обстановки снесенного при реконструкции Арбата старинного аристократического особняка.

Конечно, лейтенанту не могло не льстить, что ему позволено сидеть в солидном кожаном кресле и потягивать с хозяином коньяк. Молодой человек уважительно поглядывал на стоящий на столе английский телефонный аппарат с гербом Советского Союза — так называемую «вертушку» для прямой связи с Кремлем. И от этого чувство собственной избранности только усиливалось.

Хотя личность хозяина дома вызывала у Нефедова смешанные чувства. С одной стороны, Скулов всячески демонстрировал молодому человеку свое расположение. Но с другой — в его присутствии Игорь не мог избавиться от ощущения какого-то дискомфорта. Иногда молодому человеку казалось, что генерал только притворяется, когда говорит ему, что рад такому зятю, а на самом деле замышляет недоброе.

Даже в домашней обстановке Георгий Иванович выглядел чрезвычайно внушительно. Один его голос чего стоил! Даже разговаривая на вполне мирные темы о своей любимой охоте или об испортившейся погоде, он как будто издавал львиное урчание. Кустистые брови, иссеченное морщинами лицо, с которого почти никогда не сходило властное выражение, невольно вызывали опасливое уважение. Перебить генерала было немыслимо.

И только при появлении дочери лев моментально превращался в домашнего кота, с которым юная принцесса могла делать все, что ей только заблагорассудится: дергать за усы, даже пнуть ногой приставалу, чтоб не надоедал своими ласками.

Неудивительно, что Скулов всячески старался наладить отношения с Нефедовым, чтобы не гневить дочку. Лишь однажды, случайно узнав, кто отец молодого человека, он не сдержал раздражения:

— Так твой отец этот полууголовник-штрафник?! — с презрением произнес он, изменившись в лице. — Как же, приходилось слышать…

— Батя настоящий герой и летчик от Бога, не то что я, — возмутился молодой человек, покраснев от гнева.

Скулов сразу понял, что совершил оплошность, показав свое отношение к семье дочкиного ухажера. Он перегнулся через столик и примиряюще похлопал Игоря по плечу:

— Да ты не обижайся. И молодец, что заступился за родственника. Все правильно. Тем более что сыновья за отцов не в ответе. У бати твоего своя жизнь, а у тебя должна быть своя. Просто мне хочется, чтобы муж моей Мариночки имел в этой жизни все: почет, надежное положение, деньги. Но чтобы все это иметь, надо пробиться к серьезной власти. Если будешь меня слушать, ты это сможешь. Я в тебя верю.

Игорь не догадывался об истинной причине странной неприязни генерала к его отцу. После войны бывшего командира батальонной разведки Георгия Скулова направили на службу в госбезопасность. Начинал он работу в «органах» в абакумовском МГБ. Тогда его непосредственным начальником являлся полковник Артур Тюхис — злейший враг Бориса Нефедова. После ареста Абакумова новое руководство МГБ не подвергло Тюхиса и его людей репрессиям как команду особо ценных специалистов по организации провокаций, в том числе против высших партийных и военных чиновников.

Благодаря этому Скулов, в отличие от многих своих коллег, уцелел в ходе новой волны чистки органов госбезопасности. Впоследствии он сделал впечатляющую карьеру в КГБ, а затем в военной разведке. Поэтому Скулов считал себя человеком Тюхиса и привык с ненавистью относиться к его врагам, среди которых, как он знал, одним из первых числился Борис Нефедов — отец Игоря. «Как же все-таки тесен мир!» — удивленно подумал он, узнав, чьего сынка родная доченька готовит ему в зятья.

Глава 3

Георгий Иванович Скулов никогда не прощал своих врагов. При этом он умел скрывать собственные чувства, ожидая удобного момента для нападения. Со своими противниками ветеран спецслужб обычно расправлялся таким образом, что его самого невозможно было обвинить в какой-либо причастности к случившейся с человеком беде. Генерал являлся мастером оперативных инсценировок, аппаратных интриг, провокаций, подстав. Особенность тактики старого чекиста: с помощью сложной кулуарной игры провернуть щекотливое дело чужими руками, чтобы собственный департамент оставался вне подозрений.

Многие подозревали Скулова в причастности к гибели в загадочной автокатастрофе генерала Паяцева. Когда-то они были очень дружны, даже вместе проводили отпуск в крымском санатории. Но после одного анекдотичного случая на охоте превратились в злейших врагов. Дело было в Беловежской пуще, в специальном охотхозяйстве Минобороны. Когда егеря погнали на стрелков кабана, Паяцев и Скулов стояли рядом на соседних номерах. Вскоре между деревьями замелькала огромная желто-коричневая «копна», и оба генерала почти одновременно нажали на спусковые крючки. Однако подраненный и разъяренный от боли вепрь пробежал еще некоторое расстояние. Зверь рухнул замертво шагах в двадцати от стрелков, заставив охотников изрядно поволноваться.

После того как кабан был убит, приятели заспорили, кто подстрелил огромного секача. Паяцев стал во всеуслышание хвалиться, что это он завалил клыкастого монстра. Скулов утверждал обратное. Никто не хотел уступить почетное право товарищу.

— Нет, это я! Нет, я! — кричали оба. Что первый, что второй были до крайности упрямы и самолюбивы. Спор решил егерь, доставший из туши кабана пули. Выяснилось, что почетный трофей по праву принадлежит Паяцеву. Его тут же стали все поздравлять. На проигравшего же спор стрелка товарищи по охоте поглядывали с иронией. Эта история стала общеизвестной. Многие недоброжелатели Скулова с удовольствием ее обсуждали и смаковали при каждом удобном случае. Пережитого унижения Георгий Иванович не простил бывшему приятелю. А Паяцев, на свою беду, заказал сделать из счастливых пуль брелок. На совещаниях у министра, на которых случалось присутствовать обоим генералам, Паяцев любил вынуть пули на глазах у Скулова и начать поигрывать ими, постукивать по столу, дразня и издеваясь над «мазилой». При виде этих пуль Георгий Иванович буквально мертвел.

После злополучной охоты прошел примерно год. Однажды по дороге на дачу служебная «Волга» Паяцева по непонятным причинам выскочила на встречную полосу загородного шоссе и лоб в лоб столкнулась с тяжелогруженым самосвалом.

Все, кто находился в смятой в лепешку легковушке: генерал, его личный шофер и адъютант, мгновенно погибли. Расследовавшая дело специальная объединенная комиссия Военной прокуратуры и Комитета госбезопасности так и не смогла в своем заключении внятно объяснить, почему произошла катастрофа. Каких-либо объективных предпосылок к данному ДТП[6] следователям обнаружить не удалось: участок шоссе, где случилась авария, совершенно прямой, асфальт сухой и без серьезных дефектов. Экспертиза установила, что причиной неожиданного виража «Волги» не могла стать внезапно пробитая покрышка или другой технический дефект. Правда, автомобиль ехал с достаточно высокой, но вполне допустимой для данного участка дороги скоростью в 130 километров в час. То есть отсутствовала видимая причина, вследствие которой автомобиль мог уйти в неконтролируемый занос. Это сразу породило вокруг данного трагического происшествия массу слухов. Многие подозревали Скулова, зная о его ненависти к покойному, но что-то доказать, естественно, было невозможно. Если эта катастрофа действительно была организована им, то надо было отдать должное ветерану спецслужб, он сделал все так, что комар носа не подточит.

Сплетен стало еще больше после того, как во время следствия скончался от внезапного инфаркта водитель грузовика.

В итоге этой туманной истории условный срок получил только начальник дежурной смены спецгаража, к которому была приписана разбившаяся «Волга». Хотя согласно специальному акту, подписанному помимо осужденного начальника также бригадиром механиков и автослесарем, непосредственно отвечавшим за техническое состояние машины, «Волга» в тот день покинула гараж в совершенно исправном состоянии. Личный водитель генерала тоже, как и положено по инструкции, перед тем как сесть за руль, прошел медосмотр…

Другой «фирменной» чертой Георгия Ивановича было безотказное чутье на нужных ему людей. Вначале своей службы в «органах» он недолго работал резидентом в Восточной Германии и уже тогда начал оттачивать искусство подбора кадров.

Кстати, там же, в Германии, по сути и началась блистательная карьера генерала разведки Скулова. Разделенный на зоны оккупации Берлин являлся настоящим «питательным бульоном» для шпионов всех мастей. Благодаря тому, что у немцев, живших в советском секторе, как правило, имелись родственники в тех частях города, что контролировали американцы и англичане, нередко представлялась возможность получать ценную информацию, что называется, из первых рук.

Начинающему контрразведчику повезло завербовать аптекаря, чей родственник работал в крупной фармацевтической компании во Франкфурте. Счастливый житель Западной Германии, быстро богатеющей благодаря экономическому чуду, сотворенному авторами «Плана Маршала», по-родственному помогал своему шурину (главным образом, продуктами), которому не так повезло с местожительством. Однажды западный немец решил поделиться с бедным родственником помимо колбасы и консервов еще и пикантным секретом. Словно анекдот, он рассказал аптекарю, что во время недавнего визита Никиты Хрущева в Англию агенты американской разведки зачем-то развернули настоящую тайную охоту за образцами… кала советского Генсека. Добыть их оказалось непросто, ибо Хрущев, мол, прибыл в английский Портсмут на борту советского крейсера и после всех визитов возвращался ночевать обратно на корабль. Тем не менее, по словам информатора, задачу американцам вроде бы удалось решить. Полученные материалы они отправили в военную биологическую лабораторию. Компания, в которой работал не умеющий держать язык за зубами служащий, как раз поставляла некоторые расходные материалы для той самой американской лаборатории. Благодаря этому обстоятельству и случилась утечка ценнейшей информации.

После того как Скулов передал добытые сведения в Москву, советской внешней разведкой были предприняты максимальные усилия к тому, чтобы выяснить причину странного интереса вражеских разведок к экскрементам Генсека. Выяснилось, что на основе химического и гормонального анализа отходов жизнедеятельности советского лидера иностранные ученые составили подробный психологический портрет Хрущева. В многостраничном докладе, отправленном в Белый дом, биологи дали рекомендации политикам, как тактически лучше всего выстраивать переговоры с очень эмоциональным, взрывным, чрезвычайно обидчивым, но в общем простодушным и отходчивым русским мужиком…

Добытая Скуловым информация оказалась настолько важной, что он получил за нее орден и внеочередное повышение в звании…

Вскоре способного офицера вернули в Москву, где он продолжил оттачивать мастерство «кукловода». «Ошибка с человеком часто становится непоправимой. И в то же время даже одна удачная находка способна надолго обеспечить вам вольготное существование, словно солидный счет в банке, с которого постоянно капают проценты», — иногда говорил Скулов подчиненным, имея в виду в том числе своего германского подопечного аптекаря и его разговорчивого братца.

С годами, уже став большим руководителем, Георгий Иванович отшлифовал практически до совершенства собственный метод. Обычно генерал долго присматривался к нужному человеку. Если тот подходил по своим личностным качествам, то попадал в «огранку» к шефу. Генерал начинал целенаправленно работать с подходящим «материалом», «затачивая» его под конкретную цель, и планомерно продвигая избранника по служебной лестнице.

Скулову почти никогда не приходилось отбраковывать своих протеже, ибо он с самого начала умел сделать точную ставку. Например, когда в связи с обострившейся у Скулова язвенной болезнью и вызванной ею необходимостью несколько раз в год ездить лечиться в Ессентуки министр настойчиво предложил ему оставить свой пост, генерал тут же провел необходимую рокировку. Он выдвинул вместо себя давно подготовленного на такой случай сотрудника, зная наверняка, что его ставленник не попытается выйти из-под контроля бывшего шефа и благодетеля. Рост нового начальника управления был всего 165 сантиметров. То есть он на два сантиметра был ниже своего предшественника. Для невысокого от природы генерала это было особенно важно.

Георгий Иванович же занял специально созданную для него почетную должность советника при новом руководителе службы. Но при этом все сотрудники знали, что старый лев продолжает управлять всем. Про нового же шефа в «конторе» за глаза говорили, что Кошкин (так звали преемника старого генерала) — это новый оперативный псевдоним Скулова.

Вот и кандидатуру мужа для своей Марины Георгий Иванович готовил долго и не собирался отказываться от выношенных планов. Оставалось только подождать удобного случая, чтобы устранить помеху…

Однажды генерал вызвал Нефедова к себе в кабинет и поздравил с получением первого серьезного задания.

— Такой возможности отличиться у меня даже опытные сотрудники годами ждут. Признаюсь, немалого труда стоило включить тебя в состав спецгруппы. Помогло, что ты фактически действующий летчик. Именно такой человек нам сейчас и необходим. Принято решение, что на заключительной стадии операции на борту ударной машины должен находиться офицер разведки, способный профессионально проконтролировать действия экипажа.

— Спасибо за доверие, Георгий Иванович, — ответил Нефедов, пока не имея представления о предстоящем деле. Но по тону генерала чувствовалось, что готовится исключительно важная акция.

— Благодарить будешь, когда новенький орден к кителю прикручивать станешь, — добродушно усмехнулся пожилой мужчина, доставая из бара бутылку коньяка для лейтенанта и боржоми для себя. — Считай это моим подарком к будущей свадьбе.

Скулов всегда подозревал, что этот длинноногий ловкач закрутил роман с его дочерью только ради карьеры. «Ну что, — мысленно злорадно посмеивался мстительный старик, каждой морщинкой своего лица излучая самое искреннее расположение к молодому собеседнику, — хотел стать генеральским зятем и черпать черную икру ложками? Скоро ты свое получишь. Обожрись, сынок!»

Операция, о которой шла речь, находилась на контроле у первых лиц государства. На самом верху было принято решение о тайном устранении правителя далекого африканского государства. Еще совсем недавно президент самопровозглашенной Демократической всеафриканской республики Морган-Зубери Арройя делал вид, что собирается строить в стране социализм советского типа. С его согласия была организована местная коммунистическая партия.

За это диктатор, занимающийся у себя в стране этническими чистками и вероломно нападающий на соседние страны, чтобы сколотить собственную империю под лозунгом «Одна Африка — одно государство», имел от Москвы поддержку на мировом уровне. Дирижируемые советским представителем в Совете Безопасности ООН дипломаты восточноевропейских и дружественных СССР стран третьего мира долгое время дружно блокировали все попытки мирового сообщества ввести санкции против кровавого диктатора.

Советский Союз оказывал африканскому союзнику практически безвозмездную военную помощь. В одну из беднейших стран мира потекли полноводные реки многомиллионных долгосрочных кредитов. Прорабатывался вопрос заключения с новым союзником полномасштабного договора о дружбе и сотрудничестве. В страну прибыло несколько тысяч советских военных советников и специалистов. В ЦК КПСС даже решался вопрос о награждении правителя, о котором ходили упорные слухи, что он занимается каннибализмом, «Золотой Звездой» Героя Советского Союза.

Но однажды Арройя вдруг решил, что ему выгоднее сблизиться с США. Забыв расплатиться за поставленную из России на сотни миллионов долларов технику, он в течение суток перевешал всех активистов компартии и выдворил из страны советских советников.

Место русских должны были занять американцы, которые совсем недавно требовали введения режима санкций против «африканского Гитлера» (так в одном из выступлений назвал Арройю представитель США в Совбезе ООН). Однако прагматичные янки легко поступились принципами, взяв под крыло международного преступника.

Они всегда так поступали, когда им было выгодно. После окончания Второй мировой войны некоторые нацистские палачи и руководители спецслужб Третьего рейха сумели избежать суда и оказались в США. Пока военная полиция союзников сбивалась с ног в поисках этих людей, бывшие штандартенфюреры[7] и носители почетных научных степеней германских университетов буквально растворились в пространстве. В Нюрнберге судили группенфюреров и бригадефюреров из руководства СС, которым после краха «коричневой империи» цена была примерно такая же, как обесцененной рейхсмарке.[8] Истинные же носители ценной информации счастливо избегали возмездия.

Одни из них покидали страну с липовыми удостоверениями Красного Креста, полученными от контрразведки бывших противников, других в американском обмундировании великодушные спасители запихивали в военно-транспортные «Дугласы» с возвращающимися на родину демобилизованными солдатами. Существовала секретная программа спасения носителей важных знаний, реализуемая УСС[9] в интересах национальной безопасности. В послевоенные годы эсэсовские врачи-убийцы, проводившие бесчеловечные опыты над узниками фашистских концлагерей, охотно делились результатами своих исследований с новыми работодателями. Во многом благодаря таким фигурам, как создатель гитлеровского «оружия возмездия» — ракет «Фау» Вернер фон Браун, была успешно реализована американская лунная программа. Именно Браун создал для НАСА самую мощную в истории ракету «Сатурн-5»…

Так что беспринципность заокеанских поборников мировой демократии, охотно вступивших в переговоры с Морганом Арройей, никого не удивила в Москве. Этого и следовало ожидать. Чтобы отомстить предателю и не дать американцам закрепиться в стратегически важном районе Черного континента, на секретном заседании Политбюро ЦК КПСС было принято решение поручить Главному разведывательному управлению Советской армии, совместно с Первым Главным управлением КГБ (внешняя разведка) операцию по тайному уничтожению африканского диктатора. Планировалось, что гибель неугодного Советскому Союзу правителя поможет группе местных армейских офицеров совершить военный переворот. О заговорщиках из разведданных было известно, что они вроде бы тоже тяготеют к марксистским идеям, как еще недавно их главнокомандующий.

Технически убийство должно было быть организовано таким образом, чтобы для мировой общественности все выглядело как местная разборка. Во владениях президента Арройи хватало тех, кто мечтал с ним поквитаться, а заодно взять высшую власть в собственные руки.

Сценарий акции был таков: благодаря подкупленному человеку из окружения Арройи советская разведка должна была заранее получить информацию о том, что президент отправился ночевать на свою виллу в окрестностях столицы. Один из слуг Арройи за крупное вознаграждение должен был заложить крошечный радиомаяк под кровать хозяина. Приводной маяк для воздушного ракетоносца был замаскирован под коробок английских спичек.

К этому времени бомбардировщик с замазанными краской опознавательными знаками, соблюдая полное радиомолчание, уже должен был барражировать над нейтральными водами в режиме ожидания, время от времени пополняя запасы топлива от подходящих к нему воздушных танкеров.

После включения радиомаяка крылатый киллер немедленно вторгался на огромной высоте в воздушное пространство независимого африканского государства. Но делать это следовало лишь в том случае, если поблизости не находились подозрительные самолеты. Нельзя было полностью исключить вероятность появления нежелательных свидетелей. Особенно после того, как воздушное пространство над так называемой Демократической всеафриканской республикой было объявлено Советом Безопасности ООН зоной, закрытой для полетов военных самолетов. После введения санкций авиация «голубых касок» совершала регулярные патрульные полеты вдоль границ государства-изгоя, правда не осмеливаясь пересекать ее.

Направленные в Африку французские, шведские, индийские и бельгийские экипажи всерьез восприняли данное им предупреждение. Дело в том, что взбешенный введенными против него санкциями, а в особенности тем, что были арестованы его распухшие счета в европейских банках, Арройя через европейские газеты пригрозил ооновским летчикам, что собьет любого из них и живьем скормит крокодилам из своего питомника, если кто-то из пилотов посмеет вторгнуться в воздушное пространство его страны.

Так что над самой вотчиной бывшего друга СССР экипаж советского бомбардировщика мог действовать без опасений быть застуканным на месте преступления и даже лететь на дозвуковой скорости. Что же касается угрозы Арройи сбивать чужие реактивные самолеты, то это было очередным блефом склонного к эпатажу африканского царька. Серьезными средствами ПВО, способными достать летящий в стратосфере самолет, он не обладал. Местные ВВС были укомплектованы преимущественно допотопным летающим секонд-хендом времен Второй мировой войны, скупаемым агентами Арройи на свалках авиахлама всего мира. Те же современные машины, что Советский Союз успел поставить африканскому союзнику до разрыва отношений с ним, по большей части были потеряны в боях с соседними государствами либо стояли на приколе из-за отсутствия запчастей и разрушенной аэродромной инфраструктуры…

Итак, согласно плану, приблизившись к цели на расстояние, когда головка самонаведения подвешенной под фюзеляжем бомбардировщика ракеты класса «воздух — земля» уверенно захватывала цель, самолет освобождался от своего смертоносного жала. Новейшее оружие позволяло летчикам действовать по принципу «выстрелил и забыл». То есть, даже не видя цели, они могли применить оружие и сразу крутым разворотом ложиться на обратный курс. По законам жанра «киллер» обязан был как можно быстрее покинуть место убийства.

Между тем пущенная с самолета ракета, следуя на сигнал наземного радиомаяка, мчалась к цели в режиме крейсерского высокоскоростного полета. По маршруту бортовая ЭВМ самостоятельно выбирала оптимальную траекторию. Большую часть пути ракета летела на большой высоте, где тяга двигателя максимальна, а сопротивление минимально. Такая траектория позволяла сократить расход топлива до минимума. За полминуты до истечения подлетного времени разгонный двигатель ракеты останавливался. По баллистической траектории она пулей устремлялась вниз. Снаряд бесшумно несся к земле, наводимый собственной инерциальной навигационной системой.

Даже натренированное ухо самого бдительного телохранителя приговоренной к смерти персоны не смогло бы услышать в тишине южной ночи приближающуюся крылатую смерть. Самый зоркий глаз в данном случае тоже был бессилен. Выкрашенная в черный цвет, падающая с небес на сверхзвуковой скорости убийственная игла фактически являлась призраком-невидимкой. Лишь за несколько мгновений до финальной точки слух находящихся во дворе виллы охранников мог уловить странный звук, напоминающий свист выпущенной из пращи пули. Но что-то предпринимать было уже поздно. Начиненный в боевой части двенадцатью килограммами сверхмощной взрывчатки, способной распылить все живое на атомы в радиусе ста метров от эпицентра взрыва, снаряд уже влетал в окно дома, где должен был ночевать Арройя…

Хотя операция готовилась в условиях строжайшей секретности, вероятность измены нельзя было исключить. Дело с разоблачением несколько лет назад полковника военной разведки Пеньковского, личного друга командующего войсками стратегического назначения маршала Варенцова, который на протяжении нескольких лет передавал англичанам и американцам сверхсекретную информацию, приучило всех к осторожности в прогнозах. Узнай только американцы о готовящемся покушении, и они непременно попытаются защитить своего нового союзника. Но Скулов постарался убедить будущего зятя, что ему фактически предстоит без особого риска «прошвырнуться» за наградой.

— Если бы я не был уверен, что дело не опаснее полета на пассажирском Ту-134 в Гагры, разве стал бы я рисковать без пяти минут мужем любимой дочери?

Тем не менее Игорь ощущал непонятную тревогу — у него засосало под ложечкой. Это случалось с ним крайне редко и всегда накануне трагических событий. Старый летчик Нефедов-старший всегда учил сына внимательно относиться к подобным телесным сигналам собственной интуиции, ни в коем случае не пренебрегать ими. Но что Игорь мог сейчас сделать?! Отказаться от задания? Заявить будущему тестю: «Извините, папа, но у меня дурные предчувствия»? Глупее выходки не придумаешь. В конце концов, приказ есть приказ, даже если он облекается начальством в форму блатной командировки.

Глава 4

Сегодня суббота, вылет назначен на ближайший вторник. Около восьми утра Игорь подъехал на недавно купленном новеньком «Иже» к генеральскому дому. Теперь они не зависели от папиной «Волги» и расписания электричек. С детства привыкшей даже в школу ездить на служебной машине отца Марине тем не менее очень понравилось, что у ее парня теперь есть мотоцикл.

Тарахтенье 18-сильного движка казалось оглушительным в этих сонных переулках, где за высокими чугунными оградами притаились иностранные посольства и гнезда партийной и советской элиты. Эти дома, конечно, не имели ничего общего с массовым жильем для простого большинства — спасительными в условиях засилья «коммуналок», но унылыми хрущевскими пятиэтажками. Впрочем, колющий глаза кичливой роскошью сталинский ампир тоже вышел из моды у новой партийно-номенклатурной элиты. На смену помпезным дворцам из мрамора и лепнины пришли стыдливо прячущиеся от посторонних взглядов комфортные особняки, возводимые по авторским проектам архитекторами-лауреатами. В одном из таких домов, чем-то напоминающем однажды виденный Игорем на какой-то заграничной открытке семейный отель в австрийских Альпах, и жили генерал Скулов с дочерью.

Заглушив двигатель, Нефедов ожидал подругу. Они собрались сегодня провести день на подмосковном водохранилище. Подниматься за Мариной в квартиру не хотелось. Лейтенанту вполне было достаточно общения с начальством на службе. Еще не хватало тратить свое свободное время на разговоры с ним.

Чтобы скоротать вынужденное ожидание, молодой человек загадал, что если на безлюдной улочке сейчас появится какая-нибудь женщина, значит, предстоящее ему через два дня дело пройдет нормально, как говорят в авиации: в штанном режиме. Если же это будет молодая и симпатичная девушка, то и вовсе волноваться не о чем и можно заранее готовить дырку на кителе для новенького ордена.

Вполне отдавая себе отчет в том, что занимается глупым мальчишеством, Игорь тем не менее азартно ожидал знака судьбы. Но в этот ранний час данный уголок города словно вымер. Даже не верилось, что в каком-то километре отсюда находится оживленная Пушкинская площадь, мчатся навстречу друг другу потоки автомобилей.

Неожиданно послышался чей-то скрипучий кашель. В дальнем конце улочки появилась сгорбленная старуха с клюкой в руках. Игорь чертыхнулся. Она совсем не напоминала ожидаемую им госпожу Фортуну. Однако тут же на огорченном лице лейтенанта заиграла счастливая улыбка. Из чугунной калитки выпорхнула воздушная фигурка возлюбленной. Марина подбежала к жениху, чмокнула его в щеку, после чего деловито сунула в руки объемистую спортивную сумку с пляжными принадлежностями.

— Скажи спасибо своей заботливой девочке за чешское пиво. Папе адъютант вчера целый ящик из «кормушки» доставил, а я потихонечку раскулачила дядю Жору («кормушкой» Марина именовала продуктовый спецраспределитель, в котором высокопоставленные чиновники получали свои шикарные пайки). Но учти, маленький принц, больше одной бутылки ты у меня все равно не получишь! Я хоть и не прочь прокатиться с ветерком, но вовсе не желаю стать камикадзе.

Хрупкое создание говорило тоном, не допускающим возражений.

Несмотря на ранний час, солнце уже припекало нещадно. Игорь не смог отказать себе в удовольствии тут же извлечь из сумки ледяную, только что из холодильника миниатюрную бутылочку. «Плевать на ГАИ. Сегодня наш день и точка», — сказал он себе. Парень с жадностью сделал несколько глотков. Пиво приятно горчило. Игорь и не заметил, как полностью опорожнил маленькую бутылку.

— А ты, оказывается, алкоголик! — Марина укоризненно смотрела на его довольную физиономию.

Нефедов стал оправдываться, уверяя подругу, что ей нечего беспокоиться, ведь он самолетом двумя пальцами управляет, а уж на мотоцикле и вовсе может с завязанными глазами ехать.

— Жадюга! Не мог поделиться, — заявила она тогда недогадливому кавалеру.

Игорь тут же полез в сумку за второй «малышкой», шутливо рассуждая:

— Все верно. Лучший способ не бояться, это пить вместе с водителем…

Марина уже села позади него на мотоциклетное сиденье и надела шлем, когда, спохватившись, Игорь вручил возлюбленной букет. Вчера он не успел купить Марине ее любимые розы. Сегодня же у продавцов цветочных киосков оказался выходной день. Это досадное обстоятельство как-то вылетело у Игоря из головы. Пришлось импровизировать на ходу.

Но Марина подвига не оценила.

— Кстати, за грабеж общественной клумбы, как я слышала, дают пятнадцать суток… Ты вдобавок еще и мелкий хулиган, — девушка картинно вздохнула. — За кого я собираюсь выходить замуж! И потом, разве ты не знал, что желтые тюльпаны к разлуке.

— Все правильно, — беззаботно пожал плечами парень, — у меня в среду намечается маленькая командировка. Как говорит твой дядя Жора: «До Гагр и обратно».

День прошел великолепно. Хотя Марина не была бы собой, если бы не попыталась выкинуть фокус в своем фирменном стиле. Как только они выехали на песчаный берег залива рядом с каким-то пансионатом, девушка спрыгнула с мотоцикла и, на ходу скидывая босоножки, бросилась к воде.

— Теплая-а-я! — радостно крикнула она Игорю, трогая воду ногой. Не обращая внимания на довольно многочисленную пляжную публику, она громко заявила, что с удовольствием поплавала бы без купальника. Не столь раскованный по натуре Нефедов смутился. Назревал очередной скандал, к которым Марина имела явную склонность. Раньше их оккупировавшие пляж зрелые дамы небезосновательно забеспокоились, что экстравагантная девка, прикатившая на мотоцикле с явно такого же пошиба парнем в кожанке и собирающаяся бесстыдно заголять собственные прелести в присутствии их мужей, будет иметь у последних большой успех. Одна очень полная тетка достаточно громко, чтобы быть услышанной, сказала соседке:

— К нам на работу недавно лектор приходил из общества «Знание». Так он рассказывал, что в нынешнем Уголовном кодексе отменена статья за проституцию. Якобы считается, что это позорное явление мы искоренили. Но я бы снова ее ввела… для некоторых особ. — Толстая тетка со слоновьими ногами бросила многозначительный взгляд на юную хулиганку.

Но к счастью, Марина все же передумала, а скорее всего и не собиралась исполнять публичный стриптиз, удовлетворилась произведенным ее словами эффектом.

Они долго купались, дурачились в воде. Загребая ладонями воду, Марина брызгала в лицо Игоря, а он увертывался от брызг. Неожиданно нырял, обхватывал ее за талию, кружил по воде, приговаривая: «Попалась, рыбка золотая!.. все, теперь ты моя». Она шутливо пыталась вырваться из сильных рук и барабанила кулачками по его мускулистой груди: «Пусти, а то я папе пожалуюсь, он тебя „на губу“ посадит!»

Потом они ели шашлыки в летнем кафе возле пляжа, снова купались. И говорили, говорили, говорили без устали и без конца, словно пытаясь насытиться друг другом, как это бывает лишь с любовниками на пике взаимного притяжения.

Любуясь выходящей из воды подругой, Игорь не мог поверить в свое счастье. В синем купальнике, грациозная, с мокрыми волосам, Марина чрезвычайно волновала его. Игорь чувствовал себя счастливым обладателем случайно доставшегося ему сокровища и с ревностью перехватывал взгляды посторонних мужиков, которые буквально облизывали глазами стройную фигурку подруги. Марина действительно была сложена на редкость пропорционально. Ее небольшая девичья грудь прекрасно гармонировала с в меру широкими бедрами, круглой, аппетитной попкой и длинными стройными ногами. Романтическая красота нежного создания завораживала даже матерых ценителей роскошных женских форм. Никогда не считавший себя ревнивым, Нефедов чувствовал накатывающие волны агрессии против типов, которые смели лапать взглядами его девушку.

Своей женской интуицией Марина сумела угадать мысли друга. Прижавшись к нему, она трогательно положила на плечо молодого мужчины свою головку и очень серьезно сказала:

— Никогда не ревнуй меня, слышишь! Раз я тебя выбрала, то можешь быть спокоен. Я тебя никогда не разлюблю и не предам. Мы будем образцовой парой на зависть всем. Вот увидишь.

— Ага, и состаримся одновременно. Даже помрем в один день.

— Так ты сомневаешься во мне? — юной максималистке явно не понравился насмешливый тон любовника. — Или, может быть, ты не уверен в себе? Так и скажи, парень. Давай! Пора поговорить начистоту.

— Да нет, ничего такого я не имел в виду. Просто неудачно пошутил.

Игорь попытался вновь обнять подругу. Но Марина вырвалась. Она уже не на шутку разошлась.

— Постой, постой. Я хочу во всем разобраться. Значит, ты считаешь, что мы поженимся… через полгода осточертеем друг другу и начнем подленько крутить романчики на стороне… Не ожидала от тебя такого! Все вы мужики козлы, и ты милый не исключение. Из-за одного такого моя мать…

Не закончив фразу, взбешенная амазонка принялась безжалостно бросать Нефедову одно обвинение за другим. В выражениях она не стеснялась.

Некоторое время молодой мужчина пытался оставаться невозмутимым. Но девчонка умела вывести из равновесия кого угодно. Наконец, не выдержав, Игорь в запале спросил:

— Ты хочешь сказать, что, даже если бы я погиб, ты бы не смогла выйти замуж за другого?

Игорь ожидал, что Марина сразу ответит отрицательно, но она неожиданно для него задумалась. Парень был поражен и оскорблен до глубины души.

— Вы бабы тоже все предательницы!

Только недавно сливающиеся в страстных поцелуях, не представляющие дня жизни друг без друга, любовники вдруг ощутили взаимное отчуждение. Враждебная пауза затягивалась. Неожиданно для Игоря Марина вдруг осторожно предложила:

— Может, тогда заключим брачный контракт?

— Это как?

Просияв, довольная тем, что ее слова не остались без внимания, девушка бросилась объяснять:

— Я в одном иностранном журнале читала. На Западе принято, чтобы молодожены до свадьбы подписывали взаимный договор, в котором оговаривается вся их будущая семейная жизнь. Ну, там, если жена откажется исполнять супружеский долг три раза в неделю, как записано в контракте, то муж имеет право подать на нее судебный иск. А если он везде будет разбрасывать свои грязные носки — она его к стенке…

Марина схватила какую-то веточку и приготовилась записывать заповеди их совместной жизни. Не имея под рукой подходящих скрижалей,[10] милая выдумщица решила, что для такого дела сойдет и мокрый песок.

— Как начнем? — с самым серьезным видом осведомилась она, выжидательно глядя на Нефедова.

Игорю на ум почему-то пришла первая строка из зазубренной им наизусть в пятом классе клятвы юных пионеров. Без колебаний он тут же торжественно поднял руку, как это всегда делали выступающие в суде герои американских фильмов, и начал надиктовывать:

— Я, Игорь Борисович Нефедов, вступая в законный брак с гражданкой Мариной Георгиевной Скуловой, перед лицом завсегдатаев этого пивного ларька торжественно клянусь, что буду горячо любить свою женушку, целовать ее не меньше ста раз в сутки. Жить с ней в полном согласии, учиться преодолевать бытовые трудности и бороться за семейное счастье, как завещал нам Великий бог любви и семейного благополучия Гранапутра. Аминь!

Наградой чтецу стал звонкий смех мгновенно простившей его возлюбленной и ее поцелуй…

Купания продолжались до самого вечера. Потом Игорь развел костер. Зрелище сидящей у огня на фоне заходящего солнца девушки завораживало. Она сушила свои блестящие волосы и расчесывала их длинными пальцами. Игорь сломал свою расческу и отдал ей половинку…

Игорь привез Марину домой под утро. Но еще долго помирившаяся парочка не могла расстаться. А перед тем как разойтись, они условились пойти в среду вечером в кино. Счастливая Марина тут же процитировала своего любимого Вознесенского:

…Все выгорело начисто.

Милиции полно.

Все — кончено!

Все — начато! Айда в кино!

Предстоящий Игорю полет туда и обратно с дозаправками должен был начаться рано утром и продолжаться часов 10–12. Так что он рассчитывал, что успеет вернуться с задания, пройти все обязательные послеполетные процедуры и еще попасть с подругой на последний сеанс…

* * *

Как член особой группы Нефедов участвовал в планировании предстоящей операции. Конечно, молодой сотрудник имел допуск далеко не ко всей информации. В основном его знакомили лишь с той документацией, которая была необходима для подготовки воздушного рейда.

Листая толстые подшивки различных сводок, рапортов, аналитических записок, Игорь не мог отделаться от странного ощущения. Он-то был уверен, что операция настолько хорошо подготовлена, что риск минимален. Генерал тоже неоднократно говорил ему об этом. Между тем после прочтения некоторых документов, причем полученных из разных подразделений и ведомств, создавалось ощущение грандиозного шухера. Будто что-то где-то случилось из ряда вон выходящее, и все ответственные лица спешат оправдаться.

Нефедов не сразу докопался до причины загадочного переполоха. Начальник его отдела сделал вид, что не видит повода для беспокойства подчиненного. Тогда Игорь в нарушение инструкции вышел напрямую на представителя дальней авиации, на чьей машине ему предстояло послезавтра лететь. Но тот тоже ситуацию не прояснил, правда, намекнул напоследок, что гэрэушнику надо сразу обращаться к летчикам-морякам, а не отнимать время у занятых людей.

Игорь отправился в штаб ВМФ.[11] Только в силу своей неопытности начинающий офицер разведки сунулся в чужой департамент, не имея на руках санкции своего руководства. Само по себе удостоверение сотрудника ГРУ открывало далеко не все двери. Начинающему разведчику только предстояло научиться преодолевать межведомственное недоверие, бороться со стремлением коллег из других департаментов любой ценой спасти честь мундира даже в ущерб государственным интересам.

Но на свою удачу, Игорь оказался в нужном месте в нужное время. Офицер, к которому он обратился за информацией, пребывал в подвешенном состоянии. Из-за последовавшей в последнее время череды катастроф и неудачных испытаний новых видов вооружений на самом верху решался вопрос о снятии с должности главкома ВМФ. Если это случится, то неминуемо полетят головы многих руководителей из окружения главнокомандующего. Цепная реакция кадровых перетасовок могла катком прокатиться по многим в этом здании. А тут еще так некстати случилось очередное ЧП…

Неожиданный визит контрразведчика сильно встревожил капитана третьего ранга Иннокентия Миловидова. Его и без того необычно высоко изогнутые широкие брови заползли еще выше на лоб, когда Нефедов сообщил, откуда он. Адмиральскому племяшу очень не хотелось менять налаженную столичную жизнь на службу где-нибудь за Полярным кругом.

Это был яркий представить вида блатных «паркетных» офицеров. У него было лицо повзрослевшего послушного мальчика из хорошей семьи. С детства Кеша привык лавировать между слишком опекающей его мамой и грозным авторитарным отцом. Любезно улыбаясь чертову визитеру, «момент»[12] колебался между естественным для начинающего бюрократа стремлением угодить всем начальникам сразу и природным инстинктом должностного выживания.

Хорошо поразмыслив, Иннокентий все же решил на собственный страх и риск оказать представителю серьезного подразделения максимальное содействие. Это был очень осторожный человек, но в складывающейся ситуации гораздо рискованнее было совсем не рисковать. Капитан третьего ранга недолго соображал, что и как сказать. Не испытывая более терпение визитера долгими согласованиями с собственным руководством, моряк сообщил лейтенанту, что шесть дней назад в указанном им районе действительно при туманных обстоятельствах бесследно исчез самолет-разведчик Ту-16 авиации Балтийского флота.

— Да ваше начальство должно быть уже в курсе, — осторожно, словно ступая по минному полю, посмел доложить дальновидный чиновник. — Насколько я знаю, всю информацию мы передали куда положено. Но если требуются дополнительные сведения…

— К сожалению, в нашей конторе тоже бардака хватает, — нашелся что ответить Нефедов. — Моему генералу вовремя не доложили, и теперь он ищет виновных.

— Понимаю… — смущенно кашлянул в кулак моряк. — Но мы принимаем все меры: силами и средствами флота ведутся поиски пропавшей машины и ее экипажа. Правда, пока они не принесли никаких результатов. Вероятная причина произошедшего ЧП — внезапно развившийся по курсу воздушного судна тайфун…

Миловидов запнулся. Но Игорь не почувствовал недосказанности. Он уже поднялся, собираясь уходить, когда слишком дорожащий московским благополучием своей семьи штабной принял решение открыть все карты, выложив информацию, которую его руководство, скорее всего, собиралось пока попридержать. Все равно скоро на большинстве дверей в этом здании будут висеть таблички с новыми фамилиями. Между тем при решении собственной судьбы Иннокентий сможет козырнуть тем, что не покрывал аферы прежнего начальства, в частности помешал ему утаить от контрольных органов некоторые факты по последнему ЧП.

— Возможно, вам будет интересно, — после некоторых колебаний обратился к гэрэушнику капитан третьего ранга, — что за пятнадцать минут до того, как самолет исчез с радарных экранов кораблей нашей 8-й эскадры Тихоокеанского флота, находящихся на боевом патрулировании, командир самолета-разведчика как бы между делом сообщил по радиосвязи о появившемся поблизости каком-то «старом летающем сарае». Уточнить информацию он не успел. Затем перед самым исчезновением Ту-16 его командир взволнованно крикнул по радио, что стрелок в задней гермокабине что-то видит. Но четко его слова на магнитофонной записи переговоров с экипажем разобрать не удалось из-за каких-то сильных шумов.

— Что это могло быть? — вслух размышляя над словами собеседника, Нефедов машинально разглядывал его холеное лицо с ухоженными бакенбардами. Игорь не мог представить этого обладателя солидных погон и орденских планок на мостике боевого корабля. Зато он идеально вписался бы в интерьер какой-нибудь бухгалтерии или юридической консультации. Было заметно, что штабной деятель очень заботится о собственной внешности. Его маленькие усики были аккуратно подстрижены, гладко выбритые пухлые щеки казались полированными, а руками явно недавно занималась профессиональная маникюрша.

— Так что же случилось с разведчиком? — повторил свой вопрос Игорь.

— Трудно сказать, — моряк задумчиво пожевал пухлыми губками, обычно сложенными в надменно-чопорную мину. — Вообще-то при полетах над нейтральными водами бортовые стрелки обычно первыми визуально замечают натовские истребители. Хотя на экранах бортовых локаторов перехватчики, конечно, появляются задолго до приближения к нашим самолетам. Да вот хоть вам последний случай.

Капитан третьего ранга достал из лежащей на его столе папки листок машинописного текста и процитировал доклад какого-то бортстрелка:

«При следовании через квадрат с координатами (здесь он сделал паузу) визуально наблюдал подход со стороны задней полусферы двух истребителей типа „Фантом-2“ F4B, предположительно взлетевших с находящегося в сорока морских милях от нас авианосца ВМФ США „Коралл Си“. При появлении самолетов противника мною немедленно были приняты необходимые меры, а именно наведена на цель спаренная пушка. Однако огня я не открывал, ибо такого приказа от командира экипажа мною получено не было. „Фантомы“ выполнили по нам две учебные атаки. После чего командир американской пары приблизился ко мне вплотную на расстояние примерно пятнадцати — двадцати метров. Пока пилот двухместной машины управлял самолетом, второй член экипажа развернул плакат порнографического содержания и стал делать мне знаки руками, предлагая оценить изображенный на плакате животный секс между белой самкой и ее чернокожим самцом. Ибо людьми этих похотливых животных, конечно, назвать нельзя. В ответ я предупреждающе поводил стволами пушек, чтобы наймит мирового империализма понял, что советские летчики на провокации не поддаются. После этого американец отвалил вниз и назад. Старшина второй статьи такой-то».

Доклад явно писался отличником боевой и политической подготовки под диктовку полкового особиста. Как профессионал, Игорь ярко себе представил это воздушное «родео». В мощном спутном потоке воздуха от турбореактивных двигателей бомбардировщика истребитель должно было трясти и швырять из стороны в сторону, как щепку. Удержать машину от опрокидывания в штопор мог только пилот высочайшего класса. Играя на нервах стрелка бомбардировщика, ковбои сильно рисковали получить порцию 23-миллиметровых снарядов. Они фактически играли в «русскую рулетку». Хотя не исключено, что пилоты «фантомов» намеренно с риском для жизни провоцировали русского летчика первым открыть огонь, чтобы потом обвинить экипаж Ту-16 в немотивированном нападении.

— То есть вы считаете, что «тушку» могли сбить вражеские истребители?

— Нет, это исключено, — уверенно заявил капитан третьего ранга. — Не тот случай. Наши парни еще издали заметили бы на своем обзорном локаторе подходящие истребители и приняли меры. Потом до того, как истребители пустили ракеты, экипаж должен был получить сигнал тревоги от бортовой станции предупреждения об облучении радиолокаторами вражеских истребителей. В любом случае наши летчики успели бы доложить по радио на эскадру и на свою авиабазу о появившейся угрозе… Нет… Тут что-то странное… Хотя американцы постоянно придумывают новые тактические приемы… Но бесшумно «срубить» такую прекрасно вооруженную громадину, как Ту-16, невозможно! Скорее всего, самолет все-таки попал во внезапный циклон и был почти мгновенно разрушен. Поэтому-то и не было сигнала бедствия…

Игорь был озадачен тем обстоятельством, что пять дней назад генерал объявил, что собирается облагодетельствовать его «блатным» заданием. При этом Скулов ни словом не обмолвился о пропавшем самолете, хотя по своей должности наверняка узнал об исчезновении «тушки» одним из первых, может быть даже раньше Верховного главнокомандующего. Нехорошее подозрение насчет будущего тестя зародилось в душе Нефедова. Возникло ощущение, словно тебя помимо воли затягивает в гибельную воронку. А ведь есть на свете люди, у которых талант избегать неприятностей. В какой-то книге Нефедов прочел про русского старичка-эмигранта с еврейскими корнями. Еще до прихода Гитлера к власти его пригласили в Германию заниматься научной работой. Потом при нацистах вокруг творились бог знает какие злодеяния, а старый энтомолог продолжал как ни в чем не бывало заниматься своими чешуйчатокрылыми. И что удивительно: и рыскающие в поисках подозрительных иностранцев, особенно евреев, штурмовики-коричневорубашечники, и вездесущее гестапо словно не замечали потенциального русского шпиона с еврейскими чертами лица. Всю войну этот божий одуванчик благополучно получал казенный паек. А когда в конце 1944 года англо-американская авиация начала методично сравнивать с землей германские города, профессора вместе с другими ценными научными кадрами отправили в горный пансионат, подальше от бомбежек. Нет, никто целенаправленно не собирался спасать старого чудака. Просто бюрократическая машина с немецкой пунктуальностью выполняла свою работу, раз за разом занося ученого с мировым именем в нужные списки.

Когда в сентябре 1945 года в разговоре с советским армейским журналистом речь зашла о «хрустальной ночи»,[13] реализованной нацистами широкомасштабной программе эвтаназии,[14] концлагерях и прочих преступлениях режима, профессор искренне изумлялся: «Кто бы мог подумать! А я все последние 12 лет писал монографию о прелюбопытнейшей бабочке ранее неизвестного науке вида, присланной мне бывшим студентом из Амазонии»…

В этот же день после разговора с моряком Игорь поднял старые метеосводки за тот день, когда пропал Ту-16. Выяснилось, что погода по всему маршруту самолета-разведчика была хорошая. Машина прошла как минимум в трехстах километрах от эпицентра урагана. Экипаж возглавлял опытнейший пилот, имеющий квалификацию летчика-снайпера, заместитель командира авиадивизии по летной работе.

«Неужели дядя Жора решил меня подставить?» — недоумевал Игорь, размышляя, как ему действовать дальше. Но Скулов сам вызвал лейтенанта к себе в кабинет. Ему оперативно доложили о поездке Нефедова в штаб моряков.

Георгий Иванович без предисловий решил объясниться с будущим затем:

— Да пойми же ты, чудак! — выходя из-за стола и по семейному снимая с себя китель, обратился он к почти что уже родственнику. — Я просто не хотел набивать твою голову ненужными сведениями. Если ты будешь знать все подробности начавшейся большой игры, это не поможет тебе хорошо выполнить свою маленькую, но очень важную роль. Скорее помешает…

Подчеркивая неформальный характер их разговора, этот крепкий мужик с внешностью породистого барина-аристократа пригласил Игоря присесть за маленький гостевой столик и велел секретарше принести им чаю.

Ладно, если ты так этого хочешь, буду с тобой предельно откровенен. Между нами недосказанностей быть не должно. Так вот, дорогой мой зятек, заруби себе на будущее: любая высококлассная операция готовится по жестким армейским принципам. При этом «солдаты», мелкие исполнители, вроде тебя, от которых во многом зависит успех, должны быть, как это ни странно прозвучит, абсолютно безголовыми. Наличие головы у пешки — катастрофа для всего дела. Как только рядового потянуло на размышления — все, пиши пропало! Поэтому прими мой дружеский совет: поменьше задавай вопросов, не относящихся к твоей компетенции. А насчет этого якобы пропавшего самолета, так он никуда не делся. Просто мы посадили экипаж на другой аэродром и временно объявили пропавшим.

— Но зачем? — удивился лейтенант.

Генерал посмотрел на юнца с добродушным снисхождением и пояснил:

— Это часть дезинформационной игры, инсценировка, понимаешь? Вот в Великую Отечественную перед началом большого наступления разведчики всегда пытались подсунуть немцам какую-нибудь «липу», чтобы сбить фашистов с толку, запутать и скрыть истинные сроки и направление готовящегося удара.

Генерал в общих чертах намекнул Нефедову, что у контрразведки есть подозрение, что в ГРУ работает «крот»,[15] поставляющий американцам важную информацию. Для него-то и была разыграна вся эта комбинация.

Игорю стало стыдно, что он вел себя словно истеричная барышня. Он извинился перед Скуловым и заверил его, что постарается хорошо выполнить свою миссию во время завтрашнего полета.

Глава 5

Вторник Игорь провел с отцом. Они еще в начале прошлой недели договорились о встрече.

Когда мотоциклист лихо подкатил к родительской даче, невысокий, коренастый мужчина в старенькой авиационной фуражке чинил крышу сарая. При появлении гостя отец не спеша закончил прибивать очередную планку в рубероид. Вытер руки тряпкой. После чего приветственно помахал сыну.

Двухколесное приобретение Игоря Нефедов-старший разглядывал оценивающим взглядом знатока. Попыхивая трубкой, неспешно обошел «Иж». Скользнул ироничным взглядом по пижонской бахроме, украшающей сиденье. Хмыкнул на яркую переводную картинку на бензобаке: «Тактический знак». Затем с разрешения сына пятидесятилетний мужчина оседлал «стального коня», повернул ключ зажигания, несколько раз покачался на сиденье, пробуя рессоры. И вдруг сразу дал полный газ, с места подняв мотоцикл на дыбы. Распугивая соседских гусей и подпрыгивая на ухабах, лихой ездок понесся вдоль по улице, словно гонщик на трассе мотокросса. Через несколько секунд он скрылся из виду. Рев мотоциклетного мотора затихал где-то за деревенской околицей. Отца не было минут двадцать.

— Ничего аппарат… Годится, — вернувшись весь в пыли, дал свое заключение бывалый ас. — Движок вот только слабоват. У меня в Германии в 45-м трофейный бээмвэшный Zündapp был. Не машина — арабский жеребец!

По дороге к дому отец делился с сыном небогатыми новостями. Сдержанно похвалился, что поставил новую теплицу. Описал свою недавнюю поездку в райком. Почему-то местные жители уполномочили именно отца, а не свою поселковую власть добиваться от районного начальства, чтобы от расположенного в пятнадцати километрах шоссе к их поселку протянули нормальную дорогу, а то во время затяжных осенних дождей и ранней весной сюда можно было добраться лишь на вездеходе.

Впрочем, пенсионер сам был рад любому хлопотному поручению. После отставки его неугомонная натура скучала без настоящего дела.

— Ты бы хоть мемуары, бать, что ли, попробовал писать, — полушутя предложил однажды сын. — С твоей-то биографией книга может получиться поинтересней любого авантюрного романа.

— Мои мемуары здесь никому не нужны, — сердито буркнул отец. — Лакировать жизнь я не хочу, а правду ни один цензор не пропустит. Скажи мне начистоту: можешь ты представить в витрине магазина военной книги на Ленинском проспекте книгу под названием «Воспоминания летчика-штрафника»? Вот в Германии за такую рукопись мне бы действительно неплохо заплатили и издали бы ее хорошим тиражом. Но у меня к немцам после войны такое отношение, что мне их марки не нужны.

На том тему мемуаров закрыли раз и навсегда. Между тем, чтобы не свихнуться с тоски, Нефедов-старший постоянно придумывал себе заботы: то на окна навесит причудливые наличники, а потом еще украсит узорной резьбой летнюю веранду и забор, да вдобавок распишет свои поделки цветными красками, превратив дом в сказочный терем. То для местной поселковой детворы, чтобы поменьше сигаретами и самогоном интересовалась, придумает кружок авиамоделизма.

Три года назад от скуки Нефедов-старший занялся цветоводством и в итоге так преуспел, что за семенами к нему приезжали даже из Крыма. Но все эти дела служили отставнику лишь временной отдушиной, отвлечением от мрачных мыслей.

Впрочем, хотя он давно не ждал от будущего ничего хорошего, раскисать себе не позволял. Сказывалась армейская закалка. Всю жизнь этот крутой мужик терпеть не мог нытиков и сам не любил распускать сопли. Каждое утро начинал с серьезной зарядки: летом пятикилометровая пробежка в одних трусах до окрестного лесного озера и обратно. Зимой — лыжный кросс, потом работа с пудовыми гирями во дворе. Обязательно в конце тренировки купание в озере, зимой — в проруби или обливание из ведра у колодца. В итоге Борис Нефедов выглядел лет на двадцать моложе своего возраста. На него до сих пор заглядывались молодые женщины. Почему-то бабы были уверены, что этот крепкий мужик с энергичным и даже зимой загорелым лицом и шрамом над правой бровью, который делал его похожим на пирата, невероятный еб…рь. Именно из-за этих слухов, которые, возможно, имели под собой основание, мать и ушла от отца.

Хотя в детских воспоминаниях Игоря не запечатлелось, чтобы родители когда-либо крупно скандалили по поводу отцовских измен. Отец всегда возвращался с работы домой, а не «зависал» у любовниц. Правда, одно время он регулярно выпивал. Конечно, это было связано с незаслуженно обидным отстранением кадрового офицера и прекрасного летчика от любимого дела. Но, даже приходя под хмельком, отец вел себя как обычно: спокойно разговаривал с сыном, проверял его уроки, обычно что-то рассказывал интересное. Отец много читал и был великолепным рассказчиком. Если бы не запах водки, невозможно было догадаться, что по дороге с завода мужчина заходил в рюмочную.

Теперь-то, став взрослым, тоже пережив крах профессиональных надежд, Игорь начинал понимать, каково ему тогда было. Долгие годы самозабвенно шлифуешь профессиональное мастерство, живешь любимым делом и в итоге становишься Мастером с большой буквы, чтобы в один день снова сделаться никем. Тут даже самый гранитный характер запросто даст трещину. Но сын никогда не слышал от отца жалоб, стенаний по поводу незадавшейся карьеры и собственного одиночества. Лишь однажды молодой человек увидел на обветренной щеке бати слезу. Это случилось на похоронах жены. Хотя последние годы родители были в разводе, они тем не менее сумели сохранить теплые отношения. Почти все лето мать Игоря проводила вместе с бывшим супругом на их общей даче. Игорь видел, как нежно к ней относится отец. Какая бы черная кошка ни пробежала между ними в прошлом, отец до последних дней ее жизни продолжал любить свою Оленьку. Да и она так и не вышла больше замуж. Когда у женщины обнаружили рак, он ухаживал за ней, как самая заботливая сиделка. Мать умерла на его руках…

Инстинктивно стараясь во всем походить на своего великого отца, Игорь тоже не плакался ему в жилетку по поводу своих служебных неудач. Впрочем, самолюбивый юноша не делал этого и по другой причине. Одно время неудачно начавший службу летчик завидовал славе отца, которая окружала его даже через много лет после отставки. Рассказать правду о своей службе означало признаться своему кумиру, что по сравнению с ним ты полное ничтожество.

Но у знаменитого аса слишком много оставалось друзей и знакомых в ВВС. Конечно, кто-то из приятелей деликатно сообщал бывшему сослуживцу об очередном проколе его Игорька. Нефедов-старший очень трудно переживал эти новости. Но чем он мог помочь сыну?! Если бы только было возможно свое звериное чувство самолета, природную ловкость и интуицию, снайперский глаз прирожденного воздушного охотника передать мальчишке по наследству! Борис без промедления отправился бы к ближайшему нотариусу, чтобы оформить необходимый документ.

Поэтому, когда старый летчик узнал о решении сына поменять кабину истребителя на кабинетную службу по другому ведомству, он не стал его осуждать. Напротив, постарался развеять сомнения молодого человека относительно правильности принятого им решения.

— Не жалей, что бросил авиацию. Наше ремесло вырождается. Летчики перестали быть кастой избранных небожителей. А о современных самолетах все чаще говорят всего лишь как об «идеальной платформе для размещения современных типов вооружения». Когда я воевал, случалось, что в ходе «собачьих свалок» с «мессерами» или американскими «Сейбрами» мог на мгновение поймать полный ненависти или страха взгляд своего противника. Это была настоящая рукопашная с сильным врагом, достойная настоящих мужчин. Мне повезло застать время, когда летчик в открытой кабине узнавал о появлении неприятеля по запаху выхлопных газов из мотора его машины. Я никогда излишне не романтизировал нашу тяжелую кровавую работу. Но настоящий воздушный бой — это когда ты можешь «пустить противнику кровь», после чего фонарь твоей кабины забрызгивает маслом из его пробитого двигателя. Когда ты привозишь на свой аэродром застрявшие в крыле твоего ястребка обломки взорвавшегося у тебя на глазах неприятельского самолета. А что сейчас? Ты пускаешь ракету за десятки километров от цели — по отметке на экране бортового радара или по наводке с земли. Человека в кабине все больше подменяют «э-вэ-эмы». Летчик превращается в приложение к бортовой электронике — в оператора вроде оператора котельной, от которого требуется лишь умение в правильной последовательности нажимать на кнопки. Не удивлюсь, если лет через десять полностью автоматизированные истребители будут отправляться на задание вообще без живого пассажира на борту. Нет, такая перспектива не стоит того, чтобы посвящать ей свою жизнь.

Свой пространный монолог отец закончил уверенным заявлением:

— Лично я за штурвал больше не сяду! Что бы ни случилось.

За то время, что они пили чай на веранде, в отцовские владения заглянули две женщины. Вначале возле калитки появилась девушка лет двадцати пяти с плотной фигурой крестьянки и простым, но миловидным лицом. Она принесла накрытую платком корзинку. Но обнаружив, что хозяин в доме не один, девушка почему-то сильно смутилась. Застенчиво кивнув незнакомцу, она прокричала издали красивым грудным голосом:

— Извиняйте, Борис Николаевич, что помешала вашему разговору! Я вам тут в благодарность за то, что вы давеча дрова мне накололи и забор поправили, свежие яйца принесла. Так я их возле калитки оставлю. А мне бежать надо. Бригадирша у нас бойно злючая, за опоздания сразу выговора лепит и четверть оклада срезает.

— Да куда же ты, Дарья? — со смехом крикнул Нефедов-старший уже вслед торопливо уходящей знакомой. — Я ж тебя с сыном не познакомил.

— В следующий раз, — издали откликнулась девушка. — Меня на ферме ждут.

Спустя минут двадцать зашла дама лет сорока — попросить по-соседски посмотреть печку в ее доме, которая, по словам гостьи, отчего-то стала сильно дымить. В пику своей предшественнице эта гостья держалась очень естественно, с достоинством. По приглашению хозяина дама села пить с ними чай. Стала расспрашивать Игоря о его житье-бытье. А сама нет-нет да и стрельнет глазками на соседа.

— Ну ты, бать, даешь! — восхищенно воскликнул Игорь, когда они снова остались вдвоем.

— Ты неправильно все понял, — немного смущенно оправдывался отец. — Мужиков в деревне мало: кто помер раньше времени от пьянства, кого в армию в восемнадцать лет взяли, а после демобилизации город с его легкими заработками и цивилизацией поманил. Вот и получается, что я у местных баб вроде как общее достояние. Да и не только баб. До многих стариков тоже никому дела нет, хорошо еще хоть пенсию колхозникам теперь платить стали. А то ведь раньше и этого не было.

Отец внимательно взглянул на сына и вдруг спросил:

— Ты мне лучше скажи, чего это ты закусил удила, словно рысак перед стартом. Новое начальство в бой посылает?

Игорь попытался отшутиться. Но отец шутливо обхватил молодца за шею, беря в стальной борцовский зажим:

— Ну-ка, признавайся немедленно старшему по званию, куда намылился. Учти, у меня глаз наметанный на такие вещи. Я этот мандраж у молодых летчиков накануне первого боя, знаешь, сколько раз видел. Смотри не наломай дров, салага!

Молодой мужчина попытался освободиться из отцовского захвата, но с первой попытки у него ничего не вышло. Так в схватке они буквально вывались из-за стола, продолжив шутливый поединок на полу веранды. Хорошо, что их сейчас никто не видел, иначе пришлось бы долго объясняться с участковым милиционером.

— Ну, давай, боец, покажи, на что ты способен, прояви характер, — подзадоривал сына Нефедов-старший, пресекая все его контратаки. — Ты, как все молодые, наверное, считаешь, что отец у тебя старый комод, годный разве что для антикварных экспериментов с мемуарами. А батя у тебя еще о-го-го, многим молодым фору даст!

— Я так не считаю, — тужась разжать стальной отцовский зажим, просипел Игорь. — Только каждое поколение своей головой должно жить.

— Это верно, сынок. И все-таки послушай, что я тебе скажу. Некоторые готовы взяться за любое дело, если большой дядя обещает им райскую жизнь с собственной дочкой.

— Я офицер и давал присягу, — обидчиво возразил Игорь. — Ты сам на войне обдумывал приказы командиров, прежде чем их выполнять?

— Я и не призываю тебя отказываться от выполнения приказа.

Пятидесятилетний мужчина разжал наконец сцепленные руки, освобождая двадцатилетнего соперника из борцовского захвата.

— Но я всегда старался поступать таким образом, чтобы по возможности выполнить задание, не потеряв при этом собственную голову и своих людей. Иногда мои поступки шли не в русле тех директив, которые я получал от разных высокопоставленных умников.

При этих словах Игорь подумал о своих подозрениях в отношении генерала Скулова.

— В твоем новом ремесле, — продолжал Нефедов-старший, — как я его понимаю, особенно важно иметь собственное мнение, уметь постоянно задавать вопросы себе и другим. Не будь слепым оружием в чьих-то руках, от которого легко избавиться после дела. Прежде всего, постарайся понять человека, от которого зависишь. Каковы его цели, как он на самом деле относится к своим подчиненным и к тебе лично. Насколько он профессионален. Как в целом подготовлена операция. Я, например, прежде всего всегда старался выяснить: может ли вообще порученная мне работа быть выполнена. Ведь некоторые задания являются чистой воды авантюрами, а то и того хуже — подставами.

Игорь был поражен. Отец словно заглянул в его голову. Но осознание того, что его как мальчишку поучают, не позволяло юноше откровенно обсудить с близким человеком свою ситуацию.

— Спасибо за совет, папа, но я уже назадавался вопросов. Теперь выгляжу полным идиотом. И кончим этот разговор.

На следующий день рано утром, глядя вслед уезжающему сыну, Нефедов-старший вспомнил свое боевое задание…

15 марта 1952 года, северокорейский аэродром Аньдун

…Проводить самолет собралась вся аэродромная братия, включая служащих столовой и свободных от нарядов солдат охраны. Все вышли пожелать удачи знаменитому «Анархисту». Вдруг, словно спохватившись, от толпы к самолету метнулась девушка. Сорвав с головы платок, она несколько раз махнула им летчику. Борис Нефедов притормозил. Девушка быстро обвязала платком ствол одной из крыльевых пушек. Это была подруга недавно погибшего лейтенанта. Такое пожелание удачи в бою нельзя не оправдать.

МиГ поравнялся с группой офицеров во главе с командиром здешнего полка. Тот вскинул руку к козырьку своей фуражки, отдавая честь идущему на бой гладиатору. Примеру командира полка последовали и остальные офицеры. Борис из кабины козырнул им в ответ и поправил кислородную маску, которую надел, готовясь к тому, что, пока подоспеет подкрепление, «Сейбры» будут какое-то время гонять его от пятнадцати тысяч до пяти метров.

Борис знал, что, если ему удастся выстоять первые 5–10 минут и связать боем неприятеля, следом за ним взлетят не только летчики его группы, но еще десять самых опытных пилотов местного авиаполка. Их дело — прикрывать нефедовцев, пока «штрафники» будут выполнять свою задачу.

На флагштоке перед выездом на взлетную полосу по приказу командира полка был поднят флаг ВВС. Конечно, это являлось грубым нарушением инструкции о соблюдении секретности, ведь официально советские военнослужащие не участвовали в этой войне. Но сейчас важнее любых инструкций было поднять дух пилотов, воюющих за тысячи верст от родины в чужой форме и под чужими опознавательными знаками. Настал момент напомнить себе и врагу, что русский авиатор никогда не уклоняется от схватки. При взгляде на развевающееся на ветру полотнище со знакомой с юности символикой Нефедов ощутил, как его переполняет гордость…

Летчик-одиночка шел ва-банк. Со своей группой он перелетел на один из передовых аэродромов, который в последнее время сделался излюбленным охотничьим угодьем «Сейбров». Они уверенно блокировали аэродром, не позволяя МиГам прикрывать передовые подразделения китайских добровольцев от атак с воздуха. Уже неоднократно бывало, что попавшие под удар вражеских бомбардировщиков китайцы взывают о помощи, но ни один самолет им на помощь подняться не может. А любой, кто пытался пойти на прорыв, расплачивался жизнью.

F-86 парами или звеньями на большой высоте патрулировали над Корейским заливом в районе устья реки Ялуцзян. Наш аэродром перед американцами как на ладони. Если там появились клубы пыли, значит, МиГи запустили двигатели и выруливают на старт. «Сейбры» немедленно переходили в крутое пике и к моменту отрыва советских перехватчиков от взлетной полосы успевали набрать сверхзвуковую скорость. Далее следовал кинжальный удар из всех огневых точек по едва поднявшемуся в воздух МиГу — и сразу уход американца в залив на предельной скорости. Преследовать над морем противника нашим летчикам категорически запрещалось.

Между тем у пилота, чей МиГ подвергался подлому расстрелу на предельно малой высоте, шансов выжить практически не было. Даже если снаряды и пули не разрывали сразу человека в клочья и его самолет не разваливался после первой меткой очереди, это позволяло всего лишь выиграть несколько десятков секунд отсрочки исполнения смертного приговора. Амнистию же не получал никто. Борис видел, как погибали ребята. Некоторые пытались поднабрать на пылающей машине высоту и сгорали еще в небе, других «Сейбры» добивали на втором заходе. Один такой смельчак после обстрела «Сейбрами» продолжал взлет, не обращая внимания на тянущийся за его МиГом шлейф горящего керосина. Но когда летчик развернул самолет влево, чтобы уклониться от повторной вражеской атаки, одновременно изменился ветер, который сдувал горящий керосин на хвостовую часть истребителя. Самолет сгорел за 18 секунд. Его пилот так и не катапультировался…

Не случайно данный аэродром пользовался у ветеранов этой войны дурной славой. Назначение в базирующийся здесь полк сильно снижало шансы офицера вернуться домой живым. Казалось, что-то противопоставить людоедской тактике «Сейбров» невозможно. Только до поры не ведавшие, куда их занесла судьба, новички могли иметь какие-то иллюзии в отношении своего ближайшего будущего.

Одного такого пацана убили только вчера. Его самолет едва успел подняться над землей, как сзади лейтенантика настигла пара выскочивших из-за окрестных холмов «Сейбров». Ему бы на вираж уйти, а он растерялся… Оказавшись под огнем, неопытный летчик потерял управление. Но его самолет не воткнулся в землю, а плюхнулся на бетонку. Шасси уже было убрано, поэтому МиГ на «брюхе» заскользил по взлетной полосе. Естественно, через сотню метров самолет вспыхнул. Подоспевшие на грузовике люди пытались вытащить летчика из кабины, но у того при ударе о землю зажало ноги в педалях. Он так и сгорел в своем самолете…

Борис со своей группой прилетел на этот аэродром по просьбе самого Кожедуба. Прославленный ас Великой Отечественной командовал в Корее 324-й истребительной авиадивизией, в которую входил местный полк. Воздушные штрафники же еще в Великую Отечественную прославились как мастера быстро перехватывать инициативу у противника. Кожедуб очень просил знаменитого «Анархиста», чтобы он со своими людьми помог местным летчикам завоевать господство в воздухе.

Бориса и самого заинтересовал этот аэродром как место, где не было нужды тратить время на поиск противника. Тот сам спешил тебе навстречу. Абсолютная уверенность врага в своем позиционном превосходстве также могла оказаться на руку охотникам. Ведь излишняя самоуверенность часто приводит к потере осторожности. Одним словом, Борис чувствовал связанную с этим местом перспективу и решил рискнуть.

Когда о затее гостей узнали полковые ветераны, их реакция была однозначной. Все искренне желали коллегам удачи и изъявляли готовность присоединиться к отважным «варягам». Правда, при этом некоторые коллеги не скрывали своего недоумения:

— Вам-то это зачем?! С нами все понятно. А вы ведь птицы вольные, можете выбирать себе аэродром. Зачем же добровольно класть голову на плаху…

Подруливая к старту, Борис заметил разворачивающуюся над морем четверку американских истребителей. Они шли по его душу. Посреди огромного безлюдного аэродромного поля Нефедову вдруг стало не по себе. По всему зеленому ристалищу чернели воронки и были разбросаны обломки погибших здесь МиГов. Сейчас он отпустит тормоза, и обратного пути не будет — либо прорваться в небо, либо через какие-нибудь три-четыре минуты, а то и раньше, все закончится навсегда такой же воронкой. «А если не успею?» — мелькнула мысль, от которой холодок пробежал по позвоночнику.

Крылатые киллеры уже заскользили с восьмикилометровой горы, а он отчего-то все медлил, тело сковала свинцовая тяжесть. Бывалый фронтовик хорошо знал это состояние солдата, ожидающего приказ на прыжок из окопа. Похоже, отложив операцию на сутки, он подверг свою нервную систему слишком высокой перегрузке ожиданием и «перегорел». Необходимо немедленно выдернуть себя из сонного оцепенения, иначе его убьют прямо на старте!

«Дай машине полную свободу, и она не подведет!» — вдруг вспомнил свою старую присказку Борис и рванулся в разбег. Самолет с ревом помчался по взлетной полосе. Сразу пришло ощущение азарта, силы, за его спиной стремительно набирал обороты мощный двигатель. Нефедов физически ощущал стремительные крылья и стволы-жала скорострельных пушек, как часть своего тела. Это его должны бояться!

В это время пара «Сейбров» уже достигла границы аэродрома. На их полированных бортах сверкали солнечные блики. По траве за низко летящими стальными гончими мчались их похожие на легавых псов поджарые тени. Разве под силу кому-то уйти от такой погони?!

* * *

В ходе разгорающейся корейской войны американцы и их союзники по контингенту ООН использовали большое количество разнообразной авиатехники, но только «штатовский» F-86 «Сейбрджет» мог на равных сражаться с советским истребителем МиГ-15. Вскоре после появления изделия компании «Norton American Aviation» в небе Кореи Москва начала «бомбить» командование 64-го истребительно-авиационного корпуса грозными директивами с требованием срочно добыть ценный трофей со всеми его техническими ноу-хау.

Американская машина действительно являлась для наших конструкторов настоящей шкатулкой с сокровищами. Чего стоил один высотно-компенсирующий костюм летчика «Сейбра»! Заканчивалась эпоха поршневой авиации. С появлением же реактивных истребителей еще недавно почти недоступная для боевых самолетов стратосфера становилась обычным полем боя. К тому же многократно возросли скорости, а следовательно, и перегрузки, испытываемые летчиками. Но пилоты советских МиГов, как и в Великую Отечественную войну, продолжали летать на задания в обычных гимнастерках, галифе и сапогах. Бывало, что крепкие мужики теряли сознание, когда их реактивный конь на скорости свыше 1000 километров в час входил в слишком глубокий вираж. Поэтому необходимо было в сжатые сроки обеспечить летный состав специальным снаряжением. Быстро и качественно эту задачу можно было выполнить, лишь скопировав американский образец.

Таких передовых технологий в новом американском истребителе было применено множество, включая новейший радиолокационный прицел. Конечно, в иных условиях за дело пришлось бы взяться разведчикам. Но разгорающаяся в Корее война упростила задачу: вместо того чтобы покупать у сотрудника иностранной фирмы секретные чертежи, можно было заполучить само «железо» целиком. Требовалось только добыть именно «живой» самолет, а не его обломки для подробного изучения и проведения оценочных испытаний в НИИ ВВС…

Операцию с кодовым названием «Восточный клинок» по захвату новейшего американского истребителя курировал сам министр госбезопасности СССР Абакумов. По его распоряжению была срочно сформирована особая группа «Норд» из лучших летчиков-истребителей ВВС в звании не ниже майора и 5 опытнейших летчиков-испытателей НИИ ВВС. Перед охотничьей командой ставилась предельно конкретная задача: принудительно посадить на одном из аэродромов Северной Кореи или Китая вражеский самолет, постаравшись при этом не нанести ему серьезных повреждений. А затем перегнать трофейный «Сейбр» в СССР. Важность задания, в частности, подчеркивалась тем обстоятельством, что небольшую группу летчиков возглавил генерал-лейтенант Федор Степанович Крымов. Но затея кончилась полным провалом. Командир группы и большая часть ее летчиков погибли либо вернулись на родину инвалидами.

Полное фиаско операции, которой придавалось огромное значение и за ходом которой следил сам Иосиф Виссарионович Сталин, потрясло московское начальство. Враги всесильного министра госбезопасности Абакумова получили решающий козырь против него. Несколько месяцев спустя Абакумов был отстранен от занимаемой должности и арестован. Когда в Кремле решали судьбу опального министра госбезопасности, ему припомнили и эту историю.

Некоторое время спустя за дело взялся сын вождя, Василий Сталин. Он пообещал отцу, что как командующий столичным округом ВВС сумеет оперативно решить чрезвычайно важную для повышения обороноспособности страны задачу. Причем ценный трофей его летчики добудут без участия органов госбезопасности. Василий сразу решил, что его опергруппу возглавит лучший неофициальный ас Военно-воздушных сил. Для Бориса Нефедова в этом деле ставки тоже были чрезвычайно высоки. Сталин-младший обещал помочь вызволить из застенков госбезопасности недавно арестованную чекистами жену Бориса. А пока Василий Сталин дал своим людям приказ спрятать от гэбэшников малолетнего сына Нефедова — Игоря.

Василий прямо заявил Нефедову, что судьба его жены и сына будет зависеть от того, выполнит он задание Родины или нет:

— Если сумеешь отличиться, я смогу сказать отцу: «Этот человек — герой! Он добыл для страны важную техническую разработку. А подлец Берия держит его жену у себя в подвале!» Представляю себе, как у Лаврентия от ужаса вытянется его иезуитская физиономия и запотеют стекла пенсне.

Борис начал срочно формировать группу воздушных охотников. Василий Сталин дал ему полный карт-бланш, разрешив самому выбирать людей:

— Мне решительно плевать, с какой помойки ты будешь доставать людей, чтобы укомплектовать свою банду! — заявил командующий. — Главное, чтобы через два, максимум три месяца «Сейбр» был в Москве.

Напоследок Василий намекнул, что в случае неудачи Нефедову и его людям лучше обратно в Союз не возвращаться, а прямо в Корее пустить себе пулю в лоб, ибо он уже дал слово отцу.

Естественно, бывший командир воздушного штрафбата набрал в свою охотничью команду тех, с кем не раз ходил в бой: Леню Красавчика «Одессу», Кузакова — бывшего Героя Советского Союза и комдива, разжалованного в штрафники за плен, Батура Тюгюмджиева, Константина Рублева и других.

Кого-то из них пришлось вытаскивать с помощью Василия Сталина из колымского каторжного лагеря и тюремной психиатрической больницы. После основательной тренировки группа отправилась на театр военных действий.

Однако уже первые бои показали, что добыть «Сейбр» очень непросто. Американцы, надо было отдать им должное, воевали умело. Расположенные на их авианосцах мощные станции РЛС очень точно наводили их самолеты. Как правило, очередное рандеву с «Сейбрами» начиналось с того, что нефедовцы вдруг обнаруживали их у себя на хвосте или пикирующими со стороны солнца.

О внезапности приходилось только мечтать! В девяти случаях из десяти, прежде чем получить возможность атаковать самим, «штрафникам» приходилось выдерживать несколько яростных атак противника. При этом о преимуществах над противником речи не было. К середине войны американцы и их союзники подтянули в Корею все, что имели — лучших летчиков, самые совершенные самолеты. «Сейбры» последних модификаций были уже далеко не те, что в начале 1951 года. Новые американские машины не то что не уступали МиГам, но во многом даже превосходили их. На «Сейбрах» появилось очень прочное механизированное крыло с предкрылками, плюс огромные воздушные тормоза, чего на МиГах не было. Да и в скороподъемности «Сейбры» модификаций «F» и «D» теперь тоже не уступали нам, как это было в первый год боев в Корее. И в пикировании они тоже легко отрывались от преследования.

А благодаря своим противоперегрузочным костюмам американцы уверенно чувствовали себя на самых крутых виражах и поэтому старались затянуть «Иванов» в бой на горизонтали в расчете, что кто-нибудь из пилотов МиГов не сдюжит катания на «русских горках».

Естественно, в борьбе с таким врагом надо было все выжимать из своей машины и постоянно изобретать нестандартные ходы.

На первых порах Борис пытался исповедовать тактику открытого силового боя. Со своими парнями он врывался в самую гущу боя, пытаясь по ходу дела найти в американской группе самое слабое звено, чтобы попробовать «отжать» его от остальных. Но ничего путного из этого обычно не выходило. Заокеанские парни, с которыми нефедовцам пришлось иметь дело в Корее, все были настоящими профессионалами, умели работать в команде и своих на съедение не отдавали. В прямолинейном бою с ними ловить было нечего.

Тогда Борис придумал тактику, которую назвал «Чикагский экспресс». Суть ее была такова: маленькая стая «штрафников» барражировала на предельной высоте поблизости от линии фронта. До поры «охотники» старались не привлекать к себе внимание противника, прячась между облаками или в лучах солнца и не ввязываясь в собачьи свалки с противником. Неплохо зная английский язык, Нефедов настраивал бортовую радиостанцию на частоты, которые использовал противник, и слушал переговоры американских летчиков. Защищенных каналов связи у американцев еще не было. Поэтому можно было спокойно перехватывать ценную информацию, используя ее для планирования атаки. А обладающий феноменальным зрением и особым даром интуитивного предвидения Батур Тюгюмджиев великолепно справлялся с обязанностями передового дозорного группы, тем более что с высоты на фоне облаков панорама идущих внизу воздушных сражений просматривалась великолепно. Оставалось только поймать удобный момент для скачка «на подножку уходящего поезда».

Когда у какой-нибудь группы «Сейбров» заканчивалось топливо и она поворачивала к своим базам или появлялся караван возвращающихся с бомбежки «летающих крепостей»,[16] идущих, как обычно, в сопровождении истребительного эскорта, нефедовцы старались незаметно пристроиться противнику в хвост.

Они, словно безбилетники, пытались по нахалке запрыгнуть на заднюю подножку трамвая, пока контролер проверяет билеты у пассажиров. Несколько раз из такой затеи почти выходил прок, но какая-нибудь досадная случайность срывала все дело.

Свою негативную роль играло стремление «штрафников» скорее выполнить задание. А в охоте на крупного и опасного хищника спешка чревата большими неприятностями.

Но как тут будешь действовать расчетливо и наверняка, если тебе с одной стороны сам Василий Сталин из Москвы твердит: «Давай, давай!», а с другой — особист группы майор Бурда стращает, что, если в ближайшие дни не пригонишь на аэродром обещанный «Сейбр», — пощады не жди. В результате такой штурмовщины летчики группы сами все чаще становились жертвами искусных атак штатовских асов. Несколько раз Нефедову и его товарищам лишь чудом удавалось избежать гибели. А вскоре группа понесла первую потерю.

В тот день Борис залезал в кабину своего МиГ-15 в прескверном настроении. Внутренний голос подсказывал ему, что надо все-таки отложить запланированный полет. И он бы обязательно так и поступил, если бы не очередной разговор с Василием Сталиным, который состоялся чуть более десяти часов назад. После обычных упреков в медлительности и требований, как можно скорее выполнить боевую задачу, Василий пригрозил, что начнет арестовывать подчиненных Нефедова по обвинению во вредительстве и саботаже. В такой ситуации медлить было нельзя.

Трагическая развязка случалась, как это обычно бывает, мгновенно и абсолютно неожиданно. Вначале прервалась связь между самолетами и землей. Примерно за полчаса до этого МиГи вошли в полосу плотного тумана. Если бы не показания приборов, можно было решить, что самолет повис вне пространства и времени. Скрытый от мира плотным белым плащом, ты невольно ощущал себя в безопасности, забывая, что наука научила твоих врагов видеть ночью и сквозь туман.

В кабине резко прозвучал звуковой сигнал системы ТОН-3 «Сирена», предупреждающей об облучении радиодальномером вражеского прицела. Тело Нефедова среагировало, как при нечаянном прикосновении к чему-то очень горячему. Мгновенная реакция тренированных мускулов и только следом запоздалый всполох мысли: «Я на мушке!» Всего несколько сантиметров движения ручки, и снаряд, который должен был прошить тонкий дюралюминиевый борт кабины и разорваться на уровне твоего живота, с противным визгом лишь чиркнул по самолетной обшивке, яростно высек на прощание сноп искр и умчался прочь…

Борис перевернул свой самолет через крыло и обрушил его колом вниз — лишь бы выскочить из зоны поражения. Любые другие действия бесполезны, когда ты не видишь противника, а он благодаря бортовому радиолокатору точно знает, где ты находишься.

Но в последний момент перед нырком к земле Нефедов оглянулся туда, где должен был находиться скрытый молочно-белой пеленой истребитель Батура. Ему показалось, что он увидел отблеск яркой вспышки. У Бориса сжалось сердце.

Раскачиваясь на привязных ремнях в кувыркающемся самолете, он случайно задел локтем тумблер настройки радиостанции, и вдруг шипение и свист в наушниках мгновенно прекратились и до него донеслись довольные голоса двоих мужчин, обсуждающих по-английски подробности сделанных ими выстрелов:

— Поздравляю, Черный пес! Одного ты точно достал, я видел, как он взорвался.

— Что ж, мистер Хан, с меня выпивка. Генерал Смит как раз вчера прислал мне ящик боевого виски за пять сбитых в последнюю неделю «бандитов». Жаль, что твой русский успел забиться в щель.

— Мне кажется, я его подранил, после чего он нырнул куда-то вниз. Я уже почти догнал его, а потом потерял своим радарным прицелом на фоне земли. Он просто исчез у меня с радара, слился с землей. Это очень хитрый русский. Определенно стоит прочесать район, он наверняка где-то близко.

— Не стоит рисковать, Хан. Теперь русский знает о нашем присутствии и будет настороже. Если он так хорош, как ты говоришь, он не даст нам второго шанса, а сам попробует атаковать…

Борис вывел самолет из штопора и рванул на поиск Батура, в гибель которого он не хотел верить. Но вскоре стало ясно, что товарищ погиб. Неизвестных охотников ему тоже наказать не удалось. Он просто не нашел их в тумане. С того боя прошло несколько суток, и вот Нефедов снова играет со смертью в салочки…

…Пилоты несущихся навстречу «Сейбров» явно уже предвкушали победу. Все складывалось в их пользу. Передняя машина немного легла на левое крыло, нацеливаясь на бегущий по земле МиГ, второй «Сейбр» четко повторил маневр ведущего. Борис вдруг разглядел за остеклением кабин розовые пятна человеческих лиц. На такой бешеной скорости сближения поймать взглядом того, кто пришел тебя прикончить, — редкая возможность.

Как только колеса МиГа оторвались от бетонки и пришло ощущение полета, ожили огневые точки обоих «Сейбров». Нефедов ждал этого момента и успел уйти в резкий правый вираж с одновременным крутым набором высоты. При этом Борис закатил такую перегрузку, что на его самолете во многих местах полопалась обшивка фюзеляжа, у самого летчика из носа и ушей пошла кровь. Но главное, что прием сработал: продолжая стрелять, «Сейбры» проскочили всего в десяти — пятнадцати метрах от нефедовского МиГа. Однако торжествовать было рано. Противник обязательно попытается исправить свою оплошность.

Борис двумя руками тянул ручку на себя, продолжая набирать высоту. «Сейбры» некоторое время преследовали его. Они висели за спиной. От концов их крыльев тянулись полосы, свидетельствующие о высоких перегрузках, на которых начался бой…

Но вскоре в небе появились остальные летчики эскадрильи, сумевшие благополучно произвести взлет благодаря мастерскому финту командира. Американцы бросились в сторону залива. Там их ждали спасательные суда, а главное, они были уверены, что за береговую черту МиГи не посмеют сунуться. Но Борис на пару с подоспевшим Кузаковым без колебаний нарушили запрет, проскочив запретную линию. С земли тут же пошли потоком требования немедленно возвращаться. Но летчики МиГов сделали вид, что не слышат руководителя полетов из-за технических проблем со связью.

Американцы улепетывали над самыми волнами, поднимая своим реактивными струями водяные буруны. Еще немного, и они улизнут. Что и говорить, ситуация хуже не придумаешь.

Нефедов открыл огонь. Попасть он особо не надеялся, ведь до ближайшего самолета более тысячи метров. Выпущенные снаряды действительно ушли в пустоту. Зато сработала хитрость знаменитого аса Первой мировой войны Освальда Бельке, который первым сформулировал одно из канонических правил воздушного боя: «Если противник слишком далеко и вы не можете до него дотянуться, начинайте стрелять с любой дистанции, даже не рассчитывая на попадание. Если у вашего визави не слишком крепкие нервы, он обязательно начнет „дергаться“, совершать маневры уклонения с неизбежной потерей скорости. Благодаря этому вы сможете выйти на позицию атаки». Так все и вышло.

Заметив летящие в них снаряды, пилоты «Сейбров» крутанули вправо. МиГи их подрезали. Американцам пришлось спешно разворачиваться влево — в сторону берега. Кузаков сумел вписать в свой прицел вражеского ведущего и открыл огонь. Борис увидел, как снаряды напарника взрываются на фюзеляже и хвостовом оперении командирского «Сейбра». Один из снарядов снес ему треть левого крыла, превратив совершенную машину в беспомощно кувыркающийся «обрубок». При падении в море сбитый самолет поднял высокий столб пены. Его пилот не катапультировался. Скорее всего, он был убит еще в воздухе.

Страшная смерть ведущего, произошедшая у него на глазах, шокировала летчика второго «Сейбра»: он немедленно вышел из боя и на полной скорости помчался… в сторону советского аэродрома. В поведении этого парня чувствовалась неопытность новичка.

Борис приказал по радио всем летчикам группы немедленно бросать все дела и идти вслед за данной машиной, до поры держась от нее на почтительном расстоянии, чтобы раньше времени не спугнуть растерявшегося противника.

Возле вражеского аэродрома пилот «Сейбра» опомнился и попытался сбежать. Но тут появились его преследователи. Раз за разом МиГи отрезали американцу путь к бегству и одновременно прижимали его к земле. Янки начал остервенело сражаться. Борису стало ясно, что перед ним не напуганный, потерявший мужество маменькин сынок, а отважный противник. Да, в какой-то момент он утратил самообладание и сам загнал себя в ловушку, и тем не менее этот храбрец не принадлежал к числу тех своих соплеменников, для которых война что игра на бирже — не более чем бизнес. «Нет, он не поднимет руки, чтобы, как и положено представителю цивилизованного мира, сдаться в плен в безнадежной ситуации», — разочарованно и одновременно восхищенно размышлял «Анархист». — Он начинал уважать этого парня, продолжающего сражаться в окружении врагов. Однако необходимо было как можно скорее его обезоружить и все-таки заставить выбросить белый флаг. В любой момент на выручку своего могли устремиться новые «Сейбры». Пока внешнюю оборону держали МиГи местного авиаполка, но они могли не справиться с новой волной американских «джетов».[17]

Когда-то давно благодарные жители Мадрида назвали отважного русского летчика «Красным Тореро» за способность артистично играть со смертью. Что ж, кажется, пришло время тряхнуть стариной. Борис сознательно совершил то, что для большинства «нормальных» летчиков является самым жутким кошмаром, которого они всеми силами стремятся избежать. Провоцируя атаку «Сейбра», Нефедов вошел в так называемую «красную зону опасности». Подпустить хорошо вооруженного противника к себе на двести метров равносильно вхождению по колено в реку, зная о притаившемся у берега пятисоткилограммовом крокодиле. Чтобы среагировать на вражескую атаку, прекрасно натренированному летчику или боксеру требуется четверть секунды. Задержишься в прицеле на долю секунды дольше — и тебе конец. Не выдержишь страшного напряжения — на мгновение раньше рванешь из-под нацеленных на тебя стволов, и противник не нажмет на гашетку. А это значит, что обезоружить врага, заставить расстрелять оставшиеся в магазинах его «Сейбра» боеприпасы тебе не удалось, и все придется повторять сначала.

Но если тебе уже тридцать семь, то хочешь ты того или нет, но приходится признать, что ты уже не столь резв, как в двадцать. Впрочем, время не в силах отнять наработанный годами опыт. Да и нервы твои по-прежнему крепки, как стальные струны.

Чтобы увеличить свои шансы на выживание, Борис подходил к «Сейбру» немного сбоку, мгновенно уходя из-под огня легким скольжением. Товарищи в ужасе кричали ему по радиосвязи: «Что ты делаешь!» Но Борис раз за разом подставлялся под удар и в последний момент ловко выскальзывал из зоны поражения, приближая момент, когда у летчика американской машины кончатся боеприпасы и горючее и ему придется капитулировать.

В какой-то момент тореро слишком увлекся «корридой» и подпустил к себе «Сейбр» настолько, что встретился глазами с его пилотом. Такого выражения отчаяния, как на лице у этого американского летчика, Борису прежде никогда не приходилось видеть. Они смотрели друг на друга всего несколько мгновений, но, видимо, чем-то этот парень зацепил душу Нефедова, потому что он чуть позже среагировал на очередной удар. МиГ сильно тряхнуло и потянуло резко вправо, начали падать обороты двигателя, замигала лампочка аварийной сигнализации. Борис понял, что подбит. Американец тут же оказался рядом, немного выше. От зрелища задымившегося МиГа, заваливающегося на крыло, он воспрял духом и спешил добить издевавшегося над ним русского.

Впрочем, Нефедов как-нибудь сумел бы самостоятельно выкарабкаться из этой передряги, но в дело так некстати вмешался находившийся поблизости «Одесса». Красавчик решил, что чертов янки сейчас убьет командира. Поэтому он быстро сблизился с «Сейбром» и врезал по нему из всех стволов. Борис в этот момент пытался выровнять заваливающуюся на правое крыло машину и не мог видеть атаку Кости, иначе он успел бы крикнуть подчиненному, чтобы он не делал этого. Все было кончено за какие-то десять секунд. Первая же очередь одессита прошила кабину «Сейбра». На глазах у пилотов МиГов и наблюдавших с земли за боем сотен людей совершенно целехонький новейший американский истребитель рухнул на склоне находящейся у границы летного поля аэродрома сопки и взорвался.

Этим же вечером особист особой группы арестовал Леню Красавчика. Якобы тот умышленно уничтожил почти посаженный вражеский самолет. По приказу майора Бурды двое сержантов из особого отдела дивизии вначале обыскали Леню, затем одессита заковали в массивные цепи-кандалы, как в прежние времена каторжников. В местных тюрьмах такого добра было много. Конечно, это была акция устрашения — предупреждение остальным. «Смотрите, — словно говорил летчикам толкач Василия Сталина, — не поторопитесь выполнить хозяйскую волю, кого-то из вас скоро так же закую в железо и отправлю в лубянские подвалы к тамошним костоломам».

Пока сержанты закрепляли на его предплечьях и щиколотках стальные оковы, обычно неунывающий весельчак Красавчик потерянно лепетал, виновато заглядывая в глаза товарищей:

— Простите, братцы! Подвел я вас с этим «Сейбром». Сам не знаю, как так получилось. Не сдержался.

— Молчи, сволочь! Говорить будешь, когда тебя спросят, — шипел на арестованного майор Бурда.

По приказу Василия Сталина «Одессу» должны были ближайшим военно-транспортным самолетом отправить в Москву.

Штрафники прекрасно понимали, чем для «Одессы» закончится этот полет, и отказались в знак протеста работать, требуя справедливого разбирательства на месте событий. Майор Бурда испытал шок:

— Да вы свихнулись! Вас же всех за невыполнение приказа к стенке поставят!

— Я один за всех отвечаю как командир, — ответил особисту Нефедов. — Это я остановил полеты.

Но остальные летчики и техники эскадрильи не желали, чтобы их признанный «атаман» брал всю вину на себя. Общим собранием личного состава авиагруппы было подтверждено решение прекратить работу до тех пор, пока не будет справедливым образом решена судьбы арестованного Красавчика.

А на следующий день над аэродромом внезапно появился «Сейбр» с рисунком скачущего черного рыцаря на борту. Зенитчики его прозевали и открыли беспорядочный огонь с опозданием. «Сейбр» промчался над аэродромом на высоте не более десяти метров. Когда он шел на бреющем над самыми крышами домов и килями стоящих на земле самолетов, его работающий на форсаже двигатель оглушительно дребезжал так, словно железо по железу скрежещет. От грохота «доспехов» «Черного рыцаря», несущегося галопом над самыми головами людей, некоторые слабонервные в панике падали на землю, обхватив голову руками. Все ожидали, что «Сейбр» нанесет удар по самолетным стоянкам, складам боеприпасов и топливохранилищу. Но «Черный рыцарь» ограничился устрашающим проходом. Это явно была акция психологического давления. Бывший пилот люфтваффе следовал одному из любимых принципов своего повешенного в Нюрнберге командующего Германа Геринга, который любил повторять: «Противник должен проиграть битву еще до ее начала».

На прощание «Сейбр» сбросил на парашюте какой-то контейнер. К ящику долго не решались приблизиться. Только после того, как контейнер осмотрели саперы и выяснилось, что это не бомба-ловушка, посылку вскрыли. В коробке из-под галет оказались консервы, крупы, туалетные принадлежности. В приложенной к продуктам короткой записке на русском языке говорилось: «Бастуете? Высылаем вам гуманитарную помощь от нашего профсоюза летчиков».

Еще в коробку была вложена небольшая брошюрка-путеводитель по Липецку 1928 года выпуска. Это был персональный привет Нефедову от его старого знакомого Макса Хана — бывшего инструктора липецкой авиашколы, ставшего впоследствии знаменитым гитлеровским асом. Их последняя встреча, помнится, произошла в 1944 году, когда Борис сумел сбить реактивный «Мессершмит-262» Хана.

Борис был поражен, узнав, что немец тоже находится здесь в Корее. Возможно, именно он и был тем Ханом, который в паре с «Черным псом» недавно атаковал их с Батуром в тумане. «Но как он узнал про нашу „забастовку“?» — не мог понять Нефедов. Одно он знал наверняка: раз Хан здесь, то их дорожки обязательно вскоре пересекутся…

Самолет за Красавчиком, как и положено арестантскому «воронку», прибыл поздно ночью. Разминая в пальцах папиросу, Нефедов ждал, пока двухмоторная машина подрулит к стоянке. Свою трубку в виде головы Мефистофеля, как и все ценные вещи, он по старой традиции отдал фронтовым товарищам. Ордена тоже отдал на хранение одному из друзей. Закинув себе на плечо снятые с Лени кандалы, Нефедов направился навстречу появившимся из «Дугласа» офицерам.

— А где арестованный? — удивился знающий Нефедова в лицо командир личной охраны Василия Сталина. — Нам велено доставить в Москву другого человека!

— С Дона выдачи нет, — отрезал «Анархист», поднимаясь по трапу в салон Ли-2. — За все отвечает командир, с меня и спрос будет.

Пришедшие проводить командира летчики зароптали:

— Батя, мы с тобой! Так несправедливо.

Борис, наконец, размял сигарету, с удовольствием затянулся, выпустил дым через нос. Оглянувшись на верных дружков по штрафной эскадрилье, с усмешкой поинтересовался:

— Что, хлопцы, погулять в Первопрестольной захотелось? Понимаю… Только ведь задание нам пока никто не отменял. А за меня не бойтесь, через недельку вернусь. Пока «Анархист» кое-кому еще нужен…

Глава 6

К проходной авиабазы дальней авиации Игорь Нефедов подкатил на мотоцикле, а не прибыл на служебной машине, как было оговорено со «стратегами». По дороге с отцовской дачи с новеньким «байком» случилась досадная поломка. Ее устранение заняло слишком много времени. Чувствуя, что безнадежно опаздывает, Игорь не стал заезжать к себе в общежитие и на работу, где его ждала служебная машина, а сразу помчался на аэродром.

Авиационная часть располагалась в лесу, в стороне от автострады. Появление у секретного объекта подозрительного чужака вызвало немедленную реакцию охраны. Из домика КПП тут же появился суровый прапорщик в сопровождении ефрейтора с автоматом.

Вид Игорь действительно имел самый подозрительный. Вообще-то по инструкции сотрудникам ГРУ дозволялось и даже рекомендовалось отправляться на операции в штатском. Так легче было выполнить задание. Но при этом имелся в виду неброский костюм, например, в дождь можно было надеть болоньевый плащ-дождевик темного цвета. Но благодаря своему новому имиджу Игорь скорее привлекал к себе внимание, чем сливался с толпой. И все благодаря Марине. Подруга была в курсе всех модных мировых тенденций, обожала американское кино и хотела, чтобы ее избранник выглядел не хуже Марлона Брандо. Она доставала Игорю модные заграничные вещи и обижалась, если приятель их не носил. Ее заботами обычный парень на глазах преображался в яркого харизматика.

Так, как он, в Москве, наверное, никто больше не одевался. Поэтому даже на напрочь лишенном байкерских «наворотов» двухколесном ижевском «работяге» новоиспеченный беспечный ездок выглядел почти как Джек Николсон на «Харлее». Вскоре Игорь и сам привык к своему новому стилю и с удовольствием ловил на себе заинтересованные девичьи взгляды. Парни же, как правило, отчаянно завидовали счастливому обладателю мотоциклетной кожаной куртки-«косухи», джинсов-клеш и настоящих, а не самопальных ковбойских сапог из буйволиной кожи с высокими каблуками и острыми носами.

Но только сейчас Игорь спохватился, что совершил очередную непростительную глупость, отправившись на серьезное задание в таком экстравагантном виде. Стилягой мог оказаться кто угодно — студент, инженер, даже сын небольшого начальника, но только не офицер и кандидат в члены КПСС. Конечно, прошли времена, когда за пристрастие к иностранной одежде исключали из партии и выгоняли с работы. Но отношение к модникам по-прежнему оставалось подозрительно-снисходительным. А Игорь вдобавок еще служил не где-нибудь, а в разведке, так сказать, на передовой борьбы с «загнивающим Западом». Но из-за досадной поломки мотоцикла у него сегодня просто вылетело из головы, что надо непременно заскочить в общежитие и переодеться. Да он бы и не успел. До вылета оставалось менее часа.

Нет, все-таки не к добру он потерял несколько дней назад свой счастливый талисман — здоровенный медвежий клык. Когда-то в детстве отец рассказал сыну о традициях таежных охотников, которые, отправляясь во всегда непредсказуемый лес, непременно брали с собой всевозможные обереги. После того разговора мальчишка упросил отца сделать для него из привезенной с охоты медвежьей шкуры настоящий талисман.

Клык пропал в субботу, видимо, когда они дурачились в воде с Мариной. Хотя вероятность того, что самолет собьют, была ничтожна мала, тем не менее, обнаружив пропажу накануне вылета, Нефедов почувствовал себя неуютно. Марина вначале насмехалась над его суеверностью, а потом дала ему на счастье пробку от одной из прихваченных с собой пивных бутылок. Но пока талисман себя не оправдывал. Дело это начиналось для Игоря чрезвычайно скверно…

Нефедову стало стыдно за себя и жутко от мысли о возможных последствиях совершенной им ошибки: «Сейчас охранники узнают, что за фрукта они выловили. Слухи непременно просочатся ко мне на работу. Все управление станет потешаться, слушая описания клоунского прикида сослуживца, поразившего „стратегов“ своим „нездешним“ обликом. Я сразу сделаюсь всеобщим посмешищем, ходячим анекдотом! Получится как на известной карикатуре из „Крокодила“, на которой две колхозницы изумленно обсуждают диковинного вида дамочку в пестрых, невиданного фасона одеждах с ручной свинкой на поводке: „Странного какого-то зоотехника к нам прислали…“»

Нефедов ярко представлял себе ухмылки коллег за спиной. Он уже пережил подобное насмешливо-снисходительное отношение к себе как к летчику-истребителю. От одной только мысли об ожидающем его новом унижении самолюбивого юношу бросило в холодный пот. Поэтому когда прапорщик потребовал у неизвестного гражданина объяснить причину его появления у секретного объекта, Игорь растерялся. Вместо того чтобы предъявить старшему по КПП служебное удостоверение и командировочное предписание, он промямлил, что его ждет офицер секретной части. При этом от волнения Нефедов неправильно назвал фамилию нужного сотрудника авиабазы. В общем, он снова угодил в штопор!

Встреча у КПП кончилась вызовом начальника охраны и задержанием «неизвестного гражданина». Арестанта под конвоем автоматчика препроводили в помещении местной комендатуры. Правда, до обыска и допроса дело не дошло. Вскоре все выяснилось и перед Нефедовым даже извинились. Но от позора уже было не скрыться. Игорю казалось, что все здесь смотрят на него как на свалившееся непонятно откуда чистое недоразумение. После такого нелепого инцидента можно было ожидать чего угодно, вплоть до переноса операции. На какое-то время о Нефедове забыли. Он сидел в комендатуре и ждал решения своей участи, готовясь к самому худшему.

«Аэродромное начальство уже наверняка сообщило о происшествии наверх, — уныло размышлял лейтенант. — После моего циркового появления здесь „стратеги“ имеют все основания потребовать прислать для выполнения важного государственного задания более адекватного сотрудника».

Поэтому Игорь вначале не поверил в свое счастье, когда за ним явился тот самый капитан Пятаков, которого он от волнения назвал Копейкиным. Куратор буднично сообщил, что время вылета окончательно согласовано с синоптиками и диспетчерской службой.

— Сейчас пройдете медицинский осмотр и инструктаж по безопасности и системе катапультирования. Затем получите все необходимое снаряжение, — деловито инструктировал капитан благодарно хлопающего на него ресницами мальчишку. — Потом представлю вас командиру корабля. В столовую пойдете уже вместе с экипажем.

Первым делом Нефедову пришлось сдать капитану документы и все находящиеся при нем личные вещи, вплоть до носового платка и початой упаковки мятных конфет. У Игоря неприятно засосало под ложечкой, когда он увидел, как особист сложил его одежду в черный мешок. «Словно с покойника снял, чтобы в случае чего выдать то, что от меня осталось, родственникам».

Взамен Игорю выдали полный комплект летной одежды, который включал в себя не только высотный костюм, летный гермошлем и высокие ботинки на молнии, но даже носки и специальное шелковое термобелье. Поверх высотно-компенсирующего костюма полагалось надеть обычное летное обмундирование: комбинезон, кожаную куртку и перчатки.

В нагрудном кармане комбеза Игорь обнаружил целлофановый пакет с упаковкой каких-то «корочек». На картонной обложке верхней книжицы кумачового цвета золотом были отштампованы иероглифы. В последние годы отношения с Китаем настолько ухудшились, что в армии стали всерьез изучать нового вероятного противника. Поэтому Игорь сразу обратил внимание на красную звезду с золотой окантовкой и причудливым иероглифом в центре.

Впрочем, задумываться над этим загадочным фактом времени не было, ибо надо было получать снаряжение. На случай долгого купания в океане после внезапного катапультирования Игорь получил надувной спасательный жилет. В жилет была встроена ампула с яркой краской. Оказавшись в воде, ее требовалось разломить, чтобы оранжевым пятном обозначить свое месторасположение для поисковой авиации.

Будучи пилотом истребителя, Игорь и не подозревал, что «бомберов» так основательно экипируют. Следом ему вручили «лифчик» — разгрузочный жилет с комплектом выживания и кобуру-приклад девятимиллиметрового пистолета Стечкина. Благодаря специальной плечевой подвеске кобура удобно крепилась под мышкой вплотную к жилету и не могла потеряться или стать причиной травмы при экстренном покидании самолета. Сотрудник склада показал специальный кармашек в нагрудном жилете, в котором лежали две запасные обоймы к пистолету.

Тут же на складе для Игоря был проведен короткий инструктаж, как в случае катапультирования пользоваться всеми этими компактно упакованными консервами, охотничьими спичками, лекарственными ампулами и шприцами, опреснителями и обеззараживателями воды, москитной сеткой, миниатюрной удочкой, примусом, заправляемым специальными таблетками сухого спирта, и много еще чем весьма полезным.

Как кадровый летчик Игорь сразу обратил внимание, что на всех выдаваемых ему предметах отсутствовала маркировка — ни одного фабричного штампа и учетного кода. Особенно странно было видеть совершенно гладкие пуговицы на одежде без обычных штампованных армейских звездочек.

С одной стороны, забота о снабжении сбитых летчиков всем необходимым не могла не радовать. Но с другой — возникала закономерная мысль: раз тебя снабжают даже отпечатанными несмываемыми красками на специальном полотне подробными картами огромного региона, а также долларами и золотыми монетами для расплаты с вероятными проводниками и письменными обращениями к местным жителям, обещавшими им щедрое вознаграждение за оказание тебе помощи, значит, тебя вряд ли собираются быстро спасать. На этот счет офицер-секретчик ничего определенного Нефедову не сообщил, лишь туманно намекнув, что по существующим нормативам предполагается, что в случае катапультирования сбитый летчик способен просуществовать автономно на вражеской территории как минимум десять дней. Вот и неизвестно, что было лучше: приземлиться на земную твердь и почти две недели скрываться в джунглях или часик поплавать среди голодных акул, пока не подоспеют спасательные вертолеты с находящейся в нейтральных водах эскадры.

Впрочем, к чему размышлять о том, что тебя ожидает в случае неблагоприятного варианта развития событий, если вероятность такого исхода дела, согласно всем прогнозам, теряется где-то в тысячных долях процента. Гораздо приятнее получать удовольствие от новых впечатлений.

Особенно Игорю приглянулся внушительных размеров нож выживания. Его клинок был изготовлен из нержавеющей стали, что имело большое значение в условиях влажного тропического климата. Лезвие даже было снабжено зубьями пилы. Таким ножом можно было не только дров для костра заготовить, но и одним правильным ударом с потяжкой прикончить леопарда или вражеского солдата.

В пустотелой рукояти ножа имелся «сюрприз» в виде различного, весьма полезного в условиях дикой природы инструмента. Сама рукоять была снабжена компасом.

По словам инструктора, этим ножом можно было и парашютные стропы обрезать и укрытие быстро соорудить. Опытный специалист по выживанию даже успел за пятнадцать отведенных на инструктаж минут показать с помощью специального иллюстрированного альбома, как быстро из нескольких толстых веток и пучка тростника соорудить в условиях джунглей плот, чтобы положить на него вещи, а самому плыть рядом в теплой воде, держась за него рукой. Потом опытный «выживальщик» продемонстрировал Игорю на картинке, как быстро сделать из обложенной ветками для маскировки плащ-палатки и укрепленной на колышках москитной сетки укрытие-лежку для ночлега или чтобы схорониться от преследователей.

Игорь с удовольствием рассматривал, открывал-закрывал, учился обращаться под руководством опытного наставника со всеми предметами аварийно-спасательного авиационного комплекта. Настроение у парня при этом было не слишком серьезное, словно он оказался в магазине взрослых игрушек или попал на увлекательную экскурсию.

Потом Нефедов отправился знакомиться с экипажем. Но по дороге сопровождающего Игоря офицера окликнули.

— Извините, я на минуту. — «Гид» оставил подопечного в коридоре корпуса предполетной подготовки, а сам куда-то удалился. Из-за двери с табличкой «комната экипажей» доносились голоса. Игорь не сразу догадался, что там обсуждают именно его. Точнее, экипаж ракетоносца говорил о «пассажире», который должен пойти с ними в предстоящий рейс.

— Интересно, за каким лешим его к нам подцепили в последний момент? — простодушно задавался вопросом какой-то парень, может быть даже того же возраста, что и Нефедов.

— У нас в станице говорят «вздрючить», когда имеют в виду, что человека высоко вознесли за какие-то достижения, — посмеивался обладатель колоритного казачьего говора. — Только мыслю я, что скоро мы узнаем иной смысл данного выражения. Обычно в инспекторское кресло за этим и садятся.

— А нас-то за что?! — заволновался, видимо, самый молодой член экипажа. — Мы же лучший экипаж во всей дивизии.

— Э, хлопчик, надраить корму всегда найдется за что. Вот ты в крайнем полете, когда по азимуту Сейшелы маячили, слушал по бортовой радиостанции местную волну с пляжными песенками. А разве тебе не известно, друг мой Мячиков, что гонять без надобности рацию и тем более слушать капиталистические станции без особого разрешения категорически запрещено?

— Так ведь Элвис пел! Я его случайно поймал. Как тут можно пройти мимо?!

В разговор вступил обладатель солидного густого баса с импозантной хрипотцой. Похожий на трубное звучание самого солидного духового инструмента этот голос мог принадлежать только командиру экипажа. Во всяком случае, Игорь в этом не сомневался.

— Это тебе пришлось бы спеть в особом отделе арию профессиональной плакальщицы, если б там только прознали про твои «левые концерты», — пробасил старший летчик, впрочем, вполне добродушно. — Смотри, Шурик, доиграешься!

— А в самом деле, командир, чего к нам лишнего сажают? — вступил в разговор третий участник.

— Понятное дело, чего, — за дверью вновь очень солидно прозвучал бас, — чтобы зонтик надо мной придержать, пока я от автобуса к самолету иду, кофе в полете поднести. Заместо стюардессы, в общем. В Главке решили, что раз на новой машине созданы все условия для нашей нормальной работы, то для полноты сервиса не помешает включить в экипаж стюарда. Правда, пока это лишь эксперимент. Но если все пройдет удачно, вроде бы даже в Тамбовском училище хотят специальный факультет открыть — военных стюардесс. Мне знакомый мужик из Главкомата рассказал об этом.

— Да ну? — простодушно удивился тот, которого звали Славиком. — А чего мужика-то прислали. Лучше б девку!

— Заканчивай мечтать, Мячиков, через полчаса предполетный инструктаж.

Вскоре вернулся сопровождающий Нефедова офицер и пригласил лейтенанта разведки в летную раздевалку. Игорь смутился, видя, как некоторые пилоты едва сдерживают улыбку, глядя на него. Хохма про стюардессу всем тут понравилась.

Быстро представив команде ракетоносца представителя ГРУ и отрекомендовав ему членов экипажа, «гид» пожелал всем успеха и удалился.

Игорь чувствовал себя немного неловко из-за невольно подслушанного им разговора. Но новые коллеги на поверку оказались парнями простыми и компанейскими. А то, что они за глаза перемывали ему косточки, так кто откажет себе в удовольствии подшутить над начальством, особенно когда ожидаемого ревизора еще никто в глаза не видел?

Чуть позже Нефедов узнал, что ребята опасались, что к ним подсадят какого-нибудь щепетильного сухаря в большом чине, который будет во все вмешиваться и заносить малейшие промашки летчиков себе в блокнотик, только нервируя этим экипаж. Открытое же и немного застенчивое лицо лейтенанта сразу развеяло их тревоги. И новичок почувствовал, что ему если и не рады, то, во всяком случае, не рассматривают «варяга» в качестве досадной обузы.

— Ну что, лейтенант, прогуляемся маршрутом Айболита? — приветливо сбалагурил, протягивая для рукопожатия широкую, словно лопата, ладонь, командир ракетоносца, гвардии майор Кабаненко, мужчина лет сорока пяти. — Как там у Чуковского?

И сел на орла Айболит

И одно только слово твердит:

«Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!»

Обладатель красивого баса выглядел под стать своему голосу: широкоплечий великан на целую голову возвышался над подчиненными, поражал богатырской широтой плеч. Но при всей внушительности своей фигуры он внушал не опасливое почтение, а симпатию. Есть такие люди, о которых сразу можно безошибочно сказать: «С таким я хоть в разведку, хоть на полярную зимовку, хоть в одной связке на Эверест пошел бы. Такой на собственном горбу обязательно вытащит, если с тобой вдруг какая беда приключится».

Остальные члены экипажа бомбардировщика Игорю тоже понравились. Если командир являлся для всех непререкаемым авторитетом, то бортинженер — лысеющий крепыш с шикарными усами, судя по всему, был душой компании. О таких, как этот жизнелюб и весельчак, в казачьих станицах говорят: «Родился в лампасах».

А с самым молодым членом экипажа — радиооператором Вячеславом Мячиковым они, как ровесники, и вовсе мгновенно нашли общий язык. Товарищи по экипажу иногда звали радиста «Шуриком». Он действительно был очень похож на милого чудака-студента из вышедшей несколько лет назад на экраны страны кинокомедии Гайдая «Операция „Ы“». Мячикову такое сходство было по душе. При случае он с удовольствием употреблял ударные реплики Шурика: «Надо, Федя, надо!» Славик даже осветлил свои темные волосы перекисью водорода, чтобы еще больше походить на кинокумира страны.

Впрочем, несмотря на некоторые чудачества, Славик был добродушным общительным парнем. И не важно, что Нефедов был офицером, а его новый приятель только старшим сержантом. Приходя в новый коллектив, человеку обычно важнее всего обрести в ком-то поддержку и понимание. Во многом благодаря поддержке Мячикова уже через каких-нибудь двадцать минут у Нефедова сложилось полное ощущение, что он свой в этой профессиональной компании.

Глава 7

Как и положено перед многочасовым полетом, экипаж кормили по усиленной летной норме. На столе сливочное масло, блюда из мяса и рыбы. Обязательные поливитамины. Вдобавок к высококалорийному завтраку улыбчивая официантка принесла на подносе запечатанные сургучом пакеты из плотной оберточной бумаги. В каждом — сухой паек, который полагается взять с собой в самолет. Получив свой бортовой обед, Игорь обнаружил на пакете синий штамп начальника медицинской части «проверено» с личной подписью врача. В этом полку особого назначения и отношение к подготовке экипажей к вылету было особым.

— В загранку идем, Раечка, заказывай сувенирчик! — весело обратился к официантке лысеющий с солидным брюшком бортинженер. Он пребывал в превосходном настроении после только что съеденных пожарских котлет, а потому был настроен пофлиртовать с длинноногой подавальщицей. — Чего тебе привезти, кормилица ты наша?

Официантка стрельнула на него озорными глазками и в тон балагуру ответила:

— Привези мне жениха, Петенька. Сделай такое одолжение! Можно даже черненького, смотря, где пролетать будете.

— А наши хлопцы тебе что же, не годятся? — подмигнул товарищам бортинженер.

— Годятся, годятся, Петенька, — ласково ответила Раечка, — только наскучило мне наше однообразное диетическое меню. Новенького чего-то попробовать хотца — остренького.

Вызвав взрыв мужского хохота, разбитная официантка с интересом поглядела на незнакомого ей молодого человека, который опустил глазки, когда все за столом смеялись над ее последней фразой.

— А вы, извиняюсь, тоже за сувенирами летите?

Лучащиеся задорной игривостью глаза официантки смотрели на Нефедова с любопытством и ожиданием.

— Не-е… я за стюардессу, — вдруг нашелся Игорь и обвел озорным взглядом смутившихся товарищей по экипажу.

После завтрака состоялся предполетный инструктаж. Он проходил в помещении, напоминающем обыкновенный школьный класс с партами и доской. Видимо, здесь же проходили и политзанятия, ибо на стенах были развешаны пропагандистские плакаты. На одном из них Бог в образе комичного длиннобородого старца с клюкой в руке в ужасе шарахался от пролетающей мимо космической ракеты с надписью «„Восток“ СССР» на борту. Подпись к плакату: «Небо исследовано внутренне и наружно. Ни богов, ни ангелов не обнаружено!» Точно такой же плакат висел в красном уголке той части, где еще недавно служил Игорь. И полковой пропагандист приписывал этот стихотворный рапорт советским космонавтам. Однако летуны — народ суеверный и вряд ли стали бы гневить высшие силы.

Помимо руководства полка на инструктаже присутствовали представители других задействованных в операции ведомств и подразделений. Некоторые серьезные товарищи пожаловали на проводы экипажа ударной машины в штатском. Другие же явно использовали для прикрытия своего истинного служебного статуса форму других родов войск.

Летчиков подробно ознакомили с разведданными о ситуации по всему маршруту. Информация эта активно собиралась и анализировалась на протяжении нескольких недель. В район готовящейся атаки несколько раз летали самолеты-разведчики дальней авиации, с одним из которых, как знал Нефедов, случилась загадочная история. Было даже принято решение о переводе разведывательных спутников на новую орбиту, чтобы заснять из космоса нужный район…

Раскинутой по всему миру сети шпионов было поручено Центром собирать самые разнообразные сведения, которые могли пригодиться при подготовке сверхсекретной операции. Вскоре в Москве знали все, что было необходимо, вплоть до того, что около часа ночи приговоренный к смерти человек имеет привычку ходить в уборную и сидит там не менее сорока минут, разглядывая любимые комиксы. Следовательно, ракета в его спальню не должна была влететь в указанный осведомленным источником временной отрезок.

Не менее важную информацию добыл французский резидент КГБ. Разведчик-нелегал сумел получить из главного парижского офиса «Air France» подробные навигационные карты нужного региона Африки.

До того как поссориться с цивилизованным миром, президент Морган-Зубери Арройя планировал установить между своей Демократической всеафриканской республикой и основными европейскими столицами прямое авиасообщение. Первой должна была стать Франция. С ее крупнейшим авиаперевозчиком был заключен соответствующий договор. Было запланировано, что на первом этапе реализации амбициозного проекта «Боинг-727» «Air France» будет два раза в неделю вылетать из аэропорта Шарля де Голля и после одной промежуточной дозаправки в Тунисе совершать посадку в столице африканского государства — Морганбурге, называвшейся еще при свергнутом короле Киву.

Команда специалистов «Air France» провела огромную подготовительную работу: были разработаны оптимальные с точки зрения расхода топлива и безопасности маршруты полетов с учетом меняющейся в зависимости от сезона и времени суток метеорологической обстановки; построены наземные приводные маяки, станции слежения. Крупный французский банк выделил африканцам огромный кредит на строительство в Морганбурге аэропорта мирового класса с первоклассными взлетно-посадочными полосами, способного принимать современные широкофюзеляжные реактивные лайнеры. Местный диспетчерский центр был оборудован по последнему слову техники. Далеко не все европейские столицы могли похвастаться аэропортом такого класса.

Но после того как аэропорт был торжественно открыт, французы успели сделать всего 14 рейсов в оба конца.

Все кончилось для них неожиданно и самым плачевным образом. Разгневанный введенными против него санкциями, Арройя по-пиратски реквизировал все не успевшие покинуть его страну воздушные и морские суда иностранных держав, присоединившихся к эмбарго. За полученный кредит он также, по своему обыкновению, забыл расплатиться. Когда подошел срок возвращать взятые в долг миллионы и ему позвонили из офиса парижского банка с вежливым предложением прислать переговорщиков для обсуждения схемы погашения ссуды, Арройя пообещал, что поручит своему повару приготовить из пожаловавших финансистов изысканные блюда французской кухни…

Не пригодившиеся французам навигационные карты оказались весьма кстати советским военным летчикам. Теперь они были прикреплены к классной доске, и представитель солидной конторы подробно рассказывал экипажу ракетоносца об особенностях каждого отрезка пути, обозначая острием указки точки разворотов на пути к цели. Еще раз уточнялось расчетное время выхода на позицию атаки с учетом направления ветров, силы встречных воздушных течений, рельефа местности и магнитных отклонений.

Точно такая же карта лежала в планшете штурмана экипажа. На ней мягкими разноцветными карандашами уже были сделаны необходимые отметки, в том числе помечен красным крестом любимый особняк африканского диктатора в испанском стиле. Если бы Арройя только знал, как дорого ему обойдется скандальный развод с французами и русскими!

После предполетного инструктажа летчики направились к автобусу. На первом этаже «корпуса высотного снаряжения» (именно так было написано на табличке при входе в здание) Игорь заметил городской телефон-автомат и не смог пройти мимо. Его звонок разбудил Марину. Было только начало восьмого утра. Заспанным голосом она пожелала ему успешной поездки.

— Тебе тоже хорошего дня, зайчик, — нежно ответил Игорь. — Вечером увидимся.

— Смотри не слишком заглядывайся там на девиц в своей командировке, — пошутила Марина. — А то знаем мы, чем вы, мужики, обычно в командировках занимаетесь. Учти, если вечером будешь вонять женскими духами или найду на тебе хоть один бабский волос — надаю звонких пощечин. Я хоть девушка миниатюрная, но ручка у меня тяже-о-олая!

— Тогда и ты тоже в своем университете должна вести себя как чужая невеста, — изображая строгого мужа, потребовал Игорь. — Чтобы после последней лекции сразу ехала домой! Никаких посиделок в тесной студенческой компании.

— Как же так, милый! — воскликнула Марина. — Мы сегодня с девчонками собирались после второй пары смыться в нашу любимую «Шоколадницу» на Октябрьской. Неужели запретишь мне полакомиться моими любимыми блинчиками с шоколадной начинкой.

— Ладно, что я, зверь, — смилостивился молодой человек. — Два блинчика разрешаю в виде исключения, но затем сразу домой. Второй блин дожуешь на ходу.

— Слушаюсь, мой лейтенант! Ваше великодушие заслуживает награды, и вечером вы ее получите. Надеюсь, билеты в кино вы взяли на последний ряд?

Игорь так увлекся игривым разговором с возлюбленной, что совсем забыл, зачем он здесь. К действительности его вернули автобусные гудки. Экипаж ожидал Нефедова в аэродромном «пазике».[18] Как только Игорь заскочил в автобус, тот тут же тронулся с места. Вскоре они выехали на бетонку и покатили вдоль самолетных стоянок. Кабины бомбардировщиков были зачехлены, чтобы скрыть от постороннего взгляда секретное оборудование.

Нефедов вместе со штурманом Вячеславом Мячиковым уселся на диванчик в задней части салона. Остальные же члены экипажа расположились рядом с водителем. Там впереди балагур-бортинженер травил очередной анекдот. Периодически его рассказ прерывался взрывами слушательского хохота. Но и сидящий рядом с Нефедовым парень оказался мастером по части баек. Когда Игорь спросил Мячикова, почему их командир, которому, наверное, уже под полтинник, до сих пор ходит в майорах, радист сделал загадочное лицо и объявил:

— О, это трагическая история! У нас о ней в дальней авиации все знают. — Однако, несмотря на якобы общеизвестность анонсированного случая, Мячиков все же доверительно понизил голос: — Наш старик давно бы уже дивизией командовал. Знаешь, какой он талантливый мужик! Одно слово: Командор! Да «Кукурузник» ему не смог простить нарушение субординации.

Славик на полном серьезе принялся красочно, с обилием достоверных подробностей рассказывать, как однажды Кабаненко вызвали на совещание, на котором должен был присутствовать сам Генсек. Министерство обороны устроило встречу буквально помешанного на ракетах Хрущева с лучшими представителями Ракетных войск стратегического назначения и дальней авиации.

После того как прозвучали доклады, собравшиеся повалили из зала заседаний в банкетный зал. Столы ломились от угощений, из выпивки же была только водка. Хотя на встречах первых лиц государства с представителями творческой интеллигенции гостей баловали и тонкими винами, и коньячком. Но якобы сам Хрущев распорядился, чтобы с военными все было «по-простому».

В середине банкета многие повалили в уборную. Кабаненко тоже. А там очередь, причем нешуточная. Организаторы весьма расстарались насчет угощения, но как-то упустили из виду другую, не менее важную физиологическую потребность много евших и пивших гостей.

— Минут двадцать он простоял…

Сержант вдруг запнулся на полуслове и настороженно покосился на сидящего впереди командира. Впрочем, словоохотливый радист зря опасался обвинений в излишней болтливости. Из-за громкой музыки и смеха его слов все равно никто, кроме Игоря, услышать не мог. Тем не менее Мячиков еще больше понизил голос и увлеченно продолжил свое повествование. Заполучив в лице новичка благодарного слушателя, азартный рассказчик остановиться уже не мог.

— Наконец подошла очередь нашего Командора. Только он к писсуару, а тут сам Хрущев вальяжно входит в сопровождении свиты. Все вокруг сразу угодливо зажужжали: «Проходите, Никита Сергеевич» — без очереди важного барина к писсуару пропускают. А Хрущев тогда большого демократа из себя изображал. «Да нет, что вы, что вы, я постою», — скромно так отвечает лизоблюдам, уже почти расчистившим ему дорогу к писсуару. Тут нашего командира сомнение взяло: с одной стороны, вроде как неудобно стоять спиной к Верховному главнокомандующему. А с другой — не на параде. А в уборной все равны. И противно ему стало подхалимажем заниматься.

Одним словом, решил летчик проявить принципиальность: «Вначале я, а Генсек пускай подождет». Пока он делал свое дело, чувствовал дыхание ожидающего своей очереди Хрущева, ловил злобные взгляды, которые бросали на нахала набившиеся в уборную маршалы и партийные вожди.

Очень смешно об этом Мячиков рассказывал. Благодаря его таланту представить в лицах всех участников комичной сценки Нефедов ярко видел и переминающегося с ноги на ногу, сопящего от напряжения Генсека, и размышляющего у заветного керамического изделия Кабаненко.

— После этого случая перестали его двигать по службе, хотя до того совещания он одним из первых в дивизии шел, — трагическим тоном закончил рассказ Славик. Но не прошло и минуты, как простоватое лицо радиста вновь расцвело:

— Зато нам повезло с командиром. Во, гляди!

Славик выставил напоказ запястье, на котором красовались часы модной марки «Ракета» в белом металлическом корпусе. Малая партия этих хронометров была выпущена по спецзаказу Министерства обороны для премирования военнослужащих, отличившихся в ходе крупных летно-тактических учений. Циферблат был украшен символикой ВВС. Игорь и сам мечтал иметь такие же. Но в продаже они бывали редко, да и стоили порядочно. Нефедов где-то читал, что «Ракета» экспортируется в 30 стран мира. Даже швейцарцы оценили точность хода и щегольской дизайн лучших советских наручных часов.

Славик небрежно расстегнул кожаный ремешок, чтобы продемонстрировать собеседнику дарственную надпись на обратной стороне сверхтонкого часового корпуса: «За образцовое выполнение важного задания командования».

— У остальных ребят почти такие же, только позолоченные! — стараясь говорить солидным баритоном, пояснил паренек. — Так что сам понимаешь: попасть в такой экипаж, это я тебе скажу, редкая удача. Я вообще везунчик.

Радист плавно перешел к рассказу о том, что ему всю жизнь удивительным образом фартило. В качестве примера он тут же привел историю про то, как однажды еще школьником отправился с приятелями в близлежащий лес, где после войны в земле осталось много старых боеприпасов. Мальчишки выпаривали из гильз и неразорвавшихся снарядов взрывчатку и глушили рыбу либо продавали взрослым рыбакам. По ходу дела пацаны стали обсуждать недавнюю игру поселковой футбольной команды в домашнем матче против чемпионов района. Мячиков случайно брякнул дружкам, что ему очень понравились хавбек и голкипер гостей. За это трое одноклассников тут же накинулись на него с кулаками и хорошенько накостыляли за отсутствие патриотизма. В синяках и слезах избитый мальчуган поплелся домой. А через некоторое время за его спиной, в глубине леса сильно громыхнуло.

— Взрывом мины всех моих дружков разметало в клочья по поляне. А на мне ни царапины… — Славик вздохнул и пояснил: — Мне знакомый поп говорил, что ангел-хранитель у меня сильный. Так что я никогда не волнуюсь перед опасным делом. Когда в «учебке» к первому парашютному прыжку готовились, так многие парни всю ночь перед этим не спали. Рассказывали друг другу страшные случаи, как у кого-то там парашют не раскрылся. Кореш мой на завтрак из-за сильного мандража вообще ничего есть не мог. В самолете тоже потом многие тряслись. А мне хоть бы что. Я ведь знаю, что я везунчик. В крайнем случае, даже если парашют не раскроется, меня крылатый ангел подхватит и аккуратненько на землю поставит.

Слушая откровения ровесника, Игорь вдруг обратил внимание на трагический голос певицы, изливающийся из динамика подвешенной над водительским местом черно-желтой «Спидолы».[19]

Опустела без тебя Земля…

Как мне несколько часов прожить?

Так же падает в садах листва,

И куда-то все спешат такси…

Это песня в исполнении Майи Кристалинской — «Нежность» — Игорю очень нравилась. Но насколько он знал, она была написана в память о погибшем в авиакатастрофе Гагарине. Поэтому теперь — за двадцать минут до взлета ее слова звучали не слишком веселым напутствием.

Между тем они подъехали к стоянке бомбардировщика, вокруг которого царила предполетная суета. Только что от самолета отъехал очередной автозаправщик. Самолет должен был принять в свои баки более 100 тонн топлива. Его место тут же занял «газик» АПА,[20] именуемый в просторечии «батарейкой».

Глава 8

Самолет, на котором предстояло лететь Игорю Нефедову, не имел опознавательных знаков. Номер данного «борта» также был скрыт под слоем свежей краски. Игорь остановился рассмотреть яркую эмблему на носу самолета — прямо под окошком пилотской кабины. К ней по приставной лестнице уже тоже поднимался техник с ведром и малярной кистью. Эмблема представляла собой неестественно длинную мускулистую руку. В ее пудовом кулаке была зажата горсть зигзагообразных молний.

— Ну что, впечатляет? — не без гордости поинтересовался Славик. Он пояснил, что длинная рука символизирует способность нового ракетоносца достать противника в любой части света. Молнии же — это его ракетное вооружение.

— Американцы вроде бы тоже назвали наш самолет «Белой молнией». Машина новая, а неофициальных названий у нее уже добрая дюжина: «Фрегат», «Громобой» и так далее. Но есть у нашей птички и еще одно прозвище, так сказать, народное — «Лука», — с сальной улыбочкой хохотнул радист.

— А почему Лука?

Мячиков пожал плечами.

— За длинную форму фюзеляжа, наверное. За настоящий мужской характер, за способность так далеко вторгнуться во вражескую территорию, что противнику остается лишь расслабиться и получать удовольствие. Ты поэму Баркова читал?

— Нет, — признался Игорь. Хотя его мать одно время преподавала русскую литературу в школе. Тем не менее поэзию он с детства не слишком любил.

Стараясь перекричать запущенные техниками двигатели, юный скоморох в шлемофоне вместо шутовского колпака процитировал читанные им в самиздате вирши запрещенного пиита:[21]

— Тебя, х… длинный, прославляю, тебе честь должно воздаю! — после чего уже серьезно добавил. — А, в общем, машина у нас действительно выдающаяся. Это большое везение служить на флагманском корабле ВВС.

Самолет действительно поражал своими размерами и чистотой линий. Выкрашенный в ослепительно белый цвет, остроносый, с изменяемой геометрией крыла, он даже на земле напоминал стремительную и благородную птицу. Это был новейший бомбардировщик-ракетоносец — очень скоростной, способный прорваться даже через самую мощную ПВО, просто прошив ее на огромной скорости насквозь. При необходимости самолет мог лететь примерно 15–20 минут на рекордной скорости в три маха.[22] Турбореактивные двигатели сверхзвукового бомбардировщика были оборудованы особыми форсажными камерами. Форсаж обычно применялся экипажем на взлете и для разгона машины до сверхзвуковой крейсерской скорости. А также для того, чтобы прорвать ПВО противника или оторваться от преследования истребителей.

Благодаря своим уникальным характеристикам самолет мог решать широкий круг задач. Конечно, главным его предназначением было нанесение ядерного удара по территории главного противника в случае начала большой войны. Но машина также могла эффективно использоваться в качестве «убийцы авианосцев» против крупных соединений вражеских кораблей. А также в качестве дальнего фоторазведчика. Для этого под фюзеляж подвешивались несколько контейнеров с широкообъективной фотоаппаратурой высокого разрешения для панорамной детализированной съемки объектов в далеком тылу врага.

Только одна эскадрилья во всех Военно-воздушных силах достигла состояния боеготовности на новейших бомбардировщиках. Игорю предстояло лететь на борту 03, то есть всего лишь третьей серийной машине. Значительную часть летного времени этот воздушный крейсер выполнял роль летающей испытательной лаборатории, в которой обкатывались новые технологии. А вообще во всех ВВС таких машин было только пять. Приказ о вылете суперсекретного ракетоносца мог отдать только лично министр обороны или главком ВВС. Нередко такое решение принималось на уровне ЦК.

Характеристики готового изделия намного превзошли условия технического задания, выданного шесть лет назад Министерством обороны известному конструкторскому бюро на перспективный бомбардировщик, способный нести крылатые ракеты. По мнению экспертов, готовое изделие лет на двадцать опередило свое время. Это был грандиозный скачок в идущем военно-техническом соревновании с Западом.

Очень многое в этом самолете было в новинку: он был построен из титанового сплава и экспериментальных композитных материалов. При полете на скорости свыше 3000 км/час поверхность фюзеляжа моментально разогревалась до 400 градусов. Поэтому фюзеляж и крылья изготавливались из экспериментальных жаропрочных материалов. Для обеспечения приемлемых температур воздух внутри пилотской кабины охлаждался кондиционером, тепло из кабины переносилось на топливо через теплообменник, находящийся перед силовыми установками.

Специально для пилотов Институтом авиационной и космической медицины совместно с несколькими военными НИИ[23] были разработаны комбинезоны, сохраняющие постоянную температуру тела и не допускающие ни перегрева, ни переохлаждения, а также термобелье, тоже обеспечивающее под верхней одеждой комфортный микроклимат. В особых случаях комбинезоны в комплекте с гермошлемами могли превращаться в скафандры полного давления, как у космонавтов.

Вместо обычных троссовых тяг и гидравлических приводов для управления элеронами, закрылками и прочей пилотажной механизацией впервые в мире использовалась электрическая проводка. Все команды пилотов контролировались бортовой ЭВМ.

Некоторые маститые летчики, по 15 лет отлетавшие на обычных машинах, даже отказывались переучиваться на новую технику, говоря: «Не хотим „летать по проводам“. А вдруг сбой в ЭВМ или короткое замыкание в проводах. „Мама“ сказать не успеешь, как наберешь полный рот земли!» Однако на деле новая система оказалась на порядок надежнее прежней. Она была гораздо менее уязвима к боевым повреждениям, имела четырехкратное дублирование. И вдобавок на крайний случай конструкторы предусмотрели резервную механическую аварийную систему управления.

Благодаря внедренным в его конструкцию многочисленным ноу-хау, а также необычной центровке фюзеляжа, мощной механизации крыла и избытку мощности двигателей тяжелый бомбардировщик получил такое чисто истребительное качество, как сверхманевренность. Этот самолет сменил правила игры в воздушном бою. В качестве эксперимента в Летно-исследовательском институте неоднократно имитировалась ситуация ближнего боя тяжелого бомбардировщика с истребителями. В ходе этих необычных поединков экипажу бомбардировщика всегда удавалось «стряхнуть противника с хвоста». Многие наблюдавшие за этими схватками не верили своим глазам, когда впервые видели, что вытворяет в небе остроносый гигант. Например, пилот новейшего ракетоносца мог резко «убрать газ» и одновременно взять ручку управления на себя (впервые на бомбардировщике вместо традиционных для машин данного класса штурвалов использовались рычаги управления истребительного типа), неожиданно для условного противника «подвесив» в воздухе свою стотонную машину. Такой выход на большой угол атаки почти на нулевой скорости, близкой к скорости сваливания, всегда являлся неприятным сюрпризом для преследователей. Ни один истребитель не мог повторить такой трюк на пределе управляемости. Для любого самолета, особенно со стреловидным крылом, положение с высоко задранным носом — смерти подобно. Крылья теряют подъемную силу, что неизбежно ведет к сваливанию в плоский штопор, вывести из которого машину почти невозможно.

Но экипаж новейшего советского ракетоносца ничем не рисковал, ибо их чудо-машина была оснащена специальной компьютеризированной системой предотвращения сваливания в штопор, которая автоматически регулировала обороты двигателей и не только. Самолет мог выполнять маневр уклонения в диапазоне углов атаки от 60 до 70 (градусов), благодаря экспериментальной автоматической системе управления вектором тяги двигателей и установленным в передней части фюзеляжа генераторам вихрей.

Таким образом, пилоты ракетоносца неожиданным маневром просто «проваливали» преследующих их перехватчиков, при этом уверенно держа ситуацию под контролем. Противоядия против такой контратаки не существовало. Охотники и дичь мгновенно менялись ролями. Теперь «стратеги»[24] могли на выбор: обстрелять выскочившую вперед «свору крылатых гончих» ракетами класса «воздух — воздух» либо, не опуская носа своей машины, вывести двигатели на полный форсаж, чтобы резко выйти из боя в крутом наборе высоты. Кто-то из аэродромных острословов даже придумал новому бомбардировщику прозвище «Запредельный четырехмоторный истребитель». И трудно было сказать, чего было больше в этом неофициальном названии — иронии или правды.

Такой самолет заслуженно вызывал гордость за державу. В программу его строительства было вовлечено огромное количество предприятий. Можно сказать, что весь Союз работал над этой машиной. Бюджеты большинства стран мира просто не потянули бы такой проект. Даже в кооперации друг с другом. Известна масса примеров, когда далеко не бедные западноевропейские страны пытались совместно делать современную боевую машину, но в итоге консорциум разваливался. В условиях демократического плюрализма мнений собственные же парламенты и оппозиция вынуждали правящий кабинет в целях экономии выходить из баснословно дорогого проекта.

Так, например, строился знаменитый истребитель-бомбардировщик «Торнадо». Вначале участниками программы были шесть стран. Но затем под нажимом критики в своих странах от дальнейшего участия в проекте отказались Бельгия и Канада. Потом ушла голландская компания «Fokker». В итоге перспективная разработка едва не была похоронена.

Лишь две супердержавы могли позволить себе вкладывать миллиарды долларов в разработку и производство суперсамолетов. Стоимость одного бомбардировщика составляла, в расчете на главную мировую валюту, более пятидесяти миллионов долларов. И это без учета астрономических расходов на разработку нового флагмана советской военной авиации.

В это самое время американцы тоже, не считаясь с расходами, делали свой суперсамолет — стратегический разведчик Lockheed SR-71, впоследствии ставший широкоизвестным под названием «Черная птица». По многим своим характеристикам он вполне был сравним с русской «Белой молнией».

Правда, экономике США такие проекты шли на пользу. Благодаря им открывались десятки тысяч новых рабочих мест, в национальный бюджет текли полноводные налоговые реки. Хотя и в Вашингтоне многие конгрессмены критиковали программу Lockheed SR-71 за ее сумасшедшую дороговизну. Один полет «Черной птицы» обходился налогоплательщикам в 8 миллионов долларов.

Однако, несмотря на колоссальный военный бюджет страны, уровень жизни большинства граждан США оставался одним из самых высоких в мире. В СССР же непропорционально огромные расходы на «оборонку» приводили к захирению других отраслей народного хозяйства и порождали жуткий дефицит товаров народного потребления. Дошло до того, что даже за туалетной бумагой, не говоря уже о колбасе и качественной одежде, люди выстраивались в полукилометровые очереди. Тем не менее руководство страны не собиралось давать фору американцам в развернувшейся гонке вооружений. Читая секретные сводки КГБ о недовольстве населения тотальным дефицитом и ростом цен на мясо, масло и другие товары первой необходимости, Хрущев часто повторял: «Надо интересы всего народа ставить выше мелкособственнических интересов конкретной человеческой единицы». Разумеется, Никита Сергеевич не знал, что он в этот момент фактически цитировал знаменитое изречение Гитлера, которое в Третьем рейхе было растиражировано в миллионах открыток, пропагандистских брошюрок и газетных статей. По-немецки оно звучало так: «Du bist nichts, dein Volk ist alles» или «Ты — ничто, твой народ — это все».

* * *

Шли последние приготовления к взлету. Командир уже расписался в предполетном акте за то, что принял у механиков исправную машину. А рядом с Игорем штурман как ни в чем не бывало договаривался с краснолицым мужиком в черной робе техника послезавтра съездить вместе на рыбалку. Наблюдая за тем, сколько эмоций летчик вкладывает в свои требования непременно ехать на какую-то Комаровку, а не на Медвежье озеро, становилось понятно, что предстоящей рейд на другой конец света выглядел в глазах профессионалов обычной рутинной работой…

Перед тем как занять свое место в кабине, Игорь на секунду задержался у трапа, спущенного вертикально вниз из люка в полу кабины. Его внимание привлекли облака, которые словно пылали алым пламенем в багровом небе. Они напоминали горящие после грандиозной морской баталии парусники.

Утро было так плотно наполнено разными событиями и переживаниями, что до сих пор Нефедову было просто некогда поднять глаза вверх. А тут такое необычное светопреставление. Солнечный диск уже поднялся над кромкой дальнего леса. Он имел цвет расплавленной магмы. Солнце подсвечивало своим красным светом низкие облака. Отражаясь от них, этот необычный свет окрашивал все вокруг в багровый цвет. «Просто день будет жарким», — сказал себе Игорь, не желая задумываться о том, что еще может сулить в начале пути «кровавый рассвет».

* * *

Оказавшись в кабине, Игорь первым делом отметил, что инспектора здесь явно ждали: не было заметно обычных «фенечек» — безделушек, талисманов, легкомысленных переводных картинок, которыми летающая братия любит украшать свои рабочие места. «А вообще здесь довольно комфортно, не то что в тесной кабине истребителя», — с любопытством осматриваясь, заключил Нефедов. При проектировании нового бомбардировщика конструкторы учли естественные потребности людей, вынужденных по многу часов находиться в стесненных условиях боевой рубки воздушного корабля. Высота потолка в кабине позволяла летчикам в многочасовом полете встать в полный рост, чтобы размять затекшие конечности.

Впервые в отечественном боевом самолете была предусмотрена нормальная туалетная кабинка с унитазом, в котором использовался специальный химический реагент. А ведь на других машинах дальней авиации офицерам, чтобы сходить по нужде, приходилось прибегать к довольно унизительной процедуре использования на глазах у коллег специального ассенизационного контейнера.

За пилотской кабиной был устроен небольшой камбуз с плитой, на которой можно было согреть суп-концентрат.

Игорь расположился в инспекторском кресле — позади обоих пилотов и сидящего в носу штурмана. Справа от Нефедова находился объемный пульт бортинженера. Позади лейтенанта, во втором отсеке, за перегородкой находился оператор ракетного вооружения и РЛС, и там же сидел за маленьким столиком с аппаратурой радист.

С оператора был спрос особый. Он принимал у техников-оружейников ракету, которой предстояло ликвидировать Арройю. Но не было заметно, чтобы он волновался по поводу своего «хозяйства». Хотя Игорю за его короткую службу в авиации не приходилось слышать, чтобы трехметровой стальной трубой, снабженной двигателем, можно было попасть за десятки километров с громадной высоты в точечную цель. Это все равно что кинуть с крыши небоскреба пятикопеечную монетку в надежде, что она приземлится в шляпу нищего, сидящего на уличном тротуаре в соседнем квартале. Тут требовалась запредельная микронная точность. Трудно было поверить, что такое возможно. Всего несколько сантиметров отклонения от траектории на высоте 10 километров, вызванные перепадами атмосферных температур или порывом ветра, могли вылиться в десятки, если не сотни метров промаха. Но отвечающий за пуск чудо-оружия специалист просто излучал спокойную уверенность. Он пояснил представителю ГРУ, что на этот случай его «малышка» снабжена корректирующими двигателями. Рассказчик очень забавно движениями рук, с помощью имитирующей «голос резервных движков» озвучки продемонстрировал, как кратковременными включениями справа и слева они скомпенсируют отклонение:

— Пым-пым, и малышка снова вернется на свою дорожку. У нее в головке расположен хоть и маленький, но очень смышленый «мозг» на интегральных кремниевых схемах. А ее вестибулярному аппарату на гироскопах позавидует любой космонавт…

Оборонительное вооружение на самолете отсутствовало. Да в нем и не было нужды. Скорость и высота и так делали самолет практически неуязвимым. Впрочем, отсутствие пушек с лихвой компенсировалось наличием мощных средств радиоэлектронного противостояния и пассивной обороны — тепловых ловушек и дипольных отражателей, способных сбить с толку любую вражескую ракету, если она подойдет к самолету достаточно близко.

Оборудование радиоэлектронной борьбы обеспечивало ракетоносцу практически стопроцентную защиту от главного врага боевого самолета — наземных ракетных комплексов. Недавние полигонные испытания продемонстрировали, что даже когда новая машина обстреливалась сразу несколькими ракетными комплексами типа С-75, она уверенно избегала поражения. Экипаж стремительной, словно комета, машины, несущейся на высоте 26 километров, только фиксировал многочисленные пуски ракет, упиваясь чувством собственной неуязвимости…

В кабине вновь неожиданно возникла так встревожившая недавно Нефедова тема. Посреди стандартной процедуры предстартовой проверки правильности работы всех бортовых систем командир корабля вдруг невесело усмехнулся собственным мыслям и, поблескивая стальными коронками, загадочно пробасил:

— М-да, как говорится, любите, девушки, сюрпризы… А кстати, лейтенант, говорят на позапрошлой неделе разведчик там, куда мы сегодня потопаем, растворился без следа. Вроде ссылаются на тайфун…

Игорь сделал удивленное лицо. Он уже имел достаточно неприятностей из-за этой истории и не собирался наступать на одни и те же грабли во второй раз. Однако не прошло и трех минут, как командир вновь затронул тревожащий его вопрос. Выслушав доклады членов своего экипажа о готовности к взлету, майор Кабаненко пояснил:

— Командира пропавшей «тушки» я знал лично — учились вместе. Толковый мужик, заместитель командира полка по летной работе, летчик-снайпер, одно время испытывал новую технику. Я ему домой позвонил, жена в истерике. Ей про какой-то тайфун наплели. А мне знакомые синоптики говорят, что погода там была «миллион на миллион». Ураган стороной прошел… Может, ты чего скажешь, лейтенант. Все-таки разведка… Нам сегодня тем же маршрутом топать… Как говорится: «знал бы, где упал, соломку подстелил».

— Мне ничего не известно.

От глаз майора не могло ускользнуть, что, отвечая ему, лейтенант отвел глаза в сторону. «Вот ты какой! — впервые неприязненно подумал о чужаке командир экипажа. — Вроде свой — из ВВС, а себе на уме… Ну-ну… Давай, шифруйся дальше… Значит, прогуляемся вслепую. Только ведь и ты с нами в одной лодке…»

Между тем все было готово к старту.

— Внимание! — объявил командир и изобразил станционный колокол: — «Дзынь-дзынь-дзынь». Третий звонок. Всем пассажирам просьба занять свои места, провожающим покинуть вагоны. Провожающие дамочки, просьба не забывать в вагонах своих болонок. Остающиеся господа, доставайте носовые платочки и держитесь подальше от стоп-крана.

— Ту-ту! — из-за спины Игоря пропел паровозным гудком Славик.

— Поезд отправляется, — снова объявил командир.

Многотонная махина плавно тронулась с места.

— Чу-чух-чух, — весело запыхтел бортинженер.

Самолет выкатился из капонира и поехал по рулежным дорожкам к взлетно-посадочной полосе.

Несмотря на огромные размеры, многотонная машина легко оторвалась от земли. Они быстро набирали высоту. Справа в синеватой дымке виднелась Москва. На высоте около 11 000 метров самолет преодолел звуковой барьер и вскоре достиг крейсерской скорости. При переходе на сверхзвуковую его крылья приняли более обтекаемую стреловидную форму. Игорь профессиональным взглядом наблюдал за работой пилотов. У него создалось впечатление, что управляемость тяжелого бомбардировщика на уровне истребителя. Вскоре Игорь смог в этом убедиться лично, когда второй пилот отправился в уборную, а его пригласил на свое место. Пока еще не был включен автопилот, командир позволил Нефедову поработать с ручкой управления.

Вообще-то стандартно на дальнее патрулирование в Атлантику или Тихий океан бомбардировщики этой авиачасти летали через Баренцево море или море Лаптевых. Обычный полет над нейтральными водами Северного Ледовитого и Тихого океанов мимо Аляски и Японии и далее мог продолжаться 20–25 часов. По пути экипажу приходилось выполнять многочисленные дозаправки в воздухе, встречаться с натовскими истребителями.

Но в данном случае большой окружной путь был неприемлем, в первую очередь по соображениям секретности. Согласно плану операции, следовало нанести за десятки тысяч километров быстрый колющий удар. Для этого был проложен и согласован с союзниками специальный маршрут — напрямик к цели через Болгарию и Египет, далее над Красным морем в Индийский океан. Последняя поворотная точка маршрута перед входом в зону ожидания — у побережья Африки. Здесь торможение и дозаправка в воздухе.

После того как радист самолета примет особый код, подтверждающий разрешение на выполнение задания, самолет должен войти в пространство африканского государства, произвести пуск ракеты и сразу уходить. Оказавшись снова над нейтральными водами, следовало снизиться до предельно малой высоты в 200 метров, чтобы не давать отметки на радарах присутствующих в этом районе иностранных кораблей и самолетов, и уносить ноги со скоростью 900 километров в час.

Самым сложным в этом полете для Нефедова, кажется, была необходимость чем-то занимать себя в пути, чтобы убить время вынужденного безделья. Уже был прочитан от корки до корки старый номер журнала «Юность», которым снабдил Нефедова Славик, выпито три пластиковых стаканчика кофе из термоса бортинженера, а конца этому путешествию все не было видно.

Периодически второй пилот или штурман информировали представителя ГРУ о ходе выполнения задания. Пока все шло в штатном режиме, Нефедову полагалось только наблюдать, ни во что не вмешиваясь. Так он и поступал. Чтобы чем-то занять голову, Игорь стал думать о предстоящем вечером свидании с Мариной. В нагрудном кармане его оставшейся на аэродроме куртки лежали билеты на киносеанс какой-то сопливой индийской мелодрамы. Игорь и не заметил, как снова заснул под убаюкивающий гул турбин.

Его разбудил второй пилот. Выяснилось, что из Москвы все время приходят противоречивые распоряжения. Когда ракетоносец находился над Средиземным морем, неожиданно пришло сообщение следующего содержания: «Временно прекращайте движение по маршруту, вставайте в круг и ожидайте дальнейших приказов». Около сорока минут самолет описывал гигантские круги, бесполезно сжигая сотни галлонов керосина, в ожидании непонятно чего. Затем поступила новая вводная: садиться на военной авиабазе под Киром. Все это напоминало большую склоку придворных партий. Похоже, на самом верху нашлись желающие вновь разыграть уже почти битую карту одиозного африканского царька в борьбе за влияние на нового Генсека Леонида Брежнева.

— Большая политика! — только развел руками майор Кабаненко в ответ на недоумевающие взгляды подчиненных. — Мы ведь, братцы, — последний довод королей. Пока существует возможность договориться, они там у себя на Олимпе пытаются это сделать.

Сразу после посадки сверхсекретного русского «бомбера» египтяне закатили его в ангар, вокруг которого выставили двойное оцепление солдат. Уже ожидающий прибытия соотечественников атташе ВВС советского посольства усадил экипаж в свою огромную машину американского производства и повез на посольскую виллу, расположенную на берегу моря. Здесь летчикам предстояло ожидать, пока на уровне ЦК, Министерства обороны и КГБ все-таки сумеют окончательно договориться. Впрочем, после утомительного многочасового полета все были рады беспечно потягивать коктейль возле голубого бассейна с видом на море. Во всяком случае, особого энтузиазма, как можно скорее вернуться обратно в самолетную кабину, никто открыто не проявлял. Конечно, все они люди военные, и если прикажут, то сразу ответят «есть», но к чему суетиться, если есть возможность немного покейфовать на берегу экзотического теплого моря.

Атташе развлекал коллег рассказами о местной жизни, обещал на следующий день свозить на своей машине к пирамидам, если вопрос об их вылете будет отложен надолго. Но планам этим не суждено было осуществиться. Через несколько часов пришел приказ срочно вылетать.

На египетском аэродроме творилось нечто невообразимое. По летному полю сновали техника и люди. Над головой барражировали вертолеты. Можно было подумать, что на страну вероломно напали злейшие враги всего арабского мира — израильтяне. Однако причиной всей этой суеты был один вылетающий русский самолет.

К прибытию экипажа тягач уже вытянул ракетоносец из ангара. Крылатую машину срочно дозаправили. Можно было выруливать на старт. Но тут выяснилось, что куда-то запропастился Славик Мячиков. Пока прощались возле самолета с гостеприимными хозяевами из советского посольства, радист крутился здесь же, а как стали занимать свои места в кабине, выяснилось, что «Шурика» нет…

— Где этот любитель сувениров? — медленно свирепел командир. — Говорил же себе: надо на все время стоянки от греха запереть обормота в самолете! Не послушался внутреннего голоса и вот-те, пожалуйста, где его теперь искать?

В глазах второго пилота лукавая настороженность. Остальные тоже добродушно гадают про себя, что на этот раз выкинет «Шурик». Диспетчерская вышка уже во второй раз недоуменно запрашивает: «Почему не взлетаете?»

Наконец, в люке появляется сияющая физиономия Славика.

— Михалыч, смотри! — радостно объявляет Мячиков, демонстрируя командиру и всем остальным какой-то пакет. — За такую рубашку в Москве полтораста «рэ» спекулянты дерут.

— На что выменял-то? — сразу поинтересовался бортинженер.

— Почему выменял! — обиделся радист. — Мы что, бедуины какие-то натуральным обменом заниматься?

Мячикову не терпелось поскорее примерить обнову, и он тут же принялся рвать целлофановую упаковку. Глаза его при этом блестели.

— А тебе известно, что иностранную валюту из НЗ[25] по возвращении на базу придется до последнего цента и тугрика сдать в финчасть? — вкрадчиво поинтересовался у парня майор Кабаненко.

— Ничего! — беззаботно отмахнулся Славик. — Могут у нас, в конце концов, случиться непредвиденные расходы во время незапланированной посадки?

— А ведь он прав, — с энтузиазмом поддержал Шурика бортинженер. — Впервые сели в капстране и даже сигарет хороших не купили.

— Ничего, — ласково осадил инженера командир. — «Беломор» покуришь, если не хочешь, чтобы тебя затаскали за растрату казенных средств.

Между тем охваченный покупательским ажиотажем Шурик взахлеб рассказывал о только что сделанном открытии:

— Мужики, тут, оказывается, у всех местных офицеров и сержантов своя торговлишка в городе имеется. У кого лавка, у кого «шопик» какой. Стоило мне отойти на десять шагов от самолета, как ко мне тут же подвалил какой-то местный торгаш в хаки и принялся доставать из сумки всякие шмотки, японские часы, женскую косметику. И на смеси ломаного русского и английского мне лапочет: не желаете ли господин это, не желаете ли то?

— А где этот купец сейчас, ушел, что ли? — заинтересованно осведомился оператор по вооружению. — Я бы тоже жене хороший подарок хотел привезти.

— Я ему только свистну, он тут же снова нарисуется, — уверенно заявил Мячиков. — Мы со своими долларами для местных, как продавцы печенки для уличных котов.

Некоторое время майор флегматично наблюдал за зреющим на его корабле бунтом. Прилетевшие из страны, где пустые магазинные прилавки являлись нормой жизни, летчики азартно обсуждали возможную перспективу шопинга.

И тут с Мячиковым вышел комичный конфуз. Достав из упаковки обещанную ему английскую нейлоновую рубашку, он вдруг обнаружил, что держит в руках женскую блузку из стопроцентного египетского хлопка с кокетливым бантиком, перламутровыми пуговками и рюшечками…

После того когда сил хохотать над незадачливым покупателем больше ни у кого не осталось, наступил момент для вынесения приговора.

— И что мне с тобой делать, король барахолок? — чуть склонив голову набок, командир с задумчивым прищуром разглядывал зачинщика чуть было не вспыхнувшего финансового мятежа.

— Командир, а ты прикажи ему в будущее воскресенье явиться в этой обнове на танцевальный вечер в Дом офицеров.

Последовала новая волна шуток и острот в адрес «туриста». Но вскоре всем стало не до смеха…

Уже поглядывающие в сторону Запада коварные сыны Востока так торопились поскорее выпроводить самолет русских союзников, что чуть не угробили его на взлете. Из-за ошибки местного диспетчера курс взлетающего ракетоносца неожиданно попытался пересечь военный вертолет.

Шасси самолета уже оторвались от полосы, а его двигатели вышли на режим взлетной мощности. Для любого другого многодвигательного большого самолета, загруженного под завязку топливом, такая незапланированная встреча закончилась бы катастрофическим столкновением. Выполнить эффективный крен уклонения не позволяла находящаяся всего в пятнадцати метрах под крылом земля. Спасла уникальная сверхманевренность новейшей машины. Матюгнувшись, командир рывком двинул ручки управления двигателями до отказа вперед, одновременно штурвалом на себя выводя машину на максимально большой угол атаки. Имея запас по тяге двигателей, они буквально с ходу перепрыгнули винтокрылую преграду. Однако запаниковавших вертолетчиков это не спасло. Шарахнувшись в сторону от мчащейся навстречу с оглушительным ревом белой громадины, «вертушка» зацепила лопастями несущего винта радиовышку.

Правда, падения и последующего взрыва злополучного вертолета экипаж советского военного самолета уже не видел. О трагической развязке досадного происшествия сообщил экипажу Мячиков, который еще долго слушал заполнившие радиоэфир вопли египетских диспетчеров и командиров, среди которых иногда звучали проклятия в адрес русских летчиков.

После взлета экипаж вначале взял обратный курс на Россию. На египетской авиабазе должны были думать, что русский ракетоносец выполнил учебное задание и возвращается на базу. Слишком высока была вероятность того, что кто-нибудь из местных военных оперативно «сольет» информацию о визите советского стратегического бомбардировщика тем же израильтянам. А от них важные сведения быстро попадут к американцам.

Но над Средиземным морем огромная белая птица совершила стремительный нырок с десяти километров до двухсот метров и с перегрузкой в две с половиной G понеслась над самыми волнами к своей цели.

Оставшийся участок маршрута прошли без осложнений. В зоне ожидания у африканского побережья состоялось рандеву ударной машины с уже поджидающим ее летающим танкером. Стыковка с заправщиком сильно осложнялась тем обстоятельством, что сближение с ним приходилось выполнять в условиях полного радиомолчания. Экипажи обоих самолетов сильно нервничали. Необходимо было спешить: в любой момент на ракетоносце могли принять кодовое сообщение из Москвы, означающее, что необходимо немедленно начинать то, ради чего сюда собственно и прокрался самолет-убийца. Между тем ветер усиливался, океанская поверхность приобрела свинцовый цвет и покрылась белыми гребешками волн. Там внизу начинался шторм.

Экипажу ракетоносца долго не удавалось попасть своей заправочной штангой в приемный конус топливного шланга танкера. Игорь напряженно следил за усилиями коллег. Даже групповой пилотаж истребителей не требовал такой микронной точности и стальной выдержки, как стыковка на высоте десяти километров. Это была ювелирная работа. Даже в идеальных условиях она требовала от экипажей обеих машин высочайшего профессионализма. В шторм же выполнять воздушную заправку было все равно что пробовать вдеть нитку в иголку на скачущем галопом жеребце. Только пилотам удавалось хорошо прицелиться и подойти к «дойной корове», как внезапный порыв ветра отшвыривал огромную машину в сторону или того хуже — прямо на крылатый танкер.

— Совсем папой в маму попадать разучился! — скрипел зубами командир, в который раз прицеливаясь заправочной штангой к приемному конусу.

У обоих пилотов пот струился по лицам, хотя в кабине было совсем не жарко.

Наконец стыковка состоялась. Весь процесс подхода к заправщику, перекачки топлива и расцепления занял не 10 минут, как было положено по нормативу, а в три раза больше.

Наконец, воздушный танкер, отдав доставленное топливо, отвалил. Он еще не исчез из виду, когда Мячиков сообщил, что получил долгожданный сигнал.

— Работаем! — решительно объявил командир.

Игорю передалось общее возбуждение. Вот оно и началось — то, ради чего они преодолели огромное расстояние. А еще было приятно осознавать себя в данных обстоятельствах в машине, способной при необходимости оторваться от любого перехватчика и взобраться на недоступную для наземных ракет высоту, да еще в одной компании с хроническим везунчиком Мячиковым…

26 марта 1952 года, Центральный аэродром, Москва

Отправляясь вместо своего подчиненного в Москву, Борис Нефедов понимал, что летит в неизвестность. Характер у Сталина-младшего был неуравновешенный, взрывной. Часто находясь в раздраженном состоянии, Василий не ограничивался устным разносом чем-то провинившегося перед ним человека, а пускал в ход кулаки. Однажды на глазах Нефедова пьяный командующий вместе с несколькими своим охранниками-грузинами жестоко избивал привязанного к стулу офицера своего штаба, обвиняя его в тайной работе на Лаврентия Берию, которого ненавидел. Приказать заковать арестованного Леню Красавчика в цепи-кандалы, это тоже было в стиле самого молодого генерала Советской армии.

Борису Нефедову оставалось лишь гадать, как почти потерявший терпение «Принц» поступит с ним после того, как Нефедов не выполнил в срок его поручение и посмел отменить приказ об аресте одессита.

Но чем бы это ни грозило, необходимо было не мешкая встретиться с грозным в гневе, но отходчивым шефом, пока тот не начал «махать шашкой».

Нефедов вспомнил, как, напутствуя его на это задание, Василий намекнул, что лучше Борису и его людям застрелиться, чем возвращаться обратно в Москву не солоно хлебавши.

Во что бы то ни стало требовалось выторговать у начальства еще дней шесть на выполнение приказа. «Даю слово, Василий Иосифович, что лично пригоню „Сейбр“ со всеми его секретами на этот самый аэродром, или прикажите своим нукерам отвести меня вот за тот ангар и шлепнуть», — мысленно репетировал свою речь Нефедов под монотонный гул двигателей личного самолета командующего ВВС столичного округа.

Борис надеялся, что, получив радиограмму от экипажа своего персонального Ли-2 о том, что они имеют на борту «Анархиста», импульсивный генерал лично приедет на аэродром разобраться с ним.

Но самолет никто не встречал. Более того, Бориса даже не арестовали. После посадки грузины из охраны командующего, которые арестовывали Леню Красавчика, сели в поджидавший их автомобиль и укатили. Члены экипажа Ли-2 тоже ушли. Борис остался один на летном поле. Прибывший с фронта офицер ожидал чего угодно: театрального ареста прямо возле трапа со срыванием погон и отборными оскорблениями в лицо, пыток в тюремном подвале. Но то, что о нем вот так забудут сразу после посадки, прошедший огонь и воду ветеран предвидеть не мог.

По дороге к проходной аэродрома одинокий пассажир поравнялся с двумя механиками, которые ремонтировали мотор старенького «Дугласа». Еще издали вдруг услышав, что в разговоре они упомянули его фамилию, Борис замедлил шаг. Любопытно узнать, что о тебе говорят за глаза. К своей известности Борис относился без особого восторга, считая, что: «Слава — это продажная женщина, которая может доставить тебе удовольствие, а заодно заразить дурной болезнью». Но с другой стороны, за то время, что его не было в Москве, здесь многое могло измениться. Лучше быть заранее готовым к неприятным сюрпризам.

Тот из техников, что, стоя на высокой стремянке, возился в раскуроченном двигателе, говорил назидательно, не отрываясь от работы, подающему ему инструмент молодому помощнику:

— Так что учись нашему ремеслу, Гриша, и никогда не лезь в начальство. Неблагодарное это дело. Вон, слышал я на днях, что самого Нефедова командующий с должности снял. А это я тебе скажу — фи-игу-ура!

Занятый работой пожилой техник не видел Бориса, а его молодой напарник, похоже, лишь недавно прибыл из «учебки» и не знал в лицо знаменитого «Анархиста».

Впечатленный рассказом наставника о знаменитом асе, молодой механик негодовал:

— Они что там, все рехнулись, такого человека увольнять! Вот уж взаправду в народе толкуют, что на Руси только мертвым почет, а живым героям весь свой век мыкаться.

— Это верно, — согласился пожилой механик и, крякнув, повеселел: — Эх, сейчас бы водочки: выпили бы за такого человека.

— И куда теперь этого Нефедова?

— Откуда нам знать — мы люди маленькие. Только я так кумекаю, что вряд ли его совсем из авиации спишут. Наш Васька «Красный»[26] покуражиться любит. Разжалует из полковников и посадит на «транспортник» вторым пилотом. А то и на ассенизаторской бочке дерьмо заставит возить простым шоферюгой.

— Как же так можно! — простодушно возмутился парень.

— Э, паря, у нас все можно. Прикажут — петухом запоешь, несмотря на лампасы… Ну-ка, Гришаня, подай-ка мне ключ на десять.

— И за что его сняли?

— Да знамо дело, из-за чего у этих генералов да полковников склоки меж собой выходят: либо по пьяни рассобачились, либо бабу не поделили. Мужики они молодые, хоть и при чинах.

Седовласый работяга на стремянке на секунду оторвался от починки топливного насоса и уже открыл рот, чтобы еще что-то сказать помощнику. Но тут его взгляд наткнулся на присутствующего поблизости Нефедова. Обнаружив прямо перед собой «в партере» обсуждаемую персону, рассказчик чуть не свалился со стремянки. Борис даже бросился ему навстречу, чтобы поймать в случае падения. Но механик сумел восстановить равновесие и испуганно гаркнул:

— Здравия желаем, товарищ…

Мужик запнулся, пытаясь вспомнить, в каком звании нынче ходит знаменитый на все ВВС ас.

По живописному обмундированию неизвестно откуда свалившегося сюда легендарного летчика определить это было невозможно. Костюм сбежавшего в самоволку «китайского добровольца» являл собой причудливую смесь китайского офицерского обмундирования и добротных американских вещей, купленных в лавках Харбина. На весь период фронтовой командировки иметь на форме знаки различия Борису не полагалось.

Впрочем, никогда не гнавшийся за чинами недавний штрафник нисколько не смущался своего «партизанского» вида. Такое положение вещей даже подразумевало немалые преимущества. Когда на плечах нет полковничьих погон, можно многое себе позволить. Борис сейчас бы даже с удовольствием выпил с этими мужиками, если бы не необходимость срочно явиться пред грозные очи высокого начальства.

— Вольно, папаша, — объявил он стушевавшемуся пожилому механику, — к чему такие формальности. Сам же говоришь, что я по пьянке погорел, да из-за баб. А с разжалованными за аморалку можно особо не церемониться.

— Виноват, товарищ подполковник! — испуганно хлопая ресницами, вдруг вспомнил последнее звание Нефедова механик. — А мы вот с напарником регламентные работы с утра проводим.

— Хорошее дело!

Летчик скалил зубы и щурился на механика каждой черточкой своего лица — весело и нагло.

— Только пить за помин души вновь преставившегося раба божьего Борьки Нефедова, как видишь, рановато. Ты мне лучше скажи, папаша, за что мне отставка вышла. А то меня начальство уведомить забыло.

Пришлось механику рассказать о приказе, который он своими глазами видел на доске объявлений в канцелярии своей части. По словам техника, в нем черным по белому было сказано об отстранении подполковника Нефедова от должности инспектора по технике пилотирования и воздушной стрельбе в связи с низкими профессиональными качествами.

Прямо с аэродрома Борис попытался прорваться на прием к шефу, но капитан в приемной командующего после доклада начальству вышел к Нефедову с каменным лицом. Он сообщил, что пока его принимать не велено. Сколько продлится это «пока», генеральский адъютант не уточнил.

Ревнивый и щедрый к своим фаворитам, Василий был абсолютно безжалостен к тем, кто попадал к нему в немилость. Борис сразу почувствовал на себе, какова она — царская опала. В этот же день комендант общежития, в котором Нефедов жил с семьей до ареста Ольги и отъезда в командировку, объявил Борису, что он выселяется, как выведенный за штат офицер. Тут же в комнате появились трое солдат, которые в пять минут вынесли на улицу все вещички бывшего высокопоставленного офицера.

Встал вопрос, у кого остановиться, пока в высоких сферах будет решаться его вопрос. Нефедов пошел по знакомым и друзьям в поисках ночлега. Но многие из тех, кто еще недавно настойчиво искал дружбы влиятельного соратника «кронпринца», теперь под благовидными предлогами не пускали его дальше порога. Выжидая, чем кончится дело, пока армейская номенклатура всех мастей выделяла адреналин. От всех этих ссылок на внезапно наехавших родственников из провинции или заразного больного в доме создавалось ощущение, будто кто-то оправился у тебя в душе.

Только старый фронтовой товарищ еще по Испании не посмел не пустить в дом того, кто несколько раз спасал ему жизнь в мадридском небе.

Но и этот мужик отнюдь не робкого десятка не понимал пофигистского спокойствия бывшего однополчанина.

— Он же Ста-али-н! — тыча пальцем в потолок, богобоязненно восклицал хозяин квартиры.

— Ну и что, что Сталин, — спокойно отвечал Борис, нарезая колбасу. Уже был разлит по стаканам принесенный с собой Нефедовым коньяк.

— Да за ним же его отец — единоличный хозяин многомиллионной армии, госбезопасности, лагерей. Да этот Васька тебя в порошок.

— Да нет, он от природы мужик не злой, — не согласился Нефедов. — У него зубы мелкие, плохие. А я давно заметил, что если у человека зубы не напоминают крепкие звериные клыки, значит, от природы он не хищник. Это бесконтрольная власть и людское лизоблюдство его испортило.

— Ну ты даешь! — подивился наблюдательности бывшего сослуживца хозяин. — Только что ты мне ни говори, а меня от одной его фамилии дрожь пробивает.

Старый фронтовой товарищ отвел глаза и вдруг с размаху зло ахнул пудовым кулачищем по столу, так, что посуда в буфете задребезжала:

— Страшная штука этот страх, Боря. Я когда с отрубленной осколком ступней в горящем «ишачке»[27] пару «мессеров» за собой волочил над Брестом, так не боялся, как теперь, когда ты тут у меня сидишь. Ты ведь знаешь, я из боя с поджатым хвостом никогда не бегал, от лобовых атак тоже не уклонялся. И когда после фронта в горкоме начинал — с гордо поднятой головой по первости ходил… Страх потом пришел, когда на моих глазах с честных людей мясо живьем стругали. Это на фронте смерть быстрая. А на «гражданке» принято убивать медленно, никуда не спеша.

Хозяин дома рассказал, как в течение нескольких месяцев наблюдал за гражданской казнью невиновных людей, фронтовиков, партийцев с многолетним стажем. Один поплатился за то, что во время выступления на митинге сослался на какого-то британского экономиста, жившего еще в XVIII веке. Второй слишком любил носить американские костюмы.

Вначале приговоренных прорабатывали на собраниях, заставляли каяться. Разные ублюдки кричали им в лицо всякую мерзость, а парализованные ужасом жертвы только оправдывались и клялись в верности партии и лично вождю. Но и это не помогло… Один сгинул в лагерях. Второму повезло больше, он умер во время очередной проработки и тем спас своих близких.

Словно мстя сбежавшему на тот свет кандидату во «враги народа», на место которого теперь требовалось срочно найти нового человека (органы госбезопасности неофициально спускали в каждую организацию, будь это домоуправление, библиотека или завод, норму, сколько тайных врагов необходимо разоблачить в трудовом коллективе), институтский парком запретил профсоюзной кассе выделять семье покойника 56 рублей на кремацию его трупа.

— Цена человеку у нас 56 рублей, это я теперь знаю точно, — почернел лицом однополчанин. — И если в небе еще можно уйти от расстреливающих тебя «мессеров», то в этой жизни если за тебя возьмутся, то непременно добьют.

В стране началась кампания по борьбе с космополитизмом и низкопоклонничеством перед Западом. Кого угодно можно было обвинить в отсутствии патриотизма и тайных симпатиях к империалистическому противнику: был несколько раз замечен на просмотрах иностранных фильмов, значит, преклоняешься перед буржуазным образом жизни. Рассказал сдуру в курилке коллегам, по каким прекрасным дорогам довелось тебе ездить в Германии в конце войны, будь готов, что кто-нибудь из сослуживцев тут же донесет в известную контору, что ты восторгаешься гитлеровскими автобанами и не веришь в отечественную дорожную отрасль.

Очередная волна репрессий сметала в лагеря тех, кто чудом уцелел в 1937-м и вернулся живым с войны. Но даже не попавшие под каток новых чисток фронтовики часто ломались духовно. Именно такая история приключилась с собеседником Нефедова. Комиссованный из армии по тяжелому ранению, он занимал достаточно ответственный пост в московском горкоме партии и уже не мог представить жизнь без связанных со своей должностью привилегий.

— Честно тебе скажу, Боря: холодный пот прошибает, как представлю, что завтра твой генерал узнает про наши с тобой посиделки и позвонит моему Варфоломееву. А эта сволочь никого не пощадит, чтобы прикрыть бронещитком собственную задницу… Старуху мать жалко, о детях тоже думаю…

Борис махом опрокинул в себя наполненный до краев коньяком граненый стакан и поднялся из-за стола.

— Не рви себе душу, старина, — похлопал он на прощание по плечу поникшего головой друга. — Я все понимаю…

Через несколько часов Нефедов, у которого совсем стало тошно на душе после разговора с фронтовым товарищем, оказался рядом с крупной товарной станцией. Его потянуло окунуться в любимую с юности стихию, чтобы забыться на время.

Вот знакомый с детства лаз в заборе. Прошло столько лет, а здесь мало что изменилось. Мужчина протиснулся в дыру. На задворках станции, за товарными лабазами, расположилась вокруг костра компания каких-то мужиков, по виду грузчиков. Было очень холодно, и Нефедов спросил разрешения присесть к огню. В кармане у него лежала купленная по пути бутылка коньяка. Борис достал ее и подкинул на ладони.

— Годится?

— Ишь ты, какой важный! — ухмыльнулся здоровенный детина с густой шевелюрой кудрявых черных волос. Похоже, это был бригадир артельщиков. Прочитав этикетку коньячной бутылки, он небрежно зашвырнул ее через плечо в дальние кусты.

— Извини, но мы к такому не привычны.

Внимательно рассмотрев гостя с головы до ног, чернявый поднес ему грязную, наполненную до краев жестяную кружку.

Это было жуткое пойло, но на фронте Нефедову приходилось потреблять еще более брутальные напитки. Среди аэродромной братии всегда находились большие умельцы по части изобретения разных суррогатов под громкими названиями. Чего стоил знаменитый ликер «Шасси» из тормозной жидкости, «тонированной» фруктовым сиропом! Или «коктейль» «Снегурочка» из «незамерзайки».

Занюхав рукавом плохую водку, Борис жадно вдохнул волнующий запах креозотовой смолы, которой были пропитаны шпалы проходящего в десятке шагов железнодорожного полотна. Вслушиваясь в близкую перекличку маневровых паровозов, мужчина надеялся узнать «голос» «Марьи Ивановны», на которой пацаном работал помощником у старого машиниста Стыпаныча.

Компания приняла Нефедова без вопросов, будто прихода нового человека здесь ждали. Их водка как-то странно подействовала на мозг. Какие-то странные видения мерцали в голове. В отсветах пламени костра грубые лица грузчиков начинали казаться звериными рожами. Они перемигивались между собой и чему-то посмеивались косыми ртами, выжидающе поглядывая на чужака.

Нефедов и не заметил, как отключился. Очнулся он среди ночи. Костер давно погас. Рядом никого не было. Холод от земли пробирал до костей. «Эх, сейчас бы согреться, пусть даже стаканом той отвратной сивухи», — разминая ноющие конечности и стуча зубами от ночного холода, с ностальгией вспомнил ушедших грузчиков Борис.

О том, что случайные собутыльники вытащили у него все деньги, Нефедов пока не догадывался. Это выяснилось, когда потребовалось расплатиться с водителем попутного грузовика, на котором Борис отправился в Люберцы. Здесь жила Светлана — жена Георгия Церадзе, погибшего в бою близкого фронтового друга Нефедова.

Сообразив, что в кармане у него ни шиша, Борис снял с себя и отдал шоферу хорошую американскую куртку. Но наглый «бомбила» еще захотел получить его наручные часы. Он впился в Нефедова суженными глазами и угрожающе цедил сквозь зубы:

— Ну-у, давай, снимай, раз бабла нет!

Безобидный плюгавенький тип за баранкой на глазах преображался в разбойника с большой дороги. Борису даже забавно было наблюдать за тем, что творит с людьми жадность. Пытаясь напугать пассажира, водитель грязно выругался. Но Борису от этого стало еще смешнее. Если бы только этот матюгальщик-любитель знал, на кого раскрыл пасть! Перед ним был человек, который обкладывал начальников, невзирая на чины, так, что они стыдливо краснели, как девушки, который вышибал матом страх из людей и вел их на смерть!

— А ты станцуй мне матросский танец! — предложил он водиле. — За проезд я уже заплатил, а часики еще заработать надо.

Теперь они стояли на обочине темной дороги. Как только пассажир сообщил, что у него пропал бумажник с деньгами, водитель грузовика тут же ударил по тормозам и затеял разборку. Вдали цепью желтых огней светилась окраина Люберец. Разговор пошел на повышенных тонах. Летчик глумился над рвачом, отчего шоферюга свирепел.

Фары проезжающей мимо машины на мгновение ослепили Нефедова. Он немного отвернулся от яркого света и тут же получил внезапный удар кастетом в лицо…

* * *

Дверь позднему визитеру открыла старуха. Она была в ночной рубашке с растрепанными седыми волосами. Увидев на пороге человека с разбитым лицом, в изорванной одежде, бабка испуганно вскрикнула и отшатнулась.

— Спокойно, мамаша, я не жулик, — улыбался и одновременно морщился от боли в разбитых губах ночной гость. — Мне бы Свету.

В руках он держал объемистый куль со всякой снедью и деревянную игрушечную лошадь для «крестника». Если б только с подозрением разглядывающая его сейчас мать той, к которой он пришел, знала, как непросто было потерявшему за последние 10 часов нескольких друзей, высокую должность, квартиру, деньги и два зуба в придачу раздобыть всю эту еду, она, возможно, не смотрела бы на него волком.

Молчаливая игра в гляделки затягивалась. Под колючим взглядом старой карги странный оборванец вдруг лихо отбил чечетку и игриво шаркнул ножкой:

— А вот петь я не умею, уж извини, мамаша. Может, теперь все-таки позовете Свету?

— А ты кто такой? — неприветливо прошамкала беззубым ртом старуха. — Блаженный, что ли?

Из мрака комнаты бледными масками стали выплывать удивленные лица — старика с окладистой старообрядческой бородой, какого-то худосочного мужика лет сорока с дыбом торчащими островками волос на плешивой голове, простоволосой бабы с одутловатым лицом и рыбьими выпученными глазами.

Наконец, Нефедов увидел свою фронтовую знакомую. И сердце его сжалось. Он помнил ее трогательной девочкой, а сейчас перед ним была преждевременно состарившаяся от выпавших на ее долю тяжких испытаний и грубой работы баба.

— Пустишь меня в таком виде, хозяйка?

— У нас тут не ночлежка, — прозвучал из темноты чей-то злобный голос.

— Борис Николаевич! — вдруг всплеснула руками Светлана, не сразу признавшая в грязном бродяге с опухшей рожей лихого комэска. Она сразу запричитала и засуетилась, спеша как можно лучше принять дорогого гостя.

— Это ж мой командир!

Ее радостное волнение передалось всем обитателям тесной каморки. Бориса тут же провели в комнату и усадили на лучшее место. Гость с сочувствием озирался по сторонам. Над его головой на множестве расходящихся в разные стороны веревок сушились вперемешку детские ползунки и платьица, мужские кальсоны и женское белье. На дворе стояла середина двадцатого века, а обитатели барака до сих пор не имели доступа к таким элементарным благам цивилизации, как электричество и центральное отопление.

По причине большой скученности жильцов атмосфера тесного помещения была застойная, полная резких бытовых запахов. Из-за отсутствия в доме парового отопления круглая жаркая печка-буржуйка в углу, похоже, топилась всю ночь. После улицы дышалось здесь тяжело. В дрожащем красноватом свете сильно коптящей керосиновой лампы среди пара и копоти Нефедов вспомнил виденный им несколько месяцев назад спектакль «На дне» по пьесе Горького. «Вот в каких декорациях нужно играть такую вещь», — подумал он.

Быстро переодевшаяся во все лучшее старуха принялась накрывать на стол. Светлана согрела в тазу воды и начала промывать и перевязывать Нефедову раны. Нового человека окружили проснувшиеся дети. Мужчина быстро нашел с ними общий язык. Черноволосого мальчугана со смуглым лицом так похожего на своего погибшего отца, Борис усадил на одно колено, а его трехлетнюю сестренку на другое. Для всех в карманах доброго дяди Бори находились подходящие подарки: конфеты, стреляные гильзы, разноцветные прыгающие шарики на резинках.

Вскоре Светлане пришлось удерживать «раненого», ибо он постоянно порывался вскочить со стула, чтобы прокатить на себе ее сына или изобразить по просьбе его двоюродной сестрички настоящего медведя.

— Подождите, Борис Николаевич, я еще не закончила перевязку.

Молодая женщина обрабатывала смоченным в спирте тампоном глубокую рану на его щеке.

— Вам обязательно надо показаться врачу, он наложит швы.

Морщась от боли, Борис пытался балагурить, чтобы не застонать:

— Успеется! Меня уже столько раз штопали и собирали по запчастям, что я и счет потерял. А вообще на мне все как на собаке заживает.

Светлана попросила «пациента» снять рубашку, чтобы проверить, нет ли повреждений на его груди и спине.

— Ой, сколько у вас шрамов! — в кокетливом восторге воскликнула сестра Светы, восторженно таращась рыбьими глазами на обнаженный торс гостя. К ней тут же подскочил встревоженный муж и потащил за ширму.

— А кто это сегодня вас так?

— Поклонницы, — небрежно пояснил никогда не унывающий повеса и покосился на занавеску, за которой разыгрывалась сцена ревности. — Вы ведь, наверное, помните, Светочка, что я всегда был необыкновенно хорошо собой. Почитательницы просто не дают мне прохода, а в последнее время так особенно. Моему персональному водителю ежедневно приходится отмывать машину от отпечатков красной губной помады. Одной особе я тоже подарил сегодня ответный поцелуй. За это остальные потерявшие голову поклонницы набросились на меня, словно тигрицы. И вот вам результат.

На усталом лице Светланы появилась застенчивая улыбка. А принесшая нагретый самовар старуха снова с опаской покосилась на странного знакомого своей взрослой дочери.

Если бы Борис не прошел в юности серьезные уличные университеты, он бы, возможно, до сих пор лежал в кустах у дорожной обочины. Но водителю грузовика очень не повезло. Ведь попавшийся ему пьяный гражданин владел приемами из арсенала уголовного мира, которые ему в еще юности пришлось постигать на практике в частых стычках со шпаной…

Сбив с ног неожиданным ударом в лицо ослепленного светом фар пассажира, шофер самодовольно вытер кастет о штанину и опустил полезную железку в карман. Затем он подошел к лежачему навзничь человеку и нагнулся над ним, чтобы снять с попутчика часы и проверить его карманы.

Летчик только этого и ждал. Почувствовав на своем лице дыхание врага, он внезапно ударил его головой в переносицу, кулаком правой руки в лицо и носком ноги в промежность. Прием назывался «датский поцелуй». Водила взвыл от резкой боли. Схватившись за причинное место, он крабом, скрючившись в три погибели, заковылял к своей машине…

Вот такая с Борисом приключилась история, но к чему рассказывать Светлане правду. Встреча однополчан и так была омрачена печальными разговорами. После войны Светлана так и не вышла замуж, потому что не смогла после гибели на фронте мужа снова кого-то полюбить также сильно. Сразу после похорон Георгия молодая женщина уехала к его родственникам в Кутаиси, но вдали от родины жизнь не сложилась. Пришлось вернуться. Кто-то из друзей Георгия замолвил за нее словечко перед кем нужно, и вдове героя помогли с жильем и работой. Мать-одиночка стала получать пенсию за погибшего кормильца.

Но несколько дней назад Светлану без объяснения причин выселили из коммунального дома, в котором жили офицерские семьи. Одновременно ее уволили с должности машинистки редакции дивизионной газеты.

Будь она одна, сама по себе, Светлана смирилась бы с очередной несправедливостью. Но ради ребенка необходимо было переступить через собственную гордость. В поисках правды молодая женщина дошла аж до самого генерала интендантской службы Игната Полубоярова — заместителя командующего столичным округом ВВС по тылу. Но высокопоставленный чиновник несколькими словами разбил все надежды просительницы на торжество справедливости.

Это был еще молодой человек, рано обрюзгший и до крайности испорченный подхалимажем подчиненных. Даже через стол Светлана ощущала смрадное дыхание внешне очень ухоженного мужчины. Полубояров объяснил посетительнице, что в казенной квартире она проживала по ошибке и пенсию тоже получала незаконно:

— Ваш брак с майором Церадзе не был зарегистрирован.

— Но мы хотели расписаться. Просто не успели, — объясняла женщина.

— Э, милочка, — сально усмехнулся Полубояров. — Если мы всем окопным шалавам и походно-полевым женам будем щедро раздавать пособия и квартиры, государство вылетит в трубу. К тому же ваш так называемый «муж» служил в особой штрафной части, то есть фактически отбывал срок. Что же вы хотите, чтобы мы заботились о родственниках осужденных преступников?

Оскорбленная женщина просто не верила своим ушам. За что ее так? Ведь она никогда ничего и ни у кого не просила.

Светлана не догадывалась, что и квартиру и пенсию пробил для нее командир эскадрильи, в которой летал ее Георгий и где во время войны она работала официанткой в летной столовой. Борис не забыл про обещание, которое дал на могиле погибшего товарища: всегда заботиться о Свете и ее ребенке. И как только появилась возможность, Нефедов сделал все, чтобы помочь подруге фронтового товарища.

Правда, ему пришлось ради благой цели обмануть Полубоярова, который «сидел» у Сталина-младшего на хозяйстве. Тыловик тоже входил в ближайшее окружение командующего. Сталин прокручивал с его помощью какие-то теневые финансовые операции. Но даже главный хозяйственник не имел такого «доступа к телу», как ходивший одно время в лучших друзьях у Сталина «Анархист». В свите молодого генерала все знали, что, приблизив к себе знаменитого аса, «наследный принц» доверяет ему самые сокровенные секреты. Вот этот-то свой статус личного исповедника высокой персоны Нефедов и использовал, чтобы материально поддержать перебивающуюся случайными заработками женщину и вытащить ее из барака, где она с ребенком ютилась в одной крохотной комнатушке с престарелыми родителями и семьей сестры.

Как-то Борис намекнул Полубоярову, что хорошо бы помочь одной бабенке, которая воспитывает незаконнорожденного сына их общего шефа. Тыловик тут же дал команду начальнику квартирно-эксплуатационного управления округа выделить квартиру «бывшей любовнице» Василия в только что сданном строителями новом доме. Оперативно решился вопрос с пенсией и работой для нее. Правда, некоторое время спустя «афера» Нефедова вскрылась. Но пока Борис ходил в личных друзьях командующего, тыловик предпочитал с ним не ссориться. Но стоило фавориту пасть, как Светлана тоже мгновенно лишилась всего…

Борис сидел за столом вместе со взрослыми обитателями дома, а вокруг носились стайкой ребятишки. Праздничный ужин в честь дорогого гостя состоял из винегрета на постном масле. На десерт — чай с сахарином и черствые баранки, об которые можно было зубы сломать. Если бы не продукты, принесенные Нефедовым, нормально отметить встречу старых фронтовых товарищей было бы просто нечем.

Слушая рассказ жены друга, он ломал голову над тем, как помочь ей. Ведь теперь без пенсии Светлане будет значительно труднее сводить концы с концами.

В конце концов, Борис достал из внутреннего кармана и положил на стол сберегательную книжку. Это была последняя его заначка. Весь прошлый год он откладывал на книжку часть зарплаты с прицелом обустроить их новую с Ольгой квартиру, которую ему с первого дня назначения на инспекторскую должность обещал Василий Сталин. «Вот вернется жена с сыном, — мечтал Нефедов, — переедем из общаги в собственное гнездышко и заживем душа в душу». Но после ареста Ольги все потеряло смысл. Не имеющей работы жене погибшего товарища эти деньги были сейчас нужнее. Борис также снял с запястья и положил на стол часы, которые так хотел заполучить жадный водитель грузовика…

* * *

Игнат Никитич Полубояров любил рассказывать, каким геройским летчиком он был во время войны. На самом деле еще в запасном полку его списали по какой-то болезни с летной работы и назначили на хозяйственную должность. Но Игнат Никитич на судьбу не обижался. Каким он мог стать летчиком — это еще вопрос. Да и как долго бы продлилась фронтовая служба едва умеющего взлетать и садиться выпускника ускоренных летных курсов, имевшего за плечами семь часов налета на штурмовике? Дело было в начале 1942 года, когда обескровленные авиаполки отправлялись на переформирование, едва успев прибыть на фронт; а пилотов Ил-2 в армии за глаза называли «наши камикадзе», ибо мало кому из них удавалось сделать более трех боевых вылетов. Из ребят его курсантской роты до победы не дожил никто.

Игната же судьба уберегла и вывела на столбовую дорожку к успеху. Попал лейтенантик служить не куда-то, а в БАО[28]8-й воздушной армии, которой оперативно подчинялась 1-я особая авиагруппа под командованием Василия Сталина. Полковник с громкой фамилией не погнушался свести знакомство с чем-то приглянувшимся ему простым лейтенантом-снабженцем. Хотя в особом блате сын вождя не нуждался, ибо ему и так у хозяйственников ни в чем отказу не было. Кроме того, обычно Василий легко забывал прежних знакомых, но этого молодого лейтенанта из БАО он запомнил и взял на заметку. Полубояров обладал талантом быть всегда нужным тем, кого выбирал в покровители. Когда Василий получил 32-й гвардейский истребительный авиаполк, он взял к себе толкового хозяйственника. Так они и шли дальше вместе. Молодой орел взлетал все выше и выше, а с ним делал карьеру и Игнат.

Но даже став генералом, Полубояров не избавился от комплекса несостоявшегося летчика. Речь тыловика изобиловала словечками из арсенала профессиональных воздушных бойцов. При каждом удобном случае страдающему одышкой пассажиру персональной «Победы» нравилось поучительно показать на пальцах какому-нибудь «коллеге» из строевой части, как именно он предпочитал «срезать угол» пытающемуся удрать «Мессершмиту», чтобы потом «врезать» ему в борт из всех огневых точек. Увлекшись рассказом, красномордый подагрик забывал про панскую хворобу, развившуюся у него на почве патологического чревоугодия и прочих излишеств.

На этой-то слабости Борис и поймал «аса». Они случайно столкнулись на следующий день после разговора Нефедова со Светланой. Борис заехал к знакомым летчикам в Кубинку. В это самое время здесь с инспекцией находился заместитель командующего по тылу. Завидев издали «бегущего на охотника зверя», «Анархист» решил, что раз сама судьба посылает к нему в руки Светланиного обидчика, то пусть «да свершится возмездие!».

Коварный летун притворился, будто не держит никакой обиды на тыловика. Они пожали друг другу руки. Лоснящийся благополучием энергичный сибарит будто сошел с полотна старофламандского живописца. Он уже посетил генеральскую комнату в офицерской столовой и находился в том приятном сыто-пьяном состоянии, когда особенно тянет поговорить о себе любимом. Борис с почтительным видом выслушал рассказ Полубоярова, как зимой 1943 года он торпедировал немецкую субмарину в Баренцевом море. Хотя некоторые присутствующие летчики едва сдерживали улыбки, слушая враля, который прошлый раз был истребителем, сегодня торпедоносцем, а при следующей встрече на серьезном глазу поведает, что это он разбомбил рейхсканцелярию накануне капитуляции Рейха.

Поймать на честолюбии «веселого кавалера» было проще простого: достаточно было предложить ему вместе слетать в пилотажную зону на «спарке».[29]

Правда, генерал только что обильно пообедал под коньячок и чувствовал себя не слишком готовым к предложенной «увеселительной поездке». Но с другой стороны, ему было очень лестно воспользоваться предложением самого «Анархиста», чтобы потом козырять этим фактом из собственной биографии.

Несмотря на то что Нефедова сняли с должности, его фамилия продолжала стоять в списке на плановые полеты. Как действующий летчик, он обязан был регулярно поддерживать профессиональную форму.

Командир полка что-то заподозрил и попытался отговорить высокопоставленного интенданта от полета, но Игнат Никитич так грозно на него взглянул, что последнее препятствие мгновенно самоустранилось.

Правда, по дороге к самолету Полубояров осторожно уточнил, по какой программе пройдет полет. Летчик развеял его опасения, заверив, что «крутить» пилотаж он не собирается, ибо после недавних корейских «каруселей» надо дать собственному организму восстановиться.

— Меня уже мутит от одного вида самолетов. Я бы с удовольствием лежал сейчас дома на диване, — доверительно пояснил Нефедов. — Но вы же сами знаете, Игнат Никитич: чтобы получить положенную «реактивную» надбавку к зарплате, надо «выбрать» всю месячную норму полетов.

— Это верно, — авторитетно подтвердил кабинетный авиатор. — В моем департаменте каждая копеечка на строгом учете.

В генерале было пудов восемь чистого веса. Взгромоздиться в кабину двухместного МиГа ему удалось лишь с посторонней помощью.

— Эх, и прокачу я вас, Игнат Никитич! — азартно пообещал Нефедов, запуская двигатель. — Всю жизнь помнить будете.

— Сделай милость, — благодушно отвечал генерал, ерзая привычной к мягким креслам и диванам жирной задницей на жестком сиденье. — А я тебе премию за это выпишу.

Как только самолет оказался в зоне, Борис дал волю своему гневу. Он крутил машину на запредельных перегрузках. Истребитель метался от самой земли до стратосферы. То он едва не задевал серебряными крыльями в каскаде вращений-«бочек» траву, то свечой взмывал на пятнадцатикилометровую высоту. Чтобы не слышать воплей бьющегося о борта задней кабины борова в генеральских погонах, у которого от страшных перегрузок глаза чуть не вылезали из орбит, воздушный хулиган отключил связь с ним…

И снова виражи, полупетли, бочки, крутые развороты в вертикальной плоскости — одна фигура высшего пилотажа сменяла другую. Мощный реактивный двигатель позволял разогнаться до скорости в 1000 километров в час и выше.

Не обращая внимание на скрип в натруженном позвоночнике и силовом наборе фюзеляжа, Борис старался выйти из пикирований с наибольшей перегрузкой и тут же уйти в набор высоты на максимальном форсаже. Так что перед глазами летчика появлялась красная пелена… Резко «выдергивая» самолет из скоростного пикирования или «включая» воздушные тормоза, пилот испытывал примерно то же самое, что водитель автомобиля, въезжающий в бетонную стену на скорости свыше 150 километров в час. Перегрузки постоянно возрастали — 5, 8, 10g… Временами они достигали феноменальных показателей. Из-за наваливающейся чудовищной тяжести «пламенный мотор» в груди сбивался с нормального ритма, пропуская очередной удар. Человек с остановившимся на мгновение сердцем едва не терял сознание и даже временно слеп.

Так, на пределе собственных возможностей и прочности металла Борис пилотировал, лишь когда его всерьез брали в оборот в воздушном бою. Даже для более молодых пилотов подобные смертельные игры с гравитацией порой заканчивались печально. Но стоило сорокалетнему ветерану вспомнить, какими словами эта сука за его спиной называла любимую девушку его погибшего друга, как рука сама двигала рычаг сектора газа вперед до упора. Мститель орудовал ручкой управления с таким чувством, словно охаживал оглоблей высокопоставленного подонка по его мясистой спине…

После посадки генерал не смог без посторонней помощи вылезти из кабины, ставшей для него орудием жестокой пытки. Весь лоск с него сдуло. В глазах у Полубоярова все двоилось. Дико таращась на поднявшегося к нему по лесенке механика, Игнат Никитич стонал, словно баба, и молил с привизгом:

— Братцы, выручайте… Умоляю, вытащите меня отсюда, сынки! Озолочу, только спасите!!!

И технику пришлось вытаскивать забрызганного с головы до ног рвотными массами «аса».

Оказавшись на земле, уже распрощавшийся с жизнью бедолага принялся благоговейно целовать бетон. Он еще счастливо отделался, несмотря на треснувшие ребра, темные круги вокруг глаз, кровоизлияния в сетчатку и гематомы от привязных ремней. Передвигаться пострадавший мог лишь на четвереньках. Едва завидев Нефедова, он быстро пополз в противоположную от него сторону.

У Бориса самого болели мышцы плеч, спины, бедер, как после ударной тяжелоатлетической тренировки с рекордными весами. Самолету тоже досталось. На его крыльях в нескольких местах вздулась обшивка, из двигателя подтекало масло. После такого запредельного пилотажа машину ожидал основательный капремонт.

Все знали, что в голове у Нефедова — там, где всем нормальным людям положено иметь штуку, ответственную за чувство самосохранения, ничего нет, ни бугорка, ни шишечки, — гладкое место. Точно так же Господь, видимо, забыл вставить в его мозг такое необходимое для выживания в этом мире устройство-качество, как чинопочитание, уважение начальства. Только абсолютно бесшабашный человек, находясь в ссоре с самим Василием Сталиным, мог так обойтись с его заместителем и доверенным человеком…

* * *

Здесь же на аэродроме от одного из знакомых офицеров Нефедов случайно узнал, что командующий срочно покидает Москву — где-то произошло крупное ЧП, требующее его личного присутствия. Борис тут же сорвался ехать на аэродром. Он должен любым способом добиться, чтобы Василий все-таки его выслушал.

— Самолет еще не улетел?

— Да нет, он поездом. Вали на Казанский, — пояснил информированный знакомый. Он же одолжил Нефедову деньги на такси.

У платформы уже стоял наготове спецпоезд с четырьмя вагонами: личным салон-вагоном командующего, двумя зеркальными министерскими для сопровождающего Василия Сталина разного начальства и классным вагоном-рестораном. Борис с ходу вскочил на подножку второго с конца вагона и нырнул в туалетную кабинку. К счастью, никто его не заметил.

Сняв с себя ремень, нелегал покрепче прикрутил ручку, чтобы снаружи дверь невозможно было даже ключом отпереть. По проходу сновали люди. До притаившегося в уборной «зайца» доносились отрывочные фразы:

— Василий Иосифович сейчас приедет… Сильно не в духе… Уже успел с утра посадить под домашний арест полковника Петухова… Где-то на границе с Афганистаном… говорят, две машины уже потеряли… Местное командование не справляется… Телеграммы шлют на имя самого… подкрепления просят… Сам «Хозяин» взял на контроль…

Минут через десять раздался свисток паровоза, и поезд плавно двинулся с места, быстро набирая ход. Скоро он уже мчался, громыхая колесами на стрелках. Расположившегося верхом на унитазе «наездника» сильно мотало из стороны в сторону, словно на необъезженном степном скакуне, тогда как остальные члены особой комиссии Главкомата расположились на мягких диванах. Они могли читать в пути, облокотившись на удобную высокую спинку или задумчиво смотреть в окно.

Борису же сквозь матовое оконце ватерклозета ни черта видно не было. В пути обитателей купе обслуживали проводники, которые по первому желанию пассажиров приносили им чай, кофе, коньячок. Через проводника можно было заказать из вагона-ресторана горячий наваристый бараний суп или украинский борщ, котлеты по-киевски, пельмени. И все с пылу с жару. Борис же утолял жажду водой из крана и перебивал голод случайно обнаруженной при себе конфеткой, которая провалилась за подкладку брюк и только потому не досталась сыну Светланы или его двоюродной сестричке.

Впрочем, привыкший к спартанским условиям бывший штрафник не жаловался и не завидовал тем, кто ехал с комфортом. Главное — не быть разоблаченным до конечной точки пути, иначе ссадят на каком-нибудь затерянном в лесах полустанке. А на попутках курьерский поезд ни за что не догнать…

Под однообразный стук колес Борис вспомнил, как мальчишкой его часто со страшной силой начинало тянуть в дорогу, особенно когда после зимней спячки оживала природа, на лесных проталинах появлялись подснежники, весело бежали ручьи, птичьи трели радостно возвещали о приходе весны. Юная душа начинала требовать перемен, новых впечатлений. Несколько раз милиция снимала беглеца с идущих в южном направлении поездов и возвращала его домой…

Вспомнил Борис и о своем, теперь уже ставшем легендарным, побеге на фронт. Случилось это весной 1942 года. Нефедов тогда работал испытателем на авиационном заводе в Горьком. В ответ на свои рапорты с просьбой отправить его на фронт он почти целый год получал лишь нагоняи от начальства. И тогда Борис решил бежать в действующую армию на самолете, который испытывал. На прощание он пролетел под мостом через Волгу и выполнил подряд три мертвых петли вокруг него, прежде чем зенитчики из охраны моста опомнились и открыли по нему огонь из счетверенного пулемета «Максим». Они явно боялись, что сумасшедший летчик может разрушить стратегически важный объект…

Вспоминая о своих прошлых «подвигах», Нефедов улыбался. Правда, это теперь, по прошествии десяти лет, история вызывала прилив светлой ностальгии и казалась забавной. А тогда время было предельно суровое и «дезертира», наоборот, запросто могли поставить к стенке, если бы за Нефедова не поручился перед самим Иосифом Виссарионовичем Сталиным командующий Третьей воздушной армии Михаил Громов — герой знаменитого беспосадочного перелета в Америку через Северный полюс.

Пока решалась его судьба, Борис с разрешения Громова начал вылетать на боевые задания в составе 157-го истребительного авиаполка. Командарм сказал «дезертиру» так: «Если бы ты с фронта удрал, тогда бы тебе доверия не было, а ты же на войну вырвался, добровольно отказавшись от „брони“.[30] Так что пока воюй, „Анархист!“»

Свою роль сыграло то обстоятельство, что пока решалась судьба «дезертира», Нефедов успел сбить 8 самолетов противника. И это только официально, без учета самолетов, подаренных молодым летчикам, и тех, что упали за линией фронта. А ведь после страшных потерь 1941 года дошло до того, что асами стали признаваться летчики, имевшие на счету всего пять сбитых гитлеровских самолетов.

На всех, кому хоть раз доводилось видеть Нефедова в бою, его манера разбираться с вражескими самолетами производила неизгладимое впечатление. Борис предпочитал общепринятым «упражнениям в стрельбе издали по бегущему кабану» навалиться на противника, с предельно короткой дистанции обрушить на него лаву огня, буквально сжигая фашистский самолет… Он один из немногих советских летчиков-истребителей сумел удержаться на вершине, сбивая равно как ветеранов люфтваффе, так и успевших наточить когти молодых стервятников Геринга. Почти после каждого боевого вылета, возвращаясь на свой аэродром, Борис перед посадкой крутил свой самолет в победных бочках. Одной из его первых жертв стал Гельмут Витке, кавалер рыцарского креста с дубовыми листьями и мечами, имевший до своей гибели 67 побед в Польше, Франции и Норвегии. Только что его цветной портрет красовался на обложке иллюстрированного журнала «Сигнал», и вот в «Фелькишер беобахтер» вышел некролог по погибшему, конечно же, в неравном бою с большевиками арийскому рыцарю… За все эти победы Бориса не удостоили даже благодарности, зато именно ему (а кому же еще?!) командование поручило сформировать особую штрафную авиагруппу…

Через пять с половиной часов поезд остановился. Паровоз набрал воду. И снова состав полетел к неведомой пока Нефедову цели.

Несколько раз кто-то деликатно пробовал ручку уборной, но, убедившись, что внутри кто-то есть, уходил. Но такая спокойная жизнь не могла продолжаться всю дорогу. Одному слишком настойчивому товарищу добровольный затворник сердито буркнул:

— Занято.

Хорошо еще, что в вагоне был предусмотрен второй туалет. Тем не менее вскоре возле двери появился некто, кто стал требовательно дергать ручку, стучать кулаком в дверь и чертыхаться. Идти на другую сторону вагона к резервному туалету ему было лень или не по чину. На его раздраженный зов явился проводник. Слушая голоса за стенкой, Борис чувствовал, что находится на грани разоблачения.

— Что это у вас тут за безобразие творится? С самой Москвы закрыто.

— Ничего не понимаю, — оправдывался второй голос.

В замке зашуровал кондукторский ключ.

Борис издал недовольное начальственное рычание и строго осведомился:

— Это кто еще лезет, мать вашу!

— Виноват, товарищ генерал! — почти одновременно отозвались оба голоса.

Больше Бориса никто не беспокоил…

Среди ночи поезд остановился на небольшой станции. Нефедов подождал, пока в проходе стихли голоса, и покинул свое убежище. Возле платформы делегацию ожидали автобусы. Ежась на холодном ветру, подняв воротники шинелей, приехавшие армейские чиновники толпились возле них, переступая с ноги на ноги. Взволнованный начальник станции угодливо приглашал желающих зайти в здание вокзала, где для высокой делегации аж из самой Москвы был срочно расчищен от посторонних лиц буфет, в который уже успели по приказу районного начальства спешно завести свежую икру, ветчину, копченую осетрину, импортное пиво. Желтые огни теплого буфета манили. Но никто не решался отойти от транспорта, боясь отстать от команды.

Борис держался немного в стороне от начальства, но так, чтобы сойти за своего. В темноте за разговорами на него никто не обращал внимания. Вместе со всеми Борис сел в автобус. Заняв свое место, он сразу нахлобучил на глаза кепку и притворился спящим, навострив уши. Рядом обсуждали лишь одну волнующую всех тему. Вскоре якобы дремлющий пассажир на заднем месте знал, что Василий Сталин решил вначале ехать поездом, ибо погода в районе Москвы была совершенно нелетной — сильный туман. Но даже после того как Сталин отправил на гауптвахту одного из их начальников, синоптики все равно не решались дать точный прогноз, когда видимость в зоне аэродрома улучшится настолько, что можно будет поднять самолет с высокопоставленным пассажиром в небо. А между тем дело требовало срочного прибытия командующего на место событий. Тогда импульсивный Сталин объявил, что не станет ждать в Москве погоды, а поедет поездом.

Но теперь, по словам соседей Нефедова, все было в порядке. Личный Ли-2 командующего и еще один самолет для сопровождающих его лиц, в том числе корреспондентов, уже перелетели из столицы на ближайший к данной железнодорожной станции аэродром.

Услышав о том, что вместе с шефом едут иностранные корреспонденты, Борис призадумался. Обычно во время каких-то ЧП начальство не жалует журналистов. Но, зная характер своего шефа, Борис понял, что тот рассчитывает организовать из какой-то скверной истории грандиозное пропагандистское шоу и попиариться на мировом уровне.

Правда, репортеры в основном представляли нейтральные или социалистические страны. Шла война в Корее, и большая часть западного мира, сплотившаяся под флагом Организации Объединенных Наций, бойкотировала все, что было так или иначе связано с СССР. Но если информация будет того стоить, то опубликованные в аргентинских, швейцарских и чешских газетах факты оперативно прокомментируют английские и американские издания.

Личный самолет Сталина уже был в воздухе, а те, кому не хватило в нем места, еще рассаживались в третьем «Дугласе». И снова Борису удалось без проблем просочиться в салон. Он расположился в самом хвосте пассажирской кабины. Ближайшие кресла оказались незанятыми, так что до самой посадки «заяц» не привлекал к себе постороннего внимания.

Вылет состоялся ночью, в пути сделали одну промежуточную посадку. Когда машина шла на посадку, в иллюминаторы уже светило яркое южное солнце. Внизу проплывал знакомый Борису по его работе гражданским пилотом восточный пейзаж: высокие кипарисы и карагачи вдоль дорог, плоские серые крыши побеленных хаток и летних кухонь за глинобитными дувалами. С высоты птичьего полета особенно было заметно, что люди здесь испокон веков жались к земле, словно ища у нее защиты…

Глава 9

Игорь вздрогнул от резкого звука. Сработала система предупреждения о радиолокационном облучении. Для любого военного летчика это такой же тревожный «симптом», как звук аварийной сигнализации в случае внезапной остановки двигателя. Хотя узнать, что тебя кто-то «прощупывает» своей бортовой РЛС, даже пострашней будет. Если двигатель еще можно попытаться перезапустить, а если у тебя их два, то даже попробовать дотянуть до базы на одном моторе, то когда тебя берут на мушку, выбор небольшой — бежать либо мгновенно контратаковать — резким боевым разворотом. При этом часто ты можешь только догадываться, насколько силен твой враг, ибо прицельные радиодальномеры позволяют пилотам перехватчиков наводить ракеты на расстояние многих километров от цели. Впрочем, на этот раз, кажется, волноваться было не о чем.

— Ложная тревога! — авторитетно сообщил экипажу представитель Главного разведывательного управления. — Это старый тихоходный шведский СААБ из контингента ООН. До него больше двухсот километров. По нашим данным, швед появляется здесь всегда в одно и то же время. Он совершенно безобиден. Патрулирует по ту сторону границы.

Оператор РЛС тут же подтвердил, что по показаниям радиолокатора классифицировал цель как тихоходный транспортный самолет типа Дуглас DC-3.

После этого у пилотов словно гора упала с плеч. В полумраке кабины Игорь видел бледно-зеленые лица сидящих впереди людей. Такого цвета они были не только из-за свечения приборов. Да, летчики народ особый, природа заготавливает для них лучший материал. Но даже эти сверхлюди за несколько минут критической ситуации могут пережить столь мощный стресс, что выглядят так, словно пробежали сверхмарафон или вернулись после покорения Эвереста. Ой как непросто логично мыслить, анализировать информацию, когда опасность прыгнула на тебя, словно убийца из кустов. Иногда даже у опытных летчиков из-за очень высокого нервно-психического напряжения, связанного с необходимостью быстро распознать внезапную угрозу и предпринять адекватные меры, на короткое время ухудшается общее самочувствие, путаются мысли.

Все это Игорь, как профессионал, знал по себе. Поэтому ему было особенно приятно успокоить коллег, а заодно продемонстрировать собственную осведомленность. После его слов с лиц пилотов стало сходить напряжение, их позы сделались более расслабленными.

— М-да, эти шведы явно решили сэкономить бюджетные деньги, послав сюда такой старый пылесос, — ухмыльнулся командир экипажа майор Кабаненко, читая предусмотрительно прихваченную с собой Нефедовым разведсводку.

— Точно! — заглядывая со своего кресла в документ, тоже радовался тому, что на этот раз пронесло, второй пилот. — Гляди-ка, прижимистые скандинавы действительно направили сюда всю рухлядь, что у них есть.

— Чисто символическое присутствие! — авторитетно заявил Нефедов. Ему очень льстило, что впервые за весь полет взгляды всех находящихся в кабине людей устремлены на него. А майор Кабаненко даже достал из кармана комбинезона пачку «Явы». Он явно намеревался отлучиться в туалетную кабинку. Действительно, раз все спокойно, то почему бы быстренько не перекурить, пока второй пилот дежурит у штурвала? Все равно до расчетной точки пуска ракеты еще целых 17 минут крейсерского полета на неспешной дозвуковой скорости. Это свидетельствовало о полном доверии к словам представителя ГРУ.

Игорь с вдохновением принялся рассказывать, что еще ему известно о появившемся «на горизонте» самолете.

Внезапное появление вблизи ракетоносца пары истребителей застигло его экипаж врасплох. Сработала хитроумная тактическая ловушка. Механика ее была такова: зная от своей разведки о скором визите русского бомбардировщика, американцы заранее договорились со шведами, что те регулярно будут гонять вдоль границы свой старый патрульный SAAB. В «день X», вовремя получив информацию о приближении русского «гостя», коварные янки подменили шведский «летающий сарай» собственным самолетом дальнего радиолокационного обнаружения (ДРЛО). Его экипаж засек приближающуюся со стороны океана цель на пределе дальности своего радара. А дальше произошло то, что придумавшие данное тактическое новшество пилоты «фантомов» из элитной эскадрильи ВВС США с авиабазы Неллис назвали «скрытым уничтожением».

«Замаскированный» под «шведа» самолет ДРЛО «перекачивал» истребителям в режиме реального времени всю информацию о цели по защищенным каналам передачи данных. Поэтому пилоты перехватчиков могли не включать собственные бортовые РЛС,[31] раньше времени не обнаруживая себя. Соблюдая режим радиомолчания и таким образом сохраняя полную скрытность, истребители на форсаже понеслись навстречу русскому бомбардировщику. Чтобы не быть замеченными, «фантомы» подбирались к противнику, держась у самой земли, в зоне, плохо просматриваемой радиолокатором советского самолета. Перед самой атакой они сделали горку и сразу оказались в хвосте русского ракетоносца. Американские охотники немедленно произвели пуски ракет «sidewinder» и «sparrow».

Из-за того, что «фантомы» вынырнули в непосредственной близости от их машины, застигнутый врасплох экипаж советского ракетоносца не сумел вовремя среагировать на атаку. Врубать форсаж было поздно. Даже обладая разгонной динамикой истребителя, от ракеты на таком расстоянии не убежишь. А задействовать станцию постановки помех и начать отстрел противоракетных тепловых ловушек и дипольных отражателей летчики просто не успели. Фактически они позволили противнику спокойно подойти и в упор расстрелять себя.

Здесь, далеко за пределами цивилизованного мира, допускались действия за гранью добра и зла в европейском понимании этих понятий. Такова была безжалостная логика тайной войны, которая с конца сороковых годов шла между социалистическим лагерем и западным блоком во главе с США. «Холодная война» была в самом разгаре. Временами она становилась очень горячей. Только об этом знал лишь узкий круг посвященных с обеих сторон «Железного занавеса». После Карибского кризиса, едва не закончившегося ядерной катастрофой, сверхдержавы соблюдали негласное правило: не поднимать шумиху на весь мир по поводу своих локальных побед и поражений, если боевое столкновение произошло не на их территории или в непосредственной близости от их границ. Советской стороне предстояло молча проглотить обиду, сделав вид, что ничего не произошло…

Тревожные звуковые сигналы сообщили об одновременном пуске нескольких вражеских ракет. По мере приближения ракет к бомбардировщику писк аварийных сирен становился сильнее. Они быстро слились в один панический вой. Самолет сотряс мощный удар. Одна ракета взорвалась позади правого крыла «впритирку» к соплам двигателей, вторая вошла в фюзеляж в районе киля. Самолет качнулся на крыло. В кабине резко запахло сгоревшей изоляцией. Погасли на секунду, но тут же снова засветились все циферблаты и тумблеры на приборной доске — включилось аварийное освещение. Сознание Нефедова обожгла страшная мысль: он больше не увидит Марину и отца. Краем глаза Игорь ухватил нервно дрожащие пальцы бортинженера на приборной панели.

«Вот все и выяснилось, — сказал себе Нефедов, — наивный чудак! Теперь-то ты знаешь наверняка, что случилось с тем морским разведчиком и какую „блатную“ командировку уготовил тебе дорогой тесть!»

— Надеть гермошлемы! — крикнул командир.

Все быстро перешли на дыхание из индивидуальных кислородных приборов. И сделали это очень вовремя, ибо очередная ракета разорвалась рядом с кабиной, изрешетив ее осколками, что вызвало мгновенную разгерметизацию. Кабину наполнил свист врывающегося в пробоины воздуха. Не будь на летчиках защитного кислородного снаряжения, они бы мгновенно потеряли сознание и погибли на такой высоте.

Тем не менее на борту уже появились раненые и погибший. Осколки пробили пол прямо под ногами майора Кабаненко, и два кусочка раскаленного металла впились в его левое бедро. Управление самолетом тут же взял на себя второй пилот. Одним из осколков был убит бортинженер. Игорь не мог отвести взгляда от его остекленевших глаз на залитом кровью лице.

Рядом с машиной продолжали рваться крылатые снаряды. Многотонный самолет швыряло из стороны в сторону, словно он был сделан из фанеры. Со своего места Нефедов видел, как на приборной доске перед пилотами загорелись красные лампочки, сигнализирующие о пожаре двигателей. Летчики с трудом удерживали в руках сильно трясущиеся ручки-штурвалы, да и весь самолет трясло, словно в лихорадке. Но, несмотря на почти безнадежную ситуацию и ранение одного из них, пилоты не поддались панике. Они продолжали работать — делать все, чтобы спасти машину и экипаж. Страшно бледный от потери крови командир подсказывал второму пилоту, как лучше маневрировать.

— Влево, влево, Серега! Разворачивайся им навстречу. Надо «спрятать» сопла наших движков, тогда можно сорвать тепловое наведение ракет.

Не менее сложно приходилось штурману: все пилотажно-навигационное оборудование вышло из строя. Поэтому ему оставалось воспользоваться старым «дедовским» методом — навигацией по счислению. Но даже и этот метод оказался трудноприменимым из-за того, что осколки перебили приемник воздушного давления, так называемую «трубку Пито», и об истинной скорости самолета оставалось только гадать. Тем не менее штурман постоянно выдавал командиру курс и удаление от нейтральных вод. Оставалась маленькая надежда, что чертовы истребители не станут добивать их в международном воздушном пространстве.

Но второму пилоту все труднее становилось выдерживать курс. Машину сильно трясло. Три из четырех двигателей горели. Тяги же единственного уцелевшего мотора было недостаточно для того, чтобы выбраться из такой передряги. Высота постепенно терялась. Где-то рядом ходили перехватчики. Их пилоты еще наверняка не израсходовали все ракеты и готовились добить русский бомбардировщик.

К тому же по ходу дела постоянно обнаруживались все новые серьезные повреждения. Вывалилась одна стойка шасси, возникли проблемы с рулем направления. Мячиков грустно доложил, что огромным осколком разнесло вдребезги его аппаратуру. К счастью, сам хронический везунчик при этом не получил ни царапины. Но теперь нельзя было сообщить на базу о бедственном положении, в котором находился экипаж. Естественно, по этой причине не приходилось рассчитывать на оперативную эвакуацию в случае катапультирования. Впрочем, из-за специфики сверхсекретной операции вопрос об их спасении в случае возникновения каких-нибудь непредвиденных обстоятельств с самого начала оставался открытым.

Наконец, оценив сложившееся положение, командир принял трудное, но единственно возможное решение:

— Всем покинуть самолет!

Штурман дернул двумя руками за рычаги катапультного кресла. Однако его отстрела не произошло — катапульта не сработала. Пришлось штурману прыгать «вручную» через аварийный люк. Затем улетел оператор РЛС.

— Прыгай, — рычал Кабаненко сидящему рядом товарищу.

— Подожди, подожди, — вещал в ответ второй пилот. — Давай сначала ты, а я пока буду удерживать машину.

Так они и спорили, уговаривая один другого уйти первым, чтобы дать возможность спастись уцелевшим ребятам. Второй пилот не хотел бросать командира. А майор Кабаненко, похоже, не собирался бросать самолет. Это была борьба не столько за дорогостоящее «железо», сколько за собственную честь. Майор заранее предчувствовал ожидающие его на земле бесчисленные разборы, вызовы на ковер к начальству. В таких случаях всегда виноваты летчики, а точнее, персонально командир. Легче было погибнуть, чем жить потом с несмываемым клеймом почти преступника.

Игорь тоже решил прыгать последним. В конце концов, в том, что произошло, была его прямая вина. Ведь это он сбил с толку летчиков своими рассказами о безобидном «шведском гусе», который на поверку оказался хищным ястребом. Однако кто-то решил судьбу лейтенанта за него.

Неожиданно мощная сила ударила Нефедова снизу. Игорь вылетел из гибнущей крылатой машины, словно пробка из бутылки шампанского. Сработал автомат открытия привязных ремней. Тело отделилось от кресла, но еще некоторое время продолжало кувыркаться в чернильно-черной бездне. Затем беспорядочное вращение прекратилось, и над головой хлопнул раскрывшийся купол парашюта. Кто именно его катапультировал, Игорь так и не узнал.

Держась за стропы, он провожал взглядом пылающий самолет, огненной кометой уносящийся прочь — на запад. Вражеских перехватчиков видно не было. Других парашютистов тоже. Вскоре гигантский факел скрылся за горизонтом. Через считаные минуты ослепительный красавец должен был превратиться в груду обугленного металла.

Небо безлунно, даже звезды закрыты облаками. Вокруг чернильно-фиолетовый мрак. Непонятно, сколько еще осталось лететь до земли и что там тебя ждет. Хорошо еще, что они вроде бы еще не успели долететь до океана, так что можно было хотя бы не опасаться быть съеденным акулами.

Вдруг небо в той стороне, куда улетел подбитый ракетоносец, осветилось ярким заревом. Оттуда докатился грохот мощного взрыва. На душе стало муторно от мысли, что кто-то, возможно, так и не успел покинуть самолет.

Между тем дышалось в гермошлеме легко. Стекло его забрала не запотевало. В комплект специального снаряжения входили индивидуальный кислородный прибор и батареи электрических элементов для обогрева стекла гермошлема. Прозрачное забрало также надежно защищало лицо от холодного потока воздуха. Правда, из-за того, что парашютист не ощущал обдува, ему казалось, что он завис в воздухе. Создавалось такое зрительное впечатление, как будто бы земля не приближается, вернее, приближается, но очень медленно. Поэтому столкновение с кроной тропического леса стало полной неожиданностью для сбитого летчика.

Он больно ударился боком и плечом о жесткий древесный ствол и повис на парашютных стропах. Болтаться так между небом и землей можно было сколь угодно долго. Надо было что-то предпринимать. Между тем из-за особенностей оптического восприятия расстояния через толстое стекло гермошлема Нефедову показалось, что до земли не так уж и далеко. Примерившись к ближайшей ветке, молодой человек, недолго думая, расстегнул замки парашютной обвязки и прыгнул, попытавшись ухватиться за нее руками. Но ветка сразу предательски хрустнула под тяжестью его тела. Более ничего не сдерживало падения незадачливого акробата с высоты макушек деревьев. И снова Игоря спасло опущенное забрало гермошлема. Если бы не оно, парень лишился бы глаз, носа и губ. Пока Нефедов проваливался сквозь густую растительность с высоты многоэтажного дома, по прочному стеклу перед его глазами стегали и царапали ветки, шипы, гигантские колючки, похожие на крепкие медвежьи когти. К счастью, крепкая «шкура» кожаной куртки выдержала испытание на прочность, защитив легкой броней тело от глубоких порезов и рваных ран. Но с правой руки сорвало перчатку, и сразу что-то острое, словно бритва, вспороло кожу возле большого пальца.

Игорь с размаху плюхнулся во что-то вязкое. Он упал в болото и сразу ушел в вонючую жижу почти по самые плечи. Местечко, куда он попал, относилось к числу чрезвычайно негостеприимных для человека. Над поверхностью трясины клубились и плавали облачка зловонных испарений, похожие на обрывки тумана. Оказывается, Нефедов рано радовался, что не станет обедом для акул. Вокруг в темноте светились десятки жадных зеленых глаз. Мощный всплеск мгновенно привлек внимание дремлющих хищников. Пока болотные твари опасливо наблюдали за наделавшим столько шума неизвестным им существом, но можно было не сомневаться — они не станут долго ожидать приглашения на обед. Многочисленных плотоядных тропического леса уже поманил запах свежей крови из разодранной до кости руки человека. Отчаянная агония будущей жертвы только способствовала обильному выделению желудочного сока и слюны в клыкастых пастях.

— Помогите! — позвал парень, ощущая, как наливается свинцовой тяжестью его пропитывающееся водой снаряжение. — Ребята, сюда. Скорее. Я здесь.

Но из-за опущенного забрала гермошлема голос звучал очень глухо, словно из глубокого колодца. Его здоровая левая рука была погружена в плотную жижу. Высвободить ее Игорь пока не мог, как ни старался. Правой же — искалеченной — он не мог справиться с замком на шлеме. Свободная кисть сильно кровоточила и страшно болела. Ею все труднее становилось действовать.

Напрасно лейтенант выкрикивал имена своих небесных спутников. Никто не отзывался на его зов. Окружающие джунгли хранили бесстрастное молчание. Этот безжалостный мир, прозванный великим путешественником «зеленым адом», уже почти поглотил чужака и бесстрастно ожидал, когда он перестанет цепляться за свою жалкую жизнь, чтобы начать процесс переваривания. А пока болото — желудочный сок этого леса — обволакивало трепыхающуюся жертву тесно и душно.

«Я представитель цивилизованного мира! Это против правил. Меня не могут сожрать какие-то безмозглые твари из африканского болота!» — твердил себе, как заклинания, молодой парень, который совсем недавно, находясь внутри чудо-самолета на потрясающей воображение высоте, упивался своей почти божественной неуязвимостью. И вот прошло каких-то двадцать минут, и «царь природы» беспомощно барахтался в мерзко пахнущей грязи, а местные обитатели без всякого почтения присматривались к посланному им небом куску свежего мяса. Им, конечно, было наплевать, что он оказался здесь по какому-то невероятному стечению трагических обстоятельств. А тонущий в трясине человек не мог поверить в случившееся. Ему стало жалко свою молодую жизнь. Все существо Игоря восставало против такой несправедливости. Ведь сегодня он должен был пойти в кино со своей девушкой, а через несколько месяцев жениться на ней.

И вдруг его осенила счастливая догадка: все это ему только снится! Да, этот дурацкий кошмар, конечно же, происходит во сне. Сейчас он проснется и посмеется над своими страхами.

Игорь даже собрался ущипнуть себя, лишь бы скорее убедиться в своей догадке. И тут от внезапной боли у него потемнело в глазах. Ощущение такое, словно к коже прижали раскаленное докрасна железо — он случайно задел искалеченной рукой какую-то корягу. Нет, все происходящее было страшной реальностью.

Жуткий финал становился все ближе. Чем энергичней летчик барахтался, тем быстрее погружался в вязкую тину. Жутко было ощущать, как тебя, словно привязанный к телу камень, тянет вниз стремительно набирающий воду костюм.

На самом деле специальная водоотталкивающая пропитка комбинезонной ткани препятствовала ее промоканию. Под высокую шнуровку летных ботинок вода также не проникала. Лишь синтепоновая подкладка верхней куртки впитала в себя влагу и набухла. Впрочем, не настолько, чтобы утопить.

Гораздо большую опасность представляла собой богатая болотная растительность — жесткая длинная трава с плотно переплетенными корнями и торф. Вязкая грязь налипала на одежду, крепкие толстые корни, словно щупальца спрута, опутывали ноги и торс и увлекали трепыхающегося человека глубже и глубже.

Вдобавок ко всему бороться с засасывающей трясиной мешал высотный костюм, который сильно сковывал движения — конечности словно связаны. От страшного напряжения острой болью сводило мышцы.

Неожиданно в процессе борьбы чем-то защемило шланг индивидуального дыхательного прибора. Быть может, он просто перекрутился. В какой-то момент Игорь вдруг почувствовал, что ему стало нечем дышать: прекратилась подача кислорода в шлем. Ощущение такое, словно тебя пытаются удавить подушкой или надели на голову целлофановый пакет.

Мужчина задыхался. «Это проклятое болото меня уже не выпустит!» — возникла в голове страшная мысль, от которой по коже тысячами покалывающих иголочек побежали мурашки. С перекошенным лицом и выпученными глазами Игорь жадно хватал ртом остатки воздуха. В ушах появился шум, окружающие деревья заслонила серая пелена. Мысли в голове становились все менее отчетливыми. Он чувствовал себя обессиленным, разбитым, страшно болела рука. Но тело еще продолжало по инерции трепыхаться. И, о чудо! После очередного рывка снова вдруг пошел воздух. Игорь не мог поверить в свое спасение. Неожиданная отсрочка смертного приговора придала ему сил…

С огромным трудом молодому человеку удалось высвободить вторую руку и дотянуться до баллончика на своем левом боку. Проколов его, Игорь надул спасательный жилет. «Теперь хотя бы не утону», — с облегчением поздравил себя Нефедов. С большой неохотой, но все же, наконец, подчинился заевший замок шлемного забрала. Молодой человек жадно вдохнул полной грудью прохладный свежий воздух. Это еще больше придало ему сил для решающего рывка к берегу.

Но борьба за собственную жизнь еще была далека от завершения. Игорь чувствовал какое-то движение вокруг себя. Ему удалось вытащить нож. Орудовать им он мог только левой здоровой рукой, что было не слишком удобно. Впрочем, в любом случае крокодилам его клинок был не страшнее зубочистки. В такой ситуации лучше иметь наготове пистолет. Но из-за того, что поранившийся летчик мог пользоваться только одной рукой, пришлось сделать выбор в пользу орудия, необходимого сейчас в борьбе с опутавшими его корнями.

Инстинкт выживания подсказывал Нефедову, что необходимо немедленно выбираться из болотных объятий, где он фактически беспомощен. К счастью, приводнение, а точнее «приболочивание», произошло всего в десяти — пятнадцати метрах от берега. Задуй на высоте западный ветер, парашютист был бы обречен. Эти гнилые топи простирались к западу на десятки километров. Они буквально кишели крокодилами и разными ядовитыми гадами.

А вот майору Кабаненко и его второму пилоту так не повезло. Правда, они успели покинуть гибнущую машину за считаные секунды до ее столкновения с землей. Но если бы мужики знали, что ждет их внизу, то, возможно, предпочли бы более достойную летчика смерть.

Известно, что крокодилы надежно прячут добычу в какой-нибудь подводной яме — «камере смерти». А когда пища протухнет, сжирают ее вместе с костями и всем остальным. От попавших к ним в зубы людей даже пуговиц не остается.

На свою беду, оба отважных пилота приземлились в самом сердце трясины, сразу оказавшись в кольце огромных голодных «кроков».

В то самое время, когда Игорь, рассекая острым клинком опутавшие его корни, спешил выбраться из цепких болотных «лап», пилоты ракетоносца вели свой последний бой. Они приземлились неподалеку друг от друга и сумели занять «круговую оборону». Когда в обоймах их пистолетов осталось по одному патрону, второй пилот попросил командира, чтобы тот застрелил его и тем избавил от страшной участи быть разорванным заживо жуткими тварями…

Выполнив просьбу товарища, майор Кабаненко тоже собирался последовать его примеру. Но перед тем как поднести пистолетное дуло к виску, он обнял покачивающегося рядом в спасательном жилете мертвого товарища. И тут перед глазами майора мелькнули желтые щитки крокодильего брюха и плоская башка с громадными раскрытыми челюстями. Грозная сила мгновенно выхватила еще теплое тело товарища из рук командира. Несколько крокодилов прямо на глазах у Кабаненко начали рвать погибшего летчика на части. Затем настал черед самого майора…

Игорю же удалось достичь берега прежде, чем его настигли несущиеся следом со скоростью курьерского поезда голодные ящеры. Но даже когда молодой мужчина с облегчением почувствовал под собой твердую почву, какой-то возбужденный запахом крови хищник за спиной попытался смахнуть человека обратно в болото. Рядом с Нефедовым по траве хлестнул мощный гребнистый хвост, но человеку удалось увернуться…

Чтобы продраться сквозь густую тропическую растительность, приходилось орудовать ножом как мачете. Нефедов еще издали заметил в просветах большое белое пятно парашютного купола и возликовал. После пережитого в болоте кошмара так хотелось иметь рядом верного товарища, который обязательно выручит тебя из беды, подскажет, что делать дальше. Хуже всего остаться на вражеской территории одному. Поэтому Нефедов с удвоенной силой начал прорубаться через заросли на своем пути.

То, что лейтенант увидел, его потрясло. На ветках склонившихся над болотом небольших деревьев повис купол парашюта. Его стропы внатяг уходили в болотную жижу у самого берега. По какой-то причине утонувший летчик не успел надуть свой спасательный жилет. Но стропы удержали тело несчастного под самой поверхностью трясины, не дав ему бесследно сгинуть в ней. Одна рука летчика была видна. Покойник словно цеплялся ею за парашютную стропу. Непонятно было, почему этот человек погиб, ведь он мог легко выбраться на сушу с помощью парашютных строп.

Внимание лейтенанта привлекли часы на запястье торчащей из трясины руки мертвеца. Их стрелки светились в темноте. От своей догадки Игорь даже растерялся. Он был готов поверить в нелепую гибель штурмана или кого-то еще из членов команды ракетоносца, но только не хронического везунчика. После некоторого замешательства Игорь посветил фонариком на покойника. В ярком свете можно было прочитать надпись «Ракета» на циферблате знакомых ему часов в белом металлическом корпусе.

Игоря вдруг осенило: возможно, Мячиков еще жив и просто находится без сознания: «Захлебнуться в гермошлеме нельзя, некоторое время в нем можно продолжать дышать даже под водой, как в водолазном скафандре».

Игорь бросился вытаскивать с помощью строп тело товарища на берег. Но стоило из буро-зеленого месива показаться голове Мячикова, как Нефедов сразу все понял. На Славике не оказалось прочного гермошлема — только кожаный шлемофон. Один глаз его был сильно поврежден, возможно, даже выбит. Об остальном несложно было догадаться. Видимо, у самой земли сержант беспечно снял защитный шлем, чтобы вдохнуть свежего воздуха или вытереть с лица пот. В кромешной темноте с высоты нельзя было определить, что именно тебя ожидает внизу. Затем последовало жесткое столкновение с частоколом веток и деревьев. От сильного удара парень потерял сознание и захлебнулся в метре от берега.

Похоронив товарища, Игорь еще часов десять блуждал по лесу в бесплодных поисках других выживших членов экипажа. В какой-то момент, совершенно вымотанный, он устало опустился на землю, распечатал пачку галет из аварийного запаса и лениво стал жевать. Чувство голода до сих пор не напоминало о себе, хотя Игорь не ел уже часов девять. Ему и сейчас кусок не лез в горло, но для продолжения борьбы за выживание требовались калории. Между тем в возбужденном мозгу продолжали крутиться нелепые теперь вопросы:

«Почему Скулов так поступил со мной?»

«Придет ли помощь с большой земли, и если нет и мне суждено сгинуть в этих бескрайних лесах, то как скоро Марина забудет меня?»

Игорь и сам не понял, как в его руке оказалась пивная пробка, которую ему перед вылетом в качестве талисмана дала любимая. В груди тоскливо заныло от мысли, что этот крошечный кусочек металла, возможно, еще помнит тепло ее рук. Когда же Игорь представил, какое громадное расстояние его сейчас разделяет с невестой, ему вообще показалось, что жизнь закинула его на другую планету, чрезвычайно враждебную в отличие от той, где счастливо жили маленький принц и его нежная роза.

Некоторое время назад, еще во время своей службы в авиационном полку, Нефедов прошел краткосрочный курс обучения приемам выживания на тренировочной базе ВВС под Судаком. Тамошние инструкторы учили летчиков, как, имея комплект выживания, продержаться одному в джунглях несколько дней. Только к чему все это теперь? Ведь он все равно обречен.

В аварийном жилете Нефедова имелся оранжевый сигнальный фальшвейр, чтобы обозначить свое местоположение экипажу спасательного вертолета или самолета-разведчика. Но в портативном автоматическом радиомаяке, служившем приводной радиостанцией для эвакуационной «вертушки», оказался полностью разряжен аккумулятор. А без этого прибора спасательная операция просто невозможна.

Можно было спокойно выбросить за бесполезностью входящие в аварийный комплект сигнальный факел и специальное зеркало, с помощью которого терпящий бедствие летчик мог сигнализировать пилотам спасательного вертолета о своем точном местоположении. Все равно толку от них теперь — ноль. Ведь обнаружить затерявшегося в бескрайних джунглях человека можно, лишь предварительно запеленговав его с высоты и сузив район поиска до квадратного километра.

Вряд ли аккумулятор в радиостанции разрядился случайно. Слишком уж тщательно готовился этот вылет. Скорее всего кто-то специально позаботился о том, чтобы сбитый летчик зря не сигналил и не привлекал к себе врагов. На тайные операции обычные правила войны и уж тем более человеческой морали не распространяются. Так уж повелось издавна — взятых в плен шпионов и диверсантов расстреливают на месте. От них могут отказаться и свои…

Игорь вдруг понял, что «по умолчанию» предполагается, что в создавшемся положении он поступит так, как того требует долг советского офицера, оказавшегося в окружении. Раз спасательная операция в этом регионе невозможна, то остается лишь один выход… «Если я попаду в плен, мое имя на Родине проклянут, — ужаснулся Игорь и начал вытаскивать пистолет из кобуры. — Георгий Иванович заставит Марину отказаться от меня, как от предателя».

Как человек, давший воинскую присягу, он не имеет права подвести свою страну, стать причиной грандиозного международного скандала. Ведь попадись он живым в руки врага, не исключено, что под пытками из него выбьют нужные признания. После этого Советский Союз обвинят в проведении тайных боевых операций на территории суверенного государства. Что это будет как не измена? Так стоило ли так ожесточенно бороться за свою жизнь в засасывающей его трясине?

Впервые он ощутил, каково это — быть штрафником. «А как бы в такой ситуации поступил отец?» — неожиданно задался вопросом Нефедов-младший. Игорь вспомнил рассказ отца о том, как однажды тот оказался в горящем истребителе над территорией, занятой гитлеровцами. Подходящей цели, в которую можно было направить свой самолет, поблизости не оказалось. А просто убить себя, лишь потому, что комиссары успели прилично загадить твои мозги…

По мнению Нефедова-старшего, так уходят из жизни лишь трусы и ограниченные фанатики. Конечно, штрафник обязан был всегда помнить про печально-знаменитый приказ Сталина «Ни шагу назад», согласно которому за сдачу в плен к ответственности привлекались члены семьи «предателя».

«Если ты нормальный мужик, то, конечно, не потянешь за собой в пропасть тех, кого любишь, — говорил он сыну. — Но прежде чем прекратить свою жизнь, надо использовать все возможности для того, чтобы вернуться в строй и к своей семье. Ну а коль тебя взяли в кольцо, и другого выхода нет, постарайся утащить с собой на тот свет дюжину врагов, приберегая последний патрон для себя…»

Ухо Игоря уловило характерное хлопанье вертолетных лопастей. Внезапно усталого человека в грязном снаряжении ослепил яркий свет — зоркий глаз пилота заметил движение внизу и включил поисковый прожектор. Охота за дичью на уровне макушек деревьев — излюбленная антипартизанская тактика экипажей местных винтокрылых охотников. Игорь терялся в догадках: случилось ли чудо и за ним прилетели свои или же начали сбываться самые худшие его опасения?

Едва уловимый шелест крадущихся шагов за спиной заставил Нефедова инстинктивно обернуться и нажать на спусковой крючок. Только не плен! Но вряд ли он в кого-то попал. Левой рукой держать пистолет было непривычно. К тому же те, в кого летчик стрелял, обладали молниеносной реакцией гангстеров и профессиональных наемников. Застать их врасплох было невозможно. Ослепленный ярким светом, Игорь видел лишь смутные тени. Посылая пулю за пулей в мелькающие между деревьев человеческие силуэты, летчик не получал ответа. Стало понятно, что его собираются брать живым. «Ничего у вас не выйдет!» — в запале Игорь перевел пистолет на автоматический огонь и начал отстреливаться очередями. Без специальной кобуры-приклада да еще с левой руки получалась беспорядочная пальба. Он быстро расстрелял весь боекомплект. В особом кармашке аварийного жилета имелись запасные пистолетные магазины. Но из-за покалеченной правой кисти (она совсем опухла и почти не слушалась) ему приходилось действовать только одной рукой.

Игорю пришлось встать на колени и положить пистолет перед собой на землю, прежде чем достать здоровой рукой запасную обойму. Затем он собирался зажать перевернутый рукоятью вверх пистолет между коленями, чтобы здоровой рукой вставить в нее новую обойму. Однако процедура заняла слишком много времени. Ожидающие удобного момента для атаки спецназовцы бросились на русского из-за ближайших деревьев. Первый подбежавший к Нефедову чернокожий здоровяк ударом солдатского ботинка опрокинул летчика на землю. Игоря обдало просто убийственным запахом давно не мытого тела, смешанного с винным перегаром и еще чем-то терпким. Сотрясаемый беззвучным смехом, очень довольный собой, охотник уселся верхом на лежащего на земле русского и начал вязать ему руки. На помощь ему тут же бросились подоспевшие сослуживцы.

Командиру охотников, огромному негру, приходилось увесистыми зуботычинами и пинками постоянно охолаживать своих людей, чтобы снова вместо живого пленника не досталась в качестве трофея только его голова.

Взявший летчика солдат уже не участвовал в общей суете. Продолжая скалить крепкие белые зубы, он пританцовывал в предвкушении заслуженной награды, хлопая себе в такт розовыми ладонями. Тому, кто непосредственно возьмет летчика в плен, была обещана солидная денежная премия. Но гораздо больше, чем деньги, отличившегося воина манила перспектива получить в виде исключения заветный билетик в «Салон Мэри» — элитный бордель, предназначенный только для высших чиновников и высокооплачиваемых белых наемников.

Во время долгих блужданий по лесам в поисках партизанских баз и карательных рейдов против мятежных деревень успевающему одичать вдали от нормальной городской жизни головорезу часто снилось по ночам, как он принимает ванну с розовой пеной, потом ложится в чистую мягкую постель, где его ждет теплая ухоженная баба со светлой бархатистой кожей. Не тратя время на предварительные ласки, изголодавшийся по женщине мужлан грубо подминает наложницу под себя, гнет в коленях ее ноги, мнет грудь и врубается в женское тело, словно ножом в плоть попавшегося на пути врага.

Больше всего солдат сейчас опасался, что пообещавший поощрить пропуском в бордель самого ловкого и удачливого из их ловчей команды, большой начальник забудет о своих словах.

Пока же отличившемуся спецназовцу достался в качестве трофея диковинный нож пленника. А вот прекрасный автоматический пистолет, пакет с золотыми монетами и долларами по праву взял себе командир охотничьей группы. Набив собственные карманы ценными вещами, главарь швырнул наполовину выпотрошенный аварийный жилет русского на дележ своим людям.

28 марта 1952 года. Авиабаза «Красные пески», Таджикская ССР

Они приземлились на крупной военно-воздушной базе под Душанбе. Чтобы не быть опознанным и раньше времени не нарваться на скандал, Борис постарался одним из первых покинуть самолет. Быстрым шагом он направился в сторону диспетчерской вышки. Где-то там должен был находиться командный центр. Нефедов намеревался как можно быстрее отыскать Василия Сталина. Но увидев старого знакомого, просто так пройти мимо не смог.

В конце войны над Польшей и Германией Нефедову приходилось неоднократно встречать британские разведывательные «Москито».

Одна такая стремительная птичка попалась ему совсем недавно и в корейском небе. Борис мог бы легко настигнуть на своем реактивном перехватчике некогда самый быстрый поршневой самолет в мире. Чтобы превратить сделанную из легкой древесины с фанерно-полотняной обшивкой цель в облако опилок, достаточно было всего одного-двух снарядов. Вместо этого Нефедов позволил противнику уйти — в память о былом союзничестве.

Сейчас он заинтересованно разглядывал вблизи знаменитое «деревянное чудо». «Москито» был невероятно красив. Мощные двигатели Rolls-Royce когда-то позволяли его экипажу обходиться без оборонительного вооружения, ибо скорость служила им лучшей защитой от преследующих «Фокке-вульфов» и «Мессершмитов». Впрочем, всю войну британская цензура тщательно устраняла из газетных публикаций всякие упоминания об отсутствии оборонительного вооружения на «чудо-самолете». Напротив, для введения немецкой разведки в заблуждение во всех статьях читателя ненавязчиво убеждали в том, что любой «Москито» несет внушительную батарею из 4 пулеметов и 4 пушек.

Благодаря общему объему встроенных топливных баков емкостью почти 6000 литров и возможности подвески еще двух дополнительных по 1818 литров, машина могла покрывать гигантские расстояния.

Во время войны англичане использовали оказавшийся в их распоряжении сверхбыстрый и сверхдальний самолет для глубокой разведки над оккупированной гитлеровцами территорией Западной Европы.

Другим предназначением «Москито» являлись специальные акции, требующие «хирургически точных» бомбовых ударов. В конце сентября 1942 года звено этих машин внезапно атаковало здание гестапо в Осло, уничтожив около шестидесяти работающих здесь профессиональных палачей и ценный архив. А 21 апреля 1943 года девятка «Москито» демонстративно атаковала Берлин, «поздравив» фюрера с днем рождения.

Но самая известная операция, о которой советский ас когда-то с восхищением прочитал в «Красной звезде», была проведена королевскими ВВС в 1944 году. Французские подпольщики сумели передать английскому командованию, что гитлеровцы планируют казнить большую группу заключенных, участников движения Сопротивления. Приговоренные содержались в амьенской тюрьме.

Все попытки партизан спасти товарищей оказались неудачными. Тогда возникла идея дальнего воздушного рейда с целью поддержать с воздуха действия наземной штурмовой группы. Планировалось, что бомбардировщик сумеет точечными бомбовыми ударами разрушить часть внешней тюремной стены и уничтожить большую часть охранников, находящихся в караульном помещении.

Операции предшествовала тренировка экипажей на масштабной модели тюрьмы. Нельзя было допустить промаха даже в десять метров, ибо по соседству с казармой эсэсовцев находились тюремные корпуса.

На последнем отрезке пути ударный самолет шел на высоте всего 20 метров вдоль прямого, как стрела, заснеженного шоссе Альберт — Амьен, которое должно было вывести воздушных диверсантов точно на тюрьму. По пути пилотам то и дело попадались высокие тополя, через которые им приходилось перепрыгивать.

В результате внезапного удара трем сотням заключенных удалось бежать. Одна из бомб, проломив крышу административного здания, взорвалась в кабинете начальника тюрьмы. Взрывом его разорвало в клочья. Левую кисть штурмбаннфюрера Конрада Эйке через несколько дней обнаружили в ветвях дерева в километре от его заведения. Опознали ее принадлежность лишь по массивному серебряному кольцу с «мертвой головой» на безымянном пальце — награде рейхсфюрера СС…

Любуясь легендарной машиной и вспоминая когда-то впечатлившую его историю, Борис вдруг краем глаза заметил, что к нему направляется какой-то парень в летной форме. «Что ему от меня надо? — косясь на подходящего коллегу, настороженно размышлял Нефедов. — Наверное, бдительность проявляет: увидел незнакомого человека и спешит проверить документы».

— Товарищ подполковник! — радостно воскликнул парень, широко улыбаясь «туристу». — Вы меня не помните?

Борис наморщил лоб, разглядывая нарисовавшегося перед ним пацана. Кажется, где-то он и вправду уже видел эту ямочку на подбородке, оттопыренные уши и смелые глаза, слышал этот звонкий сильный голос.

— Да вы к нам в полк приезжали, когда я в Москве служил, — подсказал молодой летчик. — Учили нас по конусу стрелять. Вы так здорово показали, как можно бить со скольжением по воздушной мишени, что мы потом на всех учениях отличались. Я и здесь после перевода снайпером прослыл, регулярно благодарности от командования имею. И каждый раз вас вспоминаю.

Молодой летчик стал восторженно говорить, что никогда не встречал командира, который бы так заботился о подчиненных.

Такой уж был характер у Нефедова, что, не умея стать своим для начальственной камарильи, он всегда был отцом или, как его часто называли, «батей» для подчиненных. Занимая ответственную должность инспектора в штабе округа, Борис находил время для того, чтобы провести мастер-класс для молодых летчиков с разбором тактических задач.

Этой своей чертой он очень был похож на другого прославленного аса Великой Отечественной войны — Александра Покрышкина, с которым Нефедов был дружен. Вообще их характеры и судьбы были очень схожи. Покрышкина после войны обходили при повышении в званиях. Одна из причин тому: знаменитый ас отказался служить в штабе Василия Сталина. На долгие годы кавалер трех «Золотых Звезд» Героя Советского Союза застрял в полковниках. Он никогда не занимал высших постов в авиации. И все из-за своей честности и прямоты, способности сказать неприятную правду в глаза любому руководителю…

Вспомнил молодой летчик и историю, которая в очередной раз прославила Нефедова на все ВВС. Однажды при вылете на задание пилот одного из полков Московского округа потерпел аварию. Его самолет рухнул на бетонную полосу сразу после взлета, прочертил по ней метров двести, высекая фюзеляжем сноп искр, потом вспыхнул как зажженная петарда. Подоспевшие пожарные успели вытащить капитана из кабины. Но летчик сильно обгорел — ожог 70 % тела.

Борис оказался на месте аварии почти одновременно с командиром полка, в котором служил пострадавший офицер. Вместе они сопровождали тяжелораненого в военный госпиталь и ожидали вердикта врачей по итогам первого осмотра. Диагноз медиков оказался неутешителен: шансов на то, что пострадавший выживет, немного, но даже если молодой организм справится с болевым шоком, его ждет долгое и мучительное лечение и, возможно, инвалидность.

После сильных ожогов на теле обычно остаются уродливые багровые рубцы и незаживающие язвы. На фронте многие летчики больше смерти боялись сильно обгореть. Так что еще неженатому парню даже в случае выздоровления предстояло привыкать к полным ужаса взглядам девушек. Имеющиеся в наличии препараты не могли обеспечить полного восстановления поврежденных тканей.

Уже после разговора с уважаемыми профессорами товарищей находящегося в реанимации летчика догнал молодой врач, который сообщил, что есть очень эффективное средство, проверенное с древних времен, — молоко живущей в заповеднике «Аскания-Нова» Херсонской области антилопы Канна. По словам молодого эскулапа, он был родом из тех мест и много раз видел, какой чудесной целительной силой обладает особый эликсир, который местные лекари делают на основе природного кожного регенератора. Жирность молока редкой антилопы в четыре раза превышает коровье. Этим и объяснялись особенные свойства молока животного, о котором Борису до сих пор даже не приходилось слышать.

Нефедов тут же отправился к Василию Сталину. Командующего не пришлось долго уговаривать. Он быстро связался с Председателем Совета Министров УССР, тот обещал полное содействие. Нефедов с ловчьей командой вылетел на Украину на личном самолете Сталина. Они быстро поймали с помощью местных егерей нужную антилопу, подоили ее, и к вечеру молоко уже было в госпитале. Средство фактически спасло жизнь обреченному человеку и сохранило ему лицо…

Выяснив, что, оказывается, они старые знакомые с местным служакой, Борис принялся расспрашивать его о здешней авиабазе. Тот охотно отвечал. И между делом сообщил, что машина, которая так заинтересовала Нефедова, является одним из трех имеющихся на авиабазе «Москито».

Вообще-то самолеты этого типа официально не поставлялись западными союзниками Советской армии по ленд-лизу. На все запросы Главкомата обороны англичане отвечали, что им самим не хватает «Мосси».

И все же несколько таких машин оказались на территории СССР. После того как в сентябре 1941 года состоялась совместная англо-советская операция по оккупации Ирана под кодовым наименованием «Сочувствие» с целью защиты иранских нефтяных полей и месторождений от возможного захвата их войсками Германии и их союзников, командование Британским экспедиционным корпусом «пожаловало» в знак дружбы русским союзникам несколько современных танков, бронемашин и самолетов.

Во время войны данный «Москито» использовался для экстренной фельдкурьерской связи с советским представительством в Тегеране. Но когда в конце сороковых появились реактивные самолеты, английский «сувенир» посчитали старым хламом и почти не использовали. Всего на авиабазе имелось три таких машины. Но в летном состоянии находилась лишь одна из них. Два других самолета были превращены в доноров запчастей.

Борис поинтересовался назначением старого ведра, висящего на киле самолета. Молодой летчик с улыбкой пояснил, что его повесил кто-то из механиков для сбора денег, необходимых для поддержания самолета в рабочем состоянии. В последнее время командование полка, к которому был приписан «Москито», почти забыло про «старичка». В местном климате из-за летнего зноя, резкого перепада температур в межсезонье, коррозийного воздействия дождей хранящийся на открытой площадке деревянный самолет мог быстро прийти в негодность, тихо превратиться в не подлежащий ремонту хлам.

К счастью, среди технического персонала нашлись энтузиасты, которые после основной работы практически на общественных началах занимались интересной, красивой машиной, поддерживая ее в состоянии летной годности. Кто-то из них и придумал повесить на хвост самолета ведро, в которое любой мог бросить рубль или даже трешницу на покупку краски или иного необходимого материала для поддержания гадкого утенка, который когда-то был лебедем, в хорошем техническом состоянии.

Как летчик местного полка новый знакомый Бориса также подробно поведал Нефедову захватывающие подробности операции, которую приехал возглавить лично сын кремлевского вождя.

Несколько недель назад крупная банда басмачей взбунтовала несколько сопредельных с Афганистаном областей Таджикской и Узбекской ССР. Вот-вот пламя антисоветского восстания, поднятого под религиозным знаменем борьбы с неверными, могло перекинуться на соседние республики.

По слухам, одной из причин народного гнева стали завышенные обязательства местных районных и областных чиновников по поставкам сельхозпродукции. Рапортуя центральным властям о рекордных заготовках мяса, зерновых и хлопковых культур, руководители думали лишь о новеньких орденах, которые на них повесят. Наличных денег крестьяне почти не имели. Но даже за теми крохами, что нищим колхозникам удавалось выручить от продажи на базаре ремесленных изделий и урожая с личных огородов, власти вели настоящую охоту, в добровольно-принудительном порядке изымая накопления под государственные займы.

В результате доведенные до крайности голодающие дехкане охотно поддержали внезапно спустившихся с гор партизан. Первыми запылали расположившиеся посреди ужасающей нищеты кишлаков дворцы председателей колхозов и поместья республиканской номенклатуры. В дыму пожарищ кружился пепел подожженных канцелярий. Не успевшие сбежать новые красные баи гибли под кривыми саблями басмачей и крестьянскими вилами. Местная же милиция вместо того, чтобы бороться с бандитами, часто переходила на сторону повстанцев. Невинными жертвами восстания стали 149 русских, украинцев, молдаван и евреев, в основном молодых специалистов — врачей, учителей, инженеров, приехавших после окончания институтов по распределению работать в эти места. Басмачи также сумели после ожесточенного боя захватить заставу на участке своего прорыва. Практически весь ее личный состав погиб в бою. В плен не сдался никто. Но понесшие в бою с пограничниками большие потери басмачи мстили даже мертвым врагам, издеваясь над трупами, насаживая отрубленные головы на свои клинки. Несколько тяжелораненых бойцов, которые попали живыми в руки бандитов, были подвергнуты жесточайшим пыткам.

Войска Туркестанского и степного военных округов вовремя среагировать на ситуацию не сумели. В итоге не подавленный в зародыше мятеж быстро обрел характер широкомасштабной народной войны. Правда, через десять дней танковые атаки против мирных кишлаков и расстрелы заложников дали результаты — восстание пошло на убыль.

Но заваривший всю эту кашу Магадмин-бек с отрядом ближайших сторонников численностью в пятьсот сабель сумел вырваться из котла, который ему попытались устроить армейские генералы. Не сумели ликвидировать басмаческий отряд и заброшенные в район боев парашютисты дивизии особого назначения. Удачливый полевой командир, ловко избегая засад и не принимая боя с висящими у него на хвосте осназовцами, ушел за кордон. Из ЦК поступила жесткая директива: преследовать, невзирая на пограничные знаки, и уничтожить! Однако местной партийной и военной власти этот орешек оказался не по зубам.

По другую сторону пограничной реки Пяндж Гиндукуш выглядит как уходящая в облака сплошная горная стена, совершенно непроходимая. Высота заснеженных хребтов над долиной местами достигает почти 5000 метров. Даже имея в своем распоряжении знающих проводников, дьявольски выносливых вьючных животных и надежную экипировку, соваться сюда крайне опасно.

Двигаясь одному ему известными горными тропами Памира и Гиндукуша, Магадмин-бек умело запутывал следы и вскоре оторвался от посланных в погоню спецназовцев.

Тогда за дело взялся наследный принц «советского царя». В последнее время Василий не ладил с отцом и использовал любую возможность, чтобы доказать ему свою состоятельность.

Еще не прибыв на место, Сталин-младший послал главарю моджахедов ультиматум: «Даю тебе сутки на то, чтобы сложить оружие и добровольно сдаться со своими людьми для справедливого суда». В противном случае Сталин на спешно собранной у себя в штаб-квартире пресс-конференции для советских и иностранных журналистов пообещал в течение последующих 24 часов с воздуха уничтожить главного бандита и всю его свору.

Докладчик особо напирал на мощь имеющейся в его распоряжении боевой авиации, давая понять, что намерен современным мечом победить средневековое варварство. Это был чуть ли не первый случай, когда советский генерал по собственному почину созывал иностранную прессу и, минуя МИД и членов правительства, делал от своего имени громкие заявления на весь свет. Хотя не трудно было догадаться, что такая самостоятельность была санкционирована великим кремлевским кукловодом, любившим время от времени озадачить мировую общественность странной игрой в либерализм.

В политике Иосиф Виссарионович всегда мастерски играл длинные шахматные партии, часто изменяя одним подготовленным ходом баланс сил во вражеском стане. Так, перед войной с Гитлером серьезную угрозу территориальной целостности Советского Союза представляла организация украинских националистов ОУН. Эта организация имела глубоко законспирированную сеть агентов по всей Советской Украине, а также филиалы во многих европейских столицах. ОУН активно сотрудничала с германским абвером, британской МИ-6, польской дефензивой, а также разведками некоторых других враждебных Советскому Союзу стран. Оуновцы организовывали диверсии и акты саботажа как против советских дипломатических и торговых представительств за рубежом, так и непосредственно на территории СССР. Но главная опасность ОУН заключалась в возможности организации националистами в случае войны «пятой колонны» в тылу Красной армии.

Приказав агенту заграничного отдела НКВД Павлу Судоплатову ликвидировать руководителя враждебной структуры Евгения Коновальца, Иосиф Сталин одним ударом нейтрализовал ОУН. В обезглавленной организации вспыхнула ожесточенная грызня за власть между лидером ее молодого крыла Степаном Бандерой и новым главой партии Андреем Мельником. Некогда монолитная грозная сила превратилась в банку с пауками. В ходе внутренних разборок погибло 600 боевиков. В итоге ОУН в значительной степени утратила боеспособность, и спонсирующие украинских сепаратистов западные разведки начали сворачивать свою помощь им.

Вот и на этот раз Иосифа Виссарионовича интересовала не столько остаточная группка басмачей. Он задумал очередную блестящую многоходовку. В Корее у СССР дела шли неважнецки и, чтобы спасти поблекший имидж супердержавы, срочно требовалось в другом месте поиграть мускулами. Это была одна из целей пропагандистской акции.

Но главное, ради чего в Среднюю Азию оперативно перебрасывались несколько эскадрилий современных штурмовиков и о чем старый кавказец умолчал даже в разговоре с сыном, заключалось не в этом. Главным участникам корейской войны уже давно стало ясна ее бесперспективность. Мирные переговоры становились неизбежными. Чтобы выторговать на них максимально выгодные для местных коммунистов условия, требовалось вбить клин между американцами и их ближайшими союзниками — англичанами, за которыми стояли их многочисленные сателлиты по Британскому содружеству — новозеландцы, австралийцы, южноафриканцы и другие. А для этого необходимо было продемонстрировать сынам туманного Альбиона, что их традиционные сферы интересов в Индии и на Ближнем Востоке отныне находятся в радиусе действия не только стратегической, но даже обычной фронтовой реактивной авиации советских ВВС.

Еще с XIX века «русская угроза» являлась главной страшилкой для нации, чье благополучие почти целиком строилось на эксплуатации заморских территорий. Поэтому основной ставкой в начинающейся большой игре являлась отнюдь не голова командира местечковой банды, а «жемчужина короны Британской империи», ведь даже после обретения независимости в 1947 году Индия продолжала оставаться в зоне британских экономических и политических интересов.

Именно для демонстрации силы Лондону накануне мирных переговоров по Корее советский вождь направил своего энергичного сынка на границу с Афганистаном с приказом в сжатый срок нарастить там мощную авиационную группировку, чтобы через приглашенных журналистов послать знак англичанам, чья пресса уже вовсю трубила об успехах восставших…

Ответ на ультиматум Василия Сталина пришел на удивление быстро. Его передал корреспондент британской «The Observer», который с первых дней восстания находился в отряде басмачей. Каким-то образом корреспонденту удалось оперативно передать из затерянного в горах убежища Магадмин-бека послание. Предводитель басмачей в насмешливо-оскорбительной форме заявил, что даже такой рыжий лис, как сын русского царя, не сможет просунуть свою узкую морду в горлышко кувшина. Имелось в виду глубокое ущелье в недоступном высокогорном районе Гиндукуша, окруженное со всех сторон неприступными скалами, в глубине которого располагалась укрепленная резиденция главы тамошней афганской провинции Амир Шаха.

Этот этнический узбек с откровенным пренебрежением относился к центральной власти своей страны во главе с королем Мухаммедом Захир-Шахом. Он тоже был шахом и не считал нужным признавать себя чьим-то вассалом. Амир Шах не нуждался в помощи центральных властей, ибо возглавляемые им племена владели богатыми месторождениями драгоценных камней. Отправляя за границу караваны с добытыми сокровищами, Амир Шах ни афгани не платил Кабулу в качестве налогов. Получаемые от контрабандного экспорта минералов деньги позволяли губернатору проводить собственную политику.

Единственной властью, которую признавали горцы, была власть силы. Но в распоряжении афганского короля не имелось реальных рычагов, чтобы всерьез воздействовать на удельного князька. Королевские армия и полиция были чисто декоративными образованиями. А пуштуны владели искусством партизанской войны в совершенстве. Сто лет назад они разбили прекрасно экипированную армию англичан. На деньги, полученные от оптовых покупателей за свой драгоценный товар, Амир Шах отлично вооружил своих соплеменников вполне в традициях принятого на Востоке сочетания войны и торговли.

Дав приют воинам Аллаха, нанесшим оскорбление одному из самых могущественных правителей мира, пуштунский вождь упивался собственной значительностью. Прибывший с отрядом Магадмин-бека английский газетчик обещал Амир Шаху, что вскоре его имя узнает весь мир, и журналист не обманул хозяина горной цитадели.

После дерзкого ответа главаря басмачей под угрозой оказался мировой имидж супердержавы и личный авторитет Василия Сталина. Генерал-летчик во всеуслышание объявил, что в создавшейся ситуации, когда отряд басмачей ускользнул от наземного преследования и затерялся в горах, именно его соколы достанут бандита в расщелине, в которую он забился, как перепуганный таракан.

Но из-за высоких окрестных вершин, почти всегда скрывающего ущелье непроницаемого облачного покрова, коварных порывистых ветров точный заход на цель бомбардировщиков фронтовой авиации был невозможен. Да и слишком далеко от границы располагалось осиное гнездо. Дело осложнялось тем обстоятельством, что нестабильная обстановка в приграничных районах не позволяла развернуть там аэродромы подскока для фронтовой авиации, способной работать с грунтовых площадок. Ближайший же пригодный для приема реактивных бомбардировщиков Ил-28 аэродром находился так далеко от цели, что делало совершенно невозможным их использование в данном случае. Кроме того, эти новые бомбардировщики лишь недавно начали поступать в строевые части и имели множество конструктивных недостатков. На Ил-28 часто случались отказы двигателей ТРД ВК-1, далекой от совершенства оказалась топливная система. Только насущная необходимость срочно найти замену морально устаревшему поршневому фронтовому бомбардировщику Ту-2 заставила руководство страны согласиться на запуск Ил-28 в серию. Изначально сырую машину предстояло доводить до ума в процессе эксплуатации.

Но склонный к громким заявлениям эпатажный генерал сам загнал себя в угол, пообещав разобраться с бандитом, которого объявил трусливым шакалом и своим личным врагом, с помощью эскадрильи новейших ударных машин. Иностранные эксперты тут же поймали «кронпринца» на слове и развернули в прессе ехидное обсуждение предстоящей «маленькой победоносной войны», которая из-за многочисленных технических ограничений не могла завершиться победой хвастливых русских. В американских и английских газетах появилась карикатура генерала-летчика в виде голиафа, выходящего на бой с огромным мечом против худенького Давида, одетого в восточный халат, чалму и с пращой в руке. Симпатии западного мира были целиком на стороне маленького отряда среднеазиатских «сипаев», посмевших бросить вызов огромной колониальной империи. Несколько британских парламентариев даже внесли на обсуждения в палату общин предложение срочно организовать воздушный мост с индийских авиабаз, чтобы с помощью военно-транспортной авиации снабдить отряд Магадмин-бека всем необходимым для обороны, включая зенитные автоматические орудия-«эрликоны».

По заявлениям владельцев лондонских и нью-йоркских букмекерских контор, их клиенты тоже ставили в соотношении шесть к одному не в пользу большевиков. Однако насмешники недооценили молодого горячего грузина, который многому научился у своего хитрого и коварного отца.

* * *

Это был чистой воды покерный блеф на грани мошенничества. Но расположившиеся в организованном для них открытом баре с изобилием напитков и великолепных закусок иностранные корреспонденты не подозревали, что их дурят. Потягивая чай или пиво, они наблюдали, как мимо катятся, ослепительно сверкая на солнце полированным металлом, тяжелогруженые бомбовозы. Пресс-бар был устроен таким образом, чтобы рулежка и взлет уходящих на задание бомбардировщиков происходили на глазах журналистов.

Правда, около полудня случилось досадное ЧП. Ил-28 с бортовым номером 184 сразу после взлета завалился на крыло, задев при этом деревья, и рухнул невдалеке от бетонной полосы. Это случилось из-за внезапного сильного порыва бокового ветра, который опрокинул машину. В авиации это называется «сдвигом ветра», когда ветер резко меняет свое направление и скорость. Спрогнозировать это явление невозможно, и экипаж взлетающего самолета оказывается застигнутым врасплох внезапным боковым ударом стихии. Вдобавок ко всему, видимо, из-за срыва потока с крыла произошел помпаж правого двигателя, что поставило летчиков в безвыходное положение.

Если бы катастрофа произошла не на глазах журналистов, аэродромные службы сработали бы, что называется, в штатном режиме. А так местное начальство не на шутку перепугалось, что присутствующий на авиабазе Василий Сталин с них головы поснимает. Ведь все случилось прямо перед объективами репортерских фотокамер. Перетрусившим генералам уже мерещились скандальные заголовки в иностранных газетах. На аэродроме началась легкая паника. Первым делом присутствующих журналистов успокоили, что угрозы взрыва бомбового груза самолета нет, ибо взрыватели бомб не находятся во взведенном положении.

Оперативно подкативший к разбитой машине аэродромный автотягач тут же отволок ее подальше от глаз штатских наблюдателей. Санитарный же автомобиль к месту аварии вообще не подъехал, хотя при ударе самолета о землю штурман экипажа разбил голову о гироскопический прицел и сильно ушиб позвоночник, летчик тоже получил ранения. Но ни в коем случае нельзя было дать повод представителям зарубежной прессы раздуть данный эпизод. Журналистам объяснили, что ничего особенно страшного не произошло — экипаж не пострадал, а машина через несколько часов будет отремонтирована и продолжит выполнять задание. Раненых летчиков постарались незаметно запихнуть в подъехавшую «техничку». Тут же один из высокопоставленных членов приехавшей со Сталиным комиссии связался с авиабазой, откуда прибыла эскадрилья Ил-28, и приказал срочно прислать взамен разбитого бомбардировщика новый, предварительно сменив на нем номер на «184», чтобы к вечеру предъявить его журналистам как отремонтированный.

Эта авария практически не отразилась на ходе «авиашоу»: так как взлетно-посадочная полоса не пострадала, полеты не прекращались. Специальный офицер Главпура,[32] способный дать фору любому профессиональному конферансье, пояснял господам журналистам, указывая на проезжающий мимо них к старту очередной реактивный бомбардировщик: «Данная машина пилотируется гвардейским экипажем. В бомбоотсеке самолета находятся четыре пятисоткилограммовые фугасные бомбы ФАБ-500. Машина пойдет к целы и на высоте 10 000 метров со скоростью 900 километров в час. Бомбометание будет производиться с пологого пикирования с высоты 400–500 метров, что обеспечивает стопроцентное поражение цели».

В совсем не характерной для советского политработника манере оратор предлагал иностранным репортерам не стесняться и задавать интересующие их вопросы. Особо докладчик подчеркивал уникальную «дальбойность» новой машины, многократно повторяя впечатляющую цифру километража, покрываемого ею в ходе выполнения боевого задания. Таким образом Василий Сталин внушал миру миф о новом уникальном русском среднем бомбардировщике.

А перед этим для журналистов была проведена экскурсия к стоянкам бомбардировщиков, подготавливаемых техническим персоналом авиабазы к вылету. Главпуровский гид, казалось, ничего не собирался утаивать от любопытных репортеров, охотно рассказывал им об особенностях заправки самолетов, подвески бомб, заряжания их кормовых 23-миллиметровых пушек.

Когда очередная машина возвращалась с задания и заруливала на стоянку, экипаж бомбардировщика первым делом подходил к журналистам и отвечал на их вопросы. С хмурыми лицами, пряча глаза, должным образом проинструктированные летчики рассказывали о точно нанесенных ими ударах. Дышащие им в затылок особисты и политработники готовы были мгновенно поправить пилота, если он вдруг что-то забывал или начинал нести непозволительную отсебятину.

Для того чтобы репортеры могли оперативно передавать сводки о ходе операции в свои редакции, военные связисты из Москвы развернули на авиабазе пункт международной связи…

Фокус заключался в том, что не обладающие необходимой дальностью Ил-28 физически не могли долететь до района атаки (обладающий подходящей дальностью Ил-28Д, предназначенный для нанесения ядерных ударов, пока существовал только на чертежных досках в Ильюшенском КБ). Поэтому вскоре после взлета и набора высоты бомбардировщики разворачивались в обратную от границы сторону и шли на авиационный полигон, где сбрасывали свой смертоносный груз. В землю заколачивались сотни тысяч казенных рублей, но цена шоу мало волновала организатора грандиозной показухи. Главное, чтобы в придуманную им легенду поверили журналисты.

Реально же по цели работала только дальняя авиация. Идущие из Центральной России тяжелые бомбардировщики не садились на среднеазиатских аэродромах, ибо им требовались очень длинные взлетно-посадочные полосы.

Взлетающим в средней полосе России экипажам предстояло выйти на затерянную среди ледников и горных хребтов крошечную цель, что было значительно труднее, чем искать пресловутую иголку в стоге сена.

Мощным четырехмоторным самолетам порой едва удавалось справляться с властвующими здесь воздушными течениями, которые, словно щепку, могли подхватить многотонный бомбардировщик и океанским Гольфстримом оттащить его далеко в сторону от проложенного штурманом маршрута. Именно так «сдуло» почти на 100 километров головную машину с командиром гвардейского полка.

Вдобавок из-за каких-то геомагнитных аномалий прицельно-навигационное оборудование при подходе к району атаки начинало чудить, поэтому штурманы с большой погрешностью выводили машины на точку сброса.

После всех трудностей достигнув конечной точки пути, «стратеги» фактически вслепую вываливали свой груз с горизонтального полета, находясь на высоте 9000–10 000 метров. Ниже опускаться было опасно, ибо можно было влепиться в один из местных «пятитысячников». Горы внизу были затянуты облаками. Сама же цель находилась в непосредственной близости от «отметки 6729» — у подножия высочайшего пика афганского Гиндукуша. Да и многие здешние вершины достигали высоты шесть с половиной тысяч метров.

Сфотографировать же результаты бомбардировок не представлялось возможным. Сверху ущелье было плотно «запечатано» непроницаемым облачным покровом, скрыто пеленой тумана. Как только зоркий объектив авианаблюдателя пытался заглянуть внутрь этого «ящика Пандоры», на него одновременно обрушивались коварные порывистые горные ветра и оружейный свинец.

Не имея возможности снизиться для прицельного бомбометания, «дальники» швыряли свои подарки с высотного горизонтального полета. Но ковровые бомбардировки оказались крайне неэффективными. Тяжелые фугаски, созданные в середине сороковых для борьбы с германскими дредноутами, только сотрясали землю в нескольких километрах в стороне от резиденции Амир Шаха, поднимая в воздух тонны земли и горной породы. Много шума, но мало проку было и от противотанковых, а также сверхмощных бетонобойных бомб, предназначенных для уничтожения расположенных глубоко под землей бункеров. От такой войны хозяин этих мест только богател. Он и раньше использовал для добычи лазуритов взрывной метод, зато теперь мог сэкономить большие деньги на дорогом динамите. Расходящиеся от эпицентра очередной бомбардировки ударные волны вызывали в радиусе десятков километров камнепады и сходы лавин, делая окружающие горные перевалы еще более труднодоступными для войск противника.

Когда же экипажи бомбардировщиков пытались снизиться, это проводило к трагическим последствиям. К моменту когда Борис появился на командном пункте, уже стало известно о том, что один Ту-4, прибывший из Сещи, столкнулся с горой, когда его пилоты попытались опуститься пониже для более прицельного бомбометания.

Василий Сталин лично вел переговоры по дальней радиосвязи с работающими экипажами. Судя по многочисленным упоминаемым позывным, сейчас над «точкой» было довольно тесно: «я полсотни пятый, отработал, иду на базу», «докладываю: четыреста шестой вышел на боевой курс, следом за мной на эшелоне четыреста восьмой и триста пятнадцатый…». Самолеты накатывали на цель волнами. Место отбомбившихся машин тут же занимали вновь подходящие борта.

Были задействованы такие силы, что дно злополучного ущелья давно уже должно было напоминать безжизненный лунный ландшафт. Но подтверждения этому до сих пор не было…

Штаб все время пытался организовать эффективную авиаразведку в районе операции, но что-то там у них не ладилось. Обстановка на командном пункте накалялась с каждой минутой. Пилоты ударных машин бодро рапортовали об уничтожении осиного гнезда, но победные реляции тут же опровергались наземным авианаводчиком. При этом с КП никак не удавалось наладить взаимодействие между недавно заброшенным на парашюте в район атаки наблюдателем и летчиками «бомбовозов». Со стороны разговор «неба» и «земли» напоминал разговор людей, пытающихся общаться на разных языках. Корректировщик постоянно менял координаты объекта, давал противоречивые вводные экипажам, вообще вел себя очень странно, словно нарочно запутывая тех, кто сейчас беспомощно кружил высоко над его головой за непроницаемым облачным занавесом в поисках хоть какого-нибудь ориентира.

На глазах Нефедова происходящее здесь действо достигло точки наивысшего эмоционального накала: Василий Сталин вдруг резко поворачивается на каблуках и охватывает всех быстрым, злым взглядом.

— Он что, издевается надо мной, ваш авианаводчик?!

Все вздрагивают, дергают головами и втягивают в плечи, словно боясь сейчас же их лишиться.

— Вы что? Отупели? Посылать такого дегенерата на задание?! Чем соображаете? Башкой? Жопой? Калмыцким седлом?! На весь мир меня хотите ославить, твари?!

Поджарый, нервный, стремительный, злющий, «хамло трамвайное», Сталин-младший, едва появившись на месте событий, уже успел застращать всех. Борису еще ни разу не приходилось видеть шефа в столь взвинченном состоянии — с багровым, перекошенным от ярости лицом, с выступившими на лбу и шее синими венами, с лихорадочным блеском в безумных глазах. Когда генерал орал на кого-то, с его губ прямо в лицо осыпаемого площадной бранью человека летела слюна. Несмотря на свою невзрачную внешность — маленький рост, худосочность, рыжеватость и конопатость, — молодой генерал казался своему окружению, в котором было немало храбрых, мужественных людей, грозным исполином. Сын самого «Хозяина»! Про него все знали: сын вождя — сам вождь! В его власти казнить и миловать. От этого все цепенели, провожая глазами истерика, мечущегося по залу командного центра. Они бы и рады были что-то предпринять, лишь бы умаслить бушующее чудовище, но что тут можно поделать?!

Судя по всему, авианаводчик вскоре после приземления попал в плен к моджахедам и теперь работал под их диктовку. Но никто из присутствующих на командном пункте не решался высказать Сталину-младшему единственную разумную версию происходящего.

Честно признаться свирепеющему на глазах самодуру, что единственные глаза, способные указать летчикам верное направление на цель, лгут, ни у кого просто язык не поворачивался. Где еще, как не здесь — на Востоке, вспоминалась древняя традиция повелителей казнить гонцов, приносящих дурные вести. Наладить же иной способ разведки из-за сложнейших погодных условий в районе цели никак не удавалось.

Беспомощное молчание подчиненных подстегивало гнев Сталина. Вспыльчивый тридцатилетний генерал срывал раздражение на всем, что попадалось ему под горячую руку, будь это человек или вещь. Он уже расколотил об стол один радиомикрофон, швырнул в чем-то не угодившего ему полковника тяжелой бронзовой пепельницей (к счастью, мимо) и разжаловал в рядовые майора. В беспомощной ярости Василий постоянно требовал наращивать тоннаж боевой нагрузки взлетающих машин.

Но все ФАБы[33] и ПТАБы[34] были теперь совершенно бесполезны. Впрочем, это не мешало некоторым изображающим кипучую деятельность начальникам выходить на связь с аэродромами, где готовились к вылету новые бомбардировщики, и громко (так, чтобы слышал Василий Сталин) приказывать подвешивать на них сверхмощные многотонные боеприпасы. Войдя в раж, Василий пригрозил, что, если и дальше так дело будет идти, он отдаст приказ сбросить на голову басмачей ядерную бомбу. Впрочем, вряд ли Василий посмел бы это сделать без санкции отца.

Борис знал взрывной характер босса и ждал неизбежного окончания приступа. Правда, с каждым разом его вспышки ярости становились все более мощными и неуправляемыми. Примеров тому была масса. Одну из своих жен всесильный покровитель советского спорта когда-то увел у хоккеиста Владимира Меньшикова. Добиваясь взаимности студентки полиграфического института, симпатичный летчик с громкой фамилией часто на бреющем полете проносился на истребителе над самой крышей ее дома, расположенного возле станции метро «Кировская»; среди ночи жильцы многоэтажки, в которой обитала девушка, часто просыпались от тарахтения гоночного мотоцикла, коляска которого была до краев завалена свежими розами, под которыми были плотно утрамбованы бутылки вина и свертки с разными деликатесами. Комната избранницы Василия всегда утопала в цветах. Какая девушка устоит пред таким ухаживанием? Когда молодые расписывались, на невесте было шикарное платье из кроваво-красного атласа — не знала, что примета не к добру.

Спустя год беременная жена оказалась в эвакуации. Муж вырвался к ней в Куйбышев с фронта на несколько дней. Но дома рядом с супругой фронтовик провел всего несколько часов, после чего ушел в загул. Поздно вечером Василий ввалился в дом с пьяными дружками и потребовал, чтобы жена их развлекала. Заспанная хозяйка стала отказываться. Тогда «герой воздуха» подошел к ней и по-боксерски ударил в лицо. Слава богу, что за спиной находящейся на сносях женщины оказался диван, и посланная в нокаут она упала на него, а не на пол. Правда, наутро полковник униженно вымаливал прощение у супруги…

Нефедову, как ближайшему другу, приходилось видеть Сталина в разных ипостасях. Находясь с утра не в духе, Василий мог учинить настоящий террор в своем штабе со срыванием погон, угрозами «закатать» виновных в вечную лагерную мерзлоту. А через несколько часов после грандиозного шухера уже стоять на коленях перед мужем-писателем одной из своих любовниц, называть себя подлецом, негодяем и в качестве компенсации обещать устроить обманутого мужа к себе в штаб референтом, чтобы тот мог, вообще не появляясь на службе, получать зарплату как спортсмен ВВС.

Борис знал и другого Василия Сталина, который не гнушался ходить в простом бешмете и штанах козловой кожи, есть с ним из одного котелка, ночевать, укрывшись с товарищем одной простой солдатской шинелькой. Мог искренне восхищаться чудными ароматами ночной степи, темно-синим, усыпанным звездами небом, которое было так близко, что казалось, прыгни повыше и достанешь его рукой. А с рассветом он уже снова был в легком казацком седле и часами скакал по бескрайним просторам, смеясь от счастья…

Прямой противоположностью этому Сталину был тот, который утверждал после войны проекты новой формы для офицеров ВВС с пышной бахромой эполет и золотым шитьем мундиров и всерьез задумывал поставить возле собственного штаба караул из гвардейцев в мундирах цвета синего неба с регулярным их разводом по типу кремлевского.

У этого человека было много лиц. Но постепенно преобладающей становилась морда подверженного вспышкам ярости и депрессиям запойного алкоголика. Уже к концу войны Василий был настолько истощен пьянством (хотя Нефедов слышал от общего знакомого, будто бы недавно генерал пристрастился к «марафету»), что практически не летал и часто не мог контролировать собственные эмоции. Его нервная система и психика нуждались в профессиональном лечении. Но какой психиатр рискнул бы сообщить ему об этом?! А ведь юношеские безобразия с детства неподсудного у школьных учителей и милиции «папенькиного» сынка давно стали небезопасными для окружающих. Воспринимая как должное свою безнаказанность, Василий мог, паля из пистолета, гнать по улице чем-то не понравившегося ему собутыльника или ударить официанта за нерасторопность.

Так что Нефедов предпочитал дождаться окончания очередного приступа ярости, прежде чем появиться перед генералом. И действительно, в какой-то момент, достигнув точки кипения, выплеснув все эмоции, Василий вдруг успокоился. Вельможное тело в изнеможении упало в кресло, предусмотрительно принесенное для него из кабинета местного комдива. На лице только что метавшего громы и молнии гениального стратега появилось выражение глубокой задумчивости. Присутствующие сразу догадались, что намечается раздача слонов и пряников, и напряженно ожидали решения своей участи. В помещении стало тихо-тихо, как перед отпеванием. Даже голоса работающих за тысячи километров отсюда экипажей вдруг странным образом одновременно смолкли в динамиках. Только тихий свист да шипение радиопомех служило фоном недоброй паузе…

Лицо генерала вдруг шевельнулось, в глазах затеплилась недобрая ирония. Подражая вкрадчивому голосу отца, он пустился в рассуждения:

— Некоторые западные гуманисты критикуют нас за излишнюю жестокость. Нам говорят: у вас «враги народа» получают по 25 лет лагерей. Но в их гуманной Америке убийц и шпионов приговаривают сразу к нескольким срокам пожизненного заключения — на 200–300, даже 500 лет. Так почему мы не можем отправить саботажника валить тайгу или копать нужный стране канал на такой срок, чтобы он наверняка исправился?

Нефедов мог себе представить, как заледенело все от предсмертного ужаса у присутствующих армейских чиновников.

Тут Василий заметил приткнувшегося к дверному косяку Нефедова. Первой реакцией «принца» был даже не гнев, а изумление: да как он посмел явиться сюда без вызова! Озадаченный взгляд командующего заскользил по лицам подчиненных. Василий нашел глазами офицера, занимавшегося организацией командировки, но тот, заикаясь от ужаса, начал клясться, что не включал посторонних в списки на вылет.

Тогда Василий медленно приподнялся в кресле и без прежнего металла в голосе, даже немного растерянно поинтересовался:

— Тебе чего?

Борис, не мешкая, изложил свой план нанесения «булавочного укола» по убежищу Магадмин-бека с использованием имеющегося на авиабазе легкого и маневренного «Москито». Борис особо напирал на то обстоятельство, что он много летал в Средней Азии, когда служил в ГВФ,[35] и имеет опыт ориентирования над горами, в том числе «слепых» полетов.

Сталин, не дослушав, возмущенно перебил:

— Ты хочешь нам доказать, что на старой английской этажерке сделаешь то, что не могут лучшие советские самолеты? Да знаешь, как это называется? Низкопоклонничеством перед Западом, восхвалением иностранной боевой техники!

Обвинение в космополитизме, прозвучавшее из уст сына вождя, было равносильно смертному приговору. Василий хотел еще сказать что-то резкое, но, наткнувшись на прямой, спокойный взгляд человека, который совсем недавно спас ему жизнь на охоте, передумал. Но его возмущение уже резонировало в окружающих: присутствующие на КП высокие чины из ближнего окружения командующего принялись зло критиковать идею вконец обнаглевшего «Анархиста». Со всех сторон звучали предложения сурово наказать пораженца и провокатора. Все были рады сворой наброситься на чужака, чтобы отвести беду от себя лично. Но Сталин, к разочарованию многих, вместо приказа арестовать смутьяна просто сделал ему ленивый жест рукой, мол, пошел вон.

На выходе из штаба Бориса догнал полковник Годляев — один из цепных псов Василия — из Особого отдела округа. В руках он держал записную книжицу в обложке из крокодиловой кожи и маленький химический карандаш, которым можно было писать даже в сильный дождь. Попасть в эту книжицу было опасней, чем в пасть к крокодилу.

— Как вы сюда попали? — строго спросил особист. — Ведь вас не было в списках комиссии. Назовите фамилию летчика, который вас сюда доставил.

Годляев приготовился записывать.

— Архангел Гавриил… Подхватил и на крылышках перенес. Так и запиши.

По приказу аэродромного начальства охрана выдворила постороннего за КПП.

Бесцельно поплутав по улицам незнакомого азиатского города, Борис наткнулся на чайхану, располагавшуюся неподалеку от небольшого базарчика. И тут же пришла хорошая новость! Запустив руку в карман своих штанов, странник вдруг обнаружил, что у него еще осталось несколько скомканных рублевых бумажек от тех денег, что одолжил ему еще в Москве товарищ — на такси до Казанского вокзала.

Чайхана приютилась над арыком под сенью раскидистых ветвей урюковых деревьев. Внутри привычная Нефедову по его среднеазиатской работе гражданским пилотом обстановка: дощатый пол, под которым журчит вода, устланный войлоком помост для сидения. Слух зашедших перекусить рыночных торговцев услаждали своим пением перепела в клетке. Специально для русских гостей имелись столики и плетеные венские стулья. Чисто, уютно. Самое место спокойно посидеть и обдумать создавшееся положение. Борис расположился не за столиком, а на помосте, по-восточному подобрав под себя ноги. К новому посетителю тут же подошел служитель в пестром национальном халате, повязанном на поясе кушаком наподобие женского платка. Первым делом он уважительно поклонился гостю, затем предложил отведать недавно приготовленный плов и бараний шашлык. Приветливо глядя в широкое луноликое лицо с щелочками для глаз, Борис поблагодарил хозяина за гостеприимство известной ему фразой местного языка, после чего заказал пиалу горячего чая и пару лепешек с козьим сыром.

Нефедов задумчиво жевал лепешки, запивал их чаем и смотрел в сторону едва вырисовывающихся вдали очертаний гор. При одной мысли о полете над заснеженными хребтами начинало дышаться как-то особенно легко. Борис спинным мозгом чувствовал, что может справиться с делом, которое более никому не по плечу. Если же он поможет шефу сохранить лицо перед всем миром, то Василию придется отплатить ему услугой за услугу…

Рядом с Нефедовым расположилась компания местных. Спросили, кто он такой и откуда. Борис туманно ответил, что с аэродрома. Слово за слово, русского пригласили посидеть в доме у какого-то уважаемого человека. Оказывается, в городе уже знали, что на авиабазу прибыла внушительная столичная делегация во главе с сыном самого Сталина. Каким-то образом соседи Нефедова по чайхане угадали в нем одного из пассажиров приземлившегося несколько часов назад транспортного самолета из Москвы. И это несмотря на ссадины и синяки на лице Бориса и его простую рабочую кепку. Конечно, местные не догадывались о том, каким образом он пробрался на спецрейс. А Борис и не расположен был открывать все карты. Он не прочь был убить время за многолюдным столом, пока Василий решает его судьбу. Провинциалам, особенно проживающим на окраинах страны, свойственно испытывать по отношению к изредка залетающим в их места столичным птичкам жгучий интерес. Что ж, Нефедов готов был этот интерес удовлетворить взамен на общение и дармовой алкоголь, который, путешествуя на Восток, необходимо пить в больших количествах, чтобы не маяться животом.

Его привезли в дом, где собралась компания каких-то торгашей с женами. Летчик сразу это понял по заставленному автомобилями двору двухэтажного каменного коттеджа, иностранным костюмам и надменным раскормленным лицам собравшихся за богатым столом мужчин, а также изобилию дорогих ювелирных побрякушек на их дамах. В другой ситуации на такую сходку Нефедова и леший бы не затащил. За последние месяцы он успел досыта наесться такого общения. Но сейчас Борису просто некуда больше было идти в незнакомом ему городе.

Некоторое время Нефедов честно пытался исполнять «арию московского гостя», рассказывая об известных ему сторонах столичной жизни. В основном собравшихся интересовало чрево столицы — лучшие рестораны, а также где и что можно купить или достать. Благодаря недавней дружбе с Василием Сталиным, Борис был неплохо подкован по этой части. Его акции в глазах соседей взлетали на головокружительную высоту. Только сидящая напротив Бориса разряженная, сверкающая бриллиантами светловолосая дама лет тридцати пяти не задавала ему никаких вопросов. На протяжении всего разговора она нервно, без намека на обычную женскую манерность, — по-мужски курила одну папиросу за другой. Когда подали десерт, бриллиантовая блондинка вдруг подавленно изрекла:

— Мда-а, живут же люди! А мы тут с этим темным народом в черное быдло превращаемся.

Сказавшая так директорша крупной промтоварной базы никак не ожидала, что презрительное окончание ее фразы про народ вызовет столь резкую реакцию москвича.

— Цыц! — с размаху жахнул крепким кулаком по столу летчик, так что виноградное вино выплеснулось из бокала прямо в лицо кавалеру промтоварной дамы. — Молчать, глупая баба! Этот народ за тебя и твоих приятелей погибал, пока вы тут по липовой брони пережидали войну да мошну набивали. В моей штрафной авиаэскадрилье три летчика из среднеазиатских республик было, двое из них приняли геройскую смерть, а ты…

Дробный стук столовых приборов по фарфору и голоса разом смолкли. Даже внезапный визит сотрудников ОБХСС не произвел бы на деловую публику такого эффекта, как неожиданный косяк столичного жителя, которого они все уже начали уважать за умение жить со вкусом и солидность манер.

— Да он же сумасшедший! — в изумлении воскликнула еще недавно игриво строившая глазки Борису полная брюнетка с лошадиным лицом. Из-за чрезмерно развитой нижней части лица, ярко накрашенных и резко очерченных контурным карандашом больших губ она напоминала жвачное животное. В помещении было жарко, но модница жеманно куталась в соболиное манто. На лбу дамы блестела испарина. Но она все равно не снимала с себя наглядное доказательство своего высокого материального статуса. Глядя на нее, Борис даже вспомнил комичную историю про Людовика XIV. Прославившийся своей любовью к роскоши «король-солнце», чтобы лишний раз продемонстрировать подданным, а заодно и всей Европе свое богатство, преподнес как-то очередной супруге соболиное манто длиной почти в два километра. По нему она могла, словно по ковру, босиком прогуливаться прямо от брачного ложа до любимой беседки в саду и обратно.

— И вовсе он не из Москвы! — авторитетно заявил с противоположного края стола лысеющий деятель с внешностью конторского счетовода. — Вы хоть документы у него смотрели? Он же обыкновенный бродяга, может быть, вообще уголовник. А вы его в приличный дом притащили. Только посмотрите на его уркаганскую физиономию в ссадинах. Она же лучше любого паспорта говорит о его натуре. Жрать в стране нынче нечего, вот и прет к нам в товарных вагонах всякий сброд. Куда только милиция смотрит!

Его тут же поддержала дама в соболином манто:

— Верно, верно, Никанор Саидович! Приличные люди с положением так себя не ведут. Пришел в гости, кушает наши торта, пьет чужое кофе, а еще хамит! Это припахивает хулиганством. В милицию его надо сдать.

— Лучше давайте обрядим его шайтаном, — азартно предложил мужчина с круглым веселым лицом. — Разденем догола, обмажем дегтем, выпотрошим над его головой подушку и вытолкнем в таком виде за ворота.

Идея всем понравилась. Борис уже приготовился к рукопашной со столовым ножом и вилкой в руках, но тут за окнами замелькали синие фуражки с золотыми крылышками на тульях.

— Борис Николаевич, наконец-то! — радостно воскликнул, входя в комнату, полковник Годляев. Он снял с головы фуражку, с любопытством осмотрелся и обратился ко всей компании. — Мир вашему дому и приятного всем аппетита. Извините, что без приглашения, но нам придется вашего гостя временно похитить. Такова уж наша служба. — И снова Нефедову с шутливым укором: — А мы вас по всему городу разыскиваем.

Особист вел себя так, словно не расстался «на ножах» с Нефедовым в предыдущий их разговор, а, напротив, всегда наилучшим образом ладил с ним.

— Вы бы хоть сказали, куда идете. А то Хозяин велит: «срочно доставь мне „анархиста“!» А я даже не знаю, куда за вами посылать. Лично полгорода прочесал. Хорошо, что возле базара знакомого чайханщика встретил, а он видел, как вы уезжали.

«Значит, все-таки понадобился я тебе и твоему горделивому пану», — удовлетворенно и не без злорадства размышлял Нефедов, глядя в ласковые маслянистые глаза того, кто недавно готов был вместе с прочей барской челядью затравить его на аэродромном КП — за наглость иметь собственное мнение. Подниматься из-за стола по первому зову посланного за ним порученца Борис не спешил. Он не спеша наполнил стакан вином и провозгласил тост:

— За радушных хозяев!

Ошеломленные гости уже сообразили, что в очередной раз ошиблись. Все притихли и с опаской поглядывали на человека, которого еще минуту назад собирались обряжать чертом на потеху всей улице. Что еще он выкинет? Особенно теперь, когда за ним приехали люди в форме. Обычно умеющие видеть всех насквозь, коммерсанты на этот раз терялись в догадках, все-таки не понимая, кто перед ними. По виду вроде птица не такая уж важная, хотя и столичная. А вон, ты ж погляди, целый полковник перед ним лебезит, а этот через губу с ним разговаривает, словно с денщиком.

Только обладательница шикарного манто быстро разобралась в обстановке. Она снова кокетливо поглядывала на загадочного мужчину своими удлиненными благодаря косметическим стрелкам «кошачьими глазками» и вульгарно облизывала выпяченные вперед пухлые губы кровавого цвета.

Годляев заволновался, видя, что Нефедов намеревается окончательно напиться у него на глазах. Полковник ласково уговаривал Бориса ехать немедля.

— Вы же знаете, Борис Николаевич: шеф ждать не любит.

— Ничего, подождет, — небрежно отмахнулся «вольный казак». — Я за ним сюда из самой Москвы прибежал, вот пусть теперь он за мной побегает, раз я ему понадобился.

Годляеву пришлось минут двадцать униженно просить нижестоящего по званию офицера, да еще к тому же лишенного должности, не губить его.

Наконец, особисту удалось убедить Нефедова ехать. На улице возле дома их ожидал открытый «Виллис». По дороге Годляев рассказал Борису последние новости. Бомбардировки до сих пор успеха не принесли. А час назад пришло известие, что в ходе операции потерян опытный стратегический бомбардировщик Ту-85.

Туполев сам позвонил Василию Сталину и предложил использовать один из двух прототипов своей новой машины. Главный конструктор находился в сложной ситуации. Недавно главком ВВС доложил Иосифу Сталину, что по опыту боев в Корее американские «Летающие крепости» совершенно беззащитны перед реактивными перехватчиками — советские истребители МиГ-15 десятками сбивают их. А новый четырехмоторный бомбардировщик конструкции товарища Туполева, мол, обладает примерно теми же характеристиками и недостатками, что и американский В-29.

После этого доклада Туполев небезосновательно опасался, что из-за критики главного заказчика все работы по перспективному дальнему бомбардировщику передадут в конкурирующее КБ.[36] Чтобы этого не допустить, Туполев делал все возможное. Он уже добился от министра авиационной промышленности Хруничева и министра обороны Булганина, чтобы на второй прототип его самолета были установлены более мощные двигатели М-253К.

Но перед государственными испытаниями необходимо было провести эффектную рекламную кампанию нового флагмана советской стратегической авиации, добавить ему харизмы в глазах членов правительственной комиссии и лично Иосифа Виссарионовича.

Бывший зэк особой авиационной тюрьмы-«шарашки» Туполев использовал не только легальные способы проталкивания своего проекта через высшие инстанции. Его лоббисты в высших эшелонах власти добились принятия на правительственном уровне решения об участии в предстоящем воздушном параде двух еще не принятых на вооружение опытных прототипов бомбардировщика. Но и этого было недостаточно для гарантированной победы.

Руководитель ведущего авиационного КБ понимал, что если его бомбардировщик еще хорошо себя зарекомендует в боевой операции, то всем его недоброжелателям и конкурентам придется замолчать. Но на корейскую войну еще не принятый Государственной комиссией самолет направить нельзя. Тогда Туполев предложил командующему Московским округом ВВС Сталину провести локальную «зачистку» укрывшихся в Афганистане басмачей с помощью своего дальнего бомбардировщика, который мог взять на борт гораздо более серьезную нагрузку, чем состоящий на вооружении частей стратегической авиации Ту-4.

Василий добился у отца разрешения, чтобы второй предсерийный Ту-85 временно покинул аэродром Центрального летно-исследовательского института. Машина успешно перелетела в район операции, обходя грозовые фронты. Но в районе цели экипаж, состоящий из опытных летчиков-испытателей, слишком положился на свое летное мастерство. Опасно снизившаяся махина получила многочисленные повреждения от зенитно-пулеметного огня и не сумела дотянуть до ближайшей пригодной для посадки авиабазы. Хорошо еще, что секретный самолет не сгинул бесследно в афганских горах, а совершил вынужденную посадку на территории Узбекистана. Экипаж не пострадал. Но Иосиф Виссарионович расценил это происшествие, как доказательство неспособности его сына справиться с порученным ему делом. Отец дал Василию ровно 24 часа на завершение воздушной операции над Афганистаном.

Годляев повез Нефедова не на командный пункт, а прямо к стоянке выбранного им самолета. Все лучшие технические силы авиабазы были переброшены с других работ на подготовку к вылету приютившегося с конца войны на задворках аэродрома «гадкого утенка».

Вокруг самолета нервной подскакивающей походкой расхаживал Василий Сталин. За ним на почтительном расстоянии хвостом моталась свита. Генерал нетерпеливо бросился навстречу подъезжающему «Виллису». Он первым протянул руку выпрыгнувшему из джипа летчику и начал со слов извинений:

— Меня настроили против тебя, — Василий бросил злой взгляд на приближенных. — Говорили, что ты в Корее со своими парнями вместо того, чтобы за «Сейбром» охотиться, водку жрешь да за местными женщинами ухлестываешь. Вокруг меня одни шпионы, трудно кому-то доверять…

Сталин вновь оседлал любимую тему про вездесущих агентов своего старого недоброжелателя Лаврентия Берии, которые разными способами пытаются свести его со свету. Мысли у него путались, поэтому оратор перескакивал с темы на тему. Стоило блуждающему взгляду покровителя советского спорта упасть на стоящий поблизости самолет, который обладал почти совершенной красотой гоночной машины, как он стал рассказывать про заговор в команде ВВС по бобслею.

Только недавно завершились VI Олимпийские игры в Осло, куда советских спортсменов из-за войны в Корее не пустили, хотя еще год назад Советский Союз был принят в члены Международного олимпийского комитета. Так Сталин был уверен, что финны выиграли золото в олимпийском бобслее только благодаря украденным чертежам скоростного гоночного боба его сборной летчиков. По версии Василия, рецепт особой «истребительной» аэродинамической формы снежного болида и особенно его секретного днища, позволяющего улучшаться обтекаемости конструкции по ходу гонки, передал на Запад один из техников команды, который, как потом выяснилось, в войну работал в качестве военнопленного на финском военном аэродроме.

Конечно, вся эта шпионская история со спортивными «санками» от начала и до конца являлась плодом больного воображения хронического алкоголика. Армейская команда еще ни разу не выезжала на международные турниры, а передать из-за «железного занавеса» иностранцам техническую документацию простой техник вряд ли сумел бы.

Но высокопоставленный параноик позаботился о том, чтобы разоблаченный им предполагаемый шпион до конца своих дней уже не вышел из Соловецкого лагеря особого назначения. Фанатично обожающий спорт генерал-летчик лично участвовал в разработке гоночного снаряда, договаривался с руководством ЦАГИ,[37] чтобы его детище протестировали в аэродинамической трубе. Поэтому он не мог простить подлому шпиону и тем, кто ему заплатил, что они фактически украли у него победу на будущих Олимпийских играх, в которых сборная СССР точно примет участие.

— Проклятые финны! — мстительно негодовал Василий. — Скользкие ублюдки! Как вовремя они успели в сороковом заключить с нами мир, а то стали бы шестнадцатой республикой в составе СССР. Ведь танки нашей седьмой армии были всего в сутках езды от Хельсинки! И в 1944 году они вовремя предали своего дружка Гитлера и остались чистенькими, будто и не душили блокадой вместе с немцами наш Ленинград. Жаль отец их пощадил, а надо было перед заключением с ними сепаратного мира в наказание за линию Маннергейма[38] и блокадный Ленинград сравнять их пропахший селедкой Хельсинки с землей, как союзники Гамбург.[39]

От дел спортивных Василий снова перепрыгнул на, видимо, самую болезненную для себя тему:

— Берия боится, что отец оставит меня на «хозяйстве» после себя, — перешел на шепот уже познавший все прелести «белой горячки» «наследник престола». — Недавно подосланные этим очкастым упырем Лаврентием подонки, которых я считал своими старыми фронтовыми товарищами, напоили меня «ершом», смешав литр водки с литром вина, и врачи в реанимации едва сумели меня откачать. Могли, конечно, и «чистого» яду подсыпать, но пока отец жив, не посмеют. А так все ясно: запойный алкаш Вася не рассчитал дозу и «дал дуба»… Я знаю, Лаврентий и отца хочет убить, только отец ему не по зубам. Вскоре Берия окажется там же, где его предшественники — Ежов и Ягода.

На самом деле Борис не слышал ни об одном реальном факте, когда бы драгоценной жизни его бывшего шефа и приятеля действительно угрожала чья-то злая воля. Гораздо больше шансов у ведущего крайне бесшабашный образ жизни гуляки было действительно помереть от отравления алкоголем или разбиться, сев пьяным за руль своей любимой гоночной машины.

Единственный достоверный случай такого рода больше напоминал анекдот. «Героем» несостоявшегося покушения являлся старый знакомый Нефедова еще по Испании известный кинодокументалист Роман Кармен. Борис знал его как очень мужественного человека, даже под огнем противника никогда не отказывавшегося от съемок нужных ему эпизодов войны. Но даже герои в определенных обстоятельствах могут выглядеть нелепо. Мэтр имел неосторожность жениться на молодой и ветреной особе. Вскоре красивая жена Кармена пополнила собой донжуановский список Василия Сталина. В приступе ревности киношник зарядил свой маузер и объявил, что «расстреляет Васю».

Впрочем, если бы Кармен всерьез намеревался отомстить обидчику, он бы не стал широко распространяться о своем намерении. А просто пришел бы однажды в хорошо известный ему ресторан, где у самой сцены всегда сидел холеный рыжий генерал с тщательно набриолиненными и зачесанными на голливудский манер волосами, в парадном белоснежном кителе, при кортике. Он вел себя как завсегдатай: небрежно помахивал гостям за соседними столиками, называл по имени официантов, перемигивался с певицей на сцене. Дальнейшие события, если следовать разработанному киношником сценарию, могли бы развиваться следующим образом: мститель решительно направляется к сцене и останавливается прямо напротив веселого генерала. Тот мгновенно перестает улыбаться и отводит глаза.

— Больше ты не разрушить ни одной жизни!

Сказав это, посетитель засовывает руку в принесенный с собой портфель, и через секунду в ней оказывается огромный пистолет. Раздаются шесть выстрелов подряд, и лицо бонвивана в золотых погонах превращается в кровавую маску… Примерно так мог бы выглядеть акт мести, если бы он состоялся. Конечно, немного театрально, но вполне пригодный план покушения.

Но как человек, всецело принадлежащий миру искусства, Кармен направил всю свою энергию не на техническую, а на драматургическую сторону дела. Объявив всем о своем намерении уничтожить обидчика и расписав друзьям в деталях свой план, режиссер через некоторое время передумал в старомодном стиле жертвовать собой ради чести, а просто пожаловался Иосифу Виссарионовичу. Так родилась знаменитая впоследствии резолюция генералиссимуса: «Вернуть эту дуру Кармену. Полковника Сталина посадить на 15 суток»…

Нефедову искренне стало жаль этого слабого человека, которого принадлежность к семье вождя придавила непосильным грузом. Кожа на лице у генерала имела болезненный синюшно-зеленоватый оттенок, под его блуждающими глазами залегли темные тени. Несмотря на постоянно мельтешащий вокруг него хоровод псевдодрузей-прихлебателей, многочисленных жен и любовниц, которые его просто использовали, на самом деле это был очень одинокий и слабохарактерный тридцатилетний мужчина с несозревшей душой подростка.

Все его угрозы и громкие обещания были всего лишь попытками казаться сильнее, самостоятельнее, чем он был на самом деле. Отец несколько раз отстранял сына от командной работы, отбирал и возвращал законным мужьям соблазненных им чужих жен. Конечно, избалованному с детства пацану не могло нравиться, что его — генерала, успешного обольстителя, фактически ставят в угол за провинности. Ему давно надоело быть принцем при самодержавном родителе. Василий мыслил себя самостоятельной фигурой. Рисуясь перед собутыльниками, мог грозиться: «Дам интервью иностранным корреспондентам о положении дел в стране, вот отец запрыгает голыми пятками на углях».

При этом те, кто знал его так же хорошо, как знал своего шефа Нефедов, видели, какой ужас этот инфантильный нервный человек испытывает от одной только мысли, что однажды отца может не стать, и одновременно с его уходом рухнет весь привычный мир. Но пока старый Иосиф был жив, Василий хорохорился и грозил кому-то.

— Ничего! Мне бы только аэродром подскока, я им всем покажу!

Борис быстро догадался, что этим «аэродромом подскока» шеф решил назначить его. Как ни был зол царский сынок на неуправляемого подчиненного, он понимал, что без Нефедова ему прямой путь на надежно отрезанную от мира госдачу, куда его собирается упечь под наблюдение врачей отец. Ведь Берия регулярно талдычит на ухо родителю о сыновних запоях. Поэтому Василий с такой надеждой смотрел на мужественный соколиный профиль своего лучшего летчика. Борис невысок, но достаточно широк в плечах, крепок в руках, словно борец, смел до одури. Он бывает неуправляемым, как гуляющий сам по себе уличный кот, часто резок с начальством. Но он бог воздушной войны, перед ним не устоит ни один вражеский ас, не уцелеет ни один бастион…

— Ты прав, Боря, — дружески положив руку на плечо еще недавно опальному офицеру, сказал генерал. — Только такая штрафная бестия, как ты, справится с этим делом. Я уже все продумал…

Вдруг Сталин резко отстранился от Нефедова и удивленно округлил глаза:

— Да ты пьян! Как же ты полетишь?

Сам имевший привычку садиться за руль и за штурвал нетрезвым, Василий Сталин не переносил подобной расхлябанности у подчиненных. Снисходительный к собственным порокам, он искренне считал — «что позволено Юпитеру, не позволено быку».

— Дайте мне пятнадцать минут подышать в кабине через кислородную маску, и я буду свеж, как летнее утро, — заверил начальника Нефедов.

Про себя же Борис еще раз отметил: за то короткое время, что они не виделись, глаза у шефа стали совершенно безумные, неестественно бегают, а пальцы дрожат. Нефедов постарался успокоить Василия, убедить, что все будет хорошо. Он уже чувствовал привычный кураж: упругую легкость в мышцах, приятное волнение в груди. Нескольких суток тылового безделья хватило сильному, тренированному организму, чтобы отдохнуть от фронтовой работы и соскучиться по любимому делу.

— К вечеру вернусь с победой на лихом коне, — пообещал Борис генералу, игриво добавив: — А вы пока прикажите приготовить шампанское, паштет из гусиной печени и приятное общество для легкой остроумной беседы. Смокинги и вечерние платья для приглашенных на вечеринку в честь моего возвращения обязательны…

Далеко не всем людям в жизни везет с профессией. В авиацию тоже, бывает, приходят по ошибке или стечению обстоятельств. И тогда самолет может стать для вынужденного против желания летать на нем человека орудием пытки, объектом фобии, от одного вида которого появляются неприятные ощущения внизу живота — там, где живет страх. Но если ты летчик от бога, то получая в свое распоряжение, пусть даже всего на один полет, интересную машину, ты чувствуешь себя мальчишкой, дождавшимся, наконец, от родителей давно обещанного велика. Борису не терпелось поскорее занять место за штурвалом «Москито» и запустить его двигатели. Отдавая распоряжения снующей вокруг самолета команде механиков, Нефедов нет-нет да и ласкал взглядом с восторгом и нежностью стремительные обводы доставшегося ему на сегодня красавца.

Между тем воздух сгущался, как перед грозой. Синоптики советовали отложить полет, но времени ждать уже не было. Необходимо было срочно идти ва-банк.

Борис собирался лететь в одиночку, самостоятельно справляясь в пути с обязанностями штурмана и бомбардира. Поэтому он попросил техников все необходимые ему кнопки и тумблеры вывести к пилотскому сиденью.

По приказу Нефедова с самолета демонтировали все лишнее, включая защищающую пилота со спины бронеспинку. Механики как на сумасшедшего смотрели на летчика, который выбрасывал из кабины в нижний входной люк уложенный парашют (если у тебя целых два мотора, то парашют — излишняя роскошь), укладку с аварийными принадлежностями; приказывал снимать кресла штурмана и бомбардира, радиоаппаратуру. Предстояло рассчитать каждый грамм «боевого веса», чтобы взять с собой в дальний полет максимум топлива и боеприпасов.

— Ты часом не в рубашке родился, коль бронеспинка и парашют тебе не нужны? — спросил летчика механик в промасленном синем комбинезоне и защитного цвета широкополой панаме. Его бронзовое от азиатского загара лицо было изъедено оспой. Эти рубцы напоминали симптомы проказы. Глядя на него, Борис вспомнил однажды виденного им в годы работы гражданским пилотом странствующего дервиша, чей лик был страшно обезображен этой болезнью. Дело было в ауле, затерявшемся на границе великой среднеазиатской пустыни и гор.

— Что-то в этом роде, — усмехнулся в ответ Борис, понимая, что механика интересует, все ли нормально у него с головой. — Согласно семейному преданию, свой первый полет я совершил, будучи трех дней от роду, когда моя матушка, урожденная баронесса и институтка,[40] выронила меня, лишившись чувств, при виде явившегося забирать ее из роддома мужа-кавалергарда без штабс-капитанских погон, но зато в кожанке красного военлета. И хотя на службе у Советской власти отец заслужил два ордена Красного Знамени, матушка часто говорила ему, что от порядочного человека в нем остались лишь гусарские шпоры.

Из кабины через открытый люк в полу Нефедов с удовольствием слушал перешептывание механиков:

— Оно и видно, что на голову уроненный, — говорил один из них. — Слышал, как он спокойно рассказывает о своем буржуйском происхождении?

— Да, странный тип. Нормальный хотя бы парашют надел, а этот бес метлу готов оседлать, лишь бы у нее подходящий мотор имелся. О себе не думает, только бомб ему побольше навешивай да горючего под самое горлышко закачивай.

— Да вы что, мужики! Это ж «Анархист»! — вступил в разговор новый голос.

— Как «Анархист»? Тот самый?! Тогда все понятно…

Перед самым вылетом Нефедов передал Василию Сталину через главного инженера авиабазы по вооружению просьбу дать ему еще что-нибудь дополнительно «для тонуса». Борис имел в виду реактивные снаряды или, возможно, имеющиеся на местном складе вооружения секретные ракеты — что-нибудь, что добавит ему ударной мощи. Желательно было внезапно с первого захода накрыть цель плотной волной огня и сразу сделать ноги, пока противник не опомнился.

Главный оружейник кивнул в ответ на просьбу летчика, мол, все понял. Вскоре он вернулся. Когда инженер-майор вышел из машины, в руках у него была только небольшая авоська. Борис заинтригованно гадал, что за сверхоружие там может уместиться. Но в сумке оказалось обыкновенное пиво! Оказывается, болеющий после состоявшейся накануне вечером очередной пьянки Василий по-своему истолковал просьбу Нефедова и послал ему для тонуса «батарею» из трех бутылок «Жигулевского».

Над горами самолет угодил в грозовой фронт. Вокруг кабины, словно близкие разрывы зенитных снарядов, грохотали, блистали молнии. Близость плазменных разрядов температурой в десятки тысяч градусов, способных мгновенно превратить наполненный горючим и взрывчаткой деревянный моноплан в облако раскаленных газов, чрезвычайно бодрила.

Впрочем, даже несмотря на то, что от полного опасностей забортного пространства человека в кабине отделяли всего несколько сантиметров двухслойной фанерной обшивки, он был рад, что находился сейчас именно в этом самолете, а не в каком-нибудь другом. Удивительным образом оптимизированная конструкторами для маловысотных полетов в умеренном европейском климате, машина оказалась более чем пригодна для эксплуатации в условиях афганской жары и высокогорья. Конечно, по нынешним временам это был уже далеко не самый быстрый самолет, но он идеально подходил для разработанного Нефедовым плана.

Яркая вспышка пред глазами — метрах в двадцати впереди по курсу сверкнула огромная электрическая дуга. Можно подумать, что суровое божество этих древних гор в последний раз предупреждает посмевшего сунуться сюда смельчака, чтобы он одумался и, пока не поздно, повернул назад. Пол и стены кабины начали вибрировать, дрожать, как испуганная лошадь. Но воздушному ездоку некогда предаваться тревоге — пока руки лежат на штурвале, его взгляд постоянно «рикошетит» от приборной доски к приткнутому на коленке потертому планшету с картой.

Чем ближе самолет подлетал к нужному квадрату, тем все более странно вели себя навигационные приборы. Перед самой целью стрелка гирокомпаса словно сошла с ума, постоянно перемещаясь с одного полюса шкалы на другой. Внизу, насколько хватало взгляда, сплошным ковром лежали облака. Где-то под ними находилось убежище Магадмин-бека.

Борис отдал штурвал от себя. Машина нырнула в серую мглу. Сколько точно метров до земли теперь, было трудно сказать. В любое мгновение летчик ожидал рокового удара о скалы.

Нефедов задумал «лисий ход». Но для этого обязательно нужно было оказаться перед входом в ущелье одновременно с началом очередной бестолковой бомбежки. Если все получится, грохот рвущихся в пяти-шести километрах отсюда сверхмощных фугасок поглотит шум моторов одиночного «Москито».

Летчик «падающей» в ущелье крылатой машины нарушал все возможные инструкции, но иначе боевую задачу не выполнить. К счастью, высоты хватило. Пробив облака, Нефедов оказался сжат со всех сторон горными склонами. Пришлось порыскать в поисках нужного места. Маневрировать в узкой теснине на тяжелогруженом самолете было очень тяжело. Постоянно приходилось всем телом налегать на штурвал, чтобы «облизать», не зацепив плоскостью, появившийся на твоем пути острый выступ скалы, не вспороть брюхо фюзеляжа о верхушку альпийской сосны. Инстинкт самосохранения постоянно требовал — туда, вверх, на наэлектризованную высоту! Там среди сверкающих молний было все же безопаснее, чем в горном лабиринте.

Обрывки облаков еще стекали по мокрым крыльям самолета, а сверху вдогонку хлынул ливень. Словно шрапнель по фанерной обшивке «Москито» стучали крупные градины. Стеклоочистители не успевали удалять воду с лобового остекления кабины. Перед глазами постоянно находилась мутная пелена, сквозь которую можно было разобрать лишь общие очертания наземного рельефа. Между тем с отказом навигационных приборов приходилось полагаться лишь на собственные глаза да на природное чутье охотника.

К счастью, интуиция не подвела Нефедова: вскоре он обнаружил искомые ориентиры. И хотя сильные порывы ветра швыряли самолет, грозя размазать его об окрестные скалы, Борис был готов петь от радости. Он оказался в нужном месте именно в тот момент, когда поблизости начала сотрясать землю очередная группа барражирующих высоко над облаками стратегических бомбардировщиков. В сгущающихся сумерках «на мягких лапах» коварный «лис» подкрадывался к «курятнику». Впрочем, кажется, сумерки в этом накрытом тенью скал ущелье не рассеивались даже днем.

Словно сдавшись перед решимостью отважного одиночки, суровая горная природа сменила гнев на милость. Неожиданно начавшийся дождь так же внезапно прекратился. Сбегающие по стеклу крупные капли безжалостно зачищались щетками «дворников». Борис летел так низко, что хорошо видел сквозь остекление кабины поросшие лишайником стволы деревьев справа на склоне горы, омываемые бурным потоком реки глыбы камней, задравшего голову пастуха в бурке и волчьей папахе, с удивлением провожающего его взглядом, и разбегающихся в разные стороны овец. Поперек курса крылатой машины проскакивали птицы — враги низколетящих самолетов. Их стоило опасаться больше, чем зенитного огня. Вот под крылом пронеслись каменные надгробья старинного кладбища. Борис успел заметить высокие пики над некоторыми могилами с повязанными на них разноцветными платками, — знаки того, что смерть данного воина еще не отомщена.

Впереди показался горный аул, а справа от него прилепившаяся одним боком к высокой бежево-розовой скале серая крепость — резиденция местного правителя и укрытие басмачей. Она быстро увеличивалась в размерах…

Когда до цели оставалось рукой подать, Борис довернул машину в сторону крепости и лег на боевой курс, открыв створки бомболюка. По самолету по-прежнему никто не стрелял. Позднее выяснилось, что пуштуны ожидали тайно обещанный им англичанами транспортный самолет с грузом снабжения.

Непреступное горное гнездо воинственных горцев лежало перед Нефедовым как на ладони. Бомбовый прицел здесь не требовался. Можно было все делать на глазок. Борис выбрал в качестве ориентира высокую прямоугольную башню, сложенную из огромных валунов. В первом же заходе он нажал кнопку полного сброса. Бомбы полетели с дистанции, на которой невозможно промахнуться. Полегчавшую почти на полторы тонны машину подбросило. Приятно было ощутить, как избавившийся от дополнительного груза самолет обрел маневренность истребителя. Появился большой соблазн задержаться еще немного над целью, гарцуя на крылатом «лихом коне» под огнем опомнившихся горцев. Очень хотелось оценить результаты своей работы. Но Борис тут же прогнал крамольную мысль. Поддавшись чувству эйфории при виде пораженного врага, очень легко разделить его участь. Самое разумное сейчас — как можно скорее сделать ноги, пока в ущелье не стало слишком жарко. Бросив сожалеющий взгляд через плечо на затянутую дымом и поднятой взрывами пылью крепость, Нефедов крутой горкой вошел в облака…

Обратный путь оказался еще более труден. Навигационные приборы продолжали чудить. А по карте ночью, когда земли почти не видно, ориентироваться невозможно. Впереди вспышка молнии прорезала тьму, и Борис вдруг различил прямо по курсу гигантскую горную гряду. Судя по карте, ему предстояло перевалить через перевал высотой более шести километров. Борис надел кислородную маску и стал энергично набирать высоту. Иногда летчик поднимал глаза к небу, но не для того, чтобы попросить поддержки у Всевышнего (сейчас он сам держал свою судьбу в крепко сжимающих штурвал руках), а чтобы свериться через стеклянный колпак астрокупола с самой надежной «картой» звездного неба над головой. Так, исчисляясь по звездам, он нашел верный путь домой.

При подходе к аэродрому Нефедов уменьшил свет лампочек на приборной доске до минимума, потому что фосфоресцирующие шкалы приборов слепили его. Вокруг ничего не видно, хоть глаз выколи. Собственные самолетные посадочные фары почти бесполезны в такой ситуации. Прожектора на летном поле зажглись с опозданием. А горючего уходить на второй круг, чтобы прицелиться к бетонной посадочной полосе, уже не оставалось. Поэтому Борис принял решение садиться с фактического курса, поперек летного поля, прямо на грунт. Он успел бросить короткий взгляд на приборы. Земля надвигалась с безумной скоростью. Набор отработанных до автоматизма движений. Последнее выравнивание машины с поправкой на боковой ветер и касание. Посадка получилась жестковатой. Нефедова мощно тряхнуло в кабине. Самолет затрясло, он сделал «козла», несколько раз подпрыгнув колесами шасси по земле. Стоит колесу попасть в какую-нибудь рытвину, и машина перевернется. Но Фортуна в этот день благоволила отважному одиночке, обеспечив надежный грунт на финальной пробежке.

После посадки возник вопрос: насколько эффективным оказался рейд? Борис вместе с Василием Сталиным и еще несколькими вельможами его штаба ожидали известий в кабинете командира авиабазы. Один из самых могущественных людей страны явился сюда в полной генеральской форме и… теннисных туфлях. Но никто, за исключением местного командира, не замечал этой странности. Близко знающие сына вождя люди давно привыкли к его причудливому характеру, эксцентричным выходкам. Он мог сутками напролет тренировать свою хоккейную команду перед ответственным турниром или несколько бессонных ночей подряд вместе с падающими от усталости дизайнерами бесконечно перебирать варианты новой кокарды для фуражки офицерского состава ВВС, пытаясь изобрести совершенную форму. Ему ничего не стоило оплатить из средств округа строительство баснословно дорогой санно-бобслейной трассы — первой в стране. Но когда проблемы загоняли Василия в угол и требовалось принять бой, он сбегал в запой или просто садился в самолет и исчезал в неизвестном направлении.

Василий постоянно курил и не мог долго усидеть на одном месте. Быстрым нервным шагом он расхаживал по комнате, то и дело бросался звонить в Москву в МИД,[41] где могли первыми узнать свежие новости, или в приемную отцу. С навязчивостью одержимого параноика Василий повторял, что не примет иного известия, кроме как о гибели посмевшего оскорбить его главаря басмачей. На меньшее он, мол, не согласен.

Больше всего Василий боялся даже не отцовского гнева. Будучи болезненно самолюбивым, он опасался быть выставленным в глупом свете на посмешище всему миру. Первый раз в жизни «принц» попытался по-настоящему закрутить роман с мировой прессой. И до сих пор ему блестяще удавалось манипулировать приглашенными репортерами, которые через свои радиостанции и газеты раздували образ достойного сына — преемника великого отца. Василий жаждал имиджа суперзвезды, чтобы массы аплодировали ему не из страха, как отцу, а из искреннего восхищения перед его смелостью, волей, талантом организатора. Журналисты могли создать такой образ.

Именно поэтому Сталин постарался провести свою первую пиар-акцию с невиданным размахом. Прилетевших в страну корреспондентов встречали собранные по всей Москве шикарные лимузины, на место событий они следовали в личном салон-вагоне и в самолете командующего ВВС Московского округа.

Но пресса капризна и изменчива, как ветреная девка. Те же самые репортеры, что начали создавать ему имидж одного из самых блестящих молодых советских военачальников и перспективного политика, имеющего полное моральное право претендовать на роль наследника своего отца, под конец этой истории могли прикончить его репутацию, создав не менее достоверный образ самого безответственного болтуна на свете. Привыкший общаться с «карманными» советскими корреспондентами, Василий слишком поздно это понял, успев предварительно загнать себя в угол щедро данными обещаниями за короткий срок покончить с предводителем басмачей. В итоге едва начавшийся роман с «четвертой властью» из-за обыкновенного невезения мог закончиться так же, как большинство Васиных романов с первыми красавицами СССР. Его власть, фамилия, деньги притягивали женщин толпами, но вскоре те разочаровывались в блестящем генерале-летчике, лишь только обнаруживали, что он груб, бездушен, часто бывает пьян и потакает только собственным желаниям.

С некоторой задержкой мировые телеграфные агентства передали, что, несмотря на сильные разрушения горной крепости, Амир Шах и его гость Магадмин-бек не пострадали в результате очередной бомбардировки русских. В сообщении также мельком сообщалось, что одна из бомб разрушила стену дворцового гарема.

Получив это известие, Василий потемнел лицом и направился к выходу. На прощание он бросил Нефедову:

— Я бы на твоем месте застрелился…

Борис вышел из здания штаба и застал притаившуюся у дверей банду репортеров с блокнотами и радиомикрофонами на изготовку. Они ждали Василия Сталина, готовые вспышками фотокамер и убийственными вопросами доконать его — срок, в течение которого генерал обещал разобраться с Магадмин-беком, истек. Но у Василия просто не хватило духу выйти к прессе, чтобы попытаться как-то спасти лицо.

К тому же Сталину сообщили, что швейцарские кинохроникеры специально во время интервью посадили его под свои осветительные приборы. В результате все время, что продолжалась съемка, у Василия пот градом бежал по лицу, и он вынужден был постоянно останавливать оператора, чтобы утереться платком. Но выяснилось, что оператор выключал лишь основную камеру, но тайно продолжал снимать запасной. Это была новейшая портативная кинокамера фирмы «Белл энд Хауэлл». Ее легко было скрыть от взгляда снимаемой персоны. И главное — она не издавала такого шумного стрекота, как обычная камера. Поэтому ни сам Василий, ни люди из его окружения не заподозрили подвоха. Теперь швейцарцы обладали информационной бомбой против Сталина-младшего. Ведь достаточно было снабдить интервью с ним соответствующими закадровыми пояснениями, и можно было продать сенсационный ролик за хорошие деньги европейским кинопрокатчикам, а также на самое массовое в мире американское телевидение. В итоге зрители по всему миру должны были увидеть, как потеющий от волнения русский генерал, сын самого Иосифа Сталина, пытается оправдать своих беспомощных летчиков. По данным информатора, ушлые швейцарцы рассчитывали добавить к почти готовому фильму финальное интервью с опозорившимся на весь мир сыном советского лидера.

Помощники предлагали Василию поступить в этой ситуации предельно жестко: реквизировать у киношников кассеты с отснятой пленкой, запихнуть всю журналистскую братию в специальный самолет и выдворить из страны.

Но Василий предпочел просто сбежать от проблем. Чтобы не встречаться с поджидающими его журналистами, он выпрыгнул через окно первого этажа с противоположной стороны штабного здания. Вскоре Нефедов проводил глазами спешно взлетевший личный самолет командующего….

Уставшие ждать главную «звезду» журналюги атаковали вопросами любого, кто выходил из здания.

— Вы не знаете, когда генерал-лейтенант намерен устроить пресс-конференцию? Как фамилия летчика, который разбомбил резиденцию Амир Шаха? Правда ли, что успешный налет совершил не реактивный самолет?

Борису очень хотелось откровенно заявить на весь мир, что его бывший шеф — редкая скотина, который легко предает тех, кто, рискуя жизнью, пытается решить его проблемы. Но Борис промолчал.

* * *

Местные ребята-летчики собрали «Анархисту» деньги на билет обратно в Москву. Через несколько дней после своего возвращения отставник в последний раз, как он думал, посетил место своей бывшей службы, чтобы сдать дела и получить последнюю заработную плату. Правда, Нефедов был готов к тому, что его вообще, как персону нон грата, не пустят в здание. Но начальник охраны в фойе Штаба ВВС МВО, взяв в руки просроченное удостоверение посетителя, тут же вернул его Борису и даже козырнул:

— Товарищ подполковник, вас просили сразу зайти к генерал-майору Бабаевскому.

Это был один из заместителей командующего. Направляясь в указанный ему кабинет, Нефедов готовился к любой пакости. Но заместитель командующего встретил Нефедова с радушным благодушием:

— А-а! Вот он — наш борец за свободу восточных женщин! Заходи, заходи, «разрушитель гаремов». Только что о тебе с шефом говорили. Сам он тебя сейчас принять не может, занят. Но велел передать, что раз так все благополучно обернулось, то можешь отправляться выписывать себе командировочное предписание. Шеф дает тебе и твоим парням в Корее еще неделю сроку на завершение операции.

Борис недоуменно глядел на посмеивающегося румяного толстяка в мундире цвета морской волны, пытаясь понять, где в его словах заканчивается шутка, а где начинается быль. С какой это стати Василий вдруг так круто переменился к нему: то стреляться советовал, а теперь чуть ли не шубой с царского плеча жалует. Своим настороженным видом Нефедов очень забавлял скучавшего в ожидании обеда высокопоставленного военного чиновника. Расстегнув жесткий воротничок форменной тужурки и дав волю своему второму подбородку, генерал велел адъютанту накрыть столик в гостевой комнатке. За рюмкой коньяка хозяин кабинета поведал Борису вновь всплывшие подробности совершенной им «Атаки века». И снова нельзя было понять, что в данном повествовании реальный факт, а что часть уже гуляющей по местным коридорам байки про очередной подвиг советского военно-воздушного Геракла.

Из рассказа генерал-майора следовало, что после того, как одна из сброшенных с «Москито» бомб проломила стену гарема в крепости афганского удельного князька и зашибла сторожа-евнуха, многие его жены и наложницы разбежались. Лишившись главной услады, расстроенный наместник провинции через своего шаха запросил у русских мира, обещая им сдать главаря бандитов и его людей.

Видимо, чрезвычайно успешный рейд одиночного бомбардировщика наглядно продемонстрировал вождю пуштунов уязвимость его родового селения перед воздушной атакой, и он решил, что ему выгоднее сдать гостя, чем сориться с соседом, показавшим свою силу…

За эту операцию шесть командиров экипажей стратегической авиации и четверо летчиков Ил-28 были награждены орденами Боевого Красного Знамени. Борис же получил гораздо более важную награду — семь дней отсрочки, которые давали ему время на то, чтобы все-таки загнать на наш прифронтовой аэродром вражеский «Сейбр» и выручить многих своих сослуживцев по штрафной эскадрилье из беды.

Но перед вылетом в Корею Нефедову пришлось еще на несколько дней задержаться в Москве. Подошел черед проходить очередную врачебно-летную экспертную комиссию (ВЛЭК). Без заключения врачей ему бы просто не подписали командировочное предписание. А просить о вмешательстве лично командующего Борис не хотел. Этот человек становился ему все более неприятен.

* * *

Раздевшись до трусов, Нефедов обходил одного врача-специалиста за другим. Ему стучали молоточком по коленям, крутили на специальном стуле, проверяя устойчивость вестибулярного аппарата, снимали сердечную кардиограмму.

В завершение подробного обследования мужчина, чье покрытое многочисленными шрамами и следами от ожогов тело лучше бумажного личного дела свидетельствовало о его славной боевой биографии, оказался в просторном, полным солнца помещении, перед длинным столом, за которым восседала почтенная комиссия светил авиационной медицины.

— Что ж, батенька мой, летать вы пока можете, — объявил ему общий вердикт благообразный седой старичок с бородкой клинышком и в медицинской шапочке, — но ограниченно и без больших перегрузок. Мы будем рекомендовать командованию перевести вас из истребительной авиации в военно-транспортную.

— В вашем возрасте уже пора перестать носиться наравне с двадцатилетними мальчишками, — ласково грудным благородным голосом принялась уговаривать подавленно молчащего ветерана миловидная женщина-профессор. — Реактивные самолеты с их скоростями и чудовищными перегрузками — удел молодых. Пора и честь знать, вы и так уже столько сделали для Родины, что хватит на целый авиаполк.

Борис готов был сквозь землю провалиться со стыда. Ему было всего 37, для нормального мужчины — время расцвета. А тут тебе фактически дают понять, что твое место на парковой скамейке среди режущихся в домино пенсионеров.

— Ваш организм находится в таком измочаленном состоянии, — сочувственно глядя на Бориса, пояснил третий врач, — будто вы участвовали в каком-то варварском эксперименте на выявление границы человеческих возможностей. Правда, пока вы еще здоровы, но если и дальше будете прожигать свою жизнь с обоих концов, то, боюсь, вас ненадолго хватит. Вам каждый год необходимо не меньше месяца проходить реабилитацию в санаторно-курортных учреждениях нашей системы…

* * *

В своем почтовом ящике Борис нашел повестку из следственного изолятора Министерства госбезопасности. Это было долгожданное разрешение на свидание с женой. Сразу вспомнился внезапный, совершенно необъяснимый арест Ольги. Ему до сих пор так никто не объяснил, в чем ее обвиняют. Как профессиональный летчик, Нефедов ощущал то, что происходило с самым близким ему человеком, как внезапное затягивание скоростного самолета в гибельное пике, из которого вывести машину практически невозможно. И все-таки он твердо знал, что вытащит Ольгу из застенков. А пока надо воспользоваться неожиданной милостью чекистов и увидеть жену.

Комната свиданий представляла собой огромный зал, разделенный пополам двойными металлическими сетями от пола до потолка. Между решетками оставалось метра три с половиной «нейтральной полосы». По этому проходу постоянно курсировали две надзирательницы. Они бдительно следили, чтобы в разговорах не упоминались запрещенные темы, и были готовы пресечь любую попытку «контрабанды». Впрочем, с трудом верилось в возможность передать что-то с воли через двойной железный занавес — сетка была очень толстая, двухслойная с очень мелкими дырочками.

Из длинной уличной очереди в помещение для свиданий народ запускали большими партиями человек по шестьдесят. Получившие возможность увидеть своих родственников люди грудью бросались на металлическую сеть; вцепившись в ее ячейки побелевшими пальцами, они пытались докричаться до родного человека сквозь оглушительный шум голосов.

Стоило Борису заметить родное лицо на той стороне зала свиданий, он тоже стал орать, как все. Его поразило, с каким безучастным видом Ольга смотрит в его сторону, словно на чужого человека. За все двадцать минут она ни разу ему не улыбнулась, не попыталась что-то крикнуть в ответ или хотя бы взмахом руки передать свое настроение. Нефедов был в отчаянии. Когда время, отведенное для свидания очередной группы родственников, истекло и Борис вместе с толпой подавленно молчащих или, напротив, рыдающих товарищей по несчастью шел по длинному коридору на улицу, его неожиданно окликнула пышнотелая женщина с малиновыми погонами старшины госбезопасности на плечах.

— Вам разрешено индивидуальное свидание, — сухо сообщила она Нефедову, не пояснив, за что ему такая честь. Краем глаза обрадованный мужчина поймал завистливые взгляды тех, с кем он только что был на равных. Даже в несчастье жизнь делила людей на блатных и не очень.

По дороге надзирательница еще раз напомнила счастливцу правила общения с подследственными.

— В случае любого нарушения разговор сразу прекращается, — предупредила она.

На этот раз свидание проходило в кабинете какого-то местного сотрудника. Символической разделительной перегородкой Борису и Ольге служил стол отсутствующего сейчас на своем рабочем месте хозяина. Контролирующая разговор надзирательница, взяв со стола пепельницу и отворив форточку, присела с папироской на подоконник, словно подчеркивая своей позой нестандартный характер происходящего.

Наверное, зомби — человек, у которого черный маг Вуду выкрал душу, выглядит живее, чем женщина, сидевшая сейчас напротив Нефедова. Он никогда не видел жену в таком странном, заторможенном состоянии. С совершенно отрешенным видом Ольга слушала, что он ей говорит, и механически отвечала, не вкладывая в слова ни грамма эмоций. Вид медленно угасающего родного человека рвал Нефедову душу. Похоже, что физические и моральные тяжести заключения иссушили ее. На бескровном фарфоровом лице остались одни безжизненные стеклянные глаза куклы.

Неожиданно надзирательница вышла из кабинета, оставив дверь полуоткрытой. Она громко спрашивала у какого-то Феди, который, похоже, находился в противоположном конце коридора, завезли ли в буфет свежие сардельки.

Как только надзирательница вышла, Борис перегнулся через стол и взял жену за руку.

— Я не отступлюсь от тебя, слышишь! — заверил он Ольгу. — Обязательно вытащу отсюда…

Она скользнула по его лицу безразличным взглядом и уставилась в зарешеченное окно, сквозь которое был виден только кусок внешней тюремной стены и плывущие по небу облака. Потом поежилась как от сильного холода, хотя в кабинете было хорошо натоплено.

— Что тебе «шьют»? — еще более понизив голос, попытался выяснить Борис. — Быстрее расскажи мне все. Да посмотри же на меня! Это же я, твой Борис.

Их глаза вновь на секунду встретились, зрачки Ольги расширились, и она тут же скосила наполненные ужасом глаза в сторону двери. Борис перехватил взгляд жены. Из кабинета виден был только начищенный до блеска носок сапога грудастой старшины. Но даже этого частичного присутствия было достаточно, чтобы вселять ужас в сердце заключенной. Так вымуштрованная собака глядит на своего строгого хозяина, безмолвно спрашивая у него, можно ли принять кусочек сахара из чужих рук. Это затравленное существо в казенной тюремной робе было лишь жалкой тенью той Ольги, которую Борис знал прежде. Можно было представить, что ей пришлось пережить за последние несколько недель.

«Господи, что они с тобой сделали!» — глядя на жену, Нефедов сцепил зубы и до боли сжал руками собственные колени, чтобы немедленно не наброситься с тяжелым пресс-папье на первого же попавшегося ему человека в погонах ненавистного малинового цвета. Неожиданно словно кто-то невидимый подсказал Нефедову последнее средство вывести любимую из состояния эмоционального ступора.

— Я знаю, где наш Игорек, — ласково шепнул он Ольге. — С ним все в порядке. «Эти» (он кивнул на старшину) до него не добрались. Тебя я тоже не отдам им на растерзание.

Впервые за их встречу во взгляде женщины появилось что-то осмысленное. Словно пытаясь что-то вспомнить, она буквально впилась взглядом в лицо Бориса. Сотрясаемая беззвучными рыданиями, Ольга судорожно закивала, давая понять, что понимает его.

Борис одним махом перемахнул через барьер, обнял жену, прижал ее к своей груди и нежно заворковал:

— Ну что с тобой, родная… Успокойся… Все будет хорошо. Я никому тебя не дам в обиду. Скоро заберу тебя отсюда. Обещаю… Я заранее куплю тебе красивое летнее платье. Мы возьмем нашего мальчика и уедем далеко к теплому морю. Там не будет плохих людей. Мы будем жить вдали от всех, в маленькой рыбачьей лачуге. Нам там будет хорошо, очень хорошо втроем. Обещаю…

В кабинет, громко стуча сапогами, вбежала старшина.

— Свидание закончено! — с порога завопила она. Охранница попыталась вырвать Ольгу из объятий Нефедова, тогда он довольно грубо оттолкнул тетку. Между ними возникла потасовка. На помощь старшине подоспели еще две надзирательницы. Борис закрывал собой жену от тюремщиц, не позволяя им надеть на нее наручники. При этом он пытался объяснить им:

— Разве вы не видите, что она больна! Ее нужно отправить в больницу.

Но его слова натыкались на циничное равнодушие тюремщиц. Для них речь шла не о живом человеке, а о номере «85», что был пришит к робе данной заключенной. Впрочем, вызванные бабой-старшиной на подмогу надзирательницы не прочь были покуражиться над супругами. Целый день они изнывали от нестерпимой скуки на своих постах, не знали, куда себя деть. И вдруг случилось нечто необычное. Пока начальница сверлила симпатичного мужика злым взглядом, одна из ее подчиненных напустила на себя выражение деланного сострадания:

— Да вы не беспокойтесь, товарищ муж, — посоветовала она Нефедову. — Сейчас мы ее в тюремную больницу сведем. А там сразу наручники снимут.

— Верно, Рая! — громко, по-базарному захохотала ее хамоватая напарница с толстощеким розовым лицом, — браслетики снимут, а смирительную рубашечку наденут. Да ты сам потом спасибо нам скажешь, мужик. Тамошние санитары большие баловники. Пока она будет связана, они будут ласкать ее между ног.

— Точно, подруга! — бойко подмигнула товарке, а затем Нефедову первая надзирательница. — Смотри, какая она у тебя тормозная! Не баба, а доска. От такой жены никакой радости. Ну ничего, общение с нашими медбратьями из тюремной больницы пойдет ей на пользу. Они ее, дуреху, растормошат.

От этого наглого цинизма и от того, что чужие грязные руки пытаются бесцеремонно вырвать у него любимого человека, Борис рассвирепел:

— Пошли прочь, шавки!

На что он надеялся, сжимая в объятиях жену с тюремным номером на робе?! Вырваться из этой мрачной обители — за эти решетки и толстые стены — было невозможно… Вскоре на место потасовки подоспела целая бригада местных стражей во главе с каким-то начальником. Впрочем, не это решило исход схватки. «Анархист» был готов как лев сражаться за свою любимую, пусть даже ему придется голыми руками передушить дюжину краснопогонников. Но появившийся на месте событий тюремный начальник применил необычную тактику. Этот развязный субъект с неряшливо расстегнутым воротничком служебного кителя сразу стал угрожать Ольге, что если ее муж немедленно не уберется вон, то заключенная проведет неделю в карцере. Там ее привяжут к специальному стулу, чтобы она не могла пошевелиться, и станут принудительно кормить, засовывая толстую резиновую трубку прямо в пищевод. Похоже, начальника вызвали из-за обильного обеденного стола. Губы и подбородок его лоснились. Привычно источая угрозы в адрес заключенной, он бесцеремонно между делом щупал похотливым взглядом женские прелести пышнотелых надзирательниц.

Видимо, ярко представив себе, что ее ждет, Ольга рухнула на пол, потеряв сознание. Борис подхватил жену на руки и сам отнес ее в тюремную больницу… Из случившегося Нефедов сделал вывод, что над Ольгой ставят какие-то бесчеловечные эксперименты с одной целью — надавить на него. Для этого-то и потребовалось такое свидание.

* * *

У обочины молодая женщина склонилась над мотором синего «Москвича-400». Но бредущий по улице мужчина не замечал ее. Он был настолько погружен в собственные невеселые мысли, что не сразу осознал, что к нему обращаются.

— Вы не поможете? — смущенно, но с нажимом повторила свою просьбу девушка, пытаясь обратить на себя внимание прохожего со странным отсутствующим взглядом. — Простите за настойчивость, но мне просто не к кому больше обратиться. Эта глупая машина неожиданно сломалась, а мне срочно нужно ехать.

Личико миловидной брюнетки в нескольких местах было испачкано моторной смазкой. Скорее всего она впервые в жизни держала в руках гаечный ключ. Во всем облике незнакомки было столько отчаяния, что отказать ей в помощи язык не поворачивался.

Мужчина молча кивнул и направился к машине; снял с себя пиджак, молча вручил его хозяйке автомобиля, засучил рукава. Меньше всего он сейчас был расположен к трепу с посторонним человеком. Все мысли Бориса были лишь об оставленной им в тюрьме жене. Поэтому на все вопросы хозяйки синего «Москвича» Нефедов отвечал короткими фразами по существу.

Борис довольно быстро разобрался, в чем проблема. Поломка оказалась пустяковой. Попросив хозяйку машины сесть за руль, он принялся энергично вращать рукоятку ручного запуска. Мотор раз пять чихнул и вдруг бодро затарахтел.

Девушка радостно захлопала в ладоши.

— Ой, вы просто кудесник!

Нефедов пояснил, что причина возникшей проблемы связана с неумелым стилем вождения начинающей автомобилистки. У нее в машине даже не оказалось тряпки, чтобы «механик» мог вытереть испачканные в машинном масле руки. Борису пришлось использовать для этой цели собственный носовой платок. Впервые он как следует рассмотрел девушку: стройная, хрупкая, с длинными волнистыми волосами, глядит робко. Что-то в ней показалось Нефедову неуловимо знакомым.

— Да вы не расстраивайтесь, — успокоил он хозяйку «Москвича», — опыт — дело наживное.

Чтобы развеселить отчего-то снова приунывшую водительницу, Борис рассказал ей байку про летчиков-испытателей, которые, являясь богами в небе, нередко попадают в дорожные аварии. А все потому, что, заметив перед собой препятствие, асы по привычке пытаются тянуть руль на себя, словно самолетный штурвал, чтобы перепрыгнуть препятствие.

Брюнетка улыбнулась и взглянула на него просительно своими томными синими глазами с голубоватыми белками.

— Понимаю, что это верх наглости с моей стороны, я и так вам очень обязана… Но вы не могли бы довезти меня до дачи. А то я боюсь, что снова заглохну, только уже где-нибудь в лесу на пустынной дороге.

Она пояснила, что всего десять дней назад получила права и не рискнула бы выезжать из города в одиночку. Но ее отец сейчас на работе. Между тем необходимо срочно отвезти лекарство бабушке, у которой больное сердце.

И снова Борис не смог отказать хозяйке «Москвича», гордо назвавшейся редким на Руси именем Изольда. Как только девушка представилась, Нефедов вдруг понял, кого она ему напоминает. Чем-то хозяйка «Москвича» была похожа на его бывшую любовницу Зинаиду Красовскую, какой он знал ее в первые дни их знакомства. Бывшая провинциалка тоже произносила взятую «на прокат» звучную фамилию с нарочитой важностью служанки, тайком примеряющей платье своей хозяйки.

— Вы случайно не актриса? — наугад поинтересовался Борис, включая зажигание.

Девушка одарила его застенчивой перламутровой улыбкой и вдруг ойкнула, увидев свое перепачканное лицо в салонном зеркальце заднего вида. Она тут же полезла в косметичку за платочком и принялась приводить себя в порядок…

Они приехали в дачный поселок, находящийся в 80 километрах от Москвы. Изольда в знак благодарности пригласила Нефедова в дом, выпить чаю.

— Через час мы так же на машине сможем уехать обратно в Москву, — пояснила она. — Я бы сразу отдала лекарство и не стала вас задерживать. Но бабушка так долго меня ждала, что не побыть с ней хотя бы полчаса, было бы жестоко… Вы пока проходите в дом, а я сейчас зайду к соседке и тоже приду. Мою бабушку зовут Марья Ивановна.

Борис открыл калитку и направился к дому по петляющей между плодовыми деревьями тропинке — мимо подвешенных на ветвях детских качелей, прислоненной к побеленному стволу лопаты. Мирная дачная картина. И все-таки Борис чувствовал на себе чей-то пристальный недобрый взгляд. В окне соседского дома показалось было любопытное детское личико, но тут же исчезло за торопливо задернутой строгой родительской рукой занавеской. Поднявшись по скрипучим ступеням на крыльцо, Борис потянул на себя дверную ручку. Из глубины дома доносилась музыка и соблазнительно пахло жареным мясом.

Борис снял ботинки и вошел. Посреди горницы стоял накрытый стол с угощением и вином. Сервирован он был на две персоны. Кто-то завел к приходу гостя патефон и поставил пластинку с лирическими песнями Александра Вертинского, которого они с Ольгой очень любили.

В дальнем углу комнаты в кресле-качалке сидел человек. Лица его было не разобрать. В комнате царил полумрак. Струящегося сквозь щель в задернутых гардинах дневного света хватало лишь на то, чтобы различить контуры окружающих предметов.

— Ну вот и свиделись…

Едва различимый силуэт в углу выдержал сентиментальную паузу. «Скрип-скрип» — стонали под его задумчиво покачивающимся креслом старые половицы.

— А ты постарел… Но все такой же неугомонный. Сотрясаешь этот похабный мир сверхчеловеческими подвигами, пыжишься что-то кому-то доказать.

Борис вдруг узнал этот голос, но все еще не мог поверить в то, что не ошибся. Ведь это был голос с того света. Нефедов, конечно, слышал о самоубийстве своего одноклассника Артура Тюхиса в конце войны.

Из прихожей донеслись голоса. Вошедшая в дом Изольда изменившимся сильным, насмешливым голосом с кем-то кокетничала, видимо, с людьми Тюхиса. И куда только подевалась прежняя застенчивая девчонка, потерянной собачкой бегавшая вокруг своего сломавшегося автомобиля!

— Уже познакомился с моей Любочкой? — самодовольно произнес человек-призрак. — Она у нас начинающая актриса и непременно станет «звездой»… если, конечно, я не передумаю. Но пока я щедро плачу по ее счетам. Бедняжка выросла в бедном районе, а у трущобницы не может быть хороших зубов. Чтобы плохие зубы не погубили ее карьеру, приходится регулярно отстегивать крупные суммы хорошему дантисту.

Разговор словно шел о породистой лошади, имеющей определенный изъян и тем не менее показывающей неплохие результаты на тестовых бегах.

— Я попросил Любашу разыграть небольшой театральный этюд с твоим участием, чтобы заполучить старого друга для приватной беседы. Надеюсь, ты не в обиде на нас за такой творческий экспромт?

Голос из темного угла позвал девушку в комнату. Она тут же явилась, гордо покачивая бедрами, и первым делом распахнула шторы. Призрак рывком поднялся с кресла и подошел вплотную к Нефедову.

— Ну что, теперь признал школьного товарища? — Его губы растянулись в неком подобии улыбки: — Надеюсь, не забыл, чем обязан школьному дружку?

Конечно, Борис помнил, как почти пятнадцать лет назад кадровый сотрудник НКВД и его приятель детства Артур Тюхис пообещал помочь ему выйти на свободу из тюремных застенков. Тогда только что вернувшегося с испанской войны летчика арестовали по ложному обвинению, и все шло к тому, что дело для героя обороны мадридского неба кончится в безымянной могиле для расстрелянных. Но Нефедов не разделил трагическую судьбу многих своих недавних сослуживцев и командиров. Как Тюхис и обещал, его однокашника тогда действительно выпустили.

Но затем, уже во время Великой Отечественной войны, были странные визиты полковника СМЕРШа в особую штрафную авиачасть, которой командовал капитан Нефедов. Борису эти визиты были интуитивно неприятны. Он чувствовал фальшь в словах знакомого, разыгрывающего из себя друга. Но, помня о том, что это Тюхис помог ему выбраться из застенков НКВД, Нефедов старался быть благодарным и ничем не обидеть одноклассника. Он не догадывался, чем заканчиваются эти визиты Артура.

Только значительно позже Борис узнал, что вместе с особистом особой эскадрильи майором Лакеевым Тюхис тайно вызывал его летчиков на разговор. В ходе таких бесед Артур вынуждал штрафников дать показания против своего командира, письменно подтвердить, что будто бы капитан Нефедов планирует всем составом своей части на боевых самолетах перелететь к немцам…

А потом Борис получил письмо от одного своего однокашника, в котором тот между прочим сообщал, что Артур застрелился. Узнав о его смерти, Борис по-христиански простил все и забыл о его существовании. Поэтому его так поразило нежданное воскрешение Тюхиса.

Артур остался доволен произведенным эффектом. Видимо, он не догадывался о том, что Борису удалось кое-что выяснить об истинной цели его «дружеских» визитов на фронтовой аэродром в середине 1944 года. Поэтому чекист привычно нацепил маску старого друга.

— Я рад, что мы наконец свиделись, — проникновенно произнес он. Некогда безупречное лицо светловолосого мужчины было страшно изуродовано, но своим единственным глазом он смотрел на Нефедова ласково. Борис вспомнил недавнее предсказание Вольфа Мессинга: «Опасайтесь одноглазого человека. Циклоп давно охотится за вами!»

Артур не мог простить Нефедову того, что вместо заслуженных генеральских погон, ему пришлось в 44-м стрелять себе в голову. А ведь еще с предвоенных времен молодой сотрудник органов безопасности сумел заслужить у начальства репутацию большого эксперта по военной авиации. В мастерстве придумывать несуществующие заговоры, придавая им максимально правдоподобный вид, чтобы высшее руководство страны по заслугам могло оценить бдительность тех, кому поручено держать карающий меч госбезопасности, талантливому молодому латышу не было равных. «Если заговора нет, его можно „срежиссировать“» — таково было кредо делающего ослепительную карьеру офицера НКВД.

Дело о перелете на сторону врага боевой авиачасти могло стать ослепительным пиком карьеры Тюхиса. Но тогда Артур слишком увлекся блефом. Выдав себя в рискованной игре с германским абвером[42] за одного из организаторов готовящегося перелета штрафной авиагруппы, полковник военной контрразведки НКВД пошел ва-банк: чтобы форсировать ход операции и убедить немцев в искренности своих намерений, Тюхис на свой страх и риск без согласования с руководством подкинул немцам кое-какую секретную информацию о дислокации наших частей и оперативных планах действия советской авиации в полосе предстоящего крупного наступления.

В итоге Артур упустил крупный выигрыш и чуть не расстался с собственной жизнью. Тюхис до мельчайших подробностей помнил тот страшный день, когда его вызвал к себе Берия и ледяным тоном сообщил, что у шефа СМЕРШа Абакумова есть неопровержимые данные о его преступной деятельности:

— Мы не можем допустить, чтобы на органы государственной безопасности легло пятно позора. Вы должны сегодня же подчистить за собой то, что напакостили. Иначе нам придется помочь вам это сделать.

В этом разговоре просто не нашлось ниши для того, чтобы подчиненный мог попытаться оправдаться перед руководителем. Берия просто отдал приказ, а Тюхис обязан был его выполнить.

Но по счастливому для самоубийцы стечению обстоятельств пуля отрикошетила от коренного зуба и вышла через глазницу. Затем Артуру повезло еще раз: его не добили свои же. Для главных действующих лиц этой истории пустивший себе пулю в голову офицер госбезопасности был только шахматной фигурой, на которую в разное время имели виды конкурирующие между собой абакумовский СМЕРШ и НКВД Берии. За те восемь с половиной месяцев, что получивший тяжелейшее ранение чекист балансировал на тонкой грани между жизнью и смертью, а потом медленно выздоравливал, начальство про него забыло. Тюхиса просто списали со счетов, как калеку. Это его и спасло. Артур не только сумел выкарабкаться фактически с того света, но впоследствии был прощен своим шефом и вновь взят в дело как ценнейший специалист по организации крупных провокаций. Он вновь оказался всем нужен и занял ответственный пост в следственной части по особо важным делам МГБ СССР. Среди узкого круга осведомленных людей этот департамент Министерства госбезопасности неофициально именовался «кухней заговоров», ибо здесь придумывались и раскручивались многие громкие процессы конца сороковых — начала пятидесятых годов.

Теперь Тюхис твердо намеревался взять реванш сразу за все свои прошлые неудачи. А пока он пригласил Бориса к столу. Прислуживала им Люба-«Изольда».

— Мне нужна твоя помощь, Борис, — проникновенно обратился он к школьному товарищу. — Только тебе могу довериться в этом деле. Сам знаешь, в Корее мы основательно забуксовали. По последним сводкам, наша авиация несет там большие потери. В последнее время наши летчики-истребители допустили, чтобы американцы разбомбили несколько стратегически важных объектов на территории наших корейских и китайских союзников. Что это, я тебя спрашиваю, как не саботаж, стратегическое бессилие, преступная халатность или даже прямое предательство?

Тюхис завел разговор о недавнем массированном налете американской авиации на стратегически важную гидроэлектростанцию Супхун, расположенную на реке Ялуцзян. Он подавал нашумевшую историю, как грандиозный провал командования воюющего в Корее 64-го истребительного авиакорпуса.

Иностранная пресса много писала о том, что американские летчики наблюдали, как более двух сотен МиГов, базирующихся на аэродромах вблизи Аньдуна, при подходе «Летающих крепостей» взлетали и трусливо брали курс на Маньчжурию, и что, мол, ни один из них не попытался атаковать американскую воздушную армаду. «Способные нападать лишь из засад в пределах пресловутой „Аллеи МиГов“, русские варвары бежали при виде приближающегося воздушного флота, представляющего высокоразвитую западную цивилизацию. Не способные действовать в открытом бою лицом к лицу, пилоты МиГов спешили унести ноги, оставив корейские объекты беззащитными» — таков был лейтмотив публикаций в западноевропейских и американских газетах.

На самом деле Борис хорошо знал, что в этот день ни один МиГ вообще в небо не поднялся. Причина же того, что командование корпуса не попыталось выставить надежный заслон на пути врага, была связана с погодой. Ко времени подхода американцев к Супхунской ГЭС мощный грозовой фронт с низкой облачностью и сильным дождем полностью закрыл все запасные аэродромы в Маньчжурии. Он быстро продвигался и находился непосредственно у Аньдунского аэроузла. Наши самолеты, будь они подняты в воздух, никаких шансов на благополучную посадку не имели. Истребительная авиация 64 ИАК, вылетевшая на перехват противника, наверняка бы погибла из-за штормовых условий. В этой ситуации командир корпуса принял трудное, но единственно правильное решение: МиГи на отражение массированного налета противника не поднимать.

Что же касается упомянутых Тюхисом больших потерь и в целом неспособности нашей авиации, выражаясь языком профессиональных боксеров, постоянно держать американцев и их союзников «в углу», как это было на первом этапе войны, то как участник боев в Корее Нефедов знал как минимум две причины этого прискорбного факта. Мы действительно растеряли свое первоначальное преимущество. Едва появившись в небе Кореи, МиГи быстро и уверенно завоевали господство в воздухе и довольно долго его удерживали, усыпав местные поля и горные склоны обломками вражеских истребителей и бомбардировщиков. Но постепенно ситуация менялась к худшему. А все из-за того, что в высоких штабных инстанциях возобладало мнение, что господство в воздухе отныне нам гарантировано.

Так что виновных надо было искать прежде всего в Москве. Именно здесь какой-то высокопоставленный дурак предложил использовать корейский театр военных действий как полигон для повышения боевой подготовки нового поколения офицеров-летчиков. Таким образом планировалось к 1954 году полностью компенсировать уже «понюхавшими пороху» двадцатипятилетними старшими лейтенантами и капитанами естественную убыль из частей истребительной авиации ВВС СССР по причине списания с летной работы и ухода на пенсию ветеранов Великой Отечественной. Идею поддержали в Главкомате ВВС и даже в ЦК. И она могла бы принять вид толковой программы, если бы большие начальники сочли нужным согласовать свое решение с хорошо знающими ситуацию командирами воюющих частей. Но этого не произошло, и дело обернулось обычной кампанейщиной с громкими лозунгами, добровольно принятыми на себя соцобязательствами и прочей пропагандистской шумихой.

А ведь только при условии, что костяк боевой эскадрильи составляют опытные ветераны, можно без катастрофических последствий постепенно — «поштучно» — в парах со «стариками» или хотя бы небольшими группами вводить в бой необстрелянных новичков. Их же стали бросать в пекло воздушных свалок целыми полками. Делалось это исключительно для того, чтобы поскорее отрапортовать начальству о высоких численных показателях фронтовой подготовки молодых летчиков.

Естественно, вчерашние курсанты начали гибнуть пачками, платя своими жизнями за традиционную российскую чиновничью тупость и любовь к эффектным реляциям. В этой «мясорубке» перемалывались десятки 20-летних лейтенантиков. Часто они погибали, даже не успев понять, что и как произошло. Уровень потерь мог идти и на сотни, но, к счастью, сам ограниченный масштаб конфликта не позволял нашим стратегам привычно завалить противника трупами.

Самым роковым для нас образом примерно в этот же самый период американцы взяли на вооружение систему, от которой мы отказывались. У них спешно создавались специальные школы воздушного боя. Прежде чем попасть в зону боевых действий, выпускник Военно-воздушной или Военно-морской академии проходил многоэтапную подготовку. Зато ветераны, прежде всего имеющие за плечами опыт Второй мировой войны, получали полный карт-бланш. Успевших выйти в отставку заслуженных асов Министерство обороны США серьезными деньгами и разными преференциями привлекало обратно на службу, в первую очередь для того, чтобы в небе над «Аллеей МиГов» было кому опекать новичков.

Происходящее напоминало трагический театр абсурда. Советское командование заменяло опытные, хорошо слетанные боевые части новыми эскадрильями, которые были укомплектованы едва «вставшими на крыло» пацанами. Вашингтон же спешно менял цыплят на ястребов.

Была и еще одна причина резко возросших наших потерь в Корее. Как и в конце тридцатых годов, летные училища вновь стали выпускать молодых летчиков, которых не научили выполнять сложные фигуры высшего пилотажа, летать на пределе возможностей — своих собственных и самолета. Командиры полков и дивизий тоже, боясь испортить себе карьеру летным происшествием или катастрофой, стали больше думать о том, как бы чего не вышло, чем заботиться о подготовке своих офицеров к войне с сильным противником. Даже специализированный экспресс-курс боевой подготовки для летчиков, которые должны были отправиться в Корею, сократили до минимума. В результате ребятам приходилось прямо в боевых условиях учиться выживать на войне: пилотажу, групповой слетанности, воздушному бою, стрельбе.

Ко всему прочему, изначально сырые новые американские истребители, вооруженные лишь пулеметами против мощных пушек МиГа, к середине войны превратились в серьезных противников. «Сейбры» последних модификаций не только не уступали МиГам, но во многом даже превосходили их. На «Сейбрах» появилось очень прочное механизированное крыло с предкрылками плюс огромные воздушные тормоза, чего на МиГах не было.

Даже оказавшись у тебя на мушке, американец мог, внезапно ощетинившись воздушными тормозами, поставить машину практически вертикально. В лучшем случае ты его просто терял, а в худшем проскакивал вперед и сам оказывался на прицеле. Более кошмарный сценарий боя придумать сложно!

Американские авиастроительные компании более оперативно реагировали на критику военных. С появлением в Корее новых самолетов их пилоты получили огромное преимущество, особенно в маневренных боях на виражах. Облаченный в противоперегрузочный костюм пилот «Сейбра» мог при необходимости закрутить маневр практически любой крутизны, тогда как на МиГе при всем желании приходилось чертить размашистые фигуры, чтобы не потерять по дороге сознание, а заодно и тонкие хрупкие крылья.

Да и в скороподъемности «Сейбры» модификаций «F» и «D» теперь тоже не уступали МиГам, как это было в первый год боев в Корее. В пикировании они легко отрывались от преследования…

Обвинять во всех этих ошибках командиров честно воюющих в Кореи частей было глупо и подло. Но именно они более всего подходили на роль стрелочников. Произошедшая в последнее время череда поражений после долгого периода громких побед запустила типовой механизм поиска виновных. Шишкам из ЦК партии и лично «Хозяину» нужно было срочно объяснить, что во всем виновата кучка «врагов народа», окопавшихся в штабе воюющего в Корее 64-го авиакорпуса. Артур Тюхис этот заказ почувствовал и, будучи ведущим специалистом в Министерстве госбезопасности СССР по военной авиации, начал готовить очередной «Процесс века» над авиационными генералами-изменниками. Его персональным заказчиком являлся сам Лаврентий Павлович. Хотя формально Берия с 1946 года руководил проектом по созданию советского атомного и ракетного оружия и даже не имел кабинета на Лубянке, фактически по своим возможностям и интересам всесильный нарком оставался силовиком СССР номер 1.

— Мы же школьные друзья, почти братья, — напомнил Нефедову Артур. — Поэтому должны помогать друг другу. Сейчас мне очень нужна твоя помощь, Борис. Я устал ждать своего шанса. Пришло время снять проценты с банковского счета. По всем статьям я давно заслужил серьезную должность. Как раз теперь открылась генеральская вакансия на Украине. Но не факт, что в итоге назначат именно меня. Чтобы одним махом отшить всех претендентов, необходимо именно сейчас провести яркое дело, прорекламировать себя так, чтобы мое имя было на слуху у первых лиц из Политбюро. И у меня все для этого готово. Но лучше, чтобы инициатива в этом деле исходила не только от меня. Кто я? Так, мелкая сошка, простой, никому не известный наверху полковник…

От возбуждения единственный глаз Тюхиса расширился и сверкал страстью, изуродованная щека под черной повязкой начала слегка подергиваться в нервном тике.

— Давай выпьем? — дружески предложил Артур. — Что ты предпочитаешь: грузинское вино или водочку? Для нашей встречи я приказал приготовить шикарный обед.

Нефедов с удовольствием бы махнул сейчас стакан водки. Но в таком разговоре нужно иметь ясную голову. Он встал из-за стола, давая понять, что не собирается преломлять хлеб и пить вино с неприятным ему человеком.

— Обойдемся без подогрева. Говори прямо, что тебе надо.

— Правильно, — усмехнулся Тюхис, — я тоже за деловой разговор.

В его усмешке чувствовалась досада. Артур понял, что трудно будет убедить упрямца сделать то, ради чего его сюда заманили. «Ну ничего! — успокоил себя опытный лубянский следователь. — И не таких обламывали…»

Он начал излагать суть дела. Тюхис говорил негромко, в обычной манере людей власти, знающих, что их обязаны слушать. Артур предложил Нефедову составить для Василия Сталина отчет о вредительской деятельности высших чинов из командования 64-го истребительного авиакорпуса, в первую очередь генерал-майора Георгия Лобова, а также некоторых полковых и дивизионных командиров, в том числе лучшего аса Великой Отечественной Ивана Кожедуба.

— Мне необходим такой союзник, как сын самого Сталина. Я знаю: ты снова отличился, он опять к тебе расположен и наверняка прислушается к твоему мнению. Скажи, что в Корее измена… Ты поможешь мне, Борис, а я тебе.

Зная о лютой ненависти своего шефа к госбезопасности и лично к Берии, Нефедов не очень понимал, как сидящий напротив него виртуоз с Лубянки собирался вступить в альянс с Василием. Впрочем, с первого взгляда было понятно, что талантливый провокатор не просчитался в выборе союзника. В 1946 году именно с подачи Василия Сталина было раскручено очередное громкое «дело авиаторов». В одной из семейных бесед с отцом Вася проинформировал родителя, что в руководстве советских ВВС свили себе гнездо враги. По словам Сталина-младшего, главным виновником того, что на вооружение принимаются плохие самолеты, а в итоге наша авиация сильно проигрывает американской и страдает от высокой аварийности, является главком Новиков. Генералиссимус с его особым отношением к «сталинским соколам» не мог не отреагировать на такую новость. Вскоре после этого разговора Берия арестовал всю верхушку ВВС СССР. Сначала маршала авиации Новикова, затем маршала авиации Худякова (расстрелян), заместителей командующего ВВС генерал-полковников авиации Никитина, Туркеля, наркома авиационной промышленности Шахурина и многих других авиационных военачальников. Волна очередной чистки прокатилась по всем военным округам страны.

Так что Тюхис все очень точно рассчитал, решив, прежде чем выходить на руководство с докладной запиской о вскрытом им заговоре, провести мощную артподготовку, зарядив нужными фактами самого «принца-инфанта».

— Значит, правду ребята про тебя говорили, что ты король провокаторов, — презрительно глядя в мгновенно похолодевший глаз двуногого пресмыкающегося с изуродованным лягушачьим ртом, констатировал Нефедов. — Всю жизнь ты из кожи вон лезешь, чтобы выслужиться на своей собачьей работе. Только с хозяевами тебе не везет: не ценят они вашего легавого брата. Вон, глаз потерял, а все шустришь. Неужели ты думал, что я соглашусь участвовать в твоей грязной игре?

— У тебя нет другого выхода, дружище, — сладко проворковал Тюхис. — Вспомни об Ольге.

Некоторое время одноклассники молча рассматривали друг друга, пытаясь оценить степень опасности противника. Не выдержав прямого взгляда Нефедова, Артур отвел глаза и вздохнул:

— Я ведь действительно желаю помочь тебе и ей. Твоя жена всегда была красивой женщиной — умной, благородной, тонкой… Представляю, какой ты ее сегодня нашел… Что, она сильно изменилась? М-да-а… Оно и понятно, в последнее время бедняжке пришлось столько страдать! Ты ее последняя надежда в этой жизни… Тебе ведь пришлось оставить жену этим похотливым скотам из тюремной больницы? Сочувствую… Может, все-таки выпьешь?

Изольда уже наполнила бокалы вином, порезала на куски огромного фаршированного гуся и удалилась. Артур заткнул за ворот салфетку, взял в руки столовые приборы и неспешно приступил к трапезе. Орудуя вилкой и ножом, он предупредил:

— Имей в виду: женский организм, особенно такой хрупкий, как ее, не в состоянии долго выносить того, что творится в наших тюрьмах и лагерях. Это я тебе как знаток говорю.

Борис подскочил к Тюхису, схватил его за грудки, вытащил из-за стола и встряхнул так, что у чекиста лязгнули зубы и бутылка вина на столе опрокинулась, залив белоснежную скатерть темно-красным вином, очень похожим на кровь.

— Шкура! Послушай, ты, сволочь, если с Ольгой что-нибудь случится, я тебя…

— Убьешь? — равнодушно подсказал Артур и усмехнулся: — Испугал! Может, этим ты только окажешь мне большую услугу. Знаешь, каково продолжать жить физическим уродом после того, как через твой череп рикошетом прошлась пуля? По несколько раз в сутки пригоршнями закидывать в себя обезболивающее, снотворное, антидепрессанты, прочую химическую дрянь, лишь бы только как-то пережить очередной проклятый день…

Борис разжал кулаки, выпуская Артура. Тот оправил на себе пиджак и похлопал летчика по груди:

— Ну-ну, понимаю. Конечно, такое сделать не просто… в первый раз. Но ты сейчас думай лишь о ней, о том, как увезешь Ольгу из этого проклятого города к морю, как обещал. Я помогу вам двоим тихо исчезнуть для прежних врагов и друзей, по этой части я большой мастак. У вас будет все, чтобы начать жизнь с нуля: новые документы, биографические легенды, деньги…

В этом покровительственном похлопывании и тоне Артура чувствовалась уверенность победителя. Профессиональный ловец человеческих душ все верно рассчитал, устроив Нефедову свидание с накачанной наркотиками женой перед предстоящим им разговором. Но то, что упрямый одноклассник вдруг снова тихо, но твердо выдавит из себя «нет», его вконец озадачило. Нефедов с удовлетворением уловил мгновенное замешательство чекиста. Удивление Тюхиса вылилось в ярость:

— Хорошо, тогда я стану присылать твою женщину тебе частями — по большим советским праздникам!

Артур впервые повысил голос. Вообще-то он не любил крика и кровавого мордобоя, предпочитая интеллектуальные пытки. Крушить ребра подследственному полицейской дубинкой, ломать несговорчивым клиентам пальцы дверью — для этого большого таланта не надо. А вот вычислить все болевые точки «пациента» и втыкать в них иголочки — одну за другой — по силам не ремесленнику, но художнику! Да, таков был его обычный стиль, но только не теперь. Само присутствие рядом человека, которого Тюхис с юности люто ненавидел каждой своей клеточкой, не позволяло ему сохранять разум холодным, как завещал Железный Феликс. Поэтому к черту изощренную тонкость!

— Что ты предпочитаешь получить вначале, на первое мая — ушко возлюбленной со знакомой родинкой возле мочки или пальчик, на который ты когда-то юношей так трогательно надел обручальное самодельное колечко, сплетенное тобой из проволоки?

Борис старался говорить ровным твердым голосом, чтобы ушлый негодяй не почувствовал его страх за жену.

— Послушай, Артур, зачем ты втягиваешь Ольгу в наши мужские дела? Ведь ты же любил ее, я знаю.

— Я и сейчас к ней отношусь особенно, — сказав это, высокий статный мужчина сразу как-то сгорбился, потерял выправку, словно пиджак, под которым подломились плечики. Тюхис отвернулся от Бориса, отошел к окну и стал убежденно говорить, даже не столько Нефедову, сколько самому себе, что в интересах дела надо уметь переступать через личные чувства, иначе ничего не достигнешь. При этом Артур крутил в руках увесистый бронзовый подсвечник в виде статуэтки Наполеона, взятый им со стола.

— Впрочем, ты прав, я не стану ее убивать, — вдруг передумал он и аккуратно поставил статуэтку на место. — Тюремный врач говорит, что если курс инъекций специальных препаратов продлить еще дней на десять, то пациентка превратится в овощ.

Артур снова метнулся к ненавистному сопернику, который когда-то украл у него единственную женщину, которую он по-настоящему любил в своей жизни. Тюхис с негодованием закричал вмиг осипшим голосом.

— Да пойми же своим тупым солдафонским умишком: ее сознание вот-вот необратимо распадется на кусочки, как рассыпанная по полу коробка со стекляшками для мозаики! Останется лишь физическая оболочка, а той Ольги, которую мы с тобой знали и оба любили, больше не будет, никогда!

Перекошенное лицо калеки дергалось, словно в конвульсиях. На щеки Бориса летела слюна из изрыгающего проклятия в его адрес рта.

— Как же я тебя ненавижу! И почему она выбрала такую примитивную устрицу, как ты!

В глазу «циклопа» заблестела слеза. Поразительно! Но, кажется, серийный убийца и в самом деле чувствовал себя адвокатом, пытающимся спасти невинную жизнь.

Чуть ли не в первый раз в жизни Нефедов не знал, как ему поступить. Борис стоял, словно громом пораженный. С одной стороны, он ни при каких обстоятельствах не мог подписать донос на честных людей. Но с другой — у него теперь просто язык не поворачивался в очередной раз ответить склоняющему его на предательство мерзавцу «нет». Ведь это означало бы дать свое согласие на то, чтобы палачи в белых халатах из тюремной больницы своими уколами превратили мозг возлюбленной в труху. И все-таки он должен был выдавить из себя твердое: «Я отказываюсь».

Нефедов кардинально отличался характером от тех изначально порядочных людей, которых в разное время Тюхису удалось сломать и превратить в предателей. В страшные годы массовых репрессий появилось особенно много сдавшихся, напуганных и потому переставших бороться, чем действительно побежденных. Но Борису легче было умереть, чем пойти на подлость. Как бы ни прижимали его к стенке, он никогда не встанет на сумеречный путь предательства. «Пока ты не сдался, ты не побежден» — такое у этого человека было жизненное кредо. Прирожденный воин, он всегда умел сражаться до конца за себя, за дорогих ему людей, и сломить его было невозможно. Много раз Борису приходилось заглядывать в бездонные зрачки смерти, и всегда он находил выход из, казалось бы, совершенно безнадежной ситуации, как тогда в Испании в тридцать восьмом…

…Под крылом расстилалась широкая долина, окаймленная горами. От снежных вершин веяло прохладой. Накатывающие с северо-запада огромными белыми клубами облака нисколько не тревожили пилота. Можно было не бросать то и дело тревожные взгляды в сторону облачного фронта, опасаясь не проморгать внезапно вынырнувшего из облака врага, ведь Борис находился в собственном тылу за десятки километров от передовой.

Долина меняла свой цвет от светло-изумрудного до чернильно-синего. Хотелось приземлиться и хотя бы на полчаса забыть о войне, обо всем на свете, вдохнуть аромат сочных трав и цветов, подставить лицо степному ветру.

Но именно оттуда, казалось, из самой высокой травы шустрым кузнечиком выпрыгнул выкрашенный в зеленый цвет тупорылый ястребок. Видимо, он появился со стороны горного перевала и незаметно прокрался над самой травой. В какой-то момент Борис понял, что к привычному гулу двигателя собственного самолета и свисту ветра добавился новый, незнакомый ему звук. Появился запах выхлопа чужого мотора. Нефедов оглянулся и уперся взглядом в знакомый силуэт.

— Вот так фокстрот! — помнится, только и смог ошарашенно вымолвить он тогда.

Это был такой же, как у него, лобастый поликарповский И-16. Солнечные лучи мешали Нефедову рассмотреть надвигавшуюся на него смерть. И все-таки он различил сквозь серебристый диск вращающегося винта голову в коричневом шлеме за козырьком кабины — лев сбросил овечью шкуру!

Борис почувствовал, как из его организма мгновенно выветрился хмель, оставшийся после ночной гулянки. Голова сразу стала ясной. В то время полеты с похмелья практиковались достаточно часто в советской авиации, а на пилотов, совсем не потреблявших исконно русские напитки, смотрели даже с подозрением и могли объявить шпионами. Накануне воздушных парадов уже назначенных на ответственный полет героев-летчиков приглашали на кремлевские банкеты, где тосты непрерывно следовали один за другим. Пролетев над Красной площадью, пилоты снова всей компанией отправлялись на официальный банкет или к кому-нибудь домой за накрытый стол. В строевых полках тоже все значимые события — окончание учений, присвоение очередного звания, награждение орденом — обычно отмечались дружескими посиделками со спиртным. И никого из командиров не смущало, что сидящие за столом люди назавтра назначены на плановые полеты. Так что молодой советский военлет не чувствовал особых угрызений совести, когда пил всю ночь в компании друзей и подруг. Тем более что утром ему предстоял не боевой вылет, а рутинная воздушная прогулка в собственном тылу.

Вообще, в юности Борис умел очень технично заливать усталость, скуку, горечь от потери боевых товарищей разумным количеством спиртного. Потом следовали танцы, спорт. Так что к новому полетному дню он подходил в хорошей физической и психологической форме. При этом Нефедов придерживался жесткого правила: не пить перед боем, как некоторые его сослуживцы, заправлявшиеся алкоголем в то же время, когда их крылатые машины заправлялись топливом.

…Обнаружив у себя на хвосте изготовившийся к атаке самолет, Борис мгновенно протрезвел. Внезапное появление противника выглядело кошмарным сном. По обшивке нефедовского самолета застучали пули. Машина задергалась, словно живое существо, которое расстреливают в упор из пулемета. Тряска усиливалась. Приходилось изо всех сил сжимать рычаг управления, чтобы его не вырвало из рук. Только божественным провидением можно было объяснить то обстоятельство, что на обычно прибывающие из Союза без бронезащиты кабины самолеты, собиравшие этот ястребок испанские механики по собственному почину установили кустарно изготовленную бронеспинку пилотского сиденья. Борис сжался всем телом, инстинктивно стараясь сделаться как можно меньше. Он буквально влип корпусом в контур бронеспинки. От изрыгающих свинец пулеметов его защищали всего 4 миллиметра стали. Но эти миллиметры спасли ему жизнь. Гулко отзывались в позвоночнике удары расплющивающихся о бронеплиту пуль. Ему еще «повезло», что фалангистам достался пулеметный вариант «ишачка», вооруженный парой пулеметов ШКАС калибра 7,62 мм. Будь в распоряжении врага пушка ШВАК, Нефедова не спасла бы никакая бронеспинка. Даже одного двадцатимиллиметрового снаряда было достаточно, чтобы гарантированно разнести фанерный ястребок вдребезги.

Свинцовые шмели с противным визгом метались по кабине. Один из них ужалил летчика. Проклятье! Обожгло правое бедро, крупный обломок отбитой пулей приборной доски ударил по кожаному шлему в районе виска. Сразу все поплыло перед глазами, как от сильнейшего боксерского удара. Все-таки попал, сволочь! От бедра вниз по ноге заструилась горячая кровь. Изрешеченный истребитель трясло, как крестьянскую телегу на булыжной мостовой. В кабине потянуло дымком, раненого пилота начал душить кашель от едкой гари. Но, на мгновение померкнув, сознание летчика вскоре прояснилось — в стрессовой ситуации его молодой организм задействовал скрытые резервы выносливости. Голова снова работала с четкостью автомата.

Даже в открытой кабине «ишачка» становилось жарко, словно в парной. Вся прелесть проплывающего под крылом пейзажа перестала существовать для погибающего пилота. Под самолетом сейчас колыхалось что-то зыбкое, неразличимое, опасное. Где-то там костром в бурьяне он должен был до срока закончить свою молодую жизнь. Страх, отвращение к смерти в горящей машине охватили Нефедова. Когда тебе всего 23 года и всю эту ночь смуглолицая красавица, не понимающая ни слова по-русски, только с помощью языка своего юного прекрасного тела учила тебя танцевать страстную севильяну — танец любовников, а потом вы с ней кружились в танго, и ты еще помнишь теплый бархат ее плеч, то в собственную скорую смерть поверить невозможно. И тем не менее спасение казалось невозможным.

Оборотень, сидевший в машине с республиканскими опознавательными знаками, точно повторял все маневры безоружного русского летчика и методично продолжал расстреливать его. «Ишачок» — очень маневренный самолет, напоминающий маленькую спортивную машинку, к которой приделали крылья. На нем при определенном уровне мастерства можно обернуться буквально «вокруг столба». И Борис извивался ящерицей на виражах, пытаясь развернуться чуть ли не на хвосте, чтобы выйти на врага лоб в лоб. Но по тому, как его визави ловко «держался за его хвост», Нефедов понял, что у него на загривке сидит опытнейший пилот. Два И-16 как будто качались на огромных качелях. Натужно завывали работающие на пределе мощности моторы, клубы черной копоти валили из выхлопных патрубков. Вдобавок изрешеченный пулями передний «ишачок» уже тащил за собой шлейф черного дыма.

Оглядываясь на своего преследователя, временами русский летчик теперь мог разглядеть его сосредоточенное смуглое лицо с черными черточками усиков, яркими вспышками бликующие на солнце кошачьи глаза-стекла продолговатых очков, развивающийся на ветру белый шарф. Позже стало известно, что засаду на Бориса устроил ас из «Aviazione Legionare» — отдельной итальянской авиагруппы, воюющей на стороне Франко бок о бок с немецкими добровольцами из легиона «Кондор». Это был очень опытный пилот, бывший спортивный летчик и легкоатлет мирового класса. На Олимпиаде 1936 года в Берлине он выиграл золотую медаль в современном пятиборье. В память об этой победе на коке винта его персонального Bf109D были изображены переплетенные разноцветные олимпийские кольца и дата 1940 со знаком вопроса, как посыл удачливого спортсмена вновь взять «золото» и на следующей Олимпиаде. Ему единственному из итальянских пилотов немецкие союзники предложили летать на своем новом истребителе. Но когда появилась возможность прибегнуть к военной хитрости и гарантированно пополнить список своих воздушных побед, итальянец, не раздумывая, пересел с «Мессершмита» на русский «Rata» — «крысу», как называли франкистские пилоты советский истребитель Поликарпова за его крысиную верткость и способность совершать стремительные броски, словно выпрыгивая на жертву из норы.

Для нападения итальянский primo capitano[43] использовал самолет перелетевшего несколько дней назад к врагу молодого республиканского летчика-испанца, которого однополчане считали погибшим. Впрочем, вряд ли здесь обошлось одним предательством. Скорее, как это обычно бывало на той войне, имела место цепь измен, ведь передал же кто-то оперативно за линию фронта, когда и каким маршрутом русский летчик погонит на прифронтовой аэродром новенькую машину. Да и по тому, как с первых же секунд нагло, не опасаясь нарваться на контрудар, действовал воздушный охотник, стало понятно: он знает, что встретит безоружного врага.

Дело в том, что поступающие из СССР в морских контейнерах в разобранном виде самолеты собирались и перегонялись на фронт безоружными. Авиационное вооружение и дополнительное оборудование отправлялось отдельно на грузовиках. Кто-то в штабе решил, что необлетанные как следует машины надо отправлять на передовую «налегке». А уж ставить и пристреливать на них дорогостоящие пулеметы и пушки непосредственно на месте — в ремонтных мастерских при боевой авиабригаде. Как-никак каждый пулемет ШКАС стоил 5000 рублей. Обладая самой высокой в мире скорострельностью (1800 выстрелов в минуту), пулеметы эти тем не менее часто заедали и ломались. Самая распространенная причина отказов: поспешная установка оружия в крыльях самолета. Поэтому-то и было решено не торопиться с установкой вооружения. Но столь «мудрое» решение едва не стоило Нефедову жизни…

Итальянец был так уверен в своей победе, что, когда их разделяло всего метров тридцать, эмоционально поднял правую кисть, затянутую в светло-коричневую перчатку (в тон шлему), и сладострастными потираниями пальцев показал русскому, как много звонких сольдо он получит от своего командования в виде премии за сбитый русский самолет. Нефедов в ответ на мгновение высунул над бортом кабины обе руки и сложил их в неприличном жесте, понятном любому иностранцу. В максимально мягком переводе это означало: «Накось, выкуси!»

После этого вспыльчивый потомок древних римлян с еще большим ожесточением начал расстреливать русского, стремясь поскорее добить его. Как это обычно случается в скоротечном истребительном бою, развязка наступила внезапно, и никто не смог бы предсказать столь неожиданный финал этой схватки. Находясь на волосок от смерти, Нефедов применил прием, который ему не так давно показал в липецкой спецшколе немецкий инструктор Макс Хан. Борис вспомнил этот маневр мышечно, рефлекторно, ибо, когда счет идет на доли секунды, мысли не поспевают за треском пулеметов и кувырканием сцепившихся в хлесткой, скоростной битве крылатых бойцов.

Поймав момент, Борис энергично отдал ручку управления от себя, опуская нос своего «ишачка» вниз, и одновременно «поджал» газ. Теперь энергичный переворот через крыло и уход под набегающего противника. Над головой промелькнуло залитое маслом голубое брюхо плененной врагом машины.

— Извини, что ухожу по-английски — не шаркнув ножкой на прощание и не сделав красиво шляпой-котелком, — весело прокричал молодой пилот, глядя снизу на вражеский самолет.

Это был очень рискованный трюк, особенно учитывая, что до земли было рукой подать. И-16 отличная маневренная машина, но она не прощала грубых ошибок в пилотировании. В войсках к новым скоростным монопланам относились с недоверием. Среди пилотов утвердилось мнение, что «ишачок» чрезвычайно опасный по части выполнения штопора истребитель. Десятки строевых летчиков, пересевших на эти скоростные машины с тихоходных бипланов, попадая на них в штопор, вынуждены были покидать кувыркающиеся машины с парашютом.

Словно подтверждая свою репутацию капризного самолета, двигатель нефедовского «ишачка» заглох почти одновременно с выходом в отрицательную перегрузку. Ведь до 1942 года карбюраторные моторы советских истребителей часто глохли во время преследования гитлеровских истребителей в пикировании или при попытках оторваться от противника каскадом бочек. Пилоты «Мессершмитов» таких проблем не имели благодаря тому, что германские конструкторы еще в 1938 году применили технологию непосредственного впрыска топлива в цилиндр, что значительно усилило мощность моторов и повысило их надежность, особенно на отрицательных перегрузках.

Ситуация почти безнадежная. Самостоятельно запустить в воздухе заглохший движок невозможно, так как стартер запуска мотора в кабине И-16 отсутствовал. Мотор истребителя запускали механики на аэродроме сжатым воздухом с помощью автостартера. Процедура такова: сидящий в кабине летчик поднимает руку, что означает приказ на запуск, механик громко кричит: «От винта!» и вращает лопасть пропеллера, а в это время водитель аэродромного автостартера включает установку запуска. Естественно, в воздухе повторить всю процедуру просто невозможно.

Перед глазами Бориса бешено менялись местами земля и небо, и все происходило в полной тишине. Только свист ветра в ушах да натужный скрип фюзеляжного такелажа. Вращаясь в открытой всем ветрам люльке кабины, повисая на привязных ремнях вниз головой при каждом перевороте, парень испытывал довольно острые ощущения.

Так получилось, что перед вылетом только вернувшийся из ночного города Борис не успел облачиться в летный комбинезон — по дороге в раздевалку сослуживцы предложили полчасика порезаться в бильярд, и, как это обычно бывает, одна партия незаметно перешла в следующую, а в итоге игра растянулась на целый час. Потом поступил приказ командира срочно вылетать. Так что пришлось надевать парашют прямо поверх легкой и прохладной рубашки, которая отлично спасала от испанской жары днем и шикарно смотрелась в ночном баре, но совсем не грела на высоте. Когда в своих «бродвейских» туфлях с белым парусиновым верхом на клапанах и черным кожаным низом на каучуковой подошве, фланелевых штанах и в белой рубашке, опутанный парашютными ремнями Нефедов направлялся к своему самолету, сослуживцы над ним ухахатывались. В СССР в эти годы западная мода почти не проникала, так что успевший приодеться на командировочные песеты Борис выглядел настоящим британским денди-авиатором. Но зато теперь на высоте трех тысяч метров холодный ветер проникал за ворот его рубахи и гулял за пазухой, заставляя дрожать от собачьего холода.

Но двадцатилетний наглец в кувыркающемся самолете не чувствовал себя неудачником, несмотря на холод, боль от ран и неработающий двигатель. В Борисе всегда жила безоглядная вера в собственную счастливую судьбу, в то, что покровительствующие ему высшие силы в последний момент за шкирку вытащат его из любой передряги. До поры опытные летчики считали мальчишку слишком самоуверенным и легкомысленным, этаким легковесным мотыльком, фронтовой век которого будет недолгим. Но ему действительно всегда чертовски везло. Может быть, именно потому, что не унывающий пострел никогда не позволял себе сдаваться.

Конечно, и ему иногда случалось испытывать уныние и страх, переживать состояние отчаяния. Особенно в начале испанской командировки, когда летать приходилось на старых этажерках и часто бывать в роли беспомощной мишени. Но природный оптимизм все равно в итоге брал вверх над черными мыслями. Этот мир, по-видимому, устроен таким образом, что если ты склонен к хмурым мыслям и дурным предчувствиям, то жизнь по закону сохранения энергии постарается соответствовать твоим мрачным ожиданиям. Если же по природе ты оптимист, то и Природа подстроится под твои представления о ней. Борис словно родился с пониманием того, что дух первичен, а материя вторична, и если чего-то очень сильно захотеть, то силою мысли, своей верой в удачу можно сотворить невозможное…

Именно поэтому, кувыркаясь между небом и землей с неработающим мотором, молодой наглец тем не менее чувствовал себя хозяином положения. У него уже было немало поводов для радости. Во-первых, его около пяти минут обстреливали фактически в упор из пулеметов и только ранили. Во-вторых, в штопоре ему удалось сбить начавшее пожирать его деревянный самолет пламя.

Борис ясно видел как бы со стороны всю диспозицию боя: вот он неожиданно для стрелка за спиной отдал ручку от себя и опустил нос своей машины. При уборке газа маневры получаются резче. Так что коварный «макаронник» сразу потерял из виду за массивным капотом своей машины кувыркнувшегося куда-то вправо противника. Возможно, в тот момент сеньору показалось, что одна из его пулеметных очередей поразила «Ивана», и его лишившийся управления самолет перешел в беспорядочное падение.

Борис же подхваченной ветром бабочкой унесся прямо под самолет преследователя. И даже обладай враг уникальным позиционным сверхчутьем, он все равно сейчас был бессилен что-либо предпринять в ответ. Догонять и стрелять по штопорящему где-то под тобой самолету — это все равно что пытаться, прыгнув с вышки, поймать на лету прошмыгнувшего мимо стрижа.

Ах, как же благодарен был Борис своему учителю — аэроклубовскому инструктору Степану Лапатуху! Благодаря его бесценным урокам совсем недавно сам знаменитый красный маршал Клемент Ефремович Ворошилов премировал молодого летчика за превосходный показательный пилотаж двумя тысячами рублей, фотоаппаратом ФЭД и направлением на учебу на липецкие курсы командиров эскадрилий. Вспомнил добром Борис и Макса Хана, не ведая тогда, как драматично пересекутся их фронтовые дорожки на дорогах грядущей большой войны!

За несколько недель, что Нефедов воевал здесь, в Испании, на новом истребителе он успел хорошо изучить веселый, зубастый нрав своего «малыша» и полюбить его за уникальные спортивно-пилотажные качества. Это был самолет как раз под него — очень маневренный, быстрый, агрессивный, хотя и весьма своенравный, словно необъезженный степной жеребец. С детства влюбленному в лошадей парню нравилось, что для того, чтобы забраться в кабину ястребка, он должен был взяться за специальный ремень, словно за конскую уздечку, подтянуть себя на крыло и «вскочить в седло». И хотя в запасе у него оставалось витков пять-шесть, не более, Борис верил в себя и свою машину.

Он начал аккуратно выводить истребитель из штопора. После возвращения рулей в нейтральное положение самолет прекратил вращаться. Теперь машина бесшумно скользила вниз со скоростью 120 километров в час. Судя по всему, таким образом предстояло планировать до земли. Надо было заранее выпустить шасси и закрылки, а также позаботиться о выборе подходящей площадки для вынужденной посадки. Хотя даже на подготовленных каменистых и пыльных аэродромах Испании посадка на И-16 — дело всегда трудное и рискованное. Посадочная скорость «ишачка» очень высокая. Стоит допустить ошибку, и у тебя не останется времени на ее исправление, ибо земля несется навстречу со скоростью курьерского поезда. Самолет очень четко реагирует на малейшее движение ручкой управления. Чуть неловко качнул штурвал — и вот ты уже висишь вниз головой в перевернувшейся машине. На той войне бывало не раз, что, скапотировав, истребитель в облаке пыли метров сто кувыркался по летному полю, и было слышно, как внутри бесформенного клубка ломаются деревянные шпангоуты и человеческие кости.

Борису неоднократно приходилось наблюдать печальные итоги неудачных посадок в виде груды обломков с окровавленными телами летчиков внутри. Однажды он с риском для жизни вытаскивал находящегося в бессознательном состоянии товарища из охваченного пламенем самолета. Но не перспектива жесткой встречи с землей страшила тогда Нефедова. До слез и зубовного скрежета было обидно упустить вражеского воздушного диверсанта.

Ведь если тот сейчас уйдет победителем, то можно было не сомневаться, что жадный до легких призовых денег итальянец на своем трофейном «ишачке» подкараулит еще не одного нашего пилота. Появись возможность сейчас дотянуться до врага, чтобы вместе с ним, накрепко сцепившись крыльями, рухнуть на землю, Борис, не задумываясь, сделал бы это…

Мотор запустился неожиданно сам собой, без вмешательства летчика. Такое с двигателем М-25, являющимся лицензионным аналогом американского мотора «Райт-циклон», иногда случалось. Техники грешили на карбюратор АК-25-4ЛФ. Но как бы там ни было, на этот раз капризный движок ожил очень вовремя. Борис в восторге начал орать «Широка страна моя родная», когда мотор вдруг взревел, выбросив из выхлопных патрубков порцию черного дыма. Рука решительно двинула вперед рукоять сектора газа.

Неожиданно русский, которого итальянец уже считал мертвым, возник выше и позади него. Вражеский самолет был виден Борису в мельчайших деталях вплоть до последней заклепки. Ошарашенный итальянец с вытянувшимся от изумления лицом эмоционально постучал себя указательным пальцем правой руки по виску, что означало, что он никогда прежде не встречал такого сумасшедшего пилота. Этот русский хоть и не имел оружия, но тем не менее явно не намеревался закончить их разговор интеллигентно, то есть знаками предложить ничью и разойтись миром.

Уклониться от налетевшего на него сверху ястребка итальянец не мог. После тарана Борис с трудом, но сумел удержать свою машину в воздухе. Самолет шатался словно пьяный и все-таки продолжал слушаться человека. Далеко позади с земли почти вертикально поднимался в небо черный дым упавшего итальянского самолета, которому Нефедов ударом пропеллера отрубил хвост. Самому любителю звонкой монеты удалось спастись на парашюте из разваливающегося в небе ястребка.

Потеряв порядочно крови, юный победитель с трудом посадил машину на своем аэродроме. Фактически истребитель садился сам, ибо его пилот потерял сознание в тот момент, когда колеса «ишачка» находились в нескольких метрах над землей. Но к удивлению врачей, получивший достаточно серьезные ранения юноша поправился всего за две недели. Вскоре он сбежал на фронт, не долечившись до конца…

…Воспоминание о давнем драматическом поединке в небе Испании мгновенно пронеслось в голове Нефедова. Вот и теперь, с одной стороны, Нефедов был потрясен угрозами Тюхиса расправиться с Ольгой, если одноклассник не поможет чекисту облить грязью честных людей. Но с другой стороны, Борис интуитивно чувствовал, что сможет внезапным «переворотом через крыло» перехватить инициативу в схватке с Артуром. Борис поднял глаза на Тюхиса. Хотя этот человек сейчас был пострашнее внезапно напавшего на него когда-то итальянца в трофейном истребителе, но он должен одолеть и этого опытного оборотня, долго разыгрывавшего из себя его друга. В голове Нефедова пульсировал только один вопрос: «Что же делать?!»

Между тем Артур уже взял себя в руки. Теперь он стоял спиной к собеседнику возле окна. Подставив лицо солнцу, следователь рассеянно смотрел на проросший изумрудной зеленью весенний сад. Впрочем, пейзаж за окном не вызывал в его душе никаких эмоций. По некоторым известным ему признакам Артур почувствовал, что приближается очередной кризис. «Надо срочно заканчивать тут, садиться в машину и мчаться домой», — говорил он себе.

Это началось с ним примерно через полтора года после ранения. Когда это случилось в первый раз, Артур был потрясен, просто психологически раздавлен. В тот день у него было особенно хорошее настроение. Утром его вызвал к себе шеф и похвалил за отличную работу. Он также сообщил Тюхису, что рассматривает его в качестве вероятного кандидата на освободившуюся высокую должность на Украине. Артур приехал домой и решил, что такой день важно завершить на торжественной ноте. Он позвонил знакомому метрдотелю ресторана «Прага» и забронировал столик на двоих, затем начал набирать на телефонном диске номер своей любовницы. И вдруг вспышка белого света. В глубине его мозга словно лопнул засов, распахнулась какая-то дверь, откуда раскаленной лавой хлынула ужасная боль. Артур перестал что-либо видеть и осознавать. Только мельтешили вокруг страшные тени, вроде тех, о которых упоминается в некоторых языческих культах, как о злых божествах темного мира. Своей бешеной пляской эти творения ада подгоняли нарастающую боль.

Сама собой напрашивалась крамольная мысль, что таково наказание за совершенные им преступления. Артур побывал у всех крупнейших специалистов в этой области. Но академики и профессора ничем не смогли ему помочь, так же, как и новейшие импортные лекарства, которые ответственный сотрудник влиятельного ведомства получал по дипломатическим и разведывательным каналам из-за рубежа. Пришлось смириться с периодами полнейшей беспомощности и держать их в строжайшей тайне от начальства и коллег. Никто не должен был знать про его ахиллесову пяту, иначе рухнут все надежды на генеральские погоны! А ему так хотелось настоящей власти, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся после потери здоровья, чтобы заглушить тоску одиночества. В своих черно-белых снах Артур часто видел себя в генеральской форме…

Вот только в последнее время приступы страшных головных болей стали обрушиваться на Тюхиса гораздо чаще, чем раньше. Прежде такое с ним случалось примерно раз в два-три месяца. И главное: до сих пор собственный организм посылал ему предупреждающие сигналы тревоги. Почувствовав симптомы приближающегося припадка, полковник успевал сесть в служебный автомобиль и к моменту, когда голова начинала разрываться от боли, уже лежал на широкой кровати у себя в спальне.

Но в последний раз от появления первых предвестников приближающейся мрачной бури в виде мелькающих перед глазом золотых мушек и покалываний в районе затылка до начала приступа прошло всего минут пятнадцать. Артур едва успел дать указание секретарю отвечать всем, что шеф уехал по срочному делу, запереть на ключ дверь своего служебного кабинета и добежать до кушетки в задней комнатке отдыха. А чтобы никто не услышал его диких воплей, пришлось закусить зубами широкий офицерский ремень…

Как человек, живущий в ненависти, страхе и зависти, Тюхис воспринимал окружающий мир бесцветным, мрачным и безжалостным. Подсознательно он всегда ожидал возмездия за совершенные грехи и не мог без ужаса думать о грядущей расплате. Больше всего Артур боялся, что после одного из приступов его парализует, как ту собаку с перебитым хребтом, что его автомобиль однажды случайно сбил по дороге на дачу. Жалобно скуля, она пыталась ползти к обочине, подтягивая единственной послушной лапой вдруг ставшее совершенно чужим тело. С живыми людьми, которых внезапно поражает апоплексический удар, происходит нечто подобное. Правда, людей из жалости не пристреливают, как ту псину. Из соображений ложной гуманности врачи продолжают поддерживать биологическое существование живого мертвеца. Вокруг него еще некоторое время может происходить пустая суета. Но на самом деле бесполезное тело, в котором по ошибке природы застряли остатки жизни, всем только мешает. Страшнее всего, если, будучи парализованным, ты сохранишь способность соображать. Ты еще жив, жадно ловишь сознанием последние часы жизни и только произнести ничего не можешь онемевшим языком, а окружающим до тебя уже нет дела…

Вот и теперь Артур понял, что надо спешить. Черты его сильного сосредоточенного лица, обычно властно собранные воедино, теперь распались на составляющие, как это бывает у сильно уставшего человека. Прикрыв глаз, он предупредил:

— Учти, Борис: ты не выйдешь с этой дачи, пока не подпишешь официальное согласие сотрудничать с нами. Даю тебе три минуты на размышление… Да не будь же идиотом! Поставь свою подпись и завтра же заберешь Оленьку домой. Даю слово офицера.

Неожиданно взгляд стоящего за спиной Тюхиса мужчины упал на бронзовую статуэтку Наполеона рядом на столе. Нефедов встрепенулся, как гончая, взявшая след. Мгновенно пришло решение покончить с мерзавцем и тем выиграть время для спасения любимой и, возможно, спасти многих людей. Ступая как можно тише, стараясь обойти скрипучие доски, Нефедов схватил канделябр со стола и стал подкрадывался к Тюхису. Профессиональный инстинкт охотника подсказал летчику, что необходимо подходить к врагу справа — со стороны отсутствующего глаза, чтобы он не мог боковым зрением уловить движение. Приблизившись к человеку у окна на расстояние вытянутой руки, Нефедов размахнулся, целясь ему в висок. Предмет в руке Нефедова был достаточно увесистым, чтобы размозжить Тюхису череп. Все это время Артур продолжал говорить:

— Как видишь, я готов авансом выпустить твою Ольгу. А уже при следующей нашей встрече мы составим докладную записку для твоего шефа. Так что я тебе не сове…

Неожиданно Артур осекся на полуслове, покачнулся, странно всхлипнул. Забирая руками пустое пространство перед собой, словно ищущий опору слепец, он начал оседать. Быстро обмякнув, кулем повалился на пол. Тело мужчины начало выгибаться в страшных судорогах. В первую секунду Борис опешил, не понимая, что происходит. Потом Нефедов вспомнил, что похожее происходило с другом его отца — Близняком, который в Гражданскую получил в общей сложности 24 сабельных ранения. И каждый раз, когда могучий молодой организм эскадронного командира перебарывал смерть и страшные отметины казачьих клинков начинали понемногу затягиваться, доктора только изумленно разводили руками. Но в оплату за оставленную жизнь мстительный бог войны позаботился о том, чтобы послевоенное существование инвалида превратилось в страшное испытание. Несколько раз в месяц персонального пенсионера Красной армии настигал жестокий припадок с сильнейшими судорогами, закатившимися в беспамятстве глазами и пеной на губах. Хорошо, если рядом оказывались сослуживцы, которые бережно переносили страдающего от ран товарища на кровать и следили, чтобы до приезда врачей он не подавился собственным языком или не причинил себе иного вреда…

С Артуром творилось нечто похожее. Из страшного могущественного чудовища он мгновенно превратился в беспомощного страдальца, который был не в состоянии даже позвать на помощь. Обхватив голову руками, эпилептик скалил зубы и рычал словно зверь. Он катался по полу, то изгибался дугой, то снова вытягивался всем телом в струнку. Борис подумал о том, что такая возможность покончить с этим «циклопом» ему вряд ли еще когда-нибудь представится. Но отчего-то Нефедов медлил с приведением в исполнение приговора, который только что вынес. Не мог он ударить человека, находящегося в столь беспомощном положении. В конце концов Борис поставил подсвечник на пол и прислушался. Никто не спешил на помощь припадочному. Нельзя было точно определить, где сейчас находятся люди Артура. Чтобы заглушить стоны Тюхиса, «Анархист» завел патефон и громко произнес, как бы продолжая разговор:

— Да, Артур, твоя правда: у меня просто нет другого выбора. Давай подпишу, где надо. Только сначала прочту.

Затем Нефедов присел на корточки возле Тюхиса и принялся обыскивать его. В правом кармане брюк профессионального провокатора лежал включенный маленький магнитофончик, а в другом милицейский свисток, чтобы при необходимости подозвать своих псов. Так же Борис обнаружил у Тюхиса маленький дамский пистолетик иностранного производства. Даже странно было найти у старого чекиста вместо наградного маузера с гравировкой «За беспощадную борьбу с контрреволюцией» такую «стильную штучку».

Красивая игрушка с хромированным стволом и рукоятью из орехового дерева, украшенная экзотическим узором из розового перламутра, легко поместилась бы в дамской сумочке и не производила сильной отдачи при стрельбе. Но пистолетик сразу утонул в мужской руке и был совершенно непригоден для серьезного огневого контакта. Эта воинственная подружка пудреницы и губной помады годилась лишь для того, чтобы внезапно выстрелить в упор в живот насильнику или… застрелиться. В подтверждение второй версии Нефедов обнаружил в пистолетной обойме всего один патрон. Судя по маркировке на гильзе, он был разрывной. «Патрон для побежденного», — заключил Нефедов и машинально затолкал обойму обратно в пистолетную рукоять. Похоже, уже однажды неудачно стрелявший себе в голову Тюхис очень боялся в случае нового ареста опять промахнуться.

Рассматривая пистолет, Нефедов скосил глаза на поскуливающего от ужасной боли Тюхиса, сквозь прикрытые веки которого просвечивали белки закатившихся глаз, и не без сочувствия произнес:

— Вот уж действительно собачья у тебя жизнь, если без этого «самоликвидатора» из дому выйти не можешь.

Борис засунул пистолет обратно в карман его хозяина.

Следующая находка оказалась еще более необычной.

— Вот так фокстрот! — присвистнул «Анархист», рассматривая квитанцию на пошив двух комплектов генеральской формы — парадной и полевой со штампом ателье Административно-хозяйственного управления Министерства госбезопасности. Тюхису явно не терпелось примерить на себя страстно желанный мундир…

Прихватив портфель Артура, Нефедов выбрался через окно в сад. Огляделся. Отсюда ему не была видна та часть двора, откуда доносились громкие веселые голоса. Борис сделал несколько шагов вдоль бревенчатой стены дома и осторожно заглянул за угол. Трое крепких оперативников, а с ними и хозяйка синего «Москвича» мирно трепались о чем-то в садовой беседке. Молодой парень, по виду шофер — веселый лодырь и зубоскал, рассказывал коллегам что-то смешное. Глядя, как хорошо и славно они там все вместе проводят время, Нефедов мысленно пожелал служакам дальнейшего безмятежного отдыха на лоне природы. Сам же, пригибаясь к самой земле, незамеченным пересек двор, с ходу перемахнул через невысокий забор. И — к машине. К счастью, назвавшаяся Изольдой актриса беспечно забыла ее запереть. Теперь требуется как можно скорее, пока не всполошилась опергруппа во дворе, разобраться с зажиганием. С этой задачей Борис справился довольно быстро. Можно было ехать. Чувствуя, как с плеч спадает страшное напряжение последнего часа, Борис на минуту откинулся на спинку сиденья.

Тут он заметил деревенскую бабу, медленно бредущую под тяжестью двух ведер, до краев наполненных водой. Вид у нее был измученный, на худом лице землистого цвета — страдальческое выражение. Следом за женщиной, держась за подол материнского платья, семенил крохотными ножками малыш от силы лет двух. Пройдя небольшое расстояние, женщина останавливалась и подолгу отдыхала, тяжело, одышливо дыша и держась рукой за сердце.

Борис бросил оценивающий взгляд на тропинку, ведущую от дома к калитке. Погони не видно. Значит, еще пара минут у него есть в запасе. Мужчина вышел из машины и быстро направился навстречу местной жительнице.

— Давайте, подмогну!

Борис взял из рук благодарно взглянувшей на него селянки ведра и понес к дому, который она указала. По пути выяснилось, что в проулке между чекистской дачей-ловушкой и следующим по улице участком притаилась серая «Победа». Борис сразу понял, что перед ним не обычный серийный экземпляр. Иногда охранники Василия Сталина тоже пользовались подобной машиной, которая только с виду ничем не отличалась от тысяч таких же легковушек. Под капотом этого «ГАЗона» притаился очень приемистый, форсированный мотор, под стать которому была доработана и ходовая машины. Такие «догонялки» выпускались небольшими партиями и предназначались только для оперативных служб МГБ и милиции.

— Мамаш, у вас шила не найдется? — Борис озорно прищурился на вовремя обнаруженный им засадный «перехватчик». — А то у приятеля ботинки прохудились, а у этого охламона дома никакого инструмента…

На обратном пути, уже будучи возле «Москвича», летчик, наконец, заметил подбегающих к дачной калитке оперов. Вид у них был какой-то расхристанный, растерянный. Щенячье желание подразнить профукавших его крутых парней заставило Бориса еще на секунду задержаться возле распахнутой водительской дверцы, чтобы дурашливо прокричать раздувающим щеки в спринтерском беге агентам:

— Давай-давай-давай, хлопцы! Нажимай!!! На рекорд идем.

Заработал мотор «Москвича», и машина тронулась с места. Но люди Тюхиса даже не достали оружие. Они надеялись быстро догнать советский «опелек» еще довоенной конструкции на своем мощном современном авто. Борис от души хохотал, наблюдая в зеркальце заднего вида, как серая «Победа» пытается угнаться за ним на проколотых шинах…

Километров за двадцать до Москвы Нефедов свернул с шоссе на проселок и остановился на безлюдном берегу лесного озера.

Прежде чем набить прихваченный с дачи портфель камнями и зашвырнуть его в воду подальше от берега, Борис решил просмотреть находившиеся в нем документы.

В ворохе бумаг ему на глаза попался большой пухлый конверт из плотной коричневой бумаги. В нем оказалась пачка фотографий порнографического содержания — компромат на очень известного ученого и общественного деятеля, помимо прочего известного своими пуританскими взглядами на мораль. Его недавняя статья «О высокой нравственности советского человека как одном из достижений IV Сталинской пятилетки» вызвала благожелательный отзыв даже в Голливуде, где со времен «Сухого закона» свирепствовала специальная цензурная комиссия, ведущая бескомпромиссную борьбу с низкими жанрами в американском кинематографе. Парткомовские лекторы в обязательном порядке включали выдержки из этой опубликованной в «Известиях» статьи в свои еженедельные политобзоры.

И вот в главном герое порнографической фотосессии Нефедов, к своему удивлению, узнал знаменитого на всю страну академика, дважды лауреата Сталинской премии, кавалера шести орденов Ленина. Этот деятель попал под фотообъективы скрытых камер в скандальном образе любителя нетрадиционного секса. На одной из фотографий совершенно голый пятидесятилетний мужчина с бледным дряблым телом был запечатлен в образе наездника, оседлавшего затянутую в кожаную сбрую обнаженную даму. На другой известный всей стране ханжа и поборник высокой нравственности изо всех сил стегал жокейским хлыстом привязанную к кровати обнаженную девушку. Всю спину бедняжки покрывали кровавые рубцы. В конверт были вложены показания соседей академика по элитарной высотке в центре Москвы, которые регулярно слышали доносившиеся из его квартиры истошные женские крики и визг. Здесь же имелись признания участниц необычных утех, которые подробно описывали, как седовласый респектабельный «дедушка», умеющий так красиво ухаживать и умно говорить, заманивал юных провинциалок к себе домой и затем долго истязал их, заставляя заниматься разными извращениями…

Неизвестно, зачем Тюхису понадобился компромат на этого видного деятеля ВАСХНИЛ,[44] который в разное время принимал активнейшее участие в борьбе с «лженаучными» течениями, в первую очередь с генетикой (в результате которой был расстрелян видный советский ученый-генетик Николай Вавилов), а теперь не уставал клеймить безродных космополитов в советской науке.

Впрочем, как бы там ни было, но на этот раз живущему двойной жизнью академику повезло, ибо компрометирующий его материал вместе со всем остальным содержимым тюхинского портфеля отправился с тяжелым грузом на дно дикого озера.

* * *

Перед самым отлетом в Корею Борис все-таки решил, несмотря на серьезный риск, встретиться с сыном. Судьба военного непредсказуема, особенно если дорога лежит на войну. Кто знает, представится ли другая возможность увидеться. Пока мальчик жил в чужой семье, в которую его определил Василий Сталин, чтобы спрятать от арестовавших его мать «органов».

Нефедов въехал на «трофейном» «Москвиче» во двор дома, в котором жила пожилая чета, взявшая к себе Игорька. Борису повезло: старомодно одетая, чопорного вида пожилая дама вслух читала книгу сидевшему рядом на скамейке с понурым видом мальчугану.

Левая рука мальчика была загипсована от кисти до локтя и висела поперек груди на перевязи. Несчастный сиделец тоскливо наблюдал за гоняющими мяч пацанами. Разгоряченные юные футболисты уже поскидывали с себя верхнюю одежду, оставшись в одних футболках и майках.

Всей своей позой паренек на скамейке выражал охватившее его стремление присоединиться к общей игре. А вместо этого ему приходилось слушать занудное бормотание «бабули».

Пацаненок явно тяготился своей пижонской клетчатой кепкой, которую на него нахлобучили против его воли, и галстука, выглядывающего из-под воротника слишком теплого для такой погоды шерстяного пальтишка. К тому же пальто было светло-синего цвета с большими перламутровыми пуговицами. Мальчишке было стыдно выглядеть перед местными ребятами пугалом огородным. Опекунша одевала порученного ее заботам мальчика в соответствии с собственными своеобразными представлениями о моде времен своей молодости.

«Смотрите все! Эта плакса носит девчоночье!» — ткнул в Игоря пальцем при первом его выходе во двор в новой одежде самый мелкий член дворовой компании. Его презрительный восторг тут же поддержала вся остальная ребячья ватага. Дети — жестокий народец. Часто они более безжалостны, чем взрослые…

Убедившись, что вокруг нет ничего подозрительного, мужчина вышел из машины и направился к сыну. Стоило Игорьку заметить знакомую фигуру, и кислое выражение мгновенно сдуло с детского личика.

— Папка! — пронзительно закричал он на весь двор, срываясь с ненавистной скамейки. — Наконец-то я тебя дождался!!!

Пожилая дама возмущенно ахнула и строго закричала вслед:

— Немедленно вернитесь, Игорь!

Но мальчонка даже не оглянулся на опекуншу. Душа сурового ветерана возликовала. Он осторожно подхватил на руки подлетевшего к нему сына, стал жадно целовать его нежное личико.

— Ну, здравствуй, как же я по тебе соскучился!

Игорек обхватил отца за шею, словно боясь, что его вновь разлучат с дорогим человеком и вернут чужой нелепой тетке.

Естественно, первый вопрос встревоженного родителя был о руке сына.

— Да пустяки, — наморщив лоб, как-то очень по-взрослому ответил мальчишка.

Он стал рассказывать, что ребята во дворе прозвали его детдомовцем. Говорили, что раз он живет у чужих стариков, значит, собственные родители от него отказались, и он, наверное, дефективный. Забавы над робким новичком с обстрелами из рогаток и выкрикиваниями вслед оскорбительных слов «подкидыш» и «бракованный» продолжались несколько недель.

В здешних домах преимущественно жили семьи инженеров и рабочих с близлежащего крупного машиностроительного предприятия. Главным развлечением местной ребятни была непрекращающаяся игра с единственной целью: доказать дружкам и подружкам, что твой отец лучше их. Поэтому дети вели строгий контроль родительским заслугам. Известие о том, что портрет бати со вчерашнего дня красуется на заводской доске почета или что главу семьи из рядовых слесарей перевели в мастера, немедленно становилось поводом для законного превосходства над остальными и всеобщей зависти. Естественно, что оторванному от семьи и заброшенному в их двор на правах приемыша чужаку отводилась в этой игре роль изгоя, объекта для злых шуток. Никто не хотел слушать рассказы Игорька о военных заслугах его отца-героя.

— Фи, да ты еще и враль! — подражая своим интеллигентным родителям, морщились девчонки в нарядных платьицах, с огромными бантами в красиво зачесанных волосах. А сынки пьющих папаш с удовольствием швыряли в обряженного в глупый костюм мальчугана комья грязи. Игорь стал бояться один выходить во двор, где его ожидали оскорбления и затрещины. Когда опекунша просила его сходить за хлебом, мальчика начинало трясти от одной мысли, что ему предстоит преодолеть двести метров по «вражеской территории» до булочной. У него было ощущение, что его ведут голого на глазах всего двора, и все плюют в него, хохочут, тычут пальцами.

Несколько дней назад Агнесса Павловна велела мальчику погулять во дворе, а сама зашла к своей модистке в соседний подъезд. Родная мать бы его так не оставила! Игорек чувствовал себя одиноким и брошенным. Вышедшего на двор гадкого утенка сразу взяли в кольцо его мучители. На Игорька посыпались привычные оскорбления, подзатыльники, пинки. Кто-то из детей бросил подкидышу:

— Ха! Смотрите, сейчас у него штаны станут мокрыми от страха!

— Я не трус! — неожиданно для себя и своих недругов громко и с вызовом выкрикнул Игорек.

Тогда самый взрослый из окружившей его компании Алик предложил:

— Тогда прыгни с «тарзанки». Или слабо?

Этот опасный аттракцион придумал Алик. Его авторитет во дворе был непререкаемым. Правда, своим отцом Алик похвастаться не мог, ибо тот был пьянчугой и его гнали с любой работы. Да и сам Алик в свои юные годы уже успел попробовать алкоголь. Этого оболтуса за прогулы и разные хулиганские выходки уже два раза оставляли на второй год в четвертом классе, в перспективе же его, несомненно, ожидала тюрьма. Но зато этот крупный паренек был самым сильным в своей возрастной категории и имел репутацию редкого смельчака. Алик часто подбивал на разные опасные и криминальные подвиги мальчиков и девочек из хороших семей.

Недавно заскучавшему хулигану пришла в голову идея привязать крепкий канат к толстой ветке одиноко стоящего над обрывом Яузы старого дуба и, раскачавшись на импровизированных качелях, сигать с высоты в ледяную мартовскую воду. Свое изобретение Алик объявил испытанием на проверку характера. Но пока никто из дворовой компании не рискнул испытать себя на прочность.

Все ждали, что и хлюпик сейчас тоже начнет вилять. Но у Игоря просто не было другого выхода, кроме как согласиться на опасное испытание. Если бы он отказался, его окончательно свели бы со свету. Толстое лицо переростка Алика было оживлено веселым напряжением, когда он ждал ответа чужака. И он очень удивился, когда тот вдруг согласился.

— Папа, я прыгнул за тебя, — на ухо признался отцу Игорь. — Они говорили, что у героя-отца сын не может быть трусом.

Однако в воде возле берега оказалась коряга, так что испытание на характер закончилось для пересилившего свой страх мальчишки переломом руки.

«А ведь у парня характер!» — с гордостью отметил Нефедов. Сутками пропадая на аэродроме, профессиональный военный летчик и не заметил, как рано повзрослел его сын. Вызывало уважение, что после долгой разлуки с родителями Игорь не ревет, не требует немедленно отвести его к маме. Хотя легко представить себе, как он страдает без родителей. Тем не менее они говорили по-мужски на равных:

— Где мама? — спросил Игорь.

Борису не хотелось придумывать для сына какие-то отговорки, поэтому вместо прямого ответа он пообещал:

— Скоро мы снова будем все вместе. Я все для этого сделаю.

В этот момент подошла опекунша. Нефедов поблагодарил ее за заботу о сыне. Пожилая женщина выглядела встревоженной. Было заметно, что она ревнует своего воспитанника к отцу.

— А мне сказали, что вы с женой в длительной служебной командировке.

— Да вот удалось вырваться домой на несколько дней.

— Значит, вы намерены забрать мальчика?

Борису показалось, что, задав вопрос, опекунша даже затаила дыхание в ожидании ответа.

— Да! — поддавшись первому чувству, ответил он, но тут же потух, — то есть нет. Через час у меня самолет.

Пожилая женщина даже порозовела от удовольствия. Взяв Нефедова под локоток, она отвела его в сторону, деловито пояснила:

— Мне сказали, что ваша с женой командировка очень опасная, даже связана с риском для жизни. Это очень прискорбно. Мальчик может остаться сиротой… Так уж сложилась жизнь, что у нас с моим супругом нет собственных детей, поэтому мы так привязались к вашему сыну. И нам бы очень не хотелось, чтобы Игорь когда-нибудь попал в детский дом. Уверена, вы тоже этого не хотите… Вы говорите: у вас самолет через час? Конечно, у такого занятого человека нет времени ходить по нотариусам. Но может быть, вы тогда хотя бы оставите письменное согласие в случае своей гибели и смерти вашей жены передать право на опекунство нам. Или у вас есть другие родственники, которые могут взять мальчика?

— Нет, — потупившись, ответил Борис, а про себя подумал: «А ведь и вправду, все теперь закрутилось в такой жгут, что никто не поставит сейчас и пятака на нас с Ольгой. Чтобы Васька „Красный“ выполнил свое обещание помочь нам, предстоит решить задачку похлеще той, что была у Иванушки-дурачка из известной сказки, которому царь поручил изловить Жар-птицу. У того хоть верный Конек-Горбунок имелся. А у меня вместо чудо-горбунка под седлом мстительный Тюхис на хвосте, который наверняка уже оклемался после припадка и разыскивает меня со своими шустрилами по всей Москве».

Борис достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, вырвал из него листок и тут же на скамейке под диктовку опекунши начал писать заявление: «Я, такой-то, не возражаю, чтобы в случае моей внезапной гибели и смерти моей жены приемной матерью моего сына, Игоря Борисовича Нефедова, стала…»

Стоящая над Нефедовым женщина светилась от радости, старческий голос ее то и дело срывался на высокое и звонкое сопрано.

— Не забудьте число и подпись, — торопилась она закончить дело.

Мужчина взглянул на сына. С обреченным видом Игорь ожидал, когда взрослые решат его судьбу. Нефедов вдруг увидел происходящее его глазами и вдруг понял, что совершает предательство по отношению к сыну, который ради него не испугался сигануть с обрыва в ледяной омут. Мужчина подмигнул наследнику, мол, не дрейфь, прорвемся!

— Нет, извините, — Нефедов смял исписанный листок и сунул себе в карман. — Спасибо вам, конечно, за заботу об Игорьке, но мы с женой обязательно скоро заберем его у вас.

Перед тем как сесть в машину, Борис присел на корточки перед Игорьком. Маленький мужичок должен был говорить с ним на равных — глаза в глаза, а не смотреть снизу вверх.

— Я уезжаю… Так надо. Но обещаю, когда вернусь, мы снова будем вместе — ты, я и мама.

— А тебе обязательно надо уезжать?

— Да. Ты ведь сын летчика и сам обязательно станешь летчиком, так что начинай привыкать к разлукам и испытаниям на твердость характера. А пока возьми это.

Борис положил на ладонь сыну золотые крылышки с циферкой «1» на синем щите в перекрестии мечей — знак летчика первого класса.

— Когда-нибудь ты такой же по праву будешь носить на груди.

— Ты точно вернешься?

— Обещаю, что в следующий раз мы уедем отсюда вместе. Запомни: у нас в авиации друзей не бросают. Мы ведь с тобой настоящие друзья. И так будет всегда. Если ты попадешь в беду, я обязательно прилечу за тобой на мощном самолете и заберу домой, где бы ты ни находился…

* * *

Проводить Нефедова неожиданно приехал сам Василий Сталин. Он лихо подкатил на своем красном гоночном автомобиле иностранного производства к зданию, где отправляющиеся в Корею военнослужащие ожидали вызова к самолету. Теперь можно было не опасаться ареста перед трапом. В присутствии сына вождя никто не посмеет сказать Борису: «Вы арестованы! Следуйте за нами».

Василий сообщил Нефедову, что вчера отец напомнил ему о данном обещании силами столичного округа ВВС добыть для подробного изучения новейший американский истребитель. Разговор вновь пошел по уже проторенному руслу — от почти дружеских увещеваний не подставлять своего друга и начальника под большие неприятности и поскорее добыть обещанный «Сейбр» к угрозам: в случае если и через неделю приказ не будет выполнен, разобраться с «Анархистом» и его «бандой» по полной программе.

В процессе разговора с утра накачавшийся крепкими напитками Василий то и дело отлучался в уборную — его сильно мутило. В одну из таких пауз к Борису подошел знакомый офицер из местной комендатуры.

— Тебя уже несколько часов какая-то девушка разыскивает.

— Кто такая?

— Да у меня записано, — офицер развернул кусочек бумаги и прочел: — Представилась сестрой Светланы Церадзе. Говорит, что у них там что-то серьезное случилось и без тебя никак не обойтись…

Первой реакцией Василия Сталина на неожиданную просьбу Нефедова было раздраженное непонимание:

— Ты что, за шута меня держишь! Тебя генерал-лейтенант приехал проводить, свой личный самолет тебе под жопу велел подать, как важной шишке. А ты в город к какой-то девке намылился! Что, невмоготу стало? Так приспичило, что неделю не вытерпишь?

Борис дал понять, что дело действительно чрезвычайно важное для него и он в любом случае должен ехать — даст на то свое согласие генерал или нет.

— Ну ладно, черт с тобой! — сдался Василий. — Все равно ведь сбежишь. Я тебя штрафника знаю… Даю тебе два часа.

— Не успею, — честно ответил Нефедов.

— Успеешь.

Развалившийся в удобном кресле зала ожидания для привилегированных пассажиров молодой сибарит вальяжным движением перебросил подчиненному связку ключей от своей любимой гоночной машины.

— Только смотри, не слишком дави на газ. Это тебе не истребитель. Если угробишь мотор, его ремонт мне не в одну тысячу фунтов встанет.

— Спасибо, шеф, всегда мечтал сесть в ваше кресло, — признался Нефедов, поймав ключи.

— Что такое?! — Бровь на лице командующего изогнулась в недовольном удивлении.

— Я имею в виду исключительно автомобильное кресло, шеф, — пояснил Борис.

Возле дверей задумавшийся о чем-то Василий вдруг окликнул подчиненного:

— Если заметишь за собой хвост — отрывайся любой ценой. Можешь не жалеть мотора. В крайнем случае, поставлю новый. Ты мне сейчас нужнее этой красной игрушки.

Борис подкатил почти к самому бараку, где жила жена его фронтового товарища. Появление в трущобном районе невиданного иностранного автомобиля произвело сенсацию среди местных обитателей. Машину сразу окружила толпа зевак. Стоило Борису отойти от автомобиля на десяток шагов, как в открытую кабину спорткара забрались мальчишки. Кто-то из них нажал на звуковой сигнал. Но Нефедову сейчас было некогда заниматься спасением четырехколесной любимицы босса от юных вандалов. Он торопился увидеть Свету.

У входа в барак летчика встретила ее сестра. Она рассказала Борису, что после того, как он укатал до полусмерти на самолете выселившего Светлану из квартиры генерал-интенданта, тот решил отомстить. Вызвать на дуэль или как-то наказать известного своим драчливым бесшабашным нравом «Анархиста» он не решился, поэтому решил отыграться на знакомой Нефедова. По словам сестры Светланы, вчера вечером Полубояров со своими людьми подкараулил молодую женщину, когда она возвращалась с железнодорожной станции, где работала в бригаде ремонтников путей, и велел двум своим ординарцам вначале избить натравившую на него своего сумасшедшего дружка мерзавку, а потом изнасиловать ее.

— Эти кобели два часа над ней измывались, — тараторила простоволосая баба, будто спеша произнести заученный текст, — Светка едва живая домой приползла.

Стоящая напротив Нефедова женщина говорила так, словно пересказывая услышанную у колодца от местных сплетниц историю. При этом она все время воровато озиралась. И вообще от нее веяло чем-то искусственным, наспех отрепетированным под руководством некоего режиссера.

— Хорошо, что вы приехали. Света вас так ждет, так ждет! А вы один?

— Да, один. Как прочитал вашу записку, сразу выехал.

Выпученные рыбьи глаза девицы вдруг подернулись мокрой пленкой, уголки ее рта опустились, губы задрожали. Она оглянулась на окна второго этажа и сделала порывистое движение, словно собираясь о чем-то очень важном сказать Борису. Но тут из-за близлежащего сарая возник какой-то парень лет двадцати пяти. С приторной вежливостью он спросил, где находится такой-то дом. При его появлении девица словно онемела и вытаращила на парня свои и без того выпученные глаза. А случайный прохожий вдруг затеял с ней непринужденный разговор:

— В этом районе все такие симпатичные?

Светланина сестра смотрела на флиртующего с ней парня, как кролик на приближающегося удава, и отвечала невпопад. Заметно было, что у нее обрывается сердце от одного вида этого человека.

Борис уже догадался, что его заманивают в ловушку. Естественное чувство самосохранения требовало без промедления бежать отсюда к ожидающей неподалеку стремительной красной комете, пока ему окончательно не отрезали путь к отступлению. Но вместо этого Нефедов зашел в барак.

Он поднялся по скрипучей, пахнущей котами лестнице на второй этаж, подошел к нужной двери, прислушался. Вокруг сгустилась абсолютная тишина. Казалось, что ты стоишь на внутренней палубе брошенного экипажем и пассажирами корабля, который обречен с минуты на минуту пойти ко дну. Нефедов постучал. Из комнаты никто не отозвался, но дверь гостю сразу открыли. По ту сторону порога было темно, так что требовалось некоторое время, чтобы адаптироваться к здешнему полумраку. Стоя в коридоре, «Анархист» услышал, как в глубине комнаты поскрипывают чьи-то крадущиеся шаги, а также едва слышный сдавленный женский плач.

— Светлана! Это я, Борис.

Ему не ответили. Тогда Нефедов переступил порог и сделал несколько шагов.

— Стой! Не двигаться! — строго приказал голос за спиной.

— Руки за голову! — добавил еще кто-то.

Борис обернулся и одновременно скользнул своей правой рукой в карман, вставляя пальцы в стальные кольца трофейного кастета, что отобрал у жадного водителя грузовика.

Пара неизвестных мрачно-решительно навалилась на визитера. Чужая сильная лапа крепко сжала его запястье и резко качнула на себя в борцовском приеме.

— Без глупостей, дядя! — тихо и грозно предупредил обладатель строгого голоса. Борис попытался ударить его носком ботинка по колену, но по тому, как тот ловко сместился чуть в сторону, не разжимая бульдожьей хватки, Нефедов сообразил, что имеет дело с опытным волкодавом из бывшего Смерша.

Зато напарнику строгого оперативника летчик сумел съездить по челюсти боксерским крюком снизу. Но в темноте удар у Нефедова, похоже, получился слишком размашистым и прошел вскользь. Но и этого могло оказаться вполне достаточно, чтобы вырубить голубчика. Другой бы, получив такой тычок в морду, тут же с воем грохнулся на пол и долго приходил бы в себя, распластавшись полутрупом, или ползал бы на брюхе со стонами и жалобными причитаниями. А этот ничего — устоял, только пошатнулся. У мужика, лица которого Борис пока не видел, оказался на редкость крепкий подбородок. Выругавшись почему-то на ломаном немецком вперемешку с русским матом, он с широкого замаху врезал Нефедову в ответ. С такой грубоватой прямотой брали «языков» фронтовые разведчики из простых окопников, не поднаторевшие в схватках с хорошо подготовленными абверовскими инструкторами «паршами».[45]

Подсечкой Нефедова повали на пол. Пока взявшие Бориса в оборот хлопцы заламывали ему руки за спину, они пыхтели и сипели ему в затылок, словно борцы. Вскоре долгожданного гостя скрутили, защелкнули на его запястьях наручники. По профессиональной манере проведения обыска нетрудно было определить, из какого ребятки заведения.

— Товарищ полковник, оружия при нем нет, — кривясь от боли, шепеляво доложил кому-то невысокий оперативник, которого Нефедов только что ткнул железкой в челюсть.

— Хорошо, Скулов, давайте его, голубчика, сюда.

Голос, идущий из глубины комнаты, принадлежал Артуру Тюхису. Тут же чья-то рука зажгла керосиновую лампу. Борис увидел Артура. Тот сидел, вальяжно закинув ногу на ногу, за столом в центре комнаты. Рядом к стулу была прикована в позе «руки за спину» Светлана. Всех ее родственников, кроме оставшейся на улице сестры, организовавшие засаду чекисты, загнали за ширму. Об их присутствии Нефедов догадался по иногда доносящимся из-за занавески всхлипам, тихим горестным причитаниям и вздохам.

Рябое, будто налитое свинцом лицо молодого парня, чьи быстрые руки так умело пробежались по карманам и всем швам одежды Нефедова, неожиданно расплылось в широкой некрасивой улыбке, обнажив крепкие крупные зубы.

— Проходите, товарищ.

Рябой слегка подтолкнул Нефедова к своему шефу.

Борис сделал несколько шагов вперед. Бывший фронтовой разведчик злобно процедил ему вслед сквозь уцелевшие зубы:

— Я бы тебя, гнида, сразу на месте в расход пустил.

Широкий, массивный подбородок невысокого крепыша был действительно словно вырублен из куска гранита. Его обладатель — мужчина лет тридцати пяти с гордым мужественным профилем и кустистыми бровями — имел крайне расстроенный вид. Он уже сплюнул полный рот крови вместе с несколькими выбитыми зубами. А теперь с удивленным видом ощупывал пальцами нижнюю часть своего лица — острым краем кастета Борис глубоко рассек ему кожу на подбородке. Даже на фронте, не раз побывав в серьезных переделках во вражеских траншеях, бывший разведчик сумел уберечь лицо от немецких штыков и прикладов, а тут в темноте зацепился ногой за табурет, чуть промедлил с уклоном и получил кастетом по морде.

— Ты мне три жуба вышиб, падла! — свирепо глядя на Бориса, пожаловался он.

— Ну извини, — ответил Нефедов, — в следующий раз, когда прыгнешь на меня из засады, я тебя расцелую… нежно!

Борис без приглашения сел за стол напротив Тюхиса. С закованными за спиной руками сидеть было не очень удобно, но и стоять перед по-хозяйски восседающим в центре чужого дома негодяем тоже не хотелось.

Артур поглядел на Бориса, словно говоря: «Как видишь от меня просто так не уйдешь», и спросил:

— Ну что, закончим наш прерванный разговор?

— А что говорить, — пожал плечами Борис. — По-моему, я тебе уже все сказал. Ничего подписывать я не стану.

— А ты не спеши с ответом.

Тюхис откинулся на спинку стула, нарочито неторопливо развернул фантик и забросил в рот конфетку. Перекатывая языком леденец, он давал понять, что на этот раз разговор им действительно предстоит долгий. Лениво скосив глаза на связанную женщину, Артур предложил:

— Давай спросим твою фронтовую знакомую: надо тебе подписывать или нет?

Один из людей Тюхиса уже стоял позади прикованной запястьями к спинке стула Светланы с пистолетом наготове. По едва заметному знаку хозяина он вынул кляп изо рта девушки, с резким звуком передернул затвор, приставив дуло заряженного ТТ к ее затылку.

— Ну! — потребовал хмурый субъект и угрожающе подтолкнул голову девушки вороненым стволом. Светлана кусала губы и изгибалась всем телом, пытаясь отстраниться от обжигающего ее смертным холодом стального дула.

— Ну! — с подъемом голоса рявкнул хмурый тип. — Говори, что тебе велено, сучка, иначе твои мозги сейчас будут вон на той стене.

— Не соглашайтесь, Борис Николаевич! — вдруг закричала Светлана. — Ради моего Георгия не соглашайтесь. Они же хуже фашистов!

Из-за ширмы тут же заголосила ее мать, словно о покойнице.

Борис повернулся к Тюхису и произнес как можно спокойнее:

— Ну хватит. Твой портфель у меня. В нем полно документов со штампами МГБ и с твоей личной подписью. Даже если меня здесь прикончат, верный человек все равно передаст его Василию Сталину. Не знаю, зачем тебе понадобилось фотографировать академика за феодальными утехами. Возможно, ты собирался при случае показать мужику, как он морально разложился, чтобы потом использовать его в своих делишках. Это твои дела. Но я слышал, что этого деятеля недавно на очередную Сталинскую премию выдвинули. Думаю, здесь у тебя промашка вышла. Ведь если наверху узнают, что ты по собственной инициативе собирал компромат на хозяйского любимца, твой красивый пистолетик с одним патрончиком тебе может понадобиться.

Тюхис сразу понял, что проиграл, уныло махнул рукой, давая знак своим людям всех освободить, затем раздраженно распорядился:

— Пошли вон отсюда! Все! Оставьте нас вдвоем.

Артур лично снял наручники с Нефедова. Некоторое время они сидели молча. Разглядывая оказавшегося ему не по зубам крепкого орешка, Тюхис сокрушенно вздыхал и потирал виски.

— Трудно стало работать, — будничным тоном жаловался он Нефедову, будто их снова ничего не разделяло, кроме этого стола, а просто встретились старые школьные товарищи поговорить по душам, вспомнить золотые деньки своей юности. — Сам видел: здоровье ни к черту. А уйти нельзя. Из нашего департамента либо на повышение, либо ногами вперед, и не всегда под музыку. Гораздо чаще по приговору своих же — в безымянную могилу. Вот и приходится, рискуя больной головой, подбирать материальчик на разных влиятельных персон, чтобы было кому замолвить за тебя словечко в критической ситуации. Эти фотографии — мой страховой полис. Понимаешь? Последний шанс на спасение. Я слышал, у вас в авиации тоже без парашюта в воздух не поднимаются.

Пока Тюхис суетливо подбирал себе оправдания, Нефедов боролся с закипающей злостью. Ему хотелось вскочить со стула, схватить табуретку и со всего размаху все-таки размозжить лживую змеиную башку изворотливого негодяя, а вместо этого ему придется пойти с ним на сделку ради Ольги. Борис постучал пальцем по циферблату своих наручных часов и предупредил, что через сорок минут он должен быть на аэродроме.

— Еще десять минут, — как об одолжении попросил недавний хозяин положения. Тюхис должен был любой ценой вернуть свой портфель. Держа «за жабры» многих сильных мира сего, Артур как никто другой понимал, каково жить, зная, что где-то непрерывно тикает мина, которая в любой момент может разнести тебя в клочья.

— Немедленно прикажи, чтобы отпустили Ольгу, — словно отливая каждое слово из стали, потребовал Борис.

Тюхис ласково, словно заклиная страшного в гневе знакомого, замахал руками. Он так старался решить дело полюбовно, что разве что не танцевал ягодицами на своем стуле.

— Послушай, Борис, я тебя понял. Ты действительно крутой и честный парень, и я тебя за это уважаю. Давай поступим так: я позабочусь, чтобы с Ольгой с этой минуты все было в порядке. Даю тебе слово офицера: когда ты вернешься, она будет выглядеть, как до ареста. А ты отдашь мне мой портфельчик со всем его содержимым. Идет?

Вместо ответа Борис ледяным тоном поведал Тюхису историю, которую услышал от одного своего недавно вернувшегося из отпуска сослуживца. Дело было в маленьком курортном местечке в Крыму. Когда поздно вечером коротнуло городскую подстанцию электроснабжения, повсюду, в том числе на железнодорожном вокзале, погас свет. Среди пассажиров в зале ожидания началась паника, грозящая перерасти в давку с многочисленными жертвами. Особенно пронзительно в толпе вопил какой-то тщедушный мужичок истерического плана, которого страх превратил в опасного подстрекателя:

— Немедленно включите свет! Что происходит?!

И тогда перед массой испуганных людей появилась статная дама в красной фуражке начальника станции. Гордо повернув голову в сторону крикуна, она ответила ему с гениальной элегантностью:

— А минет тебе не сделать? — мгновенно ошарашив паникера и заставив толпу истерично хохотать.

Ответив Артуру в форме иносказательной притчи, Борис снова предупредил старого знакомого, что если он немедленно без всяких условий не отдаст своим подчиненным распоряжение выпустить Ольгу из тюрьмы, то ему самому скоро придет «капут».

— Не могу, — уныло признался калека.

С мышцами его лица начинало твориться что-то жуткое, они самопроизвольно сокращались, как взбунтовавшиеся против своего дирижера оркестранты. Странный тик, вызванный поражением лицевого нерва, перетягивал искалеченную пулей часть лица в здоровую сторону, и тогда Борис видел перед собой коварную мефистофельскую кривую ухмылку, которая словно отражала истинный лик живущей в этом теле черной души. Затем неподконтрольные человеческой воле черты самопроизвольно складывались в злобную маску. Так и не привыкшему к собственному уродству, бывшему красавцу мужчине хотелось заслониться руками, чтобы не выглядеть в чужих глазах жутким клоуном. Но вместо этого он растерянно пытался «спасти лицо» перед собеседником, пощипывая подергивающиеся щеки и подтягивая пальцами уползающие набок губы в нужном направлении. При этом Артур ни на секунду не умолкал:

— Клянусь! Я бы и рад освободить ее, но это не в моих силах. Скажи спасибо своему приятелю-генералу. Ты Ваське доверяешь, а это он распорядился упрятать Ольгу бессрочно в каменный мешок, чтобы держать тебя на коротком поводке.

Тюхис торопливо поведал Нефедову, что это Василий Сталин напрямую вышел на начальника тюрьмы и потребовал, чтобы Ольгу держали в заключении.

— Врешь! — не поверил Борис. — Василий Ольгу! Врешь! Врешь ты!

Это был словно удар кинжалом в спину. Конечно, Борис никогда не испытывал иллюзий в отношении Василия, но все-таки верил в то, что летчик летчика не предаст, тем более Сталин-младший был обязан Нефедову жизнью.

— Да я своими глазами видел директиву за подписью твоего шефа, — заявил Тюхис и процитировал по памяти: — «В интересах имеющей важное оборонное значение операции „Восточный клинок“ считаю целесообразным и прошу продлить на неопределенный срок вплоть до моих последующих распоряжений тюремное заключение в следственном изоляторе гражданки Нефедовой О. Ф… Подпись: Василий Сталин». — Сам понимаешь, — пояснил Тюхис, — сын вождя — сам вождь и может все.

Артур старательно тянул в сочувствующей улыбке неслушающийся уродливый рот.

— А как же закон?! — Борис сам чувствовал наивную глупость своего вопроса и все-таки непонимающе воскликнул: — Но на каком основании ее держат в тюрьме?!

— Эх, был бы человек, а дело ему подошьют, — сокрушенно вздохнул Тюхис, словно никогда не работал в учреждении, эти самые дела фабрикующем. — Формально она проходит как причастная к группе сотрудников французской редакции журнала «Советский Союз», обвиняемых по 58-й статье в антисоветской агитации и связях с французской разведкой.

— Но ведь она только недавно устроилась туда!

— А это неважно. Достаточно, что она там вообще работает.

Нефедов встал. От этого разговора больше не было толку. Теперь путь его лежал в Корею. В запасе у него оставалось всего семь дней, чтобы добыть для Василия Сталина «Сейбр» и в оплату потребовать у шефа свободу для Ольги и себя. Нефедов взглянул в перекошенное лицо Тюхиса.

— Учти, головой отвечаешь за Ольгу до моего возвращения. Если с ней что-то случится, то уважаемый академик и видный селекционер с твоих фоток из тебя самого новый вид овоща выведет — по мичуринской системе.

Глава 10

Самолет Бориса Нефедова подбили, когда он пытался спасти молодого неопытного летчика. В кабине «Яка» раздался оглушительный хлопок. Перед глазами Бориса разлетелся сноп искр. На какую-то долю секунды он потерял сознание, а когда очнулся, понял, что падает. Никак не удавалось вывести беспорядочно кувыркающийся самолет из штопора. Прыгать нельзя — внизу немцы!

Из-под приборной доски на лицо пилота брызгало горячее масло из поврежденного маслорадиатора. Осколки разбитых летных очков впились в кожу. Кровь, смешиваясь с маслом, бурой обжигающей жижей заливала правый глаз.

Вдобавок из-под капота двигателя стали выбиваться языки пламени. Огонь быстро подбирался к кабине. Борис прекрасно знал, что фанерные самолеты сгорают за считаные минуты…

Когда до земли оставалось примерно метров триста, он предпринял последнюю отчаянную попытку спастись — снова отжал ручку управления на вывод и одновременно несколько раз двинул до отказа и обратно рычаг сектора газа.

И о, восторг! Машина словно нехотя отозвалась на приказы человека. Гибельное вращение начало замедляться. «Як» медленно, страшно медленно, поднимал свой нос. Через пробоины в фонаре быстро вытягивало заполнивший кабину удушливый дым…

Выровнять истребитель удалось уже над самой землей. Борис глянул на приборы — высота всего сто метров!

Теперь необходимо восстановить ориентировку и взять курс на родной аэродром. Зажав коленями ручку управления, Борис рукавом вытер кровь и масло с лица, достал из-за голенища сапога карту, нашел знакомый ориентир, взял азимут. Теперь, когда направление к дому ясно, главное до него дотопать.

А между тем длинные языки пламени уже лижут плексигласовый фонарь кабины. Но пока не перетянул линию фронта, остается потихоньку поджариваться. Впрочем, его не собирались оставлять в покое…

Неприятельские истребители рассчитывали добить вышедшего из боя русского, который, как раненый зверь, оставляющий на снегу кровавые следы, волок за собой длинный шлейф черного дыма. И все же Нефедову удалось оторваться от них в облаках.

Когда преследователи отстали, летчик подбитого «Яка» сделал горку. Последующим глубоким скольжением ему удалось немного сбить пламя. Возможно, теперь удастся привести машину домой.

Но у самой линии фронта пожар охватил кабину. Вокруг огонь и дым. А ведь с момента повреждения самолета прошло чуть более десяти минут. Пламя все больней хватало за лицо. Борис инстинктивно закрывался от него, и оранжевые языки начинали лизать его руку. Горели крылья, хвостовая часть фюзеляжа. Бьющий из-под капота факел, резвясь и издавая довольный гул, быстро доедал фанерную основу самолета. В любую секунду истребитель мог вспыхнуть полностью и огромным костром обвалиться вниз…

Борис выключил двигатель, притянул ремнями себя потуже к креслу. Хорошо еще, что ветер был попутным, а то бы «Як» плюхнулся прямо на немецкие окопы. Истребитель проскочил над головами сидящих в траншее гитлеровских пехотинцев так низко, что, будь у него выпущены шасси, колесами бы проехался по каскам некоторых солдат.

Приземлившись «на брюхо», «Як» поднял столб земли и пыли. Самолет потащило по изрытой воронками нейтральной полосе к подбитому немецкому танку. Столкновение обещало быть предельно жестким. Но тут, угодив носом в какую-то яму, ястребок встал вертикально и перевернулся. Борис оказался висящим вниз головой на привязных ремнях. Заело чертов замок и никак не удавалось освободиться от ремней. Потрескивала горящая фанера, из-за дыма ничего не было видно; от запаха гари кружилась голова; откуда-то сверху на щеки и шею Нефедову капала обжигающая жидкость.

Вдобавок ко всему опомнившиеся немцы начали закидывать упавший истребитель минами и бить по нему из пулемета. «Вот так фокстрот! — с досадой подумал Борис. — Меня, летчика, на земле убивают!» Достав пистолет, он начал стрелять в остекление фонаря, чтобы наделать в нем побольше дырок, куда мог бы выходить скопившийся в кабине дым, а заодно в надежде, что выстрелы услышат свои. И вскоре Нефедов действительно разобрал сквозь треск и гул пожара чей-то голос:

— Эй, летчик, ты жив?

— Пока еще да! — радостно крикнул Борис. — Братцы, скорее выручайте! Из ремней не могу освободиться.

— Ух, как горишь! — ответили ему снаружи. — Сейчас подмогнем.

На выручку Нефедову подоспели разведчики держащего оборону на этом участке фронта пехотного батальона.

Штыками и прикладами они отломали кусок обшивки борта, разрезали привязные ремни и за руки вытащили летчика из самолета.

И тут Борис вдруг увидел, что его спасители… негры! Только одеты они в форму советских пехотинцев. Один из чернокожих солдат, растянув огромные губы в широкой белозубой улыбке, на радостях с рязанским акцентом завел песню про Катюшу, которая выходила на берег крутой. В руках он вместо автомата держал копье с пучком травы возле наконечника. Его товарищи, тоже не обращая внимания на обстрел, подхватили знакомый куплет. Вдруг оказалось, что звук, который Борис принял за тарахтенье пулеметов и грохот пушек, на самом деле треск цикад и воинственный бой ритуальных барабанов.

— Где я? — ошарашенно спросил Нефедов у танцующих.

— В Африке! — продолжая отплясывать странный танец и махать в такт своим прыжкам копьем, ответил ему один из афропехотинцев Красной армии.

Борис оглянулся и только теперь заметил, что вокруг ярко-зеленой колышущейся массой простираются экзотические джунгли с пальмами и лианами. «Вот так промашка вышла! — подумал он. — И как это меня только угораздило из Приволжских степей на другой континент истребителем перемахнуть!»…

…Бориса разбудил тревожный телефонный звонок. Открыв глаза, он некоторое время пытался, как говорят в авиации, «восстановить ориентировку». Сообразив, что он дома, в своей кровати, Нефедов с облегчением перевел дух и восхищенно матюгнулся.

— Фу-у ты! И приснится же такое!

И только после этого Борис потянулся к настойчиво дребезжащему телефонному аппарату.

— Интересно, кому это богом забытый отставник так срочно понадобился в три часа ночи? — сурово произнес он в трубку.

Девушка на другом конце провода скомканно назвала его по имени-отчеству и взволнованно сообщила:

— С Игорем что-то нехорошее случилось.

Забыв представиться, она стала торопливо рассказывать, что проснулась среди ночи от сильного удара в балконное стекло. Вышла на балкон, а там окровавленные перья повсюду. Оказалось, странная лесная птица врезалась в окно ее квартиры.

— Это плохая примета. Он же летчик.

— А вы кто такая, сударыня?

— Я невеста Игоря. Разве он вам обо мне не рассказывал? У нас уже и кольца куплены. Знаете что — приезжайте. Вы должны как отец потребовать, чтобы мой папа сказал вам правду об Игоре. Мне он не говорит. Ссылается на секретность его задания. Но он же начальник Игоря и должен знать, где находится его подчиненный. Я уверена, что он знает что-то важное, но молчит.

Менее чем через час Борис подъехал на такси к указанному дому. К выходящему из «Волги» пятидесятилетнему мужчине подбежала миниатюрная миловидная девушка.

— Вы отец Игоря? Я Марина.

Борис осторожно пожал протянутую ему миниатюрную ладошку и не смог сдержать нежной улыбки при виде этого трогательного существа, похожего на взъерошенного воробушка.

По дороге в дом девушка взволнованно рассказала, что не доверяет своему отцу, который пытается убедить ее, что Игоря задержали обычные командировочные дела.

— Он обязательно позвонил бы мне, если бы задерживался.

Борису передалось волнение неожиданно обнаружившейся невесты сына. Тем не менее он попытался ее успокоить. Ведь с момента отлета Игоря прошло всего три дня. Срок небольшой. Экипаж могли внезапно перебросить на новое задание. В военной авиации это обычное дело. Да и не отовсюду можно позвонить родным и любимым.

— Нашего брата-летуна порой в такие края заносит, где люди до сих пор как при царе горохе живут. Так что, Мариночка, думаю, вы напрасно подозреваете своего отца.

Однако уже через пять минут разговора с начальником Игоря Борис полностью разделял подозрения его дочери. Нефедову-старшему показалась крайне неприятной манера генерала говорить о своем подчиненном с равнодушием человека, потерявшего что-то несущественное, о чем хочется поскорее забыть, дабы не портить себе хорошее настроение.

Действительно, удачно избавившегося от неподходящего зятя генерала теперь беспокоило только одно: как быть с дочерью? Ведь она уже не маленькая девочка, которую можно успокоить, купив ей более красивую куклу взамен утонувшей в фонтане. А тут еще папаша отправленного в тартарары лейтенанта так некстати заявился. Кто его звал?! Мрачный, из-под кустистых бровей взгляд Скулова перебегал с дочери на ее спутника. Нефедов физически ощущал исходящую от хозяина дома враждебность.

Борис вдруг поймал себя на том, что ему знаком этот крепкий подбородок, словно выдолбленный из куска гранита. Где-то он его уже видел. «Анархиста» охватило предчувствие неожиданной разгадки странного дежавю.

В это время Георгий Иванович на грани вежливости потребовал, чтобы незваный гость покинул его дом:

— Ничем не могу вам помочь. Операция, в которой участвовал ваш сын, является секретной. Если от него не будет никаких вестей в течение трех месяцев, вы вправе сделать официальный запрос в Министерство обороны…

Борис вскинул голову и дерзко улыбнулся невысокому широкоплечему человеку. При этом указательным пальцем он потрогал себя за подбородок в том месте, где на лице генерала имелся шрам.

— А ведь мы знакомы. Вон какая у вас отметина от нашей прошлой встречи осталась. А зубы, гляжу, вставили. Как настоящие! Фарфоровые, что ль?

Генерал запнулся и с минуту молчал. Потом его горбоносое лицо растянулось в натужной ответной улыбке, голос изменился — стал вкрадчивым.

— Это хорошо, что ты меня узнал, гражданин «Анархист». Я-то тебя почти каждый день вспоминаю, когда бреюсь перед зеркалом… Откровенно говоря, давно мечтал свидеться.

Генерал сложил руки за спину и принялся покачиваться на каблуках.

«Вот нервы! — подумал Нефедов. — Другой бы рявкнул на меня. А этот снисходительной улыбочкой отделался. Нет, перед тобой не дубоватый служака с предсказуемыми рефлексами, а очень хитрый человек. Чувствуется школа Артура Тюхиса».

— Ну-ка, дочка, выйди, — попросил Марину Скулов, — мне со старым знакомым по душам поговорить надо.

Когда девушка вышла, Скулов, более «не валяя Ваньку», напрямик заявил Нефедову:

— Неужели ты еще надеешься, что я хоть пальцем пошевелю ради спасения твоего отродья?

Нефедов опустил голову:

— Как отец прошу: скажи, где мой сын. У тебя ведь тоже дочь, и она любит моего Игорька. Это наши с тобой старые счеты, почему должны страдать дети?

— Любит! — издал возмущенный рык генерал и рубанул остро сложенной ладонью воздух у своего морщинистого горла. — Да твой выродок вот где у меня был! Выскочка, пробка, пустоцвет! Заморочил голову моей дочери ради карьеры и думал, что в дамки прошел. Но я ему крылышки его шустрые подрезал. Жаль, что паренек так и не узнал, что родному папочке обязан тем, что могилкой ему стала чужая земля.

В столе Скулова под пачкой леденцов, которые он в последние месяцы сосал по совету своего доктора, пытаясь меньше курить, лежала вчерашняя сводка. В ней черным по белому было сказано, что самолет, в экипаж которого входил лейтенант Игорь Нефедов, пропал в воздушном пространстве далекого африканского государства. Учитывая, о какой стране шла речь в сообщении, это было равносильно исчезновению бомбардировщика в черной космической дыре. Но Скулов не посчитал нужным показать посетителю это сообщение. Пытка неизвестностью куда как страшнее трагической новости.

— Нам не о чем больше говорить, уходи, — мстительно бросил генерал стоящему перед ним с темным лицом понуро сгорбившемуся человеку. Он знал, что спустя годы нанес ему гораздо более болезненный удар, чем ответный тычок кастетом по подбородку.

И вдруг дверь распахнулась, и в кабинет вбежала Марина.

— Ах, вот как! Значит, ты решил избавиться от Игоря, чтобы выдать меня за своего дипломата. Тебе мало, дядя Жора, что ты погубил мою мать!

Грозный генерал растерялся перед этой маленькой, хрупкой девчонкой. Он всегда уступал под напором железного характера дочери и больше всего боялся, что когда-нибудь она узнает правду о матери. Тем сильнее его потрясли ее слова. Окончательно Георгия Ивановича добили строки предсмертной записки жены, которые процитировала дочь. Как она могла прочитать ее, было непостижимо, ведь записка хранилась в служебном сейфе генерала.

— Я навсегда ухожу из дома, — между тем жестко заявила Марина. — И не смей искать меня. У тебя есть три минуты, чтобы хоть частично искупить свою вину.

Скулову пришлось откровенно рассказать о том, что произошло с Игорем, ведь, в противном случае, он мог потерять главное, что у него было — любимую дочь.

— Спасательная операция действительно невозможна из-за вероятных политических осложнений, — оправдывался генерал.

— Ты обязан что-то придумать! — потребовала дочь.

Генерал затравленно взглянул на нее, потом перевел взгляд на Нефедова и нехотя проговорил:

— По моим данным, тамошними ВВС командует ваш старый знакомый. Правящий страной диктатор ему доверяет. Поэтому только вы сами можете спасти своего сына.

Генерал пообещал, что поможет Нефедову с документами, валютой и подскажет, как найти нью-йоркскую контору, вербующую наемников для армии Президента Моргана Арройи.

— Когда увидите Игоря, передайте ему, что мы будем встречать его вдвоем. Пока никто не знает, что я беременна. Но ему это известие сейчас необходимо. Оно придаст ему сил. А в том, что вы найдете Игоря живым и вернетесь с ним, я не сомневаюсь.

Начался дождь. Борис настоял, чтобы вышедшая проводить его без зонта Марина вернулась домой. Нефедов довел ее до чугунной калитки, по-отцовски нежно поцеловал в щеку. Сам же в ожидании заказанного такси укрылся под нависающими над чугунной оградой ветвями. Подняв воротник плаща, старый летчик задумчиво смотрел на проясняющееся вдали небо. Где-то в той стороне находилась далекая и загадочная африканская страна, куда судьба занесла его сына. Выходит, необычный сон был в руку. Борис чувствовал, что ему предстоит самая опасная и необычная в его жизни боевая командировка…

Примечания

1

Истребительный авиационный полк.

2

Royal Air Force — Королевские военно-воздушные силы Великобритании.

3

Англичанка Твигги — мировая супермодель шестидесятых годов.

4

«Занимайтесь любовью, а не войной».

5

На XX съезде КПСС подвергся осуждению «Культ личности» Сталина.

6

Дорожно-транспортное происшествие.

7

Полковник СС.

8

Денежная единица Третьего рейха.

9

Управление стратегических служб — спецслужба США, действовавшая в годы Второй мировой войны.

10

Скрижали — две каменные доски, на которых, согласно библейской мифологии, были начертаны 10 заповедей, переданных Моисею Богом на горе Синай. В переносном смысле означает: «то, что хранит» (куда заносятся памятные события, даты, имена, незыблемые принципы, важные идеи).

11

Военно-морской флот.

12

Старинное презрительное прозвище молодых офицеров, моментально делающих карьеру благодаря солидной протекции.

13

Санкционированные властями Третьего рейха первые еврейские погромы, произошедшие в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года.

14

Широкомасштабная программа уничтожения нацистами по всей Германии «расово неполноценных», с их точки зрения, сограждан, прежде всего пациентов психиатрических клиник и специализированных интернатов.

15

Внедренный агент.

16

Американский бомбардировщик B-29.

17

В переводе с английского «реактивный самолет».

18

Автобус «ПАЗ-652».

19

Транзисторный радиоприемник выпуска рижского завода VEF.

20

Спецавтомобиль, предназначенный для питания бортовой самолетной электроаппаратуры.

21

Поэт.

22

Число Маха = 1 скорость звука, около 1500 км/час.

23

Научно-исследовательский институт.

24

Пилоты стратегической авиации.

25

Неприкосновенный запас.

26

Так за глаза называли Василия Сталина за рыжие волосы.

27

Фронтовое прозвище истребителя Поликарпова И-16.

28

База авиационного обеспечения.

29

Двухместный учебно-тренировочный истребитель.

30

Официальное право оставаться в тылу, связанное с важной для страны работой или из-за непригодности к военной службе.

31

Радиолокационная станция.

32

Главное политическое управление Советской армии.

33

Фугасная авиационная бомба.

34

Противотанковая авиационная бомба.

35

Гражданский воздушный флот.

36

Конструкторское бюро.

37

Центральный аэрогидродинамический институт.

38

Оборонительная линия финнов на Корельском перешейке, где во время советско-финской войны 1939–1940 годов Рабоче-крестьянская Красная армия понесла особенно большие потери.

39

Летом 1943 года в рамках операции «Гоммора» англо-американская авиация провела серию ковровых бомбардировок города, в результате которых погибло 50 000 человек и 200 000 получили тяжелые ранения и ожоги. Наибольшее количество жертв вызвал огненный смерч, начавшийся после массированного применения союзной авиацией зажигательных бомб.

40

Подразумевается, что она была выпускница привилегированного Смольного института благородных девиц.

41

Министерство иностранных дел.

42

Военная разведка и контрразведка гитлеровской Германии.

43

Старший капитан.

44

Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени Ленина.

45

На сленге оперативников Смерша — агент-парашютист.

Content

Антон Кротков
Последний вираж штрафбата

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания