Детектив Франции

Выпуск 5

Шарль Эксбрайя

Мы еще увидимся, детка!

Моей дочери Клер

Ш.Э.

Глава I

Сэм Блум, хозяин «Нью Фэшэнэбл», самой жалкой гостиницы в Сохо, что на Варвик–стрит, нисколько не сомневался, что новый постоялец со второго этажа — наркоман. Сэм так давно имел дело с наркотиками, что распознавал даже самые незначительные признаки их действия. Сам он, однако, ничего подобного не употреблял — ограничивался тем, что подсказывал клиентам, способным хорошо заплатить, где можно раздобыть героин наилучшего качества. Но оказывать услуги такого рода этому типу со второго этажа Сэм вовсе не собирался. Стоптанные башмаки, чистый, но лоснящийся и несколько обтрепанный костюм, сомнительного качества рубашка достаточно красноречиво свидетельствовали о том, что их владелец переживает далеко не блестящий период. Сэм уже неделю внимательно следил за ним, зная, что торчок на кумаре[1] способен пойти на что угодно, лишь бы раздобыть хоть капельку своего зелья. Приехав в гостиницу, парень сообщил, что он профессиональный актер из Ливерпуля. Короче, с точки зрения Сэма — полное ничтожество. Блум всерьез раздумывал, как бы освободиться от нежелательного постояльца, когда тот появился на верхней площадке и начал нетвердым шагом спускаться с лестницы. Казалось, у него мучительно кружится голова. Добравшись до конторки Сэма, он спросил:

— Для меня нет писем?

— Нет, мистер Карвил.

Молодой человек пожал плечами и вышел на улицу. Блум наблюдал, как, оказавшись на тротуаре, Карвил остановился и некоторое время стоял в нерешительности, потом повернул направо. По–видимому, он собирался бродить по улицам просто так, без определенной цели, лишь бы хоть немного устать и отвлечься от навязчивой мысли. Хозяин гостиницы покачал головой: скоро его постоялец начнет чудить белым светом, а на финал загремит в больницу и выпьет полную чашу всех ужасов дезинтоксикации. Но ему–то, Сэму, какое, в конце концов, до этого дело?

Ближе к полудню Блум давал распоряжения Эдмунду — лет пять назад он подобрал в Сохо этот жалкий человеческий обломок, служивший теперь козлом отпущения в «Нью Фэшэнэбл» за мизерную плату, жалкую еду и немного скверного виски. В это время в гостиницу впорхнула ослепительная блондинка, и холл окутал приятный аромат дорогих духов. При виде молодой женщины Сэм воскликнул:

— Племянница! Каким добрым ветром?

— Просто захотелось вас повидать, дядюшка.

Перегнувшись через стол, дядя и племянница обменялись поцелуем. Поскольку поблизости больше никого не было, Эдмунд позволил себе заметить:

— Если это представление только ради меня, зря вы так стараетесь!

Блум пришел в дикую ярость.

— Когда мне понадобится твое мнение, я тебя позову. И вообще, еще одно замечание такого рода — вылетишь за дверь! Ступай–ка лучше прибери комнату мистера Карвила, чем считать тут ворон!

Старик вышел, бормоча ругательства, но Сэм, при всем своем изощренном слухе, так и не смог разобрать их смысла.

Едва Эдмунд исчез из виду, Сэм тревожно спросил:

— В чем дело, мисс Поттер?

— Я от Джека. Он советует вам быть крайне осторожным. Ходят слухи, что Ярд всерьез принялся за наш квартал. Так что держите ухо востро, и никаких случайных клиентов.

— Не беспокойтесь сами, мисс Поттер, и успокойте Джека. С этого дня и до тех пор, пока он не подаст сигнала, я не приму ни одного новенького… А что все–таки стряслось?

— Да ничего особенного, просто на днях Джек должен получить довольно большую партию, вот и нервничает. Как ему кажется, возле «Гавайской пальмы» бродит слишком много инспекторов.

— Но откуда же им знать, что ваша лавочка — нечто вроде распределительного центра?

— Не мне вам объяснять, Сэм, что, когда имеешь дело с наркоманами, невозможно быть спокойным. Они отца и мать продадут за щепотку своей мерзости.

Это замечание тут же вызвало в памяти Сэма образ мистера Карвила.

— Кстати, мисс Поттер, скажите Джеку, что уже восемь дней у меня тут живет вполне специфичный образчик. Явный торчок…

И Блум рассказал мисс Поттер все, что знал о Карвиле.

Если бы Патриция Поттер не предупредила Сэма о грозящей ему опасности, появление участкового констебля Майкла Торнби не нарушило бы его душевного равновесия.

— Привет, Блум!

— Здравствуйте, мистер Торнби.

— Карвил… Гарри Карвил… Вам это имя что–нибудь говорит?

— Конечно! Это один из моих постояльцев.

— У вас есть его данные?

— Еще бы!

Констебль переписал формуляр, заполненный Карвилом в день приезда.

— Он вам заплатил?

— Вчера.

— А багаж у него есть?

— Довольно жалкий.

— Можно взглянуть?

— Не знаю, вправе ли я позволить такое без ордера на обыск…

Констебль выпрямился.

— Не валяйте дурака, Блум, или я всерьез рассержусь.

В потрепанных чемоданах Карвила не оказалось ничего подозрительного. Спустившись вместе с констеблем вниз, Сэм спросил:

— Надеюсь, этот Карвил не натворил ничего серьезного?

— Подрался с моим коллегой на площади Сахо. Теперь отдыхает в кутузке.

— Меня это нисколько не удивляет.

— Почему?

Поймав взгляд констебля, Блум прикусил язык. Неужели он так никогда и не научится молчать? Увы, желание блеснуть всегда было его слабостью. А полисмен между тем настаивал:

— Что вас навело на мысль, будто этот тип способен на такие дела, Блум?

Делать нечего, пришлось отвечать.

— Не хотелось бы окончательно топить парня, но мне показалось, что он колется.

— А!

— Не то чтобы я в этом очень разбирался, но в Сохо то и дело видишь столько всякого сброда…

Торнби расхохотался, и тем самым окончательно перепугал трактирщика.

— Разве я сказал что–нибудь смешное? — пролепетал Сэм.

— Скорее неожиданное… Истинная правда, что в Сохо встречается самая разнообразная сволочь, но вот что это заметили именно вы — очень смешно. Не так ли?

Сэм был далеко не дурак и тут же почувствовал скрытую угрозу.

— Может, выпьете стаканчик, мистер Торнби?

— Никогда не пью при исполнении, а в свободное время выбираю, с кем пить. Не думаю, чтобы вы когда–нибудь оказались в этой компании, Блум.

Пока происходила эта сцена, Карвил действительно был в полиции, а точнее, в Ярде, в кабинете суперинтенданта Бойланда, шефа отдела по борьбе с наркотиками, ибо псевдо–Гарри Карвил был не кем иным, как инспектором Джеффри Поллардом.

— Говорят, вы отличились в схватке с констеблем Моррисом, Джеффри? Бедняга и не догадывался, в чем дело, — мы воздержались от предупреждений, чтобы он держался естественнее, — и в результате, по моим сведениям, парень так поработал дубинкой, что едва не вывел вас из строя?

— В следующий раз, будьте так любезны, предупредите, пожалуйста, всех действующих лиц, иначе я рискую начать расследование в больнице. Надеюсь, этот Моррис запишется на будущий чемпионат по боксу среди полицейских. Боже милостивый, да на мне живого места нет!

— Прекрасно. По крайней мере будет видно, что вам задали хорошую трепку в участке. А теперь, Джеффри, что, если вы перестанете скрытничать и расскажете, как идет расследование?

— Пока я не очень–то продвинулся, супер. Ясно одно: «Нью Фэшэнэбл», быть постояльцем которой мне выпала сомнительная честь, — один из центров снабжения. Там крутится слишком много народу. И достаточно взглянуть, что это за люди, — отребье!

— Хотите, организуем рейд?

— Ни в коем случае! Сэм Блум лишь мелкий посредник. А мне нужно докопаться до источника, до «зверя», ведущего всю крупную игру.

— И как вы собираетесь его искать?

— Точно еще не знаю, но одна мыслишка наклевывается. У Сэма есть племянница, состоящая с ним приблизительно в таком же родстве, как и со мной. Это Патриция Поттер, очаровательная молодая особа, певичка в «Гавайской пальме».

— А, в лавочке Джека Дункана?

— Вот именно.

— Ну, Джеффри, вот вам и ниточка. Дункан нам хорошо известен — он уже не раз сидел за торговлю наркотиками.

— Знаю. Но он парень не промах, тут надо брать с поличным. Я уверен: проведи мы сейчас самый тщательный обыск — ни пылинки не найдем.

— И что же вы предлагаете?

— Волей–неволей надо действовать через Сэма. Я уже несколько раз видел, как к нему приходила девчушка, по уши набитая наркотиками. Сэм при мне грубо вышвыривал ее за дверь. У бедняги явно больше нет денег, но я уверен, что она еще не раз явится туда. Можно будет проследить. Пока мне не хотелось обнаруживать излишнее любопытство. Я сам изображаю наркомана, и, думаю, небезуспешно — достаточно изучил эту публику. Жду, когда мне предложат услуги. Предложение может поступить либо от Сэма, либо от Эдмунда, гостиничного слуги. Бедняга готов сделать что угодно за гроши. Как видите, зацепка хорошая.

— Добро, Джеффри, но будьте осторожны. Вы ведь не хуже меня знаете — эти подонки не остановятся ни перед чем. Если вас раскусят, я недорого дам за вашу жизнь. Хотите, распоряжусь, чтобы Блисс и Мартин были у вас под рукой?

— Вряд ли это пойдет на пользу делу. Эти люди слишком недоверчивы, и при малейшем подозрении они меня выследят. Пусть лучше Блисс и Мартин наладят бесперебойное телефонное дежурство, чтобы я мог соединиться с ними в любое время дня и ночи.

— Рассчитывайте на меня.

Псевдо–Карвил явился на следующее утро в «Нью Фэшэнэбл» небритый, неумытый, в потрепанном костюме и грязной рубашке. С первого взгляда было видно, что человек провел ночь не в своей постели. Передавая ему ключ, Сэм заметил:

— Вчера вами интересовался легавый… Переписал формуляр, и мне пришлось позволить ему осмотреть ваши вещи. Я это говорю, чтобы вы не подумали…

— Сволочи все эти легавые… Я немного поцапался с одним из них, и меня до утра продержали в каталажке… я… я… мне чертовски нужно…

Блум заметил, что у его клиента сильно дрожат пальцы, и, когда тот замолчал, вкрадчиво осведомился:

— В чем же вы так нуждаетесь, мистер Карвил?

Инспектор сделал вид, будто готов признаться, но усилием воли заставляет себя сдержаться.

— В отдыхе, — пробормотал он.

— Ну так вот ваш ключ, мистер Карвил.

Да, это, конечно, наркоман, тут и сомневаться нечего, но еще недостаточно втянувшийся. Несмотря на инструкции, переданные Патрицией, Блум все–таки решил продать Карвилу несколько пакетиков порошка, разумеется, за изрядную сумму. Пусть только парень окончательно дозреет. Чего ради лишать себя выгодной сделки?

Через час мнимый Карвил спустился вниз.

— Не могу заснуть, — признался он. — Не знаю, что со мной…

— Вам нужно принять что–нибудь успокаивающее.

— Может быть, но его не так–то просто найти…

— О, способ наверняка найдется. В Сохо всегда можно отыскать все, что необходимо, но, разумеется, за соответствующую плату.

— Вопрос не столько в деньгах, сколько в том, чем рискуешь.

— Ну, мистер Карвил, тот, кто умеет выбрать верного человека, не рискует ничем.

— А вы знаете таких людей, мистер Блум?

— Могу навести справки, скажем так…

— Я был бы так вам обязан!

Разговор прервало появление девушки, о которой инспектор рассказывал суперинтенданту. Она как бы в полусне направилась к конторке Блума. Впалые щеки, постоянно подрагивающие руки, неверный шаг…

— Что вам здесь надо?! — завопил, увидев ее, Сэм. — Я вам уже сто раз говорил, у меня для вас ничего нет. Кажется, ясно?

— Но, мистер Блум, совсем капельку…

— Замолчите, сейчас же замолчите, черт бы вас…

— Мистер Блум, клянусь вам, я заплачу!

Сэм вскочил, схватил девушку за руку и с омерзительной грубостью вышвырнул за дверь. Инспектору пришлось напомнить себе о важности возложенной на него миссии, чтобы взять себя в руки и не броситься на Блума.

— Вот ведь пиявки! Честное слово, дай им волю, они бы высосали из меня все до последнего пенни. Вот что значит быть слишком добрым. — И с улыбкой, вызвавшей у инспектора жгучее желание надавать ему пощечин, хозяин гостиницы добавил: — Но в моем возрасте трудно с собой справиться.

Инспектору не терпелось броситься следом за несчастной девушкой, но ему важно было не возбудить у Сэма подозрений. Он поднялся, делая вид, будто не без труда удерживает равновесие.

— Я правда что–то очень неважно себя чувствую… Думаю, надо заставить себя немного пройтись. Может, это хоть отчасти освежит мне голову…

— Ладно… Но если все же ничего не выйдет, приходите посоветоваться со мной, мистер Карвил. Вы мне нравитесь, а я не люблю оставлять в беде хорошего человека.

К счастью для инспектора, девушка отошла от гостиницы всего на несколько шагов. Возможно, она еще надеялась как–то умолить Сэма Блума. Полицейский увидел, что она, поколебавшись, сделала было движение в сторону гостиницы, намереваясь вернуться туда, но тут же, одумавшись, нетвердым шагом побрела прочь. Он пошел следом. На каждом повороте девушка читала названия улицы. По–видимому, она знала, куда идет. Так, один за другим, они вышли на Бродвик–стрит, и там девушка вошла в дом, на котором висела табличка, извещавшая, что здесь живет доктор Хиллари Эдэмфис. Инспектор вошел следом, также позвонил в дверь и, оказавшись в зале ожидания, с облегчением обнаружил там ту, за которой следил. Когда подошла очередь девушки, она вскочила, едва доктор открыл дверь в кабинет, и, входя, почти оттолкнула его. Врач, казалось, несколько удивился, но он, очевидно, привык к странностям больных и не выказал ни малейшего неудовольствия. Эта сценка позволила Полларду получше рассмотреть врача. Красивый мужчина лет шестидесяти, с приятным серьезным лицом — явно из тех, кому, не колеблясь, поверяют все свои трудности, даже если признание стоит некоторого труда.

Когда врач вернулся в зал ожидания, инспектор откликнулся на приглашение войти, считая, что наверняка больше узнает о молодой наркоманке от обследовавшего ее врача, чем если просто отправится следом за ней. К тому же, раз девушка так упорно возвращается в «Нью Фэшэнэбл», значит, не знает, где еще можно добыть наркотики.

Врач усадил инспектора в кресло напротив себя.

— Вы пришли ко мне впервые, не так ли? — спросил он.

— Да, я здесь в первый раз, доктор.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

Вместо ответа инспектор показал удостоверение Ярда. Эдэмфис долго рассматривал его, прежде чем задать следующий вопрос.

— Ваш визит вызван профессиональным интересом или?..

— Профессиональным.

— А–а–а…

— Я бы хотел, чтобы вы все рассказали мне о девушке, которая только что от вас ушла.

— Мисс Банхилл?

— Я не знаю ее имени. Спасибо, что вы мне его назвали. Не могли бы вы также дать мне ее адрес?

— Сент–Аннс–роуд, сто двадцать четыре.

— Это в Ноттинг–Хилле?

— Да, именно там. А могу я, в свою очередь?..

— На что она жаловалась?

— Вы должны понять, инспектор, что врачебная тайна…

— Какие могут быть врачебные тайны, когда речь идет о наркоманке, доктор?

— А, так вам это известно?..

Полицейский, не таясь, рассказал доктору Эдэмфису, как и где он встретил мисс Банхилл.

— Видимо, она не может достать наркотики. Что она вам сказала?

— Правду. Но это не такой уж тяжелый случай. Мисс Банхилл еще не успела как следует втянуться, и, думаю, если она доверится мне, я смогу вытащить ее из этого ада. Пока я дал ей успокоительное. Девушка должна снова прийти сюда завтра. Но придет ли? Если вы знаете наркоманов, инспектор, то вам не надо объяснять, как резко у них меняется настрой. Достаточно какой–нибудь подружке бесплатно предложить дозу — и все благие намерения пойдут прахом. Тут уж ни вы, ни я ничего не сможем поделать.

— Она не сказала, кто снабжал ее наркотиками?

— Нет, да я и не спрашивал, чтобы не спугнуть.

— Доктор, почему она пришла к вам?

— Не понимаю.

— Почему она выбрала именно вас? Или это случайность?

— В Сохо многие знают, что я все время борюсь с наркоманией. Наверное, ей об этом рассказали.

— И давно вы уделяете особое внимание наркоманам, доктор?

— С тех пор, как умерла моя дочь…

— Прошу прощения, но…

Доктор Эдэмфис сурово взглянул на инспектора.

— Руфь стала для меня всем, после того как я потерял ее мать. Как все отцы на свете, я считал ее лучшей из всех. Она училась в университете, и я гордился ее успехами, ее внешностью, ее знаниями. Но у меня почти не было времени наблюдать за ней, направлять, давать какие–то советы. Руфь мало бывала вне дома… Она собиралась преподавать восточные языки и очень много занималась. Как я гордился своей маленькой Руфью! А потом однажды заметил, что она худеет, а в глазах появился лихорадочный блеск. Я спросил, в чем дело, и впервые столкнулся с необычной сдержанностью, почти враждебностью… Я не стал настаивать, ограничился наблюдениями и тогда обнаружил, что она почти перестала есть. Я было рассердился, но натолкнулся на непроницаемую стену. Понимаете, инспектор, моя маленькая девочка ощетинилась против меня, как враг! Я был так поражен, так сбит с толку, что, помнится, в тот вечер просто встал из–за стола и ушел в свой кабинет, ожидая, что Руфь прибежит просить прощения. Но она не пришла.

У врача вырвался вздох, похожий на глухое рыдание, а полицейский в смущении не осмеливался вставить ни слова.

— Простите, но для меня эта драма все еще свежа, все еще причиняет боль… Вы догадываетесь, о чем я подумал в первую очередь, опять–таки как все отцы. Я попробовал вызвать Руфь на доверительный разговор, уговаривал, что она может все мне рассказать и, что бы она ни сделала, всегда найдет во мне друга… и что я меньше всего хочу, чтобы она отправилась за помощью к какому–нибудь шарлатану. Она изумленно посмотрела на меня, а потом воскликнула: «Уж не воображаешь ли ты, что я жду ребенка?» Руфь рассмеялась каким–то странным, истерическим смехом и, не сказав больше ни слова, вышла. Я не понял, в чем дело, инспектор, и, однако, мне показалось, что такой смех я уже явно когда–то слышал. Но где и когда? Только через два дня, разбирая старые бумаги, касавшиеся моей первой практики в больнице, я донял — подобный смех я действительно слышал, так смеялась одна наркоманка. И тут уже в памяти всплыли все явные симптомы этой болезни. Моя дочь колется! Это было для меня страшным ударом… нечеловеческим!.. Когда я сказал ей, что знаю, в чем дело, дочь повела себя вызывающе, инспектор. Руфь уже не была моей маленькой девочкой… Та исчезла, и я даже не заметил, как… Я потерял дочь, не сразу осознав, что случилось. Можете вы представить себе весь ужас моего положения?

— Но как врач вы не могли бы?..

— Я испробовал все, инспектор: дезинтоксикацию, общее лечение, психоанализ, переезд в другую страну — ничто не помогало. Стоило ей выйти из больницы, и Руфь тут же принималась за свое. Я не давал ей денег, но она все–таки доставала наркотики — какими способами, я даже не осмеливаюсь вообразить… Время от времени, однако, она снова становилась моей прежней Руфью, умоляла спасти ее, мы плакали в объятиях друг друга, я снова начинал верить в возможность исцеления, но на следующий день все возвращалось на круги своя…

— И… она умерла?

— Да… ее нашли в комнате, за баром… Руфь отравилась. Может быть, в момент трезвости рассудка ей вдруг стало нестерпимо стыдно за то, чем она стала, и этот стыд оказался непреодолимым?..

Глядя на искаженное страданием лицо старого врача, инспектор испытывал бесконечную жалость.

— И с тех пор вы лечите наркоманов?

— Да… особенно девушек, молодых женщин, потому что в них я вижу Руфь… Пытаясь спасти эти человеческие обломки, я каждый раз надеюсь уберечь Руфь от ее чудовищного падения. Ну вот хотя бы эта крошка, которая только что была здесь… Мне казалось, это моя дочь пришла доверить мне свою муку… Так что вы можете рассчитывать, я сделаю все… возможное…

— Благодарю вас, доктор. Но если вы привязаны к жертвам, то мое дело — бороться с теми, кто ответствен за их страдания. Я обязан лишить этих мерзавцев возможности причинять вред.

— Это очень трудно.

— Ничего, мы привыкли к сложным задачам.

— Мужества вам, инспектор, и еще — большой удачи.

— Что касается мужества — то, что вы мне сейчас доверили, только прибавило мне его.

— В таком случае я счастлив, что вам пришло в голову пойти за этой девушкой.

Инспектор решил, что мисс Банхилл должна чувствовать себя сейчас не блестяще и, следовательно, самое время попробовать получить от нее сведения, которые могли бы натолкнуть его на след крупных воротил. Поллард поймал такси и направился прямиком в Ноттинг–Хилл. Дом сто двадцать четыре по Сент–Аннс–роуд выглядел далеко не дворцом. Наркоманы мало заботятся об удобствах, поскольку большую часть времени проводят в мирах иных. Маленькая, бесцветная, как бы вылинявшая женщина, назвавшаяся домовладелицей, соблаговолила сообщить инспектору, что мисс Банхилл только что вернулась домой, но сочла нужным заметить, хихикнув, что состояние мисс Банхилл показалось ей не особенно располагающим к беседе.

Дверь комнаты не была заперта, и, поскольку ответа на стук не последовало, инспектор вошел. Запущенная комната. Повсюду валяются неубранные вещи, рядом с плитой — гора грязной посуды. Тяжелый, спертый воздух, пропитанный запахом кухни, свидетельствовал, что окно здесь открывается крайне редко. Что касается хозяйства, то, очевидно, никого не волновало, ведется оно или нет. Полицейский сразу узнал эту отвратительную беззаботность жертв наркотиков, теряющих всякое представление о человеческом достоинстве и не способных думать о чем–либо, кроме возможности снова впасть в подобное смерти, но зато успокаивающее забытье, которое несут с собой укол или горсть таблеток. Мисс Банхилл спала на разобранной постели одетая, даже не потрудившись снять башмаки. Но сон ее оказался гораздо менее глубок, чем можно было предположить, поскольку, почувствовав чье–то постороннее присутствие, девушка тут же открыла глаза. Сначала ее тусклый взгляд бессознательно скользнул по лицу Полларда, не задерживаясь, потом снова остановился на нем, и крохотные зрачки расширились. Мисс Банхилл попробовала приподняться, но ей это не удалось, и инспектору пришлось помочь девушке сесть.

— Что вам тут у меня надо? — с трудом выдавила она.

— Я вошел, потому что вы не ответили на мой стук, а дверь не была заперта.

— И чего вы от меня хотите?

— Поговорить.

— О чем?

— О наркотиках.

Мисс Банхилл подозрительно осмотрела инспектора с головы до ног и недоверчиво спросила:

— Вас послал Сэм?

— Нет.

— Вот как! А впрочем, плевать… У меня нет денег, а сама я не настолько аппетитна, чтобы вы согласились на другой вид оплаты. Так ведь?

— Значит, вы уже и до этого дошли, мисс Банхилл?

Она долго и непонимающе смотрела на него.

— Вы… не собираетесь… предложить мне… товар?

— Нет.

— Тогда я не понимаю.

— Я из полиции, мисс Банхилл.

Девушка содрогнулась от ужаса.

— Вы хотите меня забрать?

— Нет.

Поллард уселся у изголовья кровати.

— Послушайте–ка меня, мисс Банхилл. Я здесь не для того, чтобы добавить к вашим страданиям новые, я хочу попробовать спасти вас.

Она пожала плечами.

— Слишком поздно.

— Ошибаетесь. Сколько вам лет?

— Двадцать четыре.

— И вы, конечно, считаете себя старухой?

— Я на самом деле стара.

В ответе не слышалось ни малейшей иронии, а, напротив, убежденность, поразившая инспектора. И ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить разговор.

— Не говорите глупостей! Уверяю вас, если вы захотите помочь мне, я вас вылечу, и вы снова станете такой же девушкой, как другие.

Она тихонько, беззвучно заплакала.

— Если бы только это было правдой…

— Так и будет, только надо меня слушаться. Как вы пришли к этому, мисс Банхилл?

Она, почти не колеблясь, рассказала Полларду свою историю, похожую на сотни других, уже слышанных им раньше. Безработица, одиночество, бары, вкус к легкому на вид существованию, а потом однажды — тоскливый вечер, когда, вдруг протрезвев, подводишь итоги и видишь такой жалкий результат, что испытываешь непреодолимое желание покончить счеты с жизнью. Тут появляется сердобольный друг и заявляет, что враз приведет вас в чувство — и всего–то одним пустяковым уколом. Вы, конечно, относитесь к этому скептически, но соглашаетесь, потому что раз уж решили умереть, то не все ли равно… И — о чудо! Наркотик оказывает волшебное действие. Все, что вас только что угнетало, кажется теперь пустяком, и вы снова верите в возможность жить. Но потом депрессия возвращается, и вы идете к услужливому другу, который на сей раз «вынужден» взять за укол деньги. Попались. И дальше вы уже не можете обходиться без наркотика, денег нет и так далее. И все это кончается проституцией, самоубийством или больницей.

Случай мисс Банхилл ничем не отличался от других. Поллард говорил долго, наступила ночь, а он все выискивал новые аргументы, способные побороть страх и неуверенность. Инспектор сумел найти верные слова, и в конце концов мисс Банхилл признала, что двадцать четыре года — еще не старость и что, выздоровев, она сможет прожить нормально еще много–много лет. Наконец девушка решила довериться Полларду и поехать с ним в больницу, где ее начнут лечить.

— А теперь, мисс, на примере того, что сделали с вами, попробуйте понять, как преступны люди, зарабатывающие деньги, много денег, на больных, ставших больными по их милости!

— Да, это гнусно!

— Они язва нашего общества. Вы должны помочь мне лишить их возможности творить зло. Кто доставал для вас наркотики?

— В первый раз?

— Да.

— Один знакомый… это не имеет значения. Сейчас я знаю, что он сам торчок. Его зовут Джон Уилби. Он, кажется, жил где–то в районе Хэмпстеда…

— Ну а потом кто вас снабжал и прикарманивал ваши деньги?

— Сэм Блум.

— Ну, этот–то точно окончит свои дни за решеткой. Но я уверен, что Сэм — только мелкая сошка. Вы не знаете, кто стоит за ним?

— Вы имеете в виду его хозяев?

— Да.

— Не знаю, но несколько раз я видела, что к Сэму приходил шикарный мужчина и говорил с ним так, как может говорить только большой босс.

— А имени его вы не знаете?

— Нет, но я думаю… знаете, я не могу утверждать точно, но, кажется, это владелец кабаре «Гавайская пальма».

Полларду захотелось расцеловать девушку, которая, сама того не подозревая, подтвердила его предположения. Элегантно одетый тип, конечно же, Джек Дункан, и все это прекрасно увязывается с визитами лжеплемянницы Сэма, Патриции Поттер, официальной любовницы Дункана.

— Мисс Банхилл, вы самая удивительная девушка, какую я когда–либо встречал! Прежде чем отправиться в больницу, мы заедем в Ярд и вы подтвердите суперинтенданту Бойланду все, что рассказали мне. Согласны?

— Согласна.

Поллард протянул руки, чтобы помочь девушке встать, но насмешливый голос приковал его к месту:

— Зато я против!

Отпустив мисс Банхилл, инспектор обернулся, но неизвестный включил свет, и Поллард вынужден был на мгновение закрыть глаза. Открыв их, он увидел перед собой мужчину, державшего в руке пистолет с глушителем.

— Не делайте глупостей, Питер!

— Глупость сделал ты, грязный шпик! А вот тебе, крошка, лучше было бы держать язык за зубами!

Не в силах шевельнуться или крикнуть, мисс Банхилл с ужасом смотрела то на Питера Дэвита, то на его правую руку. Поллард попытался остановить убийцу, разыгрывая полное спокойствие.

— Вы так спешите затянуть веревку на собственной шее, Питер?

— Да что вы говорите?!

— Неужели вы не знаете, что мы уже добрались до «Гавайской пальмы»?

— Ну–ну!

— Только что, выйдя от Блума, я звонил суперинтенданту и дал ему нужные сведения.

— А вот это уже нехорошо, совсем нехорошо… однако спасибо за информацию.

Инспектор, надеясь на свою счастливую звезду, неожиданно бросился на Питера, но тот держался настороже и тут же выстрелил. Получив пулю в лоб, Поллард упал лицом вниз. Мисс Банхилл зажала рот рукой, сдерживая рвущийся из горла крик. Убийца улыбнулся.

— Спокойно, крошка. Одним легавым меньше — ни тебе, ни мне от этого хуже не будет, а? А теперь, чтобы забыть все это, ничего нет лучше укольчика, ведь так?

— Я… я не хочу!

— Ладно, красотка, не создавай сложностей. Ты отправишься в страну снов, а когда проснешься, я уже очищу комнату от всего лишнего, и ты ни о чем не вспомнишь. Ну разве это не чудо?

Девушка почти сразу решилась. Она чувствовала, что укол даст ей возможность впасть в забытье, которого она изо всех сил жаждала столько времени. Правда, при мысли об искусственном покое мисс Банхилл вздохнула. Но как иначе не думать об этом, таком милом человеке, которого только что убили у нее на глазах? Девушка легла и засучила рукав.

— Я рад, что ты приняла разумное решение, крошка, и в награду, когда у тебя не будет денег, приходи ко мне в «Гавайскую пальму», я все устрою.

Он перетянул жгутом протянутую руку, достал из кармана шприц и, когда вена вздулась, ввел иглу. Девушка в ожидании закрыла глаза. Тогда, резко сорвав жгут, Питер Дэвит надавил на поршень. Но в шприце ничего не было…

Убийца спокойно распрямился, вытер шприц своим платком и положил на стол. Глядя на лицо мисс Банхилл, он прошептал:

— Жаль…

Только теперь Питер услышал легкий шорох в коридоре. Одним прыжком он метнулся к стене и встал так, чтобы дверь, отворившись, скрыла его от постороннего взгляда. В дверь постучали. Еще раз. Створка приоткрылась…

— Мисс Банхилл, мне послышалось… О Господи Боже!

Домовладелица как громом пораженная смотрела на распростертое на полу, головой в луже крови, тело полицейского. Она механически шагнула вперед и получила такой удар по затылку, что мгновенно потеряла сознание. Прежде чем уйти, Питер позаботился выключить свет.

Машина Питера Дэвита стояла довольно далеко от дома мисс Банхилл. Никто не заметил, как он сел за руль и спокойно отправился в «Гавайскую пальму». Джек Дункан и Патриция Поттер ждали его в кабинете директора.

— Ну? — тут же спросил красавец Джек.

Убийца, удобно устроившись в кресле, ограничился весьма лаконичным ответом:

— Поручение выполнено… Я бы сейчас с удовольствием пропустил стаканчик.

— Вас никто не видел?

— Уж не принимаете ли вы меня случаем за новичка?

— Ладно, не кипятись.

— Подробности? Легавый вздумал разыгрывать героя, ну я и отправил его продолжать представление пред очи Великого Фокусника.

— А девчонка?

— Последовала за ним в лучший мир.

Патриция вскочила.

— Вы убили эту девочку?

— Ну и что? Вас это шокирует?

— Вы подлец!

Джек встал и дважды ударил Патрицию по лицу.

Удерживая жгучие слезы, мисс Поттер в упор посмотрела на Дункана.

— Не мудрено, что вы так прекрасно ладите друг с другом! Оба одинаковые трусы и негодяи! Бить женщин, убивать беззащитных или в спину — вот ваши подвиги! И еще считаете себя мужчинами!

Новая пощечина заставила Патрицию замолчать, а Джек тем временем почти ласково ей выговаривал:

— Вы становитесь слишком болтливы, Патриция, и это начинает мне не нравиться. Если вам не по вкусу жить так, как вы живете здесь, я в любой момент могу найти ангажемент в одном из пансионов, принадлежащих моим друзьям в Ливерпуле или в Кардиффе… Отличная клиентура — матросы! Вы, несомненно, будете иметь большой успех!

Угрозы Дункана вызвали у молодой женщины дрожь омерзения. Не говоря ни слова, она направилась к двери и, обернувшись на пороге, смерила обоих мужчин оценивающим взглядом: Джек выглядел более породистым, Питер — грубее, но в обоих было что–то от хищных зверей одной масти.

— Когда–нибудь вы все–таки заплатите за свои преступления, и в тот день я буду долго и от души смеяться.

— Если будете еще в состоянии, дорогая!

— Что на нее нашло? — спросил Питер, едва Патриция скрылась.

— Девочка слишком чувствительна.

— Лучше бы ей молчать.

— Она и будет молчать.

— Не уверен.

— Патриция — это мое дело, Питер. Считайте, что я вас предупредил. Мне было бы неприятно прибегать к напоминаниям.

— Ладно… Ах да, чуть не забыл. Перед тем как отдать душу дьяволу, легавый сказал, что Ярд положил на нас глаз.

— Я об этом догадывался.

— И еще: готовится рейд.

— Ерунда. Они ничего не найдут.

— Если тот тип не бредил, мы увидим этих джентльменов, как только обнаружат тело.

— Встретим их как обычно — с улыбкой. Я дам приказ Тому не пускать ни одного торчка, а уж он–то узнает их безошибочно — сам когда–то был таким…

— Да? А я и не знал.

— Я не обязан докладывать вам обо всем, Питер. Единственное, что меня сейчас волнует, — это чтобы ни одна ниточка не привела к вам.

— Ну, тут можете быть спокойны.

Питер Дэвит ошибался.

А ошибался он потому, что как только хозяйка дома, где жила несчастная мисс Банхилл, пришла в себя, ее душераздирающие крики переполошили весь дом и возбудили любопытство констебля Мак–Говерна, обходившего квартал. Меньше чем через полчаса суперинтендант Бойланд узнал о смерти инспектора Джеффри Полларда и немедленно вызвал его коллег Блисса и Мартина. Бойланд был человеком хладнокровным — никто не помнил, чтобы он хоть раз повысил голос. Гнев его хоть и не выражался бурно, но был еще более страшен. Бледный, с подергивающимся от нервного тика лицом, суперинтендант объявил подчиненным о своем твердом намерении отомстить за Полларда и поклялся, что схватит убийцу Джеффри, сколько бы времени ни ушло на поиски. Блисс и Мартин настолько верили в Бойланда, что им и в голову не пришло усомниться в возможности успеха.

Инспектор Мартин допрашивал владелицу дома мисс Банхилл. Та лежала вся забинтованная и, причитая, уверяла, будто удар по голове что–то «сломал в мозгу». Но инспектора это, видимо, не волновало, и тогда она, всхлипнув, стала вслух размышлять о том, что просто чудом не оказалась третьей бездыханной жертвой в комнате мисс Банхилл. Мартин терпеливо слушал. Приехав на место, он распорядился немедленно увезти тело Полларда, а медэксперт тут же на месте зафиксировал у мисс Банхилл признаки хронической наркомании. По его заключению, полицейский был убит выстрелом в голову, а мисс Банхилл умерла от инъекции воздуха в вену левой руки. Мартин в свою очередь поклялся, что не уйдет в отпуск, пока не отправит убийцу на виселицу. В конце концов под градом вопросов домовладелица была вынуждена вернуться к реальности и припомнить, что слышала, как мужской голос в комнате мисс Банхилл крикнул: «Не делайте глупостей, Питер!» Она услышала это, когда была на нижней площадке лестницы, и очень удивилась. А потом она ставила банки старой мисс Крампетт, больной гриппом, и уловила какие–то странные шорохи наверху. Любопытство заставило почтенную даму пойти наверх. Но в ее–то возрасте, да еще при астме, можно ли идти быстро? Пришлось останавливаться и переводить дух на каждой ступеньке. А дальше она помнит только, как открыла дверь, увидела два трупа и потеряла сознание от такого страшного удара, что ей показалось, будто голова провалилась в грудную клетку.

То, что помощника Дункана, на личности которого после сообщения Полларда шефу сконцентрировалось внимание полиции, зовут Питером, заметил инспектор Блисс. В кабинете ненадолго воцарилась тишина. Потом суперинтендант Бойланд тихо произнес:

— Благодарю вас, Блисс. Нынешней ночью я сам возглавлю рейд в «Гавайскую пальму».

Когда Питер Дэвит вошел в «Нью Фэшэнэбл», Сэм Блум с меланхоличным видом подсчитывал прибыли. Сэм боялся и не любил Питера. Но он заставил себя улыбнуться.

— Привет, Питер!

Однако от ледяного взгляда убийцы у Сэма холод прошел по позвоночнику.

— Мистер Дэвит, Блум, не забывайте!

— Х–хорошо, х–хорошо, мистер Дэвит!

— Мы с Джеком не очень довольны вами.

— Это… это невозможно, мистер Дэвит!

— Уж не хотите ли вы сказать, что мы лжем, Сэм?

— Нет! О нет, мистер Дэвит!

— Что это за тип тут у вас поселился? Некто Карвил?

— Карвил? Торчок на кумаре.

— И вы ему собирались продать кое–что?

— Со всеми обычными предосторожностями, мистер Дэвит.

В ту же секунду кулак Дэвита врезался Сэму в переносицу. Ослепнув от слез, в полной панике, Блум задыхался от боли, но прежде чем он упал, убийца Полларда сгреб его за манишку, так что ткань порвалась, и, приблизив лицо к перепуганной физиономии хозяина гостиницы, рявкнул:

— Знаешь настоящее имя Карвила?

— Нет!

— Поллард! Инспектор Джеффри Поллард!

— Со… создатель!

Питер отшвырнул Сэма, и тот вцепился в край конторки. Страх перед полицией оказался сильнее боли.

— Что… что он искал у меня?

— А ты совсем не догадываешься?

— Но вчера он ночевал в участке!

Дэвит бросил на Блума презрительный взгляд и пожал плечами.

— Болван! Ты не дал ему никакого, хоть крошечного, намека, который мог бы потянуть след к нам?

— Клянусь вам, нет!

— Ради тебя же надеюсь, что это правда, Сэм!

— И что же мне делать, мистер Дэвит, когда эта сволочь вернется?

— Он никогда не вернется.

Блум с трудом проглотил слюну.

— А?

— Да, кстати. Крошка Джанет Банхилл тоже больше не придет сюда. Еще одна ошибка такого рода, Блум, — и ты сам уже никогда не сможешь никуда пойти. Привет!

Вскоре после ухода Питера Эдмунд, не говоря ни слова, положил на стол, прямо перед носом хозяина, вечернюю газету с фотографиями Полларда и мисс Банхилл. Сэм понял, что Питер Дэвит отнюдь не блефовал, и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он прихватил с собой бутылку виски и пошел к себе наверх.

Около восьми часов вечера Бойланду сообщили, что некий доктор Эдэмфис хочет видеть полицейского, расследующего убийство инспектора Полларда и мисс Банхилл. Суперинтендант приказал провести врача к нему.

Доктор Эдэмфис рассказал, что инспектор Поллард приходил к нему в середине дня сразу после мисс Банхилл и что это он сообщил полицейскому имя и адрес своей пациентки. Теперь, узнав, как развернулись события, он об этом сожалеет.

— Поллард погиб, исполняя свой долг, доктор, — успокоил его суперинтендант. — Мы все скорбим о нем — это был настоящий парень. Но вам не в чем упрекать себя, напротив. Благодаря вам мы, быть может, скорее схватим убийцу.

— Я был бы счастлив, окажись это так. Ваш коллега мне очень понравился, и я обещал помочь ему, чем только смогу.

— Благодарю вас, доктор, и прошу, чтобы эту помощь вы теперь оказали нам. Вы ведь лечите в основном наркоманов?

— Не то чтобы в основном, но в Сохо знают, что в случае крайней нужды я могу выручить, не говоря никому об этом ни слова.

— Почему?

Эдэмфис рассказал о судьбе своей дочери, и суперинтендант понял, что врач принял на себя поистине апостольское служение.

— Я вам признателен за доверие, доктор. Однако вы должны знать, что мы, в Ярде, не можем смотреть на это под тем же углом зрения. Для нас главное — схватить торговцев наркотиками, которых я считаю самой гнусной разновидностью преступников.

— Понимаю, но и вы должны согласиться, что судьба доверившихся мне больных для меня важнее, чем наказание виновников их несчастий.

— Конечно. Но прошу вас, подумайте, ведь уничтожить этих мерзавцев — тоже способ помочь вашим больным, и, главное, это значит спасти тех, кто рискует стать новыми жертвами. Поэтому, если случайно вы узнаете что–нибудь такое, что может навести нас на след, умоляю вас не колеблясь сообщить об этом. Не думаю, что своей просьбой я вынуждаю вас хоть в малейшей мере нарушить профессиональный долг.

Прежде чем ответить, доктор Эдэмфис на мгновение задумался.

— Я тоже так не думаю, — сказал он наконец.

Когда Патриция Поттер в строгом черном платье с глубоким вырезом и бриллиантовой брошью на левом плече пела «Жизнь в розовом свете», Том позвонил в кабинет Дункана и сообщил, что, судя по внезапному оживлению в окрестностях кабаре, полицейская облава, должно быть, на подходе.

— Спасибо, Том. В заведении наркоманов нет?

— По правде говоря, не думаю, чтоб были, патрон. Я вышвырнул штук двадцать… Если кое–кто и просочился, значит, у них нет никаких признаков, по которым их могли бы засечь легавые.

— О'кей, Том. И полное хладнокровие, а?

— Можете на меня положиться, патрон.

Джек повесил трубку и невозмутимо сообщил Питеру:

— Фараоны.

— Здесь?

— Идут.

Дэвит встал.

— Пойду встречать.

Убийца появился в вестибюле в тот момент, когда Бойланд, резко отстранив Тома, делавшего вид, будто пытается его задержать, вошел в кабаре в сопровождении Блисса и Мартина. Одновременно дюжина полицейских, согласно приказу, оцепила все выходы. Это вторжение вызвало некоторое замешательство среди клиентуры, но суперинтендант по улыбке бармена понял, что облаву ожидали и найти ничего не удастся. Быстрый взгляд на завсегдатаев и случайных посетителей подтвердил, что среди них нет ни одного хронического наркомана. Все это попахивало тщательно продуманной инсценировкой.

Оставив подчиненных проверять бумаги слушателей Патриции Поттер, суперинтендант поднялся в кабинет Дункана. Тот встретил его с иронической любезностью:

— Меня только что предупредили о вашем приходе, суперинтендант. Иначе я сам встретил бы вас.

Бойланд терпеть не мог такого рода юмора.

— Довольно, Дункан!

— Что–нибудь не в порядке, суперинтендант?

— Не делайте из меня идиота! Нам обоим отлично известно, что вы крупнейший из торговцев наркотиками в Сохо.

Дункан нисколько не смутился.

— Вам повезло, что мы разговариваем без свидетелей, супер. Иначе это заявление принесло бы мне кругленькую сумму в виде возмещения за причиненный моральный ущерб…

— Думаю, что в один прекрасный день оно принесет вам изрядное число лет заключения.

— Сомневаюсь.

— Разве что вы попадете на виселицу.

— За торговлю наркотиками?

— Нет, за убийство инспектора Полларда!

— Вот так новость!

— Вы напрасно смеетесь надо мной, Дункан. Придет час, когда я заставлю вас дорого заплатить за это, очень дорого.

— У меня такое впечатление, что вы выдаете желаемое за действительное, мистер Бойланд. Могу ли я осведомиться о причине вашего визита?

— Наркотики.

— Так ищите их где угодно и сколько угодно. Надеюсь, после обыска ваше предубеждение против меня рассеется.

— Убирайтесь отсюда, Дункан, и живо.

— Позвольте вам напомнить, что я нахожусь у себя.

— Пожалуйста. И что дальше?

— Ничего… Уступаю вам место.

— И пошлите ко мне мисс Поттер.

Дункан прочувствовал удар.

— Чего вы от нее хотите?

— Это вас не касается.

— Ах нет, позвольте…

— Не позволю!

Дункан весь подобрался, как для прыжка, но взгляд Бойланда заставил его подчиниться. Желая хоть как–то успокоить уязвленное самолюбие, он небрежно заметил:

— Я повинуюсь, супер, лишь потому, что вы олицетворяете Закон, но посоветовал бы вам…

— Я не спрашиваю совета у бандитов, Дункан!

На бледном лбу хозяина «Гавайской пальмы» заблестели капельки пота. Он так сжал челюсти, что почувствовал, как их сводит от боли, но все–таки сумел спокойно проговорить:

— Вам бы очень хотелось, чтобы я на вас набросился, правда?

— Да, действительно, это доставило бы мне большое удовольствие.

— Вам так не терпится засадить меня за решетку?

— Нет… я бы убил вас, Дункан. Видите ли, от некоторых приемов спасения нет, и мне они известны.

Джек, ничего не ответив, вышел.

Суперинтендант видел Патрицию Поттер только на фотографиях. Он нашел, что она не только красива, но и прекрасно держится. В ее манерах, в тембре голоса, в выборе выражений была какая–то утонченность.

— Вы хотели меня видеть, сэр?

— Как поживает ваш дядя, мисс Поттер?

Девушка явно не ожидала подобного вопроса и смутилась.

— Мой дядя? — машинально повторила она.

— Да, эта милая старая гнида Сэм Блум?

Патриция покраснела и в полном замешательстве пробормотала:

— По правде говоря, Сэм мне не дядя.

— Вот удивительно!

Однако в тоне полицейского звучала скорее насмешка, чем изумление. И Патриция это тут же уловила.

— Сэм был очень добр ко мне, когда я приехала в Лондон, поэтому я и привыкла называть его дядей. Глупо, правда?

— Ладно бы глупо, но это еще и вранье!

— Однако, сэр…

— Прекратим игру, мисс Поттер. Откуда вы приехали в Лондон?

— Из небольшого села близ Уэлшпула… Я из Уэльса. Мои родители — фермеры.

— Значит, остаться в деревне и выйти замуж за фермера вы не захотели?

— Нет.

— Жаль. Сколько вам лет, мисс Поттер?

— Двадцать три.

— Мне на двадцать пять больше, и это позволяет сказать вам, ради вашего же будущего, что лучше бы вы вышли замуж за простого батрака, чем жить с Дунканом, который в лучшем случае окончит дни в тюрьме.

Мисс Поттер восприняла эти слова далеко не так, как ожидал супер.

— Я это поняла всего несколько часов назад.

— Почему несколько часов? Говорите, мисс Поттер! Прошу вас! Вы можете очень облегчить нашу задачу.

В ответ она прошептала:

— Я ничего не знаю, сэр, ничего… и я не хочу умирать.

— Но…

Патриция поднесла палец к плотно сжатым губам и кивком указала суперинтенданту на дверь. Тот одним прыжком подскочил к двери и резко дернул ручку на себя. Подслушивавший разговор Питер Дэвит едва не растянулся посреди комнаты. Полицейский повернулся к молодой женщине и ледяным тоном произнес:

— Я просто поражен, что здесь так плохо ведется хозяйство и что в заведении такого класса прямо за дверью валяются отбросы!

Дэвит в ярости надвинулся на суперинтенданта.

— Ну, вы…

Питера пригвоздило к месту скорее удивление, чем боль от пощечины, которой от души наградил его Бойланд.

— Я не позволю, чтобы со мной разговаривали в таком тоне, — отчеканил полицейский.

И, не обращая больше внимания на Дэвита, Бойланд повернулся к певице:

— До свидания, мисс Поттер… И это не просто формула вежливости.

Как только Патриция вышла, суперинтендант взял шляпу и тоже направился к двери.

— Ну а я? — почти закричал Дэвит. — Меня вы не хотите допросить?

Полицейский смерил его взглядом.

— К чему терять время?

— Но…

— Я отлично знаю: это вы убили инспектора Джеффри Полларда, за что и будете повешены. Тут всего–навсего вопрос времени. Известно мне также, что вы убили мисс Банхилл… Этого более чем достаточно — надеюсь, вы отдаете себе в этом отчет, — чтобы однажды утром палач набросил вам на голову черный капюшон, а потом затянул на шее петлю… Воспользуйтесь же днями, которые у вас остались. Дэвит.

— У вас нет доказательств! — счел нужным возразить встревоженный убийца.

— Вам следовало убить заодно и хозяйку дома, где жила мисс Банхилл. Вы сделали непростительную ошибку, Дэвит. И исправить ее невозможно — если с этой женщиной что–нибудь случится, вы подпишете свой смертный приговор. До скорого.

Сам того не подозревая, инспектор Бойланд этим последним замечанием насчет дамы с Сент–Аннс–роуд спас жизнь Сэму Блуму, в котором Питер уже начал было подозревать возможного иуду.

Естественно, несмотря на то что обыск был проведен самым тщательным образом, полиция не обнаружила в «Гавайской пальме» даже намека на наркотики. В течение трех месяцев за кабаре велось пристальное наблюдение, а потом, поскольку Ярд не располагал лишними людьми и не мог позволить себе до бесконечности тянуть дело, в котором не появилось ни малейшего просвета, хочешь — не хочешь пришлось ослабить хватку. Четыре месяца спустя стало очевидно, что Дункан и Дэвит, сознавая нависшую над ними опасность, либо ограничиваются доходами с кабаре, либо куда хитрее тех, на ком лежала обязанность поймать их за руку. И это последнее предположение было ближе к истине, поскольку наркотики продолжали распространяться в Сохо с прежней интенсивностью. Наконец пришел день, когда суперинтендант Бойланд вызвал к себе в кабинет инспекторов Блисса и Мартина.

— К сожалению, придется оставить Дункана и Дэвита в покое, — сообщил он. — Я получил приказ.

Блисс, отличавшийся бурным темпераментом, взорвался:

— Значит, эти сволочи выйдут сухими из воды?

Суперинтендант пожал плечами.

— Там, наверху, решили, что мы напрасно теряем время.

— Если бы не жена и малыш, я бы подал в отставку! — в ярости прорычал Блисс.

— Ну, Блисс, не надо так переживать. Мы должны подчиниться. Я знаю, это не всегда весело, а порой кажется и вовсе несправедливым, но приказы есть приказы, и, поступая сюда на работу, мы обязались их выполнять. Раз там считают, что мы зря тратим время, следя за Дунканом и Дэвитом…

Даже миролюбивый Мартин и тот не выдержал:

— Значит, Поллард погиб просто так…

Бойланд не ответил — сказать ему было нечего.

Глава II

Сидя в машине у вокзала Сент–Панкрас, водитель такси Джон Эрмитедж кипел от негодования. Ну почему он должен торчать на стоянке под надзором агентов компании как раз сейчас, когда его жена Мэдж вот–вот произведет на свет четвертого ребенка, а он, Джон, с ума сходит от волнения! Трое предыдущих родов прошли самым благополучным образом, и на сей раз тоже ничто не предвещало каких–либо осложнений. Во всяком случае, таково было мнение врача. Но Джон отличался крайней нервозностью и к тому же любил Мэдж. Воображение пессимиста рисовало будущее, каким оно станет, если Мэдж… От сознания такой перспективы холодный пот заструился по позвоночнику Джона, но он ничего не мог с собой поделать (натура сильнее!), и избавиться от ожидания предполагаемой катастрофы не удавалось. В больнице считали, что новый маленький (или маленькая) Эрмитедж никак не окажется в нашей юдоли скорби раньше полуночи, а то и рассвета. Пробило семь часов. Джон на мгновение встрепенулся, но тут же снова погрузился в черную меланхолию. Ему казалось, что эта кошмарная агония никогда не кончится. Джон подумал было, не оставить ли на минутку машину и сбегать в соседний бар позвонить в роддом, но там его уже дважды за это сурово отчитали, и он не решался снова беспокоить перегруженных работой людей.

В это время у выхода с платформы началась толчея, и Джон сказал себе, что, должно быть, прибыл поезд из Шотландии. Вскоре появились первые путешественники, и Эрмитедж сразу же обратил внимание на одетого в юбочку колосса. Тот ошарашенно озирался, держа в руках два чемодана невероятных размеров. Таксист решил, что их наверняка делали по заказу. Забыв на мгновение о Мэдж, Джон забавлялся, наблюдая за шотландцем, который, видимо, пребывал в полной растерянности. Таксист подумал, что, хоть природа на редкость щедро одарила молодого горца, он станет легкой добычей для любого отребья, живущего за счет наивности тех, кто приезжает в Лондон впервые. Другой водитель, Уильям Уолнот, крикнул Джону:

— Ой, Джон, глянь–ка, какого паренька мамаша выпустила прогуляться! Его явно ждут неприятные встречи!

Как будто нарочно, чтобы подтвердить слова шофера, двое из тех подонков, что таскаются по вокзалам в надежде стянуть чемодан, подошли к молодому гиганту с обеих сторон и, взявшись за ручки его чемоданов, вступили в беседу, очевидно убеждая путешественника предоставить им заботу о багаже. Эрмитеджу стало не по себе.

— Оставим их в покое, Уильям, или вмешаемся?

Вместо ответа тот указал ему пальцем на полисмена, который, пристроившись за колонной, готовился взяться за дело. Однако необходимость в этом отпала, потому что шотландец вдруг рассердился. Отзвук его ругательств достиг стоянки такси, и почти одновременно оба ловца легкой наживы, совершив головокружительный полет, рухнули в двух–трех метрах от предполагаемой жертвы. По молодости лет грабители поддались самолюбию и единодушно кинулись на горца. Полисмен выскочил из–за колонны, но, как ни быстро он бежал, все–таки появился слишком поздно. Более крупный из нападавших, получив прямой удар правой, валялся без сознания, а тот, что помельче, подхваченный за талию, уже летел к своему приятелю, не способному пошевелиться. Полисмен не смог сдержать восхищения:

— Вот это работа, сэр!

Колосс пожал плечами.

— У нас, в Томинтуле, таких маленьких не бывает.

— Не хотите ли подать жалобу, сэр? — осведомился констебль, краем глаза наблюдая за распростертыми воришками.

Шотландец крайне изумился:

— Мне? Подавать жалобу? На кого?

— Вот на этих двоих.

Человек в юбочке от души расхохотался.

— Представьте себе, если в Томинтуле узнают, что я подал жалобу на этих двух моллюсков! Да надо мной будут издеваться до конца моих дней! До самого Инвернесса не дадут проходу. Нет уж, это скорее им следует на меня жаловаться! Будь мы в Томинтуле, старина, я предложил бы вам выпить стаканчик хорошего виски у моего приятеля Ангуса. Но мы не в Томинтуле, так ведь?

— Нет, сэр, мы не в Томинтуле.

И со вздохом сожаления, выразившим всю тоску лондонца, вынужденного довольствоваться пятью квадратными метрами стриженой травы перед дверью дома, которые олицетворяют все его мечты о жизни на природе, полисмен принялся поднимать обоих жуликов, получивших такую потрясающую взбучку.

Как всякий уважающий себя британец, Эрмитедж любил спорт. Он сейчас уже не думал о своей Мэдж — в такой восторг привела его манера шотландца избавляться от чужой навязчивости.

— Что ты об этом думаешь, Уильям?

— Прекрасный был бы нападающий для «розы»![2]

— Да, только это «репейник».[3]

— Обидно… Внимание, Джон, он направляется к нам. Если он выберет тебя, мой мальчик, советую не передергивать со счетчиком, этот парень способен превратить твою тачку в груду металлолома да еще заставить проглотить по кусочку.

Немного поколебавшись, шотландец направился к машине Эрмитеджа.

— Привет! Вы знаете, где Сохо?

Джон был готов к чему угодно, только не к такому вопросу. На мгновение он просто потерял дар речи. Ну, это как если бы у него спросили, кто сейчас носит корону Англии. Сперва Эрмитедж было подумал, что парень издевается над ним, и бросил на него довольно мрачный взгляд — нельзя же все–таки допускать, чтобы какой–то несчастный горец насмехался над чистокровным кокни! Но тут же он сообразил, что вопрос задан на полном серьезе, и чуть иронически улыбнулся:

— Более–менее, а что?

— Мне говорили, там можно повеселиться. Это мой друг, Гугус Мак–Гован… Он был в Лондоне лет десять назад.

— Слушайте, сэр, вы садитесь или нет? Мой счетчик не работает, пока я болтаю. А мне надо зарабатывать деньги. Вы хотите ехать в Сохо? Согласен, едем в Сохо. Годится?

— Годится.

— Тогда давайте чемоданы.

— Предпочитаю держать их при себе.

— Не очень–то вы доверчивы, а? Устраивайтесь сами, и едем.

— Скажите сначала, сколько это будет стоить.

— Что?

— Доехать до Сохо.

— Понятия не имею. Посмотрите на счетчике. Там указывается цена.

Колосса это, кажется, не слишком убедило.

— А она действительно работает, эта штуковина?

— С чего бы это ей не работать?

— Не знаю, но я бы предпочел сначала обсудить цену. Так всегда делают у нас в Томинтуле.

Джон не отличался особым терпением.

— Но мы же не в Томинтуле, черт возьми! Мы в Лондоне, а в Лондоне такси работают по счетчику. Понятно?

— Так вот, по правде говоря, мне это не нравится!

— Тогда вам остается только отправиться в Сохо пешком!

— Почему у вас такой скверный характер? Вы здесь все такие?

Эрмитедж готов был от ярости проглотить руль, но больше всего его злило то, что его коллега Уолнот буквально помирал со смеху.

— Так едем мы или нет?

— Ладно, едем. И чего вы так торопитесь? У нас в Томинтуле…

— Хватит говорить об этой дыре, сэр! Я не знаю, что такое Томинтул, и плевать я хотел на Томинтул, дьявол его раздери!

Зажатый двумя чемоданами, как ветчина между двумя кусками хлеба, шотландец мог не опасаться тряски на ухабах. Удобно расположившись на сиденье, он пробормотал:

— Честное слово, не понимаю, что вы можете иметь против Томинтула…

Эрмитедж так рванул с места, что машина чуть ли не прыгнула. Но это вызвало только насмешливое замечание Уильяма Уолнота:

— Джон, мой мальчик, уж не собираешься ли ты принять участие в Большом кроссе Ливерпуля на этой консервной банке?

Эрмитедж счел за благо не отвечать — он терпеть не мог площадной ругани, а ответить вежливо сейчас был не в состоянии. Понемногу его нервы стали приходить в норму, он признал, что был не прав, разозлившись из–за пустяка, и тут же почувствовал угрызения совести: зря он так скверно принял этого симпатичного парня. В виде извинения шофер вежливо осведомился:

— Все в порядке, сэр?

— Угу, скажите–ка, старина, а ведь это дьявольски большой город, а?

В наивности горца было что–то трогательное.

— Очень большой город, сэр…

И вдруг Джон представил себе, что Мэдж затерялась в этом огромном городе с его тысячами и тысячами жителей, число которых она собиралась увеличить по крайней мере на одного! И снова его охватила тревога, и захотелось хоть с кем–нибудь поделиться, успокоить взбудораженные нервы.

— Не стоит сердиться на меня, сэр, если я сегодня несколько резковат, сэр, но… дело в том, что я жду ребенка… то есть я, разумеется, хочу сказать, моя жена…

— Поздравляю, старина!

— Спасибо… Но это очень тяжелый момент.

— Правда?

— У вас нет детей, сэр?

— Ни жены, ни детей.

— В некотором смысле это хорошо. Я имею в виду заботы. Но, с другой стороны, это немного грустно, разве нет?

— Мне никогда не бывает грустно, старина.

— Кроме шуток? И как вам это удается?

— Когда я чувствую, что мне вот–вот станет тоскливо, я просто накачиваюсь и засыпаю. А проснувшись, снова оказываюсь в прекрасном настроении. Вы хотите мальчика или девочку, старина?

— Мальчика, у нас уже три дочери.

— Ну что ж, успокойтесь, у вас будет мальчик!

— Почему вы так думаете?

— У нас в Томинтуле кто угодно скажет, что только Малькольм Мак–Намара, осматривая беременную овцу, может определить, какого пола будет приплод.

Эрмитедж не ответил, поскольку не был уверен, не оскорбляет ли этот тип достоинство Мэдж, сравнивая ее с беременной овцой. Поэтому он только вздохнул.

— Да услышит вас небо, сэр!

— Не волнуйтесь, старина, сейчас мы это устроим!

Джон не понял смысла этого заявления. Понимание пришло через несколько минут, когда, выехав на Нью Оксфорд–стрит, Эрмитедж едва не попал в первую серьезную аварию за всю свою шоферскую жизнь. Он вел машину, внимательно следя за движением, очень оживленным в это время — кончился рабочий день. И вдруг у него за спиной, в нескольких сантиметрах от уха, раздались мощные гнусавые звуки волынки, играющей «Бэк о'Бэнахи». От неожиданности, смешанной с испугом, не понимая, в чем дело, Джон на мгновение выпустил руль из рук. По счастью, ему удалось спохватиться прежде, чем машина врезалась в автобус, водитель которого свирепо выругался. Такси вильнуло вправо, едва не задавив мотоциклиста, потом быстро дернулось влево и проскочило на волосок от грузовика. Эти странные курбеты сопровождались воем, скрипом тормозов, отчаянной руганью, и Эрмитедж, чье лицо заливал холодный пот, а глаза выдавали состояние, близкое к помешательству, был почти благодарен полисмену, когда тот, явно будучи не в восторге от всего этого содома, издал резкий свисток, требуя, чтобы таксист остановился. Все это время шотландец с полной невозмутимостью продолжал дуть в свою волынку, причем виртуозные маневры шофера нисколько не потревожили его вдохновения.

Полисмен подошел. Вид у него был не слишком любезный.

— Ну? В чем дело? Пьяны вы, что ли?

Джон через правое плечо указал большим пальцем на своего клиента. Обращаясь к энтузиасту игры на волынке, констебль вынужден был пустить в ход всю мощь своих легких:

— Не могли бы вы прекратить это?!

Мак–Намара перестал играть и с изумлением спросил:

— Вам не нравится, как я играю? Однако у нас в Томинтуле…

Эрмитедж всхлипнул.

— Я больше не могу, — пробормотал несчастный таксист, — пусть он выйдет!.. Заставьте его выйти, умоляю вас, заставьте его выйти!

Полисмен, совершенно не понимая, что происходит, начал нервничать.

— В конце концов, соберетесь вы рассказать мне, в чем дело, или нет?

Голосом, скорее напоминавшим хрип, Эрмитедж объяснил, что мирно вел машину, как вдруг у него над ухом грянула эта дикая музыка, и под действием шока он чуть не врезался в автобус.

Констебль бросил на Джона подозрительный взгляд.

— Что, рефлексы слабеют? Надо будет проверить вас, мой мальчик… Ну а вы, сэр, могу ли я узнать, почему вам вздумалось играть на волынке в такси?

— В честь его будущего ребенка!

Джону повезло. Оказалось, что полисмен только что стал отцом и сейчас чувствовал себя в ореоле этой новой славы. Узнав, что Мэдж вот–вот должна родить, он ощутил прилив братских чувств к шоферу.

— Согласен, это тяжелый для вас момент. Надо взять себя в руки, мой мальчик. А вы, сэр, подождите, пока вернетесь в свои края, и там продолжите этот концерт. Так всем будет гораздо лучше.

Эрмитедж хотел теперь только одного: как можно скорее высадить пассажира в первом попавшемся отеле и смыться. Он спустился по Черринг–Кросс, проскользнул на Олд Комптон–стрит и остановился у гостиницы «Каштан».

— Ну вот, — повернулся он к шотландцу. — Можете выходить, вы в Сохо. Но… Где же ваш инструмент, то есть я имею в виду волынку?

— В чемодане, старина.

Теперь Эрмитедж понял, почему багаж его пассажира выглядит так внушительно, и сказал себе, что если все обитатели Томинтула похожи на этого, то жизнь там, должно быть, полна неожиданностей. Шотландец, стоя на тротуаре, спокойно изучал фасад отеля.

— Решитесь ли вы наконец войти туда сегодня или так и будете стоять до завтра?

— Подождите меня, старина, я должен посмотреть, что делается там внутри.

И он решительным шагом направился в гостиницу. При виде улыбающегося гиганта портье аж подскочил.

— У вас есть комната?

— Вы… вы уверены, что вам достаточно одной?

— Не улавливаю.

— Простите, сэр. Да, у нас есть одна свободная комната с туалетом. Стоимость — фунт и десять шиллингов в день. Естественно, в счет входит и завтрак.

— Вы в самом деле сказали, что я должен платить фунт и десять шиллингов за ночевку и завтрак?

— Именно так, сэр.

— Боже милостивый! В Томинтуле на фунт и десять шиллингов можно прожить неделю.

— Везет тамошним жителям! Но мы–то в Лондоне, сэр.

Не отвечая, Мак–Намара повернулся и направился к такси.

— Скажите, старина, — обратился он к Эрмитеджу, — вы что, принимаете меня за миллиардера? Фунт и десять! Видно, в Лондоне легко зарабатывают денежки!

— Только не я! — простонал шофер.

Они снова пустились в путь, и на Лексингтон–стрит Джон решил, что в «Элмвуд–отеле», судя по его довольно обшарпанному виду, цены могут оказаться более приемлемыми для его пассажира. Здесь потребовали фунт и два шиллинга за комнату и завтрак. Шотландец не стал вступать в споры и вернулся к такси. Джон начал уже всерьез верить, что никогда не избавится от неудобного клиента. Рассердившись не на шутку, он рванул с места, вспомнив о жалкой гостинице на Варвик–стрит, носившей гордое название «Нью Фэшэнэбл». Если она и была новой, как того требовала логика вещей, то это относилось к столь отдаленным временам, о которых никто из жителей квартала уже и не помнил. Испещренный дырами ковер прикрывал пол крошечного холла, где похожий на слизняка человечек, примостившись за конторкой, по–видимому, поджидал не слишком взыскательную добычу. Не ожидая решения шотландца, Эрмитедж схватил чемоданы и скорее волоком, чем неся их, пошел к гостинице.

— Надеюсь, это вам подойдет, — сказал он пассажиру, — потому что во всем Лондоне вы не найдете ничего дешевле.

После этого Джон вернулся в машину. Узнав, что может получить комнату за восемнадцать шиллингов, Мак–Намара заявил, что это его устраивает, и добавил с тонкой улыбкой:

— Те, другие, хотели меня облапошить, но надо очень рано встать, чтоб обскакать парня из Томинтула.

Хозяин, недоверчиво глядя на гостя, попросил уточнить:

— Это место находится в Великобритании?

— В Шотландии, старина, в графстве Банф.

— И чем там занимаются?

— Разводят овец, старина. У меня их почти восемь сотен. Второе стадо после Кейта Мак–Интоша.

Джон Эрмитедж прервал эти объяснения, бросив с порога:

— Вы расплатитесь со мной, чтобы я мог уехать?

Шотландец рассмеялся:

— И еще говорят, будто это мы любим деньги? Я вижу, в Лондоне то же самое, а?

Таксист предпочел ответить молчанием. Мак–Намара вышел за ним на обочину.

— Сколько с меня?

— Фунт и восемь.

— Что?

— Фунт и восемь шиллингов. Это на счетчике.

— Послушайте, старина, я дам фунт. Согласны?

Эрмитедж прикрыл глаза, вверяя себя святому Георгию и моля избавить его от апоплексического удара.

— Сэр, я обязан взять с вас сумму, указанную на счетчике, иначе мне самому придется доплачивать разницу.

— И вы, естественно, этого не хотите?

Джон мучительно стиснул зубы, чтобы не выругаться.

— Вы угадали, сэр, я этого не хочу.

— А ведь, получив фунт, вы еще, по–моему, выгадаете!

Сэм Блум, хозяин «Нью Фэшэнэбл», не желая упустить такое зрелище, выбрался из–за конторки. Он появился на улице как раз вовремя: шофер бросил на тротуар свою фуражку и принялся бешено ее топтать. Он проделывал это до тех пор, пока не вернул себе хладнокровие, после чего снова надел ее на голову и заявил:

— Я не служил в армии. Меня освободили из–за не шибко крепкого сердца. Мне бы не хотелось умереть, не повидав новоявленного младенца и не дав ему отеческого благословения. Вы меня поняли, сэр? Тогда расплатитесь, и я уеду.

— Ну, раз вы взываете к моим чувствам…

Мак–Намара вытащил громадный черный кошелек с медной застежкой и дважды пересчитал деньги, прежде чем отдать требуемую сумму Эрмитеджу.

— И все–таки это чертовски дорого… Вот, старина, и поцелуйте от меня бэби.

— Прошу прощения, сэр, а чаевые?

— Вы считаете, что фунта и восьми шиллингов мало?

— Эти деньги для хозяина. А мне?

Вокруг начала собираться толпа.

— В Томинтуле никто никогда не требует чаевых.

Несмотря на все усилия взять себя в руки, Джон все–таки не смог не взорваться:

— Черт возьми! Плевать на Томинтул! Мы не в Томинтуле! Мы в Лондоне! А Лондон — столица Соединенного Королевства! Сечете? И в Лондоне водителям платят чаевые!

Какой–то служитель культа счел долгом вмешаться в это дело и обратился к Эрмитеджу:

— Дитя мое, ругаться так, как вы себе только что позволили, — постыдно. Подумайте, какой дурной пример вы подаете.

Но Джон был совсем не в настроении внимать гласу добродетели.

— Шли бы вы, пастор…

И он добавил ругательство.

— Бандит! Безбожник! Атеист!

— Слушайте, вы, часом, не хотите схлопотать по носу?

— Попробуйте только тронуть меня — живо попадете в суд!

Какой–то дарбист[4], оказавшийся свидетелем перепалки, решил, что пора воззвать к Всевышнему:

— Настало время пришествия Христа, дабы он водворил порядок в этом безумном мире! И Он грядет, братья! Он здесь! И приход Его будет гибелью вашей церкви–самозванки! Так возвестил Джок Дарби!

Теперь вся ярость служителя церкви обрушилась на сектанта:

— Ах вы еретик несчастный! И вы еще осмеливаетесь выступать публично?!

— Нет, это вы блуждаете во тьме, а все потому, что отдалились от Господа!

— Так как же мои чаевые? — снова вступил Эрмитедж.

Но в бой уже ринулась уличная торговка, сторонница унитаристской доктрины[5].

— Посмотрите, до чего доводят дикие выдумки о Боге в трех лицах! Бог един, Бог единствен, и десница Его повергнет вас во прах!

Священник и дарбист немедленно объединились против унитаристки:

— Прочь отсюда, безумица! Ад плачет по твоей грешной душе!

Сэм Блум вместе с новым постояльцем ушли в гостиницу. Что касается Эрмитеджа, то он никак не мог понять, каким образом его законное требование вызвало столь бурную теологическую дискуссию. Тут к нему подошла женщина из Армии Спасения.

— Брат мой, подумайте о тех, кто страдает от голода и холода. Подать страждущему — значит открыть сердце Всевышнему!

Не думая о том, что делает, Джон протянул два шиллинга, и женщина, поблагодарив, исчезла. Появление полисмена утихомирило метафизическую бурю. Толпа рассеялась. Только Джон остался стоять на тротуаре, тупо глядя на собственную ладонь, в которой теперь было всего фунт и шесть шиллингов… Его зациклившийся мозг тщетно пытался сообразить, почему же все–таки он не только не получил чаевых, но еще остался в убытке.

— Вы кого–нибудь ждете? — осведомился констебль.

— Нет.

— Так нечего тут стоить!

— Согласен, сейчас уеду, но сначала скажу вам одно: здорово все–таки получается, что Марии Стюарт отрубили голову! Чертовски досадно только, что такая участь не постигла всех шотландцев!

Малькольм Мак–Намара поведал Сэму Блуму обо всех своих приключениях, с тех пор как высадился на вокзале Сент–Панкрас. Сначала два грабителя, потом полусумасшедший таксист, который чуть было не устроил аварию только из–за того, что в честь его будущего ребенка сыграли на волынке «Бэк о'Бэнахи»!

— Так вы что, таскаете с собой волынку?

— Всегда! В Томинтуле говорят: «Малькольм без своей волынки — все равно что безногий без протеза — ничего не стоит».

— И где же она у вас?

— В чемодане.

— Вче…

В доказательство Мак–Намара открыл один из своих гигантских чемоданов и торжествующе извлек оттуда волынку, а заодно и бутылку виски.

— Не выпить ли нам, старина, за знакомство?

— Охотно, да вот стакана нет под рукой.

— Чепуха! Делайте, как я.

С этими словами шотландец поднес к губам горлышко бутылки и, к величайшему восторгу Сэма, одним глотком опустошил ее на треть.

— А потом этот злосчастный псих отвез меня в «Каштан», где имели наглость потребовать за ночлег фунт и десять шиллингов. В этом притоне меня явно приняли за дурака–провинциала. Потом таксист пытался подсунуть мне «Элмвуд» — там дерут фунт и два шиллинга. Я им даже ничего не ответил, этим ворюгам. О Господи!

Сэм, размышлявший в этот момент, действительно ли его новый клиент полный идиот или только притворяется, подпрыгнул от неожиданности:

— Что такое?

— Самая прекрасная женщина, какую я когда–либо видел в жизни! В Томинтуле ни одной такой нет!

Блум обернулся и увидел, что по лестнице спускается Люси Шеррат, которая, несмотря на свои сорок пять лет, считалась одной из самых отважных среди дам, прогуливающихся вечерами по тротуарам Сохо.

— Вот как? Ну, значит, вы там не избалованы по части прекрасного пола.

Люси, подошла к конторке.

— Привет! Сэм, не забудь напомнить Эдмунду, что в моей комнате подтекает кран. От этого постоянного шума можно рехнуться, а я, как знаешь, нуждаюсь в отдыхе. Так я могу на тебя рассчитывать, Сэм?

Прежде чем хозяин гостиницы успел ответить, шотландец воскликнул:

— В честь самой прекрасной девушки в Сохо!

И тут же заиграл на волынке «Полевые цветы».

Люси, вытаращив глаза, поглядела на Мак–Намару и тихо спросила Сэма:

— Кто этот тип?

— Поклонник, моя дорогая! — И, обращаясь уже к шотландцу: — Эй, дружище, вы не могли бы на минутку перестать играть?

Малькольм согласился прервать поток излияний волынки только для того, чтобы сообщить о принятом решении:

— Я буду следовать за этой дамой на расстоянии пяти шагов, играя «Эйтсом рил»! Мы всегда так поступаем в Томинтуле, если тебе девушка нравится и ты хочешь познакомиться с ней поближе.

Заставить его отказаться от этого плана стоило неимоверных усилий. Пришлось объяснять, что подобный шум может сильно повредить работе мисс Шеррат. Затем, повинуясь повелительному жесту Сэма, Люси исчезла. Впрочем, сделала она это не без сожаления — бедняга уже так давно ни у одного мужчины не вызывала восхищения! В сорок пять лет ей хотелось вкусить спокойной жизни, а этот шотландец — такой видный мужчина! Да вот беда: есть мечты, в которые как будто веришь, чтобы хоть как–то себя утешить, но до конца в них поверить так и не можешь. Для Люси, как и для многих других таких же товарок, было уже слишком поздно. Зато совершенно незнакомый, да еще и красивый парень исполнил в ее честь «Полевые цветы», и она никому об этом не расскажет. Это будет ее тайной.

Шотландец все больше и больше заинтересовывал Сэма. Сам не зная почему, хозяин гостиницы чувствовал, что тот может принести ему весьма ощутимые барыши. Уж не послал ли Сэму сего уроженца гор его ангел–хранитель? Похоже, Блум считал своего небесного покровителя таким же мошенником, каким был сам.

— Так, значит, сэр, у вас восемьсот овец?

— По меньшей мере.

— Надо думать, к концу года это приносит солидный доходец, а?

— Не жалуюсь.

— И вы приехали в Лондон повеселиться?

— Не совсем. Первым делом мне надо кое–что прикупить… Я ведь казначей нашего Сообщества… Так вот, говорят, австралийцы придумали какие–то сногсшибательные машинки для стрижки овец. Ну и наш председатель Грегор Фрезер сказал: «Только Малькольму Мак–Намаре из Томинтула можно доверить такую кучу денег, не дрожа со страху, что их украдут».

— Кучу денег?

— Пять тысяч фунтов, старина. У вас в Лондоне это не считается кучей денег?

— Еще бы! Конечно, считается! И вы, разумеется, сдали их в ближайший банк?

— Ну нет, у нас, в Томинтуле, не очень–то доверяют всем этим банкам. У вас забирают деньги, а взамен дают какую–то бумажку. По–моему, это ненормально. Я предпочитаю, чтобы деньги лежали у меня в кармане, и отдаю их только в обмен на товар.

У Блума пересохло в горле.

— Вы… вы хотите сказать… что… что эти деньги у вас с собой?

— Ну да, в моем зеленом чемодане.

За свою долгую жизнь жулика Сэм повидал немало простофиль, но такой ему попался впервые. И Блум никак не мог уверовать до конца в то, что наивность в такой степени вообще возможна.

— Но… не кажется ли вам, что это несколько… неосторожно?

Малькольм пожал широченными плечами.

— Тот, кому взбредет в голову меня ограбить, может заранее заказать место в больнице или на кладбище. На вид я добрый малый и в глубине души согласен с тем, что так оно и есть, но не всегда, понятно? Так… А что, если я сейчас отправлюсь в свою комнату? Надо же привести себя в порядок с дороги!

— Конечно.

Сэм позвонил, и появился Эдмунд.

— Приготовь номер семнадцатый для мистера Мак–Намары.

При виде двух огромных чемоданов слуга открыл рот от изумления и тихо спросил:

— Такелажник я, что ли?

Сэм разозлился.

— Держи язык за зубами, Эдмунд, и живо отнеси багаж в номер.

Эдмунд взялся за ручки чемоданов, но, как ни старался, так и не смог приподнять их больше чем на несколько сантиметров, да и то был вынужден тут же их отпустить.

— Знаете, что я вам скажу, хозяин? Будь я в состоянии оттащить эти штуки на третий этаж, живо побежал бы в федерацию тяжелоатлетов и записался на ближайшие Олимпийские игры.

Шотландец сам взял чемоданы и сказал слуге:

— Покажите мне дорогу, старина.

Не успел Мак–Намара подняться на несколько ступенек, как Блум окликнул его:

— Мистер Мак–Намара!

Колосс обернулся.

— Я хочу сказать вам, как я счастлив, что вы выбрали именно мою гостиницу. Вы мне очень нравитесь!

Как только Сэм увидел, что слуга спускается по лестнице вниз, он буквально набросился на телефон.

— Алло! Том? Это Сэм… Позовите Дункана. Это очень срочно. Мистер Дункан? Это я, Сэм… Послушайте, здесь у меня поселился потрясающий феномен. Явился из Томинтула, это какая–то дыра в Шотландии. И имейте в виду, прогуливается с пятью тысячами фунтов в кармане, просто потому что не доверяет банкам. Невероятно, да? Собирается купить машинки для стрижки овец на весь свой кооператив, он там у них казначей… Как он сюда попал?.. Очень забавно. Объехал несколько гостиниц, но счел их слишком дорогими. Слышали бы вы его перебранку с таксистом! И парню удалось–таки не дать на чай! Нет, Джек, это не тот тип, с которым можно сцепиться один на один, разве что у тебя в каждой руке по пистолету да еще в зубах тесак. Представляете, что я имею в виду? Но, Джек, ведь это пять тысяч фунтов! Двадцать пять процентов за комиссию, согласны? Проще всего отправить сюда Патрицию, она его в одну секунду обработает. Ну да, этот парень совсем младенец! Клянусь вам! Слушайте, Джек, вы помните старуху Люси Шеррат, да? Ну так вот, он счел ее самой красивой женщиной на свете! И собирался идти за ней по всему Сохо, играя на волынке, потому что, видите ли, у них в Томинтуле принято так ухаживать за девушкой. Так что, когда он увидит Патрицию… Согласен, Джек, я думаю, это будет удачный денек, но, самое главное, выбирайте ребят покрепче и, пожалуй, не меньше троих.

Когда шотландец спустился в холл, Патриция еще не пришла. Блуму надо было как–то задержать гостя.

— Мистер Мак–Намара, я надеюсь, вы, по крайней мере, не оставили деньги наверху?

— А что? У вас есть воры?

— Не думаю. Но не могу же я ручаться за всех. К тому же искушение…

— Но ведь кроме вас, старина, никто не знает, что у меня в чемодане пять тысяч фунтов!

— И все–таки мне было бы спокойнее…

Малькольм дружески хлопнул его по плечу.

— Не беспокойтесь. Я совсем не дурак и деньги свои ношу при себе. Не люблю с ними расставаться. Вот самый лучший сейф! — И он постучал по могучей груди.

Как раз в этот момент вошла Патриция.

— Добрый день, дядюшка! — улыбнулась она Сэму. — Я проходила мимо этой паршивой улочки и решила взглянуть, жив ли ты еще.

Будь Малькольм понаблюдательнее, он бы заметил, что поцелую дяди и племянницы явно не хватает сердечности и что он скорее напоминает ритуальное соприкосновение официальных лиц при вручении какой–нибудь награды, чем свидетельствует о нежных родственных чувствах. Но шотландец был абсолютно не в состоянии что–либо замечать. Он смотрел на молодую женщину, открыв рот и вытаращив глаза. Блум следил за ним краем глаза и с удовлетворением констатировал, что девушка сработала на совесть.

— Мистер Мак–Намара, позвольте мне представить вам мою племянницу Патрицию Поттер.

Патриция сделала вид, будто только что заметила гиганта, и довольно холодно произнесла:

— Добрый день, мистер Мак–Намара.

Но вместо ответа шотландец опрометью кинулся к лестнице и исчез наверху.

— Ну и ну! Что это с ним? — удивленно спросила Патриция.

— Я, кажется, догадываюсь… Самое главное, не теряйте хладнокровия.

Несмотря на предупреждение, Патриция вздрогнула, услышав грянувшие на верхнем этаже тягучие звуки «Дремучего леса в горах». Она еще не совсем пришла в себя, когда на лестнице появился Малькольм, во всю силу своих могучих легких дующий в трубку волынки.

— Это гимн в честь вашей красоты, дорогая моя, — шепнул Блум.

Патриция расхохоталась, и, видимо, это еще больше воодушевило Мак–Намару, потому что он ни разу не перевел дух, пока не извлек последней оглушительной ноты.

— Можно ли мне узнать, каковы причины этого очаровательного концерта?

— У нас в Томинтуле не очень–то умеют складно выражать свои мысли. Поэтому вместо нас говорит волынка. Вы ужасно красивы, мисс Поттер!

— Спасибо.

— Вы живете здесь?

— Моя племянница поет в «Гавайской пальме» на Флит–стрит, — ответил за Патрицию Сэм.

— Это далеко?

— Вовсе нет. Здесь же, в Сохо.

— А мне можно пойти вас послушать?

— Я буду очень рада, мистер Мак–Намара, — ответила «племянница» и повернулась к Сэму: — Дядя, мне пора идти. Через два часа мой номер. Я едва успею пообедать и приготовиться. До свидания. — Она улыбнулась и шотландцу: — До свидания, мистер Мак–Намара. И, быть может, до скорого?

— Уж это точно!

Когда Патриция ушла, Малькольм сказал Сэму:

— Ну старина, у вас чертовски красивая племянница. Господи благослови! Да будь у меня в доме такая жена, мне бы больше ничего и не нужно было!

— Я вижу, Патриция произвела на вас сильное впечатление.

— Она меня просто потрясла! Я думал, такие красотки бывают только в кино. Ах, не будь я простым овцеводом, сразу предложил бы ей руку и сердце. Как вы думаете, старина, она бы согласилась?

— Честно говоря, мистер Мак–Намара, меня бы очень удивило, если бы Патриции вздумалось похоронить себя в Томинтуле.

— Ну не скажите! У нас бывает кино раз в неделю в овине Нейла Мак–Фарлана. По крайней мере летом, потому что зимой можно примерзнуть к скамейке… Она хоть не обручена?

— По–моему, нет. Знаете ли, моя племянница — очень хорошая девушка. Согласен, она поет в кабаре, но ведь нужно же как–то зарабатывать на жизнь, правда? А ей очень не повезло. Родители погибли в автомобильной катастрофе, девочка осталась сиротой в двенадцать лет…

— К счастью, у нее были вы!

— Что?

— Вы ведь ее дядя?

— Разумеется, если бы не я, не знаю, что с ней сталось бы, с бедной крошкой… Но мой образ жизни не очень–то подходит для воспитания молодой девушки… Вы меня понимаете? Я отправил ее в пансион, в Йорк. После учебы она пробовала зарабатывать на жизнь, с моей помощью, конечно… И вот как–то однажды приняла участие в любительском конкурсе. Ее заметили. О, это, ясное дело, совсем не то, что можно назвать настоящим певческим голосом, но поет она приятно… И тут же сразу получила ангажемент. И теперь Пат уже несколько месяцев поет в «Гавайской пальме», насколько я понимаю, с большим успехом.

Целых три месяца Дункан и Дэвит, зная, что за ними пристально следят, вели себя тихо и скромно. Тот, кто держал в руках всю торговлю наркотиками в Сохо, приказал им затаиться, и оба бандита с ума сходили от злости, подсчитывая, сколько денег прошло за это время мимо их носа. И только это вынужденное, выводящее из себя бездействие заставило их взяться за незначительную операцию, предложенную Сэмом Блумом. После разговора с Сэмом Дэвит, развалясь в кресле, заметил:

— Пять тысяч фунтов — приличная кучка милых маленьких банкнотов, Джек. Что вы об этом думаете?

— Думаю, что они мне понадобятся — одними доходами с «Гавайской пальмы» сыт не будешь…

— Угу… И как вы собираетесь это обстряпать, Джек?

— Как можно меньше народу, Питер. И так придется дать двадцать пять процентов Сэму…

— Хватит и десяти, если вы позволите мне убедить его вести себя разумно.

— Даже поручаю вам это, Питер… Итак, десять процентов Сэму. Я думал о Блэки и Торнтоне. Они привыкли к такого рода делам. Каждому надо будет дать десять процентов. Но, судя по тому, что сказал Сэм, пожалуй, разумнее присоединить к ним Тони.

— Еще десять процентов?

— Естественно…

— Как всем мокрицам, Сэму всюду мерещатся супермены.

— Подождем, пока не посмотрим своими глазами. Предупредите Блэки, Торнтона и Тони, чтобы они весь вечер были под рукой. Этот парень явится сюда аплодировать Патриции — она уже успела его очаровать.

— Я знаю, вы этого не любите, Джек, но раз уж она его охмурила, не проще ли было бы…

— Нет!

— Ну ладно…

— Да, Дэвит, и еще не забудьте позвонить в эту дыру, Томинтул!

— Чего?

— В Томинтул, графство Банф, Шотландия. Позвоните в почтовое отделение и спросите, знают ли там типа по имени Малькольм Мак–Намара… Да постарайтесь сделать так, чтобы вам его описали. В нашем положении никакие предосторожности не повредят.

Сидя за конторкой, к которой он, казалось, прирос, Сэм Блум с улыбкой слушал, как его новый постоялец насвистывает в предвкушении приятного вечера. Сэм умилялся. Было что–то почти греховное в намерении ограбить такого простака… но это послужит ему уроком… В конце концов, проучив этого дикаря из Томинтула, Блум и его приятели только окажут услугу британским банкам. Сэм попробовал представить, как будет вести себя шотландец в «Гавайской пальме», и решил, что зрелище должно получиться незаурядное.

Незадолго до начала номера Патриции Поттер Питер Дэвит сообщил Дункану сведения, не без труда полученные от телефонистки Томинтула.

— Судя по настроению, похоже, я помешал ей пить чай. Однако, узнав, что я звоню из Лондона, девица стала несколько благожелательнее. Наверное, это ей польстило. Зато когда я спросил про Малькольма Мак–Намару, тут уж полились сироп и мед. Эта особа явно неравнодушна к парню. И самый–то лучший, и самый красивый, и самый любезный из всех овцеводов графства Банф, и пользуется почтением и доверием сограждан, поскольку, похоже, он и впрямь важная шишка в тамошнем синдикате.

— Она вам его описала?

— Я бы сказал: живописала. Сперва мне даже показалось, что она набрасывает портрет Бога–отца! Его рост, цвет волос, цвет глаз, рот, мускулы, походка, короче — все! И сдается мне, это описание вполне соответствует впечатлению Патриции.

— Значит, нам его послало само Небо!

Питер покатился со смеху.

— Ну и странные же намерения вы приписываете Всевышнему, Джек!

Несмотря на полученное предупреждение, при виде Мак–Намара швейцар Том слегка оторопел.

— Скажите–ка, старина, — спросил посетитель, — она еще не начала петь? Я имею в виду мисс Поттер?

Том решил, что нужно срочно предупредить Тони, потому как Блэки и Торнтон, при всем своем богатом опыте, ни в жизнь не справятся с таким колоссом.

— Вот–вот выйдет на сцену, сэр, — вежливо ответил он.

— Отлично.

— Прошу прощения, сэр, но что у вас в чемодане?

— Успокойтесь, старина, там вовсе не пулемет, а только моя волынка.

Так получилось, что Малькольм и Патриция предстали взорам посетителей «Гавайской пальмы» одновременно: первая — на сцене, второй — в зале, и оба в равной мере привлекли к себе внимание. Мисс Поттер, не желая портить свой выход, воскликнула:

— Добро пожаловать, Малькольм Мак–Намара, гордость графства Банф!

Все немедленно повернулись к симпатичному гиганту в парадной юбочке и пиджаке неброской расцветки. И весь зал неожиданно разразился аплодисментами. Мак–Намара смущенно улыбнулся, обводя всех доверчивым взглядом, и Дэвит, следивший за событиями из кабинета Дункана, поспешил устроить шотландца за отдельным столиком в глубине зала.

— Надеюсь, вам будет здесь удобно, а если вам понравится пение мисс Поттер, мы предоставим вам исключительную привилегию поздравить ее за кулисами. Что вы желаете пить?

— Виски.

— Прикажете подать двойную порцию?

— Нет, бутылку.

Дэвит поежился. Этот тип равно поражал простотой и несоразмерностью. Увидев чемодан, который Мак–Намара поставил под стол, он предложил:

— Не хотите ли оставить его в гардеробе?

— Я никогда не расстаюсь со своей волынкой, старина!

Питер почел за благо не вмешиваться в дальнейший ход событий и отправился сообщить Джеку, что клиент прибыл.

— Так я свистну парням сбор?

— Нет.

— Что на вас нашло? Может, вас больше не интересуют пять тысяч фунтов?

— Не мелите чепуху, Питер. Том сказал, что в окрестностях ошиваются инспекторы Блисс и Мартин. Стало быть, момент неподходящий.

— Значит, он так и уйдет с набитым карманом?

— Подождем, пока вернется.

— А с чего вы взяли, что он вернется?

— Патриция.

Блисс и Мартин, несмотря на приказ суперинтенданта, по–прежнему считали месть за убийство Полларда делом личной чести и продолжали проявлять пристальный интерес к «Нью Фэшэнэбл» и «Гавайской пальме». Им немедленно стало известно о появлении там шотландца. Полицейские тут же решили, что здесь что–то кроется — уж очень персонаж выпирал из всех привычных рамок. Может, это какой–то новый трюк Дункана? Привлечь внимание к человеку, которого хочешь закамуфлировать, может оказаться очень выигрышным ходом, и такой маневр вполне в духе изобретательного Джека. Более того, полицейские узнали, что в Лондон как раз прибыл морем значительный груз героина. Но даже самые тщательные обыски не дали никаких результатов. Оставив коллег из службы порта тратить нервные клетки на бесполезные поиски, Блисс и Мартин решили, что рано или поздно наркотики протекут по протоптанной дорожке через «Гавайскую пальму», поэтому, как только официальная служба заканчивалась, оба инспектора занимали позицию в окрестностях кабаре и наблюдали. Увидев, как шотландец вошел в «Пальму», Блисс и Мартин сочли, что их гипотеза, пожалуй, не так уж невероятна, как может показаться на первый взгляд. Этот колосс вполне может быть связным между портом и Дунканом. Они решили прощупать его под каким–нибудь предлогом, как только тот выйдет из кабаре. Оказавшись в их руках, ему волей–неволей придется заговорить.

Было ли тому причиной присутствие почитателя из Шотландии, но, во всяком случае, в тот вечер Патриция выступила во всем блеске и сорвала бурные аплодисменты. Однако настоящего триумфа она удостоилась за грустную ирландскую песню «Молли Мелон», и Малькольм, не зная, как еще выразить свой восторг, ко всеобщему радостному изумлению, исполнил «Нас сто волынщиков». При этом он маршировал по всему залу, как на параде. Последнюю ноту Малькольм выдал у самой сцены и, не мудрствуя лукаво, схватил Патрицию в охапку, посадил к себе на плечо и уже вместе с ней продолжал шагать меж столиков, к неописуемому восторгу публики. Мисс Поттер, зардевшись как маков цвет, умоляла своего поклонника опустить ее на грешную землю. Дункан и Дэвит, наблюдая из окна кабинета, не упустили ни единого мига этого невиданного зрелища. Но если Питер хохотал до слез, то Джек с ума сходил от бешенства. Патриция была его собственностью, и он не мог допустить, чтобы к ней прикасался кто–то другой.

Наконец шотландец решился отпустить мисс Поттер. Он осторожно поставил ее снова на сцену и, взяв за руку, объявил:

— Вот так у меня дома, в Томинтуле, показывают, что девушка тебе нравится.

Зал просто взревел от восторга, Мак–Намара стал гвоздем программы всего вечера. Старый мерзавец швейцар Том и бармен Герберт держались за бока. И забавнее всего им казалось то, что шотландец, видимо, был совершенно искренен. Все еще держа Патрицию за руку, он громко воскликнул:

— Вы просто сногсшибательны, мисс! Я бы хотел иметь такую жену у себя в Томинтуле. Хотите выйти за меня замуж?

Это необычайное предложение было встречено всеобщим гулом. Только Патриция уже не смеялась. Резко вырвав руку, она бросилась за кулисы. Малькольм на мгновение удивленно застыл, но быстро пришел в себя и кинулся следом. Он небрежно отшвырнул двух–трех человек, оказавшихся на пути, и, даже не подумав постучать, влетел в комнату Патриции. Она сидела, опустив голову на скрещенные руки, и горько плакала. Мак–Намара помрачнел. Аккуратно закрыв за собой дверь, он тихонько подошел к молодой женщине.

— Мисс, я не хотел вас огорчить, знаете ли…

Патриция подняла залитое слезами лицо и попыталась улыбнуться.

— Знаю…

— Вы мне правда очень нравитесь.

— Я бы тоже не сказала, что вы мне неприятны.

— Меня зовут Малькольм.

— А меня — Патриция.

Успокоенный, он взял стул и уселся на него верхом.

— Я уверен: если бы вы увидели Томинтул, он показался бы вам райским уголком.

— Не сомневаюсь…

— Так почему же вы не хотите туда поехать?

— Это невозможно.

— Вам нравится Лондон?

— О нет!

— Значит, вас удерживает работа?

— Я ее ненавижу.

— Но ваш дядя сказал мне…

— Послушайте, Малькольм, вы — самый славный парень, какого я когда–либо видела. Сэм Блум мне не дядя… Он вам все наврал, вам все врут. Будьте осторожны, Малькольм, я не хочу, чтобы с вами что–нибудь случилось…

— А что может со мной случиться?

— Да, в самом деле, что с ним может случиться?

Они обернулись. Питер Дэвит, улыбаясь, стоял на пороге. Патриция быстро взяла себя в руки:

— Он такой беззащитный…

— …Что пробудил в час материнские чувства? Это вполне естественно… но я не думаю, что Джек будет очень рад этому, Патриция.

— А вы ему обо всем доложите?

— Должен был бы… но Джек что–то уж слишком разыгрывает большого босса, на мой взгляд. Я уже давно подумываю, что нам с вами неплохо было бы заключить договор…

— …который бы исключал…

— Разумеется!

— Об этом стоит подумать.

— Однако не советую слишком уж затягивать размышления. Кстати, мистер Мак–Намара, я думаю, мисс Доттер необходимо передохнуть перед следующим выходом.

— Вы хотите сказать, я должен уйти?

— Вот именно.

— Ну ладно.

Дэвит поклонился.

— Вы удивительно понятливы, мистер Мак–Намара. Будьте любезны…

Питер открыл дверь, пропуская шотландца. Патриции показалось, что она никогда больше не увидит этого добродушного гиганта, и голос ее дрогнул.

— Прощайте, Малькольм, и… удачи вам!

Мак–Намара изумленно оглянулся.

— Прощайте? Как бы не так! Мы еще увидимся, детка!

Глава III

В зале «Гавайской пальмы» Малькольма встретил взрыв веселой доброжелательности. Однако шотландец выглядел озабоченным. Он направился прямиком к бару, и Герберт принял его с особой теплотой.

— Ах, сэр! Здесь, в Сохо, что бы там ни говорили, редко выпадает случай повеселиться по–настоящему. Давно я так не смеялся, как сегодня благодаря вам. Спасибо, сэр, и если вы не сочтете это нескромным, могу я предложить вам стаканчик?

— Охотно принимаю угощение, старина. У нас в Томинтуле говорят: один человек стоит другого.

— Хотя бы ради этого имеет смысл жить в Томинтуле. Вам повезло, сэр.

Шотландец слегка наклонился над стойкой:

— Послушайте, старина, надо, чтобы вы мне объяснили… Все вы, кажется, сгораете от желания жить подальше отсюда, и при этом ни у кого, видно, не хватает мужества сменить обстановку. Почему?

Бармен пожал плечами:

— Не знаю, сэр… Может, потому что мы слишком прогнили? Не могу объяснить вам… Говоришь себе: «Конечно, пора менять пластинку», но стоит зажечься огням Сохо — и ты бредешь туда. В глубине души все мы жалкие ничтожества, сэр, вот что мы такое. Я еще никогда никому не говорил об этом, но, должно быть, вы и впрямь славный малый, раз меня потянуло на такого рода признания. И все–таки странно, что хочется говорить вам такое, в чем и самому себе–то не решаешься признаться… Думаю, мне пора пропустить еще стаканчик, с вашего позволения, сэр.

— На этот раз угощаю я, старина.

Они выпили, и Мак–Намара, ставя на стойку пустой бокал, неожиданно заметил:

— Этот парень, который меня здесь принимал…

— Мистер Дэвит?

— Ага… не нравится он мне, старина.

— А?

— Да–да, совсем не нравится. У него рожа предателя и лицемера, и мне очень хочется стукнуть по ней хорошенько.

— Не советую вам этого делать, сэр! Когда мистер Дэвит сердится, он становится… очень опасен… Вы понимаете меня, сэр?

— Еще бы! Но я тоже в случае чего могу быть опасен, и даже чертовски опасен. Он хозяин этой лавочки?

— Мистер Дэвит? О нет! Только управляющий, «Гавайская пальма» принадлежит мистеру Дункану… — Герберт понизил голос. — И если вас интересует мое мнение, сэр, то по сравнению с мистером Дунканом мистер Дэбит просто ягненок!

Возвращение Патриции на сцену прервало задушевную беседу шотландца с барменом. В зале наступил полумрак, и, освещенная единственным прожектором, молодая женщина запела что–то нежное и печальное. Все слушали с волнением, в полной тишине, тем более что крепкие напитки располагают англосаксонские сердца к сентиментальности. Когда Патриция допела знаменитый «Край моих отцов» — национальный гимн жителей Уэльса, — зал приветствовал ее настоящей овацией. Что до Малькольма, то он, к глубокому изумлению бармена, плакал.

— Что случилось, сэр?

— Старина, эта девушка станет женщиной моей жизни, и это так же верно, как то, что меня зовут Малькольм Мак–Намара!

— Насколько я понимаю, сэр, она произвела на вас дьявольски сильное впечатление?

— Впечатление? Слабо сказано, старина… Если я не привезу ее в Томинтул, то буду считать себя обесчещенным! Мы поженимся там, и Брюс Мак–Фарлан нас благословит, а потом закатим обед на целых три дня! Приглашаю вас, старина. Я сам приготовлю хаггис[6], и вы расскажете потом, доводилось ли вам пробовать что–нибудь лучше.

Герберт, похоже, смутился до глубины души.

— Сэр, я уже говорил вам, — пробормотал он, — вы мне симпатичны, и я не хотел бы, чтобы у вас были неприятности.

— Неприятности? С чего вы взяли, что они у меня будут?

— Я сейчас вмешиваюсь в то, что меня не касается, сэр, но мисс Поттер… быть может, не так… не так свободна, как вы себе представляете…

— А что ей мешает быть свободной?

— Хозяин… Дункан, — еле слышно шепнул бармен. — Они не женаты, но все равно что так.

— Ну, раз она не замужем, я имею право попытать счастья, разве нет?

— Я вас предупредил, сэр.

Герберт вернулся к своим бутылкам, а шотландец продолжал пить, пока к нему не присоединился Питер.

— Мистер Дункан слышал вашу игру на волынке и хочет лично поблагодарить за содействие успеху программы.

— Ага, но я–то сам хочу повидать певицу. Она мне очень нравится.

Бармен грустно покачал головой. Бедняга шотландец сам нарывается на всякого рода осложнения. Дэвит улыбнулся.

— Думаю, вам представится возможность пожелать ей спокойной ночи.

— В таком случае иду, старина.

Дункан встретил шотландца с изысканной любезностью и сказал, что глубоко оценил динамизм и непринужденность, с которыми ему удалось подогреть публику.

— Я считаю, мисс Поттер отчасти обязана своим сегодняшним успехом вам, — заметил он улыбаясь.

— Вы хорошо знаете мисс Поттер?

— Полагаю, что да.

— Как, по–вашему, она согласится поехать со мной в Томинтул?

Дункан прекрасно умел владеть собой, но тут он, казалось, был несколько выбит из колеи. Питер подавился виски.

— Я не вполне уверен, что правильно понял смысл вашего вопроса, мистер Мак–Намара.

— Я хотел бы жениться на мисс Поттер и увезти ее с собой в Томинтул.

Джеку пришлось напомнить себе о пяти тысячах фунтов, чтобы не вышвырнуть этого кретина за дверь.

— Затрудняюсь вам ответить… По–моему, этот вопрос вам следовало бы задать ей самой, и, кстати, мисс Поттер призналась мне, что была бы счастлива снова увидеться с вами.

— Ничего удивительного.

— Правда?

— Она, конечно, поняла, что я говорил искренне и что из меня получится хороший муж.

— Возможно… Вы очень уверены в себе, не правда ли?

— Да, довольно–таки.

— Настолько, что способны на весьма… неосторожные поступки?

— Не понимаю!

— По–видимому, вы убеждены, что можете противостоять хоть всему Лондону?

— Скажу вам одно, старина: в Томинтул порой забредают всякие типы, ну и… пытаются мутить воду… Так это я их утихомириваю. И ни один еще не вернулся обратно своим ходом.

Дункана слегка покоробила фамильярность обращения этого верзилы, но он все же не смог удержаться от улыбки — каково самодовольство!

— Могу ли я позволить себе дать вам совет, мистер Мак–Намара? Будьте осторожны… У меня такое ощущение, что наши бандиты куда опаснее томинтульских… Когда возвращаетесь слишком поздно, как, например, сегодня, берите лучше такси.

— Такси? Но я же не болен!

— Ну… Разве что у вас с собой нет ничего такого, что могло бы привлечь грабителей…

Шотландец рассмеялся и, похлопав себя по грудной клетке, тщеславно заявил:

— При мне пять тысяч фунтов, старина, и тому, кто захочет у меня их отобрать, надо поторопиться!

— Я остаюсь при своем мнении, мистер Мак–Намара: это крайне неосторожно!

— Не тревожьтесь за меня, старина, скажите–ка лучше, можно мне повидать мисс Поттер?

Питер Дэвит, который внимательно наблюдал за реакцией хозяина, заметил, как побелели его пальцы, сжимавшие бокал.

— Будьте любезны, Дэвит, предупредите мисс Поттер, что ее почитатель, прежде чем покинуть нас, хочет пожелать ей спокойной ночи.

Питер отправился на поиски Патриции. Наблюдать то, что Дункан едва сдерживает бешенство, доставляло ему огромное удовольствие. Молодая женщина была у себя. Она казалась печальной и, судя по опухшим глазам, недавно плакала.

— Огорчения, Пат?

— Я сама себе противна.

— Все мы приходим к этому — стоит лишь позволить себе роскошь поразмыслить. А потому разумнее принимать жизнь как есть и не оглядываться на прожитый день. Это шотландец вас так расстроил?

— Я уже совсем забыла, что на свете существуют такие ребята…

— И больше не вспоминайте, Пат, лучше скажите себе, что зато у вас остаются такие, как я.

Питер нежно наклонился к молодой женщине и шепнул:

— Вы же знаете, что в любом случае можете рассчитывать на меня, Пат…

Мисс Поттер выпрямилась и, в упор глядя на Дэвита, отчеканила:

— Вы мне столь же омерзительны, как и Дункан. Оба вы негодяи, преступники!

— Дорогая моя, позвольте вам напомнить, вы прекрасно пользуетесь плодами того, что называете нашими преступлениями!

— Вы заставляете меня пользоваться ими! Вам же прекрасно известно, что Джек не даст мне возможности уйти, иначе…

— Ну если бы вам действительно хотелось уйти…

— Может быть, я просто трусиха… но Дункан внушает мне ужас. Он вполне способен меня изуродовать в отместку… И что тогда со мной будет?

— Дункан не бессмертен. Стоит вам захотеть — и он быстро исчезнет с вашего пути.

— Для этого надо уступить вам?

— Вот именно.

— Не вижу, какой прок принесет мне эта перемена!

Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился Дункан. Он был по–прежнему изысканно вежлив, но чувствовалось, что его нервы напряжены до предела.

— Я вынужден был оторваться от дел и оставить гостя одного, чтобы прийти за вами, Патриция. А вы, Питер, чего вы ждали?

— Она… она была не готова…

— Ваше поведение мне не нравится, Дэвит!

— А мне ничуть не меньше — ваше, Дункан!

— Вы напрасно позволяете себе говорить со мной в таком тоне. Болван, что торчит сейчас в моем кабинете, уже достаточно взбесил меня сегодня.

— Разве вам не известно, что ревность — глупейший порок?

Пощечина, которой Дункан наградил своего подручного, звонко отозвалась во всей комнате. Питер опустил было руку в карман, но Дункан уже навел на него дуло пистолета.

— На вашем месте, Дэвит, я бы не рыпался!

Оба смотрели друг на друга с нескрываемой ненавистью.

— Вы совершили ошибку, Дункан…

И Дэвит вышел из комнаты.

Джек повернулся к Патриции:

— Что вы здесь вдвоем замышляли?

— Ничего особенного.

— Зарубите себе на носу, Патриция, — еще никому не удавалось посмеяться надо мной, и не вам начинать. И вы жестоко заблуждаетесь, коли воображаете, будто Дэвит у удастся вырвать вас из моих рук.

— Я одинаково презираю вас обоих.

— Если бы шотландец и его пять тысяч фунтов не ожидали вас в моем кабинете, я бы заставил вас на коленях молить у меня прощения. Но это можно отложить на потом. Ну, вперед!

— Нет!

— Вам бы не следовало раздражать меня, Патриция!

— Я не стану помогать вам грабить этого парня!

— Вы будете делать то, что я прикажу!

— Нет.

Дункан улыбнулся, но лицо его выражало свирепую ярость.

— Вы забыли, что в конце концов всегда слушаетесь?

— Ну так вот, представьте себе, мне это надоело!

— Вы заплатите мне за это, Патриция, и очень дорого!

— Плевать!

— Кто это вас так накрутил? Дэвит?

— Возможно…

— Этот тип начинает мне надоедать…

— То же самое он говорит о вас!

— Правда? Что ж, постараюсь сделать так, чтоб он больше не испытывал пресыщения. Можете на меня положиться!

— Питер не ребенок.

— И я тоже. Но все это к делу не относится. Сейчас мне нужны пять тысяч фунтов, которые этот идиот из Томинтула таскает с собой.

— Пойдите и возьмите их у него!

— За меня это сделают другие, и в первую очередь вы.

— Даже не рассчитывайте.

— Ну–ну…

Дункан вернулся в кабинет, напустив на себя сокрушенный вид.

— Мисс Поттер очень сожалеет, мистер Мак–Намара, но она слишком устала, чтобы присоединиться к нам, и просит вас извинить ее… У бедняжки разболелась голова.

Шотландец глубоко вздохнул:

— Скажите ей: я не смогу спокойно спать, зная, что она страдает… Я ее полюбил, эту крошку… Ну да ладно. Я вернусь. Спокойной ночи, джентльмены!

— Минутку, мистер Мак–Намара, вы не дали мне договорить… Мисс Поттер просила передать, что будет счастлива отужинать в вашем обществе, если, конечно, вас это устраивает.

— Еще бы не устраивало! Но… ужин… а как же ее номер?

— Завтра у нас выходной.

— А! Тогда все просто замечательно!

— Мисс Поттер просила также передать, что ей бы хотелось видеть вас в «Старом капитане» в восемь — в половине девятого.

— В «Старом капитане»? А где это?

— В квартале Биллинсгейт, неподалеку от рыбного базара, очень живописное место.

— Не сказал бы, что очень люблю рыбу, но ради мисс Поттер готов проглотить любую гадость.

Разговор прервал телефонный звонок. Том спрашивал, можно ли уже гасить свет и закрывать заведение, а заодно предупредил, что заметил инспекторов Блисса и Мартина, которые, по всей видимости, кого–то поджидают. Дункан на мгновение задумался, потом приказал швейцару закрыть главный вход, поскольку шотландский джентльмен воспользуется служебным. Положив трубку, Джек обратился к Мак–Намаре:

— Том сообщил мне, что вокруг бродят всякие подозрительные субъекты… Учитывая, что при вас такая крупная сумма, не лучше ли переночевать здесь?

Шотландец громко расхохотался.

— Я сумею за себя постоять!

Он подхватил свой чемодан и распахнул дверь.

— Будьте осторожны, сэр, — посоветовал Том.

— Не мечите икру, старина…

Однако предосторожности ради, прежде чем выйти, житель Томинтула на мгновение замер в тени у входа и внимательно оглядел улицу, желая убедиться, что на его пути нет опасности. Инспекторы Блисс и Мартин, заметив, со своей стороны, маневр шотландца и отметив его позднее возвращение, окончательно решили, что он несет что–то чрезвычайно ценное. Поэтому, как только Мак–Намара поравнялся с ними, оба инспектора одновременно набросились на него. Дункан и Дэвит сквозь ставни наблюдали за сценой. Том тоже не желал упустить такое потрясающее зрелище. Блисс так и не понял, что с ним произошло и почему он уткнулся в угол дома и каким образом его ноги оказались выше головы. Что до Мартина, то, получив мастерский удар в солнечное сплетение, он стоял на мостовой на коленях и тщетно пытался снова обрести способность дышать нормально. Хохот Мак–Намары взорвал тишину лондонской ночи. Спрятавшиеся за ставнями Дункан и Дэвит оторопело поглядели друг на друга, а Том чуть не завопил, как болельщик на стадионе. Шотландец же, дабы отпраздновать победу над лондонскими бандитами, достал свою волынку и направился к «Нью Фэшэнэбл», играя «Колыбель горца». Это было ошибкой, потому что Блисс, едва придя в себя, достал полицейский свисток и издал резкий свист. Патрулировавшие невдалеке полицейские поспешили на помощь и быстро нагнали человека, на которого им указали инспекторы. Им это удалось без труда, потому что Малькольм и не думал торопиться — совесть его была чиста. Когда его окружили полицейские, он вежливо пожелал им доброго вечера и не оказал ни малейшего сопротивления.

В Ярде, несмотря на пламенное желание взять реванш, инспекторы вынуждены были признать полную невиновность своего победителя. Собираясь арестовать шотландца, они не сообщили, что служат в полиции, и томинтульский герой имел полное право защищаться. Когда полицейские поинтересовались причинами его чрезмерно долгого пребывания в «Гавайской пальме», Мак–Намара поведал о своей внезапной страсти к Патриции Поттер и тут же восторженно описал ее портрет. Блисс успокоился.

— Послушайте, Мак–Намара, — сказал он, — я не сомневаюсь, что вы честный человек, так послушайтесь моего совета: покупайте машинки для стрижки и как можно скорее возвращайтесь в Томинтул к своим драгоценным овцам!

— Без Патриции?

— Эта девушка не для вас! Во–первых, она живет с мерзавцем Дунканом, а во–вторых, мы подозреваем, что она замешана в убийстве, одного из наших коллег.

— Такого не может быть, старина!

«Старина» вовсе не обрадовался подобной фамильярности.

— Вас не очень затруднит называть меня «инспектор»?

— Нисколько, старина.

Блисс кинул сердитый взгляд на Мартина, который с трудом подавлял нестерпимое желание расхохотаться. Малькольм же ничего не замечал — все его мысли витали исключительно вокруг мисс Поттер.

— Я лучше вас знаю Патрицию. Ей этот образ жизни не нравится.

— Почему же она его не изменит?

— Боится Дункана.

— Пусть подаст нам жалобу!

— А вы уверены, что сумеете защитить ее, старина?

— А вы?

— Что я?

— Вы не можете помочь ей?

— По правде говоря, старина, если я рассержусь по–настоящему, то рискую зайти слишком далеко и прикончить Дункана, а заодно и второго гнусного типа, того, что все время ошивается рядом. Но у меня нет ни малейшего желания болтаться на веревке, потому что, во–первых, это слишком огорчит мою мать, а во–вторых, не доставит никакого удовольствия мне самому…

— Тогда возвращайтесь в Томинтул.

— Без Патриции не поеду.

— Ладно… Во всяком случае, не говорите потом, что вас не предупреждали.

Сэм Блум не пожелал ложиться спать, пока не узнает, удался ли план и получит ли он обещанное вознаграждение. При виде шотландца он подскочил, да так и застыл, изумленно уставившись на жизнерадостную физиономию постояльца.

— Все еще бодрствуете, мистер Блум? — весело спросил тот.

— Я… я волновался из–за того, что вы так задержались, я боялся, не заблудились ли вы.

— Вовсе нет, старина. Зато на меня тут напали два человечка. Пришлось их проучить, чтобы больше не приставали.

— А кто же… кто были эти… люди?

— Полицейские инспекторы.

— Что?!

— Только как же я мог это знать?

— А… потом?

— Потом они, конечно, позвали на помощь констеблей. Не очень спортивно, а? И все мы оказались в Ярде. Пришлось объясняться. И знаете, что они мне посоветовали?

— Что?

— Вернуться в Томинтул!

— Правда?

— Ну а я ответил, что не поеду в Томинтул без Патриции!

— Моей племянницы?

— Вы большой шутник, старина, да? Патрицию я люблю, а все остальное не имеет значения…

— Но вы же с ней едва знакомы!

— И что с того?

— Вы… вы говорили о своих планах с ней самой?

— Даже предложение сделал посреди зала «Гавайской пальмы».

— Но почему вы выбрали такое место?

— Потому что я играл там «Нас сто волынщиков».

— Представляю, какую радость это доставило Дункану!

— По–моему, все были довольны, кроме Патриции, которая барабанила по моей голове.

— По голове? Почему по голове?

— Потому что я нес ее на плече. Спокойной ночи, старина… Я не жалею, что выехал из Томинтула. Лондон — веселый город!

Слегка затуманившимся взором Сэм смотрел, как шотландец поднимается по лестнице. Вот это шотландец, который лупит инспекторов Ярда, играет на волынке в «Гавайской пальме» и сажает на плечо Патрицию, Патрицию — зеницу ока Дункана!

На следующий день в восемь часов вечера Малькольм Мак–Намара переступил порог «Старого капитана». Он не обратил внимания на трех верзил, не спускавших с него глаз, зато эти трое бандитов — Блэки, Торнтон и Тони — разглядывая свою будущую жертву, очень жалели, что не потребовали от Дункана большей мзды. Пока шотландец выбирал столик, Тони пробормотал:

— Кажется, мы влипли…

Торнтон, самый крепкий из всех, пожал плечами.

— Ба! Эти великаны на деле сплошь и рядом оказываются просто тряпками.

— Не думаю, чтобы это был тот случай, — заметил Блэки, старший из троицы.

В ожидании Патриции шотландец съел три порции сарделек и выпил полбутылки виски. Необычный посетитель вызвал у хозяина кабачка, Джима–Совы, жгучее любопытство, и он подошел к его столику.

— Вы здорово проголодались, как я посмотрю, сэр.

— Проголодался? Поговорим об этом попозже, когда мы с моей дамой будем ужинать.

— Как? Вы собираетесь еще и ужинать?

Теперь удивился шотландец.

— Вы что, шутите, старина? Это же просто легкая закуска. Надо ведь как–то убить время… А что у вас сегодня в меню?

Мак–Намара заказал ужин, которым можно насытить четверку хороших едоков, и снова принялся поглощать сардельки и виски. В половине девятого появилась Патриция — Дункан заставил–таки ее выполнить его волю. Малькольм поспешил навстречу, взял девушку за руку и подвел к столику.

— Ну вот, детка, видеть вас — настоящее удовольствие, а я уж боялся, вы не придете.

— Почему?

— Потому что вы такая изящная, шикарная дама… а я? У меня на этот счет, знаете ли, мало иллюзий. Только ведь когда любишь…

Несмотря на терзавшую ее тревогу, девушка улыбнулась:

— Бедный мой друг, что бы вы стали делать со мной в Томинтуле?

— Вы бы стали матерью моих детей, что же еще?

— Скажите честно, Малькольм, вы представляете себе меня там?

— Может, не такой, какая вы сейчас… Если бы вы поехали со мной, мы пошли бы от поезда пешком… Не доходя до моего дома есть фонтан. Там я умыл бы ваше лицо, смыл бы всю эту краску… угу… и вы после этого стали бы совершенно чистой. И мы начали бы все сначала.

Патриция разрыдалась, и все посетители повернулись к гиганту. Он обхватил ее своей могучей рукой, прижал к себе и стал укачивать как ребенка.

— Это все — волнение, — объяснил он любопытным.

Джим–Сова, все еще мучимый сомнениями, опять подошел к столику.

— Так будете вы ужинать или нет?

— Еще как будем!

— Но, учитывая состояние дамы…

— Вот именно, старина, вот именно… В ее положении нужно как можно больше есть!

Кабатчик на секунду замер в недоумении, потом в его глазах блеснул огонек понимания, и, улыбаясь, он поклонился мисс Поттер.

— Вы позволите выпить за здоровье вашего будущего малыша, мэм?

Патриция аж задохнулась и покраснела до корней волос, Малькольм рассмеялся, а трое убийц отчаянно пытались понять, что бы все это могло значить.

— А теперь, Патриция, расскажите–ка мне, что с вами?

— То, что вы говорили… а тут еще этот дурак…

— Да, согласен, он малость поторопился.

Девушка накрыла его руку своей.

— Малькольм, не надо меня любить, я этого не стою…

— Ну, об этом судить мне.

— Как только вы узнаете…

— Я ни о чем не спрашиваю.

— Я родилась не в Лондоне, а в Уэльсе. Мои родители были крестьянами, до того нищими, что в шестнадцать лет мне пришлось уйти из дому и зарабатывать на жизнь. Я сменила много мест, одно тяжелее другого, а потом, год назад, встретила Дункана… и это было настоящим падением. Дункан — отъявленный негодяй, а Дэвит — убийца.

— Но если Дункан дорожит вами, почему он позволил вам встретиться со мной?

Он увидел, что Патриция мучительно борется с собой.

— Не могу… он меня убьет… не могу, — наконец пробормотала она.

— А вы, случаем, малость не преувеличиваете?

Патриция прошептала:

— Однажды такое уже было… полицейский, следивший за Дунканом… а потом девушка… я им говорила… тогда он меня ударил.

Ей хотелось набраться мужества и объяснить ему все, описать окружение, в котором страх заставляет ее жить. Рядом с этим человеком, простым и ясным, привыкшим к освежающему ветру Шотландии и уверенным, что в жизни нет и не может быть ничего сложного, Патриция испытывала острое желание очистить свою совесть. Да, он прав, таких, как она, никогда не видывали в Томинтуле, и в этом его счастье. Этот большой ребенок очарован ее внешностью, но если бы он заглянул внутрь и увидел, что кроется за фасадом… Патриция сердилась на Малькольма, так как он заставил ее ощутить всю глубину своего падения. Он натолкнул ее на воспоминания, что когда–то она дышала чистым воздухом, бегала по холмам и смеялась вместе с другими девушками и юношами. И мисс Поттер вдруг почувствовала себя старой… бесконечно старой… А этот идиот смотрит на нее с обожанием и наверняка воображает, будто и она отвечает пылу его чувств. Но ведь на самом–то деле ее подослали, и только для того, чтобы задержать его до одиннадцати или половины двенадцатого, а потом передать наемникам Джека! Патриция была отвратительна себе самой, но у нее не хватало мужества предупредить шотландца. Если она все ему расскажет, то станет ему противна, он вернется к себе в Томинтул, а она, она останется одна давать объяснения своим хозяевам. Представив, какая ей тогда будет уготована судьба, девушка содрогнулась от ужаса.

— О чем вы думаете, Патриция?

Она посмотрела на шотландца так, будто он был далеко, очень далеко, вне пределов ее мира.

— Ни о чем.

— Так вот, вы чертовски красивы, когда думаете ни о чем!

Джим–Сова начал расставлять заказанные блюда, и это избавило мисс Поттер от необходимости отвечать. При виде такого обилия пищи молодая женщина удивленно воскликнула:

— Вы ждете кого–нибудь еще?

— Я? Я ждал только вас. Слишком большое счастье — побыть с вами вдвоем.

— Но… все эти блюда?

— Я так влюблен, что мне хочется есть еще больше, чем обычно!

Когда в «Гавайской пальме» бывал выходной, Питер Дэвит имел обыкновение заниматься личными делами, то есть размышлять, каким бы образом занять место Дункана подле большого босса, того, кто заправляет торговлей наркотиками в Сохо. И все же он понятия не имел, кто бы это мог быть. Питер из кожи вон лез, пытаясь раскрыть инкогнито и получить возможность проявить инициативу. Под предлогом обхода мелких поставщиков он прощупывал почву то здесь, то там, но похоже было, что вся эта мелкота не знает никого, кроме Дункана. Несколько раз Питеру приходило в голову, что Дункан и есть этот всемогущий мистер Икс, но тут же возникала куча всяких соображений, обращавших эту гипотезу в прах, более того, он не мог найти ни единого аргумента «за». Ко всему прочему, будь Дункан в самом деле большим боссом, он не оказался бы в таком тяжелом финансовом кризисе, как сейчас.

Дэвит собрался было уходить, как вдруг зазвонил телефон. Никто, кроме Джека, не знал его адреса. Питер снял трубку:

— Ну?

— Питер, мне необходимо немедленно вас видеть.

— Но…

— Я сказал: немедленно!

И не успел Дэвит возразить, как в трубке послышались гудки. Бандит в бешенстве отшвырнул ее. Как ему осточертело такое обращение Дункана! Пора с этим кончать, и чем раньше, тем лучше. Однако когда два человека знают друг о друге слишком много, их альянс не может быть нарушен без серьезного столкновения, и Питер всеми силами души призывал этот момент, но собирался спровоцировать противника только тогда, когда это будет выгодно самому Питеру, и только приняв все возможные меры предосторожности.

Патриция уже давно покончила с сдой. Она закурила, наблюдая, как шотландец продолжает спокойно поглощать одно блюдо за другим. Зрелище это вызывало у нее восторг, смешанный с легким испугом. Впрочем, завидный аппетит горца пробудил подобные чувства не только у нее. Трое наемников Дункана, как завороженные, млели от восхищения, да и прочие посетители «Старого капитана» со знанием дела оценили дарованный им случаем великолепный аттракцион. Патрицию немного смущало всеобщее внимание.

Блэки шепнул приятелям:

— Жаль, что нам придется уничтожить такое чудо…

— Да ты, кажись, становишься сентиментальным, — хихикнул Торнтон.

— Нет, просто во мне силен спортивный дух.

Наконец Малькольм со вздохом удовлетворения отодвинул от себя тарелку. Патриция не удержалась, спросила:

— И вы всегда так едите?

— Да, если не считать праздников в Томинтуле — тогда случается и переесть.

— Какие же вам доходы надо иметь только для прокорма!

Шотландец добродушно рассмеялся.

— Ну, все необходимое у меня есть. Не беспокойтесь, Патриция, поедете со мной в Томинтул — ни в чем нуждаться не будете.

Он говорил с такой уверенностью, что девушка даже размечталась, забыв о своем мрачном настоящем.

— Расскажите мне о Томинтуле.

На минуту Малькольм задумался, потом с сокрушенным видом покачал головой.

— Забавно… но я не могу.

— Почему?

— Потому что трудно говорить о том, что любишь. К примеру, когда я вернусь к себе в Томинтул и скажу ребятам, что встретил самую красивую девушку в Лондоне, они мне, конечно, не поверят, начнут посмеиваться и спросят: «Какая же она, эта девушка?» А я, как я сейчас понял, не смогу им ответить… потому что не найду слов. Понимаете?

— Не очень.

— Ну вот священник, когда говорит о Боге… ему никогда не приходит в голову описывать Всевышнего. Бог заполонил его целиком, и этого достаточно. Если его спросят о Боге, я хочу сказать — о его внешнем виде, священник тоже не сможет ответить. Так и я. Все, что я смогу сказать ребятам: «Ее зовут Патриция». Они начнут смеяться, я разобью физиономию одному или двоим, и тогда остальные мне поверят, потому что они знают меня и знают, что я никогда не полезу в драку без серьезной причины.

Немного помолчав, он продолжил:

— Томинтул — это холмы и скалы… овцы… множество овец… источники с вечно ледяной водой… и сильный, продувной ветер в течение всего года… и еще — наслаждение идти в полном одиночестве на этом чертовом ветру… вот что такое Томинтул. Как вы думаете, вам там понравится? — добавил он робко.

— Да… — Патриция говорила искренне. — Но это невозможно.

— Вы боитесь, да?

— Боюсь.

— Дункана?

— Да.

— Нечего его бояться, я ведь здесь!

— Бедный мой Малькольм…

Войдя в кабинет Дункана, Дэвит не стал скрывать скверного настроения.

— Неужели вы не можете оставить меня в покое хоть на один вечер в неделю?

— Звонил патрон.

— Ну и что? Мне противны люди, которые вечно прячутся.

Джек посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Не знаю, что на вас нашло в последнее время, Питер, но вы идете по опасной дорожке. Вы, я полагаю, еще не устали от жизни?

— А что?

— Да то, что если бы патрон узнал, какого вы о нем мнения, я недорого бы дал за вашу шкуру.

— Уж не вы ли при случае сведете со мной счеты?

— А почему бы и нет?

Дэвит осклабился.

— И вы не подумали, что я буду защищаться?

— Нет… Дэвит. Вы — наемный убийца, и только. И зарубите себе это на носу! А наемный убийца меньше чем кто–либо еще способен размышлять… Поэтому подчиняйтесь и молчите. Больше вы ни на что не годитесь.

Питера перекосило от вспыхнувшей злобы.

— Сволочь! — прохрипел он.

Дункан спокойно ударил его ребром ладони по губам.

— Это чтобы научить вас уважать старших по положению, Дэвит.

— Клянусь, я…

— Хватит! Инцидент исчерпан, но напоминаю вам, что это ухе второй за последние сутки. Третьего не будет. А теперь слушайте: мне звонил патрон. Десять кило чистейшего героина ожидают в порту, чтобы за ними пришли.

— Десять кило!

— Давненько не было такой хорошей партии, и выручка сулит целое состояние, даже учитывая необходимость дележа… только все это очень опасно. Тот, кого сцапают с таким грузом, может попрощаться со свободой до конца своих дней…

— Догадываюсь.

— Патрон хочет, чтобы мы поторопились…

— Почему бы ему не прогуляться самому?

— Опять начинаете, Дэвит! К тому же вы сказали глупость: если бы он делал все сам, мы бы ничего не получали.

— Согласен, но на меня не рассчитывайте!

— Знаю… и за вами, и за мной слишком пристально следят легавые… Но если бы удалось отыскать человека, способного оказать нам такую услугу, вы могли бы обеспечить его безопасность и… наблюдение?

— Само собой.

— Ведь было бы крайне прискорбно, если бы нашему посыльному взбрела в голову идея оставить все себе. К несчастью, по всему Соединенному Королевству найдутся люди, достаточно бесчестные, чтобы не следовать принятым правилам, и они купят товар, не задумываясь о его источнике.

Дэвит кивнул:

— Да, с моралью нынче плохо.

Патриция не замечала течения времени. Неловкие ухаживания шотландца навеяли воспоминания о ее первых воздыхателях из уэльской деревни: то же волнение, те же смущение и искренность, то же непонимание современного мира. Только в те времена она сама не знала жизни. Сегодня все было иначе. В голосе Малькольма Патриции слышались отзвуки голосов Дефайда, Аньорина, Гвилима, Овейна…

Пока Мак–Намара воспевал очарование Томинтула, молодая женщина вновь вспомнила уэльскую деревню, ее зимы и весны, казавшиеся тогда нескончаемыми, и глаза ее застлали слезы. Но вот, подняв голову, чтобы улыбнуться Малькольму, Патриция заметила наемников Дункана. Ей показалось, что Торнтона она уже видела у Джека, а по выражению физиономий двух остальных было нетрудно догадаться, что именно им поручено ограбить шотландца. И вот всем существом своим Патриция возмутилась. Теперь она и мысли не могла допустить о том, чтобы отплатить этому парню за его столь наивно выраженную нежность предательством, отдав его в руки убийц. Но как помешать этому, не скомпрометировав себя в глазах этих троих, которые не преминут доложить обо всем Дункану? Патриция лихорадочно перебирала в голове способы выкрутиться из этого скверного положения. Тщетно. А тут еще Джим–Сова объявил:

— Джентльмены, время закрывать!

Посетители послушно вышли. Трио отправилось дежурить на Клементс–Лейн, куда под предлогом вечерней прогулки мисс Поттер должна была заманить шотландца. Патриция, как могла, тянула время, но все–таки настал момент, когда уже нельзя было не уходить из помещения. Как осужденный на казнь старается воспользоваться последними минутами, она до бесконечности рассыпалась в любезностях Джиму–Сове и его кухне. Старый Джим, не приученный к таким комплиментам, поскольку его клиентуру составляли в основном неотесанные обитатели рыбного базара, расцвел как роза. Дабы не ударить в грязь лицом, он тоже пожелал счастья такой милой паре и, подмигнув с видом человека бывалого, закончил свою речь обращением к мисс Поттер:

— Уж вам–то никогда не придется тревожиться за своего муженька, мэм… Редко я встречал таких крепких молодцов, да еще с таким прекрасным аппетитом! А уж как он на вас смотрит, сразу ясно — влюблен по уши! Если позволите высказать мое мнение, мэм, вам обоим ужасно повезло, и я вам искренне желаю, чтобы ваш малыш был таким же красивым, как его папа и мама. — И, поскольку Джим–Сова был при случае не прочь пошутить, добавил: — Но все–таки пусть он не вырастет таким отчаянным едоком, как его папа, потому что ни одна семья в Соединенном Королевстве не сумеет насытить два таких аппетита — она просто разорится! — И Джим расхохотался над собственной остротой.

Но его примеру последовал только Малькольм. Патриция же почувствовала, что ей сдавило горло, и рассердилась на хозяина «Старого капитана» за то, что он заговорил с ней о мире, в котором ей больше нет места.

На пороге шотландец взял Патрицию под руку и шепнул:

— Видите, дорогая, вам непременно надо поехать в Томинтул.

Патриция прижалась головой к руке Мак–Намары (плечо оказалось слишком высоко) и расплакалась, чтобы хоть как–то облегчить душу. Он дал ей поплакать, а потом ласково спросил:

— Вы плачете, наверное, не без причины?

— Скажем, это из–за того, что нам скоро предстоит расстаться… Вы уедете в Томинтул… а я… я вернусь к тому, что ненавижу… и из–за вас буду еще несчастнее, чем прежде…

— Поехали вместе!

— Это невозможно, Малькольм, я не хочу, чтобы с вами случилось несчастье…

— Вы и вправду думаете то, что говорите?

— Клянусь вам!

Малькольм еще крепче прижал девушку к себе.

— Тогда не надо портить себе нервы! Мы еще увидимся, детка…

Теперь Патриция готова была перенести все наказания Дункана, что угодно — но она ни за какие коврижки не поведет своего спутника на Клементс–Лейн. В конце концов, Джек, конечно, может ее убить, да стоит ли та жизнь, которая ей предстоит, того, чтобы за нее цепляться? Но в тот момент, когда Патриция уже собиралась предложить взять такси, Малькольм сказал:

— Если вы не очень устали, дорогая, мне хотелось бы немного пройтись с вами… все–таки ночной Лондон — это кое–что, или нет?

И, не ожидая ответа, он повел ее по улице. Патриция не стала возражать. Со свойственным ей фатализмом молодая женщина уже не чувствовала себя в силах что–либо предпринять, и когда Мак–Намара свернул на Клементс–Лейн, она увидела в этом неотвратимый перст судьбы. Патриция брела почти в полузабытьи, не в состоянии произнести ни слова. И однако все нервы были так напряжены, что она скорее угадала, чем увидела три тени, притаившиеся у входа в дом метрах в ста пятидесяти от них. Патриция остановилась как вкопанная. Удивленный Мак–Намара тут же спросил, что с ней.

— Что это вы все время таскаете с собой в чемодане, Малькольм?

— Волынку.

— Такую, какой в Томинтуле приветствуют свою избранницу?

— Точно.

Мисс Поттер пришла в голову блестящая мысль, и, несмотря на мучительную тревогу, ей стало весело.

— Значит, вы обманывали меня, уверяя, что любите! Где концерт в мою честь?

— Кроме шуток? Вы этого хотите?

— Даже прошу вас об этом.

Мак–Намара не заставил себя ждать, он извлек из чемодана волынку и заиграл «С островов — в Америку».

В тихой лондонской ночи гнусавые звуки волынки разбудили громкое эхо, и молодая женщина улыбнулась, представив себе, как вытянулись физиономии убийц, которых этот неожиданный концерт должен был повергнуть в полную растерянность. Вскоре из раскрывающихся окон стали раздаваться крики и проклятия, но шотландец, не обращая на все это никакого внимания, продолжал что есть мочи дуть в свою трубку. После «С островов — в Америку» он переключился на «Лохабер не повторится», вызвав бурю негодования у обитателей квартала. Наемники Дункана не решились наброситься на шотландца при таком обилии свидетелей. Именно на это Патриция и рассчитывала. Полицейская машина прибыла как раз в тот момент, когда Мак–Намара заканчивал свой импровизированный концерт торжественной «Армией короля Георга».

Услышав от Торнтона о происшествии на Клементе–Лейн, Дункан пришел в исступление, зато Дэвит, хотя и был разочарован тем, что выгодное дело сорвалось, забавлялся бешенством своего шефа. Уверенный в своей полной невиновности, Торнтон защищался:

— Но, хозяин, это ж не наша вина! Мы точно выполнили все ваши приказания, тютелька в тютельку. Мы подождали, пока Джим–Сова прикроет лавочку, и вышли, оставив позади мисс Поттер и жирного голубка. Хотя, по правде сказать, шеф, нам было немного не по себе — очень уж не хотелось убивать этого парня…

— Вот как?

— Это правда, шеф, он нам понравился… Видели б вы, сколько он может съесть, глазам бы своим не поверили! И при этом все время шутит… Говорю вам, хозяин, если б мы не знали, что при нем большой кусок, мы бы с Блэки и Тони еще подумали — такой он симпатяга, этот шотландец!

— Решительно, этот малый обладает даром вызывать нежные чувства! Продолжайте! — нервно хихикнув, проговорил Дункан.

— Ну вот, значит, вышли мы, как было договорено, и спрятались на Клементс–Лейн… подождали маленько и видим: появляется мисс Поттер с парнем… все шло как по маслу, чего там… и вот ни с того ни с сего этот идиот вытаскивает волынку и устраивает концерт посереди улицы, да еще в такой час!

— А что в это время делала мисс Поттер?

— Что бы вы хотели, чтобы она делала? Пришлось ей стоять и ждать, пока ее шотландец прекратит это дело, потому как уж если этому парню что взбрело на ум — прости–прощай, не остановишь!

— А потом?

— Ну, потом произошло то, что и должно было случиться, весь квартал просто взбесился, вопили из каждого окна. Настоящий цирк! Время для нападения было не самое удобное — все равно как сделать это на сцене театра! Мы подождали, надеясь, что парень утихомирится и тогда мы его чуть подальше и обработаем. Какое там! Прикатили фараоны и загребли шотландца вместе с мисс Поттер… Такие дела…

Полицейский участок на Кеннон–стрит надолго сохранит воспоминание о ночи, которую провели там Малькольм Мак–Намара и Патриция Поттер. Начало было не из приятных — сержанта Брайана Фоллрайта терзал ревматизм в правой ноге, и он встретил виновников ночного переполоха довольно сурово. Шотландец и Патриция, даже не пытаясь спорить со стражами порядка, предстали перед Фоллрайтом, блаженно улыбаясь, что окончательно вывело сержанта из себя. Малькольм нашел это приключение довольно приятным, а Патриция была счастлива, что ей удалось спасти своего спутника от участи, уготованной ему Дунканом. Когда оба нарушителя покоя назвали свои имена, фамилии, профессии и прочее. Фоллрайт взорвался:

— Ну? И какого дьявола весь этот тарарам? Где вы, по–вашему, находитесь? И вообще, что это за дыра, Томинтул?

— Это деревушка в Шотландии, в графстве Банф!

— И чего вам там не сиделось?

— Я приехал купить машинки для стрижки овец.

— Среди ночи? На Клементс–Лейн? Играя на волынке? Вы там у вас в Томинтуле знаете, что полагается за издевательство над сержантом лондонской полиции?

В разговор вмешалась Патриция:

— Простите, сержант, но, я думаю, произошло недоразумение.

— Если это недоразумение, мисс, то в интересах вашего спутника уладить его как можно скорее!

Мак–Намара с напускной горечью заметил:

— Я вижу, сержант, что вы с предубеждением относитесь к Шотландии и шотландцам.

Сержант встал и угрожающе выпрямился.

— Не служи я в полиции Ее Величества, за такие слова я расквасил бы вам физиономию, хотя вы моложе меня и весите по крайней мере на двадцать кило больше! Знайте, что я обрел свою жену, Элспет Фоллрайт, в Инвернессе, и если бы смерть не вырвала ее у меня, то я ушел бы в отставку в Бейли!

Вместо ответа Мак–Намара взял волынку и поднес ее к губам.

— Вы что, взбесились? — спросил совершенно ошарашенный сержант.

Перед тем как заиграть, шотландец объявил:

— В честь и в память Элспет Фоллрайт, которая была самой красивой девушкой Инвернесса!

И полились звуки «Ткачиха Дженни Данг». Удивление сержанта сменилось умилением, он невольно смахнул слезу, а в это время все присутствующие полицейские почтительно вытянулись по стойке «смирно», отдавая честь памяти усопшей. Когда шотландец опустил инструмент, Фоллрайт протянул ему руку.

— Спасибо, сэр… А теперь поведайте мне, как другу, почему все–таки вы решили устроить концерт на Клементс–Лейн в час, когда все порядочные граждане пользуются заслуженным правом на отдых?

Малькольм указал на Патрицию:

— Потому что я ее люблю.

По–видимому, сержант никак не мог уловить связь между ночным скандалом и изъяснением нежных чувств, от которого Патриция зарделась.

— Может, объясните поподробнее? — попросил он.

— У нас в Томинтуле, когда вам нравится девушка, надо рассказать об этом всем. А что может быть красноречивее волынки? К примеру, кто–то работает и вдруг слышит звуки волынки. Тогда он говорит себе: «Ага, вот влюбленный!» — и бросает все свои дела, чтобы поглядеть, кто же это, и видит: парень следует за девушкой, а та делает вид, будто ничего не слышит и не замечает. Если она не согласна, то велит ухажеру оставить ее в покое и играть где–нибудь подальше. И наоборот, если она позволяет ему следовать за собой, то вроде как при всех дает слово… Ну вот, я начисто забыл, что мы в Лондоне.

Сержант вздохнул:

— Если бы вы проторчали тут почти пятьдесят лет, как я, то не позволили бы себе роскошь забыть! Побудьте здесь до тех пор, пока заря не наберется мужества осветить этот проклятый город… Присаживайтесь вместе в уголке… говорите друг другу всякую нежную чепуху, и когда–нибудь вы вспомните с умилением и эту ночь, и старую скотину сержанта, задержавшего вас в участке.

Торнтон давно ушел. Дункан и Дэвит долго молчали. Наконец Питер, которому до смерти надоело сидеть сложа руки, заметил:

— Такое выгодное дело — и опять уходит из–под носа!

— От случайностей не застрахуешься!

— Кое–что сделать все–таки можно.

Дункан уставился на своего приспешника:

— Вы знаете такой способ?

Дэвит вытащил пистолет.

— Против этой штуки ни одна случайность не устоит. Я тихонько пойду за шотландцем, пристрелю в укромном уголке, заберу пять тысяч ливров, и ни с кем не придется делиться.

— Может статься, и со мной тоже? Хапнете денежки — и тю–тю!

— Я не позволю вам!

— Вы ничего не можете ни позволить мне, ни не позволить, Питер, я устал повторять вам это на каждом шагу. Все ваши великие замыслы — сплошная глупость. Полиции известно, что Мак–Намара бывает в «Гавайской пальме», за нами слишком пристально следят. И они не замедлят явиться сюда.

— Ну и что?

— А то, что к нам еще крепче прицепятся как раз в тот момент, когда необходимо, чтобы нас оставили в покое.

Дэвит пожал плечами:

— Если вас не интересуют пять тысяч…

— Нет, когда я могу заработать гораздо больше.

— Не секу.

— Я не знаю, Дэвит, Небо или Ад послали нам этого шотландца, но уверен, что это сделал наш благодетель.

— Это еще почему?

— Потому что если мы сумеем взяться за дело толково, то именно наш спец по кошачьим концертам сходит за героином и притащит его сюда под носом у джентльменов из Скотленд–Ярда.

Ни Малькольму, ни Патриции не хотелось спать. Они сидели, взявшись за руки и забыв обо всем на свете. Полицейские, в свою очередь, не обращали на них внимания. Мисс Поттер грезилось, что она навсегда покончила с миром дунканов и дэвитов и что теперь у нее свой, новый мир, в котором шотландец всегда будет держать ее за руку. А он рассказывал о Томинтуле. Можно было подумать, Мак–Намара вообще не способен говорить на другие темы.

— Не может быть, дорогая, чтобы вам хотелось остаться в этом городе, где так плохо дышится, а? Я, конечно, не говорю, что в Томинтуле масса развлечений, но когда как следует прогуляешься, ничего не хочется так, как вздремнуть… И притом там каждый раз все по–новому… я не очень–то умею объяснять… Вам надо поехать и посмотреть.

— Так, значит, все, что было до нашей встречи, вам безразлично?

— Да нет, не совсем так… только… это меня не касается. Если вы согласитесь поехать, я увезу с собой другую, новую Патрицию.

Она покачала головой.

— Это было бы нечестно с моей стороны.

Девушка чуть слышно заговорила, и один из полицейских, случайно взглянувший в их сторону, решил, что она нашептывает слова любви. Это напомнило ему молодые годы. Все мы одинаково глупы.

— Очень трудно бежать из среды, в которой я живу, Малькольм… Я слишком много знаю о них, чтобы меня отпустили…

— Кто?

— Дункан, Дэвит, а тот, кто стоит за ними, — особенно. И хоть я его не знаю, он–то наверняка меня знает.

Мак–Намара поиграл мышцами.

— Я бы посоветовал всей этой шушере сидеть тихо.

Пат умиленно улыбнулась:

— Бедняга Малькольм, ваша сила ничему не поможет… они нанесут удар в спину… как всегда…

— Вы думаете?

— Уверена.

— Простите, дорогая, но ведь людей все–таки не убивают просто так, ни за что ни про что!

— Мой побег с вами был бы достаточной причиной. Они бы испугались, что я все расскажу полиции!

— Но что особенного вы можете рассказать?

Патрицию так раздосадовала непонятливость наивного горца, что она забыла известную пословицу: молчание — золото.

— А то, что «Гавайская пальма» — центр торговли наркотиками в Сохо!

— Наркотиками?

— Морфием, героином и прочей мерзостью, которая приносит богатство тем, кто ею торгует, а тех, кто все это покупает, в конце концов вгоняет в гроб.

— Ладно, понял. А если вы пообещаете молчать?

— Они считают, что вполне надежны в данном случае только покойники.

— Сдается мне, все это только пустые угрозы! Ваши Дункан с Дэвитом строят из себя гангстеров, а на поверку, может статься, не способны свернуть шею даже курице! Нет, дорогая, по–моему, вы все это сочиняете нарочно, чтобы меня не огорчать.

— Не огорчать?!

— Да. Потому что на самом деле просто я вам не нужен.

Это заявление так потрясло Патрицию, что она решилась.

— Послушайте, Малькольм, клянусь, я уехала бы с вами, если бы могла. Но я не хочу, чтобы из–за меня стряслась беда. Вы не знаете, на что способны эти люди. Я расскажу вам кое–что, но, умоляю, сразу же забудьте мои слова — ведь стоит им только узнать, что я вам проболталась, и меня немедленно приговорят к смерти. Однажды — это было несколько месяцев назад — один инспектор из Ярда чуть не вывел на чистую воду все их махинации с наркотиками… Была одна несчастная девушка… наркоманка… Он пришел к ней домой, но Дункан проведал об этом и послал туда Дэвита. Питер убил их обоих — и девушку, и полицейского. Джек боялся, что от девушки — ее звали Джанет Банхилл — инспектор узнает, что он замешан в торговле наркотиками.

У шотландца был такой вид, будто он вдруг обнаружил, что некий особый мир, в реальность которого он до сих пор не верил, существует на самом деле.

— Так что же это… как в детективах?

— Инспектора звали Джеффри Поллард… Если вас интересуют подробности, зайдите в первую попавшуюся редакцию на Флит–стрит и полистайте подшивку газет… Теперь вы убедились, что вам лучше больше не видеться со мной и как можно скорее вернуться в Томинтул к своим овцам?

— У нас, дорогая, вовсе не принято бросать девушку в беде!

— Ну какой вы упрямый, поймите же наконец!

— Я понял, что вы влипли в историю и я должен помочь вам выкарабкаться. Я очень жалею и полицейского, и девушку, о которых вы мне рассказали, но это дело кончено и меня не касается… А вот вы — это совсем другое. Я увезу вас в Томинтул!

— Ну вот, как бы вам это объяснить, у нас были неприятности…

Стоя посреди кабинета Дункана, куда ранним утром он пришел вместе с Патрицией, Мак–Намара пытался рассказать Джеку и Питеру о ночных приключениях. Те молча таращили на него усталые от бессонной ночи глаза. Увидев Патрицию, хозяин «Гавайской пальмы» тут же послал ее наверх.

— Потом разберемся, — только и сказал он.

Как всегда, при виде Джека девушка почувствовала, что все ее существо охватывает ледяной ужас, поэтому она лишь улыбнулась шотландцу жалкой улыбкой и исчезла. Малькольм худо–бедно рассказал ночную одиссею и замолчал.

— Вам повезло, Мак–Намара, — сказал, подумав, Джек.

— В чем это?

— Что случайный свидетель подтвердил мне все насчет полиции. Кажется, вам очень нравится мисс Поттер?

— Очень.

— А вам известно, что она, в сущности, моя жена?

— Да.

— И вас это не смущает?

— Пожалуй, немного.

— Ах, все–таки, значит, это создает кое–какие неудобства?

— Потому что я хотел бы увезти ее в Томинтул и жениться на ней.

Джек ответил не сразу. Но даже Дэвит, хорошо знавший хозяина «Гавайской пальмы», лишь по его прерывистому дыханию определил, что тот едва сдерживает ярость.

— Вы считаете нормальным, чтобы она меня бросила?

— Готов возместить вам убытки, старина.

— Так вы очень богаты?

— Не жалуюсь.

— Послушайте, Мак–Намара, по правде говоря, в последнее время у нас с Патрицией не все ладно… и, право же, захоти она заново строить жизнь с парнем вроде вас… я, может, и не стал бы перечить… Только, сами понимаете, мне ведь недешево стоило сделать из нее звезду эстрады…

— Так чего же вы хотите?

— Мне нужен человек, готовый оказать услугу… очень важное дело… и довольно–таки опасное, откровенно говоря…

— А?.. Такое опасное, что…

— Совершенно верно!

Казалось, шотландец колеблется.

— Но если я окажу вам эту услугу, вы и вправду отпустите мисс Поттер?

— Даю вам слово.

— Стало быть, по рукам! Что надо сделать, старина?

— Приходите ко мне сюда сегодня вечером, и мы обо всем договоримся.

Убедившись, что Мак–Намара ушел, Дэвит в экстазе воскликнул:

— Невероятно! Неужели такие дураки еще водятся на свете?

— Вот и видно, Питер, что вы никогда не были влюблены!

— Во всяком случае, не настолько, чтобы поверить вам на слово, Джек!

— Это я и имел в виду.

Глава IV

Патриция прилегла отдохнуть — ночь, проведенная в полиции, немного истощила ее силы, — но спала плохо. Стоило закрыть глаза — и воображение начинало рисовать пейзажи Шотландии. Девушке грезилось, что она, в твидовом костюме и в сапогах, с трудом поспевает за Малькольмом, а он ведет ее на вершину холма «показать» ветер своей страны. Малькольм… Патриция даже не пыталась скрыть от себя самой, что влюбилась в могучего шотландца, но в то же время прекрасно понимала: ей не стать его женой, ведь Джек ни за что не даст ей ускользнуть! Бедняга Малькольм, воображающий, будто в Лондоне, как в Томинтуле, все можно решить ударом кулака… Мечтая о будущем, в котором ей было отказано, молодая женщина не могла не сравнивать его с тем, что обещает в дальнейшем ее вынужденное присутствие рядом с Джеком. Волна отвращения захлестывала ее, и Патриция всерьез задумалась о смерти: теперь, когда она встретила Мак–Намару, продолжать прежнее существование казалось невыносимым. Наконец Патриция погрузилась в тяжелое забытье, и ей снилось, будто Малькольм во главе шотландских кланов захватывает Сохо, чтобы освободить ее. Патриция с криком проснулась в тот самый момент, когда ее возлюбленный в разгаре сражения схватил Дункана за шиворот и занес над ним свой клаймор[7].

У постели стоял Дункан и слегка озадаченно смотрел на молодую женщину.

— Это… вы? — пробормотала она.

— Вас, кажется, мучают кошмары, дорогая?

— Эта ночь в полиции меня доконала.

— Сочувствую, но пенять вам следует только на себя.

— Почему?

— Если бы вы вели себя умнее, то уж, наверное, смогли бы помешать своему кавалеру столь эксцентрично выражать свое восхищение!

— С Малькольмом очень трудно справиться.

— Ах, он уже для вас Малькольм?

— Я хотела сказать…

— Я все отлично понял, Патриция… Вам безумно нравится этот парень, так ведь?

Мисс Поттер вдруг почувствовала, что не может больше постоянно дрожать и подчиняться.

— Да, безумно, — сказала она, глядя Джеку прямо в глаза.

— И, может быть, именно поэтому вы ничего не предприняли, чтобы облегчить его кошелек?

— Я не воровка!

— Кто вы и кем вам быть, решаю один я!

— А по какому праву?

Джек улыбнулся, разыгрывая добродушие.

— Неужели вы и в самом деле хотите, чтобы я вам это объяснил?

— Нет.

— Тем лучше… Вы снова становитесь разумны… Все это, конечно, нервы… И о чем же вы беседовали всю ночь среди джентльменов из полиции?

— О его родине.

— Естественно… и, несомненно, время быстро текло в мечтах о совместном будущем и жизни, начатой заново? — Он рассмеялся. — Честно говоря, Патриция, я плохо представляю вас в роли пастушки! К счастью, есть я, и я не позволю сделать глупость, которая испортила бы вам жизнь!

— Больше чем сейчас испортить уже невозможно.

— А ведь вы, кажется, неблагодарны, Патриция! Меж тем, у вас есть платья, драгоценности, деньги, вам сопутствует успех… Чего же вы еще хотите?

— Дышать чистым воздухом и избавиться от этой вони!

— Осторожно, Пат… На вашем месте я бы взвешивал слова… нынче утром я очень терпелив, но все же не стоит превышать меру!

— Джек…

— Да?

— Отпустите меня!

— Куда же это?

— В Шотландию.

— По–моему, вы теряете рассудок, дорогая моя! Уж не забыли ли вы, что я вас люблю?

— Какой смысл в этой лжи? Вовсе вы меня не любите, а я просто ненавижу вас!

— Врать очень гадко, дорогая! И если вы позволите мне говорить откровенно, признаюсь, что мне нисколько не мешает ваша ненависть, напротив — это даже придает некоторую пикантность нашему союзу! Вы не находите? Посмотрите на Дэвита… Он меня ненавидит. А меня это забавляет. Он только и мечтает, как бы меня прикончить, и знает, что мне это известно. Таким образом, наш альянс не рискует погрязнуть в однообразии…

— Когда–нибудь вы на секунду забудете об осторожности…

— И не надейтесь, дорогая. Я прошел суровую школу… А что касается вашего шотландца, то ему крупно повезло. Не будь он мне еще нужен…

— Что было бы с ним?

— В настоящий момент он сравнивал бы прохладу вод Темзы с атмосферой родных холмов.

— Неужели вы посмеете убить этого несчастного только за то, что он честен и наивен?

— Разумеется нет, дорогая, я убью его потому, что он осмелился поднять глаза на вас — такие вещи я не прощаю. У меня есть слабость держаться за свою собственность. Жаль, конечно, что его обожание не оставило вас равнодушной, иначе я ограничился бы хорошим уроком — поучить приличным манерам никогда не вредно. Короче, смотрите–ка, какая странная штука жизнь, — если с этим субъектом и впрямь случится что–то скверное, он будет обязан этим вам.

— Не позволю!

— Что мне нравится в вас, Патриция, так это ваша детская манера бурно реагировать, не заботясь ни о какой сдержанности… Когда я был в Оксфорде… Да–да, дорогая, я учился в Оксфорде, правда, ничем особенно не блистал среди студентов Магдалена–колледжа… А потом меня выгнали… так… за ерунду… Итак, когда я был в Оксфорде, нам постоянно внушали, что каждую проблему надо сначала обдумать со всех сторон, а уж потом принимать решение. Жаль, что вы не прошли через Оксфорд…

— Глядя на вас, я об этом не жалею!

— Я ценю ваше умение подавать реплики, Патриция, но если бы вам не предстояло петь сегодня вечером, то я показал бы вам, что за дерзость приходится платить… Досадно, что помятая физиономия может шокировать публику…

Патриции снова стало страшно: ироническое хладнокровие Джека пугало даже больше, чем прямое насилие. И все–таки из любви к Малькольму молодая женщина продолжала настаивать:

— Чего вы хотите от шотландца?

— Вы так за него волнуетесь? Пожалуй, даже слишком… но я не хочу, чтобы вы воображали невесть что… просто он сходит за пакетом, за которым сам я прогуляться не могу.

— А что в пакете?

— Любопытство — отвратительный порок.

— Наркотики?

Теперь и тон, и поведение Дункана резко изменились.

— Довольно! Не суйте нос в эти дела, Патриция! И послушайтесь моего совета, если дорожите своей мордашкой и жизнью! Иначе…

— Как Джеффри Поллард и Джанет Банхилл?

Ненадолго воцарилась тишина. Патриция понимала, каких бешеных усилий Дункану стоит сдержаться и не ударить ее. Наконец он глухо проговорил:

— Вот теперь вы можете быть совершенно уверены, дорогая, что не покинете меня никогда.

— Я избавлюсь от вас, когда вы попадете на виселицу!

— Случись такое несчастье, вам уже не придется радоваться… А теперь, когда мы вполне объяснились, отдохните хорошенько. Я хочу, чтобы к вечеру вы были в блестящей форме. До скорого, дорогая!

Уже на пороге Дункан обернулся и с улыбкой произнес:

— Право же, прискорбно, что на вас так сильно действуют звуки волынки…

Сэма Блума терзала неврастения. Он заболел ею, с тех пор как узнал, что западня, приготовленная для его шотландского постояльца, не сработала, и тщетно пытался лечиться с помощью виски. Сэм Блум верил предсказательницам судьбы, гадалкам и прочим прорицателям. Миссис Осбрейт, одна из самых известных ясновидящих в Сохо, сказала, что Сэм вступает в наиболее опасный период своего астрального бытия, а посему самое мудрое для него решение — вооружиться философским терпением. Это поможет противостоять ударам, которые готовит судьба. Сэм унаследовал от иудейской религии веру в карающего Бога, чьи законы преступать не рекомендуется. И хотя Блум считал себя атеистом, в его душе жили древние верования в проклятие и отмщение. После гибели Джеффри Полларда и Джанет Банхилл Сэму казалось, что гнев Господень вот–вот обрушится на его голову, и он заранее трепетал от ужаса. Но и в самом страхе Блум не мог почерпнуть последней капли мужества — мужества отчаяния и изменить образ жизни. Неудача покушения на шотландца, покушения, инспирированного им самим, казалась Сэму одной из вех в веренице грозящих ему катастроф. А что, если это всего лишь пролог? Поэтому, увидев входивших в гостиницу инспекторов Блисса и Мартина, Блум приготовился к наихудшему.

В отличие от суперинтенданта Бойланда инспекторы Блисс и Мартин решительно отказывались отнести смерть своего товарища Полларда ко второй графе списка побед и поражений Скотленд–Ярда. Как только служебные обязанности позволяли им выбраться в Сохо, оба инспектора возвращались туда и упрямо выходили на охоту. Они знали, что убийца их коллеги связан с «Нью Фэшэнэбл» и «Гавайской пальмой», и мечтали, прежде чем предать его королевскому правосудию, побыть с этим мерзавцем наедине. Инспекторы тщательно и терпеливо исследовали каждую ниточку, способную вывести на след. Они убедились, что ни Дункан, ни Дэвит не управляют подпольным бизнесом в Сохо и за ними стоит кто–то другой. Но дальше этого их сведения не шли. Местные информаторы только подтверждали уже известное и ничего нового добавить не могли. По счастью, Блисс и Мартин обладали огромным упорством и не теряли надежды. Они решили, что будут продолжать поиски до конца.

В тот день Блисс и Мартин сочли, что настало время всерьез объясниться с Сэмом Блумом, поскольку, в каком бы направлении ни шли поиски, инспекторы неизбежно натыкались на Сэма. В «Нью Фэшэнэбл» жил Поллард, и сюда же Джанет Банхилл приходила за наркотиками, наконец, здесь же поселился этот шотландец, на чей счет работники Ярда никак не могли составить определенного мнения: то ли это олух, которого Патриция Поттер водит за нос, то ли проходимец, изображающий наивного провинциала, чтобы тем легче облапошить всех и вся.

Блисс и Мартин подошли к конторке — жалкому убежищу хозяина гостиницы.

— Привет, Блум!

— Здравствуйте, господа! Каким добрым ветром?..

— Добрым? Мы что–то не очень в этом уверены, а, Мартин?

— И впрямь не очень, Блисс.

Сэм почувствовал, что с трудом сглатывает слюну. Блисс наклонился к нему и доверительно произнес:

— Видите ли, Сэм, Поллард был нашим другом…

Блум изобразил недоумение:

— Поллард?

— Не валяйте дурака, Блум, иначе вы немедленно об этом пожалеете! Вы явно не можете не знать, что под именем Гарри Карвила в вашей гостинице останавливался инспектор Джеффри Поллард.

— Уверяю вас, джентльмены…

От резкого удара в солнечное сплетение Сэм задохнулся, а Мартин невозмутимо продолжил:

— Так вы не читаете газет, Сэм? В противном случае вы бы непременно узнали своего постояльца, увидев фотографию убитого инспектора Полларда.

— Теперь, когда вы мне сказали об этом…

— Ну–ну?

— Я был так далек от мысли, что этот жалкого вида субъект мог оказаться одним из ваших коллег…

— В этом мы не сомневаемся, Блум, иначе вы бы не предлагали ему наркотики.

— Я?!

— Да, вы. Поллард успел сообщить нам об этом.

— Но это клевета!

На сей раз кулак Блисса пришел в соприкосновение с носом Сэма, тот жалобно взвыл, и слезы градом хлынули из его глаз.

— Вы… вы не имеете права!

Блисс повернулся к коллеге.

— Слышите, Мартин? Мы не имеем права. Что вы об этом думаете?

— Права на что, Блисс?

— Не знаю, какого такого права, мистер Блум?

— Бить меня.

— Вы били нашего гостеприимного хозяина, Мартин?

— Я? Ни за что бы себе такого не позволил!

— Вот и я тоже. — И с этими словами Блисс снова ударил Сэма. Тот рухнул на пол. Перегнувшись через конторку, Мартин схватил Блума за шиворот и рывком поставил на ноги.

— Не очень–то вежливо покидать нас так скоро!

Теряя рассудок от страха, хозяин «Нью Фэшэнэбл» пробормотал:

— Но что… что… что вам от меня нужно?

— Имя того, кто поставляет тебе наркотики!

Сэм быстро прикинул в уме: полицейские, конечно, могут здорово его помучить, но не убьют, зато стоит заговорить — и Дункан, уж точно, в живых не оставит. Решив молчать, Блум приготовился к жестокой трепке.

— Не понимаю.

— Ну, раз дело только за этим, мы сейчас живо тебе все объясним, и в подробностях.

Блисс уже занес руку для удара, как вдруг почувствовал, что взлетает. Врезавшись с лету в стену, инспектор потерял сознание. Мартин, в полном оцепенении, не успел пошевельнуться, как кулак Мак–Намара въехал ему в подбородок. Второй блюститель закона грохнулся на пол. Вытаращив глаза, Сэм Блум наблюдал за этим молниеносным сражением, но, вместо того чтобы радоваться, подсчитывал в уме, во что ему это обойдется. Тем временем шотландец, переведя дух, улыбнулся Сэму, несомненно ожидая слов благодарности.

— Теперь мне конец, — просто сказал Блум.

На сей раз удивился Мак–Намара:

— Ну и странные же вы люди тут, в Лондоне, старина! Я избавил вас от двух гангстеров — и это все, что вы можете мне сказать?

— Но, черт побери, это же вовсе не гангстеры!

И, показывая на обоих поверженных противников, Сэм жалобно добавил:

— Инспекторы Блисс и Мартин из Скотленд–Ярда!

— Боже милостивый! Я их не узнал!

— Если хотите послушаться доброго совета, вам лучше смыться!

— Еще бы!

Шотландец мгновенно испарился. Блум не успел подумать, как ему себя вести, чтобы смягчить последствия побоища, а на пороге гостиницы уже вырос констебль Майкл Торнби.

— Скажите–ка, Блум, — закричал он от двери, — что стряслось с этим типом в юбке, который сейчас вылетел отсюда как оглашенный?

Сэму не пришлось отвечать, потому что констебль и сам увидел распростертых на полу инспекторов.

— Что с ними? — спросил он.

— Нокаут.

— И это вы? — в голосе полисмена прозвучала нота почтения.

— Нет, шотландец.

— А почему?

— Решил, что налетчики.

— А что оказалось? Знаете, Блум, у вас изрядно–таки разбита физиономия.

— Обычный допрос.

— Вы что, пьяны, Блум?

Сэм, решившись, указал на по–прежнему недвижимых полицейских:

— Инспектор Блисс и инспектор Мартин из Скотленд–Ярда.

Малькольм Мак–Намара прогуливался по Сохо, раздумывая, где бы позавтракать, когда прямо перед ним остановилась полицейская машина. Выскочившие оттуда трое полицейских окружили шотландца.

— Вы Малькольм Мак–Намара?

— Да.

— Живете в гостинице «Нью Фэшэнэбл»?

— Да.

— Вас ожидают в Скотленд–Ярде.

— Но…

— Там вам все объяснят. Садитесь, сэр.

Войдя в кабинет Блисса и Мартина, шотландец тотчас же увидел скорчившегося на стуле и, казалось, совсем обессилевшего Сэма Блума.

— Глядите–ка, вот и Айвенго! — воскликнул Мартин при виде Мак–Намары и с угрожающим видом направился к Малькольму. — Скажите, вы, живая гора, у вас что, национальный спорт — колотить полицейских?

— Э–э–э, понимаете, старина, дело в том, что я не узнал вас…

— Правда?

— Я подумал, это ограбление.

— Черт возьми! И часто вы видели гангстеров, похожих на нас?

— Ну, старина, я с гангстерами не общаюсь… и потом… лицо мистера Блума… вы понимаете? У него шла кровь из носа… я не знал, что в Лондоне полицейским разрешается колотить кого попало…

— Умнее всех, да?

— Кто?

— Вы!

— В Томинтуле так не думают. Они там шепчутся между собой, будто у меня больше мускулов, чем мозгов.

— Да ну? Шепчутся, значит?

— Да, потому что знают: услышу — морду разобью.

Мартин с досадой повернулся к коллеге:

— Что вы об этом думаете, Блисс?

Тот пожал плечами:

— Тяжелый случай!

И Блисс в свою очередь подошел к шотландцу.

— Вы начинаете нам серьезно мешать, сэр.

— Поверьте, мне очень жаль.

— А ведь вам уже советовали вернуться в Томинтул!

— Успокойтесь, именно это я и собираюсь сделать.

— Лучше всего вам было бы сесть на поезд прямо сегодня, потому что…

— Что?

— …если мы еще раз столкнемся с вами, это может кончиться для вас весьма плачевно!

— Вы думаете?

— Уверен… старина!

Дункан, Дэвит и мисс Поттер пили чай. Зазвонил телефон, и Дэвит пошел к аппарату. Вернулся он встревоженный.

— Это шотландец, Джек…

Патриция резко подняла голову.

— Вас это, кажется, очень волнует, Пат? — насмешливо спросил наблюдавший за ней Дункан и, не ожидая ответа, повернулся к Питеру: — Ну? Чего он хочет?

— Парень только что из Ярда.

— Что?!

Дэвит рассказал о приключении Мак–Намары с полицейскими.

— Вы не находите, что он становится несколько… ну, скажем, слишком заметным, что ли?

— Да нет… чем больше этот тип чудит, тем меньше шансов, что его в чем–нибудь заподозрят.

— Вы уверены?

— Но его же отпустили!

— Да, зато оставили у себя Сэма…

Джек вскочил.

— И вы не сказали мне сразу! Черт возьми, вот это действительно паршиво! Я нисколько не доверяю Блуму. Если эти джентльмены начнут расспрашивать… с пристрастием, он не выдержит.

— Ну, не так уж и много он знает.

— Слишком много. Боюсь, с Сэмом все–таки придется покончить.

— Что ж, остается улучить удобный момент.

— Опять убийство? Еще одно… — застонала Патриция.

— На вашем месте я бы помолчал, дорогая, — сухо заметил Дункан.

— Иначе меня ждет судьба Сэма?

— А почему бы и нет? Питер, позвоните адвокату. Скажите, что я еду к нему. Только Билл Морс способен аккуратненько выдрать Блума из лап этих господ!

Оставшись вдвоем, Патриция и Дэвит долго молчали. Потом Питер вкрадчиво спросил:

— Похоже, у вас с Джеком сейчас нелады?

— И вы еще спрашиваете? Я никогда не скрывала от вас, что ненавижу Джека!

— Так почему же тогда не пытаетесь сбежать?

— Боюсь.

— Не понимаю.

— Я боюсь, что он найдет меня везде… куда бы я ни скрылась.

— А если он умрет?

Патриция изучающе посмотрела на Дэвита.

— И вы… это сделаете?

— А почему бы и нет?

— Хватит с меня крови, убийств… хватит… хватит… хватит!

Перегнувшись через стол, Питер взял девушку за руку.

— Я тоже устал от этой жизни, Патриция! Я люблю вас, вы давно об этом знаете… Бежим вместе? Клянусь, я сумею обеспечить вам вполне безбедное существование!

— А как же Джек?

— У нас с ним старые счеты, пора подвести итог.

— У меня нет ни пенни, если не считать драгоценностей, и вы сами, Питер…

— Мы сбежим, прихватив с собой много тысяч фунтов.

— Где же вы их возьмете?

Дэвит понизил голос.

— Послушайте, Патриция, я доверю вам все свои планы… Если предадите меня — подпишете мой смертный приговор. Но без вашего согласия я не стану ничего предпринимать.

— Я вас слушаю.

— Дункан вам наверняка рассказал, что прибыли десять кило героина… он отправит за ними шотландца… это целое состояние. Я должен буду следить за парнем и в случае чего — помочь. Если вы согласитесь бежать со мной, я перехвачу Мак–Намару…

— Что вы под этим подразумеваете, Питер?

— Не беспокойтесь, просто пугану как следует.

— Вы серьезно думаете, что способны его испугать?

— Ну, короче, найду способ отобрать пакет. И мы будем богаты!

— Неужели вы воображаете, будто Дункан…

— С Дунканом я справлюсь, бояться надо не его, а того, другого!

— Кого?

— Хозяина… если бы мне только удалось узнать, кто он такой! Я бы сдал голубчика в полицию, и путь был бы свободен!

— Вы законченный мерзавец, Питер!

— Патриция!

— Подлец! Можете не сомневаться, если я когда–нибудь и попытаюсь бежать из этого ада, то уж никак не с вами!

— Может быть, с этим овечьим сторожем? — злобно прорычал Дэвит.

— Если бы этот «овечий сторож» узнал, какое вы мне сейчас сделали предложение, он бы превратил вас в бифштекс!

— Запомните, Патриция, сильных мужчин я убиваю с особым удовольствием…

В конце концов под натиском адвоката Билла Морс инспекторам Блиссу и Мартину пришлось отпустить Сэма. Прожженный законник не пользовался особым уважением коллег, но никто не оспаривал его юридические познания, ум и ловкость. Блум вернулся в Сохо, мучимый самыми мрачными предчувствиями. Сэм не сомневался, что, невзирая на все ухищрения адвоката, Ярд теперь не будет спускать с него глаз и однажды какая–нибудь из бесконечных полицейских ловушек сработает. Блум знал, какими упорством и хваткой обладает полиция, и не видел ни малейшего шанса ускользнуть. Приближаясь к дому, Сэм с каждым шагом все горше оплакивал себя и свою судьбу. У него не было друзей, все его ненавидели и презирали. Ведь только потому, что никто не захотел протянуть руку помощи, Блуму пришлось бросить отцовскую лавку портного и пойти в услужение к торговцам наркотиками. Но и тут из–за невзрачности и хилости, из–за жалкого вида, унаследованного от многих поколений несчастных, избиваемых то теми, то другими, и, наконец, из–за того, что он привык жить в грязи и прекрасно себя там чувствовал, хозяева держали его вечно в черном теле, не доверяя никаких серьезных поручений. Сэм так всегда и оставался в подчиненных. Он с этим смирился, но в душе глубоко страдал и воображал всякие апокалипсические способы отмщения.

В «Нью Фэшэнэбл» хозяина встретил Эдмунд, как всегда усталый, погасший, сломленный.

— Так, значит, вас отпустили?

— Тебе какое дело?

— О, вы ведь знаете, а? Если я что говорю, то так только, чтобы что–то сказать, а на самом деле мне на все глубоко наплевать.

Сэм горько усмехнулся:

— Твоя преданность мне известна, Эдмунд!

— Она равна заработку, хозяин!

— А ну–ка, пойди сходи наверх да поищи меня там.

— Конечно, хозяин, с радостью, я ведь твердо знаю, что вас там нет!

Блум продолжал держать Эдмунда на службе, несмотря на его грубость и лень, во–первых, потому что почти ничего ему не платил, а во–вторых, только один Эдмунд и был еще жальче Сэма, лишь его одного на всем свете хозяин «Нью Фэшэнэбл» мог ругать в свое удовольствие. Ведь человек соглашается постоянно терпеть колотушки только в том случае, если ему есть на ком отыграться.

Добравшись до конторки и удобно устроившись, Сэм всерьез задумался о своем будущем. С одной стороны, полиция дала ему всего–навсего небольшую отсрочку, перед тем как посадить в тюрьму. С другой стороны, от предков, сумевших выжить исключительно благодаря выработанному ими умению постоянно предвидеть опасность, Блум унаследовал редкостную интуицию. Смерть Полларда, жившего в его гостинице, и Джанет Банхилл, постоянной клиентки, оправдали бы арест хозяина «Нью Фэшэнэбл» в глазах любого суда присяжных. Раз его оставили на свободе, значит, полицейские надеются, что от Сэма потянется ниточка к крупным воротилам, к тем, кто ведет всю игру. А эти последние в своем падении неизбежно увлекут за собой и Сэма. Сделав такой вывод, Блум стал воображать, не выгоднее ли попробовать выторговать у Ярда свободу в обмен на небольшое предательство.

В тот вечер Патриция показала себя не в лучшей форме. Нельзя сказать, что она пела плохо, скорее посредственно, и посетители «Гавайской пальмы» выразили свое разочарование вежливым молчанием. Не будь Джек Дункан занят более серьезным делом, он мог бы не на шутку рассердиться. Но в этот момент все мысли хозяина кабаре были заняты операцией, которую поручил ему патрон. Зато Дэвит не преминул заметить:

— Наша звезда сегодня не очень–то блистает… Явно этот шотландец…

Джек нервничал и потому резко оборвал его:

— Я буду вам премного обязан, Питер, если вы прекратите вмешиваться в личную жизнь мисс Поттер. Это касается только меня.

— И ее, конечно?

— Ее — нет. Но можете не беспокоиться. Если причина болезни — шотландец, то послезавтра она совершенно выздоровеет, и я рассчитываю, что лекарство поднесете вы.

— С удовольствием.

Едва Малькольм вошел в кабинет Дункана, тот немедленно спросил:

— Могу я узнать, мистер Мак–Намара, почему вы сочли необходимым позвонить мне после ареста Сэма Блума?

Шотландец недоуменно воззрился на него.

— Это же дядя Патриции, разве нет?

Джек закусил губу, а Малькольм продолжил:

— И ведь это вы поторопились помочь ему скорее выбраться оттуда, правда?

— Поговорим об этом потом. А сейчас, мистер Мак–Намара, посмотрите на этот план. Это маршрут, которого вы должны придерживаться как по пути туда, так и обратно. Доберетесь до Дроу–дока, а там на борту «Звезды Индии» вас будет ждать матрос.

— Может, мне на всякий случай лучше знать, как его зовут?

— Не нужно. Он будет ждать вашего прихода… и… не в обиду будет сказано, вас, кажется, довольно сложно с кем–нибудь спутать. Этот человек подойдет к вам и спросит: «Вы не знаете мою кузину Элспет из Стирлинга?», а вы ответите: «Нет, но очень об этом сожалею, потому что слышал, какая она красотка». После этого вам останется только выполнить то, что скажет моряк. Договорились?

— По рукам.

— Как я уже говорил, первый поход будет пустым. Надо выяснить, следят за вами или нет. Если все пройдет гладко, послезавтра отправитесь за настоящим грузом. Возражений нет?

— Нет, все в порядке. А с вашей стороны?

— С моей?

— Вы отпустите Патрицию?

— Я никогда не отказываюсь от своего слова, мистер Мак–Намара… Мистер Дэвит не спустит с вас глаз и, в случае чего, поможет.

— Стало быть, как ангел–хранитель?

— Вот–вот, только он способен скорее отправить в ад, чем в рай.

Шотландец расхохотался, видимо, очень довольный шуткой, и так дружески хлопнул Питера по плечу, что тот едва не грохнулся на пол.

— А что, ангел, не спуститься ли нам вниз и не опрокинуть ли стаканчик или два? — предложил он.

За Питера ответил Дункан:

— Не сейчас… Мистера Дэвита ждет срочная работа. Идите в бар, мистер Мак–Намара, и можете записывать расходы на мой счет.

— Вот спасибо! Ну и дорого же вам это обойдется!

Выйдя на маленькую сцену «Гавайской пальмы» после перерыва, Патриция заметила Малькольма и, тут же овладев собой, выступила с прежним блеском. Зал устроил ей настоящую овацию. Патриция раскланялась, одним кивнула, другим улыбнулась и направилась в бар, где шотландец, подхватив ее за талию, подбросил, как перышко, и усадил на табурет.

— Пат, вы чудо! Что будете пить?

— Джин с лимоном.

— Может, хотите шампанского? Платит Дункан!

— Я предпочитаю джин с лимоном от вас, Малькольм.

— Ай! Вы совсем забыли, что я шотландец! Делать нечего, придется раскошелиться, чтобы не выглядеть невежей. А между прочим, сегодня я весь вечер пью за счет Дункана!

Тут они заметили Дэвита. Он спустился из кабинета Дункана в зал и вышел из кабаре через служебный вход.

— Похоже, мистер Питер разыгрывает заговорщика!

— Не обращайте внимания на Питера, Малькольм. Пусть он занимает вас не больше, чем необходимо для вашей собственной безопасности.

— Почему же я должен его опасаться?

— Этот человек способен на все, кроме хорошего поступка!

— Не очень–то вы его любите, как я погляжу, а?

— А вы?

— Должен признаться, и мне он не шибко по душе.

Певица вздохнула.

— Вот среди кого мне приходится жить!

— Осталось потерпеть совсем немного.

Патриция с жалостью посмотрела на шотландца.

— Вы все еще собираетесь увезти меня в Томинтул?

— Теперь это зависит только от вас.

— Но ведь я же вам уже говорила, и не раз, что…

— Дункан согласен!

— Что?!

Тогда шотландец рассказал, какой договор он заключил с Джеком. Хорошо зная Дункана, Патриция отказывалась поверить своему счастью.

— Послушайте, Малькольм… может, на сей раз для разнообразия Джек и говорил правду… дайте мне еще немного подумать… завтра я дам ответ. Хотите, встретимся в Блумсбери, в саду около музея?

— Еще бы!

Патриция ушла, а Малькольм всерьез приналег на выпивку. «В Томинтуле, — пояснил он бармену, — всегда так делают, если очень счастливы». Что касается Гарри, воображавшего, будто он давным–давно знает о пределах поглощения алкоголя человеческим организмом решительно все, то в эту ночь он наблюдал зрелище, которое счел откровением. Часа в два уже сильно захмелевший шотландец, заметив вернувшегося Дэвита, предложил ему выпить. Питер, не видя причин отказываться, уселся рядом. Малькольм сразу обратил внимание на испачканную кровью манжету.

— Несчастный случай, старина?

— Да, наткнулся на урну и порезал руку. Не понимаю, как санитарная служба города терпит эти стеклянные бачки! В темноте о них можно споткнуться и порезаться насмерть!

— В Томинтуле нет урн… — шотландец, казалось, глубоко задумался, прежде чем добавить: — Правда, санитарной службы тоже нет…

И тут на глазах у совершенно обалдевших бармена и Дэвита Мак–Намара разрыдался. Питер похлопал его по плечу:

— В чем дело? Что–нибудь стряслось?

— Почему же это в Томинтуле нет санитарной службы, а?

— Готов парень, накачался по ноздри! — сказал бармен.

— Похоже на то… Пойдемте–ка, Мак–Намара, свежий воздух живо приведет вас в себя.

Взяв Малькольма за руку, Питер довел его до самой двери и, легонько подтолкнув вперед, напутствовал:

— Отправляйтесь домой, Мак–Намара, и отдохните как следует… Вы не забыли, что мы вас ждем завтра или, вернее, уже сегодня в четыре вечера?

— Угу… но тогда вы мне скажете, почему в Томинтуле нет санслужбы?

— Обещаю!

Прежде чем вернуться в «Гавайскую пальму», Дэвит долго следил глазами за пошатывавшимся шотландцем.

Чтобы проникнуть в «Нью Фэшэнэбл», Малькольму пришлось разбудить Эдмунда, который, помимо всего прочего, был еще и ночным сторожем — хозяин гостиницы слишком хорошо знал своих постояльцев и не доверял им ключи. Свежий воздух, по–видимому, совершенно протрезвил шотландца.

— Привет, старина, как жизнь? — весело осведомился он.

Эдмунд посмотрел на Мак–Намару довольно недружелюбно.

— А как, вы думаете, должен себя чувствовать мирный обыватель, когда его будят в такое время?

— Вам надо было бы поехать в Томинтул!

— Не премину… А пока, может, войдете? Если, конечно, не решили просто заглянуть и справиться о моем здоровье?

— Эдмунд, старина, вы мне нравитесь! — И, не дав слуге опомниться, Малькольм от души расцеловал его в обе щеки.

Эдмунд изумленно воззрился на него.

— Экий вы чувствительный парень, как я погляжу!

Малькольм остановился у конторки Сэма. Там еще горела лампа.

— Что, хозяин еще не ложился?

— Понятия не имею… он явился сюда какой–то чудной, ну, я пошел по всяким делам, а заодно пропустить стаканчик и выяснить, чем кончились скачки. Вернулся — его уже не было. Так и не видел с тех пор. Но, между нами говоря, не шибко переживаю, потому что, если хотите знать мое мнение, Сэм Блум — стопроцентная сволочь!

— А ведь странно, что он не погасил лампу, да?

— Что, ваш шотландский инстинкт экономии возмущен?

— Еще бы!

Мак–Намара перегнулся через стол, потянулся к выключателю и тут же отскочил — под столом, скорчившись, лежал Блум.

— Послушайте, старина, я не очень–то люблю такие шутки!

— Вы о чем?

— Вы ведь знали, что хозяин там?

— Где?

Мак–Намара большим пальцем указал на конторку. Эдмунд в свою очередь наклонился и, сильно побледнев, проговорил:

— Боже мой!.. Вы… думаете, он мертвый?

— По всей видимости… разве что мистер Блум великий колдун! — С этими словами шотландец обошел стол, взял лампу и приблизился к Сэму. — Ему размозжили голову бутылкой… убийца унес горлышко… наверное, из–за отпечатков пальцев…

— Но кто же… кто мог это сделать?

— Вот этого, старина, я совсем не… — слова замерли у него на губах. Мак–Намара вдруг отчетливо представил себе Дэвита, кровь на манжете рубашки и руку, порезанную осколком стекла.

— Нам остается только вызвать полицию, старина.

— Не очень–то мне это по душе.

— Мне тоже, если это вас утешит.

Констебль Майкл Торнби и его молодой коллега Стюарт Дом меланхолично прогуливались по кварталу, когда к ним подбежал запыхавшийся Эдмунд.

— Пойдемте скорее!

— Куда?

— В «Нью Фэшэнэбл»!

— Там что, пожар? — спросил Дом.

— Ну, если пожар, — проворчал его коллега, — то чем позже мы придем, тем лучше. Не стоит упускать прекрасную возможность избавиться от этого гнусного притона.

— Да нет, дело совсем не в этом. Сэм Блум умер.

— Правда? Что ж, вот, должно быть, дьявол радуется! Он сделал первоклассное приобретение. Ну, пошли за врачом.

— Но…

— Что?

— Мне кажется, его убили…

— Ах, кажется?

— То есть… я хочу сказать… я в этом уверен…

— Ага, так–то лучше. Пойдем, Стюарт.

Увидев шотландца, Торнби подскочил и, внимательно изучив голову Сэма, укоризненно произнес:

— Слушайте, сэр, не могли бы вы использовать свою силу как–нибудь иначе? Сегодня утром вы чуть не отправили на тот свет двух полицейских, а теперь вот прикончили этого старого негодяя…

— Но я не дотрагивался до мистера Блума, — возмутился Мак–Намара. — И вообще, уж если я рассержусь, так не стану переводить бутылку виски, да еще полную! Это при нынешних–то ценах!

Констебль не смог удержаться от смеха.

— Ах вы чертов шотландец! Кое в чем я с вами согласен: Сэм не стоил бутылки виски… Только вот дело в том, что его убили и мы должны выполнять свои обязанности… Стюарт, позвоните в Ярд и, если вдруг инспекторы Блисс и Мартин окажутся на месте, скажите, что мистер… мистер…

— Мак–Намара.

— …что мистер Мак–Намара замешан в этом деле!

— Но послушайте!

— Пока — как свидетель!

Случилось это в то время, когда на дежурстве был Мартин, и он, конечно, с радостью примчался в «Нью Фэшэнэбл». Оказавшись лицом к лицу с шотландцем, он не стал скрывать торжества.

— Ага, на сей раз, мистер Томинтул, вы стукнули слишком сильно?

— Да не трогал я его!

— Я не думаю, что в Шотландии, в отличие от Англии, убийцы сразу же во всем признаются!

— Вы имеете что–нибудь против меня, старина?

— С чего вы взяли?

— Да–да… я это чувствую… Вы пытаетесь впутать меня в темное дело. Но почему, старина? Что я вам сделал дурного? Надеюсь, это не связано с овцами?

— Нет, о шотландец моего сердца, к овцам это не имеет никакого отношения. Я принадлежу к клану отверженных, лишенных великого счастья знать Томинтул! Я всего–навсего несчастный англичанин, имеющий дерзость полагать, будто быть ежедневно битым каким–то неизвестно откуда взявшимся горцем — не его призвание!

— Так то ж по ошибке!

— Ах вот как? А в первый раз попав в Лондон, вы остановились в самом скверном притоне тоже по ошибке? И в первый же вечер поспешили в «Гавайскую пальму», которой заправляют два гнуснейших мерзавца из всех, кому дает приют наш несчастный город, — тоже ненароком?

— В гостиницу меня привез таксист… потому что я не хотел платить слишком дорого… а «Гавайская пальма» — из–за Патриции Поттер… Я ее люблю, инспектор, и хочу увезти с собой в Томинтул. Вы приедете к нам в гости?

Инспектор чуть не задохнулся.

— Да, я навещу вас, но не в Томинтуле, а в тюрьме Ее Величества, куда вас отправят поразмыслить над опасностями большого города. Хоп, ребята! В машину неудавшегося Тарзана!

Суперинтендант Бойланд, прочитав бумаги, которыми был завален его рабочий стол, вызвал в кабинет инспектора Блисса.

— Ну что, Блисс, вы опять задержали этого шотландского богатыря?

— На сей раз, супер, он у меня в руках!

— Нет, Блисс, ошибаетесь.

— Простите, не понял.

— Блисс… я испытываю к вам большое уважение… почитаю дружбу, соединявшую вас с инспектором Поллардом… Но это все же не повод преследовать несчастного, который в момент убийства вашего товарища находился в графстве Банф!

— Но он же…

— Нет, Блисс. Я прочитал рапорты и первые допросы по убийству Блума. Шотландец здесь ни при чем. По показаниям слуги Эдмунда, его не было с десяти вечера. Следствие в «Гавайской пальме», при всей его поверхностности, все же ясно показывает, что Мак–Намара не выходил из лавочки Дункана до двух ночи.

— Все сговорились!

— Даже если это так, Блисс, прежде чем держать шотландца под замком, надо его алиби опровергнуть, а вы отлично знаете, что из этого ничего не выйдет. К тому же с чего бы этому парню убивать Блума?

— Сведение счетов!

— Несомненно. Только я что–то плохо представляю Мак–Намару в роли кредитора. Я знаю, кто убил Сэма, Блисс.

Инспектор выпучил глаза.

— Вы знаете кто…

— Да. Это вы, Блисс.

Инспектор вскочил.

— Вы понимаете, что говорите, сэр?

— Спокойно, Блисс, сядьте на место, прошу вас. Вам следовало бы лучше владеть собой.

Обескураженный полицейский снова опустился на стул.

— Вы убили Блума, Блисс, тем, что арестовали его и привезли в Ярд. Сообщники, зная трусость Сэма, побоялись, что он не выдержит очередного допроса и выдаст имя убийцы Полларда и мисс Банхилл. Вот почему его убили этой ночью. Быстро отпустите шотландца, Блисс, у меня предчувствие, что именно он выведет нас на добычу, за которой мы так долго охотимся.

— Но почему?

— Потому что он влюблен в Патрицию Поттер.

Сколько бы Малькольм Мак–Намара ни гордился своей исключительной выносливостью, все же по возвращении в «Нью Фэшэнэбл» он имел довольно–таки неважный вид. Эдмунд встретил его без особых эмоций.

— Они вас отпустили?

— Как видите, старина!

— Повезло вам… обычно стоит только попасть к ним в лапы — пиши пропало.

— Но если я не виновен?

— Неужели вы думаете, их это может смутить? К тому же поставьте себя на их место. Вы все время толчетесь среди самого жуткого сброда.

— Вы так считаете?

— Черт возьми! Я здесь потому, что больше ни на что не годен. Мне ничего не нужно — только бы не подохнуть с голоду и не ночевать на набережной Темзы… поэтому все их мерзости мне безразличны… Но, поверьте, иногда даже я горько сожалею, что стал таким, как есть, ведь…

— Но я не понимаю почему…

— О Господи! Да потому что, когда я вижу всех этих несчастных, которых медленно травят… иногда совсем детишек… у меня сердце переворачивается… Сэм был подонком… теперь он помер… я не стану его оплакивать, наоборот!

— Но за что убили Сэма?

— Из–за наркоты.

— Не может быть! Да неужто все эти истории насчет наркотиков — не враки?

— Послушайте, вы там, в Томинтуле, похоже, здорово отстали от жизни!

— И это правда такая страшная штука, как говорят?

— Хотите составить представление — сходите выпить стаканчик в «Экю Святого Георга» на Ромилли–стрит, увидите, какие у них лица! И еще. Вы, кажется, славный малый, потому мой вам совет: оставьте «Гавайскую пальму» и мисс Поттер. Эта компания не для вас!

— Я люблю мисс Поттер.

— Любовь — не лучше наркотиков!..

Эдмунд разбудил Малькольма около одиннадцати. Проспав два часа, шотландец встал если и не совсем свежим и бодрым, то, по крайней мере, достаточно отдохнувшим, чтобы выполнить все намеченное на день. А денек обещал быть довольно напряженным. Незадолго до полудня, при всем своем отвращении к лишним тратам, Малькольм вынужден был сесть в такси — он чувствовал, что сейчас просто не дотащится до Блумсбери пешком. Когда Мак–Намара приехал в сад, Патриция уже ждала его там.

— Я опять провел ночь в полиции, — извинился он.

— Не может быть!

— Да. И на сей раз — в самом Скотленд–Ярде!

— Но за что?

— Убили Сэма Блума!

— Нет!

— Да…

Они молчали. Но каждый знал, о чем думает другой. Наконец Патриция чуть слышно проговорила:

— Это они… правда?

— Питер Дэвит.

— Откуда вы знаете?

Мак–Намара высказал ей свои соображения и в заключение добавил:

— Вы понимаете теперь, Патриция, что вам нельзя больше оставаться с этими людьми?

— Они убьют меня, как убили Сэма Блума.

— Этого я не допущу!

— Бедный Малькольм! Вы так наивны, так безоружны перед ними. Они нанесут удар прежде, чем вы успеете опомниться…

— Ну да?

— Я в этом не сомневаюсь.

— Во–первых, меня так просто не возьмешь, а во–вторых, Дункан обещал, что если я схожу в док за пакетом и принесу его им, то вас со мной отпустят.

— Он врет!

— Не думаю…

— Послушайте, Малькольм, вы же не знаете, что они замышляют… Это чудовища! Как только вы принесете пакет в «Гавайскую пальму», вас убьют.

— Но почему?

— В первую очередь — чтобы вы никому не смогли об этом рассказать, а кроме того, Джек никогда не согласится, чтобы я уехала с вами.

— Он вас любит?

— Он? Джек никогда никого не любил… он не способен любить кого бы то ни было… он любит только деньги.

— Но в таком случае…

— Дункан считает, что я ему принадлежу, и не потерпит посягательств на свою собственность.

Шотландец на мгновение смешался, потом покачал головой:

— Простите, Патриция, но я не могу в это поверить… Дункан мне обещал… Я уверен — он сдержит слово… В Томинтуле все всегда держат слово…

Патриция готова была поколотить его. Понимая, что не в состоянии растолковать упрямцу, насколько Лондон отличается от Томинтула, девушка не выдержала и разрыдалась. Мак–Намара же был так удручен, что мог только повторять:

— Ну… что с вами? Что случилось?

Пожилой джентльмен, уже некоторое время наблюдавший эту сцену, подошел к ним и обратился к Малькольму:

— Прошу прощения, что вмешиваюсь не в свое дело, сэр… но… лучше не заставлять их так плакать… потому что… когда они уходят из жизни… вас начинают мучить угрызения совести… Все эти слезы, на которые когда–то ты не обращал внимания, приобретают огромное значение… На вашем месте, сэр, я бы обнял ее и, если поблизости нет полисмена, крепко поцеловал бы, чтобы показать, как сильно вы ее любите, а все остальное — пустяки.

— Вы вправду так думаете?

— Убежден, сэр! — И старый джентльмен удалился.

Немного помявшись, Малькольм спросил:

— Вы слышали, Пат?

— Разумеется, слышала! И не понимаю, что вам мешает последовать его совету!

Так Малькольм и Пат обменялись первым поцелуем. Когда они отпустили друг друга, шотландец сказал:

— Мне очень жаль…

Патриция подскочила.

— Жаль?

— Да, что не захватил с собой волынку. Я бы сыграл вам «Танец с мечами».

Девушка не смогла удержаться от смеха.

— Будем считать, за вами долг. А теперь, Малькольм, мне надо бежать. Дункан и так, должно быть, ломает голову, куда я исчезла.

Мак–Намара проводил ее до такси. Уже садясь в машину, Патриция обернулась к шотландцу:

— Может, вы все–таки передумаете и откажетесь, Малькольм? Я так боюсь, что с вами случится беда!

Он улыбнулся.

— Не беспокойтесь за меня! Мы еще увидимся, детка!

Глава V

Инспектор Блисс вихрем ворвался в кабинет суперинтенданта Бойланда.

— Дело в шляпе, супер!

Бойланд, человек очень уравновешенный, ненавидел такого рода вторжения. Они не только беспокоили его, но и шокировали. Суперинтендант почти уже достиг пенсионного возраста и испытывал пристрастие к старым добрым традициям — корректному обращению, строгим костюмам и шляпам–котелкам. Бойланд едва терпел новые манеры, казавшиеся ему слишком фамильярными: обращение «супер» раздражало недостатком почтения, он клеймил современные нравы, усматривая в них тлетворное влияние американцев, которых не любил, продолжая считать мятежниками, взбунтовавшимися против Короны. Однако все это не мешало Бойланду быть прекрасным полицейским и в случае необходимости сотрудничать с коллегами из ФБР и ЦРУ.

— В чем дело, мистер Блисс?

— У меня есть доказательство, что шотландец ведет с нами нечестную игру!

— Вот это новость!

— Вы не хотели мне верить, супер, что этот тип связан с бандой Дункана, но я только что получил подтверждение этому.

Блисс не понял, почему суперинтендант улыбается, но это само по себе было настолько редким явлением, что инспектор на мгновение застыл в полной растерянности.

— Я вас слушаю, мистер Блисс, — произнес Бойланд.

— Около полудня я бродил возле «Нью Фэшэнэбл»…

— Вы что же, значит, никогда не спите, мистер Блисс?

— Редко, супер, особенно когда занят расследованием «мокрого» дела.

Суперинтенданта покоробил этот уголовный жаргон, к тому же, честно говоря, он не испытывал особой симпатии к инспектору Блиссу, хотя и ценил некоторые его качества.

— Ну и что же вы обнаружили?

— Как раз в это время шотландец выскочил из гостиницы, сел в такси и поехал. Мне посчастливилось поймать другую машину, и я отправился следом. Так, друг за другом, мы и приехали в Блумсбери, вернее, подъехали к Британскому музею.

— К Британскому музею?

— Еще точнее — в сад при музее. И там его ждали!

— Так… так… и кто же?

— Всего–навсего мисс Патриция Поттер собственной персоной!

Инспектор торжественно откинулся на спинку стула.

— Ну и что?

Блисс посмотрел на шефа с таким же недоумением, как нормальный человек — на умственно отсталого.

— Как так «ну и что»? Вы же в курсе, какую роль играет мисс Поттер в махинациях Дункана!

— То–то и оно, что нет, мистер Блисс, я об этом понятия не имею.

— В любом случае свидание шотландца с подружкой хозяина «Гавайской пальмы» — явная улика, что все они заодно и мисс Поттер просто–напросто пришла передать этому типу указания главаря.

— В Британском музее?

— А почему бы и нет? Никому бы и в голову не пришло искать их там!

— Кроме вас.

Полицейский кивнул.

— Да, кроме меня, — сказал он с таким видом, что было ясно, как крупно не повезло Малькольму и Патриции: они встретили на пути настоящего стража закона.

— Скажите, мистер Блисс… вы никогда не были влюблены?

— Все времени не хватало, супер!

— Очень жаль…

— Что?

— Это избавило бы вас от утомительных и совершенно ненужных действий. Тогда бы вы знали, что влюбленные имеют обыкновение назначать свидания в самых невероятных местах. А этот шотландец, по его же собственному признанию, так любит мисс Поттер, что хочет увезти ее с собой на родину. Только этому мешает Дункан… и вот, желая ускользнуть от его бдительного ока, влюбленные решили встретиться там, куда Дункан ни за что не явится.

— Это только предположение!

— А не заметили ли вы, мистер Блисс, в их поведении чего–нибудь такого, что подтвердило бы мои слова?

— То есть… ну… короче говоря, они целовались. Но это же ничего не доказывает!

— О, совсем наоборот, мистер Блисс… И позвольте дать вам совет: ни на шаг не упускайте из виду шотландца, потому что именно с этого момента ему грозит смертельная опасность! Я, по крайней мере, в этом не сомневаюсь.

— Ему грозит опасность?

— Да, мистер Блисс, и будет крайне прискорбно как для него, так и для вас, если случится несчастье. Вы меня поняли?

— Прекрасно, супер.

— Тогда все в порядке. Но, главное, оставьте его в покое и не предпринимайте никаких мер, не посоветовавшись предварительно со мной. У меня есть предчувствие, мистер Блисс, что этот овцевод, с его наивностью, попав в мир дунканов и дэвитов, обязательно вызовет там изрядное замешательство, а мы не преминем этим воспользоваться.

Уходя от Бойланда, Блисс размышлял, что надо бы отправлять людей в отставку раньше, чем они выживают из ума — ведь когда суперинтендант полиции впадает в маразм, это не может не сказаться на работе всего отдела.

Слушая Мак–Намару, Дункан мысленно благодарил Господа Бога за то, что он создал дураков ради вящего процветания всех прочих. Шотландец описывал свою будущую свадьбу с Патрицией, когда они приедут в Томинтул, перечисляя имена всех, кого пригласят. Джек испытывал к Малькольму что–то вроде насмешливого презрения и в то же время не мог удержаться от странной жалости к наивному горцу и его иллюзиям. Но Дункан знал и исповедовал только один закон — право сильнейшего, и он быстро прервал разглагольствования Мак–Намары.

— Мистер Мак–Намара, вам скоро идти. Вы хорошо помните инструкцию?

— Не дергайтесь зря, старина, у меня самая замечательная память во всем Томинтуле!

— Тем лучше… И самое главное, ни под каким видом не уклоняйтесь от намеченного маршрута, иначе… Короче, когда дело касается наркотиков, мы становимся крайне недоверчивы и склонны ко всякого рода ложным интерпретациям. Будет очень печально, если мои люди, которым поручено наблюдать за вами, вообразят, будто вы собираетесь прикарманить товар…

— А что бы я с ним делал?

Дункан вздохнул. Слышать от человека, что он не знает, куда девать целое состояние, которое тащит под мышкой, было почти нестерпимо. В комнату неслышно проскользнул Питер Дэвит.

— Вы, как обычно, слушали под дверью? — недобро усмехнулся Джек.

— Как же иначе я мог бы быть всегда в курсе дел?

Мужчины в упор взглянули друг на друга, и легкий смешок странно противоречил их горящим ненавистью взглядам. Дункан думал, что настало время расстаться с Дэвитом (на языке хозяина «Гавайской пальмы» это слово имело ужасающе конкретный смысл), а Питер, в свою очередь, представлял себе, какая рожа будет у его патрона, когда тот узнает, что героин увели у него прямо из–под носа. Не говоря уж о том, что Дункану придется объясняться с «большим боссом» Сохо и объяснение это очень даже может закончиться погружением на дно Темзы, и такая перспектива более чем радовала Дэвита.

— Вы, конечно, не будете спускать глаз с нашего друга, Питер?

— Разумеется.

— Но вы сумеете устроить так, чтобы ваша… дружеская забота не напоминала слежку?

— Я не новичок, Джек.

— Тогда, джентльмены, мне остается лишь пожелать вам удачи!

— Ну, сегодня мы ничем не рискуем. Это же просто проба!

— Она будет иметь смысл только в том случае, если вы, Питер, будете расценивать ее как настоящую операцию.

Когда Мак–Намара поднялся, Дункан заметил рядом с его креслом чемодан необъятных размеров. Малькольм взял его за ручку.

— Это еще что такое?

— Моя волынка.

— Но вы, надеюсь, не намерены тащить этот инструмент в Дроу–док?

— Это мой талисман. Без него я теряю половину способностей.

Как и было условлено, Мак–Намара вышел из «Гавайской пальмы» с видом туриста, болтающегося по Лондону без определенной цели, и пошел далее размеренным шагом. Он пересек Ромилли–стрит и Комптон–стрит, не обращая внимания на уличное движение. Это, естественно, вызвало яростную брань таксистов, а Малькольм, не желая оставаться в долгу, отвечал в том же духе. Все это происходило на глазах удивленного и перепуганного Дэвита, который следовал за шотландцем на расстоянии сотни шагов. «Решительно, у этого олуха довольно странные представления о способах не привлекать к себе внимания», — думал он. На углу Шафтсберри–авеню крыло какой–то машины зацепило юбочку шотландца, и тот счел своим долгом проучить наглеца шофера. Вынужденный вмешаться полицейский объявил, что Малькольм неправ, но Мак–Намара ответил, что у них в Томинтуле никто не гоняет с такой сумасшедшей скоростью. Полисмен оказался человеком миролюбивого склада.

— Где находится это место, о котором вы говорите, сэр?

— В Шотландии, в графстве Банф.

— Так, понимаю. И значит, в Граминтуле…

— В Томинтуле!

— Простите, сэр. Так в Томинтуле вас не научили, что желательно пересекать улицу по пешеходным дорожкам?

— Нет.

— Вы меня удивляете, сэр.

— Дело в том, старина, что в Томинтуле вообще нет проезжей части, а стало быть — ни машин, ни пешеходных дорожек. И все–таки Томинтул — очень неплохое место. Вам стоит туда съездить.

— При случае не упущу возможности, сэр.

Глядя вслед удаляющемуся шотландцу, полисмен приподнял каску и почесал голову, что служило у него признаком растерянности.

Добравшись до Черринг–Кросс, Малькольм спустился в метро, не преминув заметить контролеру, что цена кажется ему просто скандальной, сел на «Метрополитен энд дистрикт лайнз», сделал пересадку в Уайтчепеле и наконец добрался до Блумсбери, где его ожидало такси. Машина доставила его на перекресток Саундерс–Несс и Гленгарнок–авеню и остановилась как раз напротив Дроу–дока. Дальше шотландец пошел пешком. Он сразу же заметил «Звезду Индии» и матроса, со скучающим видом облокотившегося на борт. Малькольм увидел, как матрос, едва взглянув на него, быстро спустился по мостику и стал ждать. Вскоре моряк подошел к Мак–Намаре.

— Простите, сэр, но вы, конечно, шотландец?

— Точно!

— Тогда, может быть, вы знаете мою кузину Элспет из Стирлинга?

— Нет, но очень об этом жалею, потому что слышал, какая она красотка.

— О'кей, пошли опрокинем по маленькой.

И они бок о бок направились в «Разочарованного пирата», где, заказав две порции виски, матрос вышел в туалет. Оттуда он вернулся с объемистым пакетом и вручил его Малькольму.

— Мое дело сделано. Теперь очередь за вами, приятель.

Они вышли и стали прощаться. Уходя, матрос сказал:

— Завтра в это же время.

Чтобы вернуться в Сохо, Малькольм снова сел в ожидавшее его такси, потом спустился в метро и вышел на Черринг–Кросс. По–прежнему следовавший за ним Дэвит уже решил, что дела идут наилучшим образом, и стал прикидывать, как бы ему завтра уничтожить жителя Томинтула и отобрать драгоценный пакет. Но тут его размышления были нарушены самым неожиданным образом: на углу Шафтеберри–авеню Малькольм вытащил волынку и заиграл «Берега Аргайла». Это тут же вызвало в толпе взрыв самых разнообразных чувств. Одни, застыв, смотрели вслед шотландцу, другие двинулись за ним по пятам. Совершенно сбитый с толку Питер спрашивал себя, уж не рехнулся ли часом Мак–Намара. Наконец произошло то, чего и следовало ожидать. Перед Малькольмом, скрестив руки, вырос полисмен, тот самый, с которым он уже имел дело в начале прогулки.

— Пожалуйста, прекратите!

— Вы не любите «Берега Аргайла», старина?

— Поверите ли вы мне, сэр, если я скажу, что ровно ничего не имею против Шотландии и шотландцев…

— Поздравляю, у вас хороший вкус, старина!

— …и что я был бы счастлив поехать в Прагинтул?

— Томинтул.

— Простите, сэр, в Томинтул.

— Вас встретят как почетного гостя, старина!

— Так вот, это доставит мне огромное удовольствие там, но не на улицах Лондона, где я должен регулировать движение!

— Да?

— И я буду бесконечно признателен, сэр, если вы скажете, долго ли еще собираетесь издеваться надо мной!

— Я?! Да вы мне очень нравитесь, старина!

— И вы тоже, сэр, очень мне нравитесь, поэтому прошу вас пойти со мной в участок, там мы сможем познакомиться поближе. Но, по правде говоря, не поручусь, что сержант Бредли любит игру на волынке…

— Услышав, как я играю, он ее полюбит, старина!

Попросив коллегу заменить его, полисмен направился в ближайший полицейский пост вместе с шотландцем, который возглавлял процессию, продолжая играть «Эль–Аламейн». Что касается Дэвита, то он тщетно пытался понять, уж не попал ли он случайно в какой–то совершенно безумный мир. Считая излишним следовать за любопытствующими в полицию, где его могли бы узнать, Питер поспешил в «Гавайскую пальму».

Без всякого нетерпения ожидая возвращения Мак–Намары, Дункан пытался растолковать Патриции Поттер свою точку зрения.

— Вы просто разочаровываете меня. Патриция! Неужели вы действительно вообразили, что я могу отпустить вас с этим идиотом? Я слишком дорожу вами, милая!

— И к тому же я чересчур много знаю о ваших делишках…

Джек бесстрастно кивнул.

— Вы и впрямь знаете слишком много, чтобы я позволил вам состариться в компании кого–то другого.

— То есть пока я вам не надоем…

— Вы совершенно правы. Видите, как прекрасно мы понимаем друг друга? Разве это не лучшее доказательство, что мы созданы для этого союза?

— Вы негодяй!

— Забавно, что вы так и не избавились от старомодных выражений!

— Значит, моя жизнь, мое счастье — все это не имеет значения? И я должна от всего отказаться в двадцать три года?!

— Только не пытайтесь заставить меня поверить, будто внезапно открыли в себе призвание пасти овец!

— Нет, это нормальное желание вести честную жизнь с хорошим парнем.

— Противно слушать, до какой степени вы лишены честолюбия! Неужели вы могли всерьез увлечься этим громилой в юбке?

— И что с того?

— А то, что вы даете мне лишний повод поскорее от него избавиться.

Патриция в ужасе вскочила.

— Но вы же не…

— Сидите спокойно, дорогая!

Она бессильно упала в кресло.

— Скажите, Джек, вы ведь не убьете его?

— Убью.

— Но почему? За что?

— Потому что он тоже слишком много знает о том, что вы называете моими «делишками». Я даже расскажу вам, как я это сделаю. Судите же, как я вам доверяю! Завтра Дэвит устроит так, чтобы он вошел в эту комнату первым, и…

Дункан вытащил из ящика стола пистолет с глушителем.

— Эта игрушка рассчитана только на один выстрел, но я хороший стрелок, и одной пули хватит. Самым сложным будет убрать этот огромный труп.

— Вы чудовище!

— Я просто практичен, дорогая. Кроме того, уверен, что вы забудете о своем негодовании, как только я преподнесу вам норковое манто… Поразительно, до чего быстро мех этого зверька успокаивает самую мстительную память! Разумеется, если вам взбредет в голову попытаться воспрепятствовать моим планам, придется принять против вас крайние меры, и мне будет жаль…

Патриция хотела было возразить, но Дункан жестом заставил ее молчать. И тут на лестнице послышались шаги. Вскоре вошел совершенно запыхавшийся Дэвит. Дункан и Патриция удивленно наблюдали, как он переводит дыхание, не в силах сказать ни слова.

— Где шотландец? — спросил Дункан.

— В полиции!

— Черт возьми, все–таки замели?

— Нет.

— Так почему же его взяли?

— За то, что играл на волынке посреди Шафтсберри–авеню!

— Вы что, смеетесь надо мной?

Питер обрисовал невероятную сцену, разыгравшуюся у него на глазах. Когда он закончил рассказ, Дункан, не обращаясь прямо ни к кому из присутствующих, задумчиво проговорил:

— Что бы это могло значить?

— Да это просто какой–то чокнутый! Так я и знал, что этот придурок навлечет на нас неприятности!

— Помолчите, Питер, и подумайте хорошенько, прежде чем говорить. Если бы он нес героин, можно было бы подумать, что он нарочно привлек к себе внимание полиции. Ведь за это полагается огромная премия!

— Вот именно.

— Но в пакете же не было героина, и шотландец это знал!

— Так зачем же…

— Другое предположение: он нарочно попадает в полицию, чтобы на нас донести… но опять–таки не вижу, что он на этом выгадает сегодня, тогда как завтра…

— Так что же мы будем делать, патрон?

— Подождем.

— Но вдруг…

— Это мы узнаем, когда появится полиция.

— Нечего сказать — в самое время!

— Нет, Дэвит, время на этом остановится, и мы закончим наши земные приключения здесь — и вы, и я, потому что, представьте себе, у меня нет ни малейшего желания снова вкусить тюремных наслаждений.

— У вас — нет, но у меня…

Дункан вытащил пистолет и спокойно навел дуло на своего приспешника.

— Моя судьба будет вашей, Питер, независимо от того, нравится вам это или нет.

И, повернувшись с улыбкой к Патриции, Дункан добавил:

— Не рассчитывайте, что я оставлю вас одну, дорогая. Пожалуй, вы и в мире ином мне пригодитесь.

Телефонный звонок взорвал царившее в кабинете напряжение. Джек взял трубку левой рукой.

— Да? Прекрасно!.. Он один? Тогда пусть поднимется.

Повесив трубку, Дункан объявил:

— Мистер Мак–Намара, краса и гордость Томинтула, прибыл… в одиночестве…

Все замолчали, но чувства были настолько напряжены, что в наступившей тишине каждый ощущал приближение шотландца задолго до того, как на лестнице послышались его шаги. Наконец тяжелая поступь Малькольма, чуть приглушенная толстым ковром, стала слышна отчетливо. Дункан, Дэвит и Патриция застыли, устремив глаза на дверь. Дверь распахнулась, и на пороге показался Малькольм Мак–Намара.

— Что случилось? — спросил он, увидев бледные, напряженные лица. При этом у него был такой огорошенный вид, что все трое облегченно вздохнули.

— Вы один? — поинтересовался Дункан.

— Один? Что за вопрос? А кого бы вы хотели, чтобы я с собой прихватил? Вот, держите ваш бесценный пакет. Могли бы предупредить, что там конфеты. По вашей милости я выглядел в полиции круглым идиотом! Фараоны катались со смеху, они, видите ли, не думали, что шотландцы питаются леденцами, как лондонские ребятишки! Я даже чуть не рассердился, потому что, понимаете ли, должен же быть этому какой–то предел!

Из всех присутствующих, кажется, только Дэвит не поверил в искренность шотландца.

— Какого черта вам понадобилось дуть в эту чертову трубку посреди проспекта? Вы не нашли бы ничего лучшего, если бы очень хотели попасть в полицию!

— Но я и в самом деле хотел туда попасть, старина!

Питер выругался и хотел было излить все накопившееся негодование на голову Малькольма, но Дункан велел ему замолчать.

— На сегодня мы вас слышали достаточно, Дэвит!.. Мистер Мак–Намара, мисс Поттер и я будем счастливы выслушать ваши объяснения.

Шотландец опустился в кресло и в первую очередь обратился к Патриции:

— Еще двадцать четыре часа, детка, — и мы мчимся в Томинтул!

К великому удивлению Мак–Намары, Патриция разрыдалась. Он встал, подошел к ней, ласково положил руку ей на плечо и спросил:

— Вы чем–то расстроены, детка?

Эта сцена страшно действовала Дункану на нервы, и он с нетерпением ждал, когда же пролетят эти сутки и можно будет наконец отвести душу, раз и навсегда уничтожив эту сентиментальную гориллу. Да и Патриция свое получит! Тем временем Питер, от внимания которого ничего не ускользало, чувствовал себя на вершине блаженства.

Спокойный голос Малькольма, как покровом, окутывал Патрицию, и она вдруг почувствовала себя в безопасности. Девушка уже готова была все ему рассказать, но встретилась глазами с Дунканом и прочла в его взгляде готовность немедленно убить обоих, поэтому лишь устало пробормотала:

— Нет, уверяю вас… ничего не случилось… это нервно…

— Когда вы будете в Томинтуле…

Тут Дункан потерял свое обычное хладнокровие и грохнул кулаком по столу.

— Черт бы побрал все на свете! — заорал он. — Сейчас не время нашептывать нежности мисс Поттер, Мак–Намара. Я задал вам вопрос и прошу на него ответить, да побыстрее!

Шотландец медленно подошел к столу Дункана и, внимательно посмотрев Джеку в лицо, спросил:

— Вы что, старина, тоже страдаете нервами, а?

Дункан побледнел, что означало ту запредельную степень бешенства, когда он переставал отвечать за свои поступки, и Патриция испугалась, что, окончательно потеряв самообладание, бандит выстрелит в ничего не подозревающего Малькольма. К счастью, в ту долю секунды, которая отделяла вопрос шотландца от движения, необходимого Дункану, чтобы выхватить пистолет, Мак–Намара снова благодушно заговорил:

— Сказать по правде, старина, я малость волновался… Мне кажется, эти лондонские фараоны как будто слишком мной интересуются… Ну я и сказал себе, что завтра, когда понесу настоящий пакет, могу попасть впросак… вот и решил перенести это дело на сегодня.

— Зачем?

— Я подумал, что самое опасное место — на подступах к Сохо, и не ошибся, верно?

— Согласен.

— Идея была такая: мой вид и так привлекает внимание фараонов, а уж если я на улице заиграю на волынке — меня точно загребут. Там меня примут за последнего олуха, а я буду вести себя так, чтобы они открыли пакет. Все так и вышло. Как же они потешались надо мной, старина! Зато теперь никому в голову не придет меня заподозрить, наоборот — меня жалеют и очень дружелюбно ко мне настроены. Значит, завтра, когда я буду проходить мимо, полицейские подумают: «Глядите–ка, опять этот дурень шотландец!» — и если я не стану играть на волынке, то спокойненько пронесу у них под носом сверток. Я даже не удивлюсь, если мне скажут что–нибудь приятное!

— Я думаю, Питер, — обратился Дункан к Дэвиту, — вам стоят поучиться у нашего друга стратегии и тактике.

И, снова повернувшись к шотландцу, хозяин «Гавайской пальмы» заметил:

— А знаете, Мак–Намара, вы удивительно предприимчивы!

Малькольм самодовольно усмехнулся:

— В Томинтуле, если что не так, за советом всегда приходят ко мне. То есть — ясное дело — те, у кого хватает на это мозгов!

Вернувшись в «Нью Фэшэнэбл», где, несмотря на смерть Блума, все шло своим чередом, Мак–Намара увидел Эдмунда. Тот, видимо, был так сильно чем–то расстроен, что пытался утопить огорчение, беззастенчиво поглощая виски покойного хозяина гостиницы. Шотландцу без труда удалось вызвать его на задушевный разговор, тем более что старик — то ли под действием винных паров, то ли от сильных переживаний — и сам был склонен к излияниям.

— Жизнь — пресволочная штука, даже черт знает какая сволочная штука, сэр, если хотите знать мое мнение. — Вот только что приходил паренек… совсем еще зеленый… и, похоже, когда–то был вполне порядочным… Господи, как противно! С ним была жуткая истерика, хуже — припадок.

— Что это на него нашло?

— Он узнал, что Сэм помер.

— Родственник?

— Нет, клиент.

Шотландец недоверчиво взглянул на собеседника.

— Ну это вы загнули, старина! Неужели вы будете уверять меня, что постояльцы так любили Блума…

— Да нет же! Для Сэма гостиница была только вывеской, а на самом деле он торговал наркотиками. Понимаете? И этот сегодняшний паренек — наркаш.

— Как же он не знал о смерти Блума? Все газеты только об этом и пишут…

Эдмунд хихикнул.

— Наркоману чихать на газеты, сэр. Наркоман живет только ради наркотиков, а все остальное, простите за выражение, сэр, его не колышет! Как он меня умолял, этот парень, как плакал! Думал, это я прибрал запасы Сэма… но я лучше подохну, чем дотронусь до этой гадости. — Помолчав, Эдмунд добавил: — Три года назад меня мучил артрит, я попробовал — и стало легче, а потом очень быстро привык. И вот однажды я увидел, как одного типа кумарило… Страшное зрелище, сэр… Я не хотел, чтобы со мной случилось то же самое… вот и пошел к доктору Эдэмфису…

— Это еще кто такой?

— Святой человек, сэр. Он почти никогда не берет денег за консультации, по крайней мере у тех, кому нечем платить. Он уже много лет лечит наркоманов… потому что наркотики убили его дочь. И много есть таких, кто хотел бы, чтобы он умер как можно скорее, но полиция его защищает, и торговцы знают, что посягательство на доктора Эдэмфиса обойдется им очень дорого… только поэтому ему и удастся продолжать работать на Бродвик–стрит. Очень хороший человек, сэр. Потому что те, кто торгует наркотиками, по мне — самые подлые мерзавцы на свете.

На следующий день Мак–Намара в назначенный час явился в кабинет Дункана. Хозяин «Гавайской пальмы», видимо, пребывал в самом хорошем расположении духа. Патриция же, наоборот, не могла скрыть глубокой грусти.

— Ну, Мак–Намара, вы готовы?

— Я всегда в отличной форме, старина!

— Тем лучше! Все пойдет по вчерашнему сценарию… Я было хотел предложить вам другой маршрут, но уж очень мне понравился номер с волынкой на Шафтсберри–авеню. По–моему, вы это весьма ловко придумали. А следовательно, нет никаких причин менять маршрут. Конечно, в случае чего, Дэвит вас прикроет… Желаю удачи! Возвращайтесь с пакетом — и можете собирать чемоданы в Томинтул.

— С Патрицией?

— Разумеется, с Патрицией!

Она больше не могла терпеть эту наглую ложь. Надо было во что бы то ни стало крикнуть, предупредить Мак–Намару, что Дункан не только никогда не собирался отпускать ее, но и его самого убьет, как только получит свой проклятый пакет.

— Малькольм, не ходите! Они хотят…

Дункан набросился на девушку и, схватив за руку, резко встряхнул.

— Берегитесь!

Патриция поняла, что уже не сможет превозмочь панический ужас, который ей внушал Джек, но в душе надеялась, что Малькольм, получив предупреждение, будет осторожен. Но он, по всей видимости, счел это обыкновенной женской истерикой и только и сказал Дункану:

— Не надо обращаться с ней так грубо, старина, мне это не нравится…

— Пат всегда слишком нервничает перед серьезными операциями.

Мак–Намара доверчиво улыбнулся Патриции и, глядя на ее залитое слезами лицо, проговорил:

— Не стоит так терзаться… мне ничто не грозит, мы еще увидимся, детка…

Все произошло так, как и было задумано. Малькольм уже подходил к доку, когда услышал:

— Эй, кузен!

Обернувшись, он увидел на пороге кафе вчерашнего матроса. Тот делал ему знаки. Шотландец подошел. Матрос по–приятельски похлопал его по плечу.

— Я выбрался на берег раньше обычного. Выпьем?

— Если вы угощаете!

Матрос захохотал.

— Ну и чертов же вы шотландец! Даже больше, чем я! Пошли!

Они отправились в бар и, облокотившись на стойку, стали беседовать о родных краях, потом матрос, как и накануне, на минутку отлучился, вернулся со свертком и положил его на стойку рядом с Мак–Намаром. Оба шотландца выпили и распрощались. Малькольм взял под мышку сверток. Дэвит, спокойно стоя на улице, ждал его появления. Когда тот вышел, Питер зашагал следом, стараясь, однако, держаться на почтительном расстоянии, чтобы не привлекать внимания.

На углу Шафтсберри–авеню движение регулировал тот же полисмен. При виде Мак–Намары он широко улыбнулся. Шотландец подошел к нему.

— Сегодня я без волынки! — сказал он.

— Вы очень здраво рассудили, сэр!

Указывая пальцем на сверток под мышкой Малькольма, полисмен лукаво спросил:

— Опять леденцы, сэр?

— Люблю сладкое.

— Похоже, это идет вам на пользу, сэр.

Во время этого диалога Дэвит обливался холодным потом. Надо же набраться наглости сунуть под нос «бобби» десять кило героина! Питер снова смог дышать спокойно лишь после того, как, распрощавшись с полисменом, шотландец свернул на Дин–стрит. Дэвит ускорил шаг и догнал Малькольма на повороте Олд Комптон–стрит.

— Программа меняется, Мак–Намара.

— Вот как?

— Дункан ничего не сказал вам об этом из своей всегдашней недоверчивости… Мы встретимся в Хаунслоу, у перекупщика. Джек нас уже ждет.

— А как мы туда попадем?

— Не беспокойтесь, все предусмотрено.

В этот момент рядом с ними у обочины затормозила машина.

— Вот это точность, а, Питер? — сказал шофер, подмигивая Дэвиту.

— О'кей, Джим.

Дэвит пригласил шотландца в машину и сам уселся рядом.

— Вперед, Джим, да побыстрее, но все–таки не нарушай правил — сейчас не время привлекать внимание легавых.

Машина покатила на запад, и Дэвит больше не раскрывал рта. После Чисвика поехали вдоль Темзы к Кью–гарденс, потом, свернув с лондонской дороги, въехали в Сайон–Парк. Питер неожиданно приставил револьвер к боку удивленного Мак–Намары.

— Что это с вами?

— Со мной? Ничего! А вот с вами точно случится, если сейчас же не отдадите мне пакет! Притормози, Джим…

Шотландец все не мог прийти в себя от изумления.

— Но… но Дункан мне сказал…

— Плевать на Дункана! А ну живо! Или я стреляю!

— Патриция…

— Не дергайтесь из–за нее, все равно Дункан ни за что не отпустил бы девчонку! Так отдадите пакет, или мне самому забрать его у покойника?

— Неужто вы и вправду пойдете на такое?

— Еще бы! Честно говоря, вы мне противны, Мак–Намара!

— Да? Вот забавно–то как, потому что и вы тоже ни чуточки мне не нравитесь… Вы напомнили мне Брайана Мак–Коннота… тот тоже как–то попытался взять у меня то, что ему не принадлежало…

— И что же?

— Ну… — И тут, вытаращив глаза, шотландец завопил что есть мочи: — Осторожно, грузовик!

Думая, что хорошо изучил характер противника, Дэвит попался на эту удочку и на долю секунды ослабил бдительность. Этого оказалось достаточно, чтобы великолепный апперкот надолго избавил его от тревог и волнений — от боли Дэвит потерял сознание. Шофер, все еще под впечатлением ложной тревоги, не успел прийти в себя, как почувствовал, что ему в затылок упирается дуло пистолета. От ужаса он начал заикаться:

— Ч–ч–что… п–п–происходит?

— Просто–напросто на вашем месте, старина, я бы вернулся в «Гавайскую пальму»… Если по дороге нас остановит полиция и найдет в машине эту кучу героина, то меня засадят так надолго, что я предпочту умереть. Но сначала пристрелю вас. Понятно?

— Конечно–конечно… а могу я спросить… у вас нервы в порядке?

— В полном, а что?

— Слава Богу! Курок спускается так легко…

После того как Мак–Намара и Дэвит ушли, Дункан практически не разжимал зубов. Он ограничился тем, что пригрозил Патриции:

— Вы пытались предупредить своего шотландца, дорогая, а тем самым — предать меня. Как я отношусь к подобным действиям, вам должно быть известно. В наказание Тарзан из Томинтула умрет у вас на глазах. И имейте в виду: вздумаете кричать — он только скорее сюда войдет. Что вы хотите, дорогая, он обладает всеми достоинствами романтического героя, этот ваш возлюбленный!

А потом наступила тишина. Тяжкая, напряженная тишина, в которой Патриция тщетно пыталась найти способ предупредить Малькольма об опасности. Но она даже не представляла себе, как за это взяться, тем более что этот большой ребенок отказывается верить в существование зла. «Мы еще увидимся, детка», — вот и все, больше он ничего не мог сказать, так и не понимая, что как раз увидеться–то им больше не дадут. Дункан курил, не отводя глаз от циферблата. Когда время возвращения стало приближаться, он начал нервничать, а когда прошло — забегал из угла в угол. Еще через полчаса, не зная о прогулке, которую Дэвит заставил совершить Малькольма, Дункан взорвался:

— Провел! Провел меня, как школяра! Клянусь вам, Патриция, я из–под земли его выкопаю и заставлю расплачиваться дорого и мучительно!

— Вы о ком?

— О ком же еще, как не о Мак–Намаре?

— О Дэвите!

— С чего бы это вдруг?

— Потому что он вполне способен убить Малькольма и забрать пакет.

— Никогда он на это не решится.

— Разуверьтесь, Джек, он обещал мне сделать это, если я соглашусь с ним бежать.

Дункан недоверчиво посмотрел на девушку.

— Уж не пытаетесь ли вы, случаем, втереть мне очки? Смотрите, как бы это развлечение не обернулось для вас худо! А если говорите правду, то почему молчали раньше?

— Мне нет дела до ваших личных счетов.

— Дорогая Патриция, я приложу все усилия, чтобы вы горько пожалели о своей нелояльности. Можете на меня положиться! Что до Питера, то я этого мерзавца поймаю, куда бы он ни скрылся.

В это время они услышали, что около «Гавайской пальмы» остановилась машина. Дункан поспешил к окну и облегченно вздохнул, увидев высокую фигуру шотландца.

— Не знаю, на что вы рассчитывали, но вы осмелились солгать мне! — И с этими словами Дункан ударил Патрицию по лицу. Девушка едва сдержала стон. — Это еще цветочки по сравнению с тем, что вас ждет! А пока можете извиниться перед Питером, когда я покончу с шотландским приматом.

Дункан уселся на стол, вытащил пистолет, примерил к правой руке и стал ждать Мак–Намару и Дэвита, успешно завершивших миссию.

— Осторожно, Малькольм, он… — вскрикнула Патриция.

Дверь шумно распахнулась, и Дункан выстрелил. Он действительно хорошо умел целиться, и Дэвит, с пулей в сердце, рухнул лицом вниз. Мак–Намара опустился на колени рядом с Питером и, осмотрев тело, сказал:

— Вот, значит, как… старина, вы его убили…

Дункан никак не мог опомниться. Какого черта Дэвит вошел первым? Малькольм положил на стол сверток с героином.

— Берите свой пакет.

Джек не знал, как ему себя вести. Поскольку он понятия не имел о попытке Питера обокрасть его, получилось, что он прикончил своего ближайшего помощника ни за что ни про что. И с шотландцем голыми руками не справишься — надо идти за другим оружием. Дункан уже собирался всерьез заняться этим вопросом, как вдруг Патриция налетела на Малькольма:

— Зачем вы отдали ему героин? Вы что, не знаете, для чего он нужен? Неужели вы и в самом деле настолько наивны? Или вы такой же бессовестный негодяй, как он?

Дункан кинулся на нее, изо всех сил ударил по лицу и вцепился в горло:

— Шлюха! Грязная шлюха! — орал он. — Уж я–то заставлю тебя замолчать!

Патрицию уже начало сильно раздражать бездействие Мак–Намары, как вдруг комнату заполнили звуки волынки. Сбитый с толку, Джек оставил девушку в покое и обернулся к шотландцу. Тот во всю силу легких раздувал меха. Это было и гротескное, и завораживающее зрелище: громадный детина, играющий на волынке над бездыханным трупом. Хозяин «Гавайской пальмы», вне себя от ярости, бросился к Малькольму и вырвал у него из рук инструмент.

— Вы совсем спятили?

— Я? С чего вы взяли?

— Зачем вам понадобилось музицировать в такой момент?

— У нас в Томинтуле всегда играют «Полковник вернулся домой», когда кто–то должен умереть.

— Оставьте свои дикие выходки для Томинтула, если, конечно, вам удастся туда вернуться. — И, указывая на Дэвита, добавил: — В любом случае для него это слишком поздно.

— А я вовсе не для него играл, старина.

— Тогда зачем же?

— Я играл вам.

— Мне?

— Да, вам. Потому что сейчас я вас убью, старина.

— Что вы несете? Может, больны?

— Видите ли, у нас в Томинтуле, если кто–то имел наглость поднять руку на вашу возлюбленную, долг чести — убить наглеца. А я люблю мисс Поттер.

— Думаете, меня это очень волнует, кретин несчастный…

Мак–Намара одним прыжком оказался рядом с Дунканом и схватил его за горло. Джек отчаянно пытался разжать душившее его кольцо, но безуспешно… Наклонившись над ним, шотландец зашептал:

— Патриция рассказала мне о той девушке… и о полицейском… которых Дэвит убил по вашему приказу… и еще рассказала, что вы заставляли ее переносить… так вот, значит, старина, рано или поздно за все приходится платить…

Эта сцена сначала парализовала Патрицию, но, очнувшись от оцепенения, она тут же повисла на руке Мак–Намары.

— Только не вы, Малькольм, только не вы! Я не хочу, чтобы вы тоже стали убийцей! Ради любви ко мне бросьте его!

Он, не выпуская жертвы из рук, улыбнулся девушке.

— Вы и вправду хотите, чтоб я его отпустил?

— Умоляю вас!

— Ладно…

Шотландец разжал руки, и Дункан опустился на ковер. Патриция попыталась привести его в чувство.

— Не думаю, что у вас это выйдет, — заметил Мак–Намара.

— Почему?

— Да я, как–то сам не заметив, должно быть, слишком сильно нажал и, кажется, слегка свернул шею…

— Значит, Джек…

Мак–Намара кивнул.

— Мертвее некуда.

И он, все так же невозмутимо, снял перчатки.

— А теперь, детка, мы можем ехать в Томинтул.

Патриция была в полной прострации, она не могла взять в толк, как получилось, что из троих мужчин, разговаривавших в этом кабинете несколько часов назад, в живых остался один Малькольм, а ведь он–то и должен был умереть… Девушка смотрела на шотландца почти с неодобрением. Такой сильный, такой спокойный, такой по–детски наивный… ребенок, убивающий, сам того не замечая…

— Малькольм… Почему?..

— Но ведь он вас ударил, а это, детка, мне, понимаете ли, не по нутру… даже совсем не по нутру…

Патриция ломала голову, как бы получше растолковать этому слишком большому младенцу, что убийство — страшное дело, но тут в дверь робко постучались, и неуверенный голос Тома спросил:

— Я не нужен вам, патрон?

Шотландец, не говоря ни слова, прижался к стене, а Патриция, все еще в шоке, была не в состоянии сосредоточиться на чем–либо, кроме только что пережитого. Том, явно удивленный, что никакого ответа не последовало, осторожно приоткрыл дверь и просунул в комнату сначала голову, а потом и плечи.

— Вы тут или нет, па…

Слова замерли на губах швейцара, когда он увидел тела Дункана и Дэвита, но отскочить и захлопнуть дверь не успел.

— Бо–бо–боже милостивый! — пробормотал Том и почувствовал, что взлетает. Позже он рассказывал, что подумал, не ураган ли начался в кабинете Дункана.

— Вам надо успокоиться, старина, — ласково сказал Мак–Намара, усаживая швейцара в кресло.

Тот, однако, никак не мог обрести желанное равновесие и взирал на Малькольма глазами, полными ужаса.

— Вы и… и меня тоже… убьете…

Гигант добродушно расхохотался, и этот смех лучше любых слов успокоил Тома.

— Дэвита застрелил Дункан… а я чуть крепче, чем надо было, сжал горло Дункана, когда тот колотил мисс Поттер.

— Совсем чуть–чуть, да?

— Видно, он оказался более хлипким, чем я думал.

— Да… похоже, что так…

Мак–Намара налил швейцару бокал виски, и тот залпом осушил его.

— Так что же все–таки тут произошло?

Малькольм доверчиво рассказал, как матрос со «Звезды Индии» передал ему сверток с героином, как Дэвит попытался этот сверток у него украсть, как Дункан расставил тут ловушку и какая произошла после всего этого свалка. Когда он замолчал, Том задумчиво проговорил:

— В конце концов, вы только защищали свою жизнь.

— Вот именно.

— Но героин? Где он?

— Да вот — на столе лежит!

Швейцар дрожащей рукой погладил сверток.

— И что вы собираетесь…

— Мы сдадим его в полицию, — быстро вмешалась мисс Поттер. — Правда, Малькольм?

— Конечно…

Том взвесил на руке сверток.

— Здесь тысячи и тысячи фунтов… это обеспечило бы нам хороший доход до конца жизни…

— Об этом я и не подумал!

— Нет, нет! — взмолилась Патриция. — Подумайте, сколько несчастья принесет этот героин! Если вы действительно меня любите, Малькольм, то никогда не сделаете такую подлость!

Мак–Намара глубоко задумался.

— Тысячи фунтов… можно было бы купить немало овец… Леонард Кент хочет продавать свою ферму, а она чертовски здорово оборудована…

— Если вы продадите этот героин, Малькольм, вы меня больше не увидите.

Шотландец нежно улыбнулся девушке.

— Да нет, нет, я увезу вас в Томинтул, Патриция… Но, Том, я же никого не знаю, кому можно продать эту гадость.

— Не тревожьтесь об этом… я беру все на себя, и, коль скоро вы согласны, мы станем богачами!

— Думаю, что согласен, Том.

И в ознаменование только что заключенного договора шотландец взял волынку и заиграл «Песню Моны». В это время Патриция, упав в кресло, горько оплакивала свои несбывшиеся мечты. Теперь уже никто и никогда не вытащит ее из этой среды, которая затягивает хуже болота.

Глава VI

Инспекторы Блисс и Мартин все меньше понимали поведение своего шефа, суперинтенданта Бойланда. Хуже всего было то, что он слушал их рапорты так, будто совершенно нс принимал всерьез. Первым не выдержал вспыльчивый Блисс.

— Но в конце–то концов, супер, мы следили за шотландцем днем и ночью. Мы видели, как он пришел в Дроу–док, встретился с матросом со «Звезды Индии» и как они вместе направились в «Разочарованный пират». Все это происходило под пристальным наблюдением Питера Дэвита, совершенно не подозревавшего, что мы не спускаем с него глаз. Мак–Намара вышел из бара со свертком, которого у него прежде нс было. А потом на Шафтсберри–авеню он принялся играть на волынке.

Суперинтендант засмеялся.

— Признайтесь, Блисс, этот парень — большой оригинал!

— Оригинал или нет, супер, но в первую очередь он торговец наркотиками. А меня, извините, все, что связано с этим делом, ничуть не смешит!

— Не надо нервничать, инспектор.

— Стараюсь, супер, но это нелегко… Наконец, его привели на пост, шотландец повел очень хитрую игру, и в результате сверток развернули…

— Что же там было? — поинтересовался Бойланд.

— Леденцы.

Суперинтендант аж заплакал от смеха, а Блисс едва сдерживал готовое сорваться ругательство.

— Вы себе представляете, Блисс, весь или почти весь Ярд приведен в полную боевую готовность из–за этого любителя конфет!

— Согласен, шеф, но все это слишком дико и нелепо, чтобы тут не крылось что–нибудь очень серьезное! И мы с Мартином уверены, что в свертке, который Мак–Намара получил от матроса на следующий день, было кое–что совсем другое!

— Очень возможно.

Ошеломленные инспекторы переглянулись.

— Так мы его арестуем? — спросил Мартин.

— Нет.

— Но ведь все–таки, шеф…

— Нет, мистер Мартин, как я уже говорил, ваш шотландец меня нисколько не интересует.

— Но…

— Прежде всего мне нужны Дункан и Дэвит, а затем тот, кто их покрывает и снабжает наркотиками весь Сохо. Видите ли, джентльмены, я убежден, что Мак–Намара — лишь орудие в руках известных вам людей. Всему этому должно быть какое–то объяснение, и рано или поздно мы его найдем.

— Ну а пока что прикажете делать?

— Не спускать глаз с шотландца, а главное — внимательно следите за посетителями «Гавайской пальмы». Если шотландец и впрямь притащил из дока героин, то его попытаются распределить. Вот тут–то и настанет время вмешаться. Ах да, можете доставить себе небольшое раз влечение — арестуйте и допросите того матроса по всем правилам!

Том и Малькольм ушли. Им надо было как–то отделаться от трупов Дункана и Дэвита. Сидя одна в запертой «Гавайской пальме», Патриция мучительно раздумывала, как ей избавить Малькольма от искушения и спастись самой. Девушке было ясно, что для Мак–Намары продажа героина — только способ получше устроиться вместе с ней в Томинтуле и идиллические картинки будущего счастья совершенно скрывают от него всю гнусность такого способа зарабатывать деньги. Если она, Патриция, ничего не предпримет, то шотландец обрушит на свою голову месть банды, промышляющей наркотиками, а это куда страшнее, чем попасть в полицию. Видимо, дурачок–горец даже представить не может, что убийцы доберутся до него и в Томинтуле! Но что делать? Проблема казалась неразрешимой, и, когда вернулись мужчины, Патриция так и не нашла выхода.

Мак–Намара ночевал, как обычно, в «Нью Фэшэнэбл». Утром его сон нарушил Эдмунд. Он сказал, что шотландца зовут к телефону, имени не назвали, но сказали, что звонят от Дункана. Малькольм, даром что шотландец, никак не верил, будто покойники пользуются телефоном для связи с живыми. Сильно заинтригованный, он спустился вниз и подошел к кон горке, где стоял единственный на всю гостиницу телефон.

— Мак–Намара слушает.

— Из каких краев вы приехали, мистер Мак–Намара?

— Из Томинтула, а что?

— Что вы пили в «Разочарованном пирате»?

— Вам какое дело?

— В ваших же собственных интересах — ответить мне, мистер Мак–Намара.

— Допустим… я пил мятную настойку.

— Теперь мне ясно, мистер Мак–Намара, что я ищу именно вас.

— Ищете меня?

— Да, чтобы сообщить, что нам все известно насчет Дункана и Дэвита.

— Вы их родственник?

— Нет, они были в моем подчинении, и это куда серьезнее…

— Для кого?

— Да для вас же, мистер Мак–Намара.

— Это еще почему?

— Потому что благодаря вам эти джентльмены получили одну вещь, принадлежащую нам, и эта вещь стоит очень дорого… Очень дорого, вы слышите меня, мистер Мак–Намара? Гораздо дороже, чем жизнь двух–трех людей.

— Трех?

— Третьим можете стать вы, мистер Мак–Намара.

— А знаете что, старина, я ведь не кисейная барышня!

— Нам это известно, мистер Мак–Намара, но и мы тоже не мальчики. И все же мы считаем разумным оплатить риск, которому вы подвергались… и не станем возражать, чтобы вы получили… допустим, половину комиссионных, полагавшихся Дункану. Согласны?

— Очень уж вы торопитесь… Во–первых, кто вы такой? Хозяин Дункана?

— Скажем, я его представитель, мистер Мак–Намара. Приезжайте в «Стегхаунд» на Саттон–стрит и спросите мистера Лайонела Брауна. Я буду ждать.

— Когда приехать?

— Немедленно.

Прежде чем отправиться на Саттон–стрит, Малькольм привел себя в порядок и позвонил Патриции. Ему хотелось ввести девушку в курс дела, а заодно тщеславный шотландец был не прочь показать, что он был–таки прав и скоро станет самым богатым овцеводом в графстве Банф. Патриция умоляла его подумать, объясняла, что это наверняка ловушка, но тот только смеялся: еще никому не удавалось обвести вокруг пальца Малькольма Мак–Намару! Мисс Поттер поняла, что спорить бесполезно, и повесила трубку. Ей было ясно, что тот, кому подчинялся Дункан, не позволит себя обокрасть безнаказанно. По мнению Патриции, Малькольм шел на верную смерть… Но ведь она любит его и не хочет, чтобы он погиб! И вот тогда–то мисс Поттер побежала в Ярд, где, как она знала, любые сведения о торговле наркотиками не оставят без внимания. Она надеялась выторговать свободу своему большому младенцу из Томинтула, рассказав полицейским, где они могут найти героин.

Появление Мак–Намары в «Стегхаунде» вызвало некоторое оживление. Официант сразу подбежал принять заказ, но шотландец ответил, что желает видеть мистера Лайонела Брауна. Едва Малькольм произнес это имя, как, отодвинув официанта, перед шотландцем с легким поклоном возник джентльмен.

— Мистер Мак–Намара, я полагаю?

— Он самый.

— Лайонел Браун — это я. Вы позволите?

С этими словами Браун уселся напротив шотландца, заказал выпивку и, прежде чем начать разговор, подождал, пока их обслужат.

— Мистер Мак–Намара, позвольте вам заметить, вы очень нехорошо поступили с господами Дунканом и Дэвитом.

— Только с Дунканом, потому что Дэвита застрелил как раз Дункан…

— Мы в курсе дела… но эти джентльмены были не только нашими друзьями, они работали на нас… То, за чем вас посылали, принадлежит нам. Вы это понимаете?

— Почему это я должен верить вам на слово?

— Прошу прощения, мистер Мак–Намара, но вы будете глубоко не правы, затевая такую опасную игру.

— А я люблю опасные игры, мистер Браун.

— Следует ли из этого, что вы отказываетесь от предложения, сделанного мной по телефону?

— Я стану говорить только с самим хозяином!

— Но это невозможно!

— В таком случае товар останется у меня.

— Это ваше последнее слово?

— Последнее.

— Жаль…

В Ярде Патриция сказала, что хочет поговорить с начальником отдела по борьбе с наркотиками насчет «Гавайской пальмы». Ей повезло: ни Блисса, ни Мартина не оказалось на месте, и девушку проводили прямо в кабинет Бойланда. Суперинтендант встретил ее с изысканной любезностью.

— Вы из «Гавайской пальмы», мисс Поттер?

— Да.

— Значит, вас послал Дункан?

— Дункан умер.

— Вот как?

— И Питер Дэвит тоже…

— Ого–го! Да это настоящая бойня! Может, вы знаете убийцу?

— Да.

— Его имя!

— Малькольм Мак–Намара.

Бойланд изумленно присвистнул.

— Вернее, он убил только Дункана, но тот сам пытался убить его! — быстро проговорила Патриция. — А Питера Дэвита убил Джек.

— Расскажите мне всю эту историю по порядку, мисс Поттер.

И Патриция рассказала все: от прибытия Мак–Намара в «Нью Фэшэнэбл» и до свидания, назначенного шотландцу в «Стегхаунде». Попутно она призналась, что это Дэвит убил инспектора Полларда, Джанет Банхилл и Сэма Блума. Суперинтенданту пришлось много писать. Когда Патриция закончила рассказ, он спросил:

— Скажите правду, мисс Поттер, почему вы решили прийти ко мне?

— Я не хочу, чтобы они убили Малькольма!

— Так вы любите этого шотландца? — благодушно поинтересовался Бойланд.

— Да, а кроме того, я не желаю, чтобы он ввязывался в торговлю наркотиками… Я даже предпочла бы, чтобы его ненадолго посадили в тюрьму… Скажите, вы ведь не дадите ему большой срок?

— Только при условии, что мы арестуем его раньше, чем он успеет продать героин. К тому же, как ни грустно мне об этом говорить, но и вам самой придется отвечать перед законом…

— Это мне безразлично, лишь бы удалось спасти Малькольма и он вернулся в Томинтул!

— Мисс Поттер… а где героин?

— В моей комнате.

— Отлично. Благодарю вас за помощь… Да, кстати, а где тела Дункана и Дэвита?

— Не знаю. Их унесли Малькольм и Том, швейцар «Гавайской пальмы». Наверное, бросили в Темзу…

— Я тоже так думаю. Не очень–то это облегчит участь вашего шотландца! Единственное, чем вы можете смягчить сердца судей, — это не говорить ему ни слова о нашей беседе. Можете во всем положиться на нас: что бы ни случилось и что бы вы ни думали обо всем этом, не сомневайтесь — мы сделаем все возможное для спасения вашего Мак–Намары. Договорились?

— Я согласна.

— Тогда возвращайтесь домой, мисс Поттер, и не теряйте доверия к Скотленд–Ярду. Для нас Мак–Намара — мелкая дичь по сравнению с тем, кого мы пытаемся выследить уже много лет. Вы, конечно, не знаете, кто стоит во главе торговли наркотиками?

— Нет, к сожалению…

Вернувшись в «Гавайскую пальму», Патриция обнаружила там сильно взволнованного Малькольма. Он рассказал ей о своей встрече с Брауном. Патриция попыталась было вразумить Мак–Намару, но он твердо стоял на своем.

— Поймите же, дорогая, если мне удастся добраться до самого таинственного шефа, короля наркотиков, я смогу получить половину всех денег, и мы будем чертовски богаты!

— Разве что вас сразу не убьют!

— Ну, об этом и речи быть не может!

— Малькольм… нам не нужны эти деньги!

— Да ведь глупо же бросать на дороге целое состояние!

— Но этот героин отравит сотни людей…

— А почему я должен беспокоиться за чужое здоровье?

— Малькольм… я вас полюбила потому, что считала совсем другим… Но сейчас начинаю думать, что вы стоите не больше тех… Делайте, что хотите, но на меня больше не рассчитывайте! Я не поеду в Томинтул. Прощайте, Малькольм, мы больше не увидимся!

— Да нет же, нет…

— Никогда!

— А я так уверен, что мы еще увидимся, детка…

Патриция ушла, с силой хлопнув дверью. Как только она вышла из комнаты, шотландец позвал Тома и объявил, что, с его точки зрения, непосредственные переговоры с шефом Дункана сулят наибольшие выгоды. Швейцар одобрил план.

— Но как добраться до этого типа? Его же почти никто не знает!

— В этом–то вся штука…

— Среди мелких торговцев у меня полно приятелей, но все они зависели от Дункана — он их снабжал. Никакой надежды, что кто–то из них хотя бы подозревает, где искать большого босса.

Оба погрузились в мрачные размышления.

— В таком случае, — сказал наконец Мак–Намара, — придется действовать через этого Брауна, хоть мне это и не очень по душе.

— Мне тоже! Но что еще мы можем придумать?

— Есть у меня одна мысль, Том… Эдмунд, слуга в «Нью Фэшэнэбл», говорил мне о враче, который будто бы спасает наркоманов. Есть такой?

— Да, Эдэмфис.

— Раз этот тип много лет выслушивает исповеди наркоманов, может, есть какая–то надежда через него добраться до того, кого мы ищем?

— Сомневаюсь… иначе эскулап давно перебрался бы на тот свет. Но все–таки почему бы не попробовать?

Мартин и Блисс предстали перед суперинтендантом с таким торжествующим видом, что Бойланд чуть не рассмеялся.

— Ну, инспекторы, что нового?

Блисс принялся рассказывать:

— Мы арестовали этого матроса со «Звезды Индии». Он не стал очень упрямиться и в конце концов признался, что передал Мак–Намаре десять кило героина.

— Десять кило? Черт возьми!

— Вот–вот, шеф, более того, этот матрос любезно сообщил нам, по чьему приказу передал это сокровище шотландцу. Так вот, приказ передал Питер Дэвит, а действовал он, само собой, от имени Дункана.

— Интересно!

— Еще бы! На сей раз, шеф, я думаю, они у нас в руках, и мы сможем наконец отомстить за Полларда.

— И что вы предлагаете, мистер Блисс?

— Мы с Мартином, прихватив несколько человек, двинемся в «Гавайскую пальму» и для начала арестуем Дункана и Дэвита.

— Это невозможно.

— Но почему?

— Они оба умерли. Кстати, позвоните в речную полицию, Мартин, и попросите поискать в Темзе два тела.

Блисс и Мартин долго не могли прийти в себя от удивления. Первым обрел дар речи Мартин:

— А как они умерли, шеф?

— Мистер Дункан по ошибке пристрелил мистера Дэвита, а мистер Мак–Намара преспокойно задушил мистера Дункана, который грубо обошелся с мисс Поттер. Кажется, он даже простер свою любезность до того, что сыграл в честь мистера Дункана небольшой гимн на волынке, а уже потом прикончил. Этот шотландец необыкновенно деликатен… вы не находите?

Блисс, который был совершенно лишен чувства юмора, вскричал:

— Деликатен он или нет, а мы его арестуем по обвинению в убийстве и торговле наркотиками! Этого достаточно, чтобы отправить его на виселицу или за решетку до конца дней! Позвольте заметить, шеф, я первый обратил ваше внимание на этого шотландца!

— Признаю, мистер Блисс.

— А вы не дали мне его арестовать!

— Я и теперь не позволю вам это сделать, мистер Блисс.

— Что?!

— Наша единственная возможность добраться до главаря банды — этот шотландец. И я запрещаю вам чинить ему какие–либо препоны. Вы меня хорошо поняли, мистер Блисс?

— Согласен, шеф, но… потом?

— Потом вы его получите.

— Тогда мы ничего не теряем от небольшой отсрочки.

— Не сомневаюсь. Но сейчас вы должны приложить все силы и способности и ни на шаг не упускать из виду Мак–Намару. И никто, слышите, никто не должен этого заметить! Если вы провалите дело, я вам не завидую, джентльмены! Да, кстати, можете закрыть дела Полларда, Банхилл и Блума. Всех их убил Дэвит, но его больше нет…

Мартин, хоть и был скромнее своего коллеги, не сдержался:

— А вы… уверены в этом, шеф?

— У меня нет никаких оснований не доверять сообщению мисс Поттер.

— Так это она…

— Да, она. Ей пришлось присутствовать почти при всех событиях с начала и до конца.

— Но, шеф, с чего ей вдруг вздумалось нам помогать? Чтобы самой выпутаться?

— Нет, потому что она любит Мак–Намару.

Блисс захихикал:

— В свадебное путешествие они поедут в тюрьму!

— А еще — потому что мисс Поттер очень славная девушка, просто ей крепко не повезло.

— Ну да, как же!

— Видите ли, мистер Блисс, мне кажется, вы не совсем правильно понимаете роль полиции. Придется мне как–нибудь выбрать время и объяснить вам, что к чему. Но это будет в тот день, когда вы не испортите мне настроение, а значит, не сегодня!

Когда Мак–Намара вошел в кабинет доктора Эдэмфиса, врач подскочил.

— Черт возьми! Только не говорите, что вы больны!

— Успокойтесь, доктор, я отродясь не болел… когда имеешь дело с овцами, просто нет времени…

Врач не совсем уловил связь между здоровьем своего пациента и овечьим племенем, но как человек, привыкший к любым странностям, не стал спрашивать объяснений.

— Однако если вы ничем не страдаете, мистер…

— Мак–Намара. Малькольм Мак–Намара из Томинтула.

— Так чем я могу быть вам полезен, мистер Мак–Намара?

— Можно присесть?

— О, прошу вас! Извините… слушаю вас, мистер Мак–Намара.

— Говорят, доктор, вы особенно интересуетесь наркоманами и пытаетесь вылечить их, с тех пор как ваша…

— Прошу вас, мистер Мак–Намара, не говорите мне об этом… я пытаюсь забыть… хотя бы на работе… Что вы от меня хотите? Вы ведь, конечно, не наркоман?

— По счастью, нет… Просто у меня возникли кое–какие осложнения… даже очень серьезные… с теми, кто заправляет всеми этими делами в Сохо…

— Тогда будьте осторожны! Это люди, совершенно не ведающие жалости… не способные ни на какие человеческие чувства… Их интересуют только деньги!

— Вот в деньгах–то все и дело.

Врач удивленно воззрился на шотландца.

— Но я, право же, не понимаю, почему вы сочли необходимым…

— Я подумал, раз вы столько лет возитесь с наркоманами, то должны были бы узнать или угадать, кто ведет всю игру и с кем мне необходимо встретиться, чтобы обо всем договориться.

Эдэмфис покачал головой.

— Нет… я ничего не знаю. Больные верят мне и приходят за помощью только потому, что знают: я не стану пытаться выведать их тайны. Очень сожалею, мистер Мак–Намара, ко… если бы я знал имя человека, погубившего мою дочь, то давно убил бы его собственными руками!

Немного расстроенный неудачей, шотландец направился в «Гавайскую пальму» рассказать о своих злоключениях Патриции. Но молодой женщины там не было. Том сказал, что она недавно у шла, поговорив с кем–то по телефону. Узнав от Малькольма, что доктор Эдэмфис не смог сообщить им ничего нового, швейцар покачал головой.

— Так я и думал… что ж, кажется, нам не остается ничего другого, как принять предложение этого Брауна… Да! Все равно каждый из нас получит кругленькую сумму. Лучше не зарываться и остаться живыми!

Зазвонил телефон. Том снял трубку, послушал и подозвал Малькольма.

— Это вас.

— Кто?

— Понятия не имею.

— Кто говорит? — спросил шотландец.

— Это вы, мистер Мак–Намара?

— Да. А вы кто такой?

— Тот, кого вы ищете.

— Вы… хотите сказать… самый главный босс?

— Если вам нравится так называть меня, то да. Браун рассказал мне о ваших требованиях, они смехотворны, мистер Мак–Намара!

— Я так не думаю!

— Ну что ж, вы ошибаетесь.

— Это по–вашему!

— Вот что: ваши претензии так же смешны, как поход к этому болвану Эдэмфису! Вам следовало бы знать, что, если бы старому дураку было хоть что–то известно, мы бы давно его убрали… и очень быстро.

— Как Полларда? Как Блума? Как Джанет Банхилл?

— Вот именно.

Шотландец судорожно соображал. При всей своей самоуверенности он должен был признать, что нарвался на слишком крепких противников.

— Послушайте…

— Кажется, я только этим и занимаюсь, мистер Мак–Намара.

— Я согласен на предложение Брауна.

Малькольм услышал ехидный смешок.

— К несчастью, не согласен я.

— Да? И сколько вы предлагаете?

— Ничего!

— Вы что, с ума сошли?

— О нет, мистер Мак–Намара!

— В таком случае героин останется у меня.

— А у меня — мисс Поттер.

— Что?

— Вы прекрасно слышали. У вас — героин, у меня — мисс Поттер. Предлагаю простой обмен.

— А если я откажусь?

— Мисс Поттер отправится к Дункану и Дэвиту.

— Ваша взяла.

— Я всегда говорил, что шотландцы — самые разумные люди на свете. Сегодня в восемь вечера идите туда, где вы встречались с мистером Брауном. Закажите бокал стаута, выпейте половину и идите в туалет. Мистер Браун будет ждать и отведет вас ко мне.

— А как вы докажете, что это не обычная ловушка?

— Хотите послушать мисс Поттер?

И почти сразу же в трубке послышался взволнованный голос Патриции:

— Не думайте обо мне, Малькольм! Меня все равно убьют! Если вы придете, прикончат и вас тоже… Так не приходите же!

— Никто меня не убьет, Патриция… да и у вас тоже нет никаких причин умирать. Ведь должен же я отвезти вас в Томинтул!

— Ах, Малькольм, умоляю вас, очнитесь же, посмотрите на вещи реально! Нельзя быть до такой степени ребенком. Я люблю вас, Малькольм, и именно потому, что люблю вас, прошу: не приходите! Прощайте, Малькольм… прощайте, дорогой… будьте счастливы!

— Мое счастье — это вы, Патриция… И не волнуйтесь, мы еще увидимся, детка…

Трубку снова взял главарь банды:

— Я слушал ваш разговор с мисс Поттер, Мак–Намара. Не обращайте внимания на ее слова. Мисс Поттер испугана, и страх мешает ей соображать. Вы поступите правильно, не поддаваясь на уговоры.

— Ну если я что решил, меня не так–то просто сбить, а я твердо решил забрать у вас Патрицию.

— И вернуть мне пакет?

— Да.

— Отлично. Сейчас рядом со мной как раз сидит наш американский покупатель, и он бы очень рассердился, узнав, что зря пересек Атлантику. До вечера.

— До вечера.

Шотландец повесил трубку. Том нетерпеливо спросил:

— Ну?

— Все полетело к чертям!

— Как так?

— Они похитили мисс Поттер.

— Очень досадно, но какое отношение это имеет к нашему договору?

— Они вернут Патрицию только в обмен на героин.

— И вы согласились?

— А что я еще мог сделать?

— Вы заплатите мою долю?

— Где же я возьму кучу денег?

— По–вашему, честно, чтобы я разорился из–за какой–то девчонки, до которой мне вовсе нет дела?

— Том, старина, вы начинаете действовать мне на нервы…

— Вот несчастье–то…

Швейцар вытащил из кармана револьвер.

— Самые лучшие шутки — короткие, мистер Мак–Намара. Вас этому не учили в Томинтуле?

— Да, конечно… а разве вас не предупреждали, что играть с огнестрельным оружием опасно?

— Только не для того, кто держит это оружие в руках! А ну хватит паясничать, проклятый шотландец! Пошли за пакетом, и живо!

— А ведь вы мне нравились, Том…

— Ну а вы станете мне куда милее, когда отдадите героин.

— А Патриция?

— Это ваши личные дела. Как человек скромный, не стану в них лезть…

Один за другим они направились в комнату мисс Поттер. Малькольм подошел к постели.

— Вы могли бы и без меня найти этот пакет, старина.

— А где он?

— Под кроватью.

— Ну и ну! Прятать такое сокровище под кроватью! Все–таки вы чокнутый, честное слово! Ну? Чего вы ждете? Давайте пакет!

Мак–Намара наклонился. Том имел неосторожность подойти слишком близко, и Мак–Намара, опершись об изголовье, нанес ему резкий удар. Швейцар отлетел, вопя от боли. Почти одновременно шотландец прыгнул и сделал молниеносный прямой выпад правой. Том оказался в нокауте. После этого Мак–Намара связал его по рукам и ногам и только тогда принялся приводить в чувство.

— Мне всегда советовали держать ухо востро с шотландцами, — с горечью заметил швейцар, приходя в себя.

— Не стоит пренебрегать добрыми советами, старина.

Мак–Намара подхватил связанного противника и уложил на кровать.

— Вот так–то, старина, мисс Поттер вас освободит…

— А если она не придет?

— Значит, ни она, ни я уже не будем принадлежать этому миру.

— Думаете, меня это утешит?

Блисс передал суперинтенданту Бойланду запись телефонного разговора Мак–Намары.

— На сей раз, шеф, мы захватим их всех с поличным!

— Благодаря шотландцу.

— Да ведь…

— Это значит, мистер Блисс, что если бы этот парень не прибрал героин и не будь он влюблен в мисс Поттер, у нас не было бы ни малейшего шанса добраться до того, кто нас интересует и кого до сих пор никак не удавалось поймать.

— Но разве ж это повод простить Мак–Намаре попытку торговать наркотиками?

— Разумеется, нет.

— В таком случае, шеф, я согласен!

— Вы меня просто осчастливили, мистер Блисс.

— Если удастся накрыть всю компанию, мы обязательно поблагодарим шотландца, прежде чем надеть на него наручники.

Перед уходом из «Гавайской пальмы» Малькольм накормил и напоил пленника. Покончив с этой процедурой, он похлопал Тома по щеке.

— Самое лучшее для вас сейчас — это заснуть, старина. И не забудьте хорошенько помолиться, чтобы Небо помогло нам с мисс Поттер выпутаться из этой истории.

Открыв дверь «Стегхаунда», Мак–Намара громко возвестил: «Привет, это опять я!» Завсегдатаи ответили улыбками. Малькольм, как ему и было приказано, сначала заказал и выпил полбокала стаута, а уж потом с пакетом под мышкой пошел в туалет. Он не сомневался, что в это время хозяин «Стегхаунда» звонит главарю банды и сообщает, что все идет по плану. В туалете шотландец успел тщательнейшим образом вымыть руки и от души налюбоваться собственным отражением в зеркале — мистер Браун не торопился. Наконец он пришел.

— Здравствуйте, Мак–Намара! Вы были не правы, отказавшись от моего предложения. Надо полагать, жители Томинтула считают себя намного хитрее лондонцев?

— Всякое бывает, старина, разве нет?

Ни тот, ни другой (по крайней мере, так казалось) не заметили, что дверь одной кабинки приоткрылась, будто кто–то хотел взглянуть на них, сам оставаясь невидимым.

— Пойдемте, Мак–Намара?

— Куда?

— Туда, где находится мисс Поттер. Ведь вы этого хотите, не так ли?

— Следую за вами.

— Ошибочка, мистер, первым пойдете вы!

Они спустились в погреб «Стегхаунда», крепко пропахший пивом, пересекли его и очутились у крохотной дверцы, через которую шотландец протиснулся с превеликим трудом. За дверью открывался сначала коридор, затем шла лестница. Спутники поднялись наверх, и Мак–Намара понял, что они попали в другое здание. Классический, но всегда оправдывающий себя трюк! Наконец мужчины остановились перед дверью. Браун толкнул ее. И скова лестница, ведущая в подвал, а потом — сводчатый погреб, освещенный электрической лампочкой.

— Свидание назначено здесь, Мак–Намара, — объявил Браун.

— Где мисс Поттер?

— Терпение!

— Малькольм, вы все–таки пришли? — Шотландец обернулся. Перед ним стояла Патриция.

— Хэлло, дорогая! Неужели вы умеете проходить сквозь стены?

— Нет, к сожалению… меня втолкнули вот в ту дверь… Ох, Малькольм, почему вы меня не послушались?

— По–моему, я все сделал чертовски хорошо, разве нет?

— Но неужели вы не понимаете, что нас никогда не выпустят отсюда живыми?

— Почему? Я же отдал героин, а ведь этого они и хотели, кажется?

Патриция разрыдалась.

— Малькольм, бедный мой Малькольм, вы так никогда и не узнаете, что в Сохо нельзя жить, как в Томинтуле!

— По–моему, уж очень вы все усложняете, детка… Ну вот, мистер Браун, я кладу пакет на стол… а теперь мы с мисс Поттер уходим.

Браун улыбнулся:

— Боюсь, что это невозможно, мистер Мак–Намара. — Продолжая говорить, Браун отошел на два шага и выхватил пистолет. — Жаль, конечно, но мы не можем позволить вам смыться. Уж очень много лишнего вы знаете… Я вынужден взять на себя тяжелую обязанность застрелить вас обоих, а такая перспектива, можете поверить, не доставляет мне радости…

— И мне тоже…

— У вас, оказывается, есть чувство юмора!

— В Томинтуле, если уж заключают договор, то выполняют условия.

— К несчастью для вас, мы не в Томинтуле.

— Я уверен, что ваш патрон ничего не знает о…

— Ошибаетесь, Мак–Намара, Браун никогда не действует без моего приказа!

Шотландец посмотрел на человека, вошедшего через ту же дверь, что мисс Поттер, и остолбенел.

— Так… значит, это вы… тут хозяин!

— М–м–м… да.

— Ну, знаете, и крепкий же вы орешек, доктор Эдэмфис!

— Благодарю.

— Стало быть, вся эта история с вашей дочерью… враки?

— Не совсем… она оказалась умнее, чем ищейки из Ярда… и догадалась, что это я кручу всеми делами… и дурочка стала моей клиенткой, а я и не догадывался… хотела, видите ли, забыть, кто ее отец… слабый дух! А я не люблю ни слабых, ни наивных! Потому и отправлю на тот свет и вас, и мисс Поттер.

— Как того полицейского, о котором мне говорила Патриция? И ту девушку?

Эдэмфис довольно рассмеялся.

— Ярд далек от того, чтобы заподозрить доброго доктора, который бросается на помощь всем наркоманам и старается их вылечить… на самом деле я рассылаю их к своим людям… И этот Поллард притащился ко мне за поддержкой, чтобы меня же самого и поймать! Забавно, правда? Я сразу понял, что Банхилл расколется, а потому, как только шпик вышел, дал сигнал Дункану… вот и не стало ни Полларда, ни мисс Банхилл…

— Какая гнусность!

— Ну уж это мне совершенно безразлично, мистер Мак–Намара. Как и Браун, могу сказать, что необходимость вас уничтожить меня огорчает… потому что вы оказали мне большую услугу — и не только забрав из дока героин, но и устранив от дележа Дункана с Дэвитом. Жаль, что вы так любите мисс Поттер… грустно за вас и… за нее.

Эдэмфис тоже вытащил пистолет.

— Я прекрасно стреляю, Мак–Намара, вы не будете мучиться.

Патриция бросилась между доктором и Мак–Намарой.

— Убейте меня, доктор, но не его… он уедет в Томинтул, к своим овцам… вы о нем больше никогда не услышите…

— Невозможно, мисс Поттер, я слишком дорожу своей свободой!

Малькольм ласково отстранил молодую женщину.

— Спасибо, дорогая, но не волнуйтесь, он никого не убьет.

Эдэмфис прицелился.

— Как хорошо умереть, сохраняя иллюзии, Мак–Намара.

— Минуточку! — В подвал все через ту же дверь проскользнул еще один человек.

Эдэмфис раздраженно повернулся к нему:

— Что на вас нашло, О'Рурке?

— Да то, что я вовсе не желаю быть замешанным в убийстве.

Он вытащил пачку долларов в крупных купюрах.

— Вот деньги, док, гоните товар и дайте мне пять минут на то, чтобы смыться. Потом делайте что хотите.

Эдэмфис пожал плечами.

— Ладно… Мак–Намара, передайте пакет нашему заокеанскому гостю. Только без глупостей, иначе мы с Брауном стреляем!

Шотландец взял со стола сверток и протянул О'Рурке. Тот подошел и уже было потянулся за героином, но встретился глазами с Малькольмом. Американец как ужаленный с воплем отскочил.

— О Господи!

Все испуганно смотрели на него, не понимая, что случилось.

— В чем дело, О'Рурке? — рявкнул врач.

— И вы еще спрашиваете! Вам известно, кто этот тип?

— Овцевод из Томинтула, графство Банф.

— Ну и хороши же вы!.. Ваш овцевод — это Малькольм Мак–Намара, самый опасный из агентов отдела по борьбе с наркотиками!

На мгновение все пришли в замешательство, и шотландец этим воспользовался. Одним прыжком он кинулся на О'Рурке. Эдэмфис выстрелил, но пулю получил не Малькольм, а американец, и подвал огласил его отчаянный визг. Браун тоже собирался спустить курок, но его остановила автоматная очередь с лестницы. Послышался лаконичный приказ:

— Бросьте оружие, Эдэмфис, или вам конец.

Доктор, секунду поколебавшись, отбросил пистолет. И тут же подвал заполнили полицейские.

— Вы чуть не опоздали, Бойланд! — только и заметил, поднимаясь с земли, Мак–Намара.

Глава VII

— Значит, вы возвращаетесь в Томинтул, Малькольм?

— Конечно… и притом надеюсь, что вы больше не явитесь туда за мной. Хочу жить среди своих овец, и только.

— Для нашей службы это очень печально, но я не могу не одобрить ваше решение и даже вам завидую.

И шотландец стал прощаться со своим другом, суперинтендантом Бойландом.

— Надеюсь, вы оставите в покое мисс Поттер?

— Она уже вернулась к себе. У меня нет ни малейшего желания хоть чем–то огорчить будущую миссис Мак–Намара. Я правильно вас понял?

— В самую точку, старина!

Патриция вернулась в «Гавайскую пальму» в сопровождении инспектора Мартина — тот счел нужным прочитать девушке душеспасительную лекцию и, таким образом, проводил до самой комнаты, где и обнаружил приятный сюрприз в виде крепко связанного Тома. Инспектору оставалось лишь вызвать машину и сдать голубчика с рук на руки. Потом он помог мисс Поттер уложить и погрузить в такси чемоданы. Девушка собиралась поехать на Паддингтонский вокзал, сесть на поезд и отправиться в родной Уэльс. А полицейский после ее отъезда принялся за тщательный разбор бумаг Дункана. За этим занятием и застал его Мак–Намара.

— Где мисс Поттер?

— Уехала.

— Уехала?

— Да, прихватив чемоданы… по–моему, это навсегда.

— А вы случайно не знаете, в какую сторону?

Мартин улыбнулся.

— Паддингтонский вокзал… и, если память мне не изменяет, поезд на Свенси отходит только через полчаса.

Когда поезд тронулся, Патриция почувствовала комик в горле. Она вспомнила о своей прежней наивной мечте завоевать Лондон с помощью Дункана и о том, что еще только вчера верила, будто на свете существуют такие люди, как Малькольм… Патриция не собиралась плакать, но это оказалось сильнее ее. Сердясь на самое себя, девушка глотала слезы, шмыгала носом и никак не могла открыть сумочку. Неожиданно платок оказался у самых ее глаз. Не обращая внимания на такую странность, Патриция взяла платок и, промокнув глаза, пробормотала:

— Спасибо.

— Всегда к вашим услугам, мисс…

Этот голос… Патриция подняла голову. Перед ней, загораживая весь проход, стоял улыбающийся Мак–Намара.

— Вы?

— По–моему, дорогая, вы выбрали довольно странный путь, чтобы добраться до Томинтула!

— Я никогда не поеду в Томинтул!

— Досадно… я уже взял билеты, а шотландцы, дорогая, не любят швырять деньги на ветер. Мы выйдем в Хединге и вернемся в Лондон.

— Нет.

— Да.

Малькольм вошел в купе, поставил чемодан на сетку и уселся напротив мисс Поттер.

— Почему вы решили сбежать, Патриция?

— Я не хочу больше вас видеть.

— Но почему? Я думал, вы меня любите…

— Я любила не вас, а того овцевода, который всему и всем верил.

— Так разве же я изменился?

— Вы оказались легавым! Вы обманули меня!

— Ошибаетесь… Долгое время я действительно был агентом бригады MU–5, но три года назад ушел в отставку. Это Бойланд приехал ко мне в Томинтул и уговорил помочь уничтожить банду торговцев наркотиками в Сохо. Я нисколько не изменился, Пат, и по–прежнему вас люблю.

— Но зачем вам понадобилось изображать такого невероятного персонажа?

— Во–первых, потому что я и вправду такой, а во–вторых, я точно знаю: хочешь действовать незаметно — привлеки к себе как можно больше внимания. В Ярде знали, что центр торговли наркотиками в Сохо — «Гавайская пальма». Мне требовалось проникнуть туда, не возбудив подозрений. Вот я и сочинил, будто таскаю с собой кучу денег — знал ведь, что у покойного Сэма Блума от этого слюнки потекут. Бойланд сказал мне, что «Нью Фэшэнэбл» и «Гавайская пальма» связаны, поэтому мне и надо было остановиться в этой жалкой гостинице… И тут моя роль наивного горца очень помогла. Я решил кататься на такси, пока не попаду куда надо. О вас я тоже знал и собирался изобразить безумную влюбленность… Но я не предвидел, что попадусь в собственную же ловушку!

— Хоть на этот раз, Малькольм, вы говорите правду?

— А иначе зачем бы я повез вас в Томинтул? Кстати, я просил Бойланда не говорить обо мне ни одной душе — и какую же кучу неприятностей с полицией это навлекло на мою голову!

— Как вы узнали, что я еду на этом поезде?

— Разве я не обещал вам, что мы еще увидимся, детка!

Тут Патриция снова расплакалась, а Малькольму, естественно, пришлось обнять ее покрепче и успокоить.

Начальник поезда Дональд Стивенс мирно дремал и грезил о том, что его жена Мод приготовит на ужин. Но эти гастрономические мечты грубо нарушил контролер Джонсон. Джонсон был новичком, а Стивенс недолюбливал молодых людей, в которых чувствовал потенциальных конкурентов. На сей раз контролер выглядел совершенно ошарашенным.

— Мистер Стивенс! Мистер Стивенс!

— В чем дело? Что стряслось? Пожар?

— Нет, шотландец.

— Хоть я и не особенно доверяю этим горцам, мистер Джонсон, но все же не понимаю, почему присутствие одного из них заставляет вас опасаться аварии?

— Но… мистер Стивенс, дело в том, что он устроил скандал!

— Скандал?

— Ну да, сидит, нежно обнявшись с дамой, и играет на волынке. Пассажиры давятся в коридоре, чтобы взглянуть на это зрелище… и к тому же, в нарушение порядка, их набилось в купе двенадцать человек!

— А что он играет, этот ваш шотландец, мистер Джонсон?

— Кажется, «Дорни Ферри».

— И не фальшивит?

— По–моему, нет.

— Тогда оставьте его в покое, мистер Джонсон. Да и меня заодно, а?

Ален Паж

В тенетах смерти

Глава 1

Жорж Анри Кост не спеша сел за стол и вздохнул. В приятном тепле кабинета робкое февральское солнце, просачивающееся сквозь широкое окно, обманчиво говорило о весне.

Но Кост не был чувствителен к смене времен года. Он был так захвачен повседневной борьбой, что не мог представить себя на пенсии.

Он был одним из тех, чья профессия заключается в том, чтобы быть посвященным в секреты богов и в использовании их в интересах своей страны.

Никогда нельзя было понять, о чем он думал. Ему самому порой казалось, что он опережает время, и это его немного беспокоило.

Он выполнял деликатные и особые функции, и от его решений зависела жизнь многих людей.

Внешне Кост был импозантным и рафинированным. Он отдавал предпочтение английским тканям, шелковым галстукам и лаванде, был ценителем утонченных вещей, классической музыки и редких книг.

Своим вечно затуманенным взглядом он напоминал огромного изворотливого кота, одержимого одной проблемой: как поймать мышь.

Но мыши Коста умели защищаться, и иногда, чтобы сбить его с толку, сами принимали облик кота.

Об этом и размышлял Кост сегодня утром, перечитывая рапорт, касающийся одного из его агентов.

Агента звали Максимом Каланом, и он входил в число самых крутых агентов Центра по сбору экономических и географических сведений. Эта Служба подчинялась непосредственно Президенту Совета и получала средства из не менее секретного бюджета.

Кост вздохнул и закурил английскую сигарету. Случай Максима Калана чреват досадными последствиями. Рассекреченный агент может принести больше вреда, чем пользы. Кост должен решить, могла ли быть еще какая–нибудь польза от Калана и как лучше использовать положение, в котором тот оказался. Максим Калан в руках злонамеренных лиц мог быть очень опасен.

Кост перечитал лаконичный рапорт.

«Последняя миссия Максима Калана в Формоз, несмотря на общий положительный результат, вынудила его разоблачить себя.

Несмотря на то что Максим Калан считается специалистом по разведке ископаемых, слишком многим людям известны сегодня его настоящие функции. Обнаруженные в Формозе факты не являются исключением: нечто подобное наблюдалось и во время его предыдущих миссий на Среднем Востоке, в том числе в Сирии и Эфиопии.

Позволю себе обратить Ваше внимание на реальную опасность, сложившуюся в результате данного положения. Этот агент, специализирующийся по Ближнему и Дальнему Востоку, уже в течение некоторого времени рассекречен на большей части Европы, что значительно сужает поле его деятельности.

Принимая во внимание тот факт, что Максим Калан располагает обширными сведениями, касающимися Службы и ее деятельности, было бы катастрофой, если бы эти сведения попали в руки противников.

Вероятность этого подтверждается некоторыми новыми фактами: Максим Калан не только рассекречен, но тщательный анализ его последних рапортов позволил выявить некоторую небрежность в его деятельности. Остается выяснить, что за этим кроется, повышенная самоуверенность или усталость.

В любом случае, за последнее время Максим Калан совершил достаточное количество промахов и только благодаря чистой случайности сумел уйти от крупных неприятностей.

Остается решить, может ли Максим Калан без риска для дела продолжать выполнять свои функции».

На этот вопрос должен был ответить Жорж Анри Кост. Калан был одним из тех старых агентов, которым опыт заменил специальную подготовку. Значит ли это, что Калан сдал?

Сила Службы Коста заключалась в отсутствии какого–либо политического или военного принуждения. Его люди были надежными, несгибаемыми, свободными стрелками разведки, которым поручались совершенно особые миссии, включая и те, при выполнении которых провалились агенты Второй Канцелярии.

Если добавить к этому тот факт, что число сотрудников Коста было ограниченным, то он не мог допускать у себя никакого послабления.

Кост откинулся назад, погрузившись в созерцание потолка. Он курил уже четвертую сигарету, а ответа на вопрос у него все еще не было. Он мог выбирать между несколькими возможностями. Отправить Калана на преждевременную пенсию, что. впрочем, не исключало опасности, а быть может, еще больше усиливало ее. Назначить его на недавно созданную для формирования постоянных сотрудников должность инспектора по подготовке кадров. Но Калану было только тридцать пять лет… А у Коста были проблемы с пополнением кадров…

На восьмой сигарете Кост нашел решение: Максим Калан должен исчезнуть.

Глава 2

Максим Калан, глядя на сидящую на диване и улыбающуюся ему молодую женщину, поднял рюмку. Он хотел понять, что скрывала ее кажущаяся открытой и в то же время такая странная улыбка.

— За нас, Кристина, — сказал он.

Женщина прищурила глаза и отпила глоток коктейля. Ей нравился Калан, его гибкий и сильный силуэт, дикий блеск его глаз.

— За нас, Максим.

На ней была широкая юбка из плотной ткани цвета опавших листьев. Бежевая блузка подчеркивала крепкую грудь.

— Вы действительно не хотите выходить из дома?

— спросил он.

— Сядьте рядом со мной, Максим. Чем вас не устраивает интимный вечер в моей компании?

Калан поставил рюмку. Ему нравился голос этой женщины, ее неприступный вид, опровергаемый теплотой ее взгляда. В какую игру она играла? Он знал ее только десять дней, но уже почти полностью находился в плену своих чувств. Ему даже не хотелось с ними бороться. Было страшно любопытно, как далеко она зайдет, но особенно занимало его то, как далеко зайдет он.

Максим Калан был соблазнен и сбит с толку.

Он любил утонченную атмосферу квартиры Кристины, ее спокойную нежность и безукоризненный вкус в выборе мельчайших предметов. Здесь жизнь шла не спеша, вне времени.

Он присел, однако, на довольно почтительном расстоянии от молодой женщины.

Она улыбнулась ему:

— Можно подумать, что вы боитесь меня, Максим?

— Вы находите? — спросил он, полузакрыв глаза.

Она придвинулась к нему.

— Я не играю в вашу игру, Кристина.

Она удивленно взглянула на него. Он не так прост…

— Что вы хотите этим сказать?

Он не ответил. Он прекрасно знал, что произойдет, если он попадет в ловушку этих зеленых, таких же глубоких и таинственных, как океан, глаз.

Он обхватит ее гибкую талию, она прильнет к нему с пылкими поцелуями и вздохами «Максим» и… Это она умела делать хорошо. Он будет ласкать ее плечо, а когда рука его соскользнет на ее грудь, она неожиданно станет холодной и отстраненной и решительно, что она тоже хорошо умела делать, скажет:

— Нет, Максим.

Он подскочил и грустно улыбнулся, обнаружив, что не только представил себе эту сцену. Кристина поправляла свою блузку, глядя на Калана своими лучезарными глазами.

— Я никогда не пойму вас, Кристина, клянусь, — сказал он.

— Не клянитесь, дорогой, — мягко сказала она. — Это оттого, что я вас люблю.

— Именно поэтому…

Он поморщился, заранее зная, что она ему скажет. Затем встал, взял рюмку и задумчиво взглянул на Кристину. Он желал эту женщину, но с тревогой осознавал, что его желание идет дальше простого физического чувства. Он осознавал также, что это был результат ловкой игры молодой женщины.

Кристина, как бы чего–то ожидая, не сводила с него глаз. Он залпом выпил рюмку и подошел к бару, чтобы налить себе еще одну.

Пластинка в углу играла какую–то южноамериканскую мелодию, сменившую предыдущую джазовую импровизацию. «Контраст, — подумал Калан, — вот что зачаровывает меня. Я пал жертвой иллюзии, искусственной атмосферы».

— Максим?

Он медленно повернулся.

— Я пью, чтобы забыть, — сказал он с улыбкой.

Он не сказал, что именно хотел бы забыть. Она полулежала на диване, словно предлагая себя, но Калан знал, что это ничего не значит. Ее юбка как бы случайно обнажила безупречно вылепленную ногу. Калан подумал, что он с равным успехом мог бы провести вечер с манекеном.

Залпом выпив, он поставил рюмку с большим, чем ему бы хотелось, шумом.

Калан отдыхал уже три недели и жил в постоянном ожидании звонка Коста, способного разрушить любую мечту как мыльный пузырь. В обществе Кристины Калан чувствовал себя глуповатым и заранее побежденным.

— Нет! — сказал он громко.

Кристина встала и, подойдя к нему вплотную, прижалась к его груди.

— Что с вами, Максим?

При виде этого невинного лица и искусно уклоняющегося от него тела Калан готов был взорваться. Он резко ответил:

— Вам не кажется, что с меня довольно? Может быть, я должен напомнить вам о том, что я не мальчик?

Он и на самом деле вел себя как идиот, как мальчишка. Положив голову ему на грудь, Кристина вздохнула:

— Я дорожу вами, Максим.

Калан обхватил ее руками:

— Тогда к чему эта игра?

Она спросила:

— Какая игра?

— Я должен уточнить? Разве вы не видите, как я вас хочу и как мне надоело играть роль вашего любимого пуделя или чичисбея?

Внимательно глядя на него, она подумала, что несколько переиграла.

— Значит, вы ничего не поняли? — прошептала она. — Я люблю вас, Максим. Считайте меня глупой романтичной особой, но я еще не осмеливаюсь в это поверить.

Она умолкла, подумав, что из нее могла получиться великолепная актриса. Калан наблюдал за ней.

— До сих пор все шло именно так, как я себе это представляла в своих мечтах, Максим. Вы хотите разрушить это очарование?

— Нет.

Он нежно оттолкнул ее и налил себе новую рюмку.

— Я живу необычной жизнью, Кристина, в которой нет места любви. Моя жизнь — это чередование не связанных между собой эпизодов. Вы были одним из них…

Он замолчал. Кристина оперлась на буфет. Он прикусил язык и повернул к ней голову:

— Кристина, вы бы хотели, чтобы этот эпизод продлился… надолго? — Калан невесело рассмеялся, но взгляд его оставался непроницаемым и смущающим. Подойдя к молодой женщине, он заявил:

— Я хочу жениться на вас.

Наступило молчание. Кристина прильнула к Калану. Это было так легко… и так грустно.

— О, Максим!… Моя мечта продолжается…

Калан взял ее за подбородок, наклонился, чтобы поцеловать, и почувствовал, что готов на все, лишь бы не потерять этой женщины. Он тут же сказал ей об этом.

— Я твоя, дорогой, — выдохнула она.

Максим вздрогнул. Она впервые говорила с ним на «ты». Он крепче сжал ее, но молодая женщина высвободилась из его объятий.

— Максим, — сказала она дрожащим голосом, — сейчас вы должны уйти. Так надо… из–за моей мечты.

Она проводила его до передней и подала шляпу.

— Кристина… — начал он.

— Ни слова больше, мой дорогой. Поверьте, мне не легче, чем вам.

«И это святая правда», — с отчаянием подумала она.

Калан улыбнулся и наклонился к молодой женщине:

— Разве я не сказал вам, что люблю вас?

Он вышел, а она стояла в дверях, глядя на его удаляющийся силуэт. Она могла еще окликнуть и вернуть его… Но потом… Она закрыла дверь и подошла к окну. Калан появился на тротуаре, сел в свою машину и уехал.

Облокотившись о подоконник, Кристина плакала. Когда красные фары исчезли за поворотом, она вытерла слезы и отошла от окна.

Окинув взглядом комнату и как бы ища следы присутствия Калана, она медленно подошла к телефону. Борясь с собой, набрала номер. Услышав на другом конце провода голос своего собеседника, она коротко сказала:

— Калан возвращается к себе. Он только что сделал мне предложение.

Собеседник хмыкнул, и она сухо добавила:

— Вы отвратительны. Вам никогда не приходило в голову, что можно быть не только пешками?

Она положила трубку, упала на диван и разрыдалась.

Калан любил ездить ночью, когда улицы были пусты. Легкий туман окутывал дома, стирая их силуэты и создавая иллюзию брошенного города.

Он включил радио, и кабину наполнили нежные и ностальгические звуки слоу. Музыка соответствовала его настроению.

Калан закурил сигарету. Он ни о чем не жалел. Кристина была той женщиной, которая была ему нужна. В тридцать пять лет он не мог ошибиться. Разумеется, новая ситуация создавала уйму проблем, не последней из которых была и его профессия.

Кристина еще не знала, что он был сотрудником разведывательной службы, и думала, что он инженер нефтеразведки, вынужденный часто перемещаться по службе. Сможет ли он молчать дальше?

Другой проблемой был Жорж Анрн Кост, не любивший женатых сотрудников. Он считал, что у этих агентов много отвлекающих их от дела семейных проблем.

Калан улыбнулся. Если Кост плохо воспримет эту новость… Он поменяет работу и будет прекрасно зарабатывать на жизнь…

Он подумал о Кристине, и все показалось ему гораздо более простым, чем минуту назад. Он благодарил его Величество Случай, предоставивший ему отпуск в тот самый момент, когда скучающая Кристина решила посмотреть все спектакли парижских театров.

Они встретились в Народном Театре. Тогда Кристина случайно оказалась рядом с ним. Он вспомнил, как покраснела молодая женщина, когда он впервые обратился к ней.

Кристина была нежной и трогательной, и у мужчин должно было возникать желание опекать ее. Неожиданно для себя Калан обнаружил, что он идеально подходил для этой роли.

Он проехал по мосту Альма и вскоре остановился перед своим домом.

Поднявшись по лестнице, он вынул ключи, вошел к себе, снял шляпу и прошел в салон, где налил себе скотч. Медленно посасывая спиртное и оглядывая комнату, Максим представлял Кристину в этой обстановке. Она прекрасно вписывалась в его современный интерьер.

Неожиданно он почувствовал страшную усталость. Войдя в ванную, он взглянул в зеркало.

Тридцать пять лет, твердые черты лица, две складки у рта. «Я старею, — подумал он, — это опасно. Мне надоело колесить по свету».

Он развязал галстук.

Спустя десять минут он уже спал.

Резкий, ослепляющий свет. Калан вскочил на кровати, открыл глаза и снова закрыл их. На него были направлены четыре фонаря. Жаль, что револьвер в чемодане.

— Максим Калан?

— Чего вы хотите?

— Быстро одевайтесь!

Постепенно глаза Калана привыкли к яркому свету фонарей. Не будучи всерьез обеспокоенным, он пытался понять, в чем дело. Это походило на дурной сон.

— Вы в своем уме? Сейчас четыре часа ночи.

— Встать! — приказал голос.

Их было четверо, и, застигнутый врасплох. Калан был беспомощен. Он отбросил одеяло и встал. Ища объяснение ночному визиту, не спеша оделся. Он был в отпуске и в настоящее время не выполнял никакой миссии.

Прием, использованный сейчас его нежданными визитерами, напоминал ему методы применявшиеся гестапо во время войны. Но сейчас ведь войны не было.

— Что дальше? — спросил он.

— Следуйте за нами.

— Куда, черт возьми?

На него направили пучок света и обыскали. Сопротивление бесполезно. На минуту зажегся свет, и Калан увидел, что в их руках были не только фонари. У двоих были автоматы, а двое других были вооружены девятимиллиметровыми маузерами.

Четверо здоровяков были как на подбор. Жуткие непроницаемые лица. Орудия непостижимого рока.

Один из типов ткнул дулом автомата в спину Калана.

— Идите. И без глупостей.

Калан хотел что–то спросить, но передумал и стал спускаться.

В машине он оказался на заднем сиденье между двумя головорезами.

Навстречу им ехал молоковоз. Калан подумал, что он оказался вдруг оторванным от этого простого мира. С горькой иронией он вспомнил о своем недавнем объяснении в любви. Когда это было? Несколько часов назад. Два часа, два мира.

Его беспокоило то обстоятельство, что от него даже не скрывали дороги. Он легко ориентировался и, когда машина остановилась, узнал бульвар Распай.

Они вышли из машины и вошли в обычное с виду здание, но вместо того, чтобы подняться на один из этажей, начали спускаться по лестнице.

Две двери: одна деревянная, другая железная, и Калан оказался в крохотной комнате — камере. Окон не было, стены побелены известью, в одной из стен вентиляционное отверстие. В двери тоже отверстие. На жалкой кровати одеяло в черную и красную клетку. Камера была освещена мигающей желтоватым светом лампой.

Калан разжал челюсти:

— Что это значит?

— Раздевайтесь!

— Что?

В камеру вошел только один тип, остальные остались в коридоре. Гнусная история.

Кто может выдержать пытки и не заговорить? Трудно выбрать момент своей смерти.

Калан изо всей силы ударил парня под печень, и тот согнулся пополам. Они покатились по полу, и Максим схватил громилу за горло.

Незнакомец высвободил правую руку и ударил Калана прикладом. Максим почувствовал сильную боль, из уха потекла кровь.

Он поднялся, но удар по затылку поставил его на колени. Его тошнило, комната плыла перед глазами.

— Раздевайтесь!

Калан медленно встал. Побежденный, он разделся. На нем не осталось ничего: ни трусов, ни часов.

Дверь захлопнулась. Калан, дрожа всем телом, опустился на кровать…

Глава 3

Все мелкие и мельчайшие проблемы Коста были проблемами Полетты Блен. Она была из тех секретарш, для которых работа была не менее важной, чем семья. В действительности служба и была ее домом.

Получив короткое сообщение, она, прежде чем передать шефу, перечитала его, встала, одернула узкую юбку и, нахмурив брови, еще раз посмотрела на лист бумаги.

Полетта Блен была невысокой, хрупкой женщиной с серьезными глазами и чувствительными губами. Прямые волосы не портили ее хорошенького лица. Кост говорил, что она такая же тонкая и сильная, как кинжал.

Она постучала в дверь кабинета шефа и вошла, не дожидаясь ответа. Кост сразу понял, что новости плохие.

— Только что пришло из Шифровальной Службы.

Кост взял бумагу и прочел:

Шифровальная Служба

Место отправления: Берлин

Отправитель: 00041ЖШ–АД–26

«Сообщаю о смерти в своей квартире в Восточном Берлине в результате несчастного случая Макса Шлайдена, который только что вернулся из двух коротких поездок в Виттенберге и в Нойштрелиц. Согласно его последнему рапорту, Шлайден обнаружил важные сведения, касающиеся обеих Германий.

Несчастье произошло ранним утром 14 сентября. Сильный взрыв, сея панику, сотряс квартал, где располагался дом, в котором жил Шлайден. Здание было разрушено взрывом и последовавшим на ним пожаром. Среди четверых убитых, оказался и Шлайден.

Возможная причина взрыва — неисправность газовой печи в квартире Шлайдена.

Полиция закрыла дело. Было установлено, что в квартире Шлайдена имелся подключенный к городской газовой сети радиатор. Возможно, речь идет о несчастном случае. Обугленное тело Шлайдена было неузнаваемо, а квартира полностью разрушена.

Жду инструкций».

Кост несколько секунд задумчиво смотрел на бумагу. Агентом АД–26 был Людвиг Эрбах. Он осуществлял централизацию информации по Восточногерманскому сектору и никогда не перемещался. А Макс Шлайден был одним из подвижных звеньев, которое до сих пор работало без промахов. Кост взглянул на Полетту Блен.

— Вы знаете, что делать?

Она знала. Досье Шлайдена в картотеке будет заменено на досье с новым именем.

— Вы думаете, это несчастный случай? — спросила она.

— Не исключено. Иногда достаточно простой утечки. Ежедневно огромное количество людей умирает так же глупо.

Однако агентам Коста умирать так глупо было непростительно. Шлайден участвовал в важном деле, и он был мертв.

— Позвоните, пожайлуста, Домону, он вернулся несколько дней назад, и попросите его сегодня же зайти ко мне.

Полетта слышала холодный как всегда голос своего патрона и знала, что за внешней непроницаемостью скрывается глубокое огорчение по поводу утраты своего агента. Кост посмотрел на Полетту и сказал:

— У нас нет другого выхода. Вы ведь знаете правило?

Глава 4

Можно привыкнуть ко всему, даже к странному миганию лампы. Можно привыкнуть к отсутствию комфорта и к постоянно освещенной мрачной камере.

Можно привыкнуть даже к грязной одежде большого размера и без единой пуговицы, которую при ходьбе приходится поддерживать руками.

Но как привыкнуть к неуверенности, к непониманию мотивов своего ареста? Калан уже потерял счет дням и ночам.

Он спит, просыпается, пытается сориентироваться во времени, но тщетно.

В дверное окошко каждые четверть часа смотрят блестящие глаза. Он уже давно ни с кем не разговаривал, оставаясь наедине с мучившими его вопросами.

Над ним изощренно издеваются, например с едой. Однажды за весь день ему принесли только немного теплой воды в железной миске. В другой раз тщательно завернутую огромную кость. Есть от чего свихнуться.

Иногда ему хочется биться головой об стену, проломить ее и умереть. Но он сопротивляется, он хочет выдержать, чтобы все узнать.

Иногда он вспоминает о своей прошлой жизни, как о чем–то очень далеком, странном и принадлежащем другому миру.

Последнее время он стал часто вспоминать Кристину. Он пытается воссоздать ее образ, гибкое тело, запах ее духов, блеск глаз, красивый голос. Это его манера уходить от действительности. Он знает, что сделает, когда выйдет отсюда.

Однако проходят дни, превращая Калана в живой труп.

Ужасно сознавать это.

Когда наконец дверь его камеры открылась, Калан лежал на кровати, пытаясь вспомнить, сколько дней прошло с момента его ареста. Он не спеша встал. У него отросла борода, на плечи свисали длинные волосы. Калан был очень грязным и дурно пах, так как воду ему давали всегда в очень ограниченных количествах.

Сидя на краю кровати, он внимательно разглядывал вошедшего в камеру человека. Это был худой и очень элегантный мужчина, с лицом не более выразительным, чем кусок бронзы. Он был бледен, как мало бывающие на свежем воздухе люди, а ярко красные губы придавали ему некоторую женоподобность. Но стоило посмотреть в его глаза, как это впечатление сразу рассеивалось. Два холодно блестящих черных шарика. Беспокойные глаза фанатика.

Рассчитанным жестом незнакомец вынул из кармана портсигар, закурил сигарету и выпустил дым прямо в лицо Калана.

— Встаньте, — сказал он.

Калан с восторгом вдыхал запах поднимающегося к потолку голубого дыма. Сколько уже времени он не курил? Поддерживая руками соскальзывающие вниз брюки, он встал. В огромных туфлях не было шнурков, и при ходьбе они сваливались с ног.

Внезапно Калан стал нервничать. Узнает ли он наконец правду? Он изнемогал от своей изоляции от внешнего мира. Все, только не это. Его одолевали образы оживленных улиц, магазинов, улыбающихся женщин, городских огней и звуков. Жизнь…

— Чего вы хотите? — спросил он.

Он удивился своему хриплому голосу и смутился, словно крикнул в церкви. Незнакомец изучал его и, казалось, наслаждался жалким зрелищем.

— Следуйте за мной, — сказал он наконец.

В глазах Калана на секунду загорелся свет жизни. Он схватил мужчину за руку.

— Я хочу знать, почему я арестован? Вы слышите? Почему нахожусь в изоляции?

В этот момент он увидел в дверях другого типа, с автоматом в руке.

— Отпустите руку, — брезгливо сказал элегантный человек.

Подавив в себе ненависть, Калан неверными шагами, как выздоравливающий после длительной болезни, последовал за незнакомцем. Он оперся на шероховатую стенку. Тип с автоматом грубо подтолкнул его концом ствола.

Вскоре Калан оказался в мрачном кабинете, слегка напоминающем его камеру. Элегантный мужчина кивнул находящимся в кабинете двум другим типам и сел за стол. Два здоровенных, походивших на ярмарочных борцов парня спокойно курили.

Теперь Калан испытывал страх перед ответом на свой вопрос. К его горлу подкатил комок. И ко всему еще эта одежда, которая постоянно сваливается и о которой ни на секунду нельзя забыть. Калан закрыл глаза. Он так же ни на минуту не мог забыть о раскачивающейся перед его глазами лампе. Здесь на потолке тоже была лампа, но она была неподвижной.

Калан сжал кулаки, мечтая обрести былое хладнокровие.

— Вас зовут Максим Калан, и вы работаете на французскую разведывательную службу, — сказал элегантный незнакомец с неуловимым иностранным акцентом.

Наступило молчание. Допрашивающий не задавал вопроса, а констатировал факт.

— Отвечайте, — приказал он.

Калан, не отрываясь, смотрел на сигарету, которую курил незнакомец. Пачка лежала на столе, он мог до нее дотянуться…

Внезапно один из типов отошел от стены, подошел к Калану и с размаху ударил его по лицу. Второй тип скрутил его руки за спинкой стула.

— Вы работаете на французов, — повторил незнаконец. — Ваша последняя миссия привела вас в Японию, в Формоз.

У Калана пересохло во рту. Он молчал. Первый тип принялся хлестать его по лицу, как хорошо отлаженный маятник.

В ушах Калана гудело. Элегантный встал из–за стола, подошел к нему с сигаретой и загасил ее об его шею. Калан выгнулся в дугу, сжимая губы.

— Вас зовут Максим Калан, — повторил незнакомец, небрежно бросивший загашенный окурок.

«Молчать, — уговаривал себя Калан, — ни слова, не выдать им ни малейшей информации».

Тип снова начал хлестать его по щекам, и Калан закачался на стуле. До него доходили только отдельные слова:

— Работаете… французы… признаете…

Калан хотел убить или быть убитым. Он слишком много знал. Сильный удар отправил его со стула на пол. Лицо его было окровавлено, он тяжело и прерывисто дышал. Из ноздрей текла кровь.

— Меня тошнит от этого, — сказал один из типов.

— Так надо, — сказал элегантный.

Он подошел к шкафу, достал из него легкие, оканчивающиеся электропроводами металлические щипцы.

— Разденьте его, — приказал он.

Калан, совершенно обнаженный, лежал на цементном полу, его тело слегка сотрясалось. Элегантный мужчина несколько секунд внимательно смотрел на него, затем решился. Наклонившись над Каланом, он установил щипцы. После этого подошел к динамо–машине и запустил ее.

От нечеловеческого крика подскочили даже головорезы. Калан ошалело смотрел на незнакомца, перекрывшего электрический ток. Реостат позволял варьировать дозу.

Головорезы удерживали Калана на полу: один за ноги, другой за руки. Калан чувствовал себя приведенным на заклание и испытывал высшую степень унижения. Незнакомец повернул рукоятку, и тело Калана напряглось, покрываясь потом. Он кусал губы, чтобы не кричать. Глаза его вылезли из орбит. Пытка продолжалась минуту, показавшуюся Калану вечностью.

Незнакомец снова подошел к Калану.

— Вас зовут Максим Калан…

Калан смотрел на своего палача стеклянными глазами. Вокруг его рта была пена.

— Вы не хотите говорить?

Незнакомец вернулся к реостату. Калан спрашивал себя, долго ли он продержится. В его затуманенном мозгу наступило неожиданное просветление. Его охватил ужас. Его ждало нечто гораздо более страшное, чем смерть.

Из распухших губ вырвался стон. Отчаянным усилием Калану удалось высвободить руки. Он выдернул провода и с диким воплем бросился на одного из головорезов. Его пальцы впились в горло противника, и разжать их было невозможно…

Калан пошатнулся от сильного удара в затылок, и пытка возобновилась. Он рухнул на пол. В ушах у него звенело:

— Признаете? Признаете?…

Калан с отчаянием констатировал, что мышцы его ослабли, а руки дрожали. Он уже не мог думать, не мог сосредоточиться…

Глава 5

Следующий рапорт был очень выразителен в своем лаконизме.

Шифровальная Служба

Место отправления: Берлин

Отправитель: 00041ЖШ–АД–26

«Сообщаю о несчастном случае, ставшем причиной смерти Роже Домона.

Домон энергично принялся за расследование, приведшее его в Виттенберге и Нойштрелиц.

Он погиб в Нойштрелице. Его машина, не вписавшись в поворот, на полной скорости врезалась в дерево. Ранение в голову и перелом черепа привели к мгновенной смерти.

В соответствии с показаниями одного крестьянина, свидетеля этого происшествия, Домон не сбавил скорость на опасном повороте. Полиция, осмотревшая машину, установила, что механических поломок в автомобиле не обнаружено. Совпадение?

Жду дальнейших инструкций».

Прочитав новый рапорт Людвига Эрбаха, Кост глубоко задумался. Он видел перед собой Роже Домона, его твердый, никогда не мигающий взгляд, военную выправку. Кост вспомнил о том высоком смысле, который Домон вкладывал в свою профессию. Он жил ради работы. Это был честный и скрупулезный сотрудник. Кост вздохнул и нажал кнопку.

Спустя несколько секунд в кабинете появилась По–летта. Она сразу же заметила некоторую усталость в глазах своего патрона.

— Еще один? — сказала она.

— Несчастный случай, — усмехнулся Кост. — Мне это начинает казаться подозрительным.

— Подобная неосторожность не похожа на Домона. Не могу представить себе, чтобы он лихачил за рулем, рискуя провалить миссию.

— Я согласен с вами. Домон был осторожным и неоднократно доказал это.

Кост закурил сигарету.

— И тем не менее, это мог быть и несчастный случай. Я бы предпочел, чтобы Домона убили. Тогда все было бы ясно. Пригласите ко мне Анена, — добавил он.

Анен находился неподалеку, в своем кабинете. Это был невысокий брюнет, худой и нервный, с ничем не примечательной внешностью. Кост считал его великолепным агентом. Анен часто работал в паре с Домоном, обеспечивая ему прикрытие. Он бесшумно вошел в кабинет и сел на указанное Костом место. На нем был серый костюм, сорочка и галстук нейтрального цвета.

В его облике было что–то от бюрократа, и, возможно, он закончил бы свои дни в его шкуре, если бы не обстоятельства.

Анен пришел в Разведслужбу из маки после того, как его семья была расстреляна СС. Здесь он открыл для себя дзюдо, которое помогло ему избавиться от комплексов, вызванных тщедушным сложением.

В отличие от Домона, за спокойной внешностью которого скрывались человеческие чувства, Анен был полностью лишен угрызений совести, и, более того, он был абсолютно безжалостным.

Кост часто думал о том, что Анен продолжает работать на Службу, чтобы удовлетворить чувство мести, причину которой он уже забыл. Каждое порученное ему дело становилось «его» делом.

— Домон погиб, — нейтральным тоном сообщил Кост.

Ни один мускул не дрогнул на лице Анена, несмотря на связывающую их дружбу.

— Когда?

— Позавчера. Автомобильная катастрофа, наезд на дерево.

Анен ухмыльнулся, пристально глядя на пол.

— Что вы об этом думаете?

— Ерунда, — сказал Анен. — Роже не совершил бы подобной неосторожности.

— Это может случиться с каждым, — настаивал Кост. — Достаточно просмотреть газеты.

Анен смерил Коста невеселым взглядом.

— Вы тоже в это не верите?

— Не очень. Однако эта неуверенность может быть опасной. Прочтите рапорт нашего агента из Восточной Германии.

Ален быстро прочитал рапорт и положил его на стол.

— Что значит «совпадение»?

— Домон выполнял миссию, сменив погибшего от несчастного случая постоянного агента.

Их взгляды встретились. Все было понятно.

— На вашем месте я бы провел неожиданную операцию, — сказал Анен.

— Операцию проводят только после установления точного диагноза. Именно поэтому я и хотел вас видеть.

— Вы хотите, чтобы я его установил?

— Да.

— Я не люблю подобного рода миссий, подточенных на корню.

— Я даю вам карт–бланш.

— Кто резидент?

— Один из бывших немецких беженцев во Франции. Его зовут Людвиг Эрбах. Он владелец лавки игрушек.

— И это единственная отправная точка?

— Есть еще кое–что. В обоих случаях есть прямая связь с двумя городками. Домон погиб неподалеку от одного из них.

Ален задумался.

— У вас есть первый рапорт Эрбаха?

Кост достал его из тонкой папки и протянул Алену. Прочитав его, тот сказал:

— Трудно поверить в то, что Эрбах предал. Да и смысл не понятен. А что с остатком сети?

— Я дал приказ Эрбаху немедленно прекратить всякую деятельность. Никто не арестован. Эрбах, естественно, обеспокоен и опасается, что за ним следят, но доказательств никаких нет. За одно можно поручиться: погибшие два агента ничего не сказали.

— Меня это скорее беспокоит, чем успокаивает. Обычно пойманного агента заставляют говорить.

— Не всегда, — заметил Кост. — Если агент обнаружил что–то важное, лучше его убрать. Мертвый не говорит. Домон наверняка напал на след Шлайдена. Вы должны выяснить, это ли послужило причиной его смерти, или он погиб как глупый лихач. Вы выезжаете сегодня вечером. Документы будут на имя поляка, занимающегося запасными частями. Вы будете поддерживать связь с Эрбахом, если только ничего не обнаружите на его счет. Вы должны выяснить, существует ли еще наша сеть в Восточной Германии и что обнаружил Шлайден перед несчастным случаем.

Мужчины встали, и Кост проводил Анена до двери.

— Подробную инструкцию получите у Полетты, — сказал он. — Будьте осторожны.

Оставшись один, Кост закурил новую сигарету и медленно вернулся к столу. Он нервничал. Он не знал, целесообразно ли жертвовать жизнью своих агентов. Кост снял телефонную трубку и набрал две цифры, соединившие его с другим кабинетом.

— Мартен? — спросил он. — Что вы скажете о путешествии в Восточную Германию?

Услышав ответ, он улыбнулся.

— К сожалению, Балеарские острова представляют ограниченный стратегический интерес.

Он выпустил дым, послушал и сказал:

— Секретная миссия по прикрытию. Зайдите ко мне за инструкциями.

Глава 6

Человек — трусливое животное, и только разум помогает ему победить страх. Уничтожьте разум, отнимите у мозга способность мыслить и отдавать приказы телу, и человек превратится в животное с условными рефлексами.

По точному графику Калана выводили из ступора и отводили в камеру пыток. Он разучился спать, и жил только ожиданием момента, когда дверь откроется и за ним придут, чтобы вырвать его из убежища, то есть из его камеры.

И его охватывал страх, животный, первобытный страх.

В моменты просветления он сознавал, в какую он скатывается пропасть, и дважды пытался покончить с собой. Но глаза следят за ним и днем и ночью.

В следовавшие после пыток часы Калан заново переживал все свои муки. Он засыпал и просыпался в холодном поту, в ужасе глядя на дверь, за которой ему слышались шаги, извещающие о новом сеансе. Последние два дня ему слышались голоса, и он узнавал среди них свой собственный голос. Он слышал, как называл имена своих коллег, слышал женский голос, голос Кристины, убеждавший его:

— Признайся, Максим… Говори, Максим…

Но, находясь на краю гибели, Калан, поддерживаемый ненавистью, сравниться с которой может только страх, все еще сопротивлялся. В момент просветления он сознавал, что никогда уже не будет прежним человеком.

Калан внезапно проснулся от смеха, кристально чистого смеха, напомнившего ему что–то далекое из его прошлого.

Он с трудом поднялся. Смех сразу прекратился. Ему показалось, что он сходит с ума.

Калан провел рукой по бороде, по затрудняющему дыхание сломанному носу и вздрогнул при мысли о пропускаемых через его тело электродах, которые элегантный человек устанавливал на самых чувствительных органах.

Калан вцепился зубами в грязный рукав своей куртки, на которой уже тогда, когда он впервые ее надел, были темные пятна. Он решил, что надо говорить… Сказать все, чтобы освободиться от мучивших его безмозглых скотов. Он скажет все, чтобы избавить себя от следующего сеанса. Назовет имена, обрекая на смерть несколько человек, которые вскоре будут навсегда забыты. Какое это имеет значение? Что значит жизнь муравья по сравнению с вечностью?

Он упал на кровать и не отреагировал даже на шаги в коридоре. Дверь открылась, и Калан прижался к стене.

— Господин Калан, сядьте, пожалуйста.

В голосе дружелюбие. Калан открыл глаза и увидел перед собой улыбающегося ему высокого крупного человека. Высокий блондин спортивного сложения был похож на кинозвезду. У него был светлый, открытый взгляд. Его присутствие в этой обстановке казалось неуместным.

— Меня зовут Поль. Хотите сигарету?

Калан недоверчиво посмотрел на протянутую пачку.

— Берите же, — настаивал Поль.

Калан решился, и Поль дал ему прикурить.

— Поверьте, мне очень тягостно видеть такого человека, как вы, в подобной ситуации, — продолжал Поль.

Он вынул зеркало и протянул его Калану.

— Взгляните.

Калан увидел лохматое существо с потухшими глазами, заросшее, с серым цветом лица. Он схватил зеркало и запустил его в угол комнаты. Поль улыбнулся:

— Вам не надоела эта камера? Пойдемте со мной.

Калан почувствовал ловушку. К нему возвращался страх.

Они вошли в знакомый Калану кабинет, но динамо–машина и реостат исчезли. Поль подошел к шкафу, достал бутылку скотча и две рюмки. Он наполнил их и протянул одну Калану.

— Поговорим немного, — предложил он.

Калан испытывал симпатию к этому человеку, первому, кто в этих стенах обращался с ним по–человечески. Его затуманенный мозг предупреждал об опасности, но курить сигарету и пить скотч, такие обычные вещи в его прошлой жизни, было так приятно. Поль говорил:

— Наступила весна. Жаль, что вы не видите каштаны, они уже распустились. И как хорошеют весной женщины! Как хорошеет Париж! Я люблю женщин, и я люблю Париж!

— Довольно, — сказал Калан хриплым голосом.

— Я хотел предложить вам этот спектакль. Только от вас зависит, как скоро вы сможете наслаждаться им. Несколько вопросов, и я провожу вас в комнату, где все для вас приготовлено: костюм, лосьон, кремы, туалетная вода.

— Хватит, — перебил его Калан.

Но он не мог не думать о душистом мыле, о пене, о теплой ванне…

Поль предложил ему еще одну сигарету. Калан закурил, выпил скотч. Жизнь возвращалась к нему.

— Вы работаете на французов, не так ли?

— Да… — признал Калан.

Поль дружелюбно похлопал его по плечу.

— Вы мне нравитесь. Я уверен, что вы лучший агент в вашей Разведслужбе.

— Я был лучшим…

— Ну–ну, не скромничайте, Максим. Вы позволите называть вас по имени?

Калан кивнул. Кого напоминал ему Поль?

— Ваша миссия в Формоз оказалась очень эффективной. Кто бы еще мог так блестяще провести ее?

— Анен… Домон… — вырвалось у Калана.

Неожиданно в его голове прозвучал сигнал тревоги. Он резко вскочил и бросился на Поля. Тому не стоило большого труда нейтрализовать ослабевшее тело.

— Вы разочаровали меня, Максим, — сказал он с упреком. — Никакой благодарности. Если вы будете упрямиться, вы никогда не выйдете отсюда. Подумайте о тех, кто ждет вас и беспокоится о вашем исчезновении.

«Что–то должно случиться, — думал Калан. — Так не может продолжаться».

— Убирайтесь! — крикнул он.

— Говорите, — настаивал Поль, — и сегодня же вы будете спать в нормальной комнате, на нормальной постели.

— Убирайтесь! — повторил Калан.

— Не глупите, иначе вы обречены. Я восхищаюсь силой вашего характера, но сейчас вы употребляете ее против себя. Поверьте, жизнь стоит того, чтобы быть прожитой. Или вы соскучились по камере? И по пыткам?

Калан вздрогнул, обхватил голову руками. Не слушать, думать о чем–нибудь другом. О Кристине. Но ее образ расплывался. Ему стало страшно.

— Не теряйте время, Максим. Вы рискуете своей жизнью ради несуществующей идеи.

«Это так просто», — подумал Калан.

— Я думаю об одной женщине, — сказал он.

— О Кристине?

Калан резко поднял голову и взглянул на Поля. Тот рассмеялся. Его смех наполнил всю комнату, вызвав пробежавшие по телу Калана мурашки. Затем Поль грустно сказал:

— Все прошло в этом мире. Не за что зацепиться, Максим. Хотите доказательство?

Поль подошел к двери и театральным жестом медленно повернул ручку. Калан подскочил с искаженным от боли лицом.

— Нет! — закричал он.

Перед ним стояла Кристина и смотрела на него своими грустными зелеными глазами.

— Она работает на нас, — пояснил Поль.

Он резко закрыл дверь и повернулся к застывшему в оцепенении Калану:

— Все прогнило в этом мире, Максим, — сказал он.

Глава 7

Шифровальная Служба

Место отправления: Берлин

Отправитель: 00041ЖШ–АД–26

«Тело Анена найдено в Берлине в Шпрее. Согласно первым результатам расследования у Анена произошла в ночном клубе ссора с двумя моряками. Они выпили вместе. Разыскиваются как виновные. Несмотря на то что на теле Анена обнаружены следы ножевых ранений, смерть наступила в результате длительного пребывания под водой.

Очень обеспокоен».

Кост в ярости швырнул бумагу на стол. «Очень обеспокоен». Есть отчего, Эрбах! А разве он, Кост, был меньше обеспокоен здесь, в Париже, сидя в своем кабинете в полной безопасности?

Он позвонил Полетте, которая тотчас же вошла в кабинет.

Выражение лица Коста было замкнутым и суровым, и сейчас ничто в нем не говорило о его рафинированности и утонченном вкусе. Он взглянул на стоявшую неподвижно, так много знавшую и понимающую его без слов Полетту и улыбнулся ей. Но глаза его оставались суровыми. Полетта ответила ему улыбкой.

— Отправьте инструкцию Эрбаху. Закодируйте ее.

— Хорошо.

— Сообщите немедленно о положении агента, прибывшего под именем Вернера Бузенберга. Пароль: «Можно ли считать Вагнера лучшим оперным композитором?» Ответ: «Я отдаю предпочтение Верди».

Кост закурил сигарету и задумался. Полетта молча ждала.

Наконец он поднял голову и сказал:

— Это все, Полетта.

Глава 8

Человек лежал на кровати, все в той же камере. Только вместо угнетающей, мигающей лампы теперь висела обыкновенная, из матового стекла.

Человек с тревогой спрашивал себя: «Кто я?» Он не забыл еще некоторые, теперь такие далекие эпизоды прошлой жизни, когда его звали Максимом Каланом.

Постепенно он стал ощущать себя человеком, но теперь это был уже другой человек. Теперь он мог бриться, мыться, ему вернули ремень.

Он пока еще колебался в выборе одного из двух путей.

Когда ему удавалось не думать, он чувствовал себя хорошо. Тогда все казалось ему простым и естественным, а любые вопросы излишними. Причем в самой глубине души он сознавал, что состояние это ненормальное, даже опасное. Временами возникало впечатление, что у него одно тело и две души.

В коридоре послышались шаги, и дверь открылась. В комнату вошел высокий худой человек в белом халате, которого все называли доктором. Он сделал знак человеку на кровати следовать за ним. Вооруженных охранников больше не было.

Они вошли в безупречно чистую операционную, в которой располагалось несколько застекленных шкафов с различными медицинскими инструментами и необычное кресло, вызвавшее в человеке рефлекс страха.

Шлем, электроды, ремни… Доктор усадил человека в кресло… Электроток. Тело внезапно напряглось, сердце готово было выскочить из грудной клетки, на теле выступил едкий пот, и, когда доктор прекратил подачу тока, в кресле сидело уже лишь слабое подобие человека…

Сколько сеансов, сколько часов? Ощущение бесконечной пытки, вечного ада. Острой боли не было: боль была тупая, назойливая, гнетущая. Казалось, она никогда не кончится.

Это продолжалось часами, затем наступало отдохновение. Он погружался в какое–то новое для него состояние, в полузабытье…

Сейчас человек сидел на стуле возле стола. Доктор приветливо улыбался. Мягким голосом он говорил совершенно очевидные вещи, но как хотелось ему верить, верить во всем, со всем соглашаться…

Инсулин был прекрасным наркотиком, разрушающим необходимую мозговым центрам восприятия глюкозу. После электрошока, уничтожающего желание сопротивляться, он помогал делать из человека все, что угодно, вплоть до моделирования новой личности.

Затем начинались вопросы.

— Как вас зовут?

— Николя Калон.

Тест, позволявший выявить степень податливости объекта.

— Вы знаете Максима Калана?

Короткое колебание, и правильный ответ.

— Нет.

Доктор поднялся и похлопал человека по плечу.

— Идите, — сказал он и посторонился, пропуская того, кто пока еще не стал окончательно Николя Калоном, но больше уже не был Максимом Каланом.

Глава 9

Кост сосредоточенно читал рапорт. Теперь все принимало масштабы катастрофы.

Неподвижно стоя возле стола, Полетта не осмеливалась вымолвить ни слова. Никогда еще в Службе не случалось ничего подобного. Никогда еще провал не был столь резким, столь мучительным. Рапорт сообщал следующее:

Шифровальная Служба

Место отправления: Берлин

Отправитель: 00041Ж.Ш–АД–26

(телеграмма)

«Вернер Бузенберг погиб. Выбросился из окна номера в отеле. Полиция установила самоубийство. Очень обеспокоен».

— Четверо, — подвел Кост трагический итог. — Четверо человек из одной миссии. Это тяжело, Полетта.

— Вы не могли поступить иначе, господин Кост. Более того, вы вынуждены продолжать.

Кост ограничился кивком головы. Он смял телеграмму и машинальным жестом прикурил сигарету. Удовольствия от нее он не получил, но курение отвлекало его.

— Отправить еще одного человека? А имею ли я на это право? Бывают дни, когда начинаешь сомневаться, имеет ли все это смысл. Погибли четыре человека. Есть ли польза от их смерти?

— Они знали об опасности, — заметила Полетта.

— Это не снимает с меня ответственности.

Полетта молчала. Шеф переживал кризис. Так было всегда после тяжелого провала или гибели агента, которого он особенно ценил. Кост продолжал:

— Стоит ли посылать еще одного, с которым тоже может произойти несчастный случай? Анен и Домон были опытными и осторожными, и что же?

— Вы думаете, Эрбах причастен к их смерти? — спросила Полетта.

Этот вопрос мучил Коста. Его людей убирали методично, с поразительным постоянством. Один Эрбах знал об их присутствии там. Но Кост не полагался на слишком легкую дедукцию. Кроме того, если бы Эрбах был предателем, то была бы ликвидирована уже вся сеть. Внезапно Кост напрягся. А разве у него есть доказательства того, что сеть по–прежнему существует? Кто сказал ему об этом? Эрбах… Но для того, чтобы Эрбах предал, кто–то должен был его выдать. Кто? Шлайден? Невозможно. Если бы он это сделал, он бы либо бесследно исчез, либо, продолжая двойную игру, остался бы на месте.

— Мне нужен человек, — задумчиво сказал Кост, — непохожий на других…

Полетта хотела что–то сказать, но в этот момент над дверью загорелась красная лампочка. Кост нажал на кнопку внутреннего телефона, связывающего его с охраной ведущего к кабинетам коридора.

— Слушаю, — сказал Кост.

— Полковник Эрлангер, — сказал металлический голос.

— Проходите.

Полетта машинально поправила юбку и спросила:

— Я вам больше не нужна?

— Пока нет.

Полковник Эрлангер служил во Второй Канцелярии, но он был военным, поэтому Кост недолюбливал его. Он считал, что полковник использует устаревшие методы, которые, по его мнению, не могли быть эффективными.

Полковник не отрицал пользы возглавляемого Костом специального отдела Разведслужбы, получавшего конкретные результаты там, где у Второй Канцелярии были связаны руки.

— Мужчины обменялись рукопожатиями. Кост с любопытством смотрел на полковника: невысокого, с небольшим животиком. Лицо его, несмотря на крупные черты, было довольно породистым. Он, как всегда, был безупречен, четок и точен.

— Новое щекотливое дело, — вздохнул Эрлангер. — Вы знаете, откуда я приехал?

Кост молча ждал. Полковник продолжал:

— С совещания представителей трех стран.

— Англии и Америки?

— Да. Впрочем, наши партнеры не спешат с нами консультироваться, хотя все мы заинтересованы в равной степени. Кроме того, это касается Германии.

Кост насторожился.

— Продолжайте, — сказал он.

— Вам хорошо известны отношения, существующие между двумя немецкими государствами. Отношения, прямо скажем, натянутые. По крайней мере, так до недавнего считали наблюдатели. Неожиданно мы столкнулись со случаями невероятного саботажа.

— Что вы имеете в виду? — спросил Кост.

— Рост количества покушений на солдат оккупационной армии, промышленный саботаж на заводах, «спонтанные манифестации» против режима и союзников. Заметьте, что эти инциденты составляют часть обширной программы, затрагивающей все три зоны.

— Что думают об этом в Бонне?

— Делают вид, будто ничего не происходит. Хотя Западная Германия и входит в НАТО, страна устала от милитаризации и мечтает только о мире.

— Весь мир о нем мечтает, — усмехнулся Кост.

— В этом и таится опасность. Я говорю не о возможности нацизма, а о пассивном сопротивлении, которое выражается в желании немцев, чтобы их оставили в покое. Они считают, что сами разберутся между собой.

— Нейтралитет? — спросил Кост.

— Именно. Опыт показал, как опасна на Западе страна, провозгласившая нейтралитет. Это хуже, чем открытый враг. Даже американцам это понятно.

— Они поняли, что в девяти случаях из десяти за этим стоит Москва?

— Да. План продуман тщательно: одновременная операция по всей территории ФРГ.

— Мне непонятна одна вещь, — сказал Кост. — Пусть немецкое население сдержанно относится к союзникам, но ведь Боннское правительство настроено иначе?

— Вы думаете? — спросил Эрлангер. — К сожалению, мы получили подтверждение тому, что Боннское правительство недавно имело контакты с правительством ГДР.

— И вы думаете, что в Бонне…

— Ну, разумеется, нет, — перебил его полковник. — Федеральное правительство прекрасно понимает, кто мажет масло на его хлеб. Но правительство знает о настроении народа, враждебного к соглашениям с Западом. А выборы у западных немцев, увы, свободные.

— Чего вы хотите, полковник? — спросил Кост.

— Две вещи. Во–первых, я бы хотел знать, не обнаружили ли вы со своей стороны что–нибудь такое, что могло бы пролить свет на это дело.

Кост забыл о мучивших его угрызениях совести. Он снова превратился в большого ловкого кота, желающего хитростью поймать мышь.

— Точно не могу сказать. Но четверо моих агентов, отправленных на выполнение одной и той же миссии в Восточную Германию, погибли.

— Черт возьми! — вырвалось у Эрлангера.

— Любопытное дело, — пояснил Кост. — Сначала в результате несчастного случая погиб один местный агент. Чтобы выяснить, в чем дело, я послал туда другого. С ним тоже произошел несчастный случай. Двух остальных постигла та же судьба.

— Гангренозная сеть?

— Я прихожу к этой мысли. А ваш второй вопрос?

Полковник замялся. Вторая Канцелярия не очень любила обращаться за помощью к людям Коста.

— Видите ли, наша позиция в Восточной Германии слишком официальна, чтобы мы могли пойти на риск. Принимая во внимание качества ваших людей…

Кост знал, что последнее замечание в устах полковника не было комплиментом. Он улыбнулся: полковнику еще очень мало известно!… Эрлангер продолжал:

— Я не вижу прямой связи между вашим делом и делом, интересующим меня.

— Я тоже, и это досадно. Мой местный агент напал, кажется, на что–то важное. На что? Пока трудно говорить о связи между нашими делами.

Он посмотрел на полковника своими непроницаемыми глазами:

— У меня сейчас не хватает людей. Я должен бороться не только с врагом, сокращающим мои штаты, но с моими собственными людьми. Я не думаю, что смогу вам помочь. Мои люди бывают эффективны, когда действие локализовано, даже индивидуально. Для вашего же дела мне понадобятся десятки людей, которых у меня нет.

Полковник кивнул головой:

— Я понимаю вас. В данном случае речь как раз и идет о локальном действии. Вот как в двух словах обстоит дело: в Западном Берлине мы напали на след одного типа из подпольной организации. Сначала мы его просто подозревали, но вскоре случилось нечто подтвердившее наши подозрения. Он торговец, и, помимо устной информации, вылавливаемой в среде наших клиентов, мы сами установили его ответственность за уничтожение военных грузовиков с боеприпасами. Несколько человек погибли. Газеты писали об этом случае, подвергая нападкам обоснованность нашего присутствия на немецкой земле.

— Вы можете его похитить.

— А что потом? Он скажет лишь то, что знает, а это немного. Организация будет продолжать свою деятельность.

— Вы кого–нибудь отправили на место?

— За нашим коммерсантом наблюдает агент из Парижа. Он ничего не обнаружил.

— Почему вы думаете, что моему агенту повезет больше?

Эрлангер взглянул на Коста.

— У вас развязаны руки. Ваши люди меньше рискуют при большей свободе действий.

Кост задумался, затем ответил:

— Я собирался отправить в Восточный Берлин одного агента. Он свяжется сначала с вашим агентом в Западном Берлине и поможет ему обнаружить хоть что–нибудь, что могло бы стать отправным моментом дальнейших поисков. Его вмешательство, независимо от результата, будет ограничено во времени.

Кост вздохнул.

— Учитывая специфику деятельности моей Службы, я не могу предоставить моего человека в ваше распоряжение на неограниченное время. Я только что потерял трех «мобильных» агентов.

Эрлангер знал, что подразумевал Кост под «спецификой». Служба Коста имела такое же отношение ко Второй Канцелярии, как парашютный десант к пехоте. Полковник улыбнулся: он выиграл. Он был удовлетворен не столько тем, что агент Коста задействован в этом деле, сколько тем, что будет задействована его организация, которая была гораздо мощнее, чем об этом говорилось вслух.

Они обсудили некоторые второстепенные детали, и полковник Эрлангер ушел. Кос»снял трубку:

— Это Кост. Как дела?… Неважно?… Проводите его ко мне.

Дверь в кабинет открылась, однако Кост не сразу поднял голову. Впервые в жизни ему было не по себе. Он чувствовал на себе взгляды вошедшего человека и Полетты. Не поднимая глаз, он промолвил:

— Вы можете идти, Полетта.

Он услышал, как закрылась дверь, и закурил сигарету.

Наконец Кост поднял голову. Шока не было, хотя он опасался именно его. Было лишь смущение.

Человек спокойно смотрел на него сквозь полузакрытые веки. Он стоял, держа руки в карманах. В его облике было что–то небрежное, но вместе с тем от него исходила сдерживаемая сила. Он похудел, нос его был скошен, застывший взгляд сбивал с толку. Кост почувствовал, что стоящий перед ним человек, несмотря на спокойную внешность, был очень опасен.

— Значит, это были вы? — спросил тот, кого звали теперь Николя Калоном.

— Садитесь, — предложил Кост.

Сам он встал и прошелся по кабинету. Чтобы не видеть Калона, не встречаться с ним взглядом, он встал за его спиной.

— Я надеюсь, что вы все поняли, — сказал он.

— Промывание мозгов?

— Да, — признался Кост. — Максим Калан уже не мог быть хорошим агентом. Ему оставалось лишь разделить участь своих неудачливых коллег. В связи с многочисленными потерями мне пришлось пересмотреть кадровый вопрос и кадровую политику. Одни бессмысленно отдали свои жизни, другие оказались нестойкими и раскрыли наши секреты. Я не мог больше рисковать.

Калон неподвижно сидел в кресле. Кост предложил ему сигарету:

— Я использовал технику по промыванию мозгов. Целью этого метода является не только укрепление сопротивляемости человека, но и формирование сильной и неразрушимой личности.

Косту не нравилось молчание сидящего в кресле человека. В действительности этот эксперимент ставил перед ним серьезные проблемы: практическую — будет ли результат позитивным — и моральную — имеет ли кто–нибудь право посягать на личность человека, разрушать ее и заменять другой личностью? Во время войны в Корее американцы использовали этот метод, чтобы повысить сопротивляемость солдат на тот случай, если те попадут в руки китайцев. Русские использовали этот метод для промывания мозгов тем людям, которых они ставили затем на ключевые посты в странах социалистического лагеря.

Кост думал о том, что с пистолетом в атаку на танк не ходят, и именно поэтому решился на эксперимент. Заключив сделку со своей совестью, он решил, что Максим Калан будет в данном случае идеальным объектом. Максим обладал блестящими физическими ресурсами, но, утрачивая бдительность, становится опасным.

Эксперимент был тщательно подготовлен. Калану предоставили отпуск, то есть некоторую передышку, отдых. Хорошо подобранная женщина обеспечивала создание у него состояния эйфории, так необходимого для того, чтобы в момент ареста он испытал шок. Затем последовал период полной изоляции в камере, создание непривычной, абсурдной и унизительной обстановки.

Еще один шок ожидал пациента на следующем этапе обработки, после периода тревоги и упадка духа: допросы и грубые избиения способствовали возникновению рефлекса страха. «Усталый» мозг был подготовлен для следующей стадии: стадии воспитания веры, доверия, когда потерянный, раздавленный, уничтоженный человек цепляется за все, что угодно; даже за дружелюбный тон и даже при смутном сомнении в его искренности. Наконец, следовала чисто медицинская стадия, разрушающая последнее сопротивление человека. С нее и начиналось моделирование новой личности. Инсулин, электрошок…

Почему в прежние времена бывших каторжников использовали на галерах в качестве надсмотрщиков? Потому что ежедневно повторяющаяся пытка, если окончательно не сламывает человека, закаляет его.

Кост думал о том, что человек в кресле имел полное право обижаться на него. О чем он думал в действительности?

Сейчас он был пока еще незнакомцем. Только будущее покажет, кем стал Николя Калон: сильной личностью или марионеткой.

— Мне нужен такой человек, как вы…

— Я слушаю вас, — сказал Калон.

Глава 10

Несмотря на все признаки возобновления холодной войны, внешне жизнь в Западном Берлине казалась спокойной. Эта искусственная, наигранная веселость, которую афишировал ампутированный город, была очень тревожной. Смех звучал громко, толпа была слишком оживленной, витрины ярко освещены и богато украшены. Казалось, за красивыми фасадами скрывались болезненные язвы.

Калон бродил по улицам. Он видел разницу между вчерашними победителями и сегодняшними побежденными, прилетев сегодня утром во французскую зону из Гамбурга.

Чувствуя себя одновременно и свободным человеком, и пленником, Калон вечером поужинал в пивной и решил отправиться на встречу с агентом Второй Канцелярии, лейтенантом Лезажем.

Он ощущал совершенно чужим не только город, но и все, что с ним происходило и произойдет. Что–то в нем навсегда сломалось, было навсегда утрачено…

Подозреваемым был мясник, лавка которого находилась на тихой улице. Торговец был женат, имел семью. Во время войны ни к одной политической партии не принадлежал и не выражал симпатии ни одной из них, в подозрительных связях не замечен, связей с иностранцами не имел. Обыкновенный человек с обычным именем Мюллер.

Конспиративная квартира Лезажа находилась в доме напротив колбасной лавки, за которой он безрезультатно наблюдал уже в течение четырех дней.

Калон был спокоен. Он не испытывал ни малейшего страха и ни малейшего любопытства. У него было лишь ощущение человека, выздоравливающего после долгой болезни.

Уже давно наступила ночь, и только отдельные витрины освещали безлюдную улицу. Не заметив ничего подозрительного, Калон вошел в дом, где его должен был ждать живший на третьем этаже Лезаж.

Подойдя к двери, он, как это было условлено, нажал на звонок. Никто не открыл. Калон с силой нажал на ручку и дверь легко отворилась. Прислонившись к стене темной передней, он достал из кармана небольшой фонарик, вынул плоский и надежный пистолет и повернул выключатель.

Обои были старыми, выцветшими. Калон медленно шел по коридору. Первая дверь налево вела в кухню. Он приоткрыл ее и увидел белый деревянный стол, два соломенных стула и несколько консервных банок возле раковины. На столе стояли недопитый стакан с пивом и пустая бутылка. Пены в стакане не было.

Калон открыл дверь в комнату, прислушался, осторожно подошел к окну и задернул занавес. После этого он зажег свет.

Возле двери лежало тело какого–то мужчины. Сгусток запекшейся крови на затылке, высохшая кровь на воротничке сорочки: с ним все было ясно.

Калон потрогал труп. Он был холодным. Широко открытые глаза выражали удивление.

Калон проверил карманы. Он нашел удостоверение личности на имя Лезажа и пистолет со снятым предохранителем. По всей видимости, Лезаж был убит по крайней мере сутки назад.

Калон тщательно осмотрел комнату. Он нашел бинокль, лежащий прямо на полу возле окна, упаковку пленки «кодак» и множество окурков в тарелке. На кухне не было ничего, кроме двухдневного запаса продуктов.

Калон достал пиво, погасил свет и вернулся в комнату. Он раздвинул шторы, сел на кровать, выпил пиво прямо из бутылки и поставил ее на пол.

Кост сказал ему, что в случае необходимости он должен помочь Лезажу.

Можно ли рассматривать смерть Лезажа как случай, требующий его вмешательства?

Присутствие трупа не смущало Калона. Он попытался вспомнить, что при подобных обстоятельствах испытывал раньше.

Сняв с кровати, которая могла оказаться для него смертельным ложем, одеяло, он пошел на кухню.

Закутанный в одеяло Калон проснулся от холода. Он встал и решил сварить себе кофе. Выпив две чашки обжигающего напитка, закурил сигарету и прошел в комнату. Окно оставалось приоткрытым: Калон не стал закрывать его, чтобы не вызвать подозрений.

Он сосредоточенно смотрел на улицу, по которой, ежась, пробегали редкие прохожие. К тому моменту, когда герр Мюллер открыл лавку, прошел почти час.

Этот самый Мюллер был крупным мужчиной с заспанным лицом. Трудно было представить его взрывающим военный грузовик, но еще труднее — сообразить, что бы могло вывести его из постоянной спячки, вырвать из бюргерского комфорта.

Калон придвинул стул к окну. С улицы его не было видно, и он мог спокойно наблюдать за происходящим.

В девять часов появилась первая клиентка. К десяти часам улица оживилась. Люди входили и выходили из магазинчика: в основном это были женщины. Калон видел их сквозь витрину магазина, но ничего подозрительного не заметил.

В одиннадцать часов в нескольких метрах от магазина остановился бежевый «опель». В нем не было ничего необычного, кроме того, что водитель почему–то не вышел из машины, а, оставшись за рулем, стал читать газету.

Прошло еще полчаса. Человек за рулем по–прежнему читал. Калон настроил бинокль и рассмотрел номерной знак.

Неожиданно из магазина вышел мужчина. Калон насторожился: мужчина этот сегодня не входил в торговое заведение Мюллера.

Калон внимательно смотрел в бинокль. Обычный мужчина, в бежевом габардиновом пальто и коричневой шляпе. Лицо худое, довольно приятное. Старше сорока. В руках — кожаный портфель.

Мужчина подошел к «опелю». Водитель сложил газету и открыл дверцу. Как только мужчина сел, машина тронулась. А торговец продолжал обслуживать клиентов. Все казалось нормальным, ничто не изменилось в замедленном ритме жизни улицы.

Только вот человек, вышедший из магазина, не входил в него.

Калон был уверен, что подобная же безделица послужила причиной смерти Лезажа, допустившего неосторожность. Лезажа, который мог привлечь внимание либо фотографируя кого–нибудь, либо уже одним своим присутствием на этой тихой улочке.

Калона удивляло то обстоятельство, что был убит агент Второй Канцелярии, а это подтверждало подозрения относительно Мюллера.

Квартира, в которой было оставлено тело, превращалась в своего рода ловушку. Калон сознавал, что попал в центр какой–то нечистой игры, в которой мог все проиграть, ничего не выиграв.

Сейчас проблема заключалась в том, известно ли им о его присутствии в этой комнате.

Кост предупредил Калона: действовать осмотрительно, без ненужного риска. Если его присутствие не обнаружено, он мог постараться незаметно уйти, доложить об обстановке и дальше заниматься своей миссией. Но если он обнаружен, это было опасно. Он решил еще немного подождать.

Торговец закрыл свою лавку и Калон пошел на кухню открыть консервную банку. Выпив несколько чашек кофе, он прилег на кровать.

Наблюдать за магазином больше не имело смысла. Если что–нибудь должно произойти, то здесь, в квартире. В четыре часа у него оставалось всего три сигареты.

Время от времени Калон вставал, прохаживался по комнате, варил себе кофе. Ему хотелось курить, но он экономил сигареты. Неизвестно, сколько еще времени ему придется просидеть здесь.

В шесть часов затрезвонил дверной звонок. Калон бесшумно подошел к двери и застыл, держа руку в кармане.

Свет на лестничной клетке освещал силуэт. Сначала показалась одна голова, затем в переднюю вошел человек.

Одним прыжком Калон оказался возле незнакомца и, закрыв дверь ногой, ткнул ему в ребро пистолет.

Это был молодой парень с круглым и глупым лицом. На нем был надетый поверх куртки серый халат.

— Руки вверх, — коротко приказал Калон.

Парень от страха икнул. Он был смешон и жалок.

— Что тебе здесь нужно? — спокойно спросил Калон.

— Я принес… принес… Я ошибся…

— Что принес? Может быть, колбасу?

Парень дрожал от страха. Калон подумал, что он либо полный идиот, либо прекрасный актер.

— Повернись, — приказал Калон, — упрись руками в стенку, ноги отодвинь на пятьдесят сантиметров.

Калон вывернул его карманы. Он нашел бумажник, блокнот с заявками в бакалейной лавке, сигареты, нож, мелочь, веревку и автомобильную свечу.

— Где товар? — спросил Калон.

— На… на лестнице, — ответил парень дрожащим голосом, указывая на дверь.

Не спуская с него глаз, Калон приоткрыл дверь и увидел коробку с консервами, пивом и хлебом в целлофановой упаковке.

— Кто заказывал?

— Господин Ульрих…

Лезаж снял квартиру на имя Ульриха. Калон показал на комнату.

— Проходи.

— Что я сделал? Я не понимаю…

— Включи свет, — приказал Калон.

Парень нажал на выключатель и в ужасе застыл. Затем он медленно повернул голову к Калону.

— Это вы его убили? — еле слышно спросил он.

Казалось, что парень был действительно тем, за кого себя выдавал, но Калон хотел уберечь себя от малейшего риска.

— Давай, заходи, — сказал Калон.

Парень неохотно сделал несколько шагов, прижимаясь к стене.

Калон оглушил его, и парень рухнул на пол без единого вздоха. Калон оттащил его в кухню, связал веревкой, а рот заткнул салфеткой. Затем усадил его на полу, прислонив спиной к стене.

Выпив одну из бутылок пива, принесенных посыльным, Калон более внимательно осмотрел содержимое бумажника. Ничего интересного.

В семь часов снова позвонили и Калон погасил свет в коридоре. Дверь открылась.

— Господин Ульрих? — послышался голос.

Калон резко включил свет.

Мужчина застыл в дверях, затем сказал:

— Извините, я увидел свет и позволил себе…

Он был высоким, крупным, с испачканным сажей лицом. На нем был американский рабочий костюм, на голове фуражка.

— Меня послал управляющий, — сказал он, — проверить трубы. Можно войти?

— Входите, — пригласил Калон.

Мужчина прошел по коридору и сделал шаг в комнату. Он неожиданно обернулся, в руке у него был нож. Все произошло очень быстро. Однако Калон опередил его. Одним прыжком он оказался рядом, ткнув ему в ребро дуло своего пистолета.

— Брось, — приказал он.

Мужчина неохотно расстался со своим оружием, которое Калон отбросил ногой.

— Входи.

Несмотря на холод, непрошенный гость вспотел. Он вошел в комнату, избегая смотреть в сторону трупа. Калон задернул шторы.

— Так будет спокойнее, — пояснил он.

Подойдя к мужчине, Калон ударил его рукояткой по губам. Появилась кровь, но мужчина не дрогнул. В его глазах не было ни ненависти, ни страха, только удивление тому, что он так глупо влип. Он не подозревал, что Калон уже знал его. Он видел его утром за рулем бежевого «опеля».

— Поговорим немного, — предложил Калон. — Ты убил Ульриха?

— Да.

— Почему?

— За нездоровое любопытство.

— Что же он обнаружил?

— Он просто фотографировал.

Калон взглянул на труп Лезажа. Его убили неожиданно, не заставляя говорить. Почему? Калон спросил это у мужчины. Тот пожал плечами.

— Зачем? Нам было известно, кто он.

Это было серьезно и подтверждало мысль о ловушке. След обрывался здесь. Конечно, Лезажа убили не для того, чтобы уберечь Мюллера. Мужчина говорил о фотографиях, на которых было что–то для них важное, возможно снимок какого–то человека.

Калон находился в положении дичи, попавшей в западню, но заманившей туда же и охотника. У него было преимущество… при условии, что поблизости не было другого охотника.

— Почему Мюллер неожиданно начал саботировать?

Пленник не отвечал, и у Кал она возникло подозрение, что он чего–то ждет.

— Отвечай быстро, — сказал Калон.

В этот момент кто–то вырубил электричество. Тишина. Калон отскочил в сторону окна, раздвинул шторы, и в комнату стал проникать слабый свет. Калон затаился в самом темном углу.

Пленник подошел к двери комнаты и позвал:

— Сюда, Герман.

Никто не отзывался.

— Герман!

Раздались два выстрела, и мужчина упал на пол возле двери. Он попытался подняться, но руки его бессильно скользнули по стене, он застонал.

Калон не шевелился. Прошло несколько минут. Калон осторожно подошел к лежащему человеку: тот был мертв.

Калон достал фонарик и осветил коридор. Пусто.

Оставалась кухня, дверь в которую была приоткрыта. Калон осветил ее фанарем. Никого. Посыльный смотрел на него застывшими глазами. Из его груди торчал нож.

Калон облокотился о стену, закурил сигарету. Кто–то, не желая рисковать, любой ценой обрывал любой след.

Калон вернулся к «трубочисту» и обыскал его. Он нашел документы на имя Нойса, представителя фирмы по продаже рейнских вин. Водительские права, техпаспорт с номером «опеля». Больше ничего, кроме крупной суммы марок, частью в западной валюте, частью — в восточной.

Калон сунул все в свой карман. Ему здесь больше нечего было делать. Он погасил свет и вышел. «Почему его не убили? Но он ничего не знал… Незнакомец не захотел рисковать своей жизнью».

Калон уже собирался выйти из дома, когда услышал сирену полицейской машины. Он увидел, как из подъехавшего автомобиля вышли два человека. В этот момент подъехала скорая помощь. Один из полицейский вошел в лавку, и Калон увидел шедшую навстречу заплаканную женщину.

Возле магазина остановились несколько зевак, и Калон рискнул выйти из подъезда. Через стеклянную витрину он увидел лежащего на полу Мюллера с ножом в груди и в луже крови.

Калон быстро зашагал прочь. Метрах в десяти от лавки стоял «опель». Ему придется стоять здесь до тех пор, пока не будут обнаружены трупы в квартире.

След внезапно обрывался, как и эта часть миссии Калона.

Глава 11

Из окна своей комнаты Калон смотрел на уличное оживление. Это был тот же Берлин, та же толпа, те же немного тяжеловатые и мрачноватые дома.

Однако это был другой мир.

Если пешеходов на улицах было не меньше, то уличное движение было гораздо менее интенсивным. Редкие частные машины, грузовики, а также патрульные и полицейские машины. Несмотря на приближение Рождества, улицы были слабо иллюминированы. Однако здесь было не более тоскливо, чем в другой зоне, несмотря на ее наигранный искусственный оптимизм.

Калон прибыл в Восточный Берлин накануне. Его рапорт не вызвал восторга во Второй Канцелярии, и это было понятно. Все, что можно было извлечь из него, — это факт смерти одного из их агентов. Что касается таинственного пассажира «опеля» и посетителя колбасной лавки, который был вероятным убийцей, о нем было известно слишком мало, чтобы начинать какие–либо поиски.

Калон появился в восточной зоне под именем фотографа Макса Ренса. Если проникнуть в эту зону было сравнительно легко, то остаться в ней незамеченным было гораздо сложнее. За пределами железного занавеса в Восточной Германии была самая эффективная секретная полиция, находившаяся в подчинении Министерства Государственной Безопасности и по методам мало отличавшаяся от гестапо. Все граждане рассматривались как потенциальные шпионы. В этой идеальной атмосфере любой ложный шаг означал смерть или депортацию, что было гораздо гуманнее, чем допросы подчиненных генерала Вильгельма Зайсера, шефа тайной полиции, однажды прямо заявившего:

— Я не потерплю на ответственном посту человека, не способного в случае необходимости без всяких угрызений совести вытрясти душу из заключенного ударами плети.

Калон размышлял об этом, упершись лбом в холодное стекло окна. Это помогло ему лучше понять Коста. Какая польза от смелых парней с сознанием бой–скаутов перед лицом таких противников?

Калон тоже был способен в случае необходимости забить человека ударами плети.

Кост шагал в ногу со своим временем, исключающим слабость и человечность. Было грустно и утешительно чувствовать себя хозяином положения.

Калон закурил сигарету. Три человека погибли, выполняя порученную им миссию. Он знал этих людей, но их образы стирались из памяти.

На этой улице, недалеко от отеля, в котором остановился Калон, жил человек, возможно знающий тайну этих смертей.

Его звали Людвигом Эрбахом, и из окна своей комнаты Калон мог видеть его магазин игрушек, витрину которого освещали цветные лампочки.

У Калона было только три отправных точки: этот агент, в котором не было полной уверенности, и два города: Нойштрелиц и Виттенберге.

Калон был оснащен фотоаппаратом и благодаря Второй Канцелярии смог взять напрокат машину. Это была «хорше», производства ГДР, с шестицилиндровым двигателем, со скоростью до 150 километров в час.

Он перешел границу тайком и поэтому имел при себе свой пистолет. Сейчас проблема заключалась в том, чтобы связаться с Эрбахом.

Если Эрбах предатель, Калон должен избежать ловушки и не стать новой жертвой «несчастного случая».

Кост верил Эрбаху, но опасался, что за ним могла быть установлена слежка, поэтому все его посетители становились объектом повышенного внимания.

Эрбах редко отлучался из дома. Он жил со своей дочерью, которая днем была занята в магазине.

Если Эрбаха выследили, то его телефон наверняка прослушивается, кроме того, за домом могло быть установлено наблюдение. Опасно было просто зайти в магазин и купить какую–нибудь игрушку. Калон ждал наступления ночи. Он любил ночь. Она давала убежище беглецам, к которым он себя мог вскоре причислить. Он не тешил себя иллюзиями, зная, что здесь все не так просто, как в Западном Берлине, и что придется пойти на риск.

Дом Эрбаха был двухэтажным, и в нем жили только отец и дочь. Его мастерская находилась в маленьком дворике со входом с другой улицы. С одной стороны дома Эрбаха стоял похожий дом, а с другой — пятиэтажное жилое здание.

В полночь Калон надел пиджак, габардиновое пальто и шляпу. Вся одежда была производства ГДР, и ничто не отличало его от местных жителей (кроме пистолета польского производства).

Он вышел на улицу, повернул налево. Дом Эрбаха находился теперь за его спиной. Прохожих было мало и еще меньше машин. Калон пошел пешком к центру. Некоторое время он гулял по улицам, затем, удостоверившись, что за ним не следят, вошел в пивную.

Несколько посетителей пили пиво, среди них два офицера и пьяная женщина, подмигивающая одному из них. На ней была кроличья шубка и туфли с разбитыми каблуками. Она выглядела жалко.

Когда Калон вошел, все головы повернулись к нему, и он, немного согнувшись, прошел к столику. Вынув из кармана «Нойе Цайт», одну из основных газет в Восточной Германии, Калон погрузился в чтение статьи, с многочисленными комментариями цитирующей «Правду». Речь шла о новом статусе Берлина.

Через двадцать минут он встал и подошел к стойке, чтобы расплатиться. После этого он отправился в находившуюся в подвале телефонную кабину и набрал номер Эрбаха, который знал наизусть. Через несколько секунд Эрбах снял трубку. Калон спросил:

— У вас есть куклы, которые плачут?

После небольшой паузы Эрбах неуверенным голосом ответил:

— Я их не делаю, но у меня есть великолепные плюшевые медвежата.

— Отлично, — ответил Калон. — Мне необходимо немедленно с вами встретиться.

— Это невозможно! — возразил Эрбах. — Приходите за товаром завтра.

— Я проездом в городе, — сообщил Калон. — Завтра у меня не будет времени.

— Но…

— Я отниму у вас не больше часа.

Калон чувствовал, что его собеседнику хотелось послать его к чертям подальше, но он не осмеливался.

— Хорошо, — выдавил тот наконец. — Где?

— У Северного входа на Юнгфернбрюнке. Через полчаса.

— Договорились, — сказал Эрбах без всякого энтузиазма.

— Приходите один, — предупредил Калон.

— Не беспокойтесь.

Выйдя из кабины, Калон с удивлением увидел стоящего возле умывальника и пристально смотревшего на него офицера. В кабине Калон расстегнул пальто и, выходя, не успел застегнуться: офицер заметил высовывающуюся из–за пояса рукоятку пистолета.

Он был совершенно ошарашен. Но, будучи бдительным, как и все на Востоке, он подошел к Калону и положил ему на плечо руку.

— Что это за оружие? — сухо спросил он.

Калон был спокоен, расслаблен. Он выпустил клуб дыма и конфиденциально сказал:

Я выполняю задание. Мы напали на след врага народа.

После минутного замешательства офицер спросил:

— У вас есть документы?

Калон вздохнул.

— Естественно, — ответил он.

Офицер взялся за рукоятку своего пистолета. Калон согнул руку, делая вид, что собирается вынуть из кармана документы: ребром ладони он наотмашь ударил офицера в основание носа. Тот покачнулся, и Калон уже обеими руками ударил его в шею. Офицер рухнул на пол. Калон взял его пульс, послушал сердце: тот был мертв.

Калон задумчиво смотрел на свою жертву. Этот человек считал себя важной птицей, приносящей большую пользу обществу. Сейчас это был труп, на который Калон смотрел равнодушно. Его немного беспокоило это равнодушие, но, кроме этого, он больше ничего не испытывал. Он убил не колеблясь и ни о чем не сожалел. Раньше он не был таким.

Калон поднялся по лестнице, не спеша пересек зал. Другой офицер, сидящий за столиком, поднял голову и посмотрел ему вслед.

Калон вышел на улицу и, ежась от холода, поднял воротник пальто. Он быстро удалялся от центра. Улицы были безлюдными. Он шел в сторону противоположную от Девичьего Моста, где его ждал Эрбах.

Калон находился уже на улице, на которой жил торговец игрушками, прямо рядом с его магазином, и стоял в тени ворот, изучая обстановку. Он проскользнул в переулок и обнаружил, что соседний с магазином дом также имел внутренний дворик. Он вошел в этот дворик, часть которого занимала постройка с плоской крышей почти одной высоты с разделяющей два дома стеной.

Калон забрался на крышу, а с нее перешагнул на упирающуюся во внутренние фасады обоих домов стену. Дом Эрбаха находился слева. Света в окнах не было.

Выпрямившись во весь рост, Калон мог зацепиться рукой за выступ окна. Он попытался открыть его рукой, но оно оказалось запертым. Можно было разбить окно рукой, но он боялся привлечь к себе внимание. Калон достал из кармана фонарик в виде ручки, на конце которого вместо пера был вмонтирован небольшой алмаз.

Уцепившись одной рукой за выступ окна, он другой рукой рисовал на стекле, на уровне шпингалета небольшой круг. Стекло поскрипывало. Калон нажал на стекло всей пятерней. Оно поддалось, и выдавленный кусок полетел внутрь.

Калон напрягся, но шума не последовало. Он просунул руку в дыру и открыл окно. Спустя двадцать секунд он был в доме Эрбаха.

Осветив комнату своим фонариком, он обнаружил, что стоит напротив двери, которая в тот же момент с шумом открылась.

Калон уже держал в руке свой пистолет, когда в комнату, глядя на Калона обезумевшими от страха глазами, вошла девушка в пижаме. Она медленно пятилась назад, не отрывая глаз от француза.

— Не бойтесь, — тихо сказал Калон.

Девушке было лет двадцать. Калон решил, что для немки она достаточно хрупкая и невысокая. Ее пухлые губы дрожали.

Калон убрал пистолет и сказал:

— Я друг вашего отца. Вы не знаете, где он?

Девушка молчала, и Калон рассердился.

— Отвечай, дура. Если бы я был полицейским, я бы вошел другим путем.

На глаза девушки навернулись слезы. Она засопела. Калону это действовало на нервы. Он брезгливо смотрел на нее:

— Может быть, хватит? — спросил он, положив руку ей на плечо. Он был выше ее на голову. Она смотрела на мужчину, суровое лицо которого оставалось все это время без улыбки. Но он не был ей неприятен.

Неожиданно на лестнице послышался шум. Калон снова вынул пистолет и вышел в коридор. Он услышал, как внизу хлопнула дверь, и прошел в темную лавку. Девушка крикнула:

— Папа! Беги! Тебя хотят арестовать!

— Идиотка, — подумал Калон. — Он бросился к двери и нос к носу столкнулся с не успевшим отреагировать на предостережение дочери Эрбахом.

Эрбаху было лет пятьдесят, и походил он на чиновника. У него был бледный цвет лица, под глазами темные круги, редкие седеющие волосы.

— Приношу свои извинения, что не пришел на встречу к мосту.

— Не понимаю, — ответил Эрбах нейтральным тоном.

Калон повторил пароль, но торговец игрушками делал вид, что не понимает. Он снял свое пальто и повесил его. Калон в свою очередь снял свое пальто и сказал:

— Не будьте глупцом. Я только что звонил вам, чтобы выманить вас из дома, рассчитывая сбить с толку тех, кто следит за вами, чтобы без риска войти сюда. Перед этим вы встречались с Мартеном, Аненом и Домоном. Впрочем, здесь их под этими именами никто не знает.

Калон закурил сигарету:

— Меня удивляет ваша недоверчивость. Скорее мы должны не доверять вам и думать о том, не причастны ли вы к исчезновению наших людей.

Эрбах слушал, поигрывая плюшевой кошкой.

Внезапно за спиной Калона раздался голос:

— Не шевелитесь, иначе я буду стрелять.

Калон сухо бросил:

— Скажите вашей дочери, чтобы она перестала валять дурака. Ей пора спать.

Эрбах подошел к Калону, взял его пистолет и документы. Изучив их, он взял из рук дочери небольшой револьвер.

— Иди спать, Эльза.

Девушка неохотно подчинилась.

— Вы недоверчивы, Эрбах, — сказал Калон.

— Поставьте себя на мое место. Все в последнее время рушится, и это таинственное свидание не может изменить моего положения. Я задам вам один вопрос. Если вы на него не ответите, вам действительно не позавидуешь. Каким шифром я пользуюсь для связи с Парижем?

Калон вздохнул. Кост на всякий случай сообщил ему это. Он был прав, ибо случай представился.

— Кодом «Ашар», — ответил он.

Эрбах положил оружие на прилавок.

— Ладно, — сказал он. — Это известно только мне и Парижу. А пароль вы могли подслушать по телефону.

— Вас прослушивают?

— Увы! Если позволите, я поднимусь и успокою дочь.

Калон стал рассматривать магазин. На полках лежали плюшевые и деревянные игрушки: кошки, мишки, тигры… Были также пахнущие краской и лаком деревянные поезда, грузовики.

Калон взял в руки плюшевого кота, и в этот момент возле него раздался голос:

— Этот плюш не самого лучшего качества. Проходите сюда, здесь нам будет спокойнее.

Калон последовал за Эрбахом. Они вошли в захламленную комнату, заставленную всевозможными вещами и предметами.

— Это моя мастерская. Садитесь.

В мастерской пахло свежим деревом.

Калон спросил:

— Курить можно?

— Пожайлуста. — Пауза. — Что думают в Париже о том, что здесь произошло?

— Бесполезно скрывать, что вы под подозрением. Сегодня за вами следили?

Горькая складка обозначилась у рта Эрбаха:

— Это было неосмотрительно. Я уверен, что следили.

— Вы так думаете, или?…

— До сегодняшнего вечера я не был в этом уверен. Впрочем, я не ходил к Девичьему Мосту. Я заметил слежку и зашел в пивную, где выпил две кружки пива. После этого я вернулся.

Калон неожиданно констатировал, что Эрбах доведен до крайнего нервного истощения.

— Вам не следовало приходить.

— Это ничего не меняет. Если вы рассекречены, они рано или поздно возьмут вас.

Эрбах усмехнулся.

— Я беспокоюсь не о себе. С тех пор как я работаю на вас, я знаю, чем рискую…

— Расскажите мне о деле, — перебил Калон. — Начните со Шлайдена.

Эрбах взглянул на Калона. Калон напоминал ему его врагов, против которых он боролся: жестоких и безжалостных.

— Макс Шлайден был прекрасным агентом. Его профессиональная деятельность позволяла ему легко перемещаться с места на место. В действительности, сразу после войны он занял место настоящего Шлайдена, покончившего с собой после его ареста французами. Я встречался с ним за пятнадцать дней до его исчезновения. Он сообщил мне, что напал на очень интересный след. Затем он вернулся еще раз неделю спустя, чтобы сообщить, что его подозрения не подтвердились. Шлайден возвращался тогда из поездки в Виттенберге и Нойштрелиц собирался написать рапорт и передать его мне. Больше я с ним не связывался, а потом узнал о несчастном случае.

— В квартире?

— Полностью разрушенной огнем. Я рискнул отправиться туда, но ничего не обнаружил.

— А про остальных?

— Все, кроме Мартена, связывались со мной сами.

— Когда он погиб? До или после вашего визита?

— После — ответил Эрбах, опустив голову.

— Меня удивляет одно, — сказал Калон, — систематические несчастные случаи для камуфлирования убийств. Обычно политическая полиция не пользуется такими методами. Она арестовывает, пытает, убивает…

— Я тоже не нахожу объяснения. Странно также, что Шлайдена арестовали, заставили говорить, а затем отпустили, чтобы удушить газом.

— Иначе, кто же вас выдал?

— В таком случае почему меня до сих пор не арестовали?

— Чтобы ликвидировать вашу сеть, если Шлайден сказал им, что вы шеф.

Эрбах провел рукой по лбу и облокотился на стол. Он чувствовал себя старым и усталым.

— Они располагают жуткими средствами, чтобы заставить человека говорить, — вздохнул он.

Калон встал, посмотрел на рисунок жирафа. Манера, напоминающая Уолта Диснея. Он обернулся.

— Надеюсь, вы сможете не попасть к ним? Я подозреваю…

— Конечно, но…

Он встал и подошел к Калону.

— Кто в случае моей смерти побеспокоится о моей дочери?

Калон не знал ответа. Он сказал только:

— Мне бы хотелось немного вздремнуть. Предыдущая ночь была у меня очень трудная.

— Вы хотите ночевать здесь? — испуганно спросил Эрбах.

— Вы гораздо больше рискуете, если я выйду от вас в столь поздний час.

Эрбах подумал, что у Калона нет ни сердца, ни нервов.

— Я могу вам предложить только комнату в мастерской. Я разбужу вас в шесть утра… если меня не заберут, — добавил немец.

Калон холодно улыбнулся и поставил на пол лампу, которую дал ему Эрбах. Он снял пиджак, достал пистолет и положил его рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Если эта комната должна стать его могилой, то по крайней мере он умрет не один. Калон волновался: Эрбах не был предателем, но он был засвечен.

Он быстро заснул.

Кто–то тряс его за плечо. Калон подскочил на матрасе и сразу схватил свой пистолет. Перед ним стояла Эльза и всхлипывала:

— Проснитесь! Господи! Папу арестовали!

Глава 12

Калон медленно опустил руку. Новость не была для него неожиданной: только бы Эрбах ничего не сказал. Он взглянул на дрожащую всем телом под легким халатом Эльзу. Было пять часов утра. Он спросил:

— Как вы узнали, где я?

— Когда в дверь постучали, папа сразу все понял. Он сказал мне об этом укрытии…

Она всхлипнула и взглянула на Калона, словно ожидая от него чуда.

— Посмотрите правде в глаза, Эльза. Вы больше никогда не увидите отца. Вы знали о… его деятельности?

— Я догадывалась. Однажды я спросила его об этом, но он ответил, что это не касается маленьких девочек.

По ее щекам катились слезы.

Калон надел пиджак:

— Нам придется здесь затаиться. Они будут обыскивать дом.

— Если они нас обнаружат, обещайте мне одну вещь…

Она не осмеливалась уточнить, но он понял. Он кивнул головой, и она тихо прошептала:

— Спасибо.

— Не беспокойтесь. Если ваш отец нас не выдаст, они нас не найдут.

Он усадил ее на матрас. Прислонив ухо к двери, Калон прислушался, пытаясь уловить какой–нибудь шум. Эльза сказала:

— Он был добрым и нежным… Он все делал для того, чтобы я была счастливой и не замечала всей убогости нашей жизни. Он окружил меня теплом и уютом. Господи! Почему он? Почему? То, что он делал, было справедливо. Он не мог ошибиться… Он верил, что жизнь изменится, что люди снова смогут свободно дышать… и вот теперь…

Калон повернул к ней лицо:

— Хватит, Эльза! Ваши причитания его не спасут. Если вы его любите, то делайте то, что ему было бы приятно.

— Вы бессердечный! — бросила она.

— А зачем мне сердце?

— Тогда почему вы выбрали эту профессию?

Калон с удивлением смотрел на нее.

— Обыкновенная профессия, как и все другие. Есть булочники, шоферы, а есть солдаты…

Ему не очень понравился собственный ответ, словно в нем не хватало чего–то главного. Он присел рядом с девушкой.

— У меня такое ощущение, что раньше я знал почему, но это было давно…

Присутствие девушки раздражало и смущало его. Она будила в нем какие–то забытые воспоминания, стершиеся образы. Он вдруг увидел перед собой улыбающееся ему нежное лицо… Как же ее звали? Кристина… Внезапно у него заныло сердце…

Он взглянул на часы. Они находились здесь уже полчаса. Что происходило в доме?

— У вас есть долг перед отцом, Эльза, и вы можете исполнить его, помогая мне. Я не требую от вас жертвы, успокойтесь.

Она была спокойна, даже слишком. Только действие могло вывести ее из состояния шока.

— Нам нужно уходить отсюда, но куда?

Эльза взглянула на Калона. Он казался ей большим и сильным, и она верила ему. Отросшая за два дня щетина подчеркивала его твердые черты и придавала ему романтический облик корсара.

— Я не знаю… Мы ни с кем не общались.

— А родственники?

— Нет.

Калон поморщился.

— Надо подождать. Через некоторое время я выйду посмотрю.

Девушку бил озноб. Калон укрыл ее одеялом. Она благодарно взглянула на него. Он закурил сигарету. Минуты проходили в тревожном ожидании. В восемь часов он взял свой пистолет и сказал:

— Пойду посмотрю. Если я не вернусь… Желаю удачи.

— Удачи, — эхом повторила она.

Он медленно приоткрыл дверь. В мастерской было светло и тихо. Попасть в дом из мастерской можно было двумя путями: либо через двор, либо через комнату, где Эрбах моделировал свои игрушки.

Калон вышел в коридор, подошел к стеклянному витражу и выглянул во двор. Ничего подозрительного. Он вернулся в коридор и подошел к двери мастерской. Сначала он приоткрыл ее на пять сантиметров, потом на десять…

Какой–то человек, склонившись над столом, погрузился в изучение чертежей. Это был мужчина среднего роста, в темном пальто и шляпе.

В тот же момент Калон превратился в хорошо отлаженную машину. Он резко открыл дверь, бросился на незнакомца и оглушил его рукояткой пистолета. Мужчина обмяк и соскользнул на пол, увлекая за собой листы бумаги.

У Калона не было времени допросить его, так как в доме могли быть другие противники. Он наклонился над телом, уперся коленом в поясницу мужчины и обеими руками схватил его за подбородок.

Услышав хруст позвоночника, Калон отпустил причудливо свесившуюся на плечо голову незнакомца. Он быстро обыскал карманы убитого: его жертва относилась к политической полиции ССД.

Калон быстро прошел в заднюю часть магазина, в которой никого не оказалось, но в самом магазине все было перевернуто вверх дном.

Игрушки вперемешку валялись на полу, ящики прилавка были выдвинуты. Держа в руках свой пистолет, Калон осторожно поднимался по ступеням лестницы.

Над мастерскими, на втором этаже были расположены кухня и столовая. Здесь тоже был произведен тщательный обыск. Рядом, на этом же этаже, находилась комната Эльзы, в которой царил такой же беспорядок: вспоротые подушки и матрас, выдвинутые ящики. Калон время от времени натыкался на интимные предметы женского туалета. Он наклонился, подобрал с пола плюшевого медвежонка и неожиданно улыбнулся.

После этого Калон прошел в комнату Эрбаха. Та же картина. В некоторых местах обои были оторваны и болтались как попало. Среди всего этого погрома очень странно выглядели аккуратно уложенные на спинке стула брюки. Часы продолжали ходить.

Калон спустился в магазин, осторожно приподнял штору и выглянул на улицу. Он увидел свою машину, оставленную напротив отеля. Еще одна машина стояла напротив магазина; в ней никого не было.

Калон был озадачен. Он не понимал, что означал этот полицейский десант. Если они решили арестовать Эрбаха, то почему здесь не было обычных специалистов? Почему в доме оставался только один человек?

Все говорило о секретной операции. Уже накануне Калону показалось странным, что за Эрбахом следили на улице. Полиция наверняка прослушивала его телефонные разговоры, и о месте условленной встречи ей было известно. Одно из двух: либо ему чего–то не хватало для объяснения, либо ошибочной была интерпретация событий.

Он вернулся в мастерскую и прошел в закуток, где, прислонившись к стене, на матрасе сидела Эльза.

— Я думала, вы уже не вернетесь, — прошептала она.

— Нужно быстро уходить. Это невероятно, но у нас есть шанс.

— Но я не могу идти в халате!

— Я принесу вам одежду.

Он открыл дверь, когда она спросила:

— А что с отцом?

— Забудьте его, — резко сказал Калон, выходя.

Он пересек мастерские и вошел в магазин, когда раздался телефонный звонок. Калон секунду колебался, затем снял трубку.

— Карл? — услышал он.

— Да, — ответил Калон.

Он слышал в трубке только дыхание.

— Алло! — крикнул Калон.

Последовал щелчок и гудок.

Калон быстро поднялся в комнату Эльзы, схватил какую–то одежду и стремительно спустился.

— Быстро! — крикнул он. Одевайтесь и выходите через двери во двор.

Калон вернулся в мастерскую, подошел к окну и выглянул на улицу. Не заметив ничего подозрительного, он вышел на улицу, не спеша подошел к своей машине, сел в нее и включил мотор, чтобы прогреть его. Чемодан оставался в отеле — тем хуже. У него не было времени. Калон доехал до угла, повернул направо и свернул в переулок. Резко затормозив перед входом во двор, он открыл дверцу машины и позвал:

— Эльза!

Девушка села рядом с ним, держа под мышкой сверток с одеждой.

— Пригнитесь, — сказал он. — Я проеду мимо магазина. Въехав на улицу, он сразу заметил остановившуюся перед магазином «шкоду». В магазин входил человек.

— Нас спасли несколько минут, — процедил Калон сквозь зубы.

Доехав до Бюргерштрассе, он сказал:

— Вы можете сесть нормально, у нас есть несколько минут.

Эльза была смертельно бледной. С тех пор как этот странный человек появился в их доме, она пережила слишком много для одной ночи.

Калон закурил сигарету. Эльза спросила:

— Куда мы едем?

— Не знаю.

Он взглянул на нее и заметил, что поверх пижамы она накинула пальто.

— Почему вы не оделись?

— У меня не было сил… Вы принесли мне две юбки и ни одной кофты.

Калон чуть заметно улыбнулся, и Эльзе стало уютнее.

Они подъехали к окраине города и Калон внезапно спросил:

— Вы знаете дорогу на Нойштрелиц?

Она кивнула. Спустя полчаса они ехали по пустому шоссе. Хмурое небо было таким же, как на картине Вламинка, но пейзаж был другим.

— Оденьтесь, — сказал Калон. — Не исключено, что нам придется оставить машину.

Она взглянула на него и покраснела.

— Давайте быстрее, мне сейчас не до вашей анатомии, — сухо сказал Калон.

Эльза скинула пальто и натянула на себя юбку, затем сняла пижамные штаны.

Калон заставлял себя смотреть на дорогу, сердясь от того, что девушка начала его как–то занимать.

Эльза накинула пальто.

Проехав километров пятьдесят, Калон убедился, что пока официальные власти не интересуются им, иначе он бы не смог так легко выехать из города.

Можно было сделать следующий вывод: либо Эрбах до сих пор ничего не сказал, либо он, несмотря на присутствие в доме агента ССД, попал не в руки полиции.

Нойштрелиц находился в ста километрах от Берлина. Шлайден погиб после возвращения оттуда, с Домоном там произошел несчастный случай.

В рапорте Эрбах сообщал, что свидетелем несчастного случая был один крестьянин. Сейчас было ясно, что Домон не был жертвой несчастного случая, а крестьянин был свидетелем того, чего вообще никогда не было.

Впереди показалась деревня, и Калон сказал Эльзе:

— Я дам вам денег, а вы купите в магазине недостающую одежду.

Несмотря на холодный тон Калона, Эльза с благодарностью взглянула на него. Калон остановился возле магазина, вызвав любопытство нескольких человек. Эльзе на все покупки хватило десяти минут.

Начал моросить дождь, и Калон включил обогреватель.

Эльза медленно развернула сверток, вынула белый шерстяной свитер и чулки.

Калон закурил сигарету.

Нойштрелиц был странным городком, похожим на многие другие в Мекленбурге. Они приехали в город в полдень. Калон отправил Эльзу купить что–нибудь поесть, а сам решил навести справки о крестьянине, свидетеле несчастного случая.

Он вошел в маленькое тихое кафе со старинным интерьером. Толстый усатый хозяин недоверчиво взглянул на Калона.

Здесь, как в большинстве районов Восточной Германии, не любили иностранцев. Кроме того, недавно был арестован американский турист, фотографировавший военные объекты Красной Армии. Все говорили о нем как о «шпионе». Калон заказал кружку пива. Выпив заказанное, он подозвал хозяина.

— Хотите еще чего–нибудь?

Калон заказал еще пива и угостил хозяина. Они выпили, и Калон перешел в атаку:

— Я веду расследование, — прямо сказал он. — Речь идет о произошедшем здесь не так давно несчастном случае. Машина врезалась в платан.

— В дуб, — автоматически поправил хозяин. — Разве полиция не закончила следствие?

Калон ответил конфиденциальным тоном:

— Что устраивает местную полицию, не устраивает, быть может, других.

Мужчина отвернулся:

— Мне ничего не известно.

— Даже имя свидетеля?

Хозяин поморщился.

— Эта мразь…

Неожиданно он умолк. Калон продолжал:

— Вот именно. Нам не все нравится в этом свидетельстве, но мы не хотим связываться с местной полицией. Как зовут этого человека?

Хозяин колебался между осторожностью и желанием доставить неприятность человеку, которого явно недолюбливал. Ненависть взяла верх.

— Ганс Лаймен. Его ферма находится при въезде в город с юга, с правой стороны, в двадцати метрах от шоссе и от того поворота, где разбилась машина.

— За что вы не любите его? — спросил Калон.

— Это старая история… — уклончиво ответил патрон.

— Меня она интересует, — настаивал Калон.

Немец задумчиво посмотрел на него.

— Это произошло во время войны… Лаймен был освобожден от воинской повинности. Никто так и не узнал почему, но все уверены, что это он донес на людей, критикующих режим. Он был лучшим агитатором у Гитлера и даже…

— Даже?

— Даже когда это уже было никому не нужно.

— Он состоял в какой–нибудь партии?

— Автоматически, как все мы.

— Он часто уезжает?

— Никогда.

Калону было достаточно информации. Он расплатился со словами:

— Забудьте о моем визите.

— С превеликим удовольствием.

Калон вышел на улицу. Шел холодный дождь, и погода была не совсем подходящей для пикника.

Эльза ждала его в машине.

Калон включил дворники, и они вернулись на то же шоссе, по которому въехали в город.

Он закурил сигарету и неожиданно спросил:

— Вы курите?

— Я могу попробовать, — с некоторым вызовом ответила девушка.

Калон протянул ей пачку сигарет и дал огня.

Вскоре они выехали за черту города, и он без труда заметил ферму Лаймена. Низкие строения с темными крышами.

Калон свернул на небольшую дорогу, ведущую в поле. Эльза удивилась:

— Куда мы едем?

— На пикник. Вам нравятся загородные прогулки?

Она промолчала, нахмурилась. Калон произнес:

— Не думайте об отце, Эльза. Вы должны жить дальше, и оглядываться назад бессмысленно.

Они подъехали к небольшой рощице, и Калон остановился. Он вздохнул и закрыл глаза. Дождь стучал по крыше автомобиля.

— Таков наш удел, — сказал он, взглянув на Эльзу. — Бежать, скрываться и часами ждать неизвестно чего, никому не доверять, даже себе. Лицо его помрачнело. Увлекательно, не правда ли? Располагают вами, вашей жизнью днем и ночью. Вы становитесь автоматом, анонимной машиной для убийства, а вскоре от вас остается лишь имя на могиле.

Наступило молчание. Эльза нарушила его своим вопросом:

— Зачем вы мне это рассказали?

— Понятия не имею.

Он взглянул на девушку:

— А что мы будем есть?

Эльза взяла сумку и стала вынимать из нее продукты: хлеб, колбасу, ветчину, яблоки, бутылку пива. Она купила даже нож.

Спокойно сделав сэндвич, Эльза протянула его Калону. У нее у самой не было аппетита, и она ела через силу. Еще вчера вечером отец, показав ей игрушку, пожелал спокойной ночи. Кажется, с тех пор прошла целая вечность.

Она сидела в машине с незнакомцем и не знала даже его имени. Удивившись, она спросила:

— Как вас зовут?

Он автоматически ответил:

— Николя Калон.

Они молча ели. Калон посмотрел на часы: два часа. Он решил, что имеет право на спокойные полчаса. Предложив сигарету Эльзе, он закурил и сам.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Калон.

— Я не знаю… Все это так неожиданно.

Вы можете поехать к друзьям?

— Нет, у нас не было друзей. Теперь я понимаю почему. Здесь все друг другу не доверяют. Любой может выдать, донести.

Она откинулась на сиденье и закрыла глаза.

— Вы хотели бы жить на Западе? — спросил Калон.

Он задал ей этот вопрос неожиданно для самого себя. Эльза тихо поблагодарила и положила голову на плечо этого странного человека. Неожиданно Калон наклонился и поцеловал ее в губы. Это было приятно до боли.

Он мягко отстранил ее, подумав, что ведет себя по–идиотски. Не говоря ни слова, завел мотор и дал задний ход. До шоссе доехали молча. Калон остановил машину и сказал:

— Пересядьте назад и не двигайтесь, что бы ни случилось.

Эльза казалась чужой, отстраненной. Никогда не сможет она понять этого человека, голос которого неожиданно снова стал таким жестким.

Калон вышел из машины, поднял воротник и исчез на дороге, словно растворился в мелком дожде. Эльза почувствовала себя очень несчастной и одинокой. Она заплакала.

Калон сошел с дороги на мокрую траву. Его брюки намокли внизу, и создавалось ощущение, что он босой идет по пропитанной водой губке.

Он подошел к невысокому забору, окружающему просторный двор. Ферма находилась метрах в ста отсюда. Калон достал из кармана плоский бинокль.

Слева от основного здания фермы был расположен ангар, в котором стояли тележки и небольшая польская машина «сирена».

Калон стоически оставался под дождем.

Его шляпа и пальто намокли и стали тяжелыми. Он прождал целый час, но ничего не произошло. Через час станет совсем темно…

Неожиданно дверь, ведущая на ферму, открылась, и Калон увидел двух мужчин. Первый, в вельветовой куртке, был среднего роста, плотный. Второй…

Городской житель, похожий на тысячи других горожан, но Калон сразу узнал его.

Он уже видел его выходящим из колбасной лавки в Западном Берлине.

Глава 13

Калон сложил бинокль и убрал его в карман, затем стряхнул воду со шляпы и вытер мокрое лицо.

Мужчины направлялись к ангару, где стояла «сирена». Калон быстро зашагал к своей машине.

Эльза спала на заднем сиденье. Калон завел мотор, и машина тронулась с места. Он подъезжал сейчас к тому месту, где якобы произошел несчастный случай. Вираж действительно был опасным, но не для такого человека, каким был Домон.

Калон затормозил и остановился на повороте. Отсюда его не могли заметить с ведущей от фермы дороги. Спустя несколько минут послышался шум мотора, и Калон увидел впереди направляющуюся в сторону Нойштрелица «сирену».

Он ехал на расстоянии пятидесяти метров от нее, размышляя о том, какая может быть связь между торговцем из Западного Берлина и фермером из Нойштрелица.

Держа дистанцию, Калон ехал за «сиреной» по улицам города. «Сирена» выехала на площадь и остановилась перед церковью.

Калон в свою очередь остановил машину на углу улицы.

Мужчина вышел из машины, держа в руке небольшой портфель, который Калон уже видел, и направился к одному из выходящих фасадом на площадь красивых зданий.

Мужчина вошел в дом, а Калон закурил. За своей спиной он слышал ровное дыхание Эльзы.

Калон размышлял. Мысли набегали волнами и улетучивались, как дым сигареты. Им не хватало связующего звена.

Несчастный случай не так привлекал внимание, как убийство. Стало темнеть, и на площади зажглись фонари. Было холодно.

Он ждал уже целый час. Эльза позвала его, но он даже не обернулся. Он не спускал глаз с двери.

— Николя, где мы?

— В Нойштрелице. Спите.

— Мне страшно.

Калон не ответил. Как раз в этот момент мужчина вышел из дома и пошел к своей машине. Калон поехал за ним, не зажигая фар.

Незнакомец остановился перед скромным отелем. Когда он вышел из машины, портфеля у него уже не было.

Теперь Калон имел три следа: фермер, незнакомец из Западного Берлина и тот, кто живет в красивом особняке на площади.

Внезапно он решился. Он взял направление на юг, заблудился, но выехал, наконец, на правильную дорогу. Он совсем забыл об Эльзе.

Четверть часа спустя они подъехали к ферме Лаймена. Он остановил «хорше» на краю дороги, погасил фары и повернулся к Эльзе:

— Послушайте, Эльза. Может случиться, что я окажусь в затруднительном положении. В таком случае бегите, не ждите меня.

Эльза сказала дрожащим голосом:

— Мне некуда бежать… У меня никого нет…

Он зажег свет, достал из кармана бумагу и несколько марок, написал на конверте адрес и протянул его Эльзе.

— Держите. Адрес прочтете, только когда окажетесь в западном секторе Берлина. В случае несчастья уничтожьте бумагу. Вам там помогут, и вы им расскажете все, что знаете.

Губы Эльзы дрожали. Она вложила обрывок бумаги в денежные купюры и протянула Калону руку.

Он открыл дверцу и быстро вышел.

Два окна фермы были освещены, и Калон ориентировался на них. Он подошел к одному из окон основного здания. Заглянув в него, Калон с удивлением обнаружил дорогую салонную мебель. Перед радиоприемником сидела женщина и вязала. Фермер писал, склонившись над столом.

Через некоторое время мужчина встал из–за стола, сунул тетрадь в ящик, закрыл его на ключ, что–то сказал женщине и направился к двери.

Выйдя на крыльцо, Лаймен громко крикнул в приоткрытую дверь:

— Дождь кончился.

Калон затаился в тени. Лаймен закрыл дверь, взял палку и направился к ангару. Калон пошел следом за ним, держа в руках пистолет.

Он догнал Лаймена у входа в ангар.

— Ни слова, Лаймен. Иди вперед.

Мужчина напрягся, неохотно направился в ангар. Внезапно он обернулся и попытался палкой, просвистевшей в нескольких сантиметрах от уха Калона, ударить того по голове. Калон ударил Лаймена рукояткой по затылку. Он достал свой фонарик и направил свет на фермера.

— Брось палку, Лаймен.

Фермер неохотно разжал руку.

— Что вам надо? — спросил он.

У него был низкий лоб и густые волосы с проседью. Вдоль туловища свисали большие сильные руки.

Калон заметил на полу лампу и зажег ее. Освещенный снизу, Лаймен походил на чудовище. Он пристально смотрел на Калона своими бесцветными глазами.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Одно имя, — ответил Калон.

— Вы из полиции?

Калон ответил не сразу. Его указательный палец машинально гладил ребро пистолета, а большой легко нажимал на спуск курка.

— Как зовут сегодняшнего посетителя? Он приезжал к вам на «сирене».

Лаймен прокашлялся, но молчал.

Калон вздохнул.

— Что ты собираешься выиграть молчанием?

Лаймен, опустив голову, обронил:

— Даун. Гельмут Даун.

— Чем он занимается?

— Он торговый представитель.

— Расскажи мне о ваших делах и заодно о том несчастном случае, свидетелем которого ты недавно был.

Лаймен поднял голову:

— Каком несчастном случае?

Неожиданно, толкнув лампу ногами, он упал. Лампа закачалась и перевернулась на бок, но не погасла.

Лаймен покатился к стене и, встав на ноги, схватил в руки вилы.

У Калона на лбу выступил пот. Ему не хотелось стрелять, и казалось, что фермер это понял.

Калон начал пятиться назад. Лаймен издал глухой дикий хрип. Он вытянул руку, и Калон подпрыгнул.

Одно из зубьев вил зацепилось за рукав его пальто, и Калон, потеряв равновесие, упал и вскрикнул от боли в плече.

Увидев, что он промахнулся, Лаймен побежал за лопатой. Калон успел встать на ноги. В руках у него были вилы.

Лаймен шел на него с лопатой. Калон вставил вперед вилы, и они скрестились, как на шпагах.

Лопата попала между металлическими зубьями, и Калон пытался обезоружить фермера, вырвав из его рук этот шанцевый инструмент. Но фермер был очень сильным и не выпускал лопату из рук. Видя, что ему не удастся обезоружить Лаймена, Калон отступил. Лицо Лаймена было перекошено от ярости. Он высоко поднял лопату и со всей силой опустил ее на голову Калона. Тот едва успел увернуться, и лопата ударилась о пол сарая.

Лопата и вилы снова скрестились. На этот раз Лаймен со всей силы ударил по вилам. Он обладал чудовищной силой и, кроме того, имел привычку обращаться с этими орудиями. Калон выглядел неуклюже и понял, что если поединок затянется, ему не сдобровать.

Он запустил вилы в фермера и попал в цель. Двое зубьев погрузились в шею фермера. Лаймен выпустил лопату из рук и поднес их к шее, покачнулся и рухнул на землю, увлекая за собой вилы. Он смотрел на Калона своими вытаращенными, мертвыми глазами.

Калон тяжело дышал, опершись на тележку. На месте Лаймена мог быть и он сам. Нагнувшись, подобрал свой пистолет. Затем подошел к фермеру и дернул за вилы. Ему пришлось опереться ногой о грудь Лаймена. При виде потока черной крови, брызнувшей из раны, Калона передернуло.

Он забросил орудие в угол, засыпал тело соломой, полил сверху керосином и бросил на него лампу.

Затем он быстро вышел из ангара.

Он был на полпути к дороге, когда ангар озарился пламенем. Еще один несчастный случай.

Калон сел в машину, опустив голову на руль. Сидя на заднем сиденье, Эльза не осмеливалась вымолвить ни единого слова.

Только когда они уже поъезжали к Нойштрелицу, он закурил первую сигарету.

Припарковав машину неподалеку от отеля, в котором остановился незнакомец из Западного Берлина, которого фермер назвал Гельмутом Дауном, Калон посмотрел на себя в зеркало. У него был усталый вид, черты небритого лица осунулись. К этому можно было добавить промокшую одежду с разорванным рукавом.

Его вид мог справедливо вызвать подозрения у самого доверчивого швейцара в мире. Ему было холодно, он хотел есть и ненавидел весь белый свет.

Эльза положила руку на его плечо:

— Николя…

— Оставьте меня в покое! — процедил он.

Она отдернула руку. Сейчас Калон ненавидел эту девушку и ее нежный голос. Не сказав ни слова, он вышел из машины и хлопнул дверцей.

Калон пошел наугад по улицам в поисках парикмахерской. Спустя двадцать минут он был уже свежевыбрит и чувствовал себя лучше. В одном из магазинов Калон купил пальто плохого покроя и из дешевой ткани, но оно имело то преимущество, что было сухим. Он купил также дешевый чемодан и сунул в него мокрое пальто.

Затем он перекусил и выпил в закусочной, после чего направился в отель, где остановился таинственный герр Даун.

Швейцара не было. За столом в холле сидел толстый мужчина. Он посмотрел на Калона безо всякого любопытства.

— Мне нужна комната, — сказал Калон.

— Пожалуйста, ваши документы.

Калон протянул ему паспорт, и мужчина, записав его номер и фамилию, вернул его Калону. После этого он позвонил в колокольчик.

Через несколько минут появилась горничная, и патрон сказал ей, в какой номер проводить гостя. Уходя, Калон обернулся и между прочим спросил:

— А герр Даун приехал?

— Он здесь, — настороженно ответил патрон.

Калон поблагодарил и отправился вслед за горничной. Своими габаритами она напоминала рабочую лошадь. По лестнице она поднималась медленно, виляя огромным ужасающим крупом.

Она открыла комнату, и Калон попросил ее принести ему вечернюю газету. После этого он лег на кровать и закрыл глаза. Горничная вернулась с газетой, но он даже не взглянул на нее, дожидаясь, когда «лошадь» закроет дверь. Лишь после ее ухода он взял газету.

И сразу же нашел то, что искал. Маленькую заметку о том, что утром в порту, в лодке, было найдено тело Людвига Эрбаха. По всем признакам, смерть была вызвана отравлением, что позволяет предположить самоубийство.

Калон закурил сигарету.

Значит, Эрбах ничего не сказал. Он достался им мертвым, и они поспешили от него избавиться.

Он вспомнил, ждущей его в машине и дрожащей от холода и страха Эльзе.

Он встал, снял мокрый пиджак и сорочку и стал отжимать их над раковиной. Вода шумела, поэтому он не услышал, как открылась дверь в комнату. Почувствовав за спиной постороннее присутствие, он обернулся, держа в руках полотенце.

И увидел направляющего на него дуло автомата незнакомого человека:

— Герр Ренс?

Это имя фигурировало в его документах.

— Да. Что вам угодно?

— Немного, — ответил мужчина улыбнувшись. — Следуйте за мной и не устраивайте скандала. Внизу еще трое. Нас ждут. Одевайтесь.

Незнакомец взял его пиджак и достал из него пистолет, после чего протянул пиджак Калону.

— Хорошая игрушка, — оценил он, сунув ее в свой карман.

Калон имел дело с опытным профессионалом, которому были знакомы все возможные уловки.

Когда Калон оделся, мужчина сказал:

— Проходите, герр Ренс.

Калон вышел из комнаты, сунув руки в карманы. Он думал об Эльзе.

Они пересекли холл, и к ним присоединились еще двое. В таком эскорте Калона проводили до напоминающего своим силуэтом «паккард» ЗИЛа Ш.

Операция была проведена блестяще. Машина тронулась. Калон оказался на заднем сиденье с двумя телохранителями по бокам.

Он откинулся назад и закрыл глаза.

Вскоре они приехали, и его вежливо попросили выйти из машины. После этого все вошли в здание, напоминающее торговое помещение. Пройдя многочисленные пустые коридоры, они оказались в просторном звуконепроницаемом кабинете.

Из–за стола навстречу Калону вышел мужчина с улыбкой на лице:

— Меня зовут Соболин.

Он закурил сигарету, прищурил глаза и сказал приторным, вкрадчивым голосом:

— А теперь, герр Ренс, расскажите нам о вашем друге Гельмуте Дауне.

Глава 14

Калон приподнялся. Он увидел трех терпеливо ждущих людей. Тело его болело и у него было ощущение, что его голова распухла.

Сколько прошло времени? Калон опустил голову на паркет. Ему стало лучше от прикосновения к холодному полу.

Странное дело, удивляющее неожиданными поворотами и неожиданно принявшее бешеный ритм.

Соболин оказался жестоким, безжалостным типом. После отказа Калона говорить, за работу принялся один из его помощников, которого Соболин называл Дмитрием.

Первобытные приемы физически уничтожили Калона, не затронув его решимости и воли.

Лежа животом на полу, Калон понял, чего хотел добиться и в общем–то добился Кост: ничто и никогда не заставит его, Калона, говорить.

Это был не идиотский героизм, не рыцарство, но нечто другое, трудно определимое.

Калону удалось кое–что понять. Принимая его за друга Дауна. Соболин сообщил ему некоторые сведения. Если Даун так интересовал русских, то кем же он был? Трудно поверить в существование западной сети. Присутствие здесь Дауна доказывало, что дело Эрлангера и Даун было одним и тем же, то есть следовало исключить из него ошеломленных своим открытием Англию и США.

Грубый пинок отвлек Калона от его размышлений. Он перевернулся на спину, обнажив грудь, испещренную ожогами от сигарет.

Раньше Калон бы уже давно заговорил.

Он открыл глаза.

Над ним склонился Соболин. Он понял, что говорил ему взгляд Калона.

— Дмитрий, — приказал он, — помоги нашему другу сесть в кресло.

Сам Соболин сел за стол и предложил:

— Вы можете закурить.

Дмитрий протянул Калону пиджак, Калон извлек пачку сигарет, достал одну и с трудом просунул ее между распухших губ.

— Даун мне не друг, — начал он. — Я просто выслеживал его.

Соболин улыбнулся. На его круглом лице не было и следа усталости или утомления.

— Даун интересует меня не меньше, чем вас, — добавил Калон.

— Кто вы? — спросил русский.

На этот раз улыбнулся Калон.

Соболин хлопнул ладонями и обратился к Дмитрию.

— Принеси–ка нам чего–нибудь выпить, мне кажется, это доставит удовольствие нашему дорогому гостю.

Соболин упрямо смотрел на кончик своей сигареты. Вернулся Дмитрий, неся бутылку и две рюмки. Соболин сам обслужил гостя.

Калон с удовольствием выпил рюмку коньяка.

— Я обожаю коньяк, — сказал русский.

— Не важно, кто я, — неожиданно сказал Калон. — Достаточно того, что мы идем по одному следу.

— То есть у нас общие интересы?

— Возможно.

— Я сомневаюсь, герр Ренс.

— Даун — мой враг, а кто он для вас?

— Тоже враг.

— Почему же не поохотиться за ним вместе?

Соболин затянулся дымом.

— Мы уже давно выслеживаем Дауна, и автомобиль — наш единственный след. Мы надеемся, что сам он расскажет нам больше. Вы спросили о нем в отеле, и мы подумали, что у вас назначена встреча.

Теперь все прояснилось. Патрон должен был оповещать их обо всем, что касалось Дауна.

— Я верю, что он ваш друг, — сказал Соболин.

— Вы что–нибудь обнаружили, следя за Дауном? — спросил Калон.

Соболин снова наполнил рюмки.

— Нет, — ответил он. — Мы раскрыли его контакты в Берлине, но многого не добились. Мы надеялись, что Даун наведет нас на настоящий след.

— Вчера Даун кое с кем здесь встречался. Вам это известно?

Соболин с некрываемым интересом наклонился вперед.

— Нет. Вчера он ушел от нас. С кем?

— С одним фермером. Неким Лайменом.

— Не знаю.

Он встал, но Калон удержал его за руку.

— Здесь нечего искать: Лаймен умер. У меня вышло с ним… разногласие.

Соболин сел на место.

— Жаль. Возможно, этот человек мог оказаться полезным.

— Сомневаюсь. Он был лишь пешкой. Вы можете охарактеризовать людей, с которыми встречался Даун?

— Это были мелкие коммерсанты, иногда даже крестьяне. В основном обыкновенные, простые люди. Большинство из них никогда не покидали своих мест. Они не воевали, были освобождены от воинской повинности.

Снова освобожденные от воинской повинности. Калон пытался что–то вспомнить… Он нашел. Колбасник тоже был освобожденным от воинской повинности, равно как и арестованный людьми Эрлангера крестьянин. Наконец–то проявилось что–то общее, объединяющее их. Но какой из этого можно сделать вывод?

Калон мысленно вернулся к обыску в доме Эрбаха. Он вспомнил того типа, принадлежащего к знаменитой ССД. Что–то тут не клеилось.

— Что настораживает вас в деятельности Дауна? — спросил он.

Улыбка сошла со сразу же ставшего жестким лица Соболина.

— Пассивное сопротивление режиму, смехотворная пропаганда.

Это было ошеломляющим! Те же самые слова! Слова, сказанные Эрлангером. Именно эти слова передал Калону Кост.

Он понял, и у него на спине выступил холодный пот. Главное — не выдать себя. Он закурил новую сигарету.

— Понятно, — спокойно сказал он. — В таком случае наши цели не столь уж различны.

— Я начинаю этому верить, — сказал русский.

Они смерили друг друга долгим взглядом. Соболин продолжал:

— Опасность действительно велика, и мы должны ее взвесить. Это война, герр Ренс, если мы не сможем воспрепятствовать ей: моя страна и ваша, какими бы они ни были. Скажите мне, что думает по этому поводу ваша страна?

— Примерно то же самое, — ответил Калон.

Соболин наклонился к Калону:

— Я предлагаю договор, герр Ренс. Наши интересы здесь сходятся.

Так как Калон молчал, он добавил:

— Если эта организация действует на западной территории, то мы заинтересованы в том, чтобы освободить вас. Мы все оказались в дураках, нас провели.

За кого, собственно, принимал его Соболин: за дурака или за простодушного человека? Однако обеспокоенность русского была Калону понятна.

Затем Соболин долго говорил о выводе советских войск из Восточной Германии и о передаче Восточного Берлина коммунистическим немецким властям.

— Главное — не препятствовать этому, — убеждал он Калона.

— Действовать надо срочно, — сказал Калон.

Соболин облегченно вздохнул.

— Что вам известно? — спросил он.

— Вы разочаровываете меня, — поморщился Калон.

Он расслабился в кресле и сейчас уже не казался опасным. Но его взгляд… Соболин злился на себя, что недооценил своего собеседника.

— Хорошо, — сказал он. — Я делаю вам честное предложение: закончить дело за сорок восемь часов. Ваши документы останутся у меня. В случае затруднения вы позвоните. Вам гарантирована безопасность на сорок восемь часов. По окончании этого срока мы встретимся независимо от результатов.

Калон нахмурился.

— У меня есть лучшее предложение, — сказал он. — Давайте действовать вместе.

Русский не мог прийти в себя от восторга. Он не сомневался в благонамеренности того, кого он называл герром Рейсом.

— Я попрошу вас только заехать в мой отель, — сказал Калон.

— Хорошо.

Они встали, и Соболин в знак доверия протянул Калону его пистолет. Они вышли из здания и сели в ЗИЛ. На этот раз Соболин сидел рядом с Калоном на заднем сиденье.

Было поздно, и улицы были безлюдными. Снова шел дождь, и Калон молил Бога, чтобы он не погасил пожара в ангаре.

ЗИЛ остановился перед отелем. Калон открыл дверцу, когда Соболин сказал:

— Советую не забывать, что я принял все меры предосторожности.

— Не беспокойтесь, — процедил Калон.

Выходя из машины, он увидел, что один из людей Соболина встал у входа.

Главное для него — осторожность и гибкость. Он шагал по скользкой доске, переброшенной над пропастью: один неверный шаг — и смерть.

Хозяин гостиницы сидел в своем кабинете. Он поднял голову. Его взгляд несколько оживился при виде нацеленного на него пистолета…

— Это вы?…

— Встаньте!

Мужчина тяжело поднялся, смочив языком пересохшие губы. Его круглый живот дрожал под расстегнутым жилетом.

— Даун еще здесь? — спросил Калон.

Хозяин гостиницы кивнул.

— Проводи меня к нему… И без глупостей.

Калон пропустил его вперед и спрятал пистолет под пальто. Они поднялись по лестнице, и толстяк указал на дверь.

— Он здесь.

Калон подошел к двери, нажал ручку, обнаружив, что дверь не заперта, и вошел. В комнате было темно, и из угла до него доносилось ровное дыхание.

Он зажег свет и быстро подошел к кровати. Гельмут Даун проснулся и сунул руку под подушку.

— Не стоит, — предупредил Калон.

Даун медленно убрал руку.

— Не будем терять времени, — сказал Калон. — Хочу довести до вашего сведения, что это я находился в квартире, напротив колбасной лавки Мюллера. Сообщаю вам также, что вскоре после вашего визита Лаймен умер.

Даун сел на кровать. Его тщедушное тело не было создано для физической борьбы.

— Кроме того, у вас на хвосте ГПУ, — добавил Калон.

Он допустил ошибку и вместо запугивания вызвал сопротивление Дауна. Тот быстро наклонил голову и, откусив пуговицу сорочки, с вызовом взглянул на Калона.

— Остановитесь! — крикнул Калон. — Я пришел к вам как друг.

Слишком поздно. Даун уже откинулся назад, губы его посинели, а широко открытые глаза смотрели неподвижно. У яда оказалось слишком быстрое действие.

Даун не понял его. В течение долгого времени он жил в состоянии нервного напряжения. Он предпочел смерть аресту.

Калон быстро вышел из комнаты, зашел в свою и взял чемодан.

Выйдя на улицу, он направился к своей машине. Человек Соболина следовал за ним. Калон открыл заднюю дверь, чтобы поставить чемодан, и позвал:

— Эльза.

Машина была пуста. Эльза исчезла.

Когда машина остановилась на площади, Соболин сказал:

— Вы знаете, что делаете. Я думал, что Дункан…

— Он тоже был только одним из звеньев в цепи, — резко перебил Калон.

Он, оттого что не несет больше ответственности за девушку, чувствовал внутри себя не облегчение, а какую–то пустоту…

— Я ненадолго.

Калон вдруг резко сорвался с места и пересек площадь. Он рисковал, взяв с собой русского. Но этот риск мог быть еще большим, если бы он был один. Соболин должен быть с ним до конца.

Калон стоял перед домом, куда Даун заходил после обеда. Он подошел к двери и три раза постучал. На двери висела бронзовая дощечка, сообщающая, что здесь живет доктор Хорнбах.

Дверь открыл пожилой человек:

— Что вам угодно?

— Доктор Хорнбах? — спросил Калон.

— Я не принимаю в такое время.

— Может быть, вас убедит это, доктор?

Калон нацелил на него пистолет, и Хорнбах съежился. Он отошел в сторону, пропуская Калона, но тот заставил его идти впереди.

Они вошли в просторный кабинет. В застекленном шкафу Калон увидел разнообразные медикаменты. Прежде чем сесть, доктор взял со стула маленький тюбик и, улыбаясь, развернул его.

— У меня слабое сердце, — пояснил он.

Калон подскочил к нему и вырвал порошок из его рук со словами:

— Не выйдет, доктор. Меня только что провел Даун.

Доктор посмотрел на Калона усталыми глазами.

— Однажды это должно было случиться.

У него были глубокие морщины, мешки под глазами и горькая складка у рта. Коротко остриженные волосы были совсем седыми.

— Я, если мы договоримся, не отниму у вас много времени, доктор. Я хочу, чтобы вы поняли. Меня ждут в машине три человека из ГПУ, но я пришел к вам как друг.

Хорнбах поднял голову:

— Какой смысл предавать в моем возрасте?

— Вы не поняли, доктор. Я хочу сохранить вашу организацию, но я должен быть уверен, что не ошибаюсь. Для этого мне необходимо выйти на ваших шефов.

— Я ничего не знаю.

— Не глупите. Я понял, что Даун был в вашей организации мобильным агентом, обеспечивающим связь между различными ее членами. Что касается вас, доктор, то вы являетесь соединительным звеном и должны знать звено, ведущее к голове.

— Я всего лишь скромный член организации.

— Нет, я не думаю. Остальные звенья вербовались из более скромной среды, такие, как Лаймен, например. Кроме того, ваша профессия позволяет вам легко перемещаться, не привлекая к себе внимания. Более скромные члены вашей организации не перемещаются. Вы будете говорить, доктор?

— Я не понимаю.

— Глупо. Я не из ГПУ, но, если я провалюсь, вы попадете к ним. Подумайте об этом. Кроме того, есть другой способ узнать имя вашего корреспондента…

На этот раз Хорнбах проявил интерес.

— Я могу ошибаться, — продолжал Калон, — но весьма возможно, что им окажется один из ваших пациентов, то есть его имя мы сможем найти в списке ваших больных. На это потребуется время, но можете быть уверены, его найдут.

Доктор казался несколько взволнованным. Его руки, покрытые желтыми старческими пятнами, дрожали.

— Кто вы? — спросил он.

— Неважно, — ответил Калон. — Советую вам поспешить.

— Как я могу доверять человеку, которого сопровождают русские агенты?… Вы думаете, что это патриотизм. Нет, для меня это гораздо более лично, в некотором роде искупление.

Калон стиснул зубы. Он был бессилен перед Хорнбахом и тот знал это. А внизу ждет Соболин. Он отпустил Калона на веревочке, потому что это позволяло ему выиграть время.

— Доктор, — медленно начал Калон. — Рано или поздно они окажутся здесь, и тогда мы с вами проиграли.

Он встал, подобрал с пола небольшой флакон, содержащий пилюли, и поставил его на стол, на расстоянии вытянутой руки от доктора.

— Говорите, — холодно настаивал Калон. — Если вы предпочитаете умереть, прошу вас. Все, что я могу для вас сделать — это предоставить возможность уйти от них.

Хорнбах устало посмотрел на него. Он не спеша поднес руку к флакону. Калон, не отрываясь, смотрел на эту руку. Его лицо стало суровым, а на лбу выступили капли пота.

Хорнбах взял флакон, перевернул его и вытряхнул в ладонь две пилюли.

Наступило тяжелое молчание. Калон подумал, что Соболин уже наверняка начал терять терпение. Хорнбах смотрел на пилюли.

— Подумайте, доктор, русские пойдут до конца, они ни перед чем не остановятся, тем более что они прекрасно информированы.

Внезапно он протянул Хорнбаху свой пистолет:

— Теперь вы можете убрать нас…

Снова долгое молчание. Доктор сидел, не шелохнувшись, глядя на ядовитые пилюли. Казалось, что он дремлет.

Калон оставался очень собранным, несмотря на свои полузакрытые глаза и внешнее спокойствие. Хорнбах неожиданно выдавил из себя:

— Юлиус Оттвайлер, Риксдоферштрассе, Виттенберге. Он тоже врач.

Калон вздохнул с облегчением. Он наклонился, чтобы взять свое оружие. Хорнбах оставался в той же позе.

— Спасибо, доктор.

Хорнбах поднял наконец голову, и впервые его лицо озарилось подобием улыбки. Он смотрел вперед без страха, хотя знал, что умрет, поскольку уже давно привык к этой мысли.

Калон сунул пистолет в карман:

— Прощайте, доктор.

Закрывая дверь, он услышал глухой звук падающего тела. Что заставило этого человека сначала говорить, а потом умереть? Ведь он мог умереть, ничего не сказав.

Калон вышел на улицу и направился к ЗИЛу. Перейдя площадь, сел в пропахшую дымом машину. Он испытывал страшную усталость.

— Вы были там очень долго, — заметил Соболин.

Глава 15

Соболин злился на себя за то, что положился на этого странного человека. Но как можно было поступить иначе? С тех пор как ему поручили это дело, он занимался им практически один, а начальство уже дважды делало ему замечания, что до сих пор нет никаких результатов.

Соболин знал, почему его торопят. Советское правительство приступило к операции передачи официальной власти в Восточной Германии правительству Пан–кова, ставя перед собой цель — поставить Запад в затруднительное положение. Снова встал щекотливый вопрос о статусе Берлина и признании западными странами коммунистического правительства в Германии.

Это означало невозможность объединения и установления границ обеих Германий.

И неожиданно в разгаре операции возникает эта скрытая и продуктивная пропаганда.

Возникающие контакты между двумя немецкими правительствами очень настораживали: если это подпольное движение приобретет предполагаемый размах, катастрофа неизбежна.

Русским в таком случае придется вывести свои войска из Восточной Германии, что неизбежно повлечет за собой потерю здесь советского влияния.

Эти события найдут нежелательный отклик в мире, которому события в Польше и Венгрии продемонстрировали, что не все так гладко в социалистическом раю.

Советские дипломаты держались не так агрессивно, предвкушая моменты, когда они поставят Запад перед свершившимся фактом. Сейчас главное — осторожность и меньше риска. В то же время действовать надо было быстро, чтобы извлечь преимущество из внезапной атаки.

Соболину было не по себе. Он полностью отвечал за успех этой операции, но был вынужден положиться на волю западного агента.

Он сознательно пошел на риск, понимая, что если дело провалится, ему этого не простят. Он успокаивал себя тем, что в данном конкретном случае у двух традиционных враждебных лагерей общие интересы.

Соболин не сомневался в том, что речь идет о желающих взять реванш нацистах, что представляло огромную опасность для всего мира. Что произойдет, если завтра судьбу Германии начнут вершить бывшие хозяева?

Правительства Бонна и Панкова будут смещены, так как немцы легко поддаются убеждению. В глубине души каждый немец страдает от поражения, и ничего не стоит пробудить у этой ставшей апатичной толпы новый фанатизм…

Последствия было бы трудно переоценить. Соболин осознавал всю возложенную на него ответственность.

Лежа на кровати, он думал о спавшем с Дмитрием в соседней комнате Максе Ренсе. Он рассчитывал на него…

Временами Соболин жалел, что не располагает достаточным временем, что вынужден спешить. Ведь есть столько способов заставить человека говорить… Но он знал также, что в случае с Рейсом потребуется очень много, даже слишком много времени.

Кто он? Какой национальности? Узнать об этой националистической пропаганде могли разведки трех стран, но нельзя было исключить и того, что Ренс был французом, и эта мысль успокаивала его. Англосаксы так глупы…

Приближался самый ответственный момент. Скоро Ренс дойдет до верхнего звена, и здесь Соболин не должен допустить ни малейшего промаха.

Он посмотрел на часы. Восемь часов утра великого дня. Он встал и отправился в ванную. Накануне ночью они прибыли в Виттенберге и без труда нашли комнаты в гостинице. Разве можно отказать в чем–нибудь товарищу Соболину?

Соболин ломал себе голову над тем, как удается Рейсу заставлять людей говорить. Он восхищался той легкостью, с которой Ренс получал нужные сведения. А если бы он был на месте Ренса, получалось бы у него все так же гладко?

Ему было любопытно узнать, какие аргументы использует Ренс. Он понимал, что все дело именно в этих недостающих ему аргументах, иначе бы он уже устранил Ренса и шел бы по следу вместо него.

А что, если в следующий раз он пойдет вместе с Рейсом, после визита захватит человека и заставит его говорить?

В действительности Калон несколько подавлял Соболина, который находил его слишком сильным, умным, хитрым и чрезвычайно опасным.

Но Соболин знал также и то, что если дело провалится, то отвечать за все придется ему.

Значит, надо продолжать.

ЗИЛ остановился на Риксдоферштрассе. Соболин нервничал. Он положил свою руку на руку сидящего рядом с ним Калона.

— Дмитрий проводит вас, — сказал он.

— Как угодно, — пожал плечами Калон. — У нас общий интерес, разве нет?

Калон вышел из машины, и Дмитрий последовал за ним. Над городом моросил дождь, и казалось, что солнце исчезло навсегда. Казалось также, что вся Восточная Германия окоченела от холодной сырости. Но Калон знал, что под апатичной оболочкой набирают силу новые идеи, которые вскоре могут увлечь массы.

Он тоже нервничал и пытался убедить себя в своей правоте…

Калон улыбнулся, думая о том, что в случае провала его прикрытием будет Соболин — единственная для него возможность выпутаться. Калон прекрасно понял, что обращаться с Соболиным следует, как с динамитом. Русский был подозрительным и вспыльчивым. Утро не всегда бывает мудренее вечера.

Он подошел к дому доктора Оттвайлера. Судя по кварталу и зажиточности дома, Юлиус Оттвайлер представлял собой заметную личность.

Дмитрий остановился в воротах. Калон нажал на кнопку звонка. Ему было холодно, и не столько от сырости, сколько от дефицита сна. Дверь открылась, и на пороге появилась представительная женщина средних лет:

— Что вам угодно?

Я к доктору Оттвайлеру.

— Доктор собирается в больницу. У него не будет времени принять вас.

— Передайте ему, что я от доктора Хорнбаха.

После секундного колебания женщина сказала:

— Входите.

Она оставила его в передней, прошла в комнату и спустя несколько минут вернулась в сопровождении высокого, сутулого человека с приветливой улыбкой на лице. Он представился и протянул Калону руку.

— Чем могу быть полезен? — спросил он.

— Я хотел бы поговорить с вами.

— Проходите в мой кабинет. К сожалению, у меня мало времени, меня ждут в больнице.

Они вошли в просторный благоустроенный кабинет. У Оттвайлера была внешность ученого. Приветливое лицо, мягкий, мечтательный взгляд. Он не садился, и когда улыбка сошла с его лица, он уже не казался Калону столь добродушным.

— Что вам на самом деле нужно?

— Я буду говорить прямо, доктор. Я иду по следу вашей организации, и, к сожалению, не я один. Но я пришел к вам как друг.

— Я не понимаю.

— Сейчас я объясню вам. Садитесь.

Оттвайлер сел в кресло.

— Меня навел на след один из ваший мобильных агентов. Его звали Даун. Он умер, так же как и один из ваших постоянных местных агентов по имени Лаймен. Это фермер из Нойштрелица. А ваш адрес мне сообщил доктор Хорнбах.

— Кто вы? — спросил Оттвайлер.

— Западный агент. Я думаю, это должно вас успокоить.

— Меня бы это успокоило, если бы я имел тому доказательство. Если мой адрес вы получили от Хорнбаха, то, я думаю, я мог бы позвонить ему и…

Оборотная сторона медали: мертвый Хорнбах не мог скомпрометировать миссию Калона, но и помочь не мог.

Оттвайлер повторил:

— Все это похоже на сказку. Один звонок…

— Хорнбах умер, — обронил Калон.

— Прекрасно, — невесело улыбнулся Оттвайлер. — Мне кажется, нам больше не о чем говорить. Доктор Хорнбах был моим замечательным соотечественником. Что касается других людей, названных вами, я никогда о них не слышал.

Калон закурил сигарету. Вполне вероятно, что Оттвайлер говорит правду. Не все члены организации знают друг друга. У Калона была великолепная возможность убедиться в этом, а если повезет, убедить в этом и доктора. Он сказал:

— Вы слышали о «несчастных случаях», произошедших в последнее время с несколькими людьми?

— Я не вижу связи.

— Речь идет о французских агентах из моей Разведслужбы.

Калон сразу понял, что доктору ничего об этом не было известно.

— Мне очень жаль, но я не понимаю цели вашего визита. К тому же у меня нет времени…

Калон затянулся дымом и холодно сказал:

— На улице ждут три агента ГПУ. Двое из них сидят в ЗИЛе, а третий стоит под аркой ворот. Вы можете проверить.

Оттвайлер нехотя встал, подошел к окну, отдернул занавес и увидел огромный черный ЗИЛ. Когда он обернулся, то был бледным как мел.

— Мне кажется, вы тоже русский. Вы выдаете себя за западного агента, чтобы заставить меня говорить.

— Я понимаю ваше недоверие, доктор, но поймите, что вы погубите себя молчанием, а если вы мне сообщите адрес ваших шефов, у вас остается шанс.

— Зачем вам нужны эти воображаемые шефы? — внезапно спросил Оттвайлер.

— Я могу быть им полезен, — ответил Калон.

— Слабый аргумент, — криво улыбнулся Оттвайлер. — Если допустить, что они существуют, я не понимаю, почему должен подставлять их. Оставаясь в тени, они могут быть по–прежнему очень эффективны.

— Но вас, доктор, заставят говорить. И уж вам–то известны способы, какими можно сломить сопротивление человека.

Калон бросил сигарету. Оттвайлер был из другого теста, нежели Хорнбах. Это был сильный человек. Он принадлежал к тому же типу фанатов, что и Даун. В сущности, Калону повезло, что он напал на такого человека, как Хорнбах.

Калон взглянул на стоящего за письменным столом Оттвайлера.

— Значит, вы предпочитаете попасть в руки ГПУ, доктор?

Калон встал, вынул пистолет и добавил:

— У меня тоже мало времени, доктор. Думайте быстрее. Мой эскорт нетерпелив. Чтобы спастись самому, мне придется выдать вас.

Оттвайлер собирался что–то сказать, но в этот момент в дверях появилась совсем юная девушка. На вид ей было не больше шестнадцати лет. На ней был длинный шерстяной свитер и брюки.

При виде пистолета она открыла рот. Калон быстро подошел к двери и захлопнул ее. В следующий момент он обхватил девушку и сказал:

— Надеюсь, доктор, что сейчас вы по–иному оцените ситуацию.

Девушка быстро оправилась от потрясения. Ее блестящие глаза говорили о том, что ей даже нравится эта авантюра.

Она чувствовала на своей груди твердую руку красивого и сильного мужчины. Оттвайлер еще больше побледнел.

— Оставьте Хильду, — крикнул он.

— Охотно, — ответил Калон. — Говорите.

— Что ему нужно, папа? Это вор? Он похож на американского гангстера.

— Хильда! — прервал Оттвайлер.

Хильда прильнула к Калону. Ощущение было совсем другим, не таким, как от объятий дурака Отто. Она подумала, что ей было бы приятно заниматься любовью с этим незнакомцем.

— Перестань тереться, — резко сказал Калон.

— Вам не нравится? — спросила она.

— Хильда! — повторил Оттвайлер.

Калон стиснул зубы. Надо спешить. Эта порочная девица было в восторге от своего приключения.

Возле письменного стола доктора стоял небольшой столик для незначительных хирургических операций, а рядом с ним шкафчик с ящиками. Калон держал девушку в одной руке, а другой рылся в ящиках. Наконец он нашел то, что искал.

Оттвайлер не спускал с него глаз, вытерев со лба капли пота. Даже Хильда поняла, что дело принимает серьезный оборот, и перестала смеяться.

Калон достал из ящика скальпель и приложил холодную сталь к горлу девушки.

— Если вы будете упорствовать, доктор, я перережу ей горло.

— Отпустите ее, — сказал доктор. — Она не причастна к этому делу. Это омерзительно…

— Замолчите! Я сказал вам, что пришел как друг. Ваш единственный шанс… «И мой тоже», — подумал Калон. Хильда дрожала. Калон легонько уколол ее, и она громко вскрикнула.

— Мерзавец! — заревел Оттвайлер.

— Папа! Он сумасшедший! Он убьет меня!

Теперь Хильда билась в истерике. Калон еще немного надавил на горло девушки.

— Доктор, разве вы не слышите зов крови? — усмехнулся он.

Хильда рыдала. Ей стало страшно. Она не хотела умирать.

Калону тоже было страшно, но по другой причине. Он знал, что если Оттвайлер ничего не скажет, он перережет горло девушки. От этой мысли его охватил ужас, но он знал, что сделает это. Он стоял на краю бездонной пропасти, и самым ужасным было то, что он холодно принял это вписывающееся в рамки решение.

Оттвайлер, готовый к прыжку, выгнулся вперед. На его лице была видна страшная внутренняя борьба.

— Вы выиграли, — сказал он хриплым голосом. — Отпустите ее.

— Сначала дайте мне адрес.

— Берлин, Лейпцигерштрассе, четырнадцать. Третий этаж. Айзенберг.

Оттвайлер упал в кресло и еле слышно добавил:

— Теперь можете звать ваших друзей.

Калон бросил скальпель, но продолжал удерживать Хильду за руку.

— Я сказал вам правду, доктор. Я знаю, что вы мне не верите, поэтому я вынужден принять некоторые предосторожности. Я беру вашу дочь заложницей. Если в Берлине со мной случиться несчастье, то у вашей дочери тоже будет много неприятностей.

— Вы подлец, у вас за душой нет ничего святого.

— Приятно слышать это от убежденного нациста.

Оттвайлер вздрогнул, но промолчал. Хильда смотрела на отца широко раскрытыми глазами.

— Поехали, — предложил Калон.

— Хильда… — начал доктор.

Она даже не остановилась. Проходя мимо отца с полными слез глазами, она бросила:

— Предатель!

Наверное, для доктора это было самым горьким.

Когда они вышли на улицу, Калон сказал девушке:

— Будьте умницей и старайтесь меньше говорить. Люди, с которыми нам придется провести некоторое время, шутить не любят.

— Я уже поняла это, — сказала Хильда, продолжая дрожать.

Она с любопытством посмотрела на Калона и спросила:

— Неужели вы бы и в самом деле могли?…

Она не закончила фразы, и Калон рассмеялся:

— А вы в этом сомневались?

Хильда сжала его руку, глядя на него со страхом и восхищением.

— Вы сильный человек, — сказала она.

— Да… Чтобы вам было о чем вспомнить в старости. Навстречу им шел Дмитрий:

— Кто это?

— Заложница, — коротко ответил Калон.

В машине Соболин уже начал терять терпение. Он нервничал и спрашивал себя, не лучше ли взять дело в свои руки. Увидев Калона, он успокоился. Тот объяснил кратко ему, чем объясняется присутствие Хильды. В машине Калон сказал:

— Едем в Берлин. Лейпцигерштрассе. Вы знаете, в каком это секторе?

— В русском, — ответил Соболин с довольной усмешкой.

«Жаль», — подумал Калон. Однако для дела это не имело значения.

Машина мягко тронулась. На первом же повороте Хильда прильнула к Калону…

Глава 16

Берлин. Узел затягивался, и неминуемо приближался час последнего раунда. Калон шел пешком по окутанному туманом городу. Они были в двух шагах от Бранденбургских Ворот, построенных в греческом стиле, по которым проходила граница между западным и восточным сектором.

Калон с грустью думал о том, что, если бы граница немного отодвинулась, Лейпцигерштрассе оказалась бы в западном секторе.

На пятки Калону наступал Дмитрий, еще более недоверчивый и подозрительный, чем обычно. Калон сказал ему, что это лишь еще одно звено, которое наконец должно вывести на главу таинственной организации. Тем не менее Соболин принял все меры предосторожности.

Соболин остался в своей квартире, где в качестве заложницы находилась также и Хильда.

Мужчины подходили к Лейпцигерштрассе.

— Совсем недалеко, — сказал Дмитрий с ухмылкой.

Своим толстым пальцем он указал на Потсдаммер Плац, откуда начинался западный сектор и свобода. Подойдя к дому, Калон сказал:

— Я, как было условлено поднимусь один.

— Хорошо, — ответил Дмитрий. — Я останусь на лестнице. — Хлопнув Калона по плечу, он добавил: — Если я тебе понадоблюсь, ты позовешь меня.

Он громко рассмеялся, как если бы сказал что–то остроумное или веселое. Калон быстро поднялся по лестнице и остановился перед дверью, на которой была прикреплена простая дощечка с именем: Айзенберг.

Он постучал.

За дверью послышались шаги, и она медленно открылась. Калон решил действовать резко. Он пнул дверь ногой и прижал к стене открывшего дверь мужчину. Закрыв дверь ногой, он нацелил на хозяина дуло своего пистолета:

— Вы один, герр Айзенберг?

— Да, но…

— Я не хочу, чтобы у вас были неприятности, но я должен обезопасить себя. Я к вам в некотором роде от доктора Оттвайлера.

Айзенберг походил на немолодого еврея. Он казался умным. На вид ему было не больше пятидесяти лет.

— Проходите, прошу вас.

Айзенберг вошел в комнату, дверь которой оставалась открытой. Это был скромный кабинет, и Калон испытал разочарование. Это и есть штаб–квартира организации? Он предложил Айзенбергу сесть и, стоя сзади него, оглушил его прикладом по затылку.

Калон размышлял. Что–то тут не клеилось. Эта скромная квартира не соответствовала генеральному штабу гигантской организации.

Он вышел из кабинета, вернулся в коридор и приступил к обыску квартиры. В этом мещанском доме не было ничего подозрительного.

Калон вернулся в кабинет. Айзенберг лежал на полу и слегка постанывал. Калону казалось немыслимым, чтобы Оттвайлер посмеялся над ним таким образом, ведь речь шла о жизни его дочери.

Калон сел в кресло и стал терпеливо ждать, когда хозяин придет в чувство. На это ушло еще десять минут. Наконец, Айзенберг открыл глаза и с трудом поднялся, потирая затылок. Опершись руками о стол, он спросил:

— Вы не могли бы объяснить мне?

— Это как раз то, что я хотел спросить у вас.

Айзенберг покачал головой.

— Все это нелепо. Вы врываетесь ко мне с видом конспиратора, оглушаете меня, а потом от меня же ждете объяснений! Все это, по меньшей мере, странно.

— Не утомляйте себя, Айзенберг. Ваш адрес мне дал доктор Оттвайлер.

Айзенберг продолжал тереть свой затылок.

— Я не знаю никакого доктора Оттвайлера.

— А доктора Хорнбаха?

— Тоже нет.

— Как угодно, — вздохнул Калон. — Но я должен вас предупредить, что по вашему следу идут еще и русские. Только я могу вам помочь.

Айзенберг взорвался:

— Черт возьми! Я ничего не понимаю. Что, наконец, вам нужно? Можете звать хоть всех русских, если это доставит вам удовольствие!

Калон был в отчаянии, так как ему было очевидно, что Айзенберг говорит правду. Если бы он чего–то опасался, его реакция была бы совершенно другой. Он действительно не понимал, чего от него хотят.

Однако Оттвайлер тоже не мог солгать. Разгадка была где–то рядом, и она должна быть совсем простой. Оттвайлер сказал адрес, уточнил даже этаж. Он понял, что это касалось Хильды.

— Вы абсолютно уверены в том, что не знаете доктора Оттвайлера?

— Абсолютно.

— Тем хуже для вас.

Калон встал и направился к выходу. Подойдя к двери, он обернулся. Айзенберг даже не смотрел в его сторону.

Калон вернулся назад и спросил:

— У вас есть телефон?

Айзенберг указал на этажерку. Калон заказал Виттенберге. Затем назвал номер Оттвайлера, представился и сообщил:

— Я нахожусь в квартире Айзенберга, который утверждает, что не знаком с вами. Советую вам подумать о Хильде.

— Я дал вам правильный адрес, — возразил Оттвайлер. В его голосе чувствовалась напряженность.

Калон прикусил губу и спросил:

— Айзенберг находится рядом со мной. Вы можете его описать?

Секундное молчание, затем четкий голос Оттвайлера:

— Нет. Я не знаю Айзенберга. Я его никогда не видел. Я только посылал по этому адресу некоторые письма.

— В таком случае откуда вам известно, на каком этаже он живет?

— Я всегда указывал на конверте второй этаж.

Калон все понял. Он услышал в трубке тревожный голос доктора:

— А Хильда? Что с ней будет?

Калон молча повесил трубку. Айзенберг смотрел на него как на сумасшедшего.

— До свидания, — спокойно сказал Калон.

Он вышел из квартиры и спустился вниз. Дмитрий, опершись о дверь снаружи, читал газету. Калон не вышел, а постучал в каморку привратника. Ему открыл мужчина лет сорока, похожий на мясника. У него было крупное телосложение и огромные руки. Его туловищу было тесно в узком пиджаке.

Калон спокойно достал пистолет и прошептал:

— Назад.

Мужчина не казался особенно удивленным. Калон закрыл за собой дверь.

— Что вам угодно? — спросил привратник.

— Хочу получить небольшую справку. Вы ведь находитесь здесь для этого.

— А зачем пистолет? Чтобы рассеять пыль?

— Мне не до шуток, — сказал Калон. У меня к вам один вопрос: кому вы передаете письма, приходящие на имя Айзенберга с указанием его этажа?

Привратник медленно, держа руки за спиной, отступал к буфету.

— Руки на голову! — приказал Калон.

Мужчина ответил:

— Всю корреспонденцию, поступающую на имя Айзенберга, я передаю ему, в его руки.

— Я не намерен терять с вами время, — холодно сказал Калон, подходя к мужчине. — У меня на хвосте ГПУ.

Привратник нахмурил брови.

— Ты непременно хочешь получить в зубы? — поинтересовался Калон.

— Попробуйте, — предложил привратник.

Калона сбивало с толку то, что тот казался абсолютно уверенным в себе и спокойным.

— Я шел от одного звена к другому, чтобы сюда добраться. Если бы я хотел, я бы передал адрес русским, и дом был бы окружен в мгновение ока. Но это не входит в мои намерения.

Привратник, невзирая на пистолет, смотрел на него с усмешкой.

— Поднимитесь этажом выше, что вам мешает?

— Хорошо. Повернись спиной.

Привратник повернулся спиной, и Калон оглушил его.

Выйдя из каморки, он быстро поднялся по лестнице. На площадке была только одна дверь. Он позвонил. Дверь тотчас же открылась, и Калон вошел в темный коридор.

— Входите, — сказал голос позади Калона. — Мы ждем вас.

В его ребра уперлось что–то твердое. Калон понял, что предстоит трудная партия.

Его втолкнули в комнату, напоминающую кабинет бюрократа. Стол, папки, два внешних телефона, внутренний телефон и сидящий за столом худой человек неопределенного возраста. У него были бесцветные глаза, смотревшие безо всякого выражения.

— Вот он, — сказал голос позади Калона.

— Обыщи его, — приказал человек с бесцветными глазами.

Из карманов Калона вытряхнули все их содержимое, после чего незнакомец предложил ему сесть. Обыскивавший его человек сел возле двери. В руке он держал снабженный глушителем маузер.

— Поздравляю вас, — сказал незнакомец. — Немногим удалось дойти до этого кабинета. Меня зовут Брюль. Однако тот факт, что вы вышли на нас, еще не означает, что вы победили. Вы согласны?

— Не совсем, — спокойно ответил Калон. — Я не один выследил вас.

— Как вам это удалось?

— Удача.

Они смерили друг друга долгим взглядом, и Калон добавил:

— В последнее время с нашими агентами произошло слишком много несчастных случаев. Вы понимаете?

— Разумеется. Значит, вы француз?

— Да.

— Жаль. Я очень симпатизирую французам, но в настоящее время наши точки зрения не совпадают. Я боюсь, что вы тоже можете стать жертвой несчастного случая.

Калон взял со стола свою пачку сигарет и закурил:

— Вы позволите?

— Пожалуйста. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— На некоторые из них я отвечу, — сказал Калон. — Но прежде всего я хочу подчеркнуть, что я пришел к вам как друг и хочу предупредить вас о том, что за вами охотится некто Соболин из ГПУ. Он очень хочет добраться до вас и рассчитывает на мою помощь.

Эти слова все–таки произвели впечатление на Брюля, который тут же перекинулся взглядом с сидящим у двери человеком. Калон добавил:

— В данный момент вам нечего опасаться. Он ничего не предпримет, пока не увидит меня.

Брюль смотрел на Калона, который казался ему теперь гораздо более хитрым и опасным, чем он себе его представлял.

— Соболин ошибся, — продолжал Калон. — Он ложно представляет себе цели вашей организации. Он полагает, что вы готовите почву для возврата нацизма, что очень огорчает его в тот момент, когда власть должна быть передана правительству Панкова. Я же полагаю, несмотря на то что речь действительно идет о бывшей нацистской организации, вы преследуете совершенно иные цели. Это так?

— Любопытно, — согласился Брюль. — Продолжайте, пожалуйста.

— Это только гипотеза, но мне кажется, что она справедлива. Впервые мы услышали о вас от нашего берлинского агента Шлайдена. Каким образом местный агент смог узнать о существовании такой тайной организации, как ваша? Я думал об этом и понял… Шлайден был не настоящим Шлайденом. Он только занял место настоящего, умершего или убитого. А настоящий Шлайден входил, по–видимому, в вашу организацию.

Калон закурил новую сигарету. Брюль смотрел на него своим бесстрастным взглядом.

— Вы контактировали со Шлайденом, думая, что имеете дело с настоящим, и он кое–что заподозрил. Он решил идти по следу и дошел до Нойштрелица и Виттенберге. Но не подумал о том, что сам может быть обнаружен и таким образом выведет вас на Эрбаха, торговца игрушками, благодаря которому вы тут же нападете на след прибывающих прояснить это дело агентов. Та же участь была уготована мне, но мне улыбнулась удача.

Немного помолчав, Брюль сказал:

— Еще раз примите мои поздравления. Все произошло именно так, как вы говорите. Но откуда вам известны наши цели?

— Я не знаю ваших точных целей, но я уверен, что если бы речь шла о возврате к нацизму, то это означало бы, что организация без остановки действовала на протяжении всего этого времени, и Шлайден был бы рассекречен гораздо раньше. Мне кажется, что Даун с самого начала тоже не был мобильным агентом.

— Вы правы. Он занял место погибшего.

— Если мне придется умереть, я бы предпочел умереть осведомленным. У вас ведь огромная организация, не правда ли?

— Она гораздо больше, чем вы можете себе представить. Ее возникновение действительно относится ко временам нацизма. Тогда она представляла собой нечто вроде пятой колонны, целью которой было поднятие духа и безукоснительное исполнение полученных указаний. После окончания войны организация продолжала свое существование, но ей не хватало идейного руководителя. Мы стали ее лидерами. Как вы вышли на нас?

— Чистое совпадение: все ее члены оказывались освобожденными от воинской повинности. Это значит, что они воевали на месте, а следовательно, оставались ее членами после войны.

— Не совсем так, — поправил Брюль. — Нам пришлось заполнить пробелы. Это колоссальная работа, которую мы не хотим видеть уничтоженной.

— Я понимаю.

— Но мне не ясна ваша точка зрения. Мы устранили нескольких ваших агентов, а вы заявляете, что не враждебны к нам. Почему?

— Если на вас выйдут русские, то вам целесообразно договориться с нами. За их счет.

Калон снова разыгрывал карту.

— Вы один вошли в это здание, значит, им известно меньше, чем вам. Если мы вас уберем, мы оградим себя от всякого риска.

— У вас его будет еще меньше, если вы уберете их. Соболину много известно, но он пока еще ни с кем не делился своими знаниями. Мы все время были вместе, хотя я бы с удовольствием обошелся без его опеки. К сожалению, они обнаружили Дауна, поэтому я и попал в их руки. Сейчас Соболин ждет меня, но я не знаю его адреса. Меня должен проводить туда человек Соболина, который находится у подъезда дома. Так что если вы уберете меня, вы столкнетесь с русскими.

Калон перевел дыхание и продолжал:

— Сейчас это вопрос минут, герр Брюль. Соболин не доверяет мне, он опасается, что я обведу его вокруг пальца, что объясняет присутствие здесь его телохранителя. Неизвестно, какие новые идеи он вынашивает. Кто может поручиться, что он не планирует окружить сектор, чтобы избежать риска?

— Что вы предлагаете?

— Расскажите мне о ваших целях, ничего не предпринимайте в ущерб французскому сектору, и я ликвидирую Соболина. Даун мертв, и, следовательно, след оборван. Если вы не допустите неосторожности, они не выйдут на вас.

— Я должен подумать. Через несколько минут я дам вам ответ, а сейчас пройдите, пожалуйста, в соседнюю комнату.

Калон встал. Неужели Брюль принимает его за идиота?

Калон вышел на улицу. Перед витриной предметов дамского туалета он увидел Дмитрия. Заметив Калона, русский улыбнулся.

— Соболин нервничает, — сообщил он. — Как дела?

— Мне кажется, он будет очень удивлен, узнав то, что я собираюсь сообщить ему. Возьмем такси?

— Не имеет смысла. Он живет в двух шагах отсюда.

Калон поморщился, но настаивать не стал. Идти туда пешком означало для него дополнительный риск.

Соболин жил на Коперникештрассе, в восточном секторе. Мужчины шли молча.

Десять минут спустя они подходили к дому. Соболин жил в красивой квартире второго этажа нового дома. Он сам открыл дверь Калону, встретив его приветливой улыбкой.

— Дорогой друг…

Все тот же приторный голос. Калон пропустил Дмитрия вперед, и когда все трое оказались в большом обставленном современной мебелью салоне, достал свой пистолет.

Соболин открыл рот, но не успел издать ни единого звука. Две первые пули пробили ему голову, и он замертво рухнул на пол.

Дмитрий успел сунуть руку в карман, но Калон выстрелил раньше и здоровяк упал, схватившись руками за грудь. Его вырвало кровью, и он испустил дух.

Калон ногой открыл дверь в соседнюю комнату. Другой телохранитель Соболина стоял возле дивана, на котором лежала обнаженная Хильда.

Русский в сорочке бросился к своему пиджаку. Он увидел ворвавшегося в комнату Калона, но не успел предупредить его выстрел. Хильда громко вскрикнула.

Калон схватил пистолет русского и осторожно подошел к приоткрытой входной двери. Брюль действительно принимал его за идиота…

Калон вернулся в салон и вытянулся на полу рядом с телами обоих русских.

Он прождал так почти четверть часа.

Дверь бесшумно открылась. Сквозь опущенные ресницы Калон сначала увидел две ноги. Это было слишком легко. Человек стоял в дверях, держа в руке опущенный дулом вниз пистолет. Калон выстрелил, и человек, подпрыгнув в воздухе, как манекен рухнул на пол.

Калон быстро поднялся. В дверную щель он увидел держащую в руке огромный автомат Хильду. Она была по–прежнему голой и на грани нервного кризиса.

— Спокойно, Хильда, — сказал Калон.

На улице послышался звук сирены. Глупо, очень глупо провалить все из–за этой… Сирена приближалась, и на спине Калона выступил холодный пот.

Неожиданно Хильда бросила автомат, разрыдалась и убежала в другую комнату. Калон же выбежал из квартиры и стал быстро спускаться по лестнице. Он дошел до ворот, когда сзади засвистели пули… Калон, почувствовав острую боль в боку, бросился на землю. Машина с сиреной проехала мимо.

Калон с трудом поднялся. Он чувствовал, как по телу струится теплая жидкость, вместе с которой из тела уходила и его жизнь.

Он пошел пошатываясь. Люди оборачивались на него. В пятидесяти метрах отсюда начинался западный сектор…

Калон задыхался. Брюль почти что обхитрил его. Он отправил к нему двух человек…

Надо продержаться до ночи… Согнувшись, он удалялся от улицы Коперникештрассе.

Сирены больше не было слышно.

Глава 17

Кост смотрел на Калона и чувствовал себя гордым и несчастным одновременно.

Калон был бледен. У него был усталый вид, как у давно не спавшего человека. Но взгляд его оставался живым, и Косту казалось, что в нем был вызов.

Они молча смотрели друг на друга. Кост первым отвел взгляд. Калон рассказал ему не все, но Кост умел понимать и молчание. Он понимал, что только Калон мог справиться с этим делом. Он гордился им, но его смущал его прямой, ясный, лишенный иллюзий взгляд. Эти глаза слишком много видели и перенесли, и это расстраивало Коста.

— Вы не сказали мне главного, — сказал Кост. Почему это так срочно?

— Если вы хотите что–нибудь из этого извлечь, необходимо действовать без промедления.

— Я думаю, что уже поздно, — заметил Кост. — Они наверняка приняли все меры предосторожности.

— Нет. У их организации есть один недостаток: она медлительна. Она не занимается шпионажем, у нее другие цели. В ней заняты сотни людей. Ее члены не знают друг друга, а связь между ними осуществляется мобильными агентами, связанными с агентами на месте, и в свою очередь осуществляющими связь с централизующими агентами. Цепь замыкается лидером. Очень замкнутая организация. Мы открыли только одну нить, в целом же сеть осталась нетронутой. У кого в руках подобная организация, у того в руках вся страна. Впрочем, это типично немецкая организация. Раньше они создали нечто подобное во Франции и в Австрии.

Кост все это знал. Он спросил:

— Что вы можете предложить?

— Я не политик, — ответил Калон. — В настоящее время эта сеть связывает Германию, Польшу и Чехословакию. Они хотят воспользоваться постепенным выводом советских войск с их территорий, чтобы создать блок нейтральных стран и заключить договор о ненападении между Западом и Востоком. Немцы, конечно же, преследуют цель объединения Германии…

Калон поднес руку к ноющему ребру.

— Если действовать быстро, то сейчас еще возможно захватить эту сеть, но сначала необходимо устранить руководство, представляющее собой и силу, и слабость организации, безукоснительно выполняющей его указания, какими бы они ни были.

Кост размышлял. Ситуация была исключительная, и поэтому соблазнительная. Это означало новое противостояние русским, означало возможность заплатить им их же монетой, использовать их же методы…

Кост вздохнул. К сожалению, решать будет не он. К тому же был еще Эрлангер…

— Прекрасно, — сказал Кост. — Я думаю, что сейчас вам нужно несколько дней отдохнуть… Здесь кое–кто желает видеть вас. Девушка, выдающая себя за дочь Эрбаха. Ее зовут Эльза, и она очаровательна. Она обратилась во Вторую Канцелярию в Берлине, назвала ваше имя, и ее проводили сюда к нам. Она решила, что вы арестованы, и убежала. — Кост улыбнулся. — Она плохо вас знает… однако вы произвели на нее сильное впечатление.

Калон невозмутимо поднялся и сказал:

— Что вы собираетесь с ней делать?

— Но она же ваша протеже, мой дорогой…

— Где она сейчас?

— В соседнем кабинете. Вы можете пройти туда.

— Калон открыл дверь и оказался в узком коридоре.

— Вторая дверь направо, — крикнул Кост.

Не пройдя и двух метров, Калон почувствовал чье–то присутствие. Он напрягся, увидев знакомый силуэт. Она была так же хороша, так же элегантна.

Увидев его, она улыбнулась, и Калон про себя проклял Коста. Он прикусил язык, чтобы не произнести ее имя: Кристина…

Они молча смотрели друг на друга, затем Калон приподнял шляпу.

— Прощайте, сказал он.

Она едва сдерживала слезы: Калон навсегда уходил из ее жизни. Она чувствовала себя бесконечно одинокой и усталой.

Перед Калоном стояла Эльза. Она похудела, глаза ее выражали глубокую печаль.

Калон взял ее руку и спросил:

— Тебе очень хочется страдать?

Он впервые обратился к ней на «ты», и ему это было приятно.

Она покачала головой.

Жерар де Вилье

Да здравствует Че Гевара

Глава 1

Сеньор Орландо Леаль Гомес захлопнул тяжелую дверцу голубого «линкольна», пересек тротуар и остановился, чтобы полюбоваться своим отражением в витрине «Скотч–клуба». В канун Рождества сеньор был очень доволен своим элегантным туалетом.

По его мнению, ярко–красный смокинг прекрасно гармонировал с полосатыми брюками, но наибольшее удовольствие ему доставляли туфли из черной крокодиловой кожи пополам с синей замшей. Это маленькое чудо обошлось ему в триста боливаров… Канареечно–желтую рубашку с кружевным жабо удачно оттенял торчащий из нагрудного кармана черный платок в белый горошек. Хотя жена не советовала надевать к смокингу часы, он не нашел в себе мужества расстаться с громадным, как будильник, «ролексом», украшавшим его правое запястье.

На одутловатом лице Орландо Леаля Гомеса появилось выражение удовлетворения. Ничего не скажешь – истинный джентльмен! Он, генерал венесуэльских вооруженных сил, как правило, редко надевал военную форму.

В тот момент, когда он уже взялся за дверную ручку «Скотч–клуба», к нему подошли три оборванных мальчугана в грубых башмаках на босу ногу. Один из них робко потянул генерала за рукав смокинга.

– С Рождеством вас, сеньор…

– И вас также, – машинально ответил Орландо Леаль Гомес.

Он не очень–то любил праздники. Сегодня жена пригласила в дом нескольких своих подруг – невыносимо болтливых, расфуфыренных как рождественские елки и уродливых как смертный грех… Поэтому он поспешно отправился в «Скотч–клуб», предвкушая встречу с тамошними ласковыми и на все готовыми девушками. Одна из них, Орора – индианка с прекрасным надменным лицом и фигурой статуэтки, обтянутой неизменно коротким платьем – внушала ему особенно волнующие чувства. Но, подобно всем венесуэльским проституткам, она была ужасно обидчивой и привередливой. Чтобы заманить ее в свое «холостяцкое гнездышко», ему приходилось добрую часть ночи осыпать ее комплиментами. И, разумеется, заплатить вперед традиционные двести «болос».

При этой мысли праздничное настроение командующего специальными подразделениями дивизии «Анды» несколько омрачилось: он терпеть не мог расставаться с деньгами.

Один из мальчуганов несмело спросил:

– Сеньор, хотите, я присмотрю за вашей машиной? Всего за один реал…

– Пошел вон, поганец! – рявкнул Орландо Леаль Гомес. – Надо же! Шляются по улицам в такое время!

Он толкнул дверь и вошел в слабо освещенный бар, решив завтра же посоветовать своему приятелю генералу Боланосу, начальнику муниципальной полиции, чтобы тот на время праздников упрятал всех беспризорников под замок. Может быть, хоть когда горожане смогут спокойно отдохнуть!

Мальчишки отошли к подъезду в ожидании новых клиентов «Скотч–клуба». Тот, что заговорил с генералом, не распространялся о том, что здесь, у подъезда, ему намного приятнее, чем в двухкомнатном бараке на окраине города, где живут его отец, мать и еще восемь братьев и сестер. К счастью, в Каракасе всегда тепло, несмотря на высоту в тысячу сто метров над уровнем моря. Поэтому пальто здесь надевают только те, кому непременно хочется им щегольнуть.

«Скотч–клуб» был расположен на углу бульвара Чакаито и проспекта Авраама Линкольна, центральной улицы Каракаса, которую все здесь называли по–старому: «Сабана Гранде». Подъезжая к клубу, генерал Гомес не заметил старый зеленый «понтиак», стоявший на другой стороне проспекта, около супермаркета. Каракас кишмя кишел такими допотопными американскими развалюхами, составлявшими девяносто процентов венесуэльского автомобильного парка. В «понтиаке» сидело четверо мужчин.

* * *

– Видел его? – бесцветным голосом произнес Таконес Мендоза.

Он съежился на продавленном переднем сиденье и казался еще меньше, чем обычно. Прозвище Таконес он заслужил за свои высокие каблуки, но никто не осмеливался так к нему обращаться: в глаза его называли только Артуро. У него было бледное угловатое лицо, на носу сидели квадратные темные очки. Длинные волосы придавали ему несколько женоподобный вид. Но лежащий на коленях у Мендозы длинноствольный «люгер» отбивал всякую охоту подшучивать над ним. Артуро Таконес Мендоза – чахоточный невротик и убежденный кастровец – был безжалостным убийцей.

Не дождавшись ответа, он обернулся к пассажирам, сидевшим сзади.

– Конечно, – ответил Малко по–испански.

Он сидел на заднем сиденье рядом с Хорхе Маленой, прозванным Эль Кура[8]– за привычку маскироваться под священнослужителя. Этого худощавого человека, специалиста по организации взрывов, разыскивали во всех южноамериканских странах, где имелось хоть сколько–нибудь законное правительство.

Малко тоже держал наготове свое оружие – черный сверхплоский пистолет. Его безукоризненно скроенный костюм из синего альпака уже успел изрядно измяться, но золотистые глаза светились обычным энергичным блеском. Он отлично говорил по–испански, правда, с легким гортанным акцентом. Благодаря феноменальной памяти ему достаточно было провести в чужой стране три месяца, чтобы научиться довольно сносно говорить на ее языке. Впрочем, испанским он овладел уже давно.

За рулем дремал Рамос – коренастый невозмутимый венесуэлец с негроидными чертами лица. За поясом у него торчал огромный «смит–вессон». За последние несколько лет он успел повоевать в составе доброго десятка партизанских формирований и с неизменным фанатизмом выполнял любые задания.

Таконес Мендоза повернулся к Малко в профиль и произнес, почти не шевеля губами, как говорят все, кому довелось сидеть в тюрьме:

– При его появлении рисковать не будем. Подождем, пока повернется спиной и откроет дверцу машины.

Эль Кура неспокойно заерзал на сиденье. Видимо, постоянное подражание священникам не прошло для него даром: порой он испытывал нечто вроде угрызений совести. Рамос порылся в карманах и закурил сигарету. В своем черном кастровском берете, надвинутом на самые уши, он был похож на автогонщика двадцатых годов.

– Но ведь тут опасно, – заметил Малко. – Что, если появится полицейская машина?

– Ты что, отказываешься, Эльдорадо? – презрительно спросил его Мендоза.

– Нет, – ответил Малко, – но мне не хотелось бы оказаться в руках полиции.

Коротышка надменно усмехнулся:

– Это уж моя забота.

Со своим «люгером» и с полными карманами патронов Мендоза чувствовал себя неуязвимым. Он мечтал когда–нибудь вступить в открытый бой с полицией и, как в тире, укладывать противников одного за другим… Увы, с тех пор как он примкнул к Отряду народного сопротивления, ему пока что довелось пострелять только по консервным банкам на холмах в окрестностях Каракаса.

Малко не ответил. Он знал, что ему некуда деваться: венесуэльцы расправятся с ним, если он откажется стрелять в генерала. Сидевший рядом с ним Эль Кура по–прежнему упирал ему в бок ствол автоматического кольта. Малко интуитивно чувствовал, что нужно разрядить обстановку, усыпить подозрения Таконеса.

– Хорошо, – сказал он как можно небрежнее. – Как только генерал выйдет, тут ему и конец.

– Вот и молодчина! – На женоподобном личике Мендозы мелькнула улыбка. Он тоже был в черном кастровском берете и выглядел в нем крайне нелепо. Че Гевара был его идолом; Таконес цитировал его, как другие цитируют Библию или изречения Мао.

– Великий Че умер с оружием в руках, – торжественно провозгласил он. – Мы тоже должны быть всегда к этому готовы. Но сегодня риск невелик: полицейские сидят по домам…

Мендоза по–прежнему колебался относительно того, как себя вести с этим иностранцем. Его невольно впечатляли элегантный вид и изысканные манеры Малко. Но этот блондин–европеец, отлично говоривший на их языке, прибыл сюда при весьма подозрительных обстоятельствах. Таконес знал, что их повсюду окружают враги, но даже на Кубе кое–кто начинал понимать, что время насильственных действий прошло.

Таконес Мендоза принадлежал к расе «десперадос» – отчаянных вояк, которые во время войны в Испании нередко врезались в ряды наступающих франкистов на старых машинах, начиненных взрывчаткой, с криком: «Свобода или смерть!» Он часто мечтал о том, как под крики ликующей толпы войдет в освобожденный Каракас во главе своих отрядов, как вошел в Гавану Фидель. Но, увы, пока что в эту рождественскую ночь он лишь потел от страха, сидя в старом помятом «понтиаке».

Напротив «Скотч–клуба» остановился небольшой автобус, из которого высыпала шумная компания гуляк. Все девушки были в коротких платьицах, и одна из них, выходя из автобуса, так высоко обнажила бедра, что Таконес даже презрительно плюнул:

– Пута![9]

Малко прекрасно понимал, что ждать свою жертву здесь, в самом центре Каракаса, необычайно опасно: первая же патрульная машина могла обратить на них внимание, и тогда – катастрофа. Малко неожиданно поймал себя на мысли о том, что даже желает этого: тогда дело не дойдет до убийства…

Малко пошевелился, и сиденье заскрипело продавленными пружинами. Мендоза бросил на него взгляд из–под темных очков:

– Трусишь?

В его голосе угадывалась смесь презрения и злорадства.

– Нет, – ответил Малко. – Ногу отсидел. Ведь сколько уже ждем…

Мендоза пожал плечами:

– Чем больше пройдет времени, тем лучше. Он напьется и даже не успеет ничего сообразить. Ведь всего только час ночи.

С запада, со стороны церкви Сан Винсенте, потянулась вереница автомобилей. После мессы горожане спешили домой, за праздничный стол. Малко с тоской подумал о своем замке. Эх, оказаться бы сейчас в Лицене, рядом с Александрой, сидеть в ее любимом месте – в библиотеке, с бутылочкой «Дом Периньон» и банкой иранской икры…

А вместо этого его занесло на край света, и в тропическую рождественскую ночь ему предстояло убить человека, а затем, возможно, умереть самому.

Но главное заключалось в том, что австрийскому принцу Малко совершенно не хотелось убивать сеньора Орландо Леаля Гомеса, несмотря на его кошмарную манеру одеваться и на огромный вред, который он, похоже, нанес делу освободительной революции. Мысль об убийстве не давала Малко покоя. Он никогда не был способен на хладнокровное убийство. За многие годы работы в качестве внештатного агента ЦРУ его отношение к этому вопросу не изменилось: не так–то просто избавиться от принципов, унаследованных от благородных предков… Он по–прежнему ненавидел насилие и только по настоянию своих шефов из отдела планирования брал с собой на задания сверхплоский пистолет тридцать восьмого калибра, который держал сейчас в руке.

У этого пистолета была своя история. Много лет назад Малко, не лишенный снобизма, потребовал для себя оружие, которое можно было бы легко спрятать под смокингом. Специалисты из ЦРУ отнеслись к его пожеланию со всей серьезностью и сконструировали из легчайшего титана это маленькое чудо.

Малко вздохнул, в очередной раз посмотрев на дверь «Скотч–клуба». Агентам нередко приходилось прибегать к убийству, чтобы оправдать свою легенду. Иногда убивали даже своих друзей – это входило в профессиональный риск. Такие случаи приходилось загонять в самые отдаленные уголки памяти, чтобы не сойти с ума, вспоминая о них…

Несмотря на свою, неблаговидную профессию, Малко оставался самим собой и скорее готов был подвергнуть опасности собственную жизнь, чем поступиться своими принципами. Всю эту грязную работу он выполнял только для того, чтобы восстановить фамильный замок. Но какой смысл доводить замок до совершенства, если к моменту завершения работ он может перестать существовать? И если не физически, то как личность…

Малко смотрел на стеклянную дверь «Скотч–клуба» и молил Бога о том, чтобы человек, которого они подстерегают, не вышел оттуда до самого рассвета. А генерал продолжал развлекаться и угощать девушек шампанским, не подозревая, что рядом с его роскошным «линкольном» притаилась смерть.

– А если он выйдет не один? – спросил австриец.

Мендоза покачал головой:

– Этого не произойдет. Девушкам не разрешается уходить с клиентами. Даже если он и договорился с одной из них, она придет к нему позже.

– А если он встретит друга?

– Тебя здесь никто не знает. А выяснять, кто ты, полиция не рискнет. Так или иначе я буду с тобой…

«Чтобы в случае чего всадить мне пулю в спину», – подумал Малко. Казнь генерала Орландо Леаля Гомеса была решающим испытанием и служила доказательством того, предатель ли Малко или «свой».

Наступило молчание. Время от времени одна из проезжавших машин сворачивала в пятидесяти метрах перед «понтиаком» на подземную стоянку супермаркета: рядом с ним находилась одна из самых популярных в Каракасе дискотек – «Дольче Вита», принадлежавшая лицу неизвестной национальности. Венесуэла никогда не отличалась предвзятым отношением к прошлой гражданской принадлежности своих новых жителей. В конце войны венесуэльский паспорт мог получить даже человек, заочно приговоренный в Европе к смертной казни, не говоря уже о рядовых преступниках.

Над городом низко пролетел самолет, заходивший на посадку в аэропорт Лакарлота, чьи посадочные полосы шли параллельно автодороге Дель–Эсте.

Таконес Мендоза посмотрел на часы и негромко выругался: они ждали уже около двух часов… Мендоза приказал Рамосу завести мотор, чтобы убедиться, что машина в порядке.

Малко не сводил глаз с двери клуба, чувствуя, как внутри все сжимается от волнения. У него будет очень мало времени, чтобы попытаться что–либо предпринять. Таконес, конечно, подождет, пока он перейдет улицу. Но затем все трое будут целиться ему в спину, готовые застрелить при малейшем подозрительном движении. И Малко почти не надеялся избежать их пуль.

Его взгляд упал на мальчуганов, сбившихся в кучку у подъезда. Сидя на корточках, они пересчитывали заработанные за вечер монеты.

Дверь «Скотч–клуба» открылась.

– Внимание! – прошипел Таконес Мендоза, мгновенно насторожив всех, сидевших в «понтиаке».

Вспотевшей рукой Малко крепче сжал рукоятку пистолета. Но из клуба вышло трое незнакомых мужчин, чья машина стояла чуть поодаль. К ним тут же подскочили мальчишки. Один из мужчин достал из кармана несколько монет и бросил их на тротуар. Мальчишки радостным хором воскликнули: «Счастливого Рождества!» Когда мужчины уехали, они приблизились к голубому «линкольну» генерала и затеяли короткий разговор. Один из мальчуганов что–то вытащил из кармана, и через мгновение на небесно–голубой краске появилась двухметровая царапина. Напоследок, прежде чем спрятать нож, мальчуган смачно плюнул на стекло автомобиля и вернулся с приятелями к подъезду.

– Неплохо сработано! – криво усмехнулся Мендоза.

– Зачем они сделали это? – наклонился вперед Малко.

– Он отказался от их предложения присмотреть за его машиной, – пояснил венесуэлец. – Они ему отомстили и правильно сделали.

Таконес искренне радовался проделке ребят, не подумав о том, что генерал Орландо Леаль Гомес, возможно, даже не успеет увидеть, что случилось с его машиной.

В «понтиаке» к этому времени стало уже нечем дышать. Малко опустил стекло со своей стороны и обвел глазами пустынный проспект Авраама Линкольна. Рождественскую ночь венесуэльцы предпочитали проводить дома.

А для него, принца Малко, этот рождественский праздник мог закончиться несколькими выстрелами в спину на еще не остывшем от дневного зноя тротуаре…

Имея титул Его Светлейшего Высочества, будучи почетным командором Большого Мальтийского креста и маркграфом Нижнелужицких гор, не так–то просто убить человека, который не нанес вам никакой обиды – убить даже во имя священного дела демократической революции. Но для этого не нужно связываться с тремя убийцами, готовыми на любые злодеяния…

* * *

Орландо Леаль Гомес так сильно звякнул своим бокалом о бокал Пабло, хозяина «Скотч–клуба», что стекло не выдержало и треснуло. Шампанское пролилось на мини–юбку Оборы, и девушка слабо вскрикнула. Генерал с медвежьей ловкостью промокнул юбку своим сногшибательным платком в горошек, не преминув по–хозяйски пощупать бедра индианки. Возмущенная девушка резко поднялась со стула: Орора приехала в Каракас сравнительно недавно и еще не привыкла к такому дерзкому обращению. Она недовольно оттолкнула руку генерала и пересела за соседний столик.

Орландо Леаль Гомес открыл рот, собираясь запротестовать, но Пабло опередил его:

– Не сердитесь на нее, сеньор. Она просто устала. Ведь поздно уже…

Гомес не ответил. Он пристально смотрел на девушку, и его все сильнее охватывало желание. Орора сидела, положив ногу на ногу, и короткая юбка высоко обнажала ее безупречное бедро.

– Я хочу ее вздрючить, – буркнул генерал.

Пабло понимающе улыбнулся, но в глубине души почувствовал смутную тревогу: Орландо Леаль Гомес был уже сильно пьян, и от него можно было ожидать чего угодно. Однажды он едва не убил официанта, который ошибся, отсчитывая сдачу. Генерал постоянно имел при себе оружие, а его высокий пост гарантировал ему полную безнаказанность. Но Орора ни за что с ним не пойдет, если он попытается увести ее с помощью угроз. Внезапно у Пабло появилась счастливая мысль. Он наклонился к Гомесу и прошептал ему на ухо:

– Она больна, сеньор. Боюсь, как бы вам не…

– Ах сукина дочь! Ладно, ищи мне другую.

Увы, другие девушки были уже заняты. Пабло в отчаянии достал из ведра со льдом новую бутылку своего лучшего шампанского «Моэт и Шандон» и наполнил новый бокал:

– Давайте лучше выпьем, сеньор. Ведь сегодня Рождество. А для любви останутся все прочие дни Нового года…

Однако Орландо Леаль Гомес явно не разделял этого мнения. Он не отрывал взгляда от стройных бедер индианки. Несмотря на предупреждение Пабло, его одолевали чудовищно похотливые мысли. Генерал был готов сорвать с нее платье и овладеть ею прямо здесь, на столе ночного клуба. В конце концов, придумали же для таких случаев пенициллин…

Его сдерживала лишь боязнь утратить собственное достоинство. Если девушка начнет вырываться или, чего доброго, даст ему пощечину, назавтра об этом узнает весь Каракас. А генерал достаточно хорошо знал характер местных индианок… Он нехотя поднял бокал и залпом осушил его.

Гомес уже плохо держался на ногах, и зал «Скотч–клуба» казался ему подернутым туманом.

Внезапно его возбуждение сменилось усталостью. Шампанского больше не хотелось. Он решил проехаться по кварталу Галипан, где обычно прогуливались городские проститутки, и найти девчонку, которая удовлетворила бы его прямо в машине – уж очень не хотелось возвращаться домой несолоно хлебавши…

– Давай счет, – сказал Гомес.

Пабло с быстротой фокусника протянул ему листок из блокнота. Генерал Гомес вытащил из кармана огромную пачку купюр и положил три бумажки на тарелку. Потом, поколебавшись, отделил от пачки еще одну и бросил на стойку:

– Вот, дашь этой чертовой девке, чтоб поскорее вылечилась и в следующий раз встретила меня как следует…

Поддерживаемый Пабло, Гомес нетвердым шагом побрел к выходу. Хозяин услужливо распахнул перед ним дверь.

Таконес вздрогнул, обернулся к Малко и напряженным голосом произнес:

– Давай, Эльдорадо…

Глава 2

За неделю до Рождества красная черепица на крыше Лиценского замка покрылась тридцатисантиметровым слоем снега. Это привело Малко в почти детский восторг. По случаю праздников он покинул свою виллу в Покипси, близ Нью–Йорка, и приехал отдохнуть в родных старинных стенах. Он лениво развалился в кресле и думал об Александре, когда в холле раздался телефонный звонок. Хризантем, его верный мажордом, снял трубку и через несколько секунд постучал в дверь библиотеки:

– Вашему Высочеству звонят из Вашингтона, – объявил он, охотно величая Малко его законным титулом.

Звонил Дэвид Уайз, шеф отдела планирования ЦРУ – отдела, который завистники часто называли «департаментом плаща и кинжала». Голос Уайза звучал преувеличенно бодро.

– Предлагаю вам солнечный отпуск, мой дорогой SAS, – объявил он. – За такое предложение с вас самого следовало бы взять деньги, а мы еще и добавим на пару кирпичиков для вашей Вавилонской башни… Скоро, того и гляди, вообразите себя Людовиком Пятнадцатым…

Малко едва не задохнулся от возмущения.

– Но как же мой праздничный ужин? Я уже пригласил своих австрийских и немецких друзей…

– Их прекрасно сможет принять ваша несравненная Александра, – прервал Дэвид Уайз, демонстрируя отличное знание подробностей личной жизни принца. – Постарайтесь в два часа прибыть в венский аэропорт. Там вас будут ждать.

И начальник отдела планирования повесил трубку, оставив Малко в бессильном гневе. Дэвиду Уайзу нельзя было ответить отказом.

Спустя два с половиной часа Малко уже находился в венском аэропорту Швекат. Там его встретил давно знакомый ему работник американского консульства. Американец вручил ему конверт с его фамилией, в котором лежали билеты на самолет и дорожные чеки.

– Вылетаете в Цюрих через сорок пять минут, – пояснил он. – Там пересядете на рейс 453 компании «Скандинавиан Эрлайнз», следующий из Копенгагена на Барбадос и Тринидад… Счастливого пути!

В Цюрихе Малко с удовольствием поднялся на борт «Дугласа» скандинавской авиакомпании. Раз уж пропали рождественские праздники, он хотя бы насладится полетом и традиционным скандинавским гостеприимством.

Устроившись в салоне первого класса, австриец воздал должное своей любимой русской водке «Крепкая» и на время выбросил из головы ЦРУ. «Дуглас» плавно, без единого толчка, парил на десятикилометровой высоте. Этот рейс открыли совсем недавно, и скандинавская авиакомпания с особым вниманием следила за комфортом своих пассажиров. А когда подали омара «термидор», икру и «шато–лаффит», Малко почти забыл о рождественском ужине в своем замке. Недоставало лишь «несравненной» Александры, которая в эту минуту, должно быть, скрипит зубами от бешенства…

Когда под крыльями самолета появился крошечный остров Барбадос, Малко так разомлел, что даже не почувствовал приземления. Уже стемнело. Австрийца приятно удивил теплый летний воздух за бортом. Он уже миновал таможню, когда к нему подошла красивая голубоглазая блондинка.

– Вы – принц Малко Линге?

Услышав утвердительный ответ, она пояснила:

– Я работаю в агентстве «Скандинавиан Эрлайнз». По просьбе вашего вашингтонского начальства я забронировала вам номер в отеле «Сэм–Лордз Касл». Это лучший отель на острове. Такси уже ждет…

Как ни странно, на этот раз ЦРУ обо всем позаботилось. Малко с сожалением проводил глазами стройную фигуру скандинавской стюардессы. Он охотно пригласил бы ее с собой в качестве экскурсовода, в ожидании дальнейших указаний: ведь до сих пор Малко не имел ни малейшего представления о цели своего приезда на этот крошечный островок Бермудского архипелага.

Трясясь в скрипучей машине, за рулем которой сидел хмурый молчаливый негр, Малко вновь пожалел об испорченном празднике… Подумать только: копченую рыбу он заказал в Швеции, а икру привезли из Тегерана! Не говоря уже о десяти бутылках «Дом Периньон» разлива шестьдесят второго года…

Такси стремительно неслось мимо плантаций сахарного тростника. На шоссе было темно, как в туннеле, и Малко удивлялся, как водитель успевает объезжать спящих посреди дороги собак. Отель находился километрах в двадцати от центра Бриджтауна – столицы недавно получившей независимость республики Барбадос.

Выйдя из такси, Малко едва сдержал восхищенный возглас. «Сэм–Лордз Касл» представлял собой уникальное здание с высокими белыми колоннами в староанглийском колониальном стиле. Отель стоял посреди тропического парка, где у самой лужайки, достойной Букингемского дворца, плескались волны Карибского моря.

Негры–носильщики поспешно подхватили его чемоданы, и вскоре австриец оказался в номере с такой роскошной кроватью, которая украсила бы любой музей. Малко озадаченно спросил себя, за какие будущие заслуги ЦРУ удостоило его такой чести. Впервые за много лет пребывания по заданиям в чужих странах его окружало нечто, напоминавшее ему родной замок… Утомленный перелетом и сменой часовых поясов, он улегся в кровать и мгновенно заснул.

* * *

Молодой человек в безукоризненно выглаженном костюме, завтракавший за одним столиком, с Малко, напоминал скорее начинающего преподавателя, нежели шпиона. Молодой человек попивал чай с молоком и время от времени косился на длинные загорелые ноги сидевшей неподалеку блондинки в открытом купальнике. По залу бесшумно сновали босоногие негры–официанты. Залетающие в окна птицы беспечно клевали крошки на столах. Малко рассеянно намазывал маслом тост. Его сосед, представившийся Ральфом Плерфуа, зашел к нему в номер еще час назад, но до сих пор ни словом не обмолвился о характере предстоящего задания. Пока что разговор шел о современной живописи. Причем Ральф говорил о ней так долго и с таким упоением, что Малко начал подозревать, не остались ли в отеле со времен его постройки допотопные микрофоны Интеллидженс Сервис…

После завтрака Ральф Плерфуа повел Малко к своему черному «остину–1100». Усевшись в машину, американец сразу приступил к делу.

– Я работаю в отделе планирования, в секторе Латинской Америки, – сказал он. – Дэвид Уайз передает вам сердечный привет. Кажется, на вашем счету уже немало успешных операций. Но та, которую вам поручают на этот раз, носит особо деликатный характер.

– Куда мы направляемся?

– В Бриджтаун, – лаконично ответил Плерфуа. Он, похоже, боялся, что уши могут оказаться и у запасного колеса.

Бриджтаун, маленькая тропическая деревушка со статуей Нельсона и многочисленными туристами, производил впечатление кукольного городка. Ральф Плерфуа проехал по мосту через канал, разделявший город на две части, и остановился на набережной напротив старого парусника, палуба которого была завалена ящиками и мотками корабельного каната. Малко прошагал вслед за Ральфом по скрипучим доскам палубы и в нерешительности остановился перед трапом, ведущим в каюты. А что если это ловушка? Ведь ничто не доказывало, что этот хорошо воспитанный молодой человек действительно работает на ЦРУ… Пистолет австрийца остался в отеле, в двойном дне чемодана. Но он тут же успокоился, увидев лица парней, ожидавших его в кубрике. На них были матросские полотняные брюки и майки. Короткая стрижка и солдатская выправка с головой выдавали в них выходцев из Форт–Брэгга – американского центра подготовки «зеленых беретов».

– Знакомьтесь: принц Малко из отдела планирования, – объявил Ральф Плерфуа, – или просто SAS.

– Привет! – в один голос рявкнули парни. Они по очереди стиснули Малко руку и снова принялись жевать резинку.

Плерфуа иронично улыбнулся Малко:

– Добро пожаловать на операцию «Сухари и помидоры». Выбор пал на вас еще и потому, что вы хорошо говорите по–испански. Присаживайтесь, только не курите. На этой посудине столько взрывчатки, что ее хватит, чтобы взорвать весь город. Вот, поглядите…

Он приподнял крышку одного из ящиков. Он был доверху заполнен прямоугольными брикетами тротила.

– В чем состоит задание? – спросил Малко, испытывая невольное желание поскорее слезть с этой пороховой бочки.

Ральф Плерфуа аккуратно поддернул брюки и сел на ящик с динамитом.

– Мы с вами находимся на плавучей базе кубинской разведки. К сожалению, долго использовать ее мы не можем. Завтра утром нам нужно отсюда убраться. Малейшая неосторожность – и наша жизнь не будет стоить и цента. Сейчас я вам еще кое–что покажу.

Плерфуа встал и отдернул занавеску, отгораживавшую дальний угол кубрика. На полу лежали двое мужчин. Их руки и ноги были связаны тонким шнуром, а рты заклеены широкой полоской черной ткани. У первого был ярко выраженный латиноамериканский тип лица, волосы второго были такими же светлыми, как у Малко.

Пленники испуганно смотрели на Ральфа и Малко. Американец задернул занавеску, открыл лежавшую на столе кожаную папку и протянул Малко извлеченную оттуда газетную вырезку. Это была фотография пленного блондина, на которой он обменивался рукопожатием с Фиделем Кастро. В статье говорилось, что этот молодой чех (фамилия не указывалась) добровольно вызвался помогать кубинцам убирать самый богатый в истории острова урожай сахарного тростника…

– Сахарный тростник – дело, конечно, хорошее, – задумчиво сказал Ральф Плерфуа. – Нам пока не удалось выяснить, придурок это или профессионал. Я лично склоняюсь к первому предположению. Иначе он не позволил бы себя фотографировать…

– Как вам удалось завладеть кораблем? – спросил Малко.

– Мы поджидали его в Гватемале. Те, кто должен был его встречать, погибли несколько недель назад. Но Кастро об этом не знает. Радиостанции на борту не было: только оружие, средства пропаганды и взрывчатка. Нам удалось застать команду врасплох. Их было тринадцать, включая экипаж.

– А где остальные? – спросил австриец.

– Пришлось ликвидировать. Слишком опасно было оставлять их в живых. Вся операция должна проходить в строжайшей тайне. Этих двоих мы оставили, потому что они нам еще пригодятся.

Малко передернуло от этой холодной, расчетливой жестокости. Он все еще чувствовал на себе перепуганный взгляд обоих пленников.

В иллюминаторе виднелась набережная с праздно гуляющими туристами. Никому из них и в голову не приходило, что представляет собой это с виду безобидное рыбацкое судно.

– Но зачем вы приплыли сюда? – спросил Малко. – Гватемала ведь довольно далеко…

– Это единственное спокойное место. Ни одного кастровца. К тому же отсюда вам будет легче добраться до Венесуэлы.

– До Венесуэлы?

– Да. Дело вот в чем: несколько месяцев назад Кастро понял, что его партизанам, разбросанным мелкими группами по всей Южной Америке, не хватает ударной силы и энтузиазма. Наши «зеленые береты» повсюду загнали их в тупик. Они скрываются в подполье и не всегда имеют возможность связаться с Гаваной. Поэтому Кубинская секретная служба разработала операцию «Сухари и помидоры». Сухари – это люди, помидоры – оружие, средства пропаганды и взрывчатка. Цель операции – оказать поддержку всем оставшимся кастровским группировкам, вдохнуть в них новую жизнь и показать, что Куба о них не забывает. Поскольку группировки эти очень малы, вся помощь поместилась на одном корабле. Правда, динамита здесь столько, что можно взорвать весь Манхэттен… Места назначения: Гватемала, Венесуэла и Колумбия. Что было в Гватемале, вы уже знаете. В Колумбии тоже обошлось без осложнений: подполье, которому предназначался груз, давно уничтожено. Побережье контролируют наши. Остается последний пункт назначения – Венесуэла. Кстати, вы ведь и по–чешски говорите? Это на тот случай, если нарвемся на хитроумных ребят вроде нашего пленного.

– Что касается чешского языка, я его действительно знаю, – сказал Малко. – Но зачем понадобился я? Операция–то несложная, и люди у вас есть…

Ральф побарабанил пальцами по столу.

– Буду откровенен: мои ребята отлично годятся для войны, но на такую работу не способны. Ваше главное достоинство в том, что вы не американец. Американцу они не станут доверять, несмотря ни на какое прикрытие. По вашей легенде вы провели на Кубе всего две недели. Мы надеемся, что вас не станут слишком донимать расспросами. Завтра я расскажу вам о Кубе. У нас даже есть пара неплохих фильмов.

– Ас кем мне предстоит встретиться в Венесуэле? – спросил Малко, которому не слишком нравилась уготованная ему роль предателя.

По замешательству Ральфа Плерфуа он сразу понял, что дело нечисто. Американец протянул ему листок бежевой бумаги: это была листовка, призывавшая студентов Каракаса к борьбе против правительства. Внизу стояла подпись: «Отряд народного сопротивления».

– Венесуэльцы клянутся, что в их стране не осталось ни одного кастровца, если не считать группы Дугласа Браво, который объявил о своем разрыве с Фиделем. Но наши информаторы приносят нам довольно много подобных листовок. Следовательно, в Каракасе все же есть кастровское движение. Кроме того, операция «Сухари и помидоры» предполагала заброску в Венесуэлу двух новых кубинских агентов. Благодаря вам мы все это и проверим.

– И где я должен встретиться с этими партизанами?

– Все очень просто. Среди найденных на корабле документов мы обнаружили адрес и пароль. Вы должны сказать, что пришли от Диего. Газетную вырезку возьмете с собой. Вы с чехом похожи, и вам наверняка удастся выдать себя за него. Кстати, жить там будете, по его документам. Чеха зовут Янош Плана.

– Но вы, кажется, говорили о двух агентах, а не об одном, – заметил Малко.

– Второй уже здесь. Вы познакомитесь с ним завтра. Это кубинец, противник кастровского режима, которого нам удалось завербовать. Он приехал из Майами. Его зовут Карлос.

– Вы ему доверяете?

– Полностью.

Малко показалось, что Ральф Плерфуа ответил слишком уж поспешно. Вообще было очень заметно, что лезть в осиное гнездо придется не ему… Видя скептицизм австрийца, он суховато добавил:

– В любом случае спорить нам не приходится. Операция носит стандартный характер.

Малко промолчал, подумав про себя, что порой простая случайность не оставляет камня на камне от таких «стандартных» операций, столь дорогих сердцу бюрократов, сидящих в ЦРУ.

– Поднимаем якорь завтра на рассвете, – бесстрастно продолжал Плерфуа, – чтобы к ночи подойти к венесуэльскому берегу. Нам нужно спешить. После вашей высадки этот корабль повернет обратно на Кубу.

– Обратно на Кубу?!

– Не беспокойтесь, – улыбнулся американец. – До Гаваны он не дойдет. У острова Сван его потопят за неподчинение приказу остановиться. В каютах найдут два трупа. Военно–морские силы США опубликуют официальное сообщение. Кастро решит, что главная цель достигнута, и не станет доискиваться…

– Где я должен высадиться?

– В заданной точке, – невозмутимо ответил Плерфуа. – Напротив острова Кюрасао. Вряд ли они будут вас там поджидать: ведь их база, судя по всему, находится в Каракасе.

– А как быть с венесуэльскими властями? – нахмурился Малко.

– Их лучше избегать. Мы решили не ставить их в известность. Они не способны хранить тайну. Это все равно что повесить себе на спину табличку: «Я агент ЦРУ». И потом у них плохая привычка расстреливать террористов без суда и следствия. Так что старайтесь не попадаться: потом будет поздно доказывать, что вы не террорист…

– В таком случае давайте другой корабль, – серьезно сказал Малко.

– Это невозможно, – не понял юмора Плерфуа. – Но мне говорили, что вы очень ценный агент, и мне будет жаль, если все закончится неудачно. Когда доберетесь до Каракаса, встретимся в отеле «Таманако», номер 888.

Малко показалось, что информации все же маловато.

– Так вы вообще ничего не знаете о людях, к которым я попаду?

– Ничего. Но они должны быть довольно сильны, иначе их давно поймали бы, как и остальных. А теперь я отвезу вас обратно в отель. Вам нужно как следует отдохнуть.

Малко в последний раз посмотрел в ту сторону, где лежал приговоренный к смерти человек, под чьим именем ему предстояло работать. Затем он вышел на залитую солнцем набережную. Мимо корабля медленно проплыл катер с чернокожими полицейскими. Двое или трое из них с улыбкой помахали австрийцу рукой – туристов на Барбадосе любили и уважали: кроме сахарного тростника они были единственным источником национального дохода…

* * *

Молодая блондинка, на которую Малко и Плерфуа обратили внимание за завтраком, самозабвенно танцевала конгу. Чернокожие музыканты старались вовсю, и ударник радостно отбивал зажигательный ритм на двух металлических бочонках из–под оливкового масла.

Длинные светлые волосы девушки рассыпались по плечам, босые ноги двигались с неуловимой быстротой. Она танцевала совершенно одна на дорожке у бассейна, а ее муж, разомлев от огромного количества спиртного, наблюдал за ней мутным взглядом, в котором читались хозяйская гордость и снисходительная удовлетворенность. Ночь была жаркой. В полумраке террасы виднелись расплывчатые очертания синего прямоугольника бассейна. В этот поздний час бар уже почти опустел.

Малко сидел в уголке и допивал традиционный местный коктейль «дайкири». Стройные бедра блондинки задели его за живое. От босых ног девушки, от ее лица, на котором не было никаких следов косметики, исходила примитивная чувственность, идеально сочетающаяся с окружающей картиной природы.

Через несколько часов Малко предстояло отправиться в Венесуэлу, где его могла поджидать глупая и жестокая смерть. И внезапно принца непреодолимо потянуло к этой светловолосой незнакомке…

Оркестр умолк, и девушка некоторое время неподвижно стояла на краю бассейна. Под ее длинным сиреневым платьем вырисовывалось стройное гибкое тело, и от этого она выглядела еще эротичнее, чем если бы была полностью обнаженной. Муж что–то крикнул ей то ли по–шведски, то ли по–норвежски, встал с кресла и направился к коридору отеля.

Оркестр не спешил начинать новую мелодию. Девушка приблизилась к краю бассейна, посмотрела на свое отражение в освещенной желтыми фонарями неподвижной воде – и прямо в платье нырнула в воду.

Малко смотрел, как она плещется в теплой воде, счастливая, словно сказочная нимфа. Вскоре девушка вышла из бассейна и стала удаляться по тропинке, петлявшей среди кокосовых пальм. С той стороны доносился мерный рокот океанских волн.

Малко направился за ней.

Он появился на пляже в тот момент, когда девушка стягивала через голову мокрое платье. Она подбежала к воде, но первая же волна отбросила ее обратно, прямо в объятия подошедшего Малко.

Девушка засмеялась, прижалась к нему и обхватила руками за спину, произнеся какую–то непонятную для него фразу. Малко поцеловал ее, и она не отстранилась. Несколько минут они качались на волнах, не произнося ни слова.

Выйдя из воды, незнакомка расстелила мокрое платье на песке и растянулась на нем. Когда Малко приблизился, она привлекла его к себе под любопытным взглядом старого рыбака–негра, сидевшего у своей лодки и притворяющегося спящим.

Они медленно вернулись в отель. Малко проводил девушку до двери. Она улыбнулась ему, приложила палец к губам и исчезла в своем номере, откуда доносился звучный мужской храп.

Малко вернулся к себе. Он так и не узнал ее имени. Через несколько часов старый кубинский парусник унесет его в незнакомый мир. Но воспоминания еще надолго останутся с ним…

Глава 3

Малко неотвязно преследовала мысль о тех двоих, что лежат связанные и беспомощные за полотняной занавеской. Через несколько дней от них останутся лишь обглоданные акулами скелеты… «Маракай», на котором подняли кубинский флаг, находился сейчас в двадцати милях от венесуэльского берега. Морское дно уже приобрело желтоватый оттенок. Малко стоял на палубе, жадно вдыхая прохладный воздух. Еще три–четыре часа – и они с Карлосом окажутся в неизвестном и опасном мире.

Карлос оказался невысоким коренастым кубинцем с огромными черными усами. Днем они вместе обсудили все возможные осложнения. Карлос рассказал Малко подробности «пребывания» австрийца на Кубе, начиная с уборки сахарного тростника и заканчивая митингом в Гаване.

Теперь все как будто бы стало ясно. И все же Малко было немного не по себе при виде серой полоски берега, где мерцали одинокие огоньки.

У обоих были тяжелые чемоданы. В каждом – два автомата, патроны, взрывчатка, прокастровские брошюры. Попади они в руки венесуэльских борцов с терроризмом, за такой багаж их ожидал бы немедленный расстрел. Нельзя сказать, что Карлос стучал зубами от страха, но все же он заметно нервничал. Малко оставалось надеяться, что его напарнику не взбредет в голову снова переметнуться в противоположный лагерь…

Два часа спустя они пересели в резиновую моторную лодку. В том месте, где можно будет достать ногами дно, лодку следовало утопить, вспоров ее ножом.

Ральф Плерфуа тоже стоял на палубе «Маракая». Остальные члены команды не показывались.

К счастью, море было спокойным, и Карлос с помощью небольшой лебедки без труда спустил лодку на воду. Они забрались в нее по веревочной лестнице. Карлос запустил мотор, и вскоре очертания корабля скрылись в темноте.

Впереди светились огни соседних деревень и прибрежного городка Коро. Ральф сказал, что автобусы из Коро начинают ходить на рассвете. Они доберутся до Каракаса на автобусе, проходящем через Валенсию. Учитывая содержимое их чемоданов, это был наиболее подходящий способ передвижения, поскольку туристские автомобили часто подвергались полицейским проверкам. А уж там, в Каракасе, затеряться проще простого…

Несколько минут лодка успешно прокладывала себе путь среди волн. Карлос держал одну руку на рукоятке мотора, а другой ухватился за опоясывающий лодку шнур. Луна светила довольно ярко, и временами Малко отчетливо видел напряженное лицо кубинца.

Внезапно австрийцу показалось, что шум волн изменился, и он крикнул кубинцу, чтобы тот заглушил двигатель. Карлос повиновался. Впереди Малко явственно услышал звук прибоя. Осев под тяжестью двух человек и чемоданов, лодка почти зачерпывала бортами воду. Малко взял короткое весло и попытался держаться перпендикулярно волнам, накатывающим на берег.

Вдруг Карлос сдавленно вскрикнул. Малко обернулся и увидел, что с моря надвигается огромный водяной вал.

– Держись за веревку! – крикнул он Карлосу.

В следующую секунду чудовищная волна обрушилась на лодку, и Малко успел лишь услышать отчаянный вопль кубинца:

– Я не умею плавать!

Малко, словно пушинку, сорвало с места. Секунду он еще держался за шнур, потом почувствовал, что ему вот–вот оторвет руку, и разжал пальцы. Его перебросали через опрокинутую лодку. Он мигом наглотался соленой воды и отчаянно заработал руками, пытаясь удержаться на поверхности. Лодка уже скрылась из виду.

– Карлос! Карлос! – закричал он.

Ответа не последовало. Малко ужаснулся, подумав об акулах. Он не помнил, нападают ли они по ночам…

Пиджак сильно стеснял его движения, но он не мог его сбросить: в кармане лежал непромокаемый пакет с деньгами, документами и пистолетом. Волны не позволяли ничего разглядеть вокруг. Может быть, Карлос барахтается где–то совсем рядом, вцепившись в лодку…

Берег был темнее, чем море, и впереди, чуть правее, мелькали за гребнями волн огни Коро. Малко несколько раз останавливался, чтобы окликнуть кубинца. У него еще теплилась слабая надежда, что тот уже ждет на берегу…

Через двадцать минут, совершенно выбившись из сил, австриец почувствовал под ногами дно. Его еще немного побросало на волнах, и наконец он, шатаясь, выкарабкался на берег и рухнул на землю под какой–то колючий куст.

Ему было трудно дышать, легкие будто жгло огнем.

Несмотря на теплый воздух тропической ночи, мокрая одежда, покрытая песком, доставляла Малко весьма сомнительное удовольствие. Отдышавшись, он разделся, выжал рубашку и костюм и расстелил их на песке, уповая на то, что здесь не окажется змей и скорпионов. Усевшись на песок, Малко прислушался.

Волны с мерным шумом продолжали разбиваться о берег. Ни Карлоса, ни лодки не было видно. Малко рассудил, что их вполне могло отнести течением далеко в сторону. Но звать кубинца он больше не решался: это могло привлечь внимание.

У Малко вырвался нервный смешок, когда он представил себя со стороны раздетым догола и одиноко сидящим на морском берегу в лунную ночь. Ведь он вполне мог бы прилететь в столицу на удобном «Дугласе» скандинавской авиакомпании. Но ЦРУ всегда предпочитает перестраховаться.

Вскоре его сердце стало биться ровнее. Малко вырыл в песке яму и спрятал пакет с документами. Если его найдут здесь он сможет сказать, что его смыло за борт… Малко окинул взглядом море. Огни «Маракая» давно исчезли. На пустынном берегу он был в полном одиночестве.

Малко заставил себя закрыть глаза и подумать о красивой блондинке из отеля «Сэм–Лордз Касл». Прошлой ночью он тоже сидел на песчаном пляже, но – при совсем других обстоятельствах…

* * *

Малко мгновенно проснулся и приподнялся на локтях. Море было пустынным, желтоватым, и по всей его поверхности перекатывались белые барашки. Было около восьми часов утра, но солнце уже обжигало кожу.

Малко торопливо надел жесткую от соли одежду и осмотрелся. Пляж был совершенно пуст. Ни лодки, ни Карлоса, ни одной живой души. За его спиной росли чахлые кустарники, постепенно переходившие в лес.

Прежде чем откопать документы и пистолет, Малко решил поискать своего напарника, чтобы убедиться в том, что он действительно погиб. Сначала австриец пошел вправо и через час наткнулся на скалу, которая примыкала к пляжу. Он взобрался на нее так высоко, как только смог, и долго осматривал берег и прибрежные кустарники. Затем, так ничего и не увидев, повернул обратно. Он шел, утопая ногами в сыром песке. Солнце жгло ему затылок, и в голове вертелась только одна мысль: поскорее найти питьевую воду.

* * *

У остановки автобуса, идущего из Маракайбо в Каракас, стояло в очереди около десяти человек. Неподалеку на рюкзаках сидели два хиппи, по очереди цедившие из бутылки пепси–колу. Никто не обращал на Малко внимания.

Коро оказался небольшим городком, стоящим на равнине у пересечения третьего и четвертого национальных шоссе, как раз напротив острова Кюрасао. Малко добрался до города совершенно обессиленным, жадно выпил одну задругой четыре бутылки пепси и поплелся на базар, где купил небольшой чемодан и соломенную шляпу. Теперь, смешавшись с толпой, он чувствовал себя гораздо спокойнее. Подразделений по борьбе с партизанами в городе, похоже, не было. Но он потерял все, что должен был привезти с собой: печатные материалы, оружие, динамит… И главное – напарника. У него остался в памяти лишь один адрес:

Каракас, проспект Франциско Миранды, дом 318. И одна фамилия: Эсперенца. Одиннадцатый этаж. От Диего.

Автобус из Маракайбо подошел к станции, окутанный облаком пыли. После поездки по пустыне Фалькон его пассажиры, вероятно, едва не изжарились живьем. Малко покорно дождался своей очереди. До Каракаса оставалось еще пять часов езды. Во всяком случае там хотя бы можно будет поселиться в «Таманако» и рассказать обо всем, что произошло. Он уже начал подумывать, не приняло ли ЦРУ желаемое за действительное…

Если Ральф Плерфуа будет настаивать, ему подыщут другого агента для повторной заброски. А Малко непременно посоветует подобрать такого; который умеет плавать.

Малко устроился позади водителя, чтобы его хоть немного обдувало ветерком, и задремал.

Через час он проснулся оттого, что автобус резко затормозил. Малко увидел группу солдат в зеленоватой форме и длинную вереницу стоящих автомобилей. У первой машины был открыт багажник, и его обыскивали двое солдат. Когда автобус подъехал поближе, Малко увидел у них в руках винтовки с подсоединенным магазином. Это был отряд по борьбе с партизанами.

Малко тайком задвинул свой полотняный чемодан под сиденье. Стоит им найти пистолет, и его судьба будет решена. Но водитель автобуса коротко посигналил, и один из солдат жестом приказал ему объехать стоящие машины. Похоже, венесуэльские партизаны жили на широкую ногу, проявляя повышенный интерес к багажникам автомобилей и с презрением относясь к автобусам.

Успокоившись, Малко закрыл глаза. Судьба предоставила ему еще одну отсрочку. Но что ждет его в доме номер 318 по проспекту Франциско Миранды?..

* * *

Домномер318 оказался современным зданием, но уже довольно обшарпанным, как и вся столица. Консьерж в потертом кителе с медными пуговицами проводил Малко безучастным взглядом, ни о чем его не спрашивая. Лифт работал отлично, и австриец в одно мгновение очутился на одиннадцатом этаже. На просторной лестничной клетке была всего одна дверь. Малко позвонил.

Сначала ему показалось, что квартира пуста. Когда он уже собирался возвращаться к лифту, дверь внезапно приоткрылась, и за ней показалась босая девушка с длинными черными волосами, одетая в старые, запачканные краской джинсы и пуловер с засученными рукавами. В руке она держала палитру. Девушка удивленно посмотрела на Малко. Дверь приоткрылась всего на несколько сантиметров: ее удерживала толстая стальная цепочка.

– Что вам угодно?

Голос у нее был мелодичный, вежливый, немного недоверчивый. Малко не ожидал увидеть перед собой такую особу. На полу комнаты виднелся пушистый белый ковер, слишком уж роскошный для квартиры бойцов «отряда народного сопротивления». Малко хотел было сказать, что ошибся адресом, но, следуя профессиональной интуиции, – сдержался.

– Мне нужно поговорить с Эсперенцей, – сказал он. – Я от Диего.

Последовала довольно долгая пауза, затем девушка сказала, разглядывая свою палитру:

– Эсперенца? Я такой фамилии не знаю. Вы, наверное, ошиблись.

Однако Малко чувствовал, что она колеблется. Он решил не сдаваться:

– Странно… Адрес у меня точный. А приехал я издалека…

Она не спросила, откуда именно, но ее голос чуть заметно смягчился.

– Может быть, это бывшая горничная моих родителей, – предположила она. – Я попробую выяснить. Зайдите завтра.

Она уже почти закрыла дверь, но вдруг передумала и добавила:

– Знаете что? Назовите мне свой адрес, а я передам вашу просьбу.

– Я живу в отеле «Акаригуа», на проспекте Урбанета, – ответил Малко. – Номер двадцать девять. Меня зовут Янош, Янош Плана.

Девушка взглянула на него с явным интересом.

– Для иностранца вы неплохо говорите по–испански.

– Я долго жил в испано–язычной стране, – ответил австриец.

Она понимающе улыбнулась, но дверной проем по–прежнему пересекала стальная цепочка.

– До свиданья, – сказала девушка. – Извините, но тут, в Каракасе, незнакомых людей в квартиру не впускают. Здесь столько грабежей…

Дверь захлопнулась, и озадаченный Малко остался стоять на лестничной площадке. Делать было нечего. Он спустился на лифте и решил пройти до отеля пешком. По пути Малко остановился и позвонил Ральфу, но телефон на вилле американца не отвечал. В консульстве Малко ответили, что мистер Плерфуа уехал за город, и предложили оставить его адрес и фамилию.

В западной части города проспект Франциско Миранды изменил свое название и превратился в проспект Авраама Линкольна. Правительственные учреждения уступили место многочисленным лавочкам и магазинам. Отчаянно сигналящие автобусы прокладывали себе путь сквозь оживленную толпу. Это и была так называемая «Сабана Гранде» – сердце Каракаса.

Малко встретил по пути немало одиноко идущих девушек в немыслимо коротких платьицах, вызывающе накрашенных и демонстративно виляющих бедрами, но все они стыдливо опускали глаза, встретившись взглядом с мужчиной. Неудивительно, что Каракас давно побил все рекорды по количеству изнасилований. Здесь насиловали днем и ночью, в машинах и лифтах, даже в самом центре города. А затем нередко перерезали жертве горло, чтобы не видеть ее безумных глаз…

Через двадцать минут ходьбы Малко достиг площади Гумбольдта. На ней теснились многочисленные кафе, террасы которых ломились от посетителей. На тротуаре сидел музыкант с огромной индийской арфой и играл меланхоличную народную мелодию, даже не поставив перед собой миски для монет и демонстрируя высокомерное безразличие ко всему окружающему. Неподалеку стояла темнокожая проститутка, столь же некрасивая, сколь гордая и неприступная. Малко сел на террасе одного из кафе, заказал банку пива и от нечего делать принялся наблюдать за ней. За несколько минут около нее остановились три–четыре машины, и все водители подзывали ее к себе, но проститутка даже не повернула головы. Наконец очередной водитель вышел из машины и открыл перед ней дверцу. Только когда она с достоинством заняла предложенное место.

* * *

Отель «Акаригуа», построенный восемь лет назад, медленно, но верно приходил в запустение. Трещины, оставшиеся после землетрясения шестьдесят седьмого года, кое–как заделали, зато крыс здесь было больше, чем в метро. Малко с грустью осмотрел свою комнату с отклеившимися во многих местах обоями…

В дверь негромко постучали. На пороге, засунув руки в карманы джинсов, стоял тщедушный коротышка в квадратных темных очках.

– Сеньор Плана? – спросил он бесцветным, почти бесполым голосом.

– Да, – ответил Малко.

– Я знакомый Эсперенцы.

По спине у Малко пробежал знакомый холодок: вот и началось… Он заставил себя улыбнуться.

– Рад вас видеть, – сказал австриец. – Как вас зовут?

– Мендоза, – проронил гость, почти не шевеля губами. – Вы один?

– Да, но…

– Эсперенца ждет вас, – не дал ему договорить Мендоза. – У вас для нее что–нибудь есть?

– Было. Но я все потерял.

Мендоза никак не отреагировал на эти слова. Он в ожидании стоял в коридоре, разглядывая острые носки своих ботинок. Малко надел пиджак. Его пистолет все еще лежал в чемодане: он не решился брать оружие с собой – Мендоза вполне мог оказаться агентом–провокатором.

Они молча спустились по лестнице в холл. Со спины Мендоза напоминал хрупкую девушку: узкие плечи, тонкая талия, чуть покачивающаяся походка.

С проспекта Урбанета они свернули на узкую шумную улочку, ведущую к северной части города, и прошли по ней еще с полкилометра. Малко начал подозревать, что Мендоза вообще не знает, что такое такси… Внезапно тот толкнул двустворчатые ворота и вошел во двор, окруженный с трех сторон закрытыми мастерскими. В углу двора стоял большой бежевый автомобиль. Малко узнал модель: дорогой американский «бентли–континенталь».

Мендоза открыл заднюю дверцу:

– Садитесь.

В его голосе появились новые, властные нотки.

Малко повиновался.

Пол машины был завален рождественскими подарками, завернутыми в разноцветную бумагу. В салоне пахло кожей и дорогими духами. Заднее сиденье было отделено от переднего толстым стеклом. Едва Малко сел, как за руль скользнула женщина в темных очках и со спрятанными под платок волосами. Мендоза сел рядом с Малко, бесцеремонно отодвинув его.

«Бентли» плавно тронулся с места и повернул направо. Мендоза молчал и старательно грыз ногти. Они ехали по густонаселенному городскому кварталу, и женщина, сидевшая за рулем, то и дело нажимала на клаксон.

– Куда мы едем? – спросил Малко, решив, что молчание слишком уж затянулось.

Квадратные очки повернулись к нему.

– Вы ведь искали встречи с Эсперенцей?

– Да…

– Вот туда и едем.

В машине снова воцарилось молчание. Управившись с последним ногтем на правой руке, Мендоза спросил:

– Вы откуда?

Вопрос был двусмысленным, и Малко решил не рисковать.

– Из Чехословакии.

– Хорошо говорите по–испански.

Этот комплимент уже успел Малко порядком надоесть.

– Спасибо…

Они добрались до поворота на шоссе Ла Гиара–Каракас. «Бентли» выехал на него, но уже через сотню метров свернул на узкую извилистую дорогу, поднимающуюся в гору. Это была та самая дорога, на которой в свое время погибло немало водителей грузовиков, получавших так называемую «плату за страх». Теперь по ней ездили лишь те, кому была не по карману платная четырехрядная автострада Ла Гиара–Каракас.

Малко чувствовал нарастающее беспокойство. Его провожатый до сих пор не задал ему ни одного вопроса по поводу предстоящей встречи. Это было дурным предзнаменованием.

– Далеко еще? – спросил он.

Мендоза улыбнулся, обнажив зубы, от которых упал бы в обморок самый закаленный дантист. Его дыхание могло бы запросто убить навозную муху на расстоянии десяти метров.

– Ты куда–то спешишь, гринго?

Вот это уже звучало невежливо: «гринго» было презрительным словом, которым в Южной Америке называли белых.

– Нет, но от вас воняет, – спокойно ответил Малко. – Мне уже не терпится выйти на свежий воздух.

Мендоза побледнел от злости, сунул руку под сиденье и вытащил длинноствольный «люгер».

– Ты бы лучше помолчал, гринго. Не то подохнешь раньше времени.

«Бентли» резко свернул влево и запрыгал на ухабах: они свернули на грунтовую дорогу. Вскоре женщина остановила машину, обошла ее и открыла дверцу со стороны Мендозы, стараясь держаться в стороне.

– Опусти свое стекло, гринго, и посмотри, что за ним.

Малко подчинился и увидел, что машина стоит у крутого обрыва, усыпанного мусором и гнильем. В нескольких сотнях метров внизу виднелись яркие полосы фар автомобилей, ехавших по шоссе Ла Гиара–Каракас. Небо было светлым от городских огней, и австриец увидел в нем множество больших птиц.

«Грифы», – подумал Малко.

Несколько стервятников сидели на краю обрыва и рылись в отвратительных отбросах.

Малко невольно поежился.

– Видел? – спросила незнакомка. – Мы на городской свалке. Здесь живут сотни оборванцев, и ни один из них не любит полицию. Стоит мне пообещать им десять реалов, и они разрежут тебя на куски да еще спасибо скажут. Так что на помощь не надейся. Я задам тебе несколько вопросов. Если откажешься отвечать, пеняй на себя.

Малко отчаянно пытался сообразить, где он допустил ошибку, и теперь проклинал себя за свою беспечность: в Латинской Америке трудно что–либо долго скрывать…

– Кто вы? – спросил он.

– Я Эсперенца.

Она сняла темные очки и платок, а затем наклонилась к машине. Малко сразу узнал девушку, открывшую ему дверь в доме номер 318 по проспекту Франциско Миранды. Сейчас ее карие глаза смотрели на австрийца без тени прежней доброжелательности.

– Кто ты такой? – спросила она. – И как сюда попал? Только не вздумай врать!

Малко старался забыть об упирающемся ему в бок «люгере» и пытался не выдать своего волнения.

– Меня зовут Янош Плана. Я из Чехословакии. Две недели назад приехал на Кубу, чтобы помочь в уборке урожая, а заодно и подучить испанский. Мой отец воевал в Испании, в интернациональных бригадах. Он–то и начал учить меня этому языку.

– Чем ты занимался в Чехословакии?

– Работал поваром. Но мне хотелось посмотреть на мир и хоть чем–нибудь помочь Кубе. Поэтому я записался добровольцем на уборку сахарного тростника. В Гаване со мной связались люди, которые спросили, готов ли я на риск.

– Почему ты согласился?

Малко улыбнулся.

– Уборка тростника – скучноватое дело… Семьи у меня нет, а рисковать я люблю.

Он замолчал, и с минуту был слышен только шум проезжавших внизу машин. Малко понимал, что здесь они могут его совершенно безнаказанно застрелить, и никто ничего не узнает. Тошнотворный запах свалки напоминал дыхание смерти…

– Почему ты приехал один?

Малко рассказал о «Маракае» и о том, как утонул его напарник.

Эсперенца внимательно слушала, подперев подбородок рукой и не сводя с Малко темных глаз.

– Как звали твоего, напарника?

– Карлос. Я знаю только его имя. Больше нам ничего не сказали: очевидно, из осторожности.

Последовала еще одна долгая пауза.

– Вы должны были привезти нам кое–какие вещи, – заметила Эсперенца. – Где они?

– На дне моря. Все находилось в лодке. Я уже говорил, что сам еле спасся.

– В каком месте вы выбрались на берег?

Малко рассказал обо всем, стараясь вспомнить мельчайшие подробности своего спасения, и почувствовал, что Эсперенца колеблется.

– Какие инструкции вы получили?

– Я – никаких. Все знал Карлос. Он должен был ввести меня в курс дела, но успел сообщить только адрес и пароль.

– Оружие у вас есть?

– Мой пистолет остался в чемодане.

Мендоза злобно ухмыльнулся, вытащил из–под сиденья пистолет Малко и протянул его девушке. Она внимательно осмотрела оружие, вынула обойму, оттянула затвор и, не увидев ни номера, ни клейма, спросила:

– Откуда у вас этот пистолет?

– Я получил его от человека, который готовил меня к отправке на Кубе. Кажется, пистолет нашли у убитого американского агента. Калибр 38.

Эсперенца задумчиво взвесила оружие на ладони и положила его на пол машины.

– Вам говорили, кто возглавляет Отряд народного сопротивления?

– Нет.

– Я, – не без гордости сообщила Эсперенца. – Мне и предстоит принять окончательное решение. Мы вас действительно ждали: кубинцы нас предупредили. Но… – Она повернулась к Мендозе. – Что ты о нем думаешь?

– Это поганый предатель, которому платят гринго. Он лжет. Не был он ни на Кубе, ни на «Маракае». Работает на американцев…

Эсперенца не сводила с Малко глаз. Австриец чувствовал, что она в нерешительности: у нее нет никаких веских доказательств – ни в пользу Малко, ни против него. А проверка займет несколько недель… Куба ведь не близко. Внезапно по едва заметной перемене в ее лице Малко понял, что Эсперенца приняла решение. И совсем не то, на которое он надеялся.

– Я вынуждена тебя убить, – сказала она. – На мне лежит огромная ответственность. Я знаю, что американцы готовы на все, чтобы расправиться с нами. Они умны и располагают большими средствами. Я не имею права рисковать: ты можешь оказаться предателем.

– Я не предатель, – твердо произнес Малко. – Я приехал вам помочь.

– Врет он, этот гринго, – прошипел Мендоза. – Давай я его пристрелю.

Малко чувствовал, что венесуэлец с первой же минуты невзлюбил его. Так нередко бывает в жизни… Весь хитроумный замысел Ральфа Плерфуа разбивался об эту непредвиденную деталь – о простую человеческую антипатию.

Наступило минутное молчание. Малко мысленно взвешивал свои шансы. Результаты казались неутешительными: пока он будет открывать дверцу машины, Мендоза успеет разрядить в него свой «люгер». И даже если Ральф впоследствии обнаружит убийцу, то его, Малко, это уже не воскресит.

– Я не виноват, что Карлос утонул, – доказывал Малко. – Он–то уж наверняка смог бы вас убедить. А я пробыл на Кубе совсем мало. И никак не думал, что меня так встретят…

Эсперенца не отвечала. Малко чувствовал, что, не будь рядом Мендозы, она вела бы себя иначе. Малко решил не молчать, зная, что следующая ее фраза будет ему смертным приговором.

– Если я предатель, – продолжал он, – то, убив меня, вы откроете свои карты.

Эсперенца пожала плечами:

– Никто ничего не докажет. Ты просто пытаешься выиграть время. Дрожишь за свою шкуру…

У Малко остался последний козырь.

– Подождите, – сказал он. – Пожалуй, у меня все–таки есть одно доказательство. Я хочу вам кое–что показать.

Он потянулся к внутреннему карману пиджака, но Эсперенца резко остановила его:

– Не клади руку в карман!

– Когда сами достаньте мой бумажник, он в левом внутреннем кармане, – сказал австриец.

Мендоза нехотя полез в его карман и вытащил кожаный бумажник.

– Там должна быть газетная вырезка, – пояснил Малко. При свете плафона Эсперенца внимательно осмотрела содержимое бумажника. Найдя вырезку, которой снабдил австрийца Ральф Плерфуа, она долго вертела ее в руках, время от времени бросая взгляд на Малко и сравнивая его лицо с лицом человека, стоявшего рядом с Фиделем на нечеткой фотографии.

– Зачем вы держите это при себе? – спросила она чуть изменившимся голосом.

– Я понимаю, что это глупо, – ответил Малко как можно искреннее, – но это самое дорогое воспоминание в моей жизни. Фидель Кастро пожал мне руку и поблагодарил за то, что я приехал помочь его стране…

Он покосился на Эсперенцу. Она смотрела куда–то вдаль, и на ее лице было написано неподдельное волнение. Малко невольно вспомнил расчетливый цинизм Ральфа Плерфуа и проникся невольной симпатией к душевной чистоте девушки.

Она сложила вырезку. Мендоза тотчас завладел ею, пробежал глазами строчки и презрительно скривился:

– Это еще ничего не доказывает.

Действительно, фотография не отличалась большой четкостью. Но, с другой стороны, нельзя же было убивать человека только из–за того, что кубанские газеты печатаются на плохой бумаге…

– Ладно, – сказала вдруг Эсперенца. – Мы устроим тебе испытание. В городе есть человек, от которого мы давно хотим избавиться. Он причинил нам слишком много вреда. Завтра вы должны его застрелить. Когда я поверю, что вы действительно на нашей стороне. Согласны?

– Согласен.

Малко показалось, что вместо него ответил кто–то другой: бессмысленное убийство не входило в его планы и претило его аристократической натуре. Но чтобы снова увидеть свой родной замок, нужно было для начала избежать смерти…

– Что ж, – сказала Эсперенца, – когда возвращаемся в город. Переночуешь у наших друзей под охраной Мендозы. Он будет присматривать за тобой во время проверки. А потом посмотрим…

По дороге в Каракас Малко и Мендоза не сказали друг другу ни слова. После того как машина свернула с шоссе, у Малко екнуло сердце: они приближались к отелю «Таманако». Но «бентли» проехал мимо, свернул налево и снова начал подниматься в гору. Минут через пять машина остановилась напротив стоявшего особняком ресторана со светящейся вывеской «Эль Мирадор». Эсперенца ушла и вскоре вернулась в сопровождении худого брюнета с усиками на испанский манер.

– Выходи, – приказала она Малко. – Вы с Мендозой останетесь здесь до завтра. Знакомься: это Бобби. Он отведет тебя в твою комнату.

Бобби с равнодушным видом пожал Малко руку.

– Пошли, – сказал он.

Бобби открыл ворота, ведущие во двор ресторана. Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице и оказались в коридоре со множеством дверей. Бобби толкнул одну из них и впустил Малко и Мендозу.

– Апартаменты что надо. Ансамбль играет до двух часов ночи. Можете заглянуть в бар, пропустить по стаканчику…

– Нет уж, лучше не надо, – перебила Эсперенца. Напоследок она посмотрела на Малко долгим взглядом и сказала: – Надеюсь, что я не ошиблась… Если вы окажетесь своим, я буду называть вас Эльдорадо – за золотистые глаза. Ваше чешское имя мне не нравится.

Глава 4

Орландо Леаль Гомес чувствовал себя прескверно. У него кружилась голова. Заметив это, Пабло подскочил к нему и заботливо вывел на улицу, втайне радуясь, что избавился от скандального клиента. Они вместе подошли к «линкольну», и генерал начал наощупь искать замочную скважину на дверце. Пабло поддерживал его за локоть. Вдруг генерал яростно зарычал:

– Посмотри!

Гневным жестом он указал на длинную царапину, протянувшуюся по голубой краске. Проглотив отчаянный всхлип, генерал наклонился, потрогал обезображенную дверцу, провел рукой вдоль царапины… Когда Гомес выпрямился, Пабло не на шутку испугался, увидев его налитые кровью глаза.

– Кто… Кто это сделал?! – прошипел Орландо Леаль Гомес. – Я купил машину всего неделю назад! Бармен сочувственно покачал головой.

– Наверное, мальчишки. Из зависти безобразничают… Генерал сверкнул глазами.

– Точно! Это те самые поганцы, которых я отогнал, когда приехал… Реал им, видите ли, подавай!

– Это вы зря, сеньор Орландо. Вы же их знаете… Но ничего, я знаком с хорошим мастером. Завтра… Но генерал его уже не слушал.

– Где они?! – взревел он. – Где?!

Пабло покосился на открытую дверь «Скотч–клуба». И зачем он, черт возьми, вызвался проводить эту пьяную скотину? Да будь он на месте тех пацанов, он бы машину вообще поджег… Не дать один реал бедному мальчишке в рождественскую ночь… А потом истратить целых шестьсот на французское шампанское!

* * *

– Давай, – повторил Мендоза.

Орландо Леаль Гомес, пошатываясь, стоял у машины в компании другого мужчины. Малко внезапно почувствовал огромную усталость. Рамос уже проснулся и повернулся к нему.

Малко взялся за ручку двери, потянул, но дверь не открылась. Решив, что Малко притворяется, Таконес Мендоза оттолкнул его руку и сам дернул ручку двери. Но ржавый замок, похоже, заклинило…

– Черт побери! – опомнился Рамос. – Я и забыл! Ее надо открывать снаружи!

Мендоза поспешно опустил стекло, потянул за наружную рукоятку, и дверь со скрипом распахнулась.

* * *

– Где они, эти сукины дети?! – вопил генерал. Он обошел «линкольн» и сразу заметил трех перепуганных мальчуганов, сбившихся в кучу у подъезда. Несговорчивая девка, царапина на новой машине… Для одного вечера это уж слишком! Гомеса охватила слепая ярость. Все произошло в считанные секунды. Рука генерала метнулась к кобуре и вытащила короткоствольный кольт 38–го калибра.

– Сейчас я вам!.. – заорал Гомес.

Прежде чем Пабло успел ему помешать, он направил кольт на детей и нажал на спусковой крючок. Шесть выстрелов прозвучали один за другим, эхом отразившись от бетонной стены супермаркета. Выпустив все патроны, генерал все еще стоял с поднятой рукой, словно в тире, не слыша криков Пабло и детей.

Один из мальчуганов лежал у двери подъезда. Стена была забрызгана его кровью. Пуля тридцать восьмого калибра размозжила ему голову, и лицо превратилось в сплошное красное пятно. Второй катался по асфальту, схватившись руками за живот и оглашая улицу почти собачьим визгом. Под ним быстро расплывалась кровавая лужа. Третий мальчишка исчез за углом.

– Матерь Божья! – прошептал Пабло. Сильно побледнев, он прислонился к машине, чтобы не упасть, и его непроизвольно стошнило. Вытирая рот рукавом, он забормотал:

– Как же вы, сеньор Орландо… Не надо было, это же дети…

Мальчишка, зажимавший руками живот, умолк и больше не двигался. Он лежал на спине, согнув ноги в коленях и глядя широко открытыми глазами в темное небо.

У Пабло из глаз брызнули слезы. Он в ужасе мотал головой, не в силах вымолвить ни слова.

Орландо Леаль Гомес наконец опустил оружие и нащупал кобуру. Все же его рука немного дрожала. Совершенный поступок слегка отрезвил генерала, но два распростертых на асфальте детских трупа его нисколько не смущали: он видел в жизни и не такое. При взгляде на потрясенного Пабло его снова захлестнул гнев.

– Да что ты их жалеешь! – грубо крикнул он. – Из них бы все равно выросли убийцы и грабители…

Генерал знал, что наутро дело будет улажено: достаточно позвонить его другу, генералу Болано. Кому какое дело до двух несчастных попрошаек, которых в Каракасе хоть отбавляй?

Пабло молчал, не сводя гневных глаз с генерала. Тот не выдержал этого взгляда и отвернулся.

– Я поехал спать, – проворчал он. – Хочешь – звони в полицию. Только скажи, чтоб до полудня меня не тревожили. Устал я что–то.

Он сел в машину и резко тронулся с места. Пабло подошел к лежавшему на спине мальчугану, присел на корточки и закрыл ему глаза.

Посетители «Скотч–клуба» молча столпились на пороге. Одна проститутка размашисто перекрестилась. Пабло смотрел вслед удаляющимся красным огням «линкольна», презирая самого себя за то, что ему в очередной раз не хватило смелости…

* * *

Голубой «линкольн» промчался в нескольких метрах от Малко и Мендозы, застывших с пистолетами в руках, и свернул на проспект Авраама Линкольна. Генерал не заметил, что стоявшие на дороге вооружены.

Вокруг двух окровавленных тел начала собираться толпа. Малко и Таконес Мендоза, не сговариваясь, нырнули обратно в «понтиак». Рамос уже запустил мотор.

– Вот скотина! – взорвался Малко.

Старая американская колымага резко сорвалась с места, взвизгнув «лысыми» шинами.

– Ничего, – мрачно сказал Таконес. – Я знаю, где он живет. Там мы его и поймаем.

Они стремительно пронеслись по проспекту Линкольна, свернули на Авенида дель Либертадор, затем взяли правее и выскочили на дорогу с односторонним движением, проходившую под шоссе дель Эсте, которое делило Каракас пополам. Если бы они проскочили мимо, им пришлось бы ехать еще пять километров до следующего туннеля.

Они настигли «линкольн» на светофоре бульвара Ориноко, сразу после выезда из туннеля. Рамос затормозил и пристроился не сбоку, а сзади.

Внутри у Малко все клокотало. Нелепая случайность мгновенно развеяла его сомнения. Теперь ему по–настоящему хотелось уничтожить Орландо Леаля Гомеса. Человек, способный застрелить двух детей, а затем спокойно отправиться спать, не заслуживал никакой пощады. В глубине души Малко призадумался: так ли уж неправы в своих суждениях Мендоза и ему подобные?.. И за правое ли дело борется сейчас он сам?

Малко не успел найти ответ на эти вопросы. «Линкольн» пересек площадь Таманако и повернул направо, в темный переулок, расположенный перпендикулярно улице Веракрус. Они въезжали в квартал богатых особняков, над которыми возвышалась громада отеля «Таманако». Сквозь грязное лобовое стекло Малко увидел, как «линкольн» встал поперек дороги. Генерал Гомес вышел из машины и начал открывать ворота своей виллы.

– Пошел! – приказал Мендоза.

На этот раз Малко не заставил себя долго упрашивать. Таконес Мендоза проворно вылез вслед за ним и тут же растворился в темноте.

Малкорешил не прятаться. Он с силой хлопнул дверцей «понтиака», и Орландо Леаль Гомес мгновенно обернулся. Малко спокойно двинулся к нему по самой середине дороги. Желтые фары «понтиака» резко обрисовывали его стройный силуэт.

Держа в руке связку ключей, генерал смотрел на него с заметным беспокойством. В Каракасе ежедневно происходило множество бандитских нападений. Но человек, подходивший к нему, казался настолько спокойным и уверенным в себе, что генерал понял: это не грабитель.

Когда до машины Гомеса оставалось не больше десяти метров, Малко нарочито медленным движением вытащил из–за пояса пистолет. Он подходил все ближе, держа оружие в опущенной руке.

Хрипловато вскрикнув, Орландо Леаль Гомес выронил ключи, потянулся к кобуре и выхватил свой кольт.

– Убирайся, или я стреляю! – крикнул он неуверенным голосом, в котором сквозил страх.

Малко был уже в каких–нибудь пяти метрах от него. Генерал поднял револьвер и спустил курок.

Вместо выстрела раздался металлический щелчок, и генерал Гомес нелепо застыл с поднятой рукой. Потом вытянул навстречу австрийцу левую руку и забормотал:

– Пощадите… Пощадите…

Малко в свою очередь нажал на спусковой крючок. Три пули из его пистолета ударили одна за другой в грудь венесуэльца, расположившись по диагонали. Последняя из трех пуль разорвала генералу сердце. Мгновение Гомес стоял с открытым ртом, сжимая в руке бесполезный кольт, затем его массивное тело стало медленно сползать по металлической ограде. В доме послышались крики. В окне первого этажа зажегся свет.

– Отлично, – раздался за спиной Малко возбужденный голос Мендозы.

Малко удивился, как тому удалось что–то разглядеть сквозь темные очки. Мендоза посмотрел на привалившегося к решетке генерала, затем прошел мимо Малко, приблизился к Гомесу вплотную и приставил длинный ствол «люгера» к его шее.

От грохота выстрела у Малко зазвенело в ушах. Гомеса резко швырнуло на землю, и из перебитой сонной артерии хлынула струя крови. Но Орландо Леаль Гомес этого уже не почувствовал: он умер минутой раньше.

Со стороны виллы раздался душераздирающий женский крик. Малко и Мендоза уже бежали к «понтиаку». Рамос дал задний ход и мигом выскочил на проспект Веракрус. Машина помчалась к центру города.

Некоторое время все молчали.

– Ты ненормальный, – сказал наконец Мендоза. – Я же тебе говорил: стреляй в спину. А если бы у него остался в барабане хоть один патрон?

Малко криво улыбнулся.

– Ты велел мне его убить, но не говорил, как именно. Я никогда не стреляю в спину.

– А ты парень вообще–то ничего… – пробормотал флегматичный Рамос, почти не раскрывая рта.

Глава 5

«Понтиак» остановился напротив уже знакомого австрийцу современного здания на проспекте Франциско Миранды. Было три часа ночи. Малко чувствовал себя усталым и опустошенным. Все четверо вышли из машины и зашагали к подъезду. Шествие замыкал Мендоза, спрятавший свой массивный пистолет под куртку.

После убийства его отношение к Малко явно изменилось. И даже если у Мендозы еще оставались какие–то подозрения, по нему это заметно не было. Лицо венесуэльца будто светилось изнутри и стало почти красивым.

Они поднялись на лифте на одиннадцатый этаж, и Таконес трижды стукнул в дверь. Эсперенца сразу же открыла, и Малко остолбенел от изумления. Девушка была одета так, словно собралась в шикарный ресторан: длинные черные волосы, распущенные по плечам, сиреневые велюровые брюки, белая кружевная блузка, на груди – большой блестящий крест с фальшивыми бриллиантами. Малко показалось, что при виде его в ее темных глазах мелькнуло выражение облегчения.

– Ну что? – хрипловатым от волнения голосом спросила она.

– Все в порядке, – ответил Таконес.

Зажженной сигаретой девушка указала на Малко:

– Он?

– Да.

Неожиданно Эсперенца кинулась к Малко и порывисто обняла его. Про себя он отметил, что она вылила на себя чуть ли не литр духов. Малко почувствовал, как она прижимается к нему всем телом, и у него возникло сомнение, что подобная реакция входит в программу революционно–освободительного движения.

Смущенный Малко пытался освободиться от ее объятий, но девушка, словно гигантский спрут, сковала его по рукам и ногам.

– О, как я счастлива! – воскликнула она. – До чего же нам нужны такие люди!

Остальные недовольно смотрели на это явно излишнее проявление эмоций.

Эсперенца повела всех в огромную гостиную, похожую на что угодно, только не на штаб революционеров. Весь пол был устлан пушистым белым ковром. Из мебели здесь оказались только пуфики и два низких дивана. На стопке справочников стоял телефон. Рядом с ним Малко заметил пепельницу, полную окурков – видимо, Эсперенца тоже провела бессонную ночь. На стенах висели диковинные картины в сюрреалистическом стиле, изображавшие красных морских ежей на фоне песчаной пустыни. У окна расположился мольберт с неоконченной картиной в синих тонах, на которой при хорошо развитой фантазии можно было угадать дикобраза, бредущего по девственному лесу.

– Это Гевара за минуту до гибели, – низким голосом пояснила Эсперенца, указывая на картину. – Я работала в ожидании вашего приезда. Впрочем, я всегда работаю по ночам: не могу заснуть, поэтому рисую или печатаю листовки.

Она указала на стоящий в углу ронеотип[10], возле которого виднелась кипа листовок.

– На прошлой неделе я напечатала и рассовала по почтовым ящикам тысячу штук, – с гордостью объявила девушка.

Рядом с ронеотипом стояли полдюжины бутылок с шампанским, ведро со льдом, ящик пепси–колы и две бутылки виски «Джей энд Би».

В дверь постучали – снова три раза – ив прихожей появился высокий худой парень в кожаной куртке и полотняных брюках. Его глаза тотчас же испытующе устремились на Малко, затем обратились к Эсперенце. Она взяла гостя за руку и подвела поближе в Малко.

– Это Хосе Анджел, – сказала она. – Бывший солдат Карибского легиона.

Анджел натянуто улыбнулся, но Эсперенца не дала ему возможности что–то сказать:

– А это Эльдорадо. Он специально прибыл с Кубы, чтобы сражаться вместе с нами. – Тут ее голос поднялся на тон выше: – И сегодня ночью он застрелил генерала Орландо Леаля Гомеса!

Малко не слишком гордился своим подвигом, но Эсперенцу было уже не остановить. Под ее восторженные похвалы Хосе Анджел пожал ему руку. Он обладал незаурядной физической силой и, казалось, состоял из одних мышц и сухожилий. Даже когда он улыбался, в его глазах мерцал странный, диковатый огонек. Он передвигался свободно и гибко как человек, привыкший воевать в лесах. Малко понял, что на этот раз перед ним настоящий, умелый и хладнокровии убийца, «солдат фортуны», которых немало на Карибских островах и в Центральной Америке.

– Теперь мы можем с чистой совестью праздновать Рождество! – весело объявила Эсперенца.

– Вы американец? – спросил Анджел, подойдя к Малко.

– Нет, я из Чехословакии.

– Ах вот как! – оживился Анджел. – Знал я одного чеха. Его звали Молдер. Может, слыхали? Он воевал вместе с Мартинесом в Сьерра–Эскаранай. Но потом прогнил, и пришлось его ликвидировать. А жаль: неплохой был…

Его слова были прерваны резким хлопком: откупорили шампанское. Таконес Мендоза ринулся в кухню и принес бокалы.

– За революцию, – торжественно произнесла Эсперенца, повернувшись к Малко.

– За революцию, – повторил он.

Все дружно выпили. Малко казалось, что это происходит с ним во сне. Судя по всему, Эсперенца действительно являлась руководителем этой подпольной группировки. Однако же ни Таконес, ни Хосе Анджел, ни Эль Кура не были добрыми сказочными героями… Как же эта взбалмошная девчонка могла справляться с такой шайкой головорезов?

Малко подошел к окну. Тридцатью метрами ниже по проспекту Франциске Миранды стремительно проносились автомобили. Над вершинами гор висели лохматые облака. Малко вспомнил о женщине, кричавшей на вилле генерала. Ее рождественская ночь была далеко не веселой…

В комнате раздалась ритмичная музыка. Женский голос, доносившийся из динамика, пел о Падре Торресе, павшем в Колумбии за дело революции. Эсперенца зачарованно слушала, застыв в благоговейной позе перед проигрывателем. Остальные сидели на полу и усердно налегали на спиртное. Таконес Мендоза положил рядом с собой свой неизменный «люгер»: видимо, ему постоянно мерещилась опасность.

Малко стало смешно при мысли, что это и есть та самая диверсионная группа, которая приковала к себе пристальное внимание Пентагона и ЦРУ: богатенькая экзальтированная девчонка, женопедобный убийца–невротик и несколько перевербованных наемников…

Только стоявшая в углу машинка для изготовления листовок свидетельствовала о том, что в этой роскошной гостиной не только пьют шампанское… Малко невольно вспомнил, как Орландо Леаль Гомес, обливаясь кровью, сползал по железной решетке на землю. Грохот выстрелов до сих пор звучал у него в ушах. Значит, все это всерьез… Хотя в Южной Америке никому никогда не удавалось провести четкую границу между добром и злом. Южный темперамент, привычка к насилию и любовь к революциям приводили порой к самым неожиданным развязкам. Одна из самых кровавых революций в Центральной Америке началась только потому, что какой–то психопат застрелил президента Никарагуа, взбешенный изменой собственной жены… А кто принимал всерьез Фиделя Кастро и его бородачей? Поначалу ЦРУ отнесло их к категории тихопомешанных, способных захватывать разве что необитаемые острова…

Эсперенца подошла к Малко. Глаза ее блестели.

– Я напишу твой портрет, – сказала она. – И если тебя убьют, о тебе останется память…

Малко подумал, что если его портрет будет похож на остальные картины, висящие в комнате, то он, принц Малко Линге, вряд ли станет кумиром грядущих поколений…

Он пристально смотрел на девушку, стараясь понять, что заставило эту молодую, красивую, богатую горожанку пуститься в подобное предприятие, но по–прежнему ответа не находил.

– Вместе мы совершим великие дела, – мечтательно продолжала она. – Фидель будет нами гордиться так же, как гордился бы Че Гевара, будь он жив… Как жаль, что погиб твой товарищ…

– Действительно, очень жаль, – рассеянно отозвался Малко и допил шампанское.

Таконес растянулся прямо на белом ковре и казался спящим. Рамос и Эль Кура цедили виски, рассказывая друг другу партизанские истории, одна невероятней другой.

У австрийца немного кружилась голова: за последние два дня произошло слишком много событий. Но нужно было продвигаться дальше. Духи Эсперенцы вернули его к реальности, подействовав, как нашатырный спирт на боксера.

– Каков дальнейший план? – спросил он. – Убийство генерала – это, конечно, хорошо, но…

– Я задумала кое–что грандиозное, – взволнованно призналась Эсперенца. – Скоро о нас заговорит весь мир, и мы станем примером для революционеров во всех странах.

Она произнесла это так громко, что Хосе Анджел вздрогнул и бросил на нее быстрый взгляд. Холодные темные глаза наемника показались Малко похожими на змеиные. Австриец в недоумении посмотрел на Эсперенцу, пытаясь угадать, не шутит ли она. Но она была не менее серьезна, чем статуя Симона Боливара – Эль Либертадора, освободителя и кумира Венесуэлы.

– О чем же идет речь?

– Пока я не могу этого сказать. Не потому, что не доверяю, – поспешно добавила она. – Просто я хочу доказать самой себе, что могу организовать большое дело. Дело, которое потрясет весь мир, как потрясла его смерть Кеннеди. Помнишь?

Малко помнил о деле Кеннеди лучше, чем Эсперенца могла предполагать. Расследование этого дела едва не стоило жизни ему самому.

– Это и вся твоя группа? – спросил он.

– О нет! Это самые крутые, те, кому я безгранично доверяю. Вот, например, Хосе. Его приговорили к смерти в Колумбии и в Гватемале. А я смогла раздобыть для него здешний вид на жительство. Он обязан мне жизнью… Но в университете есть еще несколько сотен парней и девушек, которые знают и поддерживают меня. Две недели назад мы организовали демонстрацию и прошли колоннами по Сабана Гранде, раздавая горожанам листовки.

– Демонстрацию? – поразился Малко. – Так значит, полиция о вас знает?

– Конечно, – спокойно проронила Эсперенца. – Но они нам не мешали – благодаря папе.

– Папе?

– Ну да. Мой папа – сенатор и владелец третьего телевизионного канала. Он здесь очень влиятельный человек.

– А он знает о том, чем ты занимаешься?

Эсперенца пожала округлыми плечами:

– Кое–что знает. Но это только забавляет его. Он находит, что у меня сильный характер.

– А о Гомесе?

– Нет. Вот об этом он не знает.

– А о твоем плане?

– Ну что ты! Это будет для него сюрпризом, – Эсперенца поставила бокал, взяла Малко под руку и потянула его к проигрывателю. – Давай послушаем музыку…

* * *

Малко и Эсперенца лежали бок о бок на белом ковре, положив головы на диванную подушку. Девушка в который раз ставила все ту же пластинку с песней о Падре Торресе. «Так и контрреволюционером недолго стать», – подумал австриец.

Отряд народного сопротивления не выдержал натиска шампанского и виски. Таконес Мендоза спал с открытым ртом, лежа на спине и положив руку на пистолет, который никак не гармонировал с обстановкой этой богатой квартиры. Рамос и Эль Кура, допив последнюю бутылку, ушли, держась друг за друга. Хосе Анджел на время тоже был потерян для революции: он спал сидя, прислонившись спиной к стене, а перед ним стояла почти пустая бутылка «Джей энд Би». Только Эсперенца казалась неутомимой. Она поделилась остатками своего шампанского с Малко и подняла бокал:

– За наши успехи!

Малко чувствовал себя порядком усталым: у него слипались глаза, а песня о Падре Торресе окончательно добивала его. Он не выдержал и поднял звукосниматель проигрывателя. Эсперенца, казалось, только этого и ждала, чтобы приблизиться к нему вплотную. Никто из них не произнес ни слова, но между ними словно пробежала электрическая искра. Малко увидел, как под тонкой рубашкой обозначились острые соски ее груди. Губы девушки чуть коснулись его шеи.

– Я пойду, – неуверенно сказал Малко. – Мне нужно поспать.

Эсперенца встала на колени и горячими ладонями взяла его за руку.

– Нет, это опасно. Полиция сейчас арестовывает всех подряд. Из–за Гомеса.

Она встала и потянула Малко за руку. С бледным от бессонницы лицом и воспаленными глазами она казалась сейчас хрупкой и уязвимой.

Эсперенца толкнула блестящую белую дверь, за которой оказалась комната, освещенная двумя огромными серебряными подсвечниками с семью свечами каждый. В комнате не было ни одной картины – лишь огромный календарь с портретом Че Гевары, прикрепленный к стене над большой квадратной кроватью.

– Это моя спальня, – объясняла Эсперенца. – Знаешь, мой отец часто говорит, что я сумасшедшая…

Малко был близок к тому, чтобы разделить это мнение… Эсперенца замерла перед календарем и, склонив голову, погрузилась в благоговейное молчание. Внезапно Малко увидел, как по ее щеке скатилась слезинка.

Девушка взяла руку Малко, с силой сжала ее и повернула к нему лицо, на котором была написана вся мировая скорбь.

– Он погиб, – глухо произнесла она. – И мы даже незнаем, где. На годовщину его смерти мы собрались все вместе и молились всю ночь… – она умолкла и тряхнула головой. – Ладно, не будем об этом сейчас вспоминать.

Эсперенца спокойно сняла блузку и бюстгальтер. Ее грудь казалась слишком большой для такого хрупкого тела. У нее были мальчишеские бедра и тонкие икры; под велюровыми брюками не оказалось никакого белья.

Ее движения были естественными, чуть сдержанными, словно она исполняла торжественный ритуал. Эсперенца встала на колени на кровати, лицом к Малко; длинные волосы почти полностью закрывали ее грудь.

– Иди ко мне.

Малко слишком устал, чтобы сопротивляться. Когда он разделся, Эсперенца собрала свою и его одежду и бросила за дверь, в гостиную.

– Пусть они знают. Ты этого заслуживаешь…

Она привлекла Малко к себе и провела пальцем по его шрамам.

– Ты много воевал, – взволнованно проговорила она. – Как Хосе. Какое счастье, что Фидель прислал тебя…

Она коснулась теплыми губами шрама от ножа, который едва не отправил Малко на тот свет в Бангкоке, дотронулась кончиками пальцев до ямочек от пуль, полученных им в Гонконге… Затем она тесно прижалась к нему, раскрывшись, как благоуханный тропический цветок. Малко вмиг забыл об усталости. Эсперенца царапала ему спину, кусала плечи, изгибалась дугой и в конце концов протяжно застонала, уставившись влюбленными глазами на портрет Че Гевары.

* * *

– Почему ты решила выбрать революцию?

Он долго колебался, прежде чем задать этот вопрос. Разговор мог принять опасный характер. Наступило утро двадцать пятого декабря. Солнце поднялось уже довольно высоко, и день обещал быть очень жарким. Малко казалось, что его голова вот–вот расколется пополам. У него пересохло во рту, исцарапанная спина все время напоминала о себе. Хиппи призывали заниматься любовью, а не войной… Но Эсперенце удалось примирить ястребов и белых голубей: она занималась и любовью, и войной с одинаковым страстным энтузиазмом.

Положив руки на колени, она удовлетворенно, с чувством выполненного долга смотрела на австрийца. Если подобные ночи тоже засчитывались кастровцам в боевой актив, то Эсперенца могла рассчитывать на самые высокие звания… Она пылко поцеловала Малко и сказала:

– Такие мужчины, как ты, не должны жениться. Это просто преступление – сделать счастливой лишь одну–единственную женщину.

– Ты не ответила на мой вопрос, – напомнил Малко.

– Ты мне не доверяешь, верно? Ты приехал с Кубы, чтобы меня проверить. Я знала, что рано или поздно это произойдет. Так знай, что я с детства мечтала служить революции. В то время, когда я еще не слыхала о Че, мне было скучно жить. А теперь я живу. Я хотела присоединиться к его отряду в Боливии, но отец задержал меня в аэропорту. Я дала ему пощечину на глазах у всех… Но когда мне все же удалось сбежать из дому, Че уже не было в живых. И я поклялась продолжать его дело, выполнять его заветы, повсюду вести партизанскую войну и сделать из Венесуэлы второй Вьетнам.

Малко решил опустить ее с заоблачных высот на землю.

– Но твой отряд совсем невелик. А Дигепол[11]– мощная и беспощадная организация…

– Я не боюсь. Я знаю, что меня могут подвергнуть пыткам. Но меня ничто не пугает: через изнасилование я уже прошла. Кстати, именно тогда я и познакомилась с Таконесом. Однажды вечером я имела глупость выйти в магазин за сигаретами. Рядом появились четверо уголовников. Они втащили меня в машину, привезли на какую–то заброшенную ферму и по очереди изнасиловали, заставляя делать все, что приходило им в голову. Я думала, что сойду с ума. Я так кричала, что, казалось, больше никогда не смогу говорить. Таконес Мендоза появился в тот момент, когда двое из них спорили, чья теперь очередь. Помню все, как сейчас: Мендоза не сказал ни слова, просто вытащил пистолет, начал стрелять и ранил двоих. Остальные убежали. Тогда он добил раненых рукояткой пистолета, потому что у него кончились патроны. Мендоза увез меня к себе, в старую лачугу с соломенными тюфяками вместо кроватей. Я заснула. Он ко мне не притронулся. На следующий день я предложила ему деньги, но Мендоза отказался, сказал, что ненавидит несправедливость, поэтому и вмешался. Мы подружились…

– И никто не стал расследовать это преступление? – удивленно спросил Малко.

Эсперенца небрежно отмахнулась:

– Полиции до бедняков нет никакого дела. К тому же мой отец все равно замял бы эту историю… Я официально приняла Таконеса к себе на работу в качестве водителя, чтобы он имел постоянный источник дохода.

Малко решил вернуться к основной теме разговора.

– И все же, как бы ни были тебе верны эти люди, вас всего лишь жалкая горстка. Взять, например, Дугласа Браво: стоит его отряду спуститься с гор Фалькона, и он пропал. Здесь, в Каракасе, вам не удастся предпринять ничего серьезного.

На губах девушки заиграла лукавая улыбка.

– Значит, ты все–таки хочешь меня испытать, Эльдорадо? Ну хорошо… Чтобы ты понял, на что мы способны, я даже не попрошу твоей помощи в выполнении нашего плана.

– Какого плана?

Эсперенца колебалась, раздумывая, не слишком ли далеко зашла. Но она так гордилась своей идеей, что больше не могла скрывать ее.

– Только никому не говори! Через десять дней сюда приезжает вице–президент Соединенных Штатов. Мы его убьем.

Малко решил, что ослышался. Эта молодая художница–революционерка в рождественский праздник замышляла политическое убийство с таким спокойствием, словно готовилась испечь праздничный пирог…

– А полиция, телохранители? – возразил он. – Ты представляешь, какая у него будет охрана?

– Ли Освальд был один, – тихо заметила Эсперенца. – Но ему удалось поразить мир. Подумай, что будет означать смерть этого человека! Как воспрянут духом все, кто борется против американского империализма!..

Малко с изумлением понял, что она говорит серьезно. И ужаснулся: что, если бы Орландо Леаль Гомес не застрелил двух ни в чем не повинных детей, а он не решился бы выстрелить в Гомеса? Когда Эсперенца и ее компания убили бы его, Малко… А пока американцы готовили бы нового агента, произошла бы катастрофа.

Девушка встала и с удовольствием потянулась.

– Спи, Эльдорадо. Ты, наверное, очень устал. А я пойду рисовать.

И она выскользнула из комнаты, оставив Малко наедине с огромным портретом Че Гевары.

Глава 6

Малко с тяжелой головой опустился на кожаное сиденье «бентли». Он проспал всего два часа и проснулся внезапно, словно от толчка. Эсперенца, совершенно обнаженная, стоя посреди комнаты, яростно размазывала краску по холсту. Таконес и Хосе Анджел куда–то исчезли.

Девушка настояла на том, чтобы отвезти Малко в город. Увидев на углу открытую закусочную, он попросил ее остановить машину. Эсперенца затормозила и подставила ему губы. Было всего семь часов утра. От усталости и пережитых волнений у Малко темнело в глазах. Ему не терпелось сообщить кому следует о своих открытиях.

– Счастливого Рождества, – прошептала Эсперенца.

– Я тебе желаю того же.

– Я счастлива, что ты приехал сражаться в наших рядах, – пылко произнесла она напоследок.

Малко вышел из машины, посмотрел ей вслед, и как только «бентли» скрылся в туннеле, двинулся дальше. До отеля «Таманако» было около пятисот метров. В номере 888 австрийцу предстояло встретиться с Ральфом Плерфуа, представителем ЦРУ в Венесуэле. Но прежде Малко хотел принять горячую ванну и хоть немного отдохнуть.

А еще – постараться забыть о том, как Орландо Леаль Гомес, протянув руки, умолял его о пощаде…

* * *

Ральф Плерфуа словно сошел с рекламной страницы «Плейбоя» – рубашка безупречно выглажена, на красном пуловере – ни пылинки, черные туфли начищены до зеркального блеска. Высокий, стройный, подвижный, он олицетворял новое поколение сотрудников ЦРУ, набранных прямо из университетских общежитии. На его идеально правильном лице никогда не отражались никакие эмоции, словно это было не лицо, а деревянная маска. Но Малко удивляли глаза американца – мягкие и выразительные. А ведь в Ральфе Плерфуа было не больше чувствительности, чем в электрической кухонной плите. Он уже без малейших колебаний отправил на смерть десятки людей.

Ральф слушал Малко, сидя в кресле и внимательно разглядывая коротко подстриженные ногти. Когда австриец в своем рассказе добрался до убийства, Плерфуа мягко прервал его:

– Другие свидетели были?

– Нет.

Американец удовлетворенно кивнул. Впрочем, его интересовала не столько участь агента, сколько сам результат операции. Что же касается убийства генерала Гомеса, то Плерфуа, похоже, считал, что венесуэльцы не обидятся на Малко за подобную шалость. Поскольку девяносто пять процентов венесуэльских офицеров проходили обучение в США, Центральное разведывательное управление пользовалось здесь довольно сильным влиянием. Без его ведома не проходило ни одно крупное армейское мероприятие. Русские давно отказались от мысли утереть нос американцам в этой стране. Оставались только кубинцы…

Хотя Малко позвонил Плерфуа в восемь утра, да еще в Рождество, тот ничуть не возмутился. Через час американец был уже у Малко, свежевыбритый и ничуть не взволнованный. Когда австриец закончил свей рассказ, он снизошел до одобрительного кивка.

– Браво! Пока что стандартная процедура проходит без осложнений, за исключением случая с Гомесом, хотя этот случай нам тоже на руку – теперь они вам доверяют. Мы сможем выяснить их структуру и проследить связи с партизанами Фалькона. Это большое дело. Очень большое дело, – повторил Плерфуа.

Его голос слегка дрожал от возбуждения: по натуре он был охотником. Официально Плерфуа занимал в Каракасе должность культурного атташе посольства и жил на просторной вилле в восстановленном после землетрясения квартале Альта–Лома, на восточной окраине города.

В действительности же он являлся одним из лучших специалистов ЦРУ по вопросам борьбы с повстанческими группировками. Никого не предупреждая, он часто уезжал в загадочные командировки – как правило, в район Сайгона.

Он встал и похрустел суставами пальцев.

– Что ж, продолжайте в том же духе. Со мной старайтесь связываться пореже. Мало ли что… Малейшая неосторожность – и… Вот когда узнаете все фамилии и адреса – перейдем к действию.

В группе Малко больше всего тревожили двое: Таконес Мендоза и Хосе Анджел. Эти двое ему по–прежнему не доверяли. В случае его провала они будут беспощадны. Оба принадлежали к породе искателей приключений, которые бороздят Южную и Центральную Америку, не пропуская ни одной заварухи, и в конце концов приобретают шестое чувство, предупреждающее об опасности.

Ральф Плерфуа встал, собираясь уходить. Малко посмотрел в зеркало, и в нем отразилось осунувшееся лицо с покрасневшими глазами. Плерфуа раздражал его своим высокомерием, и Малко решил приберечь главный козырь напоследок.

– Да, совсем забыл, – будто спохватился он. – Они собираются убить вице–президента США во время его визита в Венесуэлу.

– Что?!

По мере того как Малко рассказывал о подробностях, лицо Плерфуа вытягивалось все сильнее.

– Но это же… Это… – едва выдавил он. – Нет, я немедленно позвоню в полицию, чтобы она обезвредила этих людей.

– Ни в коем случае! Во–первых, пока это всего лишь слова, а во–вторых, у Эсперенцы есть могущественные покровители. Нужно просто установить за ними наблюдение, и когда я узнаю, как именно они собираются действовать, вот когда мы их и схватим, Ведь, кажется, так проходит стандартная процедура?

Плерфуа растерянно посмотрел на него.

– Да, пожалуй… Но я надеюсь, что вы уверены в своих силах. Не забывайте, какая на мне лежит ответственность…

– Все может решиться в самый последний момент, – добил его Малко. – Скорее всего, нам придется импровизировать, отказавшись от стандартной процедуры.

Американец уныло поплелся к двери, и Малко почувствовал тайное злорадство оттого, что праздник испорчен не только у него, но и у этого самонадеянного бюрократа.

– Счастливого Рождества! – лицемерно произнес он.

Ральф Плерфуа, не ответив, хлопнул дверью, что явно не соответствовало его манерам.

Только сейчас Малко увидел лежащую на столе телеграмму, пришедшую в посольство на его имя. Видимо, американец был так потрясен услышанным, что забыл о ней упомянуть.

Малко нетерпеливо развернул листок и грязно выругался. Короткий текст, подписанный Кризантемом, гласил: «Крыша правого крыла рухнула результате бури».

Австриец злобно скомкал желтую бумагу. Новая кровля обойдется ему не меньше чем в пятнадцать тысяч долларов. Замок был настоящей бездонной бочкой. А он–то надеялся, что крыша продержится хотя бы до весны… И все из–за проклятого ЦРУ! Если бы он остался в Лицене, то позаботился бы, чтобы снег убрали и крыша, возможно, осталась бы невредимой… А Хризантем, видно, не догадался.

Обычно Малко повсюду возил с собой большую панорамную фотографию замка. На этот раз она осталась на Барбадосе вместе с вещами, которые он отдал Ральфу Плерфуа. Австрийцу ее сильно недоставало.

Правда, прилегающий к замку парк был не больше детской площадки: остальная территория парка после войны отошла к Венгрии. Замок был единственной причиной, заставлявшей Малко работать на ЦРУ. Если Господь сохранит ему жизнь, он когда–нибудь поселится в родных стенах и спокойно проведет в них оставшиеся годы…

А на сегодняшний день он успел лишь превратиться в кастровца и убийцу…

Глава 7

Держа Малко за руку, Эсперенца подвела его к молчаливой брюнетке, сидевшей на белом ковре в окружении остальных членов группы. На женщине было строгое серое платье с широким поясом.

– Знакомься, Эльдорадо: это Мерседес Вега. Она служит примером для всех наших товарищей.

Мерседес протянула Малко руку. Ее рукопожатие было энергичным и твердым, как у мужчины. В темных глазах ничего невозможно было прочесть.

– Добро пожаловать, – сказала она негромким низким голосом. – Эсперенца рассказывала мне о вас. Мы рады принять в наши ряды нового борца за свободу.

Малко поблагодарил. У него было такое ощущение, что Мерседес произнесла давно заученные фразы. Он сел, и Эсперенца принесла ему стакан пепси. Таконес Мендоза сидел напротив него и по своему обыкновению покусывал ногти. Эль Кура перекладывал в углу пачки листовок; Хосе Анджел рассеянно смотрел в потолок. Хмурый здоровяк Рамос курил сигарету, стоя у двери.

– Бобби не смог прийти, – объявила Эсперенца. – У него очень ревнивая жена, она постоянно за ним следит. Того и гляди, провалит операцию…

Таконес что–то пробормотал насчет мартовских кошек, но никто его не поддержал.

Мерседес явно отличалась от всех остальных. Малко чувствовал, как ее проницательные глаза изучают и оценивают его, словно насекомое под микроскопом. Она определенно не была папенькиной дочкой, играющей в революцию.

Малко испытывал одновременно и удовлетворение, и горечь. Да, первая часть операции удалась: его приняли за настоящего посланца Кубы, за человека, приехавшего вдохнуть новую жизнь в Отряд народного сопротивления. Но для этого ему пришлось убить человека.

Эсперенца подняла свой стакан с пепси:

– Вива Гевара!

Все сдержанно приложились к напитку империалистов. Видимо, спиртное – особенно ромовый коктейль «Свободная Куба» – употреблялось в этом кругу только по случаю больших торжеств: убийств или массовых беспорядков.

Опустошив стакан, Эсперенца с ходу объявила:

– Чтобы доказать Фиделю нашу решимость, группа должна провести ряд активных операций с целью оказать психическое давление на общественность и вызвать стихийное пробуждение народного самосознания. Первая операция была проведена вчера. Это была ликвидация генерала Орландо Леаля Гомеса нашим новым товарищем Эльдорадо.

Хосе Анджел с отсутствующим видом все еще разглядывал потолок.

– Следующей операцией явится физическое уничтожение вице–президента США, который прибывает к нам с визитом на следующей неделе.

Эсперенца умолкла. Молчали и все остальные.

– Не лучше ли сначала подготовить население с помощью листовок? – зазвучал наконец спокойный голос Мерседес. – Люди еще не готовы к массовым выступлениям. Мы не извлечем из этого убийства никакой пользы, к тому же за нами сразу начнет охотиться полиция. Думаю, лучше ограничиться похищением.

Она говорила голосом убежденного профессионала. Но Эсперенца горячо запротестовала:

– Нам нужно напомнить о себе! Наши листовки уже никто не читает… А похищение еще опаснее убийства. Когда нас наверняка схватят.

Мерседес не стала настаивать. Мужчины по–прежнему молчали.

– Я буду держать вас в курсе, – подытожила Эсперенца. – Собрание окончено.

И она вернулась к своей неоконченной картине. Мерседес подошла к Малко:

– Расскажите мне о Кубе…

К счастью, Малко хорошо выучил свой урок. Мерседес слушала не перебивая, лишь изредка бросая на него задумчивые взгляды.

– До чего же интересно послушать человека, который только что оттуда… – мечтательно произнесла она. – Но здесь тоже идет непримиримая борьба. Американцы творят, что хотят, а народ терпит огромные лишения… Кстати, если вам понадобится помощь, звоните. Вот мой телефон.

Малко запомнил номер, гадая, носит ли это приглашение исключительно деловой характер. Мерседес подобрала сумочку и направилась к двери. Мужчины тоже потянулись к выходу.

Когда они остались одни, Эсперенца подошла к Малко и обняла его.

– Что ты скажешь о Мерседес?

– Незаурядная личность, – осторожно ответил Малко.

– Именно она приобщила меня к революции, – сказала Эсперенца. – В то время я была богатой бездельницей, лишенной всякого политического сознания…

Малко про себя подумал, что превращение богатой бездельницы в истеричную фанатичку – не такое уж большое достижение.

– А где ты с ней познакомилась?

– На художественной выставке. К тому времени я уже была о ней наслышана. Она состояла в Венесуэльской компартии, и ее несколько раз арестовывал Дигепол. Она посмотрела мои картины и сказала, что они никуда не годятся. Чтобы ей угодить, я сожгла их, а деньги, вырученные за прошлую выставку, решила отдать бедным соотечественникам. Но Мерседес сказала, что существует и другой способ помочь им… Как раз в это время погиб Че Гевара. Я проплакала несколько ночей…

Эсперенца умолкла и поставила на проигрыватель пластинку. Малко едва не заскрипел зубами, услышав все ту же песню о Падре Торресе… Девушка выключила в комнате свет, оставив гореть лишь зеленый ночник, и легла на ковер.

– Иди сюда, – прошептала она. Австриец растянулся на ковре, положив голову на пачку листовок. Эсперенца молчала.

– Как ты собираешься действовать, когда приедет вице–президент? – спросил Малко.

– Не скажу, – ответила она. – Я хочу самостоятельно провести эту операцию.

Малко не стал допытываться. Возможно, выведать секрет Эсперенцы ему поможет Мерседес…

* * *

Мерседес ждала автобус на углу улицы Авила. При виде ее стройной фигуры многие автомобилисты притормаживали и призывно махали ей рукой, несмотря на се суровое лицо.

У нее не было постоянного мужчины. Иногда Мерседес позволяла какому–нибудь незнакомцу посадить ее в машину, отвезти за город, где она отдавалась его неласковым, эгоистичным объятиям, испытывая при этом какое–то мазохистское удовлетворение…

Наконец подошел автобус. Мерседес уже опаздывала. Через двадцать минут она вошла в «Кокорико», маленький тихий бар на бульваре Сегундо, неподалеку от проспекта Авраама Линкольна. Человек, с которым она должна была встретиться, не значился ни в одном полицейском протоколе и считался ее любовником. Всякий раз он противно тискал ее в маленьких кабинках бара, специально предназначенных для романтических свиданий. Она знала его под именем Пако.

В своем светлом полотняном костюме Пако ничем не отличался от простых городских служащих, сидящих в кабинете за шестьсот «болос» в месяц. У него было стандартное, ничем не примечательное лицо. Однако он являлся одним из лучших латиноамериканских стратегов невидимой войны. Никто не знал ни его национальности, ни настоящего имени. Он говорил по–испански с заметным мексиканским акцентом. Мерседес приходилось проводить с ним ночь, но это не доставляло ей удовольствия: он занимался любовью рассеянно и лениво. Точно так же он ел и пил. Пако производил впечатление не человека, а человекоподобного существа, не нуждавшегося ни в еде, ни в любви. Временами она была почти уверена, что так оно и есть: ведь он провел многие месяцы в лесах Колумбии и Боливии в составе партизанских отрядов, прошел через тюрьмы и пытки…

Пако полностью доверял Мерседес и поэтому поручил ей собрать воедино разрозненные остатки кастровской организации, работавшей в Венесуэле, и если не руководить ими, то хотя бы осуществлять постоянный контроль за их действиями. Каждую неделю она представляла ему подробный отчет.

Пако не притронулся к своему пиву.

– Ты опоздала, – заметил он, заказав ей пепси–колу.

– Собрание затянулось, – ответила она. – Есть новости.

Стараясь припомнить все детали, она рассказала о появлении Малко в группе и об убийстве Орландо Леаля Гомеса. Пако покачал головой:

– Они с ума сошли!..

Увидев приближающегося официанта, он замолчал и положил руку на бедро Мерседес. Когда официант удалился, женщина рассказала Пако о готовящемся покушении на вице–президента.

– Они могут все испортить… – сердито прошипел он. – Дигепол во всем обвинит нас. Там ни за что не поверят, что эта кучка сумасшедших действовала по своей инициативе. Нужно им помешать…

Их взгляды встретились. Оба прекрасно понимали, что следует предпринять. Мерседес была знакома с одним из руководителей Дигепола… Конечно, доносить на товарищей некрасиво, но дело партии превыше всего.

– Скорее всего, это бесполезная затея, – заметила Мерседес. – Отец в два счета освободит девчонку. Тем более что пока ее вообще не в чем упрекнуть. На месте убийства генерала ее не было. Нужно придумать что–нибудь другое.

Пако с минуту раздумывал.

– Что за человек этот чех?

– Не знаю. Постараюсь узнать о нем побольше. Пока известно только то, что Гомеса застрелил именно он.

– Как–то странно его забросили…

– Почему же? – пожала плечами Мерседес. – Ты же знаешь Фиделя. Он всерьез думает, что завоюет всю Южную Америку, как Запата завоевал Мексику.

– Вот что, – сказал вдруг Пако. – Похоже, остальные пока что не слишком доверяют этому парню…

– Может и так…

– Попробуем использовать это обстоятельство, – продолжал Пако, рассеянно поглаживая бедро Мерседес. – Если не получится, придумаем что–нибудь другое… Знаешь Фернандо Гутьерреса? Он не сможет нам отказать…

Через полчаса Мерседес в одиночестве вышла из бара. В целом судьба Отряда народного сопротивления была решена.

Глава 8

На Эсперенце было длинное узкое платье из белого шелка, обтягивающее ее тело подобно перчатке. Но большинство девушек, сидевших за столиками в «Дольче Вита», оставались верны мини–юбкам и смело выдерживали нескромные взгляды мужчин.

Они давно уже игнорировали традиционные латиноамериканские табу. «Дольче Вита» была едва ли не самой популярной в Каракасе дискотекой. Расположенная в подвале универмага на бульваре Чакаито, она каждый вечер собирала всю столичную «золотую молодежь».

В окружении гипсовых античных статуй, в матовом свете фонарей, под звуки румбы и фламенко здесь можно было вести себя как угодно, с одним лишь условием – почаще заказывать выпивку.

Малко в тщательно отутюженном синем костюме из альпака сидел за одним столиком с Эсперенцей около танцплощадки. Она приехала за ним в ресторан Бобби на своем «бентли», накрашенная до кончиков пальцев. В ее ушах красовались такие рубиновые серьги, которые могли бы довести до обморока всех революционерок Отряда народного сопротивления.

– Я посвятила тебе свою новую картину, – призналась она Малко. – Скоро покажу.

Они танцевали медленный танец. Гибкая девушка прижималась к нему изо всех сил. Заметив, что он выглядит рассеянным, она спросила:

– О чем ты думаешь, Эльдорадо? Знаешь, если ты надолго останешься в Каракасе, то, наверное, станешь моим идеалом. Ты такой же, как Че: дерзкий и мужественный…

Она говорила так искренне, что Малко на мгновение захотелось во всем ей признаться. Его провокационная миссия нравилась ему все меньше и меньше. Если бы не угроза, нависшая над вице–президентом, он сел бы в самолет и вернулся в Австрию, предоставив Ральфу Плерфуа разбираться с кастровцами самому…

– Интересно, что станет с заведениями наподобие этого, когда революция победит? – спросил он.

Она на секунду отстранилась и удивленно посмотрела на него.

– Как что? Люди по–прежнему будут танцевать. В этом нет ничего плохого…

– А вот на Кубе людям у же не до танцев – слишком печальна тамошняя жизнь.

– Но это же очень бедная страна! – горячо возразила Эсперенца. – А у нас есть нефть. Здесь все будут богаты и счастливы…

– Ты действительно считаешь, что убивать вице–президента обязательно? – прошептал ей на ухо Малко. – Может быть, он не такой уж плохой человек.

Тонкими пальцами Эсперенца погладила его по щеке.

– Ты слишком сентиментален, Эльдорадо! Даже будучи неплохим человеком, он олицетворяет ненавистный режим, который мы обязаны уничтожить. А значит, он должен умереть. Если понадобится, я убью его своими руками.

Музыка смолкла, и они вернулись за столик. Эсперенца казалась счастливой и беззаботной. Она поцеловала Малко и сказала:

– Сегодня вечером нам с тобой можно на часок забыть о революции. Ты покинул свою страну, чтобы прийти нам на помощь. И я хочу отдать тебе все, что у меня есть, хочу сделать тебя счастливым. Может быть, когда–нибудь здесь, рядом с памятником Симону Боливару, будет стоять и твой…

– Ты мне и так уже многое дала, – галантно сказал Малко.

– Я всегда буду в твоем распоряжении! – страстно произнесла Эсперенца. – И днем, и ночью…

Рядом послышалось учтивое покашливание. К ним склонился официант в красном жилете:

– Сеньорита Эсперенца Корозо?

– Да, это я.

– Вашу машину только что пытались угнать. У вас ведь серый «бентли», верно? Полиция просит вас посмотреть, все ли на месте.

Девушка с извиняющимся видом улыбнулась Малко и пошла за официантом. Малко погрузился в размышления, машинально вертя в руках стакан «Джей энд Би». Как же отговорить Эсперенцу от жестокого замысла? Ее поведение следовало бы изучать не агентам ЦРУ, а врачам неврологического диспансера. Малко с презрением подумал о бюрократах из Вашингтона, тщательно собирающих в толстые папки информацию об Отряде народного сопротивления.

Чтобы разогнать мрачные мысли, он посмотрел вокруг. Почти все пары увлеченно предавались откровенному флирту. Местные девушки были красивы, хотя, явно злоупотребляли косметикой. Повальное европейское увлечение колготами еще не докатилось до этих отдаленных мест, и под ультракороткими платьицами нередко мелькали подвязки, достойные борделей минувшего века.

Эсперенца все не появлялась. Скорее от скуки, чем от беспокойства; Малко решил выйти на стоянку.

Он сразу же увидел «бентли», стоящий на прежнем месте. Вокруг никого не было. Малко обошел стоянку кругом, но обнаружил лишь парочку влюбленных, целующуюся в черном «мустанге».

У въезда на стоянку на складном стуле сидел полицейский в форме. Малко спросил, не он ли занимался угоном машины. Полицейский удивленно вытаращил глаза: никакого угона в этот вечер не было.

Они вместе подошли к «бентли» и попытались открыть дверцы. Все они оказались запертыми. Полицейский начал поглядывать на Малко с явным подозрением. Австриец описал ему внешность девушки и ее одежду, но полицейский лишь пожал плечами и снова уселся на свой стул.

Малко вернулся в дискотеку и порылся в сумочке Эсперенцы, которая по–прежнему висела на стуле. Ключи от машины оказались внутри.

Малко сел и попытался подвести итог. Вывод был ясен: Эсперенцу похитили. Но кто мог это сделать? Малко тут же подумал о Ральфе Плерфуа. Напуганный рассказом австрийца, тот действительно мог принять подобное решение.

Малко бросился к телефону и набрал номер американца. Ответа не последовало. Тогда Малко подозвал официанта, расплатился и, вынимая на ходу ключи, направился к осиротевшей машине Эсперенцы.

* * *

В тот момент, когда он открывал дверцу, за его спиной неожиданно раздался голос:

– Сеньор…

Малко обернулся. В тени бетонной колонны стоял оборванец с протянутой рукой. Это был один из многих сотен нищих, разделявшихся в Каракасе в несколько организованных групп, которые нередко калечили детей, выкалывая им глаза, и просили милостыню, рассчитывая на сострадание прохожих.

Малко уже садился в «бентли», но оборванец подошел ближе и пробормотал:

– Сеньор, посмотрите, что я нашел.

В его грязной руке что–то блестело. Малко присмотрелся, и у него екнуло сердце. Это была серьга Эсперенцы.

Он потянулся к ней, но нищий тут же спрятал руку за спину. Вблизи он выглядел еще отвратительнее. Его щеки поросли редкой нечесаной бородой, на левом глазу красовалось жутковатое бельмо.

– Где вы это нашли? – спросил Малко.

Нищий хитро покачал головой:

– Сеньор, я бедный человек. А вещь, похоже, стоит недешево…

Малко порылся в карманах.

– Сколько?

– Тысячу «болос»…

– Послушайте, – сказал Малко, сурово глядя на бессовестного вымогателя. – Я дам вам все двести, но только если вы расскажете, кто похитил эту девушку, и как все это произошло.

– Маловато… – жалобно протянул нищий. – Давайте пятьсот.

Малко сделал вид, что садится в машину. Нищий быстро схватил его за рукав:

– Хорошо, хорошо, сеньор, я согласен на двести…

– Сначала отдайте серьгу.

Оборванец повиновался, а затем тихо заговорил:

– Их было двое. Когда она пришла, один схватил ее за руки, а другой уколол длинной иглой. Потом они уехали на большой машине.

– Все?

– Все.

Малко достал две купюры по сто боливаров, но расставаться с ними не спешил. Увидев деньги, нищий протянул руку и быстро добавил:

– Это люди Фернандо Гутьерреса. Я не знаю, как их зовут.

Он буквально вырвал купюры из рук Малко. Австриец схватил его за грязный рукав:

– Кто такой Гутьеррес?

Получив деньги, нищий явно торопился уйти.

– Скоро узнаете, – усмехнулся он. Малко схватил его за плечи и прижал к бетонному столбу, отвернувшись от зловонного дыхания.

– Кто такой Гутьеррес? – повторил австриец. – Где он живет? Отвечай, не то отберу деньги.

Оборванец был намного слабее его. Он еще немного поюлил и сдался:

– Спросите у Энрико–француза. Он тут всех знает.

– Где его найти?

– В каком–нибудь баре на Сабана Гранде. В такое время он всегда играет в карты. Да отпустите вы меня!

Малко разжал руки, и оборванец исчез в темноте. Австриец тотчас же сел в «бентли» и выехал со стоянки. Прежде всего следовало предупредить Ральфа Плерфуа и проверить, причастен ли тот к похищению. Малко развернул карту Каракаса и начал искать на ней улицу, где располагалась вилла американца.

* * *

Не дождавшись ответа на звонок, Малко застучал кулаком в ворота. Во дворе залаяла собака. На посыпанной гравием дорожке послышались шаги, и недовольный заспанный голос спросил: «Кто там?».

– Мне нужен сеньор Плерфуа, – крикнул Малко. – У меня срочное дело!

Голос проворчал, что хозяина нет и что в такое время будить людей не годится, затем шаги стали удаляться. Собака тоже умолкла, и Малко остался стоять у закрытых ворот. Пока он не узнает, замешан ли Ральф в похищении, что–либо предпринимать бессмысленно. Оставалось одно: ждать.

Малко вернулся в машину и включил приемник.

Около трех часов ночи он услышал звук мотора. Малко тут же включил фары, чтобы Плерфуа не подумал, что ему устроили засаду. Через минуту из–за поворота выехал «мерседес–230» и остановился напротив ворот. Малко дважды мигнул фарами, вышел на дорогу и медленно направился к «мерседесу», различив внутри две человеческие фигуры. Он обошел машину со стороны водителя. Узнав его, американец распахнул свою дверцу. В руке он держал короткоствольный пистолет «беретта». Рядом с ним Малко увидел очаровательную девушку, чье лицо было наполовину скрыто длинными волосами.

– В чем дело?

– Есть новости, – сказал Малко.

Американец убрал пистолет, и они отошли к «бентли». Малко вкратце рассказал ему об исчезновении Эсперенцы. Ральф тут же прервал его:

– Вы с ума сошли! Я здесь ни при чем. Это целиком ваше дело…

Он казался вне себя от злости.

– Если вы здесь ни при чем, – сказал Малко, – значит, нам грозят серьезные неприятности. Вы знаете, кто такой Фернандо Гутьеррес?

– Гутьеррес? – переспросил Плерфуа. – Ну, иногда этот человек работает на нас. А вообще–то он информатор Дигепола. Убийца и контрабандист.

– Но зачем ему было похищать Эсперенцу? Плерфуа уже направлялся к своему «мерседесу».

– Может быть, это происки Дигепола, который не решается арестовать девчонку официальным путем из–за ее влиятельного отца.

– Но я должен что–то предпринять! Иначе они будут подозревать меня!

– Мне вмешиваться нельзя, – быстро открестился Плерфуа. – Иначе завтра весь город узнает, кто вы такой. Попробуйте отыскать этого самого Энрико–француза. Скажите ему, что у вас есть товар для Гутьерреса. Например, кокаин. Он главный поставщик всех притонов Каракаса… А завтра я попробую осторожно выведать что–нибудь еще.

Глава 9

Фернандо Гутьеррес громко рыгнул и энергично поковырял мизинцем в левом ухе. Ему сразу же показалось, что он стал лучше слышать милые его сердцу звуки. Трое гитаристов, которых он специально пригласил из Мексики, пели оду в его честь:

«Пепе Гутьеррес – самый красивый мужчина во всех Кордильерах. Пепе Гутьеррес могуч как бык и может ублажить тысячу женщин подряд. Пепе Гутьеррес – сама доброта, он лучший друг всех бедных и обездоленных…».

Эта последняя строчка нравилась Гутьерресу больше всего. Он умиленно шмыгнул носом, и на его плоском бесформенном лице отразилось несказанное блаженство.

Между тем слова песни, позаимствованные из древних хвалебных песнопений в честь вождей инка, были в применении к нему бессовестной ложью: Фернандо Гутьеррес являлся самым отъявленным негодяем, какого можно было найти между Огненной землей и Панамским каналом.

Платный осведомитель, убийца, торговец наркотиками, детьми, всем тем, что можно было продать и купить, он больше всего на свете любил подобные вечера. Гутьеррес сидел в кресле из «железного дерева», специально сконструированном в расчете на его громадный вес, в окружении трех музыкантов и четырех проституток, деливших с ним чудовищно обильный ужин.

Одна из проституток скользнула под стол, присела на подушку у ног толстяка и принялась разыскивать в огромных складках жира наиболее чувствительное место. Пепе Гутьеррес зажмурился от удовольствия: эти девчонки свое дело знают… В сочетании с хвалебной песней это доставляло ему несказанное наслаждение.

Он щелкнул пальцами, приказывая музыкантам начинать сначала, и от этого движения заколыхалась вся его двухсоткилограммовая туша. Огромной толщины слой жира спускался по его телу от тройного подбородка до самых щиколоток. Его грудь заставила бы побледнеть от зависти Софи Лорен, а в животе без труда уместилась бы тройня. На заплывшем жиром лице блестели маленькие злобные глазки. Чтобы закрыть их, Гутьерресу не требовалось шевелить веками: достаточно было перестать сопротивляться силе тяжести.

Девушка, ласкавшая его, наконец нашла то, что искала. Она с отвращением принялась за дело. Каждая из них зарабатывала за сеанс по сто «болос».

Музыканты приблизились вплотную и пели у него над самым ухом. Гутьеррес блаженно откинулся на спинку кресла. Вот это жизнь!

Внезапно дверь комнаты открылась. Пепе Гутьеррес побагровел от гнева, схватил со стола жареную индейку и швырнул ее в потолок, на котором от нее осталось большое жирное пятно.

– Что вам надо?!

В дверях показались два телохранителя в полосатых костюмах с автоматами в руках. Между ними проскользнул тщедушный человечек с крысиным лицом. На нем была огромная черная шляпа, делавшая его похожим на гриб. Обойдя стол, он приблизился к Гутьерресу.

– Девчонка у нас, – прошептал пришедший. Гнев толстяка мгновенно исчез. Его свиные глазки заблестели от радостного нетерпения.

– Давай ее сюда, – приказал Гутьеррес и оттолкнул коленом проститутку, которая по–прежнему добросовестно трудилась под столом.

Человек с крысиным лицом вышел и вскоре вернулся со здоровенным громилой. Вдвоем они несли бесчувственную Эсперенцу.

– Разденьте ее и положите на стол, – велел Гутьеррес. – Эй вы, чего замолчали? – рявкнул он на музыкантов. – Играйте, играйте!

Через минуту обнаженная Эсперенца лежала на столе, а двое подручных вместе с проститутками нехотя отошли в дальний угол комнаты.

Пепе Гутьеррес пристально смотрел на великолепное тело девушки. Он ощутил внезапный прилив желания, который, впрочем, почти сразу же угас: это не для него. Он никогда не сможет овладеть ею, даже если девушку будут держать четыре телохранителя. Врач категорически запретил ему физическое напряжение, угрожавшее немедленным инфарктом. Гутьерресу нелегко было даже пересаживаться из одного кресла в другое…

На мгновение он пожалел о том, что так толст и неуклюж. И зачем он так много ест?.. Но страсть к чревоугодию была сильнее его, он ничего не мог с собой поделать.

– Пододвиньте ее, – приказал он.

Подручные поспешно выполнили приказ. Гутьеррес, довольно урча, принялся мять пальцами упругую грудь девушки. Эсперенца открыла глаза, но тут же в ужасе зажмурилась и попыталась отползти от него подальше. Но Гутьеррес другой рукой крепко вцепился в ее бедро и не давал девушке возможности даже шевельнуться.

– Куда же ты, крошка? – прохрипел он. – Разве ты не рада познакомиться со стариной Пеле?

Черные глаза Эсперенцы сверкнули злобой, и она плюнула на него.

– Мой отец вас убьет!

Пепе еще сильнее стиснул ее бедро и наклонился к ней.

– Никто меня не убьет, крошка. Я слишком силен и слишком много знаю. И прежде чем тебя отпустить, я отучу твой прелестный ротик говорить глупости и научу его кое–чему другому.

Эсперенца скрипнула зубами от бешенства и попыталась его укусить.

– Отпустите сейчас же! Иначе вы об этом пожалеете! Зачем вы меня похитили?

Пепе Гутьеррес молча ухмыльнулся в ответ. Он только что понял, что не сможет выполнить обещание, которое дал Мерседес: отпустить Эсперенцу через несколько дней целой и невредимой. Если девушка останется у него на все время визита вице–президента, она не успокоится, пока не отомстит. Значит, живой ее отпускать никак нельзя. Так что главное теперь, решил Гутьеррес, – извлечь из ее пребывания на вилле как можно больше удовольствия для себя.

Он действительно являлся одним из самых могущественных людей в Каракасе и уже много лет подряд работал на Дигепол. Когда возникала необходимость тайно допросить противника режима, это часто делалось на вилле у Гутьерреса. Именно он возглавлял Черную кобру – тайную организацию, которая уже уничтожила после зверских пыток не один десяток коммунистических вожаков. Своей жестокостью Гутьеррес прославился на всю страну. Он приобрел соответствующий опыт в те годы, когда являлся шефом тайной полиции Трухильо – диктатора Доминиканской республики.

Фернандо Гутьеррес никогда не покидал пределов своей виллы. Это была настоящая крепость, к которой вела узкая горная дорога. С одной стороны виллу защищали скалы, с остальных – толстая металлическая ограда, натренированные собаки и уверенные в своей безнаказанности «гориллы» — телохранители.

Он согласился выполнить просьбу Мерседес, зная, что коммунистическая партия вот–вот приобретет легальный статус, а значит, станет союзником правительства. Что же касается тех коммунистов, которые лежали в земле в окрестностях его виллы – им просто не повезло… Как не повезло и Эсперенце…

Гутьеррес хлопнул ладонью по столу и крикнул, заглушая музыкантов:

– Родригес!

Человек с крысиным лицом поспешно подбежал к нему.

– Отнесите девчонку вниз. В «холодильник».

Родригес услужливо поклонился. Вместе с громилой они унесли Эсперенцу. Родригес открыл металлическую дверь, ведущую в подвал, оборудованный под камеру пыток. Эсперенца побледнела от доносившегося снизу тошнотворного запаха.

На полу первой комнаты лежали двое мужчин, связанные по рукам и ногам. Один из них был при смерти и тихо стонал. Его лицо представляло собой сплошную кровоточащую рану. Другой был раздет до пояса. На его животе и груди виднелись ожоги от сигарет.

– Видишь? – сказал Родригес Эсперенце. – Эти двое украли наш товар, продали его в Маракайбо и сбежали в Колумбию. Думали, их не найдут. Но Пепе нашел. Правда, все деньги они уже истратили, но теперь жалеют о каждом реале…

Он открыл вторую металлическую дверь и отступил назад: из–за двери вырывался нестерпимо горячий воздух. За ней оказалась маленькая квадратная комната с низким потолком. На стенах были укреплены отражающие свет пластины из белого металла, а на потолке – два ряда огромных прожекторов, напоминавших осветительные лампы фотостудии. Прожекторы были выключены.

Это «чудо техники» было создано на деньги «черной кассы» Дигепола.

– Вот он, «холодильник», – сказал Родригес. – Через два часа ты будешь согласна на все, лишь бы выйти отсюда. Видишь эту красную кнопку? Нажми, когда захочешь выйти. Но если побеспокоишь напрасно – изжарю живьем.

Он втолкнул Эсперенцу в комнату, и она упала на плиточный пол. Родригес захлопнул дверь.

Эсперенца обхватила голову руками. Зачем ее сюда привезли? Она абсолютно ничего не помнила начиная с того момента, когда эти двое набросились на нее на автомобильной стоянке. Эсперенца тут же вспомнила Эльдорадо, и ее охватила безумная ярость. Он наверняка заодно с этими палачами… Так вот почему он высадился именно в районе Коро! Пепе Гутьеррес широко промышлял контрабандой и имел несколько катеров. Видимо, на одном из них и привезли этого предателя: Гутьеррес не впервые заключал сделку с американцами.

Внезапно под потолком вспыхнул первый ряд прожекторов. В течение нескольких секунд Эсперенца ощущала приятное тепло, словно лежала на солнечном пляже. Затем ее лицо и руки начало покалывать от жары.

Эсперенца быстро легла на живот, пытаясь облегчить свои страдания. На несколько секунд ей стало полегче, но затем адский жар охватил спину, затылок и ноги, и ей снова пришлось перевернуться. Но руки и лицо еще не успели остыть. Она по–детски лизнула языком тыльную сторону ладони – слюна мгновенно испарилась. С нее градом катился пот, и те места на груди, которые она никогда не открывала на солнце, уже сильно болели от ожога. Она снова перевернулась. Через несколько минут началась жажда. Нестерпимая жара иссушила ее тело. Эсперенца чувствовала, как кожа, пересыхая, с каждой секундой все больше съеживается. Она посмотрела на красную кнопку звонка и едва сдержалась, чтобы не броситься к ней. Нет, еще рано. Она не хотела сдаваться так быстро, чтобы не дать своим палачам повода для злорадных насмешек. Изнутри ее сжигала исступленная злость, еще более разрушительная, чем раскаленный воздух комнаты. С каким удовольствием она проделала бы то же самое с Эльдорадо! Эсперенца застонала от ненависти и боли. Ее захлестнуло отчаяние. Кто ее здесь найдет? Кто сможет освободить ее из этого ада?

* * *

Малко остановил «бентли» напротив телефонной будки. Рядом вертелось несколько уличных женщин, которые всегда старались держаться поближе к телефонам–автоматам: при появлении полицейской машины одна из них делала вид, что звонит, а остальные – что стоят в очереди…

Малко дождался, пока одна из девушек подойдет поближе. Она улыбнулась ему, что вообще–то было нехарактерно для венесуэльских проституток – видимо, сыграла свою роль дорогая машина.

Малко улыбнулся в ответ и высунул голову в окно:

– Я ищу Энрико–француза. Если поможешь его найти, получишь сто боливаров.

Девушка – довольно красивая метиска с большим ртом и жгучими индейскими глазами – недоверчиво посмотрела на него.

– А зачем он вам?

– Вы его знаете? – спросил австриец.

– Знаю, – нехотя ответила она. – Но…

– Тогда поехали, – сказал он, открывая дверцу «бентли». Она села рядом с ним, с любопытством оглядела роскошный автомобиль и машинально одернула короткую юбку. – Поезжайте к площади Гумбольдта, – посоветовала она. – Он, наверное, в каком–нибудь баре играет в карты…

Малко нашел Энрико–француза около четырех часов ночи в дальнем зале бара «Миранда» на проспекте Лос Мангос. Энрико играл в покер, сдвинув на затылок смешную маленькую фуражку. Прежде чем подойти, Малко внимательно присмотрелся к его лицу. У Энрико были жесткие, тяжеловесные черты и хитрые пронырливые глаза. Он говорил по–испански очень громко, с убийственным французским акцентом. Его внешность не внушала Малко никакого доверия.

Австриец уже падал от усталости. К счастью, долго ждать ему не пришлось: вскоре Энрико с недовольной гримасой встал из–за стола. Малко перехватил его у выхода.

– Вы – Энрико–француз? – спросил он по–французски.

Картежник удивленно посмотрел на него.

– А ты что, тоже из наших?

– Не совсем. Мне нужно с вами поговорить.

Энрико увел Малко в уголок.

– Слушаю тебя, малыш, – снисходительно проронил он.

– Мне нужно связаться с Пепе Гутьерресом, – сказал Малко. – И как можно скорее.

– Ого! – воскликнул Энрико, наморщив лоб. – А ты хоть знаешь, кто такой Пепе Гутьеррес? Что тебе от него нужно?

– У меня есть для него товар. Из Колумбии.

Энрико недоверчиво прищурился:

– Что–то я тебя здесь ни разу не видал. А ведь я знаю в Каракасе всех и каждого.

– Раньше я сюда и не приезжал, – объяснил Малко. – Все время сидел в Колумбии. Но сейчас у меня возникли кое–какие неприятности. Так вы мне поможете?

– Послушай, малыш, – сказал картежник. – Я никакого Гутьерреса не знаю. Это опасный тип, и я не собираюсь вмешиваться в его дела. Если твой бизнес окажется скользким, я отвечу за это головой. Но могу подкинуть тебе бабу, которая хорошо его знает. Скорее всего, она сейчас в баре «Кэтти». Спросишь Дивину, скажешь, что ты от меня. Это любимая проститутка Гутьерреса. Она видится с ним чуть ли не каждый день, и у нее есть его телефон. Это все, чем я могу тебе помочь.

Малко поблагодарил. На этого бывшего уголовника полагаться нельзя. Но другого выхода нет. Даже если Энрико сейчас же позвонит Гутьерресу и предупредит его, нужно рискнуть.

Через десять минут он нашел бар «Кэтти», где было темно, как в туннеле. В тесных кабинках обнимались влюбленные парочки.

– Что сеньор желает? – поклонился австрийцу бармен.

– Мне нужна Дивина.

– Пожалуйста, сеньор, – ответил бармен не моргнув глазом. – Она вон там, справа.

Малко направился к кабинке, где сидела в одиночестве высокая зеленоглазая девушка с красивым лицом и тонкими изящными руками. Увидев австрийца, она нахмурилась, и он поспешил вооружиться своей самой чарующей улыбкой.

– Я приятель Энрико–француза. Он говорил, что вы самая красивая женщина в Каракасе, и теперь я вижу, что он не солгал.

Подобные уловки стары как мир, но действуют почти безотказно. Дивина заметно оттаяла, и Малко сел за столик напротив нее. К ним тут же подскочил официант.

– Принесите бутылку «Моэт и Шандон», – велел Малко. – Только холодную.

Это сразу возвысило его в глазах Дивины, и она подсела к нему поближе.

– Что ты делаешь в Каракасе? – спросила она, совершенно расслабившись после третьего бокала и в знак симпатии перейдя на «ты».

Малко сделал неопределенный жест.

– Так, приехал по делам.

– А–а…

От шампанского Дивина расцветала на глазах. Некоторое время они болтали обо всем и ни о чем, потом девушка вздохнула:

– Как жаль, что мне пора уходить…

– Тогда оставайся, – посоветовал Малко.

Она развела руками.

– Не могу: нужно ведь на жизнь зарабатывать… У меня встреча с одним странным типом. Все, что ему нужно – чтобы я сняла платье и расхаживала перед ним в одном белье. Он говорит, что я – девушка его мечты, а мечта для него важнее, чем все остальное.

– Я его понимаю, – галантно сказал Малко.

Она рассмеялась.

– Какой ты милый! Здешние мужики лишь только угостят меня пепси, и сразу тащат в кровать. А ты заказал шампанское, и мне еще ни разу не пришлось отбрасывать твои руки…

– А что это за тип? – спросил австриец.

– Его зовут Пене Гутьеррес, – сказала Дивина, рассеянно вертя в руках пустой бокал. – Вообще–то я его побаиваюсь. По–моему, он немножко псих. Но хорошо платит…

Малко похвалил себя за то, что взял с собой в машину пистолет. Дивина была его единственным шансом. Он взял ее руку и поцеловал кончики пальцев.

– Жаль, что ты не сможешь побыть со мной подольше. Ты просто красавица. Хочешь еще шампанского?

– Да!

Официант поспешно принес вторую бутылку. Сам Господь послал им такого выгодного клиента. Дивина уже склонила голову на плечо Малко и гладила его по бедру.

– Хочешь, я тебя отвезу? – предложил Малко. – Мне так не хочется с тобой расставаться…

Девушка немного поколебалась, затем скупость одержала верх: такси до Альтамиры стоило десять «болос». А может быть, этот симпатичный белый захочет заодно и развлечься по пути… Тогда она заработает еще двести.

– Почему бы и нет? Только давай сначала допьем. Жаль оставлять такое шампанское…

Дивина готова была осушить бутылку до последней капли. Через десять минут бутылка опустела. Девушка была в прекрасном настроении.

– Подожди, я сейчас приду, – сказала она заплетающимся языком и едва не упала, вставая со стула.

Когда она скрылась за дверью туалета, Малко кинулся к телефонной кабинке и набрал номер Мерседес – единственного бойца Отряда народного сопротивления, с которым он мог сейчас связаться.

Ему ответили почти сразу. Сначала голос Мерседес тонул в звуках классической музыки, затем музыка стихла, и Мерседес повторила:

– Кто это?

– Эльдорадо, – быстро ответил он. – У нас кое–что произошло… – И австриец в двух словах рассказал о похищении Эсперенцы.

– Я еду к Гутьерресу, – закончил он. – Думаю, мне удастся ее освободить. Предупредите Таконеса.

Почувствовав на своей спине чей–то взгляд, он обернулся:

Дивина наблюдала за ним. Малко повесил трубку, надеясь, что она не станет приставать с расспросами. Он взял ее под руку и вывел на улицу. Прохладный воздух, казалось, нисколько не отрезвил ее. Она устроилась на сиденье, сладко потянулась и сняла туфли. Малко завел мотор. Его план был прост: проникнуть в дом Гутьерреса следом за Дивиной и, используя преимущество внезапности, попытаться отбить Эсперенцу.

Они проехали проспект Франциско Миранды, затем Дивина указала Малко поворот на дорогу, поднимающуюся на холмы. Вскоре придорожные фонари закончились, и Малко зажег все четыре фары.

Дорога заканчивалась тупиком. Австриец остановил «бентли» у небольшой клумбы, за которой виднелась решетчатая металлическая ограда.

– В воскресенье я свободна, – сказала девушка. – Хочешь, увидимся?

– Конечно. Я заеду за тобой в «Кэтти», – пообещал Малко. – Идем, я провожу тебя до ворот.

Он вышел из машины, незаметно сунув за пояс пистолет. Дивина потянулась к кнопке звонка. И тут на стене дома вспыхнул прожектор, ярко осветив их обоих. Из темноты вышли два человека с автоматами «томпсон» и в надвинутых на лоб мягких шляпах.

– Не шевелись, гринго, и подними руки, – сказал тот, что был поменьше и походил в своей шляпе на большой гриб.

Глава 10

Малко подчинился. Он проклинал себя за то, что увязался за Дивиной. Видимо, Энрико–француз все же предупредил Гутьерреса. Теперь приходилось выпутываться самому.

Дивина очень удивилась.

– Эй! – воскликнула она. – Это мой приятель, не трогайте его!

Она, шатаясь, подошла к высокому мужчине с автоматом. Он подождал, пока она приблизится, затем сунул автомат под мышку и с размаху влепил ей пощечину. Дивина с воплем отскочила к воротам, ухватившись за щеку.

– Заходи, стерва, – сказал он.

Человек–гриб ткнул Малко стволом автомата в спину.

– Пошел, гринго.

Ворота были открыты. Все зашагали по дорожке, ведущей на виллу. Малко ежесекундно ожидал выстрела в спину. Они пересекли пустой холл и спустились в подвал. Там в огромном кресле сидел Пепе Гутьеррес и курил сигару.

Малко невольно поразился его размерам. Гутьеррес напоминал кита, выброшенного на берег. Перед ним на цементном полу лежала связанная обнаженная Эсперенца.

Толстяк махнул Малко сигарой.

– Добро пожаловать, сеньор. Я рад, что вы удостоили меня своим визитом. У нас здесь скучновато… Зато теперь повеселимся вместе.

Малко заметил, что лицо и тело Эсперенцы покрыты красными пятнами. Ей было трудно дышать. Когда она увидела Малко, на ее лице отразилось огромное удивление.

– Вот голубки и встретились, – усмехнулся Гутьеррес.

– Что вы задумали? – спросил Малко.

Толстяк стряхнул сигарный пепел на Эсперенцу.

– Да ничего особенного! Просто мне хочется развлечься. Вы ведь не откажетесь развлечь скучающего старика?

Его свиные глазки иронично смотрели на Малко. Австриец старался сохранять хладнокровие, успокаивая себя тем, что Мерседес, наверное, уже подняла на ноги весь свой ударный отряд. Нужно было выиграть время.

– Я приехал предложить вам сделку, – сказал Малко. – Я не понимаю, почему вы так со мной обращаетесь. Толстяк громко рыгнул.

– Может быть, ты и эту девчонку впервые видишь? Ну что ж, раз ты решил строить из себя дурака, мы освежим тебе память. Родригес, посади–ка гринго в «холодильник».

Человек–гриб втолкнул Малко в квадратную комнату и закрыл за ним дверь. Австриец увидел множество своих отражений в металлических пластинах. Он попытался сосредоточиться. В чьих руках он находится? Кто его выдал, и зачем похитили Эсперенцу?

Металлические пластины были еще горячими, и он сразу понял, какой пытке его собираются подвергнуть. Его мучила жажда, к тому же и бессонная ночь давала себя знать.

На потолке вспыхнул первый ряд прожекторов; от них начал распространяться нестерпимый жар. Малко снял пиджак и накрыл им голову. Некоторое время это помогало. Затем адская жара проникла сквозь ткань и начала жечь кожу, будто по ней проводили раскаленным утюгом. Малко старался не поддаваться панике. Он даже не знал, что задумал толстяк: помучить его ради собственного удовольствия или заставить говорить.

Сквозь окошко, устроенное в двери, Малко увидел искаженное стеклом лицо Родригеса и, чтобы не радовать его видом своих страданий, уселся посреди комнаты на пиджак спиной к окошку. Австрийцу казалось, что его язык непомерно распух. Ощущение было таким явственным, что он даже потрогал язык пальцем. Легкие жгло при каждом вдохе. Малко тщетно попытался вспомнить, какую максимальную температуру выдерживает человеческий организм.

Загорелся второй ряд прожекторов, и уже через несколько мгновений жара сделалась дикой, невыносимой. Теперь менять положение уже не имело смысла: вся комната превратилась в раскаленную печь. Малко содрогнулся, подумав о том, что Эсперенце пришлось перенести такие страдания совершенно обнаженной. Это был самый настоящий работающий крематорий. Двадцать четыре прожектора были защищены металлической решеткой, и разбить их не представлялось возможным.

От жажды у Малко стучало в висках. Он приблизил лицо к пластинам на стенах и увидел свое отражение. Картина была ужасная: красные как у кролика глаза, искаженные черты, градом бегущий по лицу пот… Ему казалось, что его тело вот–вот распадется на части. Он дико закричал, обезумев от ярости и отчаяния, катаясь по полу и царапая ногтями кафельные плиты–Лампы погасли. Малко не сразу почувствовал это, впав в полубессознательное состояние. Вскоре ему стало легче. Ожоги и жажда по–прежнему причиняли ему огромные страдания, но разбивать голову о металлические стены ему уже не хотелось… Он заставил себя думать о свежем воздухе, голубом небе, о прохладной воде. Но почему же медлят Таконес и остальные друзья Эсперенцы? Малко пытался угадать, что происходило после того, как он позвонил Мерседес, но его мозг отказывался подчиняться ему.

Дверь открылась. Телохранители подхватили Малко под руки и бросили к ногам Гутьерреса. Толстяк по–прежнему пыхтел сигарой. Увидев Малко, он добродушно улыбнулся.

– Ну как, гринго, тебе получше? А теперь говори, зачем ты приехал сюда, вместо того чтобы сидеть на своем поганом острове и целовать задницу Фиделю?

В сущности, Гутьерресу не было до этого никакого дела, но за ценную информацию всегда можно было получить деньги.

Малко не сразу смог ответить. Он судорожно открывал рот, пытаясь остудить горящие легкие. Губы потрескались и болезненно кровоточили. Он сомневался, что выдержит второй подобный сеанс. У него на миг возникло искушение сказать толстому венесульцу: «Я из ЦРУ. Мои друзья знают, где я нахожусь. Немедленно освободите меня, иначе вас ждет смерть». Пене Гутьеррес, наверное, достаточно благоразумен. Он не поленится все проверить, и Малко окажется вне опасности. Но когда обо всем узнает и Эсперенца. А это будет означать окончательный провал операции.

– Вы с ума сошли, – сказал Малко. – Я приехал предложить вам сделку.

– Я вижу, ты не очень–то разговорился, – хмыкнул Гутьеррес. – Ладно, посидишь в «холодильнике» еще. А завтра утром все расскажешь, если, конечно, не сдохнешь. Кстати, возьми с собой свою подружку, чтоб не скучать…

Малко снова швырнули в комнату с металлическими стенами, а вслед за ним втолкнули и Эсперенцу. Прежде чем дверь захлопнулась, австриец услышал насмешливый голос Гутьерреса:

– Когда передумаешь, нажимай на кнопку. Но если я не услышу всей правды, ты пожалеешь, что родился на свет…

Хотя лампы не горели, Малко уже хотелось кричать. Камера пыток сохранила прежнюю температуру. Лицо Эсперенцы было багровым, распухшим, неузнаваемым.

– Значит, тебя они тоже поймали, – пробормотала она. – А остальных?

Малко приблизил губы к ее уху.

– Держись, – прошептал он. – Они знают, где мы. Они приедут и выручат нас.

– Не успеют, – проговорила девушка, едва шевеля пересохшими губами. – Хосе рассказывал мне о таких комнатах. Этого никто не выдерживает.

Она зажмурилась: на потолке загорелись первые шесть ламп. Малко отчаянно пытался вспомнить, сколько времени прошло с момента его телефонного звонка. Сквозь окошко он видел рыхлое лицо Гутьерреса. Тот наблюдал за ними с видом ученого, рассматривающего приколотое к дощечке едва живое насекомое.

* * *

Управившись с несколькими огромными бифштексами, Пепе Гутьеррес вытер испачканный жиром подбородок.

– Выключите через пятнадцать минут, – сказал он телохранителям. – А завтра продолжим…

Он обожал смотреть, как его жертвы варятся в собственном поту, покрываются волдырями и катаются по полу, умоляя о пощаде. В такие минуты Гутьеррес чувствовал себя могущественным, непобедимым и забывал о своем уродстве.

Малко уже совершенно утратил чувство времени. Его тело превратилось в сплошную пожираемую огнем массу. Эсперенца скорчилась рядом на полу и беспрерывно стонала, широко раскрыв рот. Малко чувствовал отвратительное желание прикрыться девушкой как щитом, уложить ее на себя, чтобы получить хотя бы минутную передышку. Теперь он понимал тех людей, которые были готовы совершить что угодно, лишь бы выжить в гитлеровских концлагерях.

Его кожа вздувалась и трескалась, от малейшего прикосновения у него вырывался непроизвольный крик. Друзья Эсперенцы либо бросили их на произвол судьбы, либо не смогли прорваться на виллу Гутьерреса.

Малко попробовал встать, и в зеркальных пластинах отразился шатающийся багровый призрак. Сердце его готово было выскочить из груди. Он понимал, что им осталось жить всего несколько часов, а раз так, пусть операция катится ко всем чертям! Пора во всем признаться Гутьерресу и спасти свою жизнь и жизнь Эсперенцы: контрабандист не осмелится убить агента ЦРУ, и дело кончится арестом Эсперенцы и ее друзей до покушения на вице–президента.

Малко нажал на кнопку звонка и стал ждать. Ему показалось, что прошла уже целая вечность, но ничто не изменилось. Тогда он дотащился до двери и постучал изо всех сил – то есть едва слышно. Ответа по–прежнему не было. Австриец в ярости ударил перстнем в толстое стекло окошка. Наконец за стеклом появилось лицо высокого телохранителя, но открывать тот, похоже, не собирался.

– Я все расскажу! – крикнул Малко. – Откройте!

Телохранитель усмехнулся и исчез. Малко решил, что он пошел предупредить толстяка. Но минуты шли за минутами, а дверь по–прежнему оставалась закрытой. И Малко понял, что Гутьеррес решил обречь их на смерть.

Обессиленный австриец лег на спину, и попытался думать о чем–нибудь приятном, чтобы легче было умирать. Эсперенца уже не подавала никаких признаков жизни.

Глава 11

Таконес Мендоза внезапно проснулся, словно разбуженный непонятным импульсом. Он никогда в глаза не видел пижамы и спал прямо в засаленных джинсах.

Наконец он понял, что его разбудило: кровать Эльдорадо была пуста. Мендоза прислушался, пытаясь разобрать, играет ли ансамбль в ночном баре «Мирадор», но ничего не услышал.

Таконес встал и открыл дверь. Небо на востоке уже начало светлеть, но еще не затянулось тучами, которые приносил с рассветом южный ветер. Значит, сейчас около пяти утра.

Мендоза угрюмо вернулся в комнату, поискал, что бы выпить, но ничего не нашел. Накануне Эльдорадо отправился с Эсперенцей в город. Девушка сама ему об этом сказала. Внезапно Мендоза разозлился на них и на самого себя. Ему вспомнилось, как он впервые увидел загорелое тело Эсперенцы в тот день, когда ее насиловали уголовники. Тогда ему и в голову не пришло воспользоваться ситуацией. А впоследствии он на это так и не решился… Он представил себе девушку в объятиях Малко и глухо выругался. Проклятый гринго! Не успел приехать, а ему уже все здесь позволено!

Несмотря на убийство Орландо Леаля Гомеса, Мендоза все еще не принимал Эльдорадо за своего. Спору нет, парень оказался не из трусливых. Ну и что? Все же было в этом иностранце нечто, не дававшее Таконесу покоя. Слишком уж он элегантен, слишком вежлив, слишком благороден… Таконес при всем желании не мог представить его на уборке сахарного тростника…

А вот для Эсперенцы он сразу стал чуть ли не святым…

К тому же тело его утонувшего напарника так и не нашли. Вот если бы можно было почаще связываться с Кубой! Но даже сообщение о том, что в Венесуэлу отправлена помощь партизанам, от кубинцев поступило с большим опозданием. А уж проверка личности гринго – та наверняка займет не меньше месяца…

Таконес решил, что отныне будет получше присматривать за светловолосым иностранцем… У него пересохло в горле. Мендоза босиком спустился по лестнице в ресторан и удивленно остановился: Бобби спал, свернувшись калачиком, на подстилке в углу. От скрипа деревянных ступенек он вздрогнул, поднял голову, и на его лице появилась жалкая улыбка.

– Вот, поссорился с Гуапитой… Совсем взбесилась баба! Представляешь, орет, что я дрючил малышку Розалес, нашу новую официантку! И вот только что столкнула меня с кровати.

Зная крутой нрав Гуапиты, Таконес сочувственно покивал головой.

– Но ты хоть дрючил, – спросил Таконес, – хоть есть за что отдуваться?

– А как же! Между прочим – ничего особенного… А ты что тут делаешь?

– Да вот, попить чего–нибудь захотелось.

– А–а, ну пошли.

Бобби включил в зале неоновые лампы. Таконес с удовольствием присосался к банке с пивом. И все же его не покидали мысли об Эльдорадо. Перед ним на стойке стоял телефон. Внезапно у него появилась мальчишеская идея. Если те двое сейчас забавляются в постели, он оторвет их от приятного занятия.

Просто без слов повесит трубку, и Эсперенца не узнает, что это звонил он. Мендоза рассказал о своей идее Бобби, и тот ее одобрил.

Таконес набрал номер и стал ждать. На гудки никто не ответил. Мендозу вдруг охватило смутное беспокойство: было уже около шести часов утра. Куда же они подевались? Он подождал еще минуту и положил трубку на рычаг.

– Их нет.

Бобби пожал плечами:

– Куда они денутся? Наверное, она решила привезти его сюда на своей машине.

Они просидели в пустом зале еще полчаса, лениво болтая о том, о сем. На улице уже давно рассвело. Таконес не на шутку взволновался. Он снова набрал номер Эсперенцы и снова не получил ответа.

– Да где же они, черт побери!

Подпольная деятельность сделала Мендозу необычайно восприимчивым ко всем необъяснимым фактам, выходящим за рамки обычного. Такие факты часто становились сигналами тревоги, предвестниками грядущих катастроф. Он хорошо знал Эсперенцу: она всегда отвечала на телефонные звонки по вечерам и не любила засиживаться в ночных барах. В такое время она всегда или рисовала, или предавалась любви. Что если этот гринго устроил ей ловушку? И сюда уже едет полиция?

– Надо поехать посмотреть, – сказал Мендоза. – Слушай, одолжи мне свой «мустанг». Я смотаюсь в «Дольче Вита», а потом заеду к ней…

Бобби нехотя протянул ему ключи.

– Поосторожнее, задние колеса совсем «лысые», – предупредил он.

Таконес вернулся в комнату, оделся и сунул под куртку свой «люгер». С пистолетом он чувствовал себя совершенно другим человеком. Каждый вечер он с любовью разбирал и чистил его.

Через две минуты он уже мчался вниз по извилистой дороге. Удовольствие от езды на «мустанге» временно заглушило его тревогу. Когда революция победит, он попросит, чтобы его наградили большой машиной с красным флажком…

* * *

Охранник подземной стоянки в Чакаито дремал, сидя на своем складном стуле. Таконес стремительно пронесся мимо него, чтобы не платить. Он не имел при себе ни одного реала и считал платные стоянки совершенно аморальным и грабительским изобретением.

Площадка была почти пуста. Таконес медленно объехал на своем «мустанге» вокруг нее. «Бентли» здесь не было. Он заглушил мотор, развернув машину лицом к ночному клубу, и стал ждать. Он ничего не понимал.

Эсперенцы не было дома. Он уже звонил и стучал в ее дверь. Куда она могла подеваться? И куда скрылся Эльдорадо?

В стекло «мустанга» постучали, и Таконес подскочил от неожиданности. Первой его мыслью было выхватить спрятанный под курткой «люгер», но он вовремя удержался. Полисмен, охранявший стоянку, находился около машины и жестом требовал опустить стекло. Таконес медленно повиновался.

– Вы, кажется, что–то ищете… Могу я вам чем–нибудь помочь? – спросил полицейский в надежде заработать несколько лишних монет.

Таконес, помедлив, проронил:

– Я ищу свою подружку. Я думал, она еще здесь. Девушка на большой английской машине «бентли».

– Как, и вы тоже?!

Полицейский рассказал Мендозе о случае с Малко.

– Одним словом, я ничего из всей этой истории не понял, – подытожил он. – Блондин утверждал, что официант из «Дольче Вита» заманил ее сюда, на эту стоянку. Небось, какая–то любовная история. Она, наверное, уехала с другим парнем…

– Возможно, – согласился Таконес.

Ему уже не терпелось побыстрее избавиться от полицейского. Его беспокойство сменилось нешуточной тревогой. В «Дольче Вита» произошло что–то необычное, и ему требовалось узнать, что именно.

– Благодарю вас, – сказал он полисмену. – Пойду–ка я пропущу стаканчик…

Он вышел из машины и направился к дискотеке. Не получив за свою помощь никакого вознаграждения, страж порядка удрученно вздохнул и твердо решил в следующий раз не открывать рта, пока деньги не окажутся у него в кармане.

Последние клиенты «Дольче Вита» флиртовали среди пустых столиков. Таконес направился прямиком в кабинет директора – дальнюю комнату за баром. Там за бухгалтерскими счетами сидел бледный лысоватый мужчина. Он открыл было рот, собираясь выгнать Таконеса вон, но так и замер: Мендоза целился в него из пистолета.

– Деньги не у меня, – пролепетал директор, – не стреляйте…

– Плевать мне на твои деньги, – сказал Таконес. – Вчера вечером в твоей забегаловке кое–что случилось. Если ты в этом замешан – я тебе башку прострелю.

Немного успокоившись, директор отложил ручку.

– Уверяю вас, я…

– Заткнись. Ну–ка зови сюда всех официантов и спроси, кто вчера выманил девушку из зала на стоянку.

Директор побледнел еще сильнее и нажал на кнопку звонка, не сводя глаз с пистолета. Этот худой парень в черных очках, похожий на хиппи, внушал ему безотчетный страх.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, но я их приглашу. В дверном проеме показалась голова бармена.

– Скажи всем ребятам, чтоб зашли ко мне, – приказал директор. – Есть разговор.

Через минуту все шестеро официантов гуськом вошли в кабинет и выстроились у стены. Таконес стоял у стола, опустив руку с пистолетом так, чтобы вошедшие не видели оружия.

– Ну, скажи им! – приказал он директору. Тот не заставил себя долго упрашивать. Официанты опустили головы.

– Так кто же? – спросил директор.

Таконес внимательно наблюдал за официантами и вскоре заметил, что у третьего справа дрожат руки. Он подскочил к нему и сунул ему под нос пистолет:

– Это ты, скотина!

Худой курносый официант не мог от страха вымолвить ни слова. Таконес сделал знак остальным:

– Проваливайте. И не вздумайте сообщать в полицию. На улице дежурят мои друзья!

Они вышли. Таконес тут же повернул в двери ключ и обратился к официанту.

– Расскажи, как все было.

Официант молчал.

Таконес с размаху ударил его пистолетом по лицу. Мушка ствола зацепила нос, оторвав лоскут кожи. Официант вскрикнул: из раны потекла кровь. Сильно побледнев, он достал платок и приложил его к носу. Таконес кружил вокруг него, словно кошка вокруг раненой канарейки.

– Я тебя убью, – спокойно сказал он, – если не скажешь, что случилось с девушкой.

Официант покосился на директора, ища у него поддержки, но тот отвел глаза.

– Клянусь вам, я ничего не знаю, – пробормотал официант.

Грянул выстрел, и официант с воплем отскочил к стене. Таконес выстрелил в пол у его ног. Официант закашлялся от едкого запаха пороховых газов, а директор побледнел от страха.

Таконес приставил пистолет к животу официанта, приперев его к стене:

– Еще раз соврешь, и я тебе всю обойму выпущу в брюхо!

Парень стоял с разинутым ртом. Таконес надавил сильнее. Наконец официант, заикаясь, признался:

– Я не знаю того парня, который за ней приехал. Он дал мне сто «болос» и велел мне сказать девушке, что ее машину пытались угнать. Он хотел, чтобы она вышла на стоянку.

– Почему ты согласился?

Официант опустил голову и пробормотал:

– Это был человек Гутьерреса. А с ним – еще двое. Они уехали на большой серой машине и сделали девчонке укол в плечо.

Таконес снова ударил его пистолетом. На щеке официанта появилась длинная глубокая царапина. Таконесу страшно хотелось хоть разок стрельнуть в него, но это означало бы ненужный риск. Он опустил пистолет.

– Пошел вон, – злобно проговорил Мендоза.

Официант мгновенно испарился. Таконес повернулся к директору.

– Если скажешь хоть слово, я тебя убью. А если с девчонкой что–то случится, я приеду с друзьями, и мы сначала сожжем твой сарай, а потом я убью тебя.

Директор выскочил из–за стола и плаксивым голосом произнес:

– Вы ведь знаете Гутьерреса! Я впервые слышу об этом случае, но ведь он не стал бы прислушиваться к моему мнению!..

– Да, я знаю Гутьерреса, – мрачно подтвердил Таконес и вышел, хлопнув дверью.

Гутьеррес!

Таконес отчаянно пытался что–либо понять. Зачем контрабандист похитил Эсперенцу? Он вернулся в машину, напряженно размышляя. Скорее всего, здесь не обошлось без участия Эльдорадо. Он заодно с Гутьерресом, а тот; как известно, работает на Дигепол… Таконес кипел от бешенства и одновременно чувствовал дикую радость: наконец–то ему представился случай разобраться с этим иностранцем!

Он остановил «мустанг» у маленького бара на проспекте Миранды и сквозь густую завесу табачного дыма разглядел Хосе Анджела, игравшего в покер за дальним столом. Таконес пробрался сквозь толпу и положил руку ему на плечо:

– Поехали.

Глава 12

«Понтиак», пыхтя, поднимался по извилистой дороге, ведущей в Альтамиру. Рамос то и дело тер слипающиеся глаза и жевал кофейные зерна, чтобы прогнать сон. Рядом с ним сидел сияющий Эль Кура: наконец–то у него появилась возможность переодеться в свою любимую сутану. В ней он чувствовал себя намного лучше, чем в повседневной одежде.

Сзади, скрестив руки на груди, сидели Таконес и Хосе Анджел. Анджел был совершенно спокоен. Он не впервые ехал на подобное дело. К его левой голени был пристегнут старый верный кинжал.

В машине лежало столько оружия и боеприпасов, что их хватило бы на экипировку небольшой армии. Была там и взрывчатка. Вилла Гутьерреса надежно охранялась. Таконес, который продумал все до мелочей, взял с собой лишь самых надежных товарищей. За этих троих он ручался как за самого себя. Он хотел было разбудить и Мерседес, но в последний момент передумал: не женское это дело.

Таконес Мендоза был перепоясан тремя метрами бикфордова шнура. Под ногами у него стоял ящик с пятью килограммами тротила. Такое количество взрывчатки могло потрепать Альтамиру намного сильнее, чем землетрясение шестьдесят седьмого года.

Рамос переключил передачу. Старый «понтиак» не очень–то годился для горных подъемов. Температура воды поднялась уже выше девяноста градусов. К счастью, они были уже почти у цели.

Дорога сделала поворот, и подъем закончился. До виллы Гутьерреса оставалось около пятисот метров. Рамос выключил двигатель и поехал по инерции. Через сотню метров он остановил машину на обочине. Эль Кура вышел и потянулся. Рамос отошел помочиться: он где–то слышал, что если человека ранят в живот, то лучше, если его мочевой пузырь при этом пуст.

Таконес высунул голову в окно:

– Давайте.

Рамос приблизился к Эль Куре и трижды беззлобно ударил его кулаком в лицо. При каждом ударе «священнослужитель» крякал от боли и отшатывался назад. Когда Рамос закончил экзекуцию, Эль Кура проворчал:

– Мог бы и полегче…

У него были разбиты губы и нос, рассечена бровь. Рамос не ответив сел в машину. Эль Кура вынул из кармана сутаны маленькое зеркальце, осмотрел свое лицо и побрел к вилле Гутьерреса. Издали его худая фигура в потрепанной сутане не вызывала сомнений в его принадлежности к духовному сану. Лишь его лицо несколько противоречило образу священнослужителя. Ни одна добропорядочная прихожанка ни за что не вошла бы с ним в исповедальню.

* * *

Два телохранителя Пепе Гутьерреса, дремавшие в специально построенной для них кабине, подняли головы, услышав стук в ворота и какие–то жалобные причитания. Тот, что выглядел постарше, проворчал:

– Доминго, пойди–ка взгляни, что там.

Доминго встал, потянулся и подобрал автомат – старый «томпсон» с круглым магазином. Им было приказано впускать только приближенных к Гутьерресу людей, чей список лежал у каждого в кармане.

Шум у ворот усилился. Из–за решетки доносился умоляющий мужской голос:

– Сжальтесь, люди добрые! Умираю! О, Боже мой, мне больно, я весь в крови…

Доминго приблизился к воротам и остановился в изумлении, увидев сквозь решетку окровавленное лицо незнакомого священника. Один глаз закрылся от удара, кровь из разбитой губы стекала на подбородок и на грязную сутану с двумя оторванными пуговицами. Священник стонал, цепляясь руками за решетку:

– Сын мой, тебя мне послал сам Господь… Помоги мне, я умираю… Открой, ради всего святого…

– Что случилось? – встревоженно спросил Доминго.

– На меня напали грабители… Они отняли у меня святые масла и избили. Помоги, сын мой…

Он, казалось, не замечал автомата в руке телохранителя. Доминго озадаченно почесал в затылке. У него был строгай приказ никого не впускать. Но этот случай был совершенно непредвиденным.

– Вам действительно так плохо? – спросил он.

– О, я уже чувствую, как душа моя расстается с телом… – простонал священник.

Доминго потянулся было к замку, но передумал.

– Подождите, падре.

Он вернулся к дому и растолкал своего напарника, который опять было задремал.

– Эй, Фернандес! Там священник подыхает!

Фернандес открыл один глаз.

– Ну и что?

Доминго в замешательстве топтался на месте.

– Он просит, чтоб его впустили. Он весь в крови. Как по–твоему…

– Шеф приказал никого не впускать, – решительно возразил Фернандес.

– Да, но это всего–навсего священник…

Напарник немного помолчал, но затем покачал головой:

– Священник, не священник – не имеем права. Скажи, чтоб шел подыхать в другое место.

Доминго поискал вокруг что–нибудь такое, что могло бы облегчить страдания святого отца. А тот продолжал стонать. Доминго нашел лишь начатую бутылку виски, но не осмелился предложить ее священнослужителю, хотя глоток спиртного, на его взгляд, никак не противоречил религиозным убеждениям.

Доминго в растерянности пошел к воротам. Подобно всем латиноамериканцам, он с уважением относился ко всему, что касалось религии, и особенно к ее представителям. Несчастье, происшедшее со священником, очень огорчило его.

Святой отец, похожий на окровавленное пугало, по–прежнему держался за решетку. Доминго показалось, что священник выглядит все хуже и хуже.

– Извините, падре, но я не могу вам открыть. Приказ есть приказ. Сеньор Гутьеррес меня выгонит…

Священник утер рукавом кровь. Его худое лицо загорелось праведным гневом.

– Злодей, безбожник, коммунист! Ты отказываешься помочь Божьему человеку?!

– Нет, почему же… – начал было Доминго.

– Будь ты проклят! – воскликнул священник, направив на телохранителя костлявый палец.

Доминго машинально перекрестился. Этого еще не доставало…

– Но у меня ведь приказ… – оправдывался он.

– Будь проклят, – убежденно повторил человек в черной сутане. – Пусть моя кровь останется на твоей совести! Да будет так!

Доминго похолодел: учитывая род его занятий, было весьма нежелательно портить отношения с Богом. Мало ли что… Чтобы не слышать проклятий священника, он повернулся и пошел прочь, но вслед ему доносился разгневанный голос:

– Я отлучаю тебя от Церкви, недостойный отпрыск рода человеческого! Пусть сжалится над тобой Господь, пока еще не поздно…

– Вот черт бы его забрал… – пробормотал Доминго. Он был простодушным человеком и уже воображал, как будет гореть в адском пламени.

– Клянусь, я не имею права никого впускать! – в отчаянии выкрикнул он, поворачиваясь к священнику.

– Изыди, сатана! – завопил раненый. – Будь проклят ты и будь прокляты чада твои!

Детей у Доминго не было, но подобные фразы всегда производят впечатление. Телохранитель поспешно пошел прочь.

– Он отлучил меня от Церкви, – пожаловался Доминго напарнику, но тот и бровью не повел.

Доминго налил себе стакан виски, но оно показалось ему необычно горьким и не принесло утешения. Он невольно прислушивался к голосу священника. Через минуту Доминго не выдержал, подобрал автомат и поднялся со стула.

– А, да пропади оно все пропадом! Пойду открою ему. Тебе легче: ведь от Церкви отлучили меня. Хороши же мы будем, если он там и загнется… Промоем ему раны да выставим за ворота – только и всего.

– Дурак ты, – проронил Фернандес. – Священник такой же человек, как и все остальные.

Но Доминго уже шел к воротам.

– Иду, иду, подождите, святой отец!

Лицо человека в черном тотчас же озарилось ангельским сиянием.

– Благослови тебя Господь, сын мой! Наконец–то на тебя снизошла Его святая мудрость!

Доминго торопливо сунул ключ в замок и открыл ворота. Тщедушное тело священника и его потертая сутана вызвали у него невольную жалость.

– Помоги, сын мой, я не могу идти… Доминго поспешно положил автомат на землю и поддержал раненого. Тот ухватился за его плечо.

– Спасибо, сын мой, спасибо…

Доминго слишком поздно услышал за спиной звук чьих–то шагов. Он хотел обернуться, но внезапно худая рука священника с невероятной силой сдавила его шею. В тот же миг кинжал Хосе Анджела вонзился в живот охранника. Доминго почувствовал жгучую боль и попытался закричать, но священник все сильнее сжимал пальцы, и у него вырвался лишь сдавленный стон. За секунду до смерти он обругал себя за свою глупость. «Ну и времена пошли, – пронеслось у него в голове. – Никому нельзя доверять, даже священникам…».

Эль Кура разжал пальцы, и тело Доминго рухнуло на землю.

Хосе Анджел аккуратно вытер лезвие о пиджак убитого и вложил кинжал в ножны на левой голени. Его худое лицо оставалось невозмутимым. Анджел не отличался повышенной чувствительностью. Лишь иногда с благодарностью вспоминал, что в свое время в лагере «зеленых беретов» ему попались хорошие инструкторы. Они сделали из него «чемпиона» Центральной Америки по убийствам ножом. А ведь переплюнуть в этом деле местных умельцев считалось практически невозможным…

* * *

Никто так и не узнал, зачем Фернандес вдруг вышел из кабины. Возможно – из чистого любопытства… Выйдя, он нос к носу столкнулся с невысоким усмехающимся священником, крепко сжимавшим в руках автомат Доминго.

Фернандес не успел как следует поразмыслить над этой странной картиной: автоматные пули мгновенно ударили ему в грудь, и он умер раньше, чем успел коснуться земли. Чтобы успокоить нервы, Эль Кура выпустил половину автоматного магазина в уже мертвое распростертое тело. Исполняя свой номер с переодеванием, он каждый раз испытывал какую–то смутную тревогу, словно ждал, что Божья десница вдруг опустится с небес и поразит его.

Таконес Мендоза вышел из машины и вместе с Хосе Анджелом распахнул обе створки ворот. Эль Кура, путаясь в сутане, побежал к «понтиаку».

– Скорее! – крикнул Таконес. – Гутьеррес и его компания в долгу не останутся!

Рамос уже нажимал на акселератор. Все трое на ходу прыгнули в машину. «Понтиак» помчался по аллее к вилле. Самое сложное было впереди.

* * *

Лучший стрелок Гутьерреса, колумбиец по имени Пауло, сжимая в правой руке автоматический кольт, лихорадочно пытался связаться с управлением Дигепола. В этот момент «понтиак», пробив застекленную стену, с грохотом влетел в гостиную.

Пауло увидел, как на него стремительно надвигается огромная зеленая машина. Он завопил, и в следующую секунду «понтиак» нанес ему смертельный удар, заодно разнеся в щепы небольшой комод. Телефон превратился в кучку эбонитовых осколков, из–под которых доносился зловещий свист.

Быстро придя в себя от удара о стену, четверо выскочив из машины. Рамос выбрался последним – его дверь заклинило при штурме гостиной. Когда он наконец выпрямился, держа в каждой руке по револьверу, на лестнице появился коротышка Родригес и начал, не целясь, поливать огнем машину из своего «томпсона».

Рамос широко раскрыл рот и повалился на пол, так и не успев сделать ни одного выстрела: очередь из «томпсона» пронзила его тело. Укрывшийся за диваном Эль Кура вскинул отобранный у Доминго автомат и открыл ответный огонь.

Человек на лестнице затрясся и выбросил руки вперед. Его лицо залило кровью, и он рухнул на игорный столик, который с треском развалился под тяжестью его тела.

Таконес и Хосе Анджел начали подниматься по лестнице. Будучи человеком осмотрительным, Анджел швырнул на лестничную площадку противопехотную гранату и прижался к ступенькам.

Вилла содрогнулась от взрыва. Смертоносные осколки со свистом разлетелись в стороны, разбивая стекла и сшибая со стен картины. По лестничной площадке распространился едкий дым. Хосе и Таконес двинулись дальше, и в непроглядной дымовой завесе Таконес натолкнулся на труп телохранителя с оторванной рукой.

Эль Кура, оставшийся на первом этаже, ногой распахнул дверь кухни. Увидев его, стоявшая там темнолицая кухарка отчаянно завопила.

– Благослови вас Господь! – крикнул «святой отец» и разрядил в нее свой автомат – просто так, чтобы лишний раз поупражняться в стрельбе. Бросив «томпсон» на пол, он подскочил к машине и достал оттуда израильский «узи», гораздо более удобный в обращении.

Наверху Хосе Анджел подошел ко второму телохранителю, застигнутому врасплох взрывом гранаты. Тот еще хрипел. Осколки поразили его грудь и живот. Хосе, почти не останавливаясь, от уха до уха перерезал ему горло: опыт научил его остерегаться раненых…

Таконес догнал Анджела у двери. В этот момент из комнаты раздались два выстрела, и нападавшие залегли.

* * *

– Приезжайте скорее! – вопил Гутьеррес в телефонную трубку. – Они всех убивают!

Толстяк сидел в кресле и держал в руке никелированный автоматический кольт, наведенный на дверь. Его громадное тело парализовал животный страх. Ему до сих пор не верилось, что все это происходит на самом деле. И в довершение всего на другом конце провода сидел какой–то идиот из Дигепола, который его даже не знал.

– Мы выезжаем, – пообещал наконец собеседник. – Держитесь… – И повесил трубку.

Гутьерресу вполне хватило бы времени выбраться через окно, однако такое физическое усилие было выше его возможностей. Кроме того, он не знал, с каким количеством атакующих имеет дело.

Толстяк прислушивался, замирая от страха. Выстрелы прекратились. У Гутьерреса затеплилась отчаянная надежда: может быть, его людям удалось отразить натиск нападающих?

– Пауло! – позвал он. – Это ты?

Но ему ответил совершенно незнакомый голос.

– Подох твой Пауло! Понял ты, сукин сын? – выразительно произнес Эль Кура.

* * *

Таконес и Хосе Анджел осторожно спускались в подвал. По рассказам сотрудников Дигепола они знали, что Гутьеррес устроил свои камеры пыток именно там. Прежде всего им следовало освободить Эсперенцу.

Таконес шел первым, держа наготове свой неизменный «люгер». Хосе продвигался следом, сжимая в каждой руке по гранате. Он не слишком полагался на пистолеты, считая их женским оружием, и не доверял даже внушительному «люгеру» Таконеса. Граната казалась ему более надежным оружием – хотя и не таким прицельным.

Но охраны в подвале не оказалось. Обычно его охранял Пауло – тот самый Пауло, который лежал бездыханным на лестничной площадке.

Таконес первым добрался до стеклянного окошка в двери, заглянул в него и выругался сквозь зубы. Эсперенца и Малко лежали на полу камеры. Их было трудно узнать. Лица у них побагровели и распухли, словно каждого ужалила сотня пчел. Лампы под потолком не горели, и Таконес не сразу понял, что привело пленников в такое состояние.

Хосе в свою очередь заглянул в стеклянное окошко и проговорил:

– А, «холодильник»… Была у нас в легионе такая штука. Но они, похоже, еще живы.

Таконес и Хосе открыли дверь. Мендоза тронул Эсперенцу за плечо. Она застонала. Хосе с видом знатока склонился над лежащими.

– Если они еще не слишком обезвожены, нам, пожалуй, удастся их спасти, – сказал он.

Таконес не ответил. Он пытался понять, как Эсперенца и блондин оказались здесь. Значит, Эльдорадо не предатель, и похищение организовал кто–то другой. Надо бы его найти… Но в данный момент перед ними стояла более важная и срочная задача. Таконес взвалил бесчувственное тело Эсперенцы на плечо, и оно показалось ему невероятно легким. Хосе вынес из камеры блондина.

Они уложили освобожденных пленников на диван в гостиной, укрыв их одеялами, и поднялись по лестнице на второй этаж в тот самый момент, когда Эль Кура разнес дверной замок короткой очередью из «узи».

Дверь резко распахнулась, и глазам атакующих предстал окаменевший от страха Гутьеррес. Пули отбили стенную штукатурку в метре от его кресла. Гутьеррес видел перед собой человека в сутане, державшего в руках автомат, и ему захотелось ущипнуть себя, чтобы пробудиться от этого кошмарного сна. Он выронил кольт и забормотал:

– Не убивайте меня, не убивайте…

Он не знал, с кем имеет дело, но это не улучшало его положения.

Держа у бедра автомат, Эль Кура с любопытством разглядывал Гутьерреса. Он еще ни разу в жизни не встречал такого толстяка и теперь размышлял, сколько же литров крови может вылиться из этого необъятного тела…

Таконес быстро оглядел комнату и подошел к телефону. Он поднял трубку, убедился, что аппарат работает, и повернулся к Гутьерресу:

– Звонил, собака?

Толстяк онемел от страха.

– Надо поторапливаться, – заметил Таконес.

Хосе Анджел потянулся за ножом, но Мендоза остановил его:

– Подожди.

Он задрал рубашку и начал разматывать бикфордов шнур, заменявший ему пояс. Гутьеррес глухо вскрикнул и попытался встать, но Эль Кура стволом автомата толкнул его обратно в кресло. При этом ствол почти полностью исчез среди складок жира.

– Сходи в машину за ящиком, – приказал Таконес Хосе Анджелу и повернулся к Гутьерресу: – Ваши машины здесь?

Толстяк кивнул.

– Мой «кадиллак» в гараже. Можете забрать… И еще машина того блондина. Здоровенная такая.

Гутьеррес представил себе картину, которую нападающие увидели в подвале, внутренне содрогнулся и нерешительно добавил:

– Яне хотел причинять ему зла…

Таконес, не ответив, поставил перед Гутьерресом оказавшееся в комнате большое зеркало на колесиках. Затем он принялся аккуратно обматывать голову толстяка бикфордовым шнуром, пока на ней не выросло некое подобие диковинного черного тюрбана.

На лесоповале в южных районах Венесуэлы кокосовую пальму обматывали только одним витком шнура. Этого было достаточно, чтобы перебить ствол довольно внушительной толщины. Таконес очень надеялся, что Гутьерресу это известно. И когда он увидел расширенные от ужаса глаза толстяка, то окончательно убедился в верности своего предположения и преисполнился злобной радостью.

Таконес прикрепил к концу шнура какой–то небольшой предмет, затем взял веревку и привязал лодыжки Гутьерреса к ножкам кресла, а руки – к подлокотникам.

Хосе вернулся с ящиком динамита и поставил его у ног толстяка.

– Положите Эльдорадо и Эсперенцу в «бентли», – приказал Таконес своим сообщникам. – И Рамоса не забудьте. Идите, я вас догоню.

Те удалились, а Таконес подошел к Гутьерресу поближе.

– Я установил на конце шнура детонатор замедленного действия, рассчитанный на три минуты, – хладнокровно пояснил он толстяку. – Знаешь, что такое бикфордов шнур? Когда он взорвется, твоя голова прошибет потолок…

Таконес нагнулся и дернул за бечевку, приводящую в действие детонатор. Послышались негромкий треск, а затем непрерывное монотонное шипение.

Глаза Гутьерреса едва не вылезли из орбит. Он изогнулся, словно пытаясь встать, и сразу же грузно плюхнулся в кресло. Его нижняя губа безвольно отвисла, рыхлое тело будто сжалось в комок и уменьшилось в размерах.

Таконес удивленно посмотрел на свою жертву, наклонился и потряс толстяка – ответной реакции не последовало: Гутьерреса сразил сердечный приступ, вызванный безумным страхом перед чудовищной смертью, ожидавшей его. У Таконеса не было времени проводить полное обследование «пациента». Он бегом покинул комнату, размышляя о том, что не мешало бы Гутьерресу еще хоть немножко побыть живым и в сознании…

Тело Рамоса Хосе Анджел положил в багажник «бентли», после чего вывел тяжелый автомобиль из ворот и в ожидании Таконеса сел за руль.

Таконес прыгнул на переднее сиденье. При этом «люгер» выпал у него из–за пояса и ударился о пол автомобиля. Прогремел выстрел, и пуля пролетела в сантиметре от ноги Анджела. Ветеран Карибского легиона красочно выругался: вот так глупо многие и находят свою смерть…

Эль Кура – по–прежнему в сутане – сидел сзади и с трудом поддерживал неподвижные тела Малко и Эсперенцы.

Обернувшись, Таконес сердито бросил ему:

– Да сними ты свой мешок – в глаза бросается!

Эль Кура нехотя начал расстегивать пуговицы сутаны. Это черное одеяние создавало ему своеобразный комфорт, позволяло почувствовать себя непохожим на простых смертных… Только в такие минуты люди относились к нему с уважением.

«Бентли» рванулся с места, выскочил из ворот, заложил лихой вираж и понесся по дороге, ведущей в Каракас. Когда они выезжали на автостраду Сан–Хуан–Боско, сзади раздался мощнейший взрыв. Таконес обернулся и увидел, как над холмом взлетели обломки виллы, следом за которыми в воздух поднялось огромное черное облако.

Глава 13

Малко казалось, что его изнутри накачали сжатым воздухом, что кожа чудовищно раздулась и потрескалась. Малейшие движения причиняли ему невыносимую боль, даже соприкосновение с простыней обжигало кожу.

Совершенно обнаженный, он лежал на кровати Эсперенцы. Над ним, осматривая его с головы до пят, склонился низкорослый венесуэлец с козлиной бородкой. Хосе Анджел, прислонясь к двери, равнодушно наблюдал за осмотром. Малко почти полностью утратил чувство времени. В «холодильнике» он крепился изо всех сил, но в конце концов потерял сознание. Австриец смутно припоминал, что его привезли сюда на машине, но окончательно он пришел в себя только сейчас.

Он попытался заговорить, но когда раскрыл рот, ему показалось, что губы рвутся в клочья. Человек с бородкой торопливо произнес по–испански:

– Не пытайтесь разговаривать: вам это вредно. Может быть, завтра, если все пойдет удачно. Несколько дней покоя, и вы поправитесь.

Малко с трудом сел на кровати. В комнату вошла маленькая смуглолицая медсестра, державшая в руках огромную банку с желтоватой мазью, от которой шел неприятный запах. Едва она успела натереть австрийца этим чудодейственным снадобьем, как на пороге появился Таконес Мендоза. Малко сделал отчаянное усилие и смог выговорить лишь одно слово:

– Эсперенца…

– С ней все в порядке. Она здесь, рядом.

Голос Таконеса звучал как никогда дружелюбно. Это успокоило Малко. Однако множество вопросов по–прежнему оставалось без ответа. Ясно было лишь то, что их освободили Таконес и его компания. Значит, Мерседес передала его сигнал тревоги… Только бы Ральф Плерфуа, обеспокоенный долгим отсутствием Малко, не наломал дров!

Медсестра осторожно перевернула Малко на живот и принялась втирать мазь в спину. Это причинило ему такие страдания, что он снова лишился чувств.

* * *

Эсперенца была похожа на вареного омара. Черные волосы еще сильнее подчеркивали красноту ее лица. На ней был бежевый домашний халат. Войдя к Малко и увидев его, она попыталась улыбнуться. Потом села на кровать, дотронулась до его руки и погладила заросшее щетиной лицо.

– Бедный Эльдорадо, – прошептала она. – Я уже было решила, что мы с тобой умрем вместе.

Малко улыбнулся в ответ и почувствовал, что это удается ему гораздо лучше, чем накануне.

– Сколько времени я здесь? – спросил он. – Что произошло?

Он даже не знал, день сейчас или ночь: в комнате не было окон.

– Ты здесь два дня. Тебе дали морфий, и ты почти все время спал. Я, впрочем, тоже.

Эсперенца рассказала австрийцу, как их освободили. Малко слушал, ловя каждое слово, но так и не получил ответ на основной вопрос: кто отдал приказ похитить девушку?

– Но как туда попал ты? – спросила она.

Малко в свою очередь поведал ей о собственных злоключениях, о Дивине и об ожидавшей его засаде.

– Обо мне Гутьерреса предупредил Энрико–француз, – заключил он. – Но тебя–то зачем похитили? Эсперенца покачала головой.

– Не знаю. Я ничего не могу понять. Но одно ясно: Гутьеррес действовал не по своей инициативе. Нас кто–то предал.

– А где сам Гутьеррес?

– Погиб. Ребятам пришлось его уничтожить. Перенести Гутьерреса в машину было им не под силу, а оставшись в живых, он выдал бы нас.

В комнату вошел Таконес. Малко захотелось поблагодарить его: он был обязан Таконесу жизнью. «Странная ситуация, – подумал он. – Агента ЦРУ спасли его заклятые враги, которые безжалостно разрезали бы его, Малко, на части, если бы узнали, кто он такой на самом деле…»

Мендоза присел на кровать рядом с Эсперенцей. Малко улыбнулся ему.

– Хорошо, что я успел сказать пару слов Мерседес! Иначе мы бы давно уже изжарились живьем… В котором часу она вас предупредила?

Таконес оцепенел. Австрийцу показалось, что его лицо сделалось еще бледнее обычного.

– Кто, Мерседес? Да я с ней ни разу после собрания не разговаривал…

Эсперенца нахмурилась и повернулась к Малко.

– Ты виделся с ней лично?

Малко покачал головой.

– Нет, звонил по телефону перед тем, как ехать за тобой на виллу Гутьерреса. Мерседес дала мне свой номер и добавила, что она – единственная из всех вас, кому я могу позвонить. Но все же, это ведь она сказала вам, где мы?

Губы Таконеса сжалась в тонкую, почти незаметную полоску. Он наклонился к Малко.

– А что ты ей сказал? – спросил Мендоза бесстрастным голосом, в котором, однако, чувствовалось огромное напряжение.

– Чтобы она как можно быстрее предупредила тебя. Наступило гнетущее молчание. Малко словно читал мысли Таконеса Мендозы. Венесуэлец мучительно размышлял, кому верить. Если Малко говорит правду, то почему же Мерседес не предупредила их? Резко поднявшись, Таконес встал и вышел из комнаты. Эсперенца выглядела потрясенной и подавленной. Она не мигая смотрела прямо перед собой. Малко взял ее за руку.

– Ты доверяешь Мерседес?

– Конечно! – горячо произнесла Эсперенца. – Она необыкновенная женщина. Когда коммунистическую партию объявили вне закона, ее несколько раз арестовывали и пытали, но Мерседес никого не выдала… Она не могла действовать заодно с Гутьерресом. Он ведь был преступником, контрабандистом, в конце концов – просто подонком…

Таконес вернулся; лицо его сделалось еще более жестким.

– Я только что говорил с Бобби. С тех пор как я уехал, мне никто не звонил.

Малко почувствовал на себе его взгляд, скрытый темными стеклами очков, и понял, что эти люди поверят, конечно же, не ему, а Мерседес.

– Я думаю, будет интересно спросить у нее, почему она тебя не предупредила, – сказал Малко. – У нее наверняка была на то какая–нибудь причина.

– Надеюсь, – проронил Таконес и покинул комнату.

Сквозь приоткрытую дверь Малко увидел, что Таконес совещается с Хосе Анджелом. Ветеран Карибского легиона был как всегда неразговорчив. Он лишь покивал головой и уселся на диван в гостиной, повернувшись лицом к двери спальни. С этого момента за Малко стали следить.

Австриец перехватил обеспокоенный взгляд Эсперенцы. В ней, похоже, происходила мучительная внутренняя борьба. Но вот она порывисто наклонилась к нему и поцеловала в шею, где пульсировала толстая вена.

– Я тебе верю, – прошептала она. – Но вот остальные сомневаются…

Он с искренним удивлением спросил:

– Но почему Мерседес никому ничего не сказала? Она ведь знала, что нам с тобой грозит смерть… Я–то думал, она на вашей стороне.

– Не знаю, не знаю! – воскликнула Эсперенца. – Я сама ничего не пойму!

Телефон находился в соседней комнате – там, где сидел Хосе Анджел. Малко отдал бы половину имущества своего замка, чтобы его хотя бы на пять минут оставили одного. Ральф Плерфуа обязан как можно быстрее распутать этот клубок, иначе ему в скором времени придется готовить для Малко венки и соболезнования…

* * *

Мерседес Вега спокойно курила ментоловую сигарету. На столе перед ней лежал вчерашний номер «Эль–Националь» – ежедневной столичной вечерки. На первой странице красовалась невеселая панорама того, что осталось от роскошной виллы Гутьерреса. Статья занимала всю первую страницу и пестрела фотографиями изуродованных трупов.

Что касается самого Пепе Гутьерреса, то его правую руку обнаружили среди ветвей мангового дерева в саду, опознав ее по фамильному перстню.

Мерседес без конца подсчитывала упомянутые в статье трупы, но результат всякий раз оказывался неутешительным. Малко и Эсперенца, похоже, остались в живых. Она не знала, каким образом они спаслись, но понимала, что очень скоро это узнает. В газете не сообщалось никаких подробностей о людях, которые превратили райский уголок Гутьерреса в тучу пыли и груду обломков. Один из телохранителей Гутьерреса перед смертью сообщил по телефону, что на них напало несколько человек. Стоявший посреди гостиной автомобиль принадлежал колумбийскому гражданину без определенного места жительства, который несколько месяцев назад бесследно исчез. К тому же номер автомобиля мог запросто оказаться поддельным.

Полиция пыталась наверстать упущенное, дав чересчур подробное описание камеры пыток, досадуя и удивляясь тому, что в Каракасе до сих пор существуют подобные места.

Мерседес Вега глубоко затянулась сигаретой, задержала дым в легких и не спеша выдохнула его, глядя в потолок. Ей предстоит пережить неприятные минуты. Два дня назад она – как и все остальные жители Каракаса – проснулась от взрыва. А уже через двадцать минут по радио передали первые сообщения. Но напрасно Мерседес покупала все новые газеты – количество погибших оставалось неизменным.

У нее еще оставалась слабая надежда, что Малко и Эсперенца погибли, и нападавшие увезли их тела с собой. Но особенной уверенности в этом не было.

Просмотрев газеты, Мерседес позвонила Пако. Она нуждалась в дальнейших указаниях. Правда, первой ее мыслью было собрать вещи и укрыться в одной из колумбийских народных коммун, где у нее имелись многочисленные знакомые. А за это время Отряд народного сопротивления, возможно, прекратит свое существование или благодаря усилиям Дигепола окажется за решеткой.

Но Пако придерживался иного мнения. Он назначил ей встречу в «Кокорико». Его инструкции отличались предельной простотой: вести себя как ни в чем не бывало. Партии требовалось, чтобы Мерседес оставалась в столице. Если ей устроят очную ставку с иностранцем, она должна все отрицать: ей поверят скорее, чем ему.

Мерседес не стала спорить. Она уже много лет беспрекословно выполняла приказы. И все же девушка чувствовала сильную тревогу. Мерседес привела в порядок все свои дела и написала два письма близким людям – она всегда поступала так в тех случаях, когда опасалась скорого ареста. Сегодня она накрасилась и оделась тщательнее, чем обычно: надела сиреневое шелковое платье и блестящие черные чулки. Под тонкой тканью четко проступали очертания груди. Мерседес делала все это не из кокетства и не из стремления понравиться. Она знала, что мужчинам нелегко мучить тех женщин, которые вызывают у них желание. А если они это и делают, то чаще всего такими методами, которых она не боялась. Мерседес давно уже научилась относиться к своем телу не как к части самой себя, а как к полезному орудию и своего рода союзнику.

Она была готова ко всему. Ее лучших друзей давно уже не было в живых. Они нашли свою смерть кто в лесу, кто в горах, под пулями «зеленых беретов» или правительственных солдат. Мысль о погибших друзьях приучила ее покорно ждать того, что должно произойти. А сейчас – немного хладнокровия, и она выпутается…

Мерседес хотела было позвонить кому–нибудь из Отряда, но передумала: это могло вызвать подозрение. У них было условлено, что она выходит на связь всего два раза в неделю. Итак, она ни о чем не знает, и светловолосый иностранец ей вовсе не звонил…

В дверь постучали. Мерседес аккуратно погасила сигарету в пепельнице, поднялась, одернула платье, чтобы оно плотнее облегало тело, и взглянула в зеркало на свое отражение. На мгновение ею овладел непреодолимый страх. Ей захотелось убежать, забыть обо всем, стать самой простой, самой обыкновенной женщиной… Но уже в следующую секунду она взяла себя в руки и не спеша открыла дверь.

На пороге стоял Таконес Мендоза – как всегда в темных очках и с бледным, точно у покойника, лицом. Из–за его спины выглядывал Эль Кура, на этот раз одетый в «штатское».

Она сделала удивленное лицо:

– Какими судьбами?

* * *

Мерседес сидела напротив Малко – улыбающаяся, привлекательная и невозмутимая. Время от времени она клала ногу на ногу, шурша чулками: ей было известно, что мужчины очень восприимчивы к этому звуку.

Эсперенцы ей можно было не опасаться: та сама хотела ей верить. Остальные были опаснее. Особенно Хосе: он смотрел на нее неподвижным как у змеи взглядом.

– За последние три дня мне никто не звонил, – повторила Мерседес. – Ни наш новый друг, ни кто–либо другой.

Она облизнула губы кончиком языка. Очная ставка длилась уже полчаса. Мерседес защищалась очень просто, сдержанно и никого не обвиняла: ей никто не звонил – и точка.

«Следствие» зашло в тупик. Малко явственно ощущал смущение и замешательство всех присутствующих. Эсперенца, разумеется, подтвердила, что его пытали так же, как и ее.

Но, с другой стороны, кто же приказал Гутьерресу похитить Эсперенцу? И почему Малко вдруг заговорил о своем телефонном звонке, когда никто его ни о чем еще не спрашивал? Таконес склонялся к предположению, что иностранец задумал тонкую уловку, призванную поссорить их с Мерседес, но не мог взять в толк, зачем ему это понадобилось.

Происходящее напоминало пьесу Сартра. Трое мужчин и Эсперенца лихорадочно размышляли – для них это был вопрос необычайной важности. Один из двоих лжет – либо Малко, либо Мерседес. А поскольку лжет, у него есть на то причина, серьезная, непосредственно связанная с дальнейшим существованием организации, а в подпольной борьбе подобный риск недопустим.

Мерседес отклонилась назад, будто случайно выпятив грудь. Ее короткое платье высоко открывало бедра. Она поймала на себе взгляд Эль Куры, который в эту минуту напрочь забыл о своем святом предназначении. Глаза его едва не вылезали из орбит. Мерседес еще более вызывающе положила ногу на ногу. Эль Кура мысленно перекрестился и поклялся себе овладеть Мерседес прежде, чем ее разоблачат и казнят – если такое, конечно, случится.

– Мы выйдем отсюда только тогда, – с расстановкой произнесла Эсперенца, – когда узнаем, кто из вас двоих лжет. В глубине души ей было тяжело произносить такие слова.

– Ты совершенно права, – поддержала Мерседес. – Остальные товарищи наверняка придерживаются того же мнения.

Товарищи, похоже, вообще не придерживались никакого мнения и не видели выхода из тупика. Мерседес почувствовала, что в конце концов время начнет работать против нее. Значит, нужно получить для себя как можно больше шансов. Ну что ж – чуточку коварства, и все будет в порядке.

– Честно говоря, мне очень не по себе оттого, что меня подозревают во лжи, – проронила она. – Особенно после всего, что нам довелось пережить вместе…

Под этим следовало понимать: «А вот откуда взялся этот тип, вы и сами, небось, не знаете…».

Мерседес встала и прошлась по комнате, слегка задев бедром Хосе Анджела. Несмотря на свои сорок лет, она выглядела еще очень соблазнительной.

Малко тоже напряженно размышлял. Он ничем не мог доказать, что звонил Мерседес. Если истина так и не восторжествует, в первую очередь они избавятся от него. Члены Отряда народного сопротивления сочли странным уже то обстоятельство, что похищение совпало по времени с его появлением в Отряде… Он неустанно прокручивал в памяти все подробности того вечера, пытаясь вспомнить нечто такое, что могло бы ему помочь.

И вдруг он вспомнил! Ведь Дивина застала его в баре с телефонной трубкой в руках. Может быть, она слышала разговор или хотя бы какие–то обрывки фраз?

– Я могу доказать, что звонил Мерседес, – внезапно объявил он.

Мерседес, стоявшая к нему спиной, не шевельнулась.

– Каким образом? – спросила Эсперенца.

– Там был свидетель. Нужно его разыскать. На этот раз Мерседес обернулась. «Гринго блефует, – подумала она. – Иначе он сказал бы это сразу». Однако по интонации Малко она поняла, что это не просто блеф.

Малко объяснил, в чем дело. Когда он закончил, Хосе сказал:

– Я ее знаю. Сейчас поеду к ней. Если она откажется приехать, то расспрошу ее на месте. Вы мне доверяете?

Ему доверяли все.

Малко встретился глазами с Мерседес, но не смог ничего прочесть в ее взгляде.

Хлопнула дверь: Хосе Анджел отправился на поиски истины. Оставалось только ждать его возвращения.

* * *

Под глазом у Дивины красовался огромный синяк. Они с Хосе ушли в дальнюю комнату бара «Кэтти», и она с возмущением показала ему кровоподтеки на бедрах – последствия взбучки, которую ей устроили гориллы Гутьерреса.

Ветеран Легиона машинально вертел в руках рюмку с третьесортным коньяком, от которого стошнило бы и крысу.

– Ты уверена? – в десятый раз спросил он. – В таком деле ошибки быть не должно.

Дивина изрыгнула кучу ругательств, в которых заставила Деву Марию совокупляться с кучей самых отвратительных созданий. Хосе снова и снова заставлял ее повторять рассказ, воссоздать все события минуту за минутой. Она ни разу не сбилась. Но Хосе был человеком добросовестным. Он внимательно следил за интонацией девушки, за ее мимикой, задал множество коварных вопросов… Везти Дивину в квартиру Эсперенцы было нельзя: она и так уже слишком много о них знала.

Дивина придвинулась поближе к Хосе и ласково провела рукой по его волосам.

– Ты меня уже совсем забыл, красавчик… Знаешь, я ведь еще не разучилась хорошо готовить…

Хосе Анджел улыбнулся ей в ответ. Он давно знал Дивину и относился к ней с благодарностью и уважением. Когда Хосе бежал из Гватемалы и оказался в Каракасе без денег и без паспорта, она помогла ему пережить самое трудное и опасное время. Дивина привела его в свою маленькую комнатку, не требуя ни гроша: этот высокий худой парень с грубым мужественным лицом и костлявыми руками убийцы внушал ей какую–то странную необъяснимую симпатию. Он прожил у нее несколько недель, ни разу не притронувшись к ее деньгам. Зато Дивина часто вставала на рассвете, отправлялась на рынок, и холодильник постоянно ломился от продуктов. Хосе оценил ее доброту и заботу. Тем более что Дивина ничего не требовала взамен.

Наконец он нашел работу и переехал. На прощанье Дивина сказала ему:

– Если захочешь вернуться, возвращайся. Если нет, можешь найти меня в баре «Кэтти». Я буду рада тебя видеть…

И он время от времени приходил. Иногда проводил ночь, иногда они просто дружески беседовали.

…Хосе Анджел встал. Дивина искоса посмотрела на него. Он по–прежнему напоминал ей старого, голодного и опасного волка. Он сунул руку в карман, собираясь заплатить за коньяк, но Дивина остановила его:

– Не надо, я сама.

Он не стал настаивать, зная, что она делает это от всего сердца.

Итак, Эльдорадо говорил правду. Но это еще не означало, что Мерседес лгала…

* * *

– Он сказал «предупредите Таконеса». Дивина в этом уверена: она стояла у него за спиной и даже заметила, что он смутился, когда понял, что его услышали. И сразу повесил трубку.

Таконес Мендоза напрягся, услышав обидную кличку. Но Хосе назвал ее без злого умысла, просто для того, чтобы подробно рассказать, как все происходило.

Мерседес слегка побледнела, но не изменила позы. Ее черные глаза вперились в лицо Хосе Анджела: она пыталась угадать его мысли. Но лицо Хосе было непроницаемо.

Все присутствующие наблюдали за Мерседес. Ей пора было сказать что–то в свое оправдание. Мерседес облизнула пересохшие губы. Внезапно ей показалось, что в квартире стоит удушливая жара.

– Я не говорила, что он никому не звонил, – сказала она как можно спокойнее. – Я говорила, что он не звонил мне. Малко хрустнул суставами пальцев.

– Нет, Мерседес, я звонил именно вам. Вы как раз слушали пластинку. Концерт до–мажор Чайковского. Вы убавили громкость, но я все равно узнал мелодию: я очень люблю Чайковского.

Мерседес поняла, что дело принимает опасный оборот. Вокруг ее губ от волнения образовался бледный круг. Она слегка покачала головой, не говоря ни слова и лихорадочно подыскивая убедительный ответ. О музыке–то она и забыла. Более того: пластинка до сих пор осталась на проигрывателе.

– У тебя есть та пластинка, о которой говорит Эльдорадо? – бесцветным голосом спросил Таконес.

– Не помню.

Последовала напряженная пауза. Хосе Анджел выглядел все таким же равнодушным. Зато у Эль Куры нервно подергивался угол рта, а Эсперенца была на грани истерики. Теперь она уже не сомневалась, что Малко говорил правду.

– Давай ключ, – сказал Таконес. – Я съезжу к тебе. Мерседес замялась.

– Это глупо и обидно, – сказала она, подняв глаза на Эсперенцу. – Вы, я вижу, мне не доверяете…

Эсперенца молча отвернулась.

– Давай ключ, – повторил Таконес.

Мерседес медленно встала, подошла к столу, где лежала ее сумочка, и бросила Мендозе связку ключей. Он поймал ее на лету.

– Вон тот, с круглой головкой, – едва слышно уточнила она.

Таконес сунул ключи в карман и сделал знак Эль Куре. Для верности лучше было ехать вдвоем. Дверь за ними закрылась, и напряжение немного спало. Мерседес отвернулась, чтобы никто не видел слез, подступивших к ее глазам.

Теперь Мерседес могло спасти только чудо. Ее товарищи по партии не смогут прийти ей на выручку: это не входит в их правила.

– Я приготовлю кофе, – сказала Эсперенца и направилась в кухню. Ее тоже душили слезы.

Глава 14

В замке заскрипел ключ, и все повернули головы к двери. Все, кроме Мерседес. Она знала, что привезли с собой Таконес и Эль Кура. Они привезли приговор, обрекавший ее на смерть.

Мендоза был бледен как никогда. Не глядя на Мерседес, он бросил ключи на диван и во всеуслышание заявил:

– Пластинка стоит на проигрывателе.

Это была совсем обыкновенная фраза, даже банальная и немного глуповатая, но от нее в комнате повеяло ледяным холодом. Это означало, что Мерседес пыталась ввести их в заблуждение. А если так…

Первой не выдержала Эсперенца.

– Скажи нам правду, Мерседес! Почему ты не позвонила Таконесу? Неужели ты была заодно с Гутьерресом?!

За время отсутствия Мендозы Мерседес приготовила последнюю уловку – не питая, однако, больших надежд.

– Я вам не лгала, – ответила она. – Скорее всего, Эльдорадо узнал от кого–то из вас, что я часто слушаю эту пластинку. Он коварен, как дьявол, – она повысила голос: – Я уверена, что он – американский агент. Посмотрите на его руки: разве могут быть такие руки у человека, который рубил сахарный тростник? Он приехал сюда, чтобы всех вас уничтожить! И потом – какой мне смысл вас предавать?

Все это прозвучало довольно убедительно, и силы снова уравнялись. Остальные молчали. И Мерседес, возможно, одержала бы верх, если бы не Хосе Анджел. Ветеран Карибского легиона спокойно сказал:

– Мне кажется, Эльдорадо не лжет. Я знаю, когда человек лжет, а когда нет. А у Мерседес есть причина нас предавать. Коммунисты собираются примкнуть к правительству. Мы им мешаем. Точно так же они действовали в Боготе. Тех, кто не пошел с ними, они ликвидировали или выдали полиции. Уж я–то знаю: я там был.

Он произнес эти слова ровным, бесстрастным голосом, но они произвели эффект разорвавшейся бомбы. У Мерседес перехватило дыхание: она никак не ожидала удара с этой стороны. Мерседес обвела взглядом лица присутствующих: все недоверчиво и враждебно косились на нее. Один лишь Малко смотрел в сторону.

И тогда в ней словно что–то надломилось. Двадцать лет скрытности, лжи и усталости разом навалились на нее. Ей захотелось почувствовать себя свободной хотя бы за минуту до смерти!

Она посмотрела на Эсперенцу с таким презрением, что у той по спине побежали мурашки.

– Болваны! – прошипела Мерседес. – Тупые болваны! Все ваши жалкие заговоры и трусливые вылазки не более чем романтика! Вам никогда не победить! Вы навсегда останетесь «десперадо». Народ не на вашей стороне… Фидель – напыщенный дурак, а ваш Че был типичным фанатиком. Вас сметут, как метлой, понятно вам?!

Эсперенца вскрикнула, словно от боли: только что ее предал человек, в которого она так свято верила! Неужели это та самая женщина, которая всегда вызывала у нее восхищение и служила ей примером для подражания?

– Так ты хотела нас погубить?! – вскричала Эсперенца.

Мерседес смерила ее презрительным взглядом. Теперь ей было незачем что–то скрывать.

– Да! Ведь вы уже ни на что не годитесь, жалкие клоуны!

Она пьянела от собственных слов, одновременно счастливая и перепуганная.

– Ах ты дрянь! – взревел Эль Кура.

Мерседес быстро повернулась на каблуках и метнулась к окну. Она знала, что не успеет его открыть, и собиралась выпрыгнуть сквозь стекло. Но высокий Хосе Анджел одним прыжком пересек комнату и схватил ее за ноги. Мерседес упала на белоснежный ковер, и Хосе, не обращая внимания на отчаянное сопротивление, прижал ее к полу. Затем слегка оглушил ее, ударив ребром ладони по затылку, после чего взвалил на плечо обмякшее тело и отнес Мерседес в спальню. Поскольку там не было ни окон, ни мебели, кроме кровати, им нечего было опасаться. Хосе вернулся в гостиную и закрыл дверь спальни.

– Надо развязать этой стерве язык, – прошипел Таконес, – и выяснить, зачем она это сделала.

Эль Кура тоже не прочь был допросить пленницу, но только своими собственными методами.

Эсперенца молчала: происшедшее потрясло ее. Она в отчаянии повернулась к Малко, ища у него поддержки, но он отвел глаза: австриец тоже не ожидал подобных осложнений.

Итог подвел Хосе Анджел – все тем же ровным, бесстрастным тоном.

– Я думаю, лучше убить ее сразу, – сказал он. – Вряд ли нам удастся многое у нее выведать. Мы уже знаем, на кого она работает. Этого достаточно. Впредь будем осторожнее.

– Зачем ее убивать? – спросил Малко.

Хосе и Таконес посмотрели на него, словно на безумного.

– И это говоришь ты, Эльдорадо? – тихо проговорил Таконес. – После того как она пыталась тебя погубить? Да ты что, не в своем уме?

Малко понял, что, защищая Мерседес, рискует навлечь на себя новые подозрения, и промолчал.

Эсперенца побледнела, глаза глубоко запали, на лице отражалось глубокое внутреннее страдание. Подобная ситуация потрясла ее. До сих пор революция представлялась ей прекрасным приключением, полным радости и самозабвения.

И все же именно она создала Отряд народного сопротивления. И поэтому сейчас ей следовало взять ответственность на себя. Эсперенца на секунду закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Товарищ Хосе прав, – произнесла она наконец. – Будем голосовать. Я за смерть. – Она подняла тонкую руку.

Таконес и Эль Кура тут же последовали ее примеру. Хосе мгновение колебался, а затем тоже поднял руку. Малко не шелохнулся. Встретившись глазами с Эсперенцей, он пояснил:

– Я предпочитаю воздержаться: я ведь заинтересованная сторона.

Четыре поднятые руки медленно опустились. Все это напоминало плохо разыгранный любительский спектакль. Но умереть Мерседес предстояло по–настоящему. Малко напряженно думал, как спасти женщину, не подвергая опасности себя.

– Она должна умереть здесь, – сказал Хосе. – Это самое надежное место.

Эсперенцу словно подменили. Ее голос звучал теперь холодно и непререкаемо.

– Только без шума, – сказала она. – Этажом ниже живет директор телекомпании.

Таконес уже держал в руке свой «люгер».

– Можно выстрелить через подушку, – предложил он. – Или набить ватой жестяную банку – сойдет за глушитель.

– Нет, – покачал головой Хосе. – Там у тебя дырка для выброса гильзы. Грохнет будь здоров.

Наступило молчание, и все посмотрели на Хосе. Он равнодушно пожал плечами.

– Я не против, но нужно большое полотенце, чтоб не испачкать ковер.

Малко похолодел: в самом центре Каракаса при нем готовилось хладнокровное убийство. Он посмотрел в окно, чтобы убедиться, что это не сон. «Интересно, – подумал он, – что произойдет, если я признаюсь, что действительно являюсь американским агентом, как и утверждала Мерседес? А вот что: меня убьют, но и ее это уже не спасет…»

– Лучше бы ее сначала оглушить, – со знанием дела заметил Хосе.

Таконес и Эль Кура переглянулись. Эль Кура достал из кармана монету в один боливар, подбросил ее в воздух и прихлопнул ладонью.

– Если орел – когда ты, если решка – я. Выпала решка.

Эль Кура посмотрел по сторонам, затем сходил на кухню и вернулся с большой скалкой для теста.

– Ну что ж, приступим, – сказал он.

– Подожди! – остановила его Эсперенца. – Я хочу с ней поговорить.

Она принесла из кухни стул и поставила его посреди комнаты. Лицо Эсперенцы выглядело почти таким же белым, как лежащий на полу ковер.

– Приведите ее, – приказала девушка.

Таконес отворил дверь спальни. Мерседес сидела на кровати, обхватив руками колени. Ее лицо казалось спокойным.

– Иди сюда, – почти ласково произнес Таконес.

Мерседес молча поднялась, прошла мимо него и остановилась перед своими судьями. Эсперенца заставила себя смотреть ей в глаза.

– Садись сюда, – сказала Эсперенца, указывая на стул.

Мерседес повиновалась. Внезапно она задрожала от зародившейся надежды. У нее мелькнула мысль, что ее бывшие друзья решили организовать нечто вроде судебного процесса и будут требовать от нее признания своих ошибок или чего–нибудь в этом роде. Она поспешно села на стул и нетерпеливо ждала, что будет дальше.

Эсперенца стала напротив. У нее так дрожали руки, что ей пришлось спрятать их за спину. У нее складывалось впечатление, что все происходящее – долгий кошмарный сон. Мужчины стояли позади нее. Малко держался чуть в стороне, у окна. Ему казалось, что, появись сейчас на улице полицейская машина, он распахнул бы окно и поднял тревогу…

Эсперенца и Мерседес долго смотрели друг другу в глаза. Молчание становилось невыносимым.

– Мы во всем тщательно разобрались, – сказала Эсперенца, – и сочли тебя виновной. Единогласно. За исключением одного воздержавшегося.

Эсперенца умолкла, собираясь с силами, чтобы сказать главное.

– И мы приговорили тебя к смерти, – почти шепотом закончила она.

Мерседес вздрогнула. Таконес подошел к ней сзади и приставил ствол пистолета к ее затылку.

У Мерседес сразу обмякло тело и отвисла челюсть. Она поняла, что для нее все кончено. Глядя перед собой безумными глазами, она выслушала читаемый Эсперенцей приговор, почти не разбирая слов. Умирать оказалось страшнее, чем она предполагала. По ее телу пробежала конвульсивная дрожь, и она сжала руки коленями, пытаясь скрыть трясущиеся ладони.

Эль Кура тоже обошел стул и встал за спиной у Мерседес. Эсперенца поспешно отошла в сторону. Хосе, по–прежнему стоявший напротив приговоренной, посмотрел на Эль Куру и чуть заметно кивнул.

Таконес едва успел отойти назад, и в следующее мгновение скалка обрушилась на голову Мерседес. Но как раз в этот момент женщина повернула голову, и вместо того чтобы оглушить ее, скалка угодила ей в ухо, разорвав мочку.

Мерседес дико закричала и бросилась вперед, вытянув перед собой руки. Хосе еще не успел достать нож: ему не хотелось заранее пугать ее. Мерседес вцепилась в него, и они покатились по полу, оставляя кровавый след на белом ковре.

Малко в ужасе отвернулся.

Вскоре Хосе высвободил правую руку и вытащил нож из пристегнутого к ноге футляра.

Он ударил снизу вверх в тот момент, когда Мерседес поднималась на ноги. Лезвие вошло ей в плечо около шеи погрузилось в тело на добрые двадцать сантиметров и наткнулось на лопатку – слишком высоко.

Упав на колени, Мерседес обвела взглядом собравшихся в комнате людей и вдруг спотыкаясь бросилась к двери.

Таконес поднял пистолет.

– Не надо! – истерически закричала Эсперенца. Хосе молчал. Его худое лицо искривила гримаса. Вот она, черная работа, которую приходится выполнять! А тут еще женщина…

Изогнувшись, он перехватил Мерседес на бегу, ударив ее ножом в живот. Она дико вскрикнула и широко раскрыла безумные глаза. Ее стошнило на пол, но она продолжала рваться к выходу.

Мерседес не хотела умирать.

Хосе Анджел догнал ее, схватил за руку, развернул и нанес страшный удар в грудь. Мгновение Мерседес стояла неподвижно, и Малко решил, что она уже мертва. Но когда Хосе вытащил нож, женщина судорожно ухватилась за лезвие обеими руками, изрезав себе все пальцы и пытаясь во что бы то ни стало помешать убийце ударить снова.

Началась суматоха. Мерседес бессильно опустилась на колени, и ее окровавленные ладони оставили на ковре два багровых отпечатка. Затем женщина свалилась на бок и застыла. Разорванное платье обнажило ее грудь.

Тяжело дыша, Хосе, испачканный кровью, поднялся на ноги. Ему давно уже не приходилось вершить такое скверное дело. Он уже собрался было сунуть нож на место, как вдруг услышал слабый стон: Мерседес хрипела и царапала ногтями ковер. Она была еще жива.

Все в ужасе посмотрели друг на друга. Эсперенца до крови закусила губы, чтобы не закричать. Даже Таконес – и тот позеленел.

Хосе понял, что ему никто не поможет. Он наклонился и одним быстрым движением всадил нож в грудь Мерседес.

Хрипы прекратились. Мерседес содрогнулась всем телом и замерла.

Хосе медленно выпрямился, думая о том, что порой бывает очень трудно оправдать завоеванную репутацию. Он прислонился к стене и вытер о рубашку испачканные кровью руки.

– Принесите одеяло, – хрипло произнес он. – Не оставлять же ее здесь.

Таконес и Эль Кура поспешили в спальню. Труп завернули в одеяло и вынесли в прихожую. На ковре остались только пятна крови и мягкие туфли Мерседес.

– Машина в гараже, – тихо произнесла Эсперенца. – Возвращайтесь скорее. Я пока почищу ковер.

Таконес, Анджел и Эль Кура спускались по служебной лестнице. Морщась от отвращения, Малко закрыл за ними дверь и вернулся в гостиную. Эсперенца лежала на диване, уткнувшись лицом в подушку. Ее плечи вздрагивали от рыданий.

Глава 15

Трое рабочих из отеля «Таманако», взобравшись на лестницы, вешали над входом американские флаги. Ральф Плерфуа задернул шторы, отошел от окна и посмотрел на Малко. Он выглядел как всегда элегантно, однако на лбу у него пролегла глубокая вертикальная морщина.

– Вы уверены, что обо всем узнаете вовремя?

Оба невольно припомнили злосчастный визит Никсона в Венесуэлу в 1958 году. Беснующаяся толпа порвала на бедняге одежду и чуть было не линчевала. Своим спасением он был обязан лишь вмешательству венесуэльских сил безопасности. В результате американский посол распрощался со своей карьерой, а вместе с ним и многие советники наподобие Ральфа Плерфуа…

Малко понимал тревогу американца. Но и сам он последние дни находился в постоянном напряжении. Его золотистые глаза утратили прежний жизнерадостный блеск, лицо выражало смертельную усталость.

Мерседес убили четыре дня назад. Ее тело полиция так и не нашла. Эль Кура похоронил ее в лесу, в безлюдном месте, где–то между Каракасом и Ла–Гуайрой. Ковер в квартире Эсперенцы вновь обрел первозданную белизну. Тело Рамоса тоже не обнаружили.

Отряд народного сопротивления был глубоко потрясен предательством Мерседес. Но вместо того чтобы обескуражить Эсперенцу, это происшествие даже подхлестнуло ее самолюбие. Малко заметил, что девушка сразу повзрослела и ожесточилась. Атмосфера в группе уже ничем не напоминала ту, которая царила в первые дни его пребывания в Каракасе. Бойцы Отряда виделись теперь гораздо реже. Никто из них ни разу не завел разговор о казни Мерседес.

Малко по–прежнему жил у Бобби, зато Таконес куда–то переехал, и Малко видел его только у Эсперенцы. Когда австрийцу нужно было съездить в город, он одалживал у Бобби его старый красный «мустанг».

В нескольких сотнях метров от ресторана Бобби, в отеле «Таманако», рябило в глазах от охранников. Штабом охраны сделался 888–й номер отеля, где жил Ральф Плерфуа и куда пришел сейчас Малко. После гибели Мерседес они с американцем встречались уже во второй раз. Теперь Эсперенца полностью доверяла австрийцу, и он не сомневался, что успеет вовремя вмешаться и предупредить покушение на вице–президента. К сожалению, это мог сделать только он и никто другой…

Ральф Плерфуа, видимо, думал о том же, поскольку счел нужным напомнить:

– Вице–президент прибывает через два дня. Малко раздраженно ответил:

– Если вы мне не доверяете, когда сделайте так, чтобы их арестовали прямо сейчас. Скажем, за убийство Мерседес и Гутьерреса. Ведь этого вполне достаточно? Вот и успокоитесь.

Американец беспомощно развел руками.

– Если их и арестуют, то через пару часов освободят – по требованию отца Эсперенцы. Он знает, что его дочь участвует в революционном движении, но это его только забавляет. А правительство ни в чем не может ему отказать: он владелец двух центральных телевизионных каналов.

– Но ведь Эсперенца – соучастница убийства… Плерфуа скорчил гримасу.

– Здесь этим никого не удивишь. Во время последних студенческих волнений Эсперенца притащила в студгородок зенитную пушку. Все нашли это очень забавным, а ее приговорили всего–навсего к штрафу в пятьсот боливаров.

– А если вы сообщите правительству, что замышляется убийство вице–президента?

– Оно мне не поверит. Здесь что ни день, то сообщение о предстоящем террористическом акте…

Малко встал. Ему не очень–то нравилось общаться с Ральфом Плерфуа.

– Можете на меня положиться, – заверил австриец. – Но только не надо никаких фокусов вроде тайной слежки… Плерфуа изобразил смущение.

– А я тут как раз вызвал из Вашингтона двух парней, которых вы хорошо знаете…

Малко едва сумел сдержать приступ гнева.

– Только не говорите мне, что сюда прибыли Крис Джонс и Милтон Брабек…

– Они в номере 929. Исключительно ради вашей безопасности.

– Безопаснее всего мне будет, если они запрутся у себя в номере. Когда они мне понадобятся, я вам сообщу…

– Я не хотел бы, чтобы история с Гутьерресом повторилась вновь, – возразил Плерфуа. – Что нам тогда останется делать? Малко направился к двери.

– У меня встреча с Эсперенцей, – сказал он. – Как только что–нибудь узнаю, поставлю вас в известность. Вот тогда и пригодятся Крис и Милтон. Кстати, какие новости с Кубы?

– «Маракай» потоплен одним из наших фрегатов. Военно–морские силы США составили официальное сообщение с фамилиями двух извлеченных из воды утопленников. Все прошло гладко.

– Что ж, до завтра, – попрощался Малко.

Его не покидало чувство невидимой опасности. Если «те» вдруг узнают, кто он на самом деле, его жизнь не будет стоить и четверти обесцененного боливара, несмотря на то, что в номере «Таманако» кто–то постоянно дежурит у телефона, готовый лететь ему на помощь.

Малко сел в такси. Из осторожности он не взял сегодня «мустанг» – машина слишком бросалась в глаза.

В очередной раз он почувствовал ненависть к своей работе двойного агента.

Движение на улицах было поистине сумасшедшим. Хотя Каракас построили на манер старых американских городов, где все улицы пересекаются под прямым углом, в городе давно уже воцарился типично испанский хаос, и дороги зачастую запутывались в невообразимый клубок. Чтобы доехать от «Таманако» до центра Симона Боливара, требовался порой целый час.

Малко должен был встретиться с Эсперенцей у нее дома. По мере приближения визита вице–президента, заметнее возрастала и нервозность девушки. Она по много часов кряду рисовала совершенно безумные картины или печатала листовки, за которыми приходили, то и дело оглядываясь и прижимаясь к стенам, какие–то прыщавые юнцы.

Время от времени у нее появлялся посмеивающийся Эль Кура. Дабы пополнить кассу Отряда народного сопротивления, он регулярно обходил богатые дома квартала Альтамира, проводя сбор средств на воображаемые благотворительные цели.

Чем занимался Хосе Анджел, было неизвестно. Он приходил без предупреждения, всегда невозмутимый и предельно вежливый, но Малко казалось, что он редко ест досыта. Однако Хосе был слишком горд, чтобы позволить себе жить на иждивении у Дивины или какой–нибудь другой продажной женщины Каракаса. К тому же он давно привык голодать…

Анджел с нетерпением ожидал визита вице–президента: его тяготило бездействие.

* * *

Малко припарковал «мустанг» и вошел в подъезд Эсперенцы. На девушке были ярко–красные чулки и очень короткое платье с высоким воротником, закрывавшим шею. Казалось, она стремится расслабиться, забыться. Эсперенца то и дело заливалась наигранным смехом.

Малко поцеловал ей руку, и она прижалась к нему. После смерти Мерседес Эсперенца обратила на него все свои сложные чувства.

– Здесь мы поужинать не сможем, Эльдорадо, – сказала она. – Мой отец попросил меня сопровождать его сегодня вечером. У него иностранные гости. Но я сказала, что приведу с собой парня, который впервые приехал в Каракас.

– Ты считаешь, что мое присутствие обязательно? Может быть, нам лучше встретиться после…

– Нет. Я хочу, чтобы ты был со мной. Ведь мы едем в «Дольче Вита». А это место вызывает у меня слишком много грустных воспоминаний… Между прочим, там будет очень красивая женщина, – предупредила Эсперенца, когда они спускались в лифте, – так что смотри, не увлекайся…

Малко заверил ее, что будет предельно сдержан, а про себя подумал, что у него и без того достаточно неприятностей…

– Визит вице–президента уже не за горами, – заметил он. – А ты до сих пор ничего не сказала мне о своих планах. Выходит, ты мне не доверяешь?

Эсперенца порывисто бросилась ему на шею.

– Ну что ты! Тебе я доверяю больше, чем всем остальным, вместе взятым: ведь ты настоящий герой. И кроме того, я люблю тебя, – добавила она чуть тише. В тот великий день ты будешь рядом со мной, будешь прикрывать меня. Утром я расскажу тебе, как будет все происходить, и тебе останется только наблюдать. Вот увидишь, это будет прекрасно!

Ее глаза возбужденно блестели, словно у маленькой девочки, готовящейся сыграть с кем–нибудь невинную шутку.

– Вот тогда друзья Мерседес поймут, что с нами все–таки следует считаться, – продолжала Эсперенца, выходя на улицу. – Они увидят, кто мы такие. Скоро весь мир заговорит об Отряде народного сопротивления!

Последние слова она произнесла так громко, что две женщины, стоявшие на тротуаре, осторожно покосились на них. Но Эсперенца не обратила на это ни малейшего внимания. Она была сторонницей Сапаты[12]и Боливара[13]и являлась ярким воплощением революции… Австрийцу стало искренне жаль ее. Если б только можно было сказать ей правду, остановить руку судьбы, зачеркнуть все, что произошло после его приезда в Каракас…

Он усадил девушку в «мустанг» и устроился за рулем.

– После операции остаемся в столице? – непринужденно спросил он.

– Мы – да. Здесь нам будет безопаснее всего. Но остальные уедут в Маракайбо. Там у нашего друга свой маленький отель «Веракрус». Он их спрячет. Если дела пойдут слишком уж плохо, оттуда им будет легко перебраться в Колумбию.

По проспекту Авраама Линкольна они доехали до бульвара Чакаито. Малко поставил машину на подземной стоянке и спросил, прежде чем выйти:

– Между прочим, что я делаю в Каракасе?

– Я сказала отцу, что ты работаешь в «Креоле» – занимаешься геологической разведкой. А сюда приехал, чтобы развлечься с девушками.

У входа в дансинг она сунула австрийцу в карман пачку банкнот.

– Держи. Эти деньги ты заработал в поте лица, – насмешливо проговорила Эсперенца. – Не стесняйся: мне их дал отец. Он во мне души не чает.

* * *

Дискотека тонула в полумраке. Ресторанный зал располагался справа от входа, на небольшом возвышении. Эсперенца направилась к столу, стоявшему по другую сторону танцевальной площадки. Из–за него поднялся худой мужчина с тонкими усиками, черными, зачесанными назад волосами и приветливым лицом. Это был отец Эсперенцы.

Рядом с ним сидела очаровательная блондинка, одетая или, скорее, раздетая, в желтое кисейное платье.

Подошвы Малко сразу же будто приросли к полу. Это была та самая ночная незнакомка из отеля «Сэм–Лордз Касл».

Глава 16

Малко внезапно понял, что значит выражение «захотелось пуститься наутек».

Светловолосая незнакомка вызывающе улыбалась. Эсперенца улыбнулась ей в ответ, приняв это за приветствие. Рядом с блондинкой сидел мужчина в очках, в котором Малко узнал ее мужа. Отец Эсперенцы энергично пожал руку австрийцу. Эсперенца довольно холодно поздоровалась с обоими гостями.

– Бриджит и Кнут сейчас в отпуске, – пояснил отец Эсперенцы. – Кнут – наш стокгольмский корреспондент.

Бриджит так долго держала свою руку в руке Малко, что окажись между их ладонями яйцо, из него наверняка бы кто–нибудь вылупился. А очередная улыбка, которой Бриджит одарила австрийца, подействовала на Эсперенцу как красная тряпка на быка. Словом, вечер обещал быть нескучным.

Сидя между Малко и своим отцом, Эсперенца негромко спросила принца:

– Ты что, знаком с этой белобрысой подстилкой? Увы, Бриджит не понимала по–испански. Ее правая рука уже отправилась на поиски приключений и… легла на руку Эсперенцы, которая уже покоилась на бедре австрийца. Эсперенца вздрогнула так, что едва не опрокинула стол, и изо всех сил ущипнула руку соперницы.

Бриджит негромко ахнула. Отец Эсперенцы галантно наклонился к ней:

– Что случилось, дитя, вам нехорошо?

– Меня укусила какая–то гадость, – ответила Бриджит по–английски.

Этот маленький скандал избавил Малко от необходимости отвечать на щекотливый вопрос Эсперенцы. Если бы он солгал, то его слова могла бы, чего доброго, опровергнуть пылкая Бриджит… А если бы сказал правду – когда пришлось бы объяснять, где они познакомились.

Шведка допила шампанское и объявила:

– Я хочу танцевать!

Ее светлые глаза в упор посмотрели на Малко. Он встал, не обращая внимания на Эсперенцу, попытавшуюся незаметно его придержать.

Бриджит вышла на танцплощадку, призывно покачивая великолепными бедрами – к вящему удовольствию отца Эсперенцы. Кнут храбро расправлялся с шестым стаканом виски.

Видя, что Малко идет вслед за блондинкой, Эсперенца едва не изгрызла зубами стол.

– Красивая женщина, не правда ли? – беспечно заметил ее отец.

Эсперенца бросила на него такой взгляд, от которого затонул бы крейсер. Определенно, все мужчины одинаковы… Она посмотрела на танцующих. Бриджит склонила голову на плечо Малко, обвила руками его шею и так тесно прижалась к нему бедрами, что они стали напоминать сиамских близнецов. Молодую венесуэлку охватила слепая ярость. Если бы не отец, Эсперенца, не ровен час, кинулась бы на Бриджит, выцарапала бы ей глаза и растоптала их каблуком…

Эсперенца наклонилась к мужу Бриджит, выставив вперед грудь:

– Пригласите меня на танец…

Кнут равнодушно посмотрел на нее сквозь темные очки.

– Я не умею танцевать.

Услышав это, отец Эсперенцы встал и взял ее за руку.

– Идем, крошка. Пусть все завидуют твоему старичку–отцу. Она нехотя двинулась к площадке. Проходя мимо Малко, Эсперенца бросила на него взгляд из тех, что вызывают землетрясения.

Внезапно Эсперенца заметила у бара знакомый силуэт Хосе Анджела. В свое время отставной убийца из Карибского легиона работал в «Дольче Вита» вышибалой. Теперь, когда у него, случалось, заканчивались деньги, он по старой памяти приходил сюда пропустить стаканчик в долг.

– Извини, – сказала Эсперенца отцу. – Пришел мой знакомый. Я хочу пригласить его за наш стол.

Оставив отца посреди танцплощадки, она поспешила к бару, собираясь натравить любвеобильную шведку на Хосе, а потом уж как следует разобраться с Эльдорадо.

Эсперенца с нарастающей злобой окончательно поняла, что намертво влюбилась в золотые глаза своего гринго.

* * *

Малко тонул в горячих объятиях Бриджит. Сейчас она была гораздо разговорчивее, чем в ту ночь, которую они провели вместе на Барбадосе. И, похоже, намеревалась повторить эксперимент. Однако в планы австрийца это вовсе не входило.

– Знаете, эта девушка очень вспыльчива, – осторожно сказал он. – Пожалуй, лучше не говорить ей, что мы с вами знакомы.

Бриджит удивленно вскинула на него большие голубые глаза.

– Почему? Мы ведь ничего плохого не сделали. Малко некогда было растолковывать разницу во взглядах на нравственность в Венесуэле и в Скандинавии.

– Она очень ревнива, – продолжал он. – Да и муж ваш здесь…

Бриджит беззаботно пожала плечами:

– Ему на все наплевать. Он давно уже со мной не спит.

– Как? Неужели он знает, что…

– Конечно. Я обо всем ему рассказываю, – возмущенно ответила Бриджит. – Я честная женщина.

Вдруг Малко оцепенел. Прямо к ним шла Эсперенца, и не одна, а в сопровождении Хосе Анджела!

Анджел неловко обнял Эсперенцу, и они, обходя танцующих, постепенно приближались к Малко и Бриджит. Вскоре австриец услышал за спиной насмешливый голос:

– Поменяемся партнерами?

Не дожидаясь ответа на свое предложение, Эсперенца ухватила Малко за руку и буквально оторвала его от шведки, а затем тесно прижалась к нему сама, причем так вызывающе, что ее отец подумал: «Да, плохо я все–таки ее воспитал…»

Эсперенца больно куснула Малко за ухо и прошептала:

– Что, возбуждает тебя эта белобрысая кобыла? Ну–ну! Только не тебе она достанется, а Хосе!

Ей было невдомек, что Малко самому не терпелось отделаться от Бриджит. Он всей душой желал избавиться от Бриджит, пока не разразилась катастрофа. К счастью, опасность миновала его:

Хосе явно понравился Бриджит, и когда музыка смолкла, она уже открыто его целовала.

Отец Эсперенцы не переставал удивляться. Его дочь вела себя как распутная девка, а супруга зарубежного гостя взасос целовала почти незнакомого мужчину на глазах у собственного мужа…

Здесь было чему поражаться!

За столом (и под столом) события продолжали развиваться.

После третьего бокала «Моэт и Шандон» Бриджит твердо решила, что они с Хосе созданы друг для друга. Отец Эсперенцы с ужасом увидел, как ее рука прошлась по бедру Хосе, остановилась вовсе уже не на бедре, да там и осталась. При этом на лице шведки была написана поистине ангельская невинность.

Малко лихорадочно придумывал, как бы ему избавиться от общества Бриджит и ее мужа, пока шведка со свойственной ей прямотой не рассказала об их любовном приключении. Хосе откинулся на спинку кресла и невозмутимо позволял Бриджит ласкать себя. Это напоминало ему приятные минуты, проводимые с проститутками в «веселых» заведениях Панама–Сити. С той только разницей, что здесь все было бесплатно.

– Вы не устали? – любезно спросил Малко мужа Бриджит. – Ведь уже поздно…

Кнут посмотрел на него мутными пьяными глазами, улыбнулся и отодвинул стакан.

– Вы правы, – сказал он на корявом, но понятном английском. – Пойду–ка я спать. Оставляю Бриджит на ваше попечение. Она обожает танцевать. Если выпьет лишнего, напомните ей, что мы с ней живем в номере 815.

Он встал, сдержанно попрощался с присутствующими и пошатываясь побрел прочь. Рука Бриджит пребывала на прежнем месте. Видя это, отец Эсперенцы едва не поперхнулся шампанским. «Если бы знал, – подумал он, – ни за что не пригласил бы их».

Бриджит, форсируя события, уже целовала Хосе в шею. Анджел, начисто лишенный предрассудков, решительно схватил блондинку за грудь и страстно сжал ее.

Эсперенца мстительно наблюдала за результатами своих стараний, будучи уверена, что Малко безумно желает провести ночь со шведкой. Но тут она заметила, как побагровело лицо ее отца, и решила принять меры, пока дело не дошло до инфаркта.

– Поехали ко мне! – предложила она. – Хосе, можешь взять свою подружку… До свидания, папа, – добавила она тоном, не допускающим возражений.

Потрясенный отец промолчал. Он смотрел вслед Бриджит, обнимающей Хосе за талию, и думал: «Если бы такое в присутствии супруга позволила себе венесуэлка, муж расстрелял бы всех мужчин в зале, чтобы одним махом отправить к праотцам всех бывших, нынешних и будущих любовников жены…».

Он машинально дотронулся до рукоятки короткоствольного револьвера и потребовал счет. Да… Его дочь заметно повзрослела… Однако пусть уж она лучше увлекается революционной борьбой, чем такими вот вечеринками… Это не так вредно для здоровья.

* * *

Эсперенца посмотрела в зеркало заднего вида и почувствовала, что краснеет. Бриджит склонилась к бедрам Хосе и двигала головой вверх–вниз, нимало не смущаясь присутствием Малко и Эсперенцы.

– Ну и подружка у тебя! – шепнула Эсперенца австрийцу. – В машине, да еще на ходу! Этого не делают даже девочки из «Галипана»…

Малко промолчал. Пока Бриджит находилась рядом, ему грозили крупные неприятности.

– Куда мы едем? – спросил он.

– Ко мне.

– И Хосе?

Эсперенца злобно прошипела:

– Неужели ты так хочешь эту белую корову? Нет уж! Ты просто посмотришь, как Хосе будет управляться с Бриджит. А если сам притронешься к ней, – убью!

Войдя в квартиру, Бриджит сразу же включила проигрыватель, сбросила туфли и принялась танцевать так вызывающе, что смутила бы даже обезьяну. Недвусмысленные движения ее живота были адресованы прежде всего Хосе, сидевшему напротив нее на диване. Бриджит постепенно приближалась к нему, пока не начала касаться платьем его лица. Тогда Хосе грубо обхватил ее бедра.

Эсперенца потащила Малко в спальню и торопливо разделась, на этот раз даже не взглянув на портрет Че Гевары.

Малко хотел было закрыть дверь в гостиную.

– Нет уж! – сердито воскликнула Эсперенца. – Смотри, смотри!

Хосе уже прижал Бриджит к стене, мощно и равномерно двигая бедрами. Шведка была на грани обморока. Она судорожно вцепилась в него обеими руками, поставив одну ногу на край дивана.

Разгоряченная Эсперенца бросилась на кровать.

– Ну–ка, теперь покажи, чего ты стоишь…

* * *

Было около трех часов ночи. Эсперенца спала, зарывшись головой в подушку. Дверь спальни оставалась открытой, и за прошедшие несколько часов Малко вдоволь насмотрелся на пылкие игры Хосе и Бриджит. Сейчас Хосе спал, растянувшись на ковре. Его обнаженное тело было покрыто красноватыми царапинами от ногтей.

Малко перевел взгляд на шведку. Она лежала на боку. Косметика почти бесследно исчезла с ее лица, и теперь оно выглядело умиротворенным: с момента приезда Хосе Анджел трудился над ней почти без передышки, словно уже много месяцев не прикасался к женщине.

Малко подумал, что до сих пор все складывается удачно: у Бриджит не было времени болтать. Если ему удастся осторожно избавиться от нее, опасность исчезнет. Например, пусть эту пару нейтрализуют Крис Джонс и Милтон Брабек. Хоть здесь они по крайней мере смогут быть полезны… Но для этого ее нужно отвезти в отель «Таманако».

Бриджит встала и посмотрела на часы. Пора было принимать ванну. Она потянулась, посмотрела в спальню, увидела Малко и улыбнулась ему, видимо, вспомнив их приятное знакомство в «Сэм–Лордз Касл».

Она увидела, что Малко встает и приближается к ней. Бриджит тут же прижалась к нему и почувствовала, что в ней вновь просыпается желание.

Малко осторожно высвободился из ее объятий. Мысли беспорядочно металась в его голове. Бриджит с удивлением посмотрела на него и прошептала:

– Устал?

– Да, есть немного. Тебе тоже пора домой. Уже поздно.

Она беззаботно усмехнулась.

– Кнут все равно спит. Проснется только в полдень и сразу ухватится за бутылку. Так что…

– Хочешь, я тебя отвезу?

Она лукаво покосилась на него.

– Ах, это ты из–за нее! Да, пожалуй, ты прав: в отеле нам никто не помешает.

Она начала быстро одеваться. Малко думал лишь об одном: только бы не проснулись остальные. Он на цыпочках вернулся в спальню и начал подбирать с пола свою одежду.

Он уже застегивал рубашку, когда Эсперенца сонным голосом вдруг спросила:

– Ты что там делаешь, милый?

Малко изо всех сил старался сохранить спокойствие. Бриджит яростно боролась с застежкой–молнией, которую в порыве страсти сломал Хосе.

– Я еду к себе. Мне нужно отдохнуть.

– Оставайся здесь, – по–прежнему ласково предложила Эсперенца.

Малко собирался что–то ответить, но тут Эсперенца приподнялась на локте, увидела одетую Бриджит, и ее сон как рукой сняло.

– Ты уезжаешь с ней? – угрожающе спросила она.

– Отвезу ее в отель.

Эсперенца издала звук, напоминающий одновременно скрежет и шипение.

– Как же, отвезешь! Собираешься трахнуть ее в моей машине, да?!

– Могу отвезти и на такси, – с достоинством ответил Малко.

– Никуда ты ее не повезешь! – отрезала Эсперенца. – Ты просто выставишь эту дрянь на тротуар, и надеюсь, что по дороге ее изнасилует как можно больше нищих!

Бриджит с тревогой выслушала эту непонятную для нее длинную испанскую фразу и повернулась к Малко:

– Что она говорит?

– Она беспокоится о том, как ты доберешься домой, – дипломатично перевел австриец.

Бриджит улыбнулась и кивнула Эсперенце в знак благодарности. Решив, что над ней насмехаются, Эсперенца в бешенстве затрясла Хосе за плечо.

– Эй, вставай, отвезешь свою бабу!

Хосе что–то проворчал и начал нехотя натягивать брюки. Через минуту он был готов. Бриджит вопросительно посмотрела на Малко, не в силах уследить за столь стремительным изменением ситуации… Но Хосе уже увлекал ее к выходу. Шведка не стала противиться.

– Ты ведешь себя просто смешно, – сказал Малко, когда входная дверь закрылась. – Я и не думал с ней спать.

Глаза Эсперенцы сверкнули.

– Тогда докажи.

Она улеглась на кровать и протянула к нему руки. Увы, Малко заботило сейчас совсем другое… Через десять минут Эсперенца злобно отстранилась:

– Это и все, на что я тебя вдохновляю? Малко мысленно признал, что это действительно все, на что она его вдохновляет.

– Пожалуй, мне лучше поехать домой… – сказал он. Что касается Эсперенцы, то завтра он непременно с ней помирится. Но сейчас было гораздо важнее избавиться от висящего над ним дамоклова меча.

– В «Таманако», – сказал он таксисту.

* * *

Малко тихо поскребся в дверь с номером 815. Тишина. Когда он постучал погромче. Ответа снова не последовало. Это показалось Малко дурным предзнаменованием. К счастью, мимо проходила горничная.

– Я забыл ключ, – пожаловался Малко. – Не могли бы вы мне открыть?

Она отперла дверь и удалилась. Малко вошел в спальню и зажег свет. Муж Бриджит спал в одиночестве поперек двуспальной кровати.

Малко на всякий случай заглянул в ванную. Похоже, Бриджит и не приезжала. Скорее всего она отправилась к Хосе. Но австриец понятия не имел, где проживает ветеран Легиона.

Малко вышел, не разбудив спящего. Что делать? Эсперенце звонить нельзя. Эль Куру и Таконеса сейчас тоже не найти. К тому же им наверняка покажется подозрительным, что он среди ночи разыскивает Хосе. Пожалуй, лучше всего вернуться к Бобби и вести себя как ни в чем не бывало.

Малко поймал такси и попросил отвезти его в «Мирадор». В доме все спали, и он беспрепятственно добрался до своей комнаты. Таконеса, как он и ожидал, там не было. Малко, не раздеваясь, улегся на кровать.

Глава 17

Хосе Анджел курил одну сигарету за другой, поражаясь, как Бриджит что–то еще удалось извлечь из его опустошенного тела. Ему никогда не приходилось иметь дело с такими неистовыми женщинами. А Бриджит, положив руку ему на талию, умиротворенно мурлыкала.

Они находились в крохотной комнатке без водопровода, которую Хосе снимал на улице Тропикаль, над гаражом, и едва помещались на его узкой кровати. Но отсутствие удобств нимало не смущало Бриджит. Более того: она уже мечтала увезти Хосе с собой в Скандинавию в качестве друга семьи.

Внезапно ее безмятежное настроение омрачилось неприятным воспоминанием. Она приподнялась на локте и спросила Хосе, довольно неплохо говорившего по–английски:

– Почему та девушка меня не любит? Хосе рассмеялся.

– Она не хотела, чтобы ты знакомилась с ее мужчиной.

Бриджит нахмурилась.

– Но мы с ним и так уже знакомы! Встретились на Барбадосе…

Хосе мгновенно насторожился. Подпольная работа научила его быть предельно внимательным и осторожным. Эльдорадо никогда не упоминал в своих рассказах о Барбадосе… Хосе повернулся на бок и искоса посмотрел на Бриджит.

– А давно это было?

– Да нет… Две или три недели назад, точно не помню. А какое это имеет значение?

– Абсолютно никакого.

Будь Бриджит хоть немного психологом, она тотчас же заметила бы перемену, происшедшую в Хосе.

– Расскажи–ка мне об этом, – небрежно попросил он. – Мне нравится твой знакомый…

* * *

На рассвете Малко заснул, но вскоре проснулся от тревожного чувства. Стоявший на тумбочке будильник показывал четверть седьмого.

Австриец встал и подошел к окну. Над холмами Петары уже взошло солнце. Таконес не появлялся. Ждать дальше было нельзя. Это грозило непоправимой бедой.

Малко привел себя в порядок и тихо вышел из ресторана. В такое время поймать такси было практически невозможно, а заказать машину по телефону он тем более не мог. Малко отправился пешком по старому шоссе Барута. Воздух был прохладен, по обе стороны дороги открывался прекрасный вид, но Малко не радовали прелести пешей прогулки.

До «Таманако» он добрался лишь через полчаса. Наскоро проглотив на террасе чашку кофе с тостами, он поднялся наверх и снова попросил горничную открыть ему дверь 815–го номера. Кнут все еще спал, а Бриджит по–прежнему не было.

Малко медленно спустился по лестнице, стараясь унять нарастающую тревогу. Сам по себе факт, что Бриджит провела ночь с Хосе, не заключал в себе никакой опасности. Но вот их разговоры… Что ж, он сам виноват: не нужно было расслабляться на Барбадосе. И все же какое невероятное совпадение, что Бриджит оказалась в Венесуэле!

Он подумал было разбудить Джонса и Брабека, чтобы они забрали Эсперенцу, но передумал: это могло провалить операцию. Нужно было дождаться Бриджит. Малко уселся в холле и принялся ждать. Пункт проката автомобилей и газетный киоск еще не открылись.

Бриджит появилась в половине восьмого. Под глазами у нее были темные круги, тушь и пудра окончательно стерлись, но она выглядела счастливой. Увидев Малко, она издала удивленное восклицание и направилась к нему.

– Что вы здесь делаете?

– Жду вас, – сказал Малко.

Польщенная Бриджит улыбнулась.

– А ваша пантера вас отпустила?

Но Малко было не до легкомысленной болтовни.

– Вы провели ночь с Хосе, верно?

– Конечно.

– А обо мне он расспрашивал?

Она кокетливо склонила голову.

– Совсем немного. Я сказала, что мы с вами уже знакомы и что я не понимаю, почему та девушка так ревнует.

Малко показалось, что земля покачнулась у него под ногами. Однако ничтожный шанс спасти положение еще оставался.

– Где живет Хосе?

Бриджит неверно истолковала его повышенный тон:

– О, неужели и вы вздумали ревновать?! Не трогайте его, он ни в чем не виноват…

– Я не собираюсь трогать Хосе, – успокоил ее Малко. – Но мне нужно срочно с ним поговорить.

– Не знаю, смогу ли я найти дорогу, – засомневалась Бриджит. – Это очень далеко отсюда, в самом конце шоссе.

– Давно вы с ним расстались?

– Полчаса назад.

– Он остался дома?

– Нет, ушел вместе со мной.

– А куда – не сказал?

– Нет.

Малко понял, что Бриджит ему больше ничем не поможет. Он заставил себя улыбнуться.

– Ну что ж, спасибо… Желаю вам хорошо отдохнуть. Она замялась:

– Я бы хотела встретиться с вами еще раз. Мы остаемся здесь на несколько дней по случаю визита вице–президента.

– Я тоже.

– Как насчет завтрашнего вечера?

– Я вам позвоню.

Прежде чем разбудить своих телохранителей, Малко поддался минутному порыву и направился к телефону.

После доброго десятка длинных гудков Малко наконец услышал голос Эсперенцы.

– Доброе утро, – сказал он. – Ты уже не сердишься на меня?

Последовала недолгая пауза, затем в трубке послышался сдавленный всхлип, и девушка нажала на рычаг. Малко тут же набрал номер снова. На этот раз к телефону уже никто не подошел.

Он опрометью выскочил из кабины. Все пропало! Теперь нужно было думать не о задании ЦРУ, а о спасении вице–президента. Единственный выход – немедленный арест группы Эсперенцы. Настало время подключить к делу Криса Джонса и Милтона Брабека.

* * *

В своих светлых костюмах и одинаковых шляпах Джонс и Брабек выделялись за километр. Толстый палец Джонса уже три минуты нажимал на кнопку звонка.

– Там никого нет, – произнес наконец Джонс.

Отойдя назад, он ринулся на дверь. Издали Джонс казался долговязым и нескладным, но вблизи его предплечья напоминали хороший окорок.

После второго удара дверь с треском распахнулась, и Джонс ввалился в квартиру, сжимая в руке кольт сорок пятого калибра. Брабек, стоя у двери, прикрывал его кольтом «магнум», способным продырявить сейф.

Квартира Эсперенцы оказалась совершенно пустой. Малко быстро осмотрел ее и увидел, что ронеотип и листовки исчезли. Произошло то, чего Малко больше всего опасался: Эсперенца и ее люди кое–что узнали, о нем.

А он по–прежнему не знал, каким образом они собираются убить вице–президента, и не имел ни малейшего представления о том, где их теперь искать.

В сопровождении обоих телохранителей — «горилл» он спустился в вестибюль и попробовал расспросить консьержа. Тот ничего не знал. «Бентли» стоял у подъезда: у Эсперенцы хватило сообразительности не трогать машину. Оставалось надеяться, что Таконеса еще не успели предупредить, если он поехал спать к Бобби.

Все трое ввалились в «форд», взятый «гориллами» напрокат, и помчались по проспекту Франциско Миранды.

* * *

В кабинете Ральфа Плерфуа царила весьма напряженная атмосфера. Американец всеми силами старался сдерживать гнев сеньора Кальвино, отца Эсперенцы. Тот не имел понятия, где находится его дочь, и не придавал этому ни малейшего значения.

– Но послушайте, – настаивал Плерфуа. – Сеньорита Эсперенца связана с убийцами и террористами…

Сеньор Кальвино расхохотался.

– Да она еще совсем юная девочка! У нее нет никаких черных мыслей. И если она и бросит в вашего президента листовки, это только к лучшему! Надеюсь, вы не сделаете ей ничего плохого, иначе…

– Но вы, по–моему, забываете, что именно она собирается сделать нечто «плохое», – напомнил Ральф Плерфуа.

Венесуэлец пожал плечами.

– Да вы с ума сошли! Вас просто сбил с толку этот проходимец.

Под «проходимцем» он подразумевал Малко. С тех пор как Кальвино узнал о роли австрийца, он относился к Малко с нескрываемым презрением.

Сухо кивнув Плерфуа и бросив на Малко ненавидящий взгляд, Кальвино исчез.

Плерфуа закурил сигарету и медленно выдохнул дым. От отца Эсперенцы помощи ждать не приходилось. Операция «Сухари и помидоры» принимала скверный оборот. До приезда вице–президента оставались всего сутки. Таконес, Хосе Анджел и Эль Кура куда–то исчезли. Бобби не смог дать ни одного вразумительного ответа на вопросы Малко и «горилл». Он был не слишком убежденным революционером и в глубине души считал Отряд народного сопротивления кучкой безобидных сумасшедших с диагнозом «хронический кастризм».

– А что полиция? – спросил Малко.

– Они знают только Хосе Анджела, остальных – нет, – ответил Плерфуа. – А учитывая их оперативность, поиски займут не меньше двух недель.

Наступило тяжелое молчание. Малко «выжимал» свой мозг как лимон, но по–прежнему не находил выхода.

– А нельзя ли перенести визит? – спросил он.

Ральф Плерфуа подскочил как ужаленный.

– Хотите, чтоб меня назначили секретарем вице–консула на Алеутские острова? Ведь за организацию этого визита отвечаю именно я…

«Гориллы» молчали. По их мнению, единственно верным решением было бы убрать из Каракаса всех коренных жителей и организовать для встречи вице–президента толпу, состоящую из стопроцентных американцев, привезенных из Штатов. Увы, к их мнению никогда не прислушивались…

Глава 18

Малко сгорал от нетерпения, следуя за огромным грузовиком, который невероятно медленно тащился по шоссе в направлении Ла–Гуайры. Обогнать его можно было только с риском для жизни. С обеих сторон у самого асфальта теснились лачуги бедняков, а в придорожных канавах играли дети.

Небо прояснилось, и погода стояла прекрасная. Малко посмотрел на часы: в этот момент самолет вице–президента уже приближался к аэропорту Маркиния. А еще через два часа высокопоставленный гость прибудет в Центр имени Симона Боливара, где должен произнести приветственную речь.

Впереди показался прямой отрезок дороги, и Малко с горем пополам обогнал грузовик, выиграв несколько секунд. Через три поворота справа показались огромные кучи мусора, за которыми, чуть поодаль, виднелось несколько крохотных запущенных ранчо.

Малко остановился и вышел из машины. Воздух был пропитан отвратительным запахом отбросов. Над свалкой медленно кружила стая стервятников. Время от времени один из них пикировал на кучи и терзал длинным красным клювом дохлую собаку или раздувшуюся как мяч крысу.

Мимо Малко прошел худой словно скелет старик, волочивший за собой тяжелый грязный мешок. Он подозрительно покосился на австрийца.

Малко зашлепал по грязи к ближайшему ранчо. Эсперенца говорила, что одно время Таконес жил здесь. Может быть, соседи его помнят и знают, где он сейчас.

Весь минувший день ушел на напрасные хождения по кабинетам и бесплодные препирательства с представителями венесуэльской службы безопасности. В покушение никто не верил. Проснувшись поутру, Малко решил начать дальнейшие поиски с того места, где Таконес в свое время чуть не застрелил его.

«Гориллы» дежурили в городе. Оба имели при себе фотографии Эсперенцы.

За оградой ранчо сморщенная старуха жарила на костре мучные лепешки.

– Буэнос диас, – улыбнулся ей Малко. – Вы знаете сеньора Таконеса?

Старуха не сдвинулась с места и не отвела глаз от огня. Малко прошагал мимо нее и вошел в дом. Потолок оказался таким низким, что ему пришлось пригнуться. На стене висел календарь с красоткой, рекламирующей пепси–колу. Какой–то шутник пририсовал красотке явно преувеличенные женские достоинства. Под календарем стояла статуэтка Святой Девы из черного дерева. В углу лежала куча тряпья, служившая постелью.

Старуха вошла вслед за Малко – все такая же молчаливая и будто отрешенная от внешнего мира.

– Я ищу Таконеса, – громко повторил Малко.

Старуха покачала головой, ее лицо словно окаменело. Малко несколько раз настойчиво повторил имя Мендозы, но так ничего и не добился. Старуха была либо глухонемой, либо слабоумной, либо сочетала в себе и то, и другое. Вполне могло оказаться, что Таконес ночевал сегодня именно здесь, а могло быть и так, что его в этих местах отродясь не видели.

Обескураженный Малко повернулся к выходу и замер: дверь загораживала массивная мужская фигура. На здоровяке были только старые, давно утратившие цвет джинсы и кожаные браслеты на запястьях. Лицо его не предвещало ничего хорошего. У него недоставало половины зубов. Маленькие темные глазки злобно поблескивали из–под кустистых бровей. В правой руке мужчина держал тесак, способный разрубить пополам взрослого быка.

– Что вам нужно? – спросил незнакомец.

– Я ищу Таконеса.

Последовала пауза.

– Кто вы такой?

«Его приятель», – чуть не сказал Малко.

– Мне нужно с ним поговорить. Срочно.

– Кто вы такой? Легавый? Или, может, священник?

Малко покачал головой.

– Ни то, ни другое. Незнакомец скорчил гримасу.

– Из всех гринго по–нашему здесь говорят только священники. Если вы не священник, значит, – легавый.

Малко сунул руку в карман, и в тот же миг тесак со свистом рассек воздух в сантиметре от его лица.

– Не двигайтесь!

– Я хотел предложить вам денег.

Незнакомец прищурился.

– За что?

Теперь в его голосе угадывался определенный интерес.

– Мне нужно узнать, где сейчас Таконес. И как можно быстрее. Я готов заплатить.

– Зачем он вам?

Все эти вопросы уже изрядно действовали австрийцу на нервы. Старуха не двигалась, точно изваянная из обожженной глины.

– У меня к нему дело, – терпеливо пояснил Малко. Здоровяк сделал шаг вперед.

– Покажите деньги. Малко не пошевелился.

– Если скажете, где он, получите сто «болос».

– Мало.

– Больше у меня нет.

Мужчина некоторое время раздумывал, верить ли иностранцу, а затем указал грязным пальцем на наручные часы Малко.

– Тогда впридачу часы.

– Нет, – твердо сказал Малко, – сто «болос» – или ничего. Несколько секунд они пристально смотрели друг другу в глаза. Наконец мужчина проворчал:

– Поезжайте на Кортаду, бульвар Оливарес. Там есть магазин, где продают всякие церковные штучки. Он часто ночует там, в подвале.

Малко испытующе посмотрел на него и достал две купюры по пятьдесят боливаров. Оставалось надеяться, что мужчина сказал правду. Другого выхода не было.

Бульвар Оливарес походил скорее на широкую тропу, петляющую среди глиняных хижин и грязных пустырей. По большому пыльному распятию на витрине Малко сразу же отыскал лавку церковных принадлежностей. Дверь была закрыта.

Сквозь мутное стекло Малко удалось рассмотреть лишь беспорядочное нагромождение памятников и венков. Сбоку в заборе виднелась калитка. Малко открыл ее и попал на задний двор, а оттуда через черный ход проник в лавку. Держа наготове пистолет, он обошел все помещение. Никого. И тут ему на глаза попалась крышка люка, ведущего в подвал. Он поднял ее. В нос ударил запах плесени. Под крышкой оказалось темное квадратное отверстие с узкой лестницей. Малко начал медленно спускаться вниз. Если кто–то поджидал его здесь, то сейчас он имел прекрасную возможность отправить австрийца к праотцам…

Но ничего подобного не произошло: подвал был пуст. Малко бегло осмотрел его при свете спички. В углу лежало свернутое одеяло. Здесь, видимо, кто–то ночевал. Возможно, Таконес.

Малко выбрался наверх и покинул лавку. След оборвался окончательно.

* * *

Едва увидев Ральфа Плерфуа, Малко понял, что у того есть новости. Глаза американца возбужденно блестели, даже всегда безукоризненная прическа слегка растрепалась.

– Ее нашли!

– Кого?

– Девчонку. Она здесь.

Малко устремился вперед, почти оттолкнув американца. Эсперенца сидела на стуле посреди комнаты, одетая в блузку и брюки. Ее окружало трое мужчин. В тот момент, когда Малко входил, один из них с силой ударил ее по щеке. Голова девушки качнулась в сторону. Затем Эсперенца подняла ее, открыла глаза и увидела Малко. Со сдавленным хрипом она вскочила со стула и бросилась на него. Ее острые ногти впились ему в щеку, чудом не задев глаз. Малко схватил ее за запястья.

– Сволочь, сволочь! – крикнула Эсперенца с перекошенным от злобы лицом и разразилась потоком непристойных ругательств, которые были прерваны глухим стуком: один из полицейских ударил ее по затылку, заставив замолчать.

– Извините, сеньор, – сказал полицейский. – Надо было нам ее привязать.

Другой бесцеремонно сгреб девушку в охапку и бросил на диван.

– Где вы ее нашли? – спросил Малко.

– На Сабана–Гранде: она раздавала прохожим листовки Отряда народного сопротивления.

Полисмен протянул австрийцу розовый листок, отпечатанный на ронеотипе. Десятки таких же листков Малко видел несколько дней назад в квартире Эсперенцы.

– Дело не только в листовках, – вмешался Ральф Плерфуа, взглянув на Малко покрасневшими от бессонницы глазами.

– А в чем еще?

– Не «в чем», а «в ком». Но он пока в бегах. Ладно, хорошо хоть ее поймали, – Плерфуа кивнул в сторону Эсперенцы. – Она нам все и расскажет.

Его голос заставил Малко похолодеть от мрачного предчувствия.

– Вице–президент прибывает через полчаса, – продолжал Плерфуа. – Наше счастье, что самолет опаздывает… А я по–прежнему не могу гарантировать его безопасность.

Малко не ответил.

– Позвольте вам напомнить, – сказал американец, – что я несу полную ответственность за ход этого визита.

Малко знал, как Плерфуа относится к венесуэльцам. Эсперенца для него ровным счетом ничего не значила.

– Позвольте мне с ней поговорить, – попросил Малко.

– Пожалуйста.

По голосу Плерфуа было понятно, что он не очень–то верит в успех этих переговоров. Малко подошел к дивану. Эсперенца, казалось, была все еще без сознания. Один из полицейских держал ее сзади за руки.

– Эсперенца…

Девушка открыла глаза и посмотрела на него. Ее лицо ничего не выражало.

– Эсперенца, скажите нам правду. Что вы задумали?

На мгновение Малко показалось, что девушка готова ответить: она приподняла голову, приоткрыла рот, но в следующую секунду с силой плюнула ему в лицо.

Малко инстинктивно выпрямился. Венесуэльский полисмен тут же ударил пленницу по губам. Ральф потянул Малко назад:

– О'кей, вы сделали все, что могли. Теперь предоставьте дело этим парням. У нас мало времени.

Видя отвращение, написанное на лице Малко, он устало добавил:

– Иногда приходится пачкать руки… Идемте в бар, выпьем по стаканчику. Вернемся через двадцать минут.

– Нет, я останусь, – сказал Малко. Ральф Плерфуа пожал плечами.

– Как хотите. Но если будете вмешиваться, я прикажу запереть вас в вашем номере. Войну, знаете ли, в белых перчатках не ведут.

Малко посмотрел, как двое сотрудников Дигепола тащат Эсперенцу в другую комнату, и тяжело опустился в кресло.

* * *

В очередной раз раздался крик Эсперенцы, но на этот раз голос был другим, словно ее страдания достигли предела.

Все это продолжалось уже около десяти минут.

Малко вскочил на ноги и резко распахнул дверь, разделявшую две комнаты.

Обнаженная Эсперенца стояла посреди комнаты. Ее запястья были скованы наручниками и прикреплены цепью к кольцу в потолке. Нови едва касались пола. Агенты вставляли ей во влагалище и в задний проход ножки от стульев…

Потрясенный Малко несколько мгновений стоял неподвижно. Один из венесуэльцев, производивших операцию, поднял голову и сокрушенно произнес:

– Пока что молчит…

Эсперенца открыла глаза и посмотрела на Малко. От того, что он прочел в ее взгляде, ему захотелось провалиться под землю.

– Освободите ее, – произнес Малко таким голосом, которого никогда за собой не замечал. – Немедленно.

Полицейские нехотя отошли от девушки.

– Но сеньор…Мы не…

И тут в шею Малко уперся холодный металлический ствол.

– Я же говорил: не вмешивайтесь! Что они о нас подумают?

Пистолет Ральфа был на боевом взводе. Он явно не шутил. Малко онемел от стыда и бешенства.

– У нас больше нет времени, – сказал Плерфуа, обращаясь к агентам по–испански. – Оденьте ее. Она поедет с нами.

– Куда? – спросил Малко.

– В Центр имени Симона Боливара. Я буду держать ее там до последней секунды. У нас еще есть шанс заставить ее говорить.

Эсперенца рухнула на пол, и полицейские начали неловко натягивать на нее одежду.

* * *

«Форд–фалькон» медленно ехал по проспекту Симона Боливара. Движение было перекрыто по случаю проезда правительственного кортежа, и через каждые десять–пятнадцать метров в толпе выделялись белые шлемы полицейских.

У четырех огромных корпусов Центра Боливара уже собралось множество официальных лиц, увешанных орденами и медалями, хотя за прошедший век Венесуэла не участвовала ни в одной из войн.

Машина нырнула в огромный подземный гараж, кишевший солдатами и сотрудниками Дигепола. Здесь располагался штаб охраны делегации. Два агента в штатском провели прибывших в бетонный подвал, освещенный электрической лампой без плафона.

Эсперенцу оставили стоять в углу под охраной двух солдат. Штатские коротко посовещались с Ральфом Плерфуа. Один из них подошел к телефону и завел с кем–то долгий разговор, несколько раз повысив тон. Наконец он закончил разговор и произнес:

– Едет.

Ральф Плерфуа держал в руке миниатюрное переговорное устройство, связывавшее его с охраной кортежа. Вице–президент только что сошел с трапа в аэропорту Маркиния. Пока что все было спокойно, если не считать нескольких докеров, швырявших в высокого гостя гнилые бананы. Но американские официальные лица давно уже привыкли к подобным встречам.

Малко подошел к Плерфуа.

– Что вы намерены предпринять?

Американец поджал губы.

– У меня осталось еще полчаса на то, чтобы все отменить. Вице–президент может сказаться больным и не произносить речь. Но госдепартамент готовил этот визит целых полгода! И вот теперь, из–за этой поганой коммунистки…

– Так что же?

– Попробуем развязать ей язык другими средствами. Мне кажется, девчонка блефует. Между прочим, при аресте она даже не пыталась сопротивляться. Как будто ждала, пока ее арестуют.

Наступило молчание. По доносившимся из транзистора комментариям Малко мог следить за продвижением кортежа. В данный момент автомобиль вице–президента медленно следовал по шоссе Ла–Гуайра – Каракас.

Он посмотрел на Эсперенцу. Та стояла, опустив голову, с бесстрастным лицом и связанными за спиной руками.

Внезапно дверь подвала открылась, и двое полицейских в форме ввели скованного наручниками человека. В первое мгновение Малко показалось, что это Таконес Мендоза.

Но австриец ошибся. Это был незнакомый ему парень с мелкими чертами лица и черными жирными волосами, спадавшими на глаза. Один из штатских с усмешкой приблизился к нему и что–то негромко сказал. Парень смутился и посмотрел на Эсперенцу. С него сняли наручники, и он машинально потер онемевшие запястья. Потом подошел к Эсперенце и потянулся к ее груди.

Штатский дал ему подзатыльник.

– Тебе приказано вздрючить ее, а не щупать, идиот! Агент повернулся к Эсперенце и произнес непонятную для Малко фразу. Парень начал расстегивать ремень на брюках.

– Но мне же надо хоть немного разогреться, – оправдываясь, сказал он. – От тюремной жратвы не шибко–то разгонишься…

– Вы что, не могли сделать это сами? – спросил Малко штатского.

Тот бросил на него насмешливый взгляд.

– Но у меня нет сифилиса…

Глава 19

Мгновение Малко непонимающе смотрел на улыбающегося штатского. Тот уже не обращал на него никакого внимания. Он приблизился к Эсперенце, схватил за волосы и оттянул назад голову.

– Слышала? Если не скажешь, как все должно произойти, он наградит тебя сифилисом.

Ответа не последовало. Штатский ударил девушку по щеке и повернулся к уголовнику.

– Давай, развлекайся.

Малко посмотрел на Ральфа Плерфуа. Американец был невозмутим. Прежде чем Малко успел что–то возразить, Плерфуа спокойно произнес:

– Они следуют моему совету. Во Вьетнаме это часто срабатывало. Болезнь пугает людей сильнее, чем пытки.

Спокойный голос американца ввел Малко в заблуждение: он решил, что Плерфуа просто пугает Эсперенцу. Малко приблизился к нему и прошептал:

– Это ведь неправда? Парень вовсе не сифилитик, верно?

– Сифилитик, да еще такой, что непонятно, как он до сих пор держится на ногах, – хладнокровно ответил Плерфуа. Его голос зазвучал более жестко: – Не лезьте в это дело. У нас осталось меньше тридцати минут. Мы должны выяснить, не расставила ли девка убийц на пути следования кортежа.

Уголовник начал расстегивать брюки Эсперенцы. Она вздрогнула и отшатнулась, но связанные за спиной руки не позволяли ей защищаться.

Тогда девушка сделала резкое движение головой, и уголовник завопил от боли: она яростно укусила его за ухо. Взбешенный уголовник принялся злобно срывать с нее блузку. Когда это ему наконец удалось, он, несмотря на сопротивление, расстегнул ее джинсы и стащил их вниз. Парень прижался к ней и попытался овладеть ею стоя, но Эсперенца яростно отбивалась ногами и кусалась что было сил. Один из штатских, потеряв терпение, крикнул:

– Тебя не для того сюда привезли, чтоб ты с ней игрался?

– Да не получается! – жалобно промямлил парень. – Думаете, легко?

Полицейский усмехнулся и что–то тихо подсказал ему. Мгновенно воспрянув духом, уголовник повернул Эсперенцу спиной к себе и дал ей подножку. Она упала на живот, и он тут же бросился на нее. Парень вошел в раж и уже не обращал внимания на то, что за ним наблюдают.

Ральф бросился вперед, схватил уголовника за волосы и поднес к его лицу пистолет:

– Подожди!

Лицо Эсперенцы было обращено к нему. По ее щекам текли слезы отчаяния. Она невольно вспомнила о том, что произошло с ней на заброшенной ферме… А ведь Эсперенца так долго пыталась это забыть!

– Решайте, мисс, – сказал Ральф Плерфуа по–английски. – Через десять секунд будет поздно. Говорите! Ну!

Пока длинный открытый «кадиллак» вице–президента медленно ехал к центру Каракаса, Эсперенца подвергалась самому страшному унижению в своей жизни. Подобные детали никогда не заносились в архивы ЦРУ. Но иногда такие люди, как Ральф Плерфуа, мучимые страшными воспоминаниями, пускали себе пулю в лоб, начинали беспробудно пьянствовать или заканчивали свои дни в палате со стенами, обитыми мягким покрытием. «Переутомление», – сдержанно поясняли медики.

– Ну! – повторил Ральф.

Внезапно Эсперенца задрожала всем телом.

– Я скажу! – истерически крикнула она. – Скажу! Только уберите его!

Ральф Плерфуа тотчас же оторвал от нее уголовника и отшвырнул его в угол. Потом повернулся к Эсперенце, которая едва прикрылась джинсами и разорванной блузкой.

– Выкладывайте свой план! У нас осталось двадцать минут.

Агенты вывели за дверь разочарованного уголовника.

– Обещайте, что меня больше не тронут, – сказала Эсперенца.

– Обещаю, что пока я нахожусь в Венесуэле, с вашей головы не упадет ни один волос, – заверил ее Плерфуа.

Подобное обещание ни к чему его не обязывало: его пребывание в Каракасе заканчивалось сразу же после отъезда вице–президента.

– На пути кортежа будет человек с винтовкой, – тихо произнесла Эсперенца.

Плерфуа мгновенно нажал на кнопку переговорного устройства.

– Дельта–один, говорит Папа, как слышите?

– Говорит Дельта–один, слышу вас хорошо, – ответил невидимый голос.

– Вы не могли бы немного задержаться и приехать в Центр Боливара чуть позже?

Невидимый голос мгновенно изменился:

– Что–нибудь случилось?

– Нет–нет, – поспешно ответил Плерфуа. – Просто две–три венесуэльские «шишки» опаздывают.

– О'кей. Снижаем скорость до пяти миль в час. Годится?

– Вполне. Конец связи.

Сотрудники Дигепола смотрели на Эсперенцу взглядом дворового кота, у которого отнимают раненую канарейку. Ральф встал напротив девушки.

– Кто этот человек?

– Хосе Анджел, – ответила Эсперенца. – Эльдорадо его знает.

– Верно, знаю, – подтвердил Малко. – Опасный тип. Бывший солдат Карибского легиона.

– Винтовка с оптическим прицелом? – спросил Плерфуа.

– Да, – опустила голову Эсперенца.

– Где он?

Девушка замялась.

– Обещайте, что не причините ему никакого вреда. Только когда я скажу номер дома.

Малко показалось, что Ральф Плерфуа вот–вот проглотит собственный галстук.

– Может быть, вы еще прикажете нам встретить его с цветами и оркестром?! – взревел он. – Это же убийца, фанатик, это же… – Он умолк, не находя слов.

– Приказ он получил от меня, – упрямо проговорила Эсперенца. – И я не хочу, чтобы его убили.

Плерфуа шумно вздохнул.

– Послушайте, мы, конечно, постараемся накрыть его без лишней пальбы. И первыми стрелять не станем. Если через двадцать минут этого типа не приведут ко мне, вице–президент, не останавливаясь, поедет в посольство.

Эсперенца едва слышно проговорила:

– Он в Корасон–де–Хесус. Анджел наверняка в доме, потому что еще вчера спрятал там винтовку.

Плерфуа повернулся к одному из сотрудников Дигепола.

– Немедленно обыскать здание! Тот покачал головой:

– Сеньор, это одно из самых крупных зданий Каракаса. Там огромное количество кабинетов и сотни окон. Чтобы тщательно обыскать его, понадобится не меньше часа. К этому времени кортеж давно уже прибудет на место. К тому же сегодня выходной, и все кабинеты закрыты.

Ральф Плерфуа мгновенно показался постаревшим на двадцать лет.

– Все, – обреченно сказал он. – Не успеем. Я останавливаю кортеж.

– У меня идея, – сказал вдруг Малко. – Он наверняка затаился у окна. Что, если попробовать засечь его в бинокль из окон на противоположной стороне? А кортеж вы еще успеете остановить.

Ральф с надеждой ухватился за этот простой план. Ему, похоже, уже представлялось, как его назначают вице–консулом на Богом забытый остров Пасхи…

Глава 20

Окна здания Корасон–де–Хесус – одного из самых высоких в Каракасе домов – ослепительно сверкали на солнце. Это был один из четырех огромных корпусов, построенных на пересечении проспекта Симона Боливара и улицы Фуэрзас–Армадас.

Ральф, Малко, Эсперенца, четверо одетых в штатское сотрудников Дигепола и оба телохранителя стояли у окна в доме напротив.

У Криса Джонса и Милтона Брабека были в руках винтовки с оптическим прицелом – полуавтоматические «гарранды». На животе одного из штатских болтался огромный морской бинокль.

Внизу их здание окружала цепь солдат. Больше всего охранников скопилось у небольшой трибуны, с которой в присутствии мэра города должен был произнести свою речь вице–президент Соединенных Штатов Америки.

Эту трибуну можно было запросто обстрелять из любого окна здания Корасон–де–Хесус. Такому опытному стрелку, как Хосе Анджел, понадобилось бы всего несколько секунд, чтобы выглянуть, прицелиться и выстрелить.

Опершись на подоконник, Ральф Плерфуа напряженно всматривался в окна стоящего напротив здания. Оперативная группа уже начала обыскивать огромную бетонную постройку, но в группе было слишком мало людей.

Эсперенца молчала. Ее руки были по–прежнему скованы наручниками, и она послушно ходила за полицейским, водившим ее на цепи, словно хищного зверя.

– Давайте спустимся на несколько этажей, – предложил Малко. – Вряд ли он забрался так высоко: сверху неудобно целиться.

Через четверть часа раздраженные и отчаявшиеся, они уже спустились до седьмого этажа. Все окна напротив были закрыты; здание казалось совершенно пустым.

– Еще десять минут, и я все отменяю, – проронил Ральф Плерфуа.

Толпа на улице постепенно росла. Первые ряды почти целиком состояли из подкупленных сладостями школьников, за ними пестрела шеренга солдат в парадной форме. Движение на проспекте Боливара перекрыли, и оркестр вдохновенно играл гимн «Либертадор», заметно напоминающий фрагмент из оперы «Доктор Живаго». Об авторских правах в Венесуэле никто никогда не слыхал.

Среди официальных лиц стояла маленькая девочка, одетая в белое платье. Она держала перед собой на красной подушечке небольшую статуэтку Святой Девы – символический дар вице–президенту от церковных школ Каракаса.

Прислушавшись, можно было уловить доносившийся с северо–запада вой сирен приближающегося кортежа.

– Он обязательно покажется в окне, – уверенно произнес Малко. – Хотя бы для того, чтобы определить, где находится трибуна. И сделает это до прибытия кортежа. У нас еще будет время вмешаться.

Ральф покачал головой.

– А если он выстрелит с ходу, прицелившись в последний момент? Когда вы будете писать отчет вместо меня и обязательно отметите, что знали о покушении, но ничего не предприняли! Нет уж! Я отменяю остановку вице–президента. Пусть лучше горожане услышат эту речь по телевидению.

Самый старший из штатских вмиг позеленел от злости. Если это произойдет, начальник службы безопасности живо упечет его за решетку.

– Сеньор Плерфуа, – робко возразил он, – давайте подождем еще немного. Ведь машины еще не появились…

Сирены завыли громче, и через минуту к трибуне подъехал первый мотоциклист эскорта. Ральф включил передатчик.

– Дельта–один, говорит Папа. Где вы находитесь?

– Проезжаем площадь О'Лири, – ответили ему.

– Матерь Божья! – вырвалось у одного из штатских.

Внезапно сердце Малко учащенно забилось: одно из окон седьмого этажа только что приоткрылось.

– По–моему, он там, – тихо сказал Малко американцу, словно человек, находившийся напротив, мог услышать его с расстояния в пятьдесят метров и сквозь два окна.

– Где? – с трудом владея собой, спросил Плерфуа.

– Седьмой этаж, четвертое окно слева.

Послышался двойной металлический щелчок: «гориллы» одновременно вложили патроны в стволы винтовок. Глаза всех устремились на окно седьмого этажа. За ним было пусто. Казалось, окно просто распахнулось от сквозняка.

И вдруг они увидели его.

На Хосе Анджеле были белая рубашка и темные очки. Несколько секунд он смотрел вниз, затем отдалился от окна. Похоже, пока при нем никакого оружия не было.

Эсперенца стояла неподвижно, словно окаменев. Гориллы лихорадочно вертели кольца настройки своих прицелов. Ральф Плерфуа, казалось, уже обрел прежнее хлоднокровие.

– Вы уверены, что опередите его? – спросил Ральф.

– Он даже не успеет поднять ствол, – ответил Джонс, не отрывая глаз от прицела. – Умрет, так и не поняв, в чем дело.

Плерфуа включил переговорное устройство и отдал приказ прекратить обыск здания.

В глубине души Малко желал, чтобы Анджел больше не появился в окне, хорошо представляя, чем все это кончится. Но австриец уже достаточно близко знал Хосе Анджела и понимал, что тот не откажется от своего замысла.

Внезапно вой сирен заглушил все остальные уличные звуки. Кортеж был уже в двухстах метрах от трибуны. Головные мотоциклисты остановились и поставили ноги на землю.

– Внимание! – прошептал Ральф.

Джонс и Брабек напряглись. Окно напротив приоткрылось пошире, и Малко успел увидеть высунувшийся оттуда винтовочный ствол.

Два выстрела слились в один. Несмотря на глушители, Малко показалось, что его голова раскалывается пополам. Эсперенца вскрикнула и отшатнулась.

«Гориллы» бесстрастно выжидали. В окне седьмого этажа уже не было заметно никаких движений. И винтовка, и стрелок исчезли.

– Вы его уложили? – спросил Ральф Плерфуа. Голос его звучал напряженно и в то же время слегка разочарованно: все произошло слишком быстро. У Малко даже мелькнула мысль, не почудилось ли это ему.

– Мы в него попали, – поправил Джонс. – Я видел в прицел. Но мало ли что… «Гориллы» по–прежнему были в боевой готовности.

Эсперенца заплакала. Ральф отдал распоряжение осмотреть комнату, где должен находиться убийца. Прошли несколько бесконечно долгих секунд, и наконец в окне здания Корасон–де–Хесус появился человек в военной форме – как раз в тот момент, когда около трибуны остановился «линкольн» вице–президента.

– Ну?! – нетерпеливо спросил Плерфуа в микрофон.

– Здесь труп, – ответил по–испански возбужденный голос. – Рядом – винтовка. У него дыра в груди и нет половины черепа.

Ральф Плерфуа, не скрывая своего облегчения, отечески похлопал Эсперенцу по плечу. Он мгновенно превратился в прежнего элегантного выпускника университета, каких можно часто встретить на престижных вашингтонских вечеринках.

Стараясь не думать об участи бедного Хосе Анджела, Малко смотрел на трибуну. Вице–президент уже вышел из машины и поднимался по ступенькам в сопровождении американских и венесуэльских охранников. На прозвучавшие минуту назад выстрелы никто не обратил внимания: они потонули в реве мотоциклов.

Эсперенца приблизилась к окну. Ее запястья были по–прежнему скованы наручниками, но сотрудник Дигепола уже не держал ее на цепи.

Вице–президент продолжал щедро раздавать приветствия и рукопожатия. Девочка со статуэткой медленно подошла к нему, держа на вытянутых руках красную подушечку с подарком. На голове у девочки красовался нелепый и громоздкий венок из живых цветов.

Несмотря на смерть Хосе Анджела, Малко испытывал какое–то малодушное облегчение. Теперь вице–президент почти полностью исчез за спинами телохранителей и сопровождающих его чиновников. Даже Таконес и Эль Кура уже ничего не могли предпринять.

Малко решил, что ему больше здесь делать нечего. Слушать речь, а тем более аплодировать, он не собирался. Австриец взглянул на Эсперенцу. Она стояла, чуть наклонившись вперед, и неотрывно наблюдала за тем, что происходит внизу. Почувствовав, что на нее смотрят, она повернула голову, и Малко, к своему изумлению, прочел в ее глазах тайное ликование. От ее прежней подавленности не осталось и следа.

– Мне больно, – сказала она. – Нельзя ли убрать наручники?

По знаку Ральфа Плерфуа один из полицейских снял с нее наручники и цепь. Эсперенца потирала запястья. Малко покосился на ее руки и увидел, что наручники не оставили на них ни малейшего следа.

Она притворялась. Но зачем? Что она теперь может предпринять? Малко внезапно охватила тревога. Ему не давало покоя выражение лица Эсперенцы. Вместо горечи и стыда за собственное предательство в нем читались уверенность и гордость. А ведь она по–прежнему находилась под стражей! Таконес и Эль Кура не появлялись, а Хосе Анджел лежал бездыханным на седьмом этаже дома напротив.

Почему же у нее такой торжествующий взгляд?

Малко выглянул в окно. Церемония проходила без сучка и задоринки. Мэр Каракаса произносил приветственную речь, девочка в белом стояла между ним и вице–президентом. Обернувшись, Малко увидел на лице Эсперенцы невероятное напряжение и окончательно убедился в том, что внизу готовится нечто ужасное, нечто такое, о чем никто и не подозревает.

Он выхватил у полицейского бинокль и снова посмотрел на трибуну. И тут ему бросилась в глаза, казалось, безобидная деталь: статуэтка Святой Девы в руках у девочки была как две капли воды похожа на те, которые Малко видел в лавке церковных сувениров, когда искал Таконеса.

Девочка держалась совершенно спокойно. Это была маленькая метиска с черными миндалевидными глазами. Белоснежное платье красиво оттеняло ее смуглую кожу. И Малко понял.

– Ральф! – прошептал он. – Передайте вице–президенту, чтобы немедленно уезжал. Ему угрожает опасность.

Плерфуа остолбенел от удивления.

– Но…

– Статуэтка! – быстро произнес Малко. – Я почти уверен, что она начинена взрывчаткой. А снайпер – это просто для страховки…

Ральф Плерфуа не успел ничего ответить. Эсперенца в ярости бросилась на Малко, изрыгая ругательства и царапая ему лицо.

Плерфуа поспешно нажал на кнопку передатчика и обнаружил, что его невидимый собеседник уже закончил связь и выключил переговорное устройство. Американец метнулся к окну. Девочка со статуэткой стояла в каких–нибудь трех метрах от вице–президента.

– Отойдите! Отойдите! – закричал надрываясь Плерфуа.

Его голос потонул в шуме динамиков, но несколько охранников все же подняли головы. Ральфу казалось, что время летит с невероятной быстротой. Пока он спустится по лестнице, взбежит на трибуну, доберется до вице–президента, объяснит ситуацию – будет уже поздно. Если, конечно, догадка Малко окажется верной.

Двое полицейских наконец–то оторвали Эсперенцу от Малко. Девушка зашлась в истерическом крике.

Внезапно Ральф Плерфуа выхватил у Джонса винтовку и навел ее на трибуну.

– Эй! – крикнул Джонс. – Вы что, спятили?

Плерфуа, не отвечая, крепче прижал приклад к плечу. «Горилла» отреагировал мгновенно. Его правая рука сделала почти неуловимое движение, и оглушенный Плерфуа свалился на подоконник. Джонс подхватил винтовку, которая едва не упала вниз.

– Во дает! – прокомментировал он. – Вице–президента хотел укокошить!

– Не президента, а девочку, – сказал Малко.

– Девочку? – Джонс обеспокоенно посмотрел на Малко, начиная подозревать, что все вокруг сошли с ума.

– Ну–ка дайте мне! – Малко потянулся к винтовке. – Я кое–что придумал.

Малко настроил прицел, и когда в нем появилось безмятежное лицо вице–президента, опустил ствол пониже. Своеобразный ореол из микрофонов являлся отличной мишенью: за ним никого не было. Малко плавно нажал на спусковой крючок.

Два микрофона упали на трибуну, словно скошенные цветы. Вице–президент поднял голову и взглянул на бетонный фасад здания. Когда охранники заметили торчащий из окна ствол винтовки, улица огласилась их бешеными воплями.

Малко выстрелил снова. На этот раз пуля отколола от трибуны огромный кусок дерева. Малко спокойно продолжал стрелять, целясь в том направлении, где пули не могли задеть людей. Он пробил бензобак одного из мотоциклов, и горючее начало быстро заливать опрокинутую машину.

Началась паника. Венесуэльские офицеры и четверо американских телохранителей стали увлекать вице–президента к машине, прикрывая его своими телами. Солдаты отталкивали мечущихся зрителей и сами старались как можно скорее укрыться в безопасном месте. Лишь девочка в белом платье не двигалась с места. Она испуганно озиралась, не осмеливаясь бросить статуэтку и побежать прочь вместе со всеми. Вместо этого она судорожно сжимала фигурку Святой Девы в руках, словно прося у нее защиты.

Малко поспешно отскочил от окна, когда в стену дома ударили ответные пули. Несколько кусков свинца угодили в окно и отбили внутреннюю штукатурку.

В следующий момент стены здания содрогнулись от мощного взрыва. Его эхо еще долго металось по улице между двумя многоэтажными бетонными домами.

Когда последние осколки оконного стекла упали на пол, Малко посмотрел вниз. Девочка со статуэткой исчезла. На том месте, где она только что стояла, образовалась небольшая воронка с обугленными краями.

Трибуну разнесло в щепы. Повсюду на асфальте лежали люди. Многие из них уже не шевелились. Взгляд Малко упал на президентский «линкольн»: машину смело с дороги взрывной волной, и ее капот застрял в металлическом ограждении моста. Еще немного – и автомобиль упал бы на автобусную стоянку, расположенную десятью метрами ниже. Но вице–президент, судя по всему, должен был отделаться легким испугом.

Цветочный венок, который Малко только что видел на голове девочки, повис на мачте с американским и венесуэльским флагами.

Ральф Плерфуа возился с переговорным устройством, но его приказы теперь уже не имели никакого значения.

Малко приблизился к Эсперенце, которую держали за руки двое полисменов.

– Ты обо всем знала, верно?! И о том, что эта девочка обречена на смерть?!

– Будь ты проклят! – закричала Эсперенца. – Девочке спокойнее там, где она сейчас! Это лучше, чем подыхать с голоду или продаваться с двенадцати лет!

Малко схватил ее за руку и подтащил к окну.

– Сумасшедшая! Посмотри, что натворила твоя революция!

Машины «скорой помощи» увозили многочисленных раненых. Там и сям медсестры перевязывали лежащих на земле людей. К месту взрыва подъезжали все новые и новые автомобили с красными крестами.

Рядом с обломками трибуны уже уложили в ряд пять трупов, в том числе женщину в разорванной одежде и ребенка.

– Ну что? – с горечью сказал Малко. – Это и есть ваша революция?

«Линкольн» с искореженным капотом и пробитой шиной медленно удалялся.

Эсперенца безумными глазами смотрела на жуткую картину, открывшуюся ее глазам. На лице девушки было написано нечеловеческое страдание. Внезапно она вырвалась из рук Малко и вскочила на подоконник. Мгновение Эсперенца стояла над бездной, затем взмахнула руками и бросилась вниз.

Глава 21

Фелиппе, сотрудник Дигепола, молча гнал машину по шоссе. Малко откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, борясь с бившим его ознобом.

Приступ малярии начался у него в тот вечер, когда они прибыли в Маракайбо в поисках Таконеса и Эль Куры. Малко настоял на том, чтобы полицейские взяли его с собой, для опознания преступников. Но в отеле «Веракрус», где они, по утверждению Эсперенцы, должны были остановиться, их не оказалось.

Спустя два часа в отеле «Эль–Лаго» у Малко начали появляться первые симптомы болезни. Он дрожал как осиновый лист, и Фелиппе уговорил его вернуться в Каракас, где ему могли бы оказать более квалифицированную помощь.

Они ехали в направлении Кароры, небольшого шахтерского поселка. Горы, окружавшие озеро Маракайбо, постепенно сменились саванной, ощетинившейся пожелтевшими от жары кактусами. Старый «фалькон» медленно тащился по раскаленному асфальтовому шоссе, петлявшему среди невысоких бесплодных холмов.

Малко неотвязно преследовало худое лицо Таконеса. Всякий раз, когда австриец вспоминал о девочке в белом платье, его охватывали горечь и бешенство. Он не хотел возвращаться в Каракас и поклялся себе при первой возможности снова отправиться в Маракайбо.

Дорога пошла в гору, и «фалькон» еще больше замедлил ход. Они проехали маленький, почти безлюдный поселок с несколькими мясными лавками, где под открытым небом висели бараньи туши.

– Сколько осталось до Баркисимето? – спросил Малко.

– Два часа езды.

Баркисимето стоял на полпути до Каракаса. За ним начиналась широкая автострада, идущая до самой столицы.

У Малко так стучали зубы, что ему приходилось с силой сжимать челюсти.

Внезапно позади них, из–за поворота, выехал желтый «фольксваген». Он притормозил, словно намереваясь остановиться, но затем прибавил скорость и обогнал их «фалькон», но чуть поодаль принял вправо и замер на обочине. Малко, сотрясаемый ознобом, не обращал на него никакого внимания. Внезапно Фелиппе громко выругался. Малко взглянул на машину: дверцы «фольксвагена» были открыты, и к «фалькону» направлялись двое мужчин. Один из них держал в руках охотничье ружье со спиленным стволом. Второй был не кто иной, как Таконес Мендоза.

Он помахивал хорошо знакомым Малко «люгером». Глаза его были скрыты за неизменными темными очками.

Фелиппе поспешно вытащил из ящичка для перчаток автоматический кольт и взвел курок.

– Разворачивайтесь, – сказал Малко. – Нам с ними не справиться.

Двигатель «фалькона» протяжно загудел, и человек с охотничьим ружьем перешел на бег. Выругавшись сквозь зубы, Фелиппе резко развернул машину, выскочив двумя колесами на обочину и брызнув щебнем в подбегавшего убийцу. Тот дважды выстрелил им вслед. Свинцовый град вдребезги разнес заднее стекло.

Таконес Мендоза уже бежал к «фольксвагену».

«Фалькон», задрожав всеми своими заклепками, достиг спуска и увеличил скорость. В этом месте дорога была совершенно разбитой. На две–три минуты Фелиппе полностью сосредоточился на управлении автомобилем и лишь изредка слал проклятия тому, кто сдал им напрокат эту старую рухлядь. Малко закрыл глаза, пытаясь унять ужасную головную боль.

– Добраться бы до Сикаре, там полицейский участок, – пробормотал Фелиппе.

Малко с трудом обернулся и увидел, что «фольксваген» еще довольно далеко – на самой вершине холма.

– С дороги съезжать нельзя, – проговорил Фелиппе. – Сразу колеса пробьем.

Некоторое время в машине царило молчание.

– Вот они, – сказал вдруг Фелиппе.

Маленький желтый автомобиль был уже всего в двухстах метрах от них и неумолимо приближался.

Малко взял лежащий на сиденье кольт и кое–как опустил стекло. Бьющий в лицо свежий воздух немного подбодрил его, но оружие так оттягивало руку, словно весило не меньше десяти килограммов. Положив ствол кольта на сгиб левой руки, он попытался прицелиться, но у него страшно кружилась голова, и желтый «фольксваген» плясал перед глазами. В конце концов он дважды выстрелил наугад. Желтая машина тут же резко вильнула вправо, уходя из сектора обстрела. Малко следовало бы перелезть на заднее сиденье и стрелять оттуда, но на это у него уже не хватало сил.

– Осторожно! – крикнул вдруг Фелиппе.

Их машину потряс глухой удар. Малко увидел, как охотничье ружье полыхнуло оранжевым пламенем. Стрелок целился в шины, но попал выше. Пока он перезаряжал ружье, дорога начала петлять. Машину так бросало на виражах, что Малко уже не пытался сохранять равновесие. Каждый резкий толчок сотрясал его тело и пронизывал то жаром, то холодом. Малко охватило почти полное безразличие. Он уже не боялся, что они свалятся в канаву или что в них попадут из ружья. Единственное желание – поскорее добраться до чистой постели и обрести наконец долгожданный покой. «Внезапно, как бы со стороны, Малко услышал свой голос, произносивший бессвязные фразы. Фелиппе не обращал на него внимания и лишь изо всех сил старался удержать «фалькон» на шоссе.

До полицейского участка в Сикаре было еще далеко. Пока что они мчались мимо почти безлюдных поселков. Было воскресенье, и до сих пор они обогнали всего один грузовик. Их единственным шансом оставалась встреча с антитеррористическим патрулем.

Желтая машина не отставала. Увидев, что убийца вновь поднимает ружье, Фелиппе стал выписывать на асфальте отчаянные зигзаги, моля Всевышнего, чтобы выдержали изношенные покрышки. От очередного толчка кольт упал под сиденье. Фелиппе толкнул австрийца локтем:

– Поднимите пистолет!

Малко нагнулся и зашарил рукой под ногами. Кровь прилила к его голове. Австриец почувствовал, что еще немного – и он потеряет сознание. Наконец ему удалось ухватить оружие за ствол, и он выпрямился, из последних сил превозмогая тошноту.

В этот момент Фелиппе притормозил и резко дернул руль, объезжая лежащую на дороге дохлую собаку. Малко по инерции бросило вперед, он непроизвольно взмахнул руками, и кольт вылетел в открытое окно.

– Простите… – только и смог сказать Малко.

– Да ладно, – буркнул Фелиппе, продолжая давить на акселератор.

Постепенно Малко терял чувство реальности. Ему вдруг почудилось, будто он сидит у камина в библиотеке своего замка и видит, как в бокале с шампанским отражаются черные глаза Александры…

– Проклятье! – воскликнул Фелиппе. Стрелка уровня топлива прыгала у нулевой отметки. А между тем еще пять минут назад она показывала полбака. Фелиппе яростно хлопнул ладонью по прибору, надеясь, что стрелку просто заело. Но она упрямо забилась в угол.

Пуля из ружья пробила бензобак. Через несколько минут они вынуждены будут остановиться, и тогда уж убийцы их не упустят: вокруг расстилалась открытая каменистая пустошь.

«Фалькон» словно почувствовал, что гонка близится к финишу: двигатель заработал на удивление исправно, и Фелиппе удалось увеличить разрыв между ними и преследователями до километра. Фелиппе вовсю молился, чтобы «фольксваген» провалился в бездну или чтобы на него обрушился с горы огромный валун…

Вскоре мотор начал чихать, и Фелиппе совершенно незаслуженно, в весьма нелестных выражениях помянул Деву Марию. Когда он нажимал на акселератор, оставив позади очередной поворот, двигатель часто зафыркал и смолк.

Фелиппе огляделся вокруг. Впереди виднелась крохотная деревушка с загоном для скота и десятком глиняных домиков. Выбора не было. Филиппе потряс Малко за плечи:

– Остановимся здесь. Нужно где–нибудь спрятаться.

Желтой машины пока не было видно.

«Фалькон» медленно подкатил к первому деревенскому двору. Чуть поодаль открывалось нечто вроде маленькой площади, на которой три или четыре осла меланхолично щипали траву, не различимую невооруженным глазом.

Фелиппе указал Малко на калитку двора.

– Спрячьтесь. Я поищу у кого–нибудь оружие…

* * *

Диего Майна что–то весело насвистывал, положив руки на огромный деревянный руль своего грузовика. Впереди уходила вдаль раскаленная дорога. Жара не доставляла Диего особых неудобств: его детство прошло в душной хижине на берегу озера Маракайбо, среди малярии и желтой лихорадки.

Диего с удовольствием потянулся. Он, как родное дитя, любил свой грузовик, тяжелый трехсотсильный «Мак», хотя тот и тащился чересчур медленно на затяжных подъемах.

К вечеру он будет в Маракайбо и как раз успеет к ужину. А за работу в воскресный день ему заплатят на пятьдесят «болос» больше. Он ничего не имел против того, чтобы работать по воскресеньям. Когда жена начинала пилить его за это, он обычно отвечал, что раз уж Бог создал семь дней, то все они без исключения должны быть использованы.

Диего поудобнее устроился на сиденье, готовясь преодолеть очередной подъем. Теперь до самого Мачанго впереди будут сплошные подъемы и спуски.

В кузове за его спиной лежало двадцать пять тонн черных стальных труб – груз для нефтедобывающей компании «Креоле». На такие рейсы нанимали только самых опытных и хладнокровных водителей: нервные здесь долго не удерживались. Стоило водителю затормозить чуть резче обычного – и трубы могли соскользнуть с кузова, мигом превратив кабину в груду искореженного металла. До сих пор никому еще не удалось придумать, как можно этого избежать. Впрочем, компании было на это наплевать: лучшей гарантией безопасности служил страх, За собственную жизнь, который испытывали водители.

Перевозя такие трубы, водители спускались со склона на второй передаче, почти не касаясь тормозной педали: стоит грузу поползти – и остается только прыгать на ходу… Внезапно сзади засигналили, и Диего посмотрел в зеркало заднего вида. Через несколько секунд его на полной скорости обогнала небольшая желтая машина.

Диего оставил позади очередной извилистый участок, а затем и равнину. Начался новый спуск. Он был довольно пологим, и парень оставил грузовик на третьей передаче. Асфальт мягко ложился под могучие шины. Ни единого толчка… Диего очень гордился собой. Он знал эту трассу как свои пять пальцев и, бывало, когда жара мешала ему заснуть, перебирал в памяти все подъемы и повороты, встречающиеся на пути. Вот сейчас за поворотом будет деревушка, где днем никогда не увидишь ни души, а за ней – изнурительный прямой подъем длиной около десяти километров.

Подъезжая к деревне, Диего переключился на вторую передачу, чтобы набрать хорошую скорость перед подъемом, и стал все сильнее нажимать на акселератор. Кабина грузовика выглянула из–за поворота, и парень обомлел: прямо посреди дороги, метрах в сорока от него, стояла та самая желтая машина. Диего яростно засигналил…

* * *

…Таконес Мендоза вылетел на деревенскую площадь, едва не поддев капотом спокойно расположившегося на дороге осла, и сразу же заметил стоящий у забора «фалькон». Все. Теперь Эльдорадо у него в руках.

Мендоза машинально поправил темные очки, подобрал с коврика «люгер» и взялся за дверную ручку.

– Пошли, – сказал он Эль Куре. Тот лязгнул затвором ружья.

Но в ту же секунду Таконес подскочил от оглушительного рева. Обернувшись, он успел увидеть сквозь заднее стекло стремительно приближающийся бампер грузовика. Таконес рванулся прочь из машины, и в следующее мгновение громадный «Мак» подмял «фольксваген» под себя.

Диего изо всех сил надавил на тормоз, напрочь забыв об огромной массе металла за спиной. Он видел перед собой лишь тонкую крышу желтой машины… Через секунду под натиском его тридцатитонного чудовища желтая крыша смялась, как носовой платок. Человека, открывавшего дверцу «фольксвагена», будто переломило пополам. Ослы в панике разбежались.

Кабина грузовика наполнилась адским грохотом. В тот момент, когда Диего остановился, натолкнувшись на искореженную желтую машину, трубы в кузове скользнули вперед.

Прижатый двадцатью пятью тоннами стали к стенкам кабины, Диего умер, захлебнувшись жутким криком.

* * *

– Смотри, – сказал пожилой водитель своему напарнику. – Вот здесь месяц назад погиб Диего.

– Что поделаешь! – пожал плечами тот. – Разве мог он знать, что какой–то кретин поставит свою тачку посреди дороги, прямо за поворотом?

У них за спиной тоже лежали двадцать пять тонн стальных труб, которые компании предстояло проложить вокруг озера Маракайбо.

Водитель невольно замедлил ход. Впереди показались первые домики деревни. Вдруг напарник указал рукой куда–то вперед. Справа от дороги виднелось небольшое возвышение, увенчанное черным мраморным крестом двухметровой высоты. Подъезжая, оба разглядели на нем золотые буквы «Диего» и дату катастрофы.

– Ну и ну! – потрясенно воскликнул напарник, в то время как грузовик набирал скорость. – Никогда не думал, что у Диего хватит денег на такой крест!

– Друзья, наверное, позаботились, – предположил водитель. Он присмотрелся к кресту внимательней и процедил сквозь губы: – Вот гады! Ничего святого для них нет! – На цоколе креста чья–то рука белой краской начертала: «Вива Гевара!»

Примечания

1

Торчок — жаргонное название наркомана; кумар — абстинентный синдром, характеризуется сильными болями.

2

Эмблема команды регби Англии.

3

Эмблема команды регби Шотландии.

4

Секта, верующая в скорое возвращение Христа.

5

Секта, отрицающая догмат о триединстве Бога.

6

Блюдо наподобие пудинга из овечьей или телячьей требухи, заправленное овсяной мукой, луком и перцем. Хаггис воспет Робертом Бернсом в известной оде (см. Бернс Р. / Пер. С.Маршака. Изд 5. М., 1959. С 158).

7

Клаймор — шотландский обоюдоострый меч с широким лезвием.

8

Священник (исп.)

9

Шлюха (исп.)

10

Ронеотип – печатающее устройство.

11

Дигепол – венесуэльская политическая полиция.

12

Сапата Эмилиано (1879–1919) – мексиканский революционер, лидер национально– освободительного движения.

13

Боливар Симон (1783–1830) – борец за независимость Венесуэлы.

Content

Детектив Франции
Выпуск 5

Шарль Эксбрайя Мы еще увидимся, детка!

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Ален Паж В тенетах смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Жерар де Вилье Да здравствует Че Гевара

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания