Моруа Андре

Молчаливый полковник Брэмбл

ОБ ИСКУССТВЕ ЖИТЬ

Главная задача искусства, считал Андре Моруа, — помочь людям постичь законы, которым подчиняется их жизнь, преобразить хаос действительности в гармонию художественного произведения. Каждый человек должен стремиться к тому, чтобы создавать себя, свою судьбу. Именно так поступают герои Моруа. Он писал о Бальзаке: «Разве его жизнь не роман? Он правил ее в гранках». Книгой была для него и собственная судьба, он творил ее и словом и делом. Моруа не был кабинетным затворником, он мужественно встречал суровые испытания, выпадавшие на долю его страны. «Человек действия» (как он себя называл), Моруа боролся с фашизмом пером публициста, сражался на фронтах двух мировых войн. Писатель-труженик, он за 82 года жизни (1885–1967) опубликовал более полутора сот книг, более тысячи статей. Моруа создавал романы, новеллы, художественные биографии, эссе, исторические и литературоведческие труды, афоризмы, очерки, путевые заметки, трактаты. Для него, духовного наследника писателей Просвещения, философия, история и литература были неразрывно связаны. Как и они, Моруа считал, что беды людей коренятся в их заблуждениях, что, исправив неверные взгляды, можно исправить мир. Не случайно первая глава его книги «Искусство жить» (1939) посвящена «искусству мыслить». Эта страсть к просветительству, даже к проповедничеству (недаром так часто и охотно выступал он с лекциями и докладами) определила специфику художественного метода писателя. Почти всегда за непосредственно описываемой действительностью видна иная, более дальняя перспектива, каждое событие рассматривается в контексте всеобщей связи явлений, частный случай проверяется законами миропорядка.

Не только художественные произведения Моруа созданы как «учебники жизни» — их основные положения разъясняются, развиваются, уточняются во множестве практических пособий: «Искусство беседы» (1927), «Советы молодому французу, отправляющемуся в Англию» (1927)[1], «Нравы и обычаи» (1934), «Письмо молодой светской женщине, отправляющейся в Лондон» (1938), «Заметки для французского государственного деятеля, впервые пересекающего Ла-Манш» (1938), «Советы молодому французу, отправляющемуся в США» (1947), «Курс семейного счастья» (1951), «Письма незнакомке» (1953), «Открытое письмо молодому человеку о науке жить» (1966). Традиция подобных руководств восходит к эпохе Возрождения. Кодекс гармонично развитого, образцово воспитанного человека — благородного, остроумного, красноречивого, физически совершенного, сведущего и в ратном деле и в искусстве — был создан итальянцем Б. Кастильоне в трактате «Придворный» (1528). В XVII веке во Франции были чрезвычайно популярны книги испанца Б. Грасиана («Герой», 1637; «Политик», 1640; «Благоразумный», 1646; «Карманный оракул», 1647), советовавшего, как добиться успеха в жизни, научиться управлять собой и другими, распознавать чужие намерения. Тротти де ла Шетарди в «Наставлении знатному молодому господину, или Образе светского человека» (1682) и «Наставлении молодой знатной даме, или Образе благородной женщины» (1684) разработал целую программу поведения, приличествующего светским людям. К последовательному аморализму приводило подчинение средств цели в «Требнике политика» (опубл. 1684), приписываемом кардиналу Мазарини. Иное направление представлено знаменитыми французскими моралистами XVI–XVIII веков — Монтенем (его «Опыты» были одной из любимых книг А. Моруа), Ларошфуко, Паскалем, Лабрюйером, Вовенаргом, Шамфором, Риваролем. Их размышления, афоризмы, максимы, основанные на личном опыте, глубоком знании людей, помогали читателю лучше познать себя, царящие в обществе законы, стать проницательнее, мудрее — но отнюдь не диктовали рецепты преуспеяния.

В творчестве Андре Моруа соединились обе эти линии: «практическая» и моралистическая. И для него самоанализ («Во что я верю», 1951; «Портрет друга по имени Я», 1959) был инструментом (и необходимым условием) познания других людей. «Совет — это всегда исповедь», — писал он в «Искусстве беседы». Моруа как бы делал универсальной знаменитую формулу Флобера «Госпожа Бовари — это я», используя ее не только при создании художественных биографий, интерпретации произведений, но и для исследования природы человека — по его мнению, вечной и неизменной. Писатель всегда обращался не к худшим, а к лучшим качествам людей, к заложенному в них доброму началу, он отнюдь не хотел, как Ларошфуко, видеть во всех поступках проявления эгоизма. Он искренне верил, что доводами рассудка, логикой можно направить человечество по верному пути. Последователь философа Декарта, Моруа, как и он, считал, что надо стараться «изменять не столько мировой порядок, сколько свои собственные устремления», что улучшить жизнь можно путем нравственного совершенствования. Ход истории он несколько идеалистически представлял как естественное движение к прогрессу — не надо никаких вмешательств, переворотов, революций, человечество должно быть избавлено от угрозы войны.

Универсальность аналитического метода Моруа стремился сбалансировать документальной точностью отбираемых фактов, обращением к реальным событиям и людям. Автор книг по истории Франции, Англии, Германии, США, Моруа прославился своими художественными биографиями — жанром, где традиция психологической прозы и опыт кропотливого исследования взаимообогащают друг друга. Взявшись за жизнеописание великого человека, писатель не изобретал сюжет, сам выбор исходного материала становился эстетическим фактом. При этом Андре Моруа, разумеется, прекрасно знал все трудности, с которыми сталкивается биограф, ловушки, которые готовят документы, когда правдивые, а когда и заведомо лживые. В рассказе «Биография» (1956) изображена неудачная попытка литератора написать книгу о Байроне — найденные документы не в силах опровергнуть сложившуюся легенду: «возвышающий обман» больше соответствует духу великого поэта, чем «низкая истина».

Моруа создал книги о государственных и политических деятелях, об ученых и философах и, главное, — о писателях-творцах: Шелли, Байроне, Тургеневе, Вольтере, Шатобриане, Дюма, Жорж Санд, Гюго, Бальзаке, Прусте. История и литературоведение должны, по его мнению, выполнять святую миссию: защищать вечные, непреходящие ценности. Искусство живет своей собственной жизнью, ее надо познавать и оберегать так же, как жизнь людей. Таким хранителем культуры и был Моруа.

Жанр художественной биографии не только счастливо объединил главные черты творческого метода писателя — аналитизм и историзм, он наиболее полно и последовательно воплотил его духовные воззрения, сердцевина которых — действенный гуманизм. Память о великих людях, их жизнь, деяния, творения помогают потомкам обрести уверенность в своих возможностях, дают им образцы для подражания (одна из книг Моруа так и называется — «Образцовые судьбы», 1952). Для Моруа, убежденного атеиста, веру в Бога заменял культ великих людей: он призывал создавать им «храмы памяти» и сам возводил их — своими книгами.

Взгляды писателя на политику, экономику, мораль, искусство составляли единую систему: государство, предприятие, семья, человек, художественное произведение должны подчиняться одним и тем же законам разума. Этот принцип отчетливо проявился не только в эссе («Когда мы изучаем нашу собственную жизнь или историю своей страны…» — «Письма незнакомке»), но и в романах и в новеллах. «Семейный круг» (1932) построен на параллельном изображении краха личной жизни героини и ее общественной программы. Выйдя замуж по расчету, она надеялась стать помощницей мужу — финансисту, сделать его одним из вершителей судеб страны. Но ее советы оказались роковыми: излишне энергичная предпринимательская деятельность разорила банкира, экономический кризис унес его огромное состояние. А любовь, изгнанная из семейной жизни, отомстила за себя, — Дениза, мечтавшая быть образцовой, верной женой, стала изменять мужу.

Неудача героини свидетельствует не об ошибочности пути, а о его трудности: в отличие от публицистики в художественных произведениях Моруа стремился доказывать свои взгляды «от противного», как бы предостерегая читателей. Соединение банковского капитала с промышленностью, которое ставили в вину финансисту Ольману его коллеги, — объективный закон (тип подобного удачливого предпринимателя изображен в «Письмах к незнакомке»). Герои романа проницательно анализируют сильные и слабые стороны социалистической и капиталистической экономик. Показателен интерес Моруа к плановому хозяйству, в котором он видел путь к гармоничному объединению разнонаправленных интересов, к межгосударственной кооперации (замыслы, которые тогда казались утопическими, давно уже воплощены Европейским Экономическим Сообществом).

По мнению Моруа, творения писателя, упорядочивая мир (т. е. выполняя художественными средствами те же функции, что законы и религия), должны учить читателя не только правильно мыслить, но выражать свои взгляды. Проблеме взаимопонимания людей посвящено его эссе «Искусство беседы». Во Франции беседа возведена в ранг высокого искусства. Традиция, возникшая в салонах XVII века, создала определенные правила игры, где важно казаться, а не быть, где изящество и остроумие ценятся выше тяжеловесной эрудиции. (Яркий образец подобного светского разговора, который умелый дирижер, хозяйка салона, стремится превратить в музыкальное произведение, а не выяснение истины, дан в романе «Семейный круг».) Поэтому вековой опыт рассуждений Моруа подан в мягкой, чуть ироничной манере, придающей книге особое очарование. Стиль ее афористичен: стремление быть точным постоянно диктует Моруа лаконичные, ясные фразы.

«Искусство беседы» (1927) можно рассматривать как своего рода записную книжку писателя, куда заносятся не происшествия (как в «Голых фактах», 1963), а мысли, удачные слова и выражения. Многие были позднее использованы в художественных произведениях (в первую очередь в «Превращениях любви», 1928), другие, напротив, пришли из них. Но это и целостное произведение, объединяющее в себе как анализ риторики, так и блестящий ее образец. Моруа рассматривает разные типы бесед: любовную, деловую, остроумную, беседу-игру; советует, как вести себя в той или иной ситуации, как спорить, убеждать, как слушать. Главки строятся по схеме: тезис — развитие его — пример, причем писатель быстро и с удовольствием уходит от абстрактных построений к анализу характеров, создает небольшие законченные сценки, построенные, как новеллы, на принципе обманутого ожидания.

Излюбленный Моруа тип общения с друзьями и читателями, также восходящий к культуре классицизма, — переписка. В «Открытом письме молодому человеку о науке жить» он защищает эту угасающую традицию, тщетно конкурирующую с телефоном: «Письмо может стать произведением искусства, желания ваши облекаются в нем в совершенную форму». Письмо, формально требующее ответа, а по сути уже содержащее его, идеально отражает характерную черту стиля Моруа, диалогичного и монологичного одновременно. «Так устроен мой ум, — писал Моруа в предисловии к «Диалогам живых» (1959), — как только рождается мысль, я вижу возможный ответ. Записав его, обнаруживаю ответ на ответ. Такая диалектика для меня естественна». Почти любой спор в его произведениях — это фехтование перед зеркалом. Поэтому оптимальный собеседник для писателя — человек, нуждающийся в советах, руководстве: юноша, молодая женщина.

Адресат «Писем незнакомке» — прекрасная вымышленная женщина, собирательный образ, воплощающий идеал писателя. Темы переписки понятны и важны всем — как нравиться, как сохранить индивидуальность, как преуспеть в жизни, как устроить супружескую жизнь. А это отнюдь не частный вопрос: ведь для писателя семья — модель всего общества. Счастье, по мнению Моруа, заложено не в событиях, а в сердцах людей. Верить в счастье — значит, испытывать его, каждый может «что-то совершить на земле, улучшить свою собственную жизнь и — в более широком смысле — жизнь рода людского».

«Письма незнакомке» во многом следуют традиции «Характеров» Лабрюйера: от конкретного рассуждения Моруа идет к анализу характера, причем пример превращается в зарисовку, живую сценку, целую новеллу («О даме, которая все знает», «О прибытии лектора»). А три письма «О другой женщине» можно рассматривать как конспект психологического романа. Любой из афоризмов, щедро рассыпанных по тексту, уже таит в себе интересный, парадоксальный сюжет (например, «Ничто так не выводит мужчину из себя, как агрессивность женщины. Амазонок обожествляют, но не обожают»).

Промежуточное место между трактатом и художественным произведением занимает созданный за два года до «Писем незнакомке» «Курс семейного счастья» — цикл радиопередач, в которых шутливые лекции профессора сопровождаются разыгрываемыми актерами сценками. Таким образом рассказывается целая жизнь одной супружеской пары — от знакомства и ухаживания до серебряной свадьбы, причем все эпизоды показываются дважды — как надо и как не надо поступать. «Курс семейного счастья» облекает в форму теории то, что было сказано в художественных произведениях: сцена встречи мужа со своей старой знакомой прямо заимствуется из рассказа «Добрый вечер, милочка» (1936), профессиональный соблазнитель Дик Манага пришел из «Семейного круга». Напротив, эпизод с изменой мужа, влюбившегося в латиноамериканку Долорес, был вскоре подробно разработан в романе «Сентябрьские розы» (1956).

В «Письмах незнакомке» Моруа сочувственно цитирует рассуждение Клода Мориака о том, что куртуазная теория любви, идущая от поэзии трубадуров и рыцарских романов, почти не изменилась вплоть до начала XX века. И действительно, Стендаль в книге «О любви» (1822) во многом опирается на хорошо известные ему средневековые трактаты. От них идет разделение высокой страсти на несколько последовательных этапов, противопоставление ей «низкой» любви — физической. Моруа резонно уточняет, что была и другая, более земная, практическая концепция чувств, восходящая к эпохе Возрождения, которая и восторжествовала в нашем столетии. Но для него принципиально важен иной аспект проблемы. Необходимо не только воспитать у читателей подлинную культуру чувств, познакомив его и с высокими образцами любви-служения («Фиалки по средам», 1960), и с избитыми донжуанскими приемами («Князь тьмы», 1960), которые не сильно обновились по сравнению с «наукой страсти нежной», разработанной в XVIII веке героями Кребийона и Лакло, но и научить его строить жизнь после того этапа, которым заканчивались в старину книги, — свадьбы. Не супружескую идиллию рисует Моруа в романах и рассказах, а те трудности и опасности, которые подстерегают брак, разрушают его. Так и в дидактическом «Курсе семейного счастья» персонажи становятся живыми людьми, а не схемами, только когда делают все не так, нарушают мудрые правила. Ошибки, трагедии, смерти проверяют истинность чувств, обнажают души людей (новелла «Прилив», 1960).

Бернар Кене, герой одноименного романа (1926), став директором текстильной фабрики[2], подчиняет свою жизнь заботам о производстве. Его невеста, не выдержав соперничества с заводом, разрывает помолвку. В «Превращениях любви» (1928) беда таится в непроницаемости внутреннего мира человека для других, в неизбежности взаимонепонимания. Изначальную обреченность героев Моруа раскрывает через композицию романа: первая часть — рассказ Филиппа Марсена о своей семейной жизни, о неверности супруги, о собственных страданиях, вторая — исповедь второй его жены, где та же самая история разыгрывается с переменой ролей. Этот принцип — показывать события с разных точек зрения, как бы предлагая читателю самому достроить объективную картину, — весьма характерен для творчества Моруа. Аналогично построена и новелла «Ариадна, сестра…» (1943): образ писателя Жерома Ванса, словно отражаясь и множась в зеркалах, возникает в письмах, которыми обмениваются он, его первая и вторая жены, в его мемуарах, в двух биографиях, созданных его супругами, в насквозь лживом сценарии для голливудского фильма.

Само название романа «Семейный круг» подчеркивает неотвратимость жизненного пути, который приходится пройти героине. Узнав в раннем детстве, что ее мать изменяет отцу, Дениза проникается к ней ненавистью и ревностью, ей хочется защитить безвольного отца, помочь ему. Это чувство она переносит и на своею супруга (как объясняет в романе профессиональный психиатр), — мечтая о равноправном партнере, о взаимной страсти, она тем не менее подсознательно выбирает в мужья слабовольного человека, беспредельно ее любящего, но к которому она сама относится дружески-покровительственно. Неудовлетворенная потребность в любви мстит за себя, толкает к супружеским изменам — Дениза осознает, что полностью уподобилась матери, когда ее собственная дочь начинает смотреть на нее со страхом и ненавистью.

Три первых романа — «Бернар Кене», «Превращения любви», «Семейный круг» — Андре Моруа считал лучшими. Некоторая мелодраматичность или сентиментальность сюжетов уравновешивается в них изящной, порой язвительной иронией. В романе «Инстинкт счастья» (1934) семейные отношения осложняет внебрачный ребенок, в «Земле обетованной» (1946) — фригидность жены, в «Сентябрьских розах» — измены мужа, болезни, подкрадывающаяся старость.

В юности Моруа мечтал силой воображения «оживить целый мир» — как в «Человеческой комедии» или «Войне и мире». Это ему в какой-то степени удалось — его романы и рассказы составляют замкнутую художественную вселенную, объединенную не только общими проблемами, характерными ситуациями и художественными приемами, но и персонажами, которые переходят из одного произведения в другое: супруги Менетрие, Вилье, Кене, Ромильи, Шмиты, драматург Фабер, актриса Женни Сорбье и другие. Как для героев Бальзака, для любого из них можно восстановить его жизненную судьбу, но вряд ли это будет плодотворно. Они в основном повторяют друг друга с небольшими вариациями: мужчины, инженеры или писатели, более-менее напоминают автора, женщины либо скучают, томятся по какой-то иной жизни, жаждут поэзии, чистых, справедливых отношений, либо активно самоутверждаются. Такова Соланж Вилье, «свободная», раскрепощенная женщина — одно из главных действующих лиц в «Превращениях любви», эпизодическое — в «Семейном круге», героиня созданного Бертраном Шмитом романа — в новелле «Любовь в изгнании» (1945). Характерно, что от книги к книге сквозные персонажи Моруа почти не меняются, время не властно над ними — они остаются знаками определенных психологических и социальных ролей.

Моруа продолжал ту традицию рационалистического психологического анализа, которая восходит к Расину и госпоже де Лафайет. Несмотря на противоречивые желания и стремления, борющиеся в душе, герои остаются цельными натурами. Писателю была далека идея принципиальной двойственности личности (грешник — святой, преступник — жертва), которую отстаивал его коллега по Французской Академии Франсуа Мориак. Из всех человеческих качеств: доброта, мужество, умение понять другого — превыше всего он ставил верность. Для государства это соблюдение обязательств и договоров, поддержание демократии, для семьи — супружеская верность, для человека и писателя — верность прежде всего самому себе.

Концепция личности во многом определяет анализ характеров, систему персонажей, особенности сюжетного построения романов и рассказов. По мнению Моруа, характер человека, складывающийся из хаоса чувств и ощущений, только благодаря обществу или искусству превращается в нечто единое («социальная роль, маска»). При этом необходимо верно выбрать стратегию поведения, чтобы преуспеть в жизни, реализовать то, что в тебе заложено. В противном случае даже талантливого человека ждет гибель.

Символична новелла «Черные маски» (1932) о молчаливой скромной женщине, которой карнавальная маска помогла стать блестящей собеседницей (пересказ ее вошел в «Письмо молодому человеку…»).

В художественном мире Моруа «маски» определяют отношения между людьми. Во многих произведениях писатель разоблачает «недолжную» буржуазную действительность, показывает изнанку, подоплеку событий («Бедная мамочка», 1932; «Завещание», 1937; «Ариадна, сестра…», «Прилив», «Ярмарка в Нейи»), но правда чаще всего приносит его персонажам только муки — «маска» стала лицом. Наиболее показательна в этом отношении новелла «Добрый вечер, милочка». Через десять лет женщина встречает мужчину, в которого была в свое время страстно влюблена, да и сейчас продолжает любить, — и открывает ему глаза на его жену. Дружелюбно-ядовитыми, продуманными фразами она рисует соперницу лживой, глупой, безвкусной, корыстной… Но завистница Сабина, стремящаяся если не вернуть любовь Антуана Кене, то хотя бы разрушить его чувства к другой, выглядит куда страшнее ненавистной ей Франсуазы. И в то же время она невольно вызывает сочувствие; короткая встреча раскрывает долгую историю несостоявшегося счастья, за показным благополучием вырастает житейская драма.

Возможность двойственной интерпретации заложена не только в характерах персонажей, но и в построении сюжета. Многие рассказы как бы повторяют поэтику чеховских пьес (Моруа считал Чехова одним из своих учителей), где внешне почти ничего не происходит, где действие возвращается на круги своя, где поступки приводят к противоположным результатам. Активность Наташи из «Трех сестер»[3] буржуазна, разрушительна, несет окружающим зло; таковы и многие героини Моруа. Мужчины чаще всего инертны, безвольны, но их житейская пассивность оборачивается благом, сопротивлением провоцирующему дьявольскому началу — женщине («Ярмарка в Нейи»). Для них отведено иное поле деятельности — творчество: в мире вымысла житейские беды оборачиваются победами. Прозаики и драматурги — герои едва ли не большинства новелл: Бертран, Шмит, двойник автора, Кристиан Менетрие, Эрве Масена, Жером Ване, Сиврак, Фабер.

Наиболее интересен (как исключение) последний персонаж. Фабер — популярный драматург, некрасивый, но невероятно энергичный; обаятельный современный Дон-Жуан предстает как «Князь тьмы». Но традиционализм Моруа не был чем-то застывшим, догматическим, напротив, — писатель отчетливо сознавал, что полный покой, бездействие — синонимы смерти. Поэтому Фабер, соблазняющий и бросающий женщин, ломающий их судьбы, разрушающий их семьи, несет им не только ало, страдания, но и счастье любви, подлинной жизни. Выслушав мрачные (и целиком сбывшиеся) предсказания-предостережения Бертрана Шмита, кидается в объятия Фабера, навстречу гибели Франсуаза Кене — та самая, о которой рассказывалось в новелле «Добрый вечер, милочка» (рассказ «Князь тьмы», 1960), несмотря на муки и унижения, вновь возвращается к нему героиня новеллы «Письма» (1932) — без огня страстей она превратилась в жалкое подобие прежней блестящей, красивой женщины. Стремительный роман с Диком Манага окончился для Денизы тяжелым нервным кризисом, лечением в психиатрической больнице, но он вывел ее из состояния духовного оцепенения, прозябания («Семейный круг»). Поэтому и отношение Моруа к супружеской измене двойственно: осуждая ее, он в то же время показывает, что любовь, внутренняя свобода выше лицемерно мещанских представлений о нравственности («Любовь в изгнании»), выше преувеличенного понятия о долге, делающего людей несчастными (рассказ «Честь», 1932).

Женщины, утверждает писатель, не должны стремиться к полной самостоятельности, конкурировать с мужчинами, пытаться их превзойти. Гораздо умнее сохранить брак, уступив супругу пальму первенства, почести за сделанную вдвоем работу («Письма незнакомке»). «Ум женщины состоит из напластований, оставленных мужчинами, которые любили ее», — утверждается в «Искусстве беседы» и «Превращениях любви». «Свободолюбивая» Соланж Вилье уверена: «Мы трудимся только ради мужчин. Мы жалкие существа» («Семейный круг»).

Но даже идеальная для художественного мира Моруа семья: муж-писатель и верная жена, вдохновляющая и одобряющая робкого супруга, подбрасывающая ему сюжеты, помогающая творить, действовать («Любовь в изгнании», «Миррина», 1946), — таит в себе возможность саморазрушения, за неустойчивым компромиссом скрывается борьба уязвленных эгоистических самолюбий («Ариадна, сестра…»). Чересчур деятельная женщина, заставив стать писателем бездарного человека, испортила его так хорошо складывавшуюся карьеру («История одной карьеры», 1923), разорила финансиста («Семейный круг»). Талантливому, но несдержанному, опрометчивому политику жена приходит на помощь, подсказывает верные решения даже после своей смерти — заранее написанные ею письма в решающие моменты отправляет ее душеприказчик («Ангел-хранитель», 1943)[4]. Для подобного государственного деятеля неудачный выбор супруги равносилен концу карьеры («Тела и души», 1960), но человека энергичного и предприимчивого непрошеная опека может только раздражать («По вине Бальзака», 1923).

Несмотря на то, что среди героев Моруа немало министров и депутатов (он был знаком с самыми знаменитыми политическими деятелями своего времени), в мир рассказов, в отличие от публицистики, политические проблемы, международные события напрямую почти не проникают. Исключение составляет, пожалуй, только новелла «Затравили» (1951), где автор обрушивается на газетчиков, которые, развязав клеветническую кампанию против политического противника, довели его до смерти. Он отвергает насилие, жестокость, ложь как инструменты преобразования мира. Цель никогда не оправдывает средства, утверждает писатель.

Доминируют в рассказах и романах не социальные, а нравственные конфликты, это почти лабораторная среда для столкновения «очищенных» человеческих страстей (как в театре классицизма): любовь и ревность, честолюбие и тщеславие, скупость и алчность. В «Бернаре Кене» противоречия между предпринимателем и рабочими оказываются только фоном, на котором разыгрывается личная драма, в «Семейном круге» экономический крах никак не сказывается на жизни супругов Ольман, на их взаимоотношениях. И хотя действие произведений охватывает довольно большой период — от конца прошлого века до шестидесятых годов нынешнего — универсальный; вневременной смысл сильнее конкретных хронологических привязок. Множество событий пережили супруги Борак («Проклятие Золотого тельца», 1948): экономические потрясения, политические перевороты, эмиграция, война, но единственное, что действительно волновало их, — как уберечь свой капитал от колебаний валютного курса, от налогов, от грабителей. Из властителей золота они превратились в его рабов, обрекли себя на почти тюремное заключение, на вечную пытку страхом. Подобно Гобсеку, безликому олицетворению денег, Бораки утратили все человеческое, все индивидуальное, они стерлись, как монеты. Аскетические кончины героев Моруа и Бальзака, окруженных несметными сокровищами, равно абсурдны — скупость омертвляет капитал.

Рассказы, связанные с темой денег, обретают, как правило, двойное значение: конкретная, исторически точно описанная ситуация превращается в обобщенно-символическую. Подчинившись власти золотого тельца, человек гибнет как личность, осмелившись вступить в борьбу с ней, он теряет место в буржуазном обществе, становится изгоем («Дьявол в руднике», 1937). История современных Филемона и Бавкиды — супругов Ромильи, — живших во взаимной любви и согласии в романе «Инстинкт счастья», оканчивается в новелле «Завещание» подведением денежных итогов: муж перед смертью обязан обеспечить жену. Как символ ложных человеческих отношений предстает фальшивый банкнот в рассказе «Встреча на мосту» (1936) — всего один доллар, но настоящий мог бы спасти жизнь человека. Строго отмерена такса смерти (300 долларов) и любви (10 долларов плюс 10 премиальных) в отеле «Танатос» — олицетворении дьявольского буржуазного предприятия. Завязка действия — мировой экономический кризис, развязка — создание «индустрии смерти», превращающей в деньги горести людей, «гуманно» отправляющей их в мир иной с помощью отравляющего газа («Отель ”Танатос”», 1937).

Название отеля отсылает к греческому мифу: Танатос — бог смерти, темный двойник и соперник Эрота (любви). Сходный прием универсализации сюжета Моруа использует в новелле «Ариадна, сестра…», самим названием отбрасывая на современных буржуа тени Тезея, Ариадны, Федры. Так же поступают и его герои: Кристиан Менетрие, стремясь накануне второй мировой войны привлечь внимание французов к «откровенным планам безумцев, правящих Германией», обращается к античности, пишет пьесу о борьбе Греции с македонским нашествием («Миррина»).

Как правило, в произведениях Моруа движение времени только подчеркивает его неизменность, цикличность. Таковы кольцевые композиции романов «Превращения любви» и «Семейный круг». Таков рассказ «Пробуждение женщины» (1960), где уединившаяся в библиотеке девушка читает дневник воспитанницы того же пансиона, но пятидесятилетней давности: события обрамления должны вновь повторить сюжет основной части, историю любви девушки к молодому офицеру. Подобная установка не на прямую передачу, а на пересказ происшествий, на открытость финала, который подсказывают основные события, на проверку реальной жизни искусством составляет отличительную черту прозы Андре Моруа.

Сам писатель дал следующее определение жанра новеллы: относительная краткость, без которой она превратится в роман, и соответственно ограниченность сюжета во времени и пространстве (Моруа как бы переформулировал для рассказа классицистическое правило «трех единств»); необходимость композиционного «пуанта» — достижения «шокового эффекта» путем внезапного переворачивания событий в середине или в конце (в качестве примера автор привел «Отель ”Танатос”»). При этом Моруа предлагал достаточно индивидуальную интерпретацию этих правил, вполне традиционных по сути. Так, финальная инверсия событий чаще всего не создает новую ситуацию, а возвращает к исходной, восстанавливает нарушенное равновесие (это связано с поэтикой неприятия чужой, разрушительной активности). Наиболее интересен с этой точки зрения рассказ «Всегда случается неожиданное» (1938), давший название целому сборнику, где нагромождение драматических ситуаций приводит героев к тихому мещанскому счастью, роковое вмешательство судьбы «правильно» перераспределяет супружеские пары. Персонажи либо отказываются от навязанного им приключения («Ярмарка в Нейи»), либо оказываются не в силах изменить предначертанный ход событий («Встреча на мосту»), победить зло, обман («Дьявол в руднике»). Один из устойчивых мотивов — история неудачника, человека, не сумевшего реализовать себя («По вине Бальзака», «История одной карьеры», «Дьявол в руднике», «Тела и души»), не осуществившего свою мечту («Собор», 1932). По мере развития сюжета происходит парадоксальный обмен ролями: галантный француз защищает женскую добродетель, честь старинного английского рода, а пожилая леди отстаивает свободу любви — точно так же, как некогда лорд Байрон не дал себя соблазнить юной жене своего друга («Биография»).

Моруа как бы создает систему «фильтров», через которые проходит изображение. Автор не оценивает прямо события, передоверяя эту функцию своим персонажам. Тем самым способ повествования становится инструментом психологического анализа и героев, и случившегося с ними. Моруа предпочитает показывать события до и после центрального происшествия. Действующие лица иногда абсолютно точно предсказывают, что должно случиться («Князь тьмы»), иногда последовательно ошибаются, не сумев постичь чужую душу («Зеленый пояс»). Большинство историй построены в форме исповеди, рассказа, беседы, письма, телефонного разговора, обсуждения происходящего между мужем и женой, драматической сценки, но при этом, кроме тех случаев, когда писатель открыто сталкивает противоположные точки зрения, повествование от лица персонажей достаточно объективно. Это подчеркивает и стилистика произведений: почти все герои изъясняются тем же отточенным литературным языком — языком классической французской культуры, что и автор. Стихия устной речи, арго, почти не прорывается в прозу Моруа, даже внутренний монолог, столь популярный в литературе XX века, возникает всего несколько раз.

Первый «фильтр» («рассказ от первого лица») влечет за собой второй — постоянную временную дистанцию. Герои многих новелл — пожилые люди, вспоминающие прошлое: ушедшие и настоящие события взаимно освещают, объясняют друг друга. Так, в рассказе «Бедная мамочка» (как бы дополняющем и комментирующем роман «Семейный круг») сталкиваются несколько пластов: сочиненный г-жой Герен образ ее покойной матери, воспоминания Бертрана Шмита о встрече с ней, его рассказ об истинных отношениях двух женщин и вежливое письмо, поддерживающее созданную легенду.

Третий «фильтр» — искусство. Моруа — один из тех писателей XX века, кто глубоко убежден, что современный человек живет, погруженный в культуру. Осознанно или бессознательно люди используют поставляемые средствами массовой информации устойчивые образы, схемы восприятия, модели поведения. Искусство, утверждает Моруа, не столько копирует действительность, сколько преобразует ее: литературные герои творят читателей по своему образу и подобию. Перегружен цитатами роман «Семейный круг»: книги формируют характер героини, помогают ей принять решение в переломные моменты жизни. Они не только советуют, но и наказывают: соединившись с детскими воспоминаниями и страхами, образы из случайно попавшегося на глаза романа проникают в подсознание, мучают героиню. Ту же роль играет в романе и музыка (символ обжигающего пламени страстей, судьбы)[5], которая и пугает и властно притягивает Денизу, пока в финале не подчиняет ее полностью.

Писатель показывает не только положительные, но и отрицательные стороны давления культуры на человека. Слепое копирование примеров разрушает человеческую индивидуальность, временные успехи только вернее приводят к поражению. И что парадоксально: расчетливый карьеризм в духе Растиньяка в иных исторических условиях оборачивается наивным донкихотством («По вине Бальзака»). В новелле «История одной карьеры» Моруа доказывает, что для существования культуры необходим слой людей, верно ее понимающих и оценивающих, — интеллигентов. Поэтому восхождение Шалона к славе не так уж и бессмысленно: литературный поручик Киже, он действительно нужен своим друзьям как советчик, квалифицированный «потребитель». Но он пытается стать «производителем» — писателем и терпит крах: «смешивать два этих ремесла» удавалось немногим, прежде всего самому Андре Моруа.

Примечателен эпизод, когда Шалон маниакально заносит в записную книжку все, что рассказывает ему Сиврак. Аналогично поступают и герои созданной Моруа тогда же антиутопии «Путешествие в страну эстетов» (1927). Оторванные от жизни творцы вытягивают всю возможную информацию из случайно попавших к ним на остров людей. Тем для новых произведений у эстетов нет: создаются книги о самом процессе творчества, о том, как пишется или — еще того лучше — не пишется. Как ни прекрасно искусство, оно не самоценно и не самодостаточно, доказывает Моруа, нельзя творить, удалившись в «башню из слоновой кости».

В своих произведениях Моруа почти всегда отталкивается от действительных событий: прототипами «эстетов» послужили Андре Жид и Шарль дю Бос, подлинную историю Лекадье («По вине Бальзака») рассказал писателю его учитель философ Ален, в образе Денизы («Семейный круг») соединились истории двух хорошо знакомых автору женщин. Глубоко автобиографичен роман «Превращения любви». Но творчество, как показывает в новеллах Моруа, — отнюдь не копирование действительности, а освобождение от нее: создав произведение, художник преодолевает давящие его комплексы, неудачи, обиды, житейские драмы. При этом писатель, нерешительный в жизни, становится честным и мужественным в своих книгах («Ариадна, сестра…»), творение может оказаться проницательнее и правдивее творца. Эта магия искусства раскрывается в трех однотипных новеллах: «Любовь в изгнании», «Миррина», «Ты великая актриса» (1960), где показан процесс рождения художественного произведения — обретая собственную жизнь, оно трансформирует замыслы автора. Именно так создавались и они сами: первый вариант рассказа «Ты великая актриса» — новелла «Бедная Генриетта» (1934) — был заурядной семейной историей: догадавшись об измене мужа, жена драматурга притворно соглашалась отпустить его в поездку с любовницей, рассчитывая отплатить той же монетой. В окончательном варианте новеллы происшествие, превратившись в пьесу, проходит проверку искусством и не выдерживает ее: театр быстрее любого детектора обнаруживает ложь. Драматург, узнав подлинный характер жены, создает новый вариант пьесы.

Итог жизненной философии писателя подведен в одной из последних его книг — «Открытом письме молодому человеку о науке жить» (1966). Это завещание, обращенное к молодежи. Умудренный жизненным опытом мыслитель ведет диалог с воображаемым оппонентом, человеком другого поколения, рассуждает о политике, о литературе, о моральных принципах, о женщинах, о любви. Цель автора — воспитать людей, способных подхватить начатое им дело, продолжить в них свою жизнь.

Как и пятнадцать лет назад, в книге «Во что я верю», Моруа излагает свое кредо, но уже в иной тональности: он ощущает свою личную ответственность за уходящие в прошлое классические идеалы, остро чувствует, что многие отбрасывают их как ненужную обузу. Он вновь и вновь опровергает идеи абсурдности мира, пессимизма, отчаяния, утверждает, что совместными усилиями можно предотвратить катастрофу, «не дать земному шару погибнуть от рук его обитателей». Он учит: нельзя жить для себя, надо действовать, верить в возможности человека. Писатель отвергает миф об «обществе изобилия», указывая на реальную нужду и голод в капиталистическом мире, говорит о «проклятии денег», губящих душу человека, иссушающих талант.

Рассуждения Моруа логичны и убедительны. Но если заменить воображаемого оппонента «Письма» реальным западным юношей конца шестидесятых годов, то картина резко изменится.

Пытаясь во всем найти «золотую середину», Моруа безнадежно останавливается, застревает на полпути, его советы абстрактны и потому не могут устроить молодых. Идет трагический, безнадежный спор традиционалиста, защищающего рушащиеся идеалы, пытающегося догнать ускользающее время, с не слушающим и не слышащим его поколением. Уступки женской эмансипации (совет выбирать жену с хорошей профессией, а не с большим приданым) кажутся архаичными на фоне прокламированной «сексуальной революции», «свободной любви». Писатель наставляет: лучше хорошо знать нескольких авторов, чем плохо многих; учит, как собрать библиотеку; твердит: читайте Гомера, Монтеня, Шекспира, Бальзака, Толстого, Пруста, Алена, — а западная молодежь, по данным социологических опросов, предпочитая кино и телевизор, редко обращается к книге. Моруа дает советы, как делать карьеру, обходиться с начальством и подчиненными, как лучше распорядиться капиталом, а хиппи вообще отказались от денег, от благ цивилизации, от каких-либо связей с государственной системой. Моруа твердит: надо стать большим в малом, всего можно добиться постепенно, нужны преобразования, духовное совершенствование, а «сердитые молодые люди» шестидесятых хотели «стать всем», призывали сдать на слом старую культуру, буржуазное общество.

Право вести прямой разговор с читателем, учить его, давать ему советы Моруа подтверждал честно прожитой жизнью. И сам же он стал собственным биографом — закончил мемуары за неделю до смерти, в октябре 1967 года. Писатель исполнил свой завет — превратил судьбу в произведение искусства, подлинный шедевр.

Еще в 1930-е годы Илья Эренбург проницательно назвал Моруа «последним византийцем». Свои художественные и жизненные принципы выдающийся французский писатель и публицист черпал из прошлого, но обращал свои сочинения в будущее — к грядущим поколениям, к тем, кому суждено беречь вечные гуманистические ценности.

А. Строев

МОЛЧАЛИВЫЙ ПОЛКОВНИК БРЭМБЛ

Среди человеческих типов, которые могли бы стать примером для каждого из нас, мало найдется лучше типа английского джентльмена с его традиционными вкусами и представлениями о чести и религии, с его симпатиями, взглядами и инстинктами.

МОЕЙ ЖЕНЕ ПОСВЯЩАЮ

I

О милая страна, о милый мой народ,

Душа моя, земля моя, любовь,

О Англия, благословенный край,

божественный предел!

Шотландская бригада провела свой чемпионат по боксу в добротном старом амбаре, поблизости от Поперенга[6].

Когда все матчи окончились, генерал встал на стул и зычным голосом произнес:

— Джентльмены! Сегодня мы были свидетелями замечательных боев, и думаю, что из этого зрелища можно извлечь кое-какие уроки, полезные для более серьезной борьбы, которую мы вскоре возобновим. Сохраняйте спокойствие, глядите в оба, наносите редкие, но сокрушительные удары и сражайтесь до конца!

Старый амбар содрогнулся от мощного троекратного «ура!»; перед входом уже урчали моторы грузовиков. Полковник Брэмбл, майор Паркер и переводчик Орель пошли пешком через хмельник и свекловичное поле, прямо к своим квартирам.

— Странный мы все-таки народ, — сказал майор Паркер. — Чтобы француз заинтересовался боксом, надо внушить ему, что на карту поставлена его честь. Чтобы англичанин заинтересовался войной, убедите его, что она похожа на матч по боксу. Скажите нам, что гунн — варвар, и мы вежливо согласимся с вами. Но скажите, что он плохой спортсмен, и вся Британская империя ополчится против него.

— По вине гуннов война перестала быть игрой джентльменов, — грустно заметил полковник.

— Мы и думать не думали, — снова заговорил майор, — что на земле могут существовать подобные хамы. Обстреливать из пушек открытые города! Да ведь это почти так же непростительно, как, скажем, ловить форель на червяка или убить лисицу выстрелом из ружья.

— Не стоит преувеличивать, Паркер, — холодно отозвался полковник. — До такого они пока что еще не дошли.

Затем он вежливо осведомился у Ореля, понравились ли ему состязания боксеров.

— Прежде всего, сэр, восхищает спортивная дисциплина ваших людей; во время схваток хайлендеры[7] держатся прямо как в церкви.

— Истинно спортивный дух всегда сродни духу религиозному, — сказал майор. — Когда несколько лет назад в Англию прибыла новозеландская футбольная команда, то в первом же матче она победила английскую сборную. Вся страна была потрясена не меньше, чем если бы мы проиграли эту войну. На улицах, в поездах — везде вы могли увидеть людей с горестными, вытянутыми лицами. Затем новозеландцы одержали верх над Шотландией, затем над Ирландией… Настал конец света… Но еще оставались футболисты Уэльса. В день матча вокруг игровой площадки собралось сто тысяч человек. Вам известно, что валлийцы глубоко религиозны и что их национальный гимн «Страна наших отцов» служит им также и молитвой. Когда обе команды вышли на поле, вся эта толпа, все эти экзальтированные и доверчивые мужчины и женщины перед футбольной баталией вдохновенно спели свой гимн-молитву во славу Господню, и что бы вы подумали?.. Новозеландцы потерпели поражение… О, мы — великий народ…

— Ну конечно же! — взволнованно подтвердил Орель. — Конечно, вы великий народ!

И добавил:

— Но только что вы сделали и другое верное замечание: в некоторых отношениях вы действительно странный народ и ваши суждения о людях порой просто поражают. Например, вы можете сказать: «Кому-то Браун кажется полным идиотом, но это ошибка: ведь он играет в сборной Эссекса по крикету». Или еще: «В Итоне он слыл дураком, но в Оксфорде очень удивил всех, когда занял четвертое место в состязаниях по гольфу и проплыл пятьдесят три фута под водой!»

— Ну и что с того? — спросил полковник.

— Не кажется ли вам, сэр, что умственное развитие…

— Ненавижу интеллектуалов… Уж вы меня, пожалуйста, простите, мессиу.

— Что вы, сэр, это очень мило сказано, — заметил Орель.

— Рад, что вы это восприняли именно так, — буркнул полковник себе в усы.

Он говорил редко и всегда короткими фразами, но Орель научился ценить его суховатый, резкий юмор и обезоруживающую улыбку, расцветавшую порой на его суровом лице.

— Но не кажется ли вам, Орель, — вновь вступил в разговор Паркер, — что у вас принято ценить интеллект выше его истинной ценности? В жизни, несомненно, полезнее уметь боксировать, нежели писать. Вам хотелось бы, чтобы в Итоне больше всех почитали первых учеников? Это все равно что потребовать от тренера беговых рысаков переключиться на цирковых лошадок. В колледж мы поступаем не ради образования, а чтобы проникнуться там предрассудками нашего класса, ибо без них мы были бы и опасны и несчастливы. Мы, как те молодые персы, о которых пишет Геродот[8]: до двадцатилетнего возраста их обучали лишь трем наукам — верховой езде, стрельбе из лука и правдивости.

— Пусть так, — сказал Орель, — но согласитесь, майор, ведь вы, англичане, совершенно непредсказуемы. Презирая «первых учеников», вы, однако же, цитируете Геродота. Больше того, на днях я застал вас на месте преступления: уединившись в своей обители, вы читали перевод из Ксенофонта[9]. Уверяю вас, мало кто из французов…

— Это совсем другое дело, — перебил его майор. — Греки и римляне интересуют нас не как объекты изучения, а просто как наши предки и как спортсмены. Мы — прямые наследники греческого образа жизни и Римской империи. Ксенофонт забавляет меня: он — типичнейший образец безупречного британского джентльмена, великий рассказчик про псовую охоту, рыбную ловлю и войну. Когда я читаю у Цицерона: «Скандал в высшей колониальной администрации. Тяжкие обвинения против сэра Марка Варрона, генерал-губернатора Сицилии», то, как вы сами понимаете, я воспринимаю это как некую давнюю семейную историю. А кем, скажите на милость, был ваш Алкивиад[10], если не Уинстоном Черчиллем? Правда, без шляпы или котелка…

Окрестный пейзаж радовал глаз: Кошачья гора, Красная гора, Черная гора… Своими плавными очертаниями они как бы окаймляли недвижные и тяжелые облака, словно написанные кистью голландского мастера. Крестьянские дома под соломенными крышами, отполированными временем, казалось, сливались с соседними полями: их выцветшая за годы кирпичная кладка приняла оттенок желтоватой гончарной глины. И только серые ставни, обведенные зеленой каймой, оживляли и очеловечивали это царство плодородных земельных угодий.

Кончиком стека полковник указал на совсем еще свежую воронку от снаряда, но майор Паркер, упорный во всем, продолжал рассуждать на любимую тему:

— Самая большая служба, которую нам сослужил спорт, как раз в том и состоит, что он предохраняет нас от интеллектуальной культуры. К счастью, у нас нет времени делать все, что захочется: гольф и теннис исключают чтение. Мы глупы…

— Какое, однако, кокетство, майор, — не удержался Орель.

— Да, мы глупы! — энергично повторил майор Паркер, не терпевший возражений. — А глупость — довольно большая сила. Когда нам угрожает опасность, мы не замечаем ее, ибо мало размышляем, благодаря чему сохраняем спокойствие и почти всегда с честью выходим из любого положения.

— Всегда! — с чисто шотландской краткостью поправил его полковник Брэмбл.

И Орель, легко перепрыгивая через гребни глубоких борозд и не отставая от своих высоких спутников, яснее чем когда-либо понял, что эта война закончится хорошо.

II

— Уберите со стола, — сказал полковник Брэмбл ординарцам. — Нам ром, лимон, сахар и чтобы все время был кипяток… Кроме того, скажите дневальному — пусть принесет мне граммофон и ящик с пластинками.

Этот граммофон — подарок какой-то пожилой патриотки подразделению хайлендеров — был предметом гордости полковника. Он распорядился постоянно возить его за собой, крайне бережно обращался с ним и каждый месяц добывал новые пластинки.

— Месье, — сказал он Орелю, — что желаете послушать: «Бинг бойз», вальс «Судьба» или Карузо?

Майор Паркер и доктор О’Грэйди уже давно торжественно предали Эдисона[11] анафеме; падре воззрился в небо.

— Все, что вам угодно, сэр, — сказал Орель, — но только не Карузо.

— Почему же? — удивился полковник. — Прекрасная пластинка. Стоит двадцать два шиллинга. Но сначала я вам дам послушать мою дорогую миссис Финци-Магрини. Ария из «Тоски». Доктор, пожалуйста, поставьте пластинку… Зрение у меня не из лучших… Скорость шестьдесят один… и, ради всего святого, не поцарапайте ее!

Он уселся на ящик из-под галет, удобно прислонился к перегородке из натянутой мешковины и закрыл глаза. Черты его сурового лица разгладились.

Падре и доктор затеяли партию в шахматы. Майор Паркер заполнял для штаба бригады какие-то длинные печатные вопросники. Над недалеким леском, сплошь искореженным осколками от снарядов, в голубом небе вокруг вражеского аэроплана вспыхивали облачка белоснежного дыма. Перед рощей раскинулось бледно-зеленое озерко, окаймленное вереском. Орель принялся писать письмо.

— Падре, — сказал доктор, — если вы завтра поедете в дивизию, скажите — пусть пришлют накидки для трупов бошей. Видели труп, который мы захоронили сегодня утром? Крысы наполовину сожрали его. Это просто неприлично… Шах королю…

— Да, — сказал падре. — И что самое любопытное — они всегда начинают с носа!..

Английская батарея тяжелой артиллерии стала обстреливать передний край немцев. Лицо падре расплылось в широкой улыбке.

— Зададут им перцу сегодня, не обрадуются! — проговорил он с явным удовольствием.

— Падре, — сказал доктор, — разве вы не проповедуете религию мира и любви?

— My boy[12], Господь сказал, что мы должны любить людей. Но он никогда не говорил, что мы должны любить немцев… Беру вашего коня.

Преподобный Макайвор, старый армейский священник, с лицом, донельзя загоревшим под колониальным солнцем, относился к этой боевой и горестной жизни с прямо-таки детской восторженностью. Когда солдаты находились в окопах, он каждое утро навещал их, раздавал сборники песнопений и пачки сигарет, которыми были набиты его карманы. В ближнем тылу он упражнялся в метании гранат и горько сожалел, что сан запрещает ему поражать человеческие мишени.

Майор Паркер внезапно прервал свой труд и начал на чем свет стоит проклинать штабное офицерье с его золочеными козырьками и несуразными вопросниками.

— Однажды, когда я служил в Гималаях, в Читрале[13], — сказал он, — какой-то большой чин, находившийся от нас далеко в тылу, поставил перед нами совершенно бредовую учебную задачу, согласно которой в числе прочего наша артиллерия должна была преодолеть горную теснину между известковыми скалами, где с трудом мог бы протиснуться только очень тощий человек. Я дал ответную телеграмму: «Задание получено, немедленно вышлите сто бочонков уксуса». Из штаба мне вежливо ответили: «Просьба показаться начальнику медицинской службы для проверки ваших умственных способностей». Я им вторую телеграмму: «Перечитайте историю походов Ганнибала»[14].

— Вы в самом деле послали такую телеграмму? — спросил Орель. — Во французской армии вы предстали бы перед военным трибуналом.

— Все дело в том, — ответил майор, — что оба наши народа по-разному представляют себе свободу… Для нас право на юмор, право на занятия спортом и право первородства считаются «неотъемлемыми правами человека».

— В штабе бригады, — сказал падре, — есть капитан, которому, вероятно, именно вы преподали урок по части военной переписки. Недавно, не имея сведений об одном из моих молодых капелланов, покинувшем нас месяц с лишним тому, я обратился в бригаду со следующей запиской: «Священник Карлейль был эвакуирован 12 сентября; хотелось бы знать, поправился ли он и получил ли новое назначение». Ответ из госпиталя гласил: «1) На стационарном излечении. 2) Последующее назначение неизвестно». Офицер из штаба бригады сделал следующую приписку: «Неясно, подразумевает ли второй пункт воинскую часть, куда, возможно, будет направлен преподобный отец Карлейль, или же место его вечного покоя».

Итальянская ария завершилась триумфальными руладами.

— Какой голос! — вымолвил полковник и нехотя приоткрыл веки. — А теперь, месье, я вам сыграю вальс «Судьба».

Где-то невдалеке угадывались вспышки мгновенно взлетающих и медленно опускающихся осветительных ракет. Падре и доктор все еще толковали о трупах и осторожно переставляли маленькие шахматные фигурки из слоновой кости; грохот орудий и стрекот пулеметов, нарушая сладострастный ритм вальса, сливались с ним в некую фантастическую симфонию, и Орель увлеченно вслушивался в нее. Он продолжал писать письмо, составленное из легких стихов.

Смерть проходит, Судьба поет свою песню:

«Поскорей, поскорей забывай!..»

Твои черные платья и вправду чудесны —

Их шесть месяцев надевай.

Не хочу, чтобы здесь ты роняла слезы,

Чтоб цветы на могилу клала,—

Для живых сохрани и улыбки, и розы,

И все прочее, чем ты мила.

«Не корите меня, подруженька, если я впадаю в романтизм самого плоского свойства. Около меня сидят священник и медик. Они упорно разыгрывают из себя гамлетовских могильщиков…»

Не плачь обо мне: буду крепко спать —

Без баркарол усну я,

И долго я телом своим питать

Буду траву густую…

Но если однажды, в часы темноты,

Осенним вечером длинным,

Свой лик мадонны захочешь ты

Тронуть легчайшим гримом

Той смутной тоски, меланхолии той,

Которую так любил я,

Тогда хоть на миг погрузись в покой —

Забудь, что меня забыла[15].

— Месье, — сказал полковник, — нравится вам мой вальс?

— Бесконечно нравится, сэр, — искренне ответил Орель.

Полковник признательно улыбнулся ему.

— Тогда я снова сыграю его для вас, месье… Доктор, отрегулируйте граммофон потоньше, сделайте скорость пятьдесят девять. И не поцарапайте пластинку!.. На сей раз, месье, специально для вас.

III

Босуэлл. Но зачем же, сэр, он выразился именно так?

Джонсон. А затем, сэр, чтобы вы ему ответили именно так, как вы это сделали.[16]

Батареи засыпают, майор Паркер заполняет вопросники штаба бригады; ординарцы приносят ром, сахар и кипяток; полковник ставит граммофон на скорость 61, а доктор О’Грэйди толкует про русскую революцию.

— Это просто беспримерно! Чтобы революция оставила у власти тех, кто ее сделал. Значит, есть еще революционеры! Это лишний раз доказывает, как плохо у нас поставлено преподавание истории.

— Паркер, — говорит полковник, — прикажите подать портвейну.

— И все же, — замечает Орель, — честолюбие не единственная причина, побуждающая людей действовать. Революционером можно стать из ненависти к тирану, из зависти и даже из любви к человечеству.

Майор Паркер оторвался от своих бумаг.

— Я искренне восхищаюсь Францией, Орель, особенно в эту войну. Но есть одна подробность, которая шокирует меня в вашей стране. Позвольте быть откровенным: я имею в виду вашу страсть к уравнительности, ко всеобщему равенству. Когда я читаю историю вашей революции, то сожалею, что мне не довелось жить в то время. Уж поверьте, я бы как следует отдубасил Робеспьера, а заодно и этого мерзкого типа Эбера[17]. А эти ваши санкюлоты[18]!.. Господи, так и хочется вырядиться в пурпуровый сатин, расшитый золотом, и пощеголять в таком виде на пляс де ля Конкорд![19]

Доктор терпеливо переждал особенно замысловатую, спетую на грани какого-то исступления фиоритуру миссис Финци-Магрини, и заявил:

— Любовь к человечеству — это патологическое состояние сексуального происхождения. Оно часто проявляется у робких юных интеллектуалов в период полового созревания, ибо избыток фосфора в молодом организме должен так или иначе найти себе выход. Ну а ненависть к тирану — чувство более человечное. Оно расцветает именно в военное время, когда понятия силы и толпы совпадают. Чтобы объявить такую войну, тот или другой император должен впасть в состояние буйного помешательства, и тогда вместо его привычной преторианской гвардии появляется вооруженный народ. Допустив эту глупость, деспотизм неизбежно вызывает революцию, за которой следует террор, перерастающий в реакцию.

— Следовательно, доктор, вы обрекаете нас на непрерывные метания между мятежом и государственным переворотом?

— Нет, — сказал доктор, — ибо английский народ, уже подаривший миру сыр стилтон и комфортабельные кресла, заодно изобрел ради нашего всеобщего спасения парламентский клапан. И теперь избранные нами поборники народных интересов будут совершать за нас и мятежи, и государственные перевороты прямо в палате депутатов, что позволит остальной части нации преспокойно играть на досуге в крикет. Пресса довершает эту систему: она дает нам возможность переживать подобные треволнения как бы по доверенности. Все это — составная часть современного комфорта, и через какую-нибудь сотню лет любой белый, желтый, черный или краснокожий человек ни за что не согласится жить в квартире без водопровода или в стране без парламента.

— Надеюсь, что вы ошибаетесь, — заметил майор Паркер. — Ненавижу политиков и после войны хотел бы поселиться на Востоке: там неведомы правительства, состоящие из одних болтунов.

— My dear major[20], какого дьявола вы примешиваете к этим вопросам свои личные чувства? Политика подчиняется законам столь же неумолимым, как и законы движения небесных тел. Вы возмущаетесь мраком ночи, ибо любите сияние луны. Разве не так? А человечество покоится на довольно неудобной постели, и, когда спящему становится невмоготу от занимаемой позы, он поворачивается на другой бок. Вот вам и война, вот и восстание! А потом человек снова засыпает на несколько веков. Все это вполне естественно и проходило бы без особых страданий, если бы люди не морализировали без конца на эту тему. Содрогаться от возмущения — не геройство. Но, увы, любые общественные перемены порождают своих пророков, которые из любви к человечеству, как только что так удачно выразился Орель, готовы погубить наш злосчастный земной шар в пламени, потопить его в реках крови!

— Прекрасно сказано, доктор! — сказал Орель. — Но позвольте и мне воздать вам по заслугам: уж коль скоро ваши чувства именно таковы, то чего ради вы ударяетесь в политику? Ведь вы — заклятый социалист.

— Доктор, — сказал полковник, — прикажите принести еще портвейну.

— Ха! — воскликнул доктор. — Все дело в том, что мне больше по вкусу роль преследователя, нежели преследуемого. Нам надо научиться распознавать приближение этих периодических потрясений и готовиться к ним. Эта война приведет к социализму, и, следовательно, лучшие из людей будут принесены в жертву Левиафану[21]. Само по себе это не назвали ни добром, ни злом. Это всего лишь судорога. Поэтому давайте-ка добровольно повернемся на другой бок и найдем положение, при котором нам снова станет лучше.

— Совершенно абсурдная теория! — возмутился майор Паркер, выпятив свой мощный квадратный подбородок. — И если вы, доктор, придерживаетесь ее, то вам надо бы оставить медицину! Зачем вообще нужно врачебное вмешательство? Чтобы остановить течение болезни, не так ли? Ведь если следовать вашим рассуждениям, то болезни — это периодические и неизбежные потрясения. И уж коли вы вознамерились сразиться с туберкулезом, то не лишайте меня права атаковать законопроект о всеобщем избирательном праве.

Вошел сержант-санитар и попросил доктора О’Грэйди посмотреть какого-то раненого. Майор Паркер оказался единственным хозяином на поле боя. Полковник, который смерть как не любил жарких споров, воспользовался случаем, чтобы заговорить о другом.

— Месье, — обратился он к Орелю, — а каково водоизмещение вашего самого крупного броненосца?

— Шестьдесят тысяч тонн, сэр, — наугад ответил Орель.

Этот непредвиденный ответ, словно неожиданный удар, вывел полковника из состояния равновесия, и Орель спросил у майора, чем же ему не нравится всеобщее избирательное право.

— Бедный мой Орель! Разве вы сами не понимаете, что это одна из наиболее экстравагантных идей, когда-либо возникавших в сознании человечества? Поверьте, через тысячу лет наш политический режим будет повсеместно признан более чудовищным, нежели рабство. Один избирательный бюллетень на человека, кем бы и каким бы ни был этот человек! Неужели вы заплатите одну и ту же цену за отборного иноходца и за жалкую клячу?

— А вы помните, — прервал его Орель, — бессмертное изречение нашего Куртелина?[22] «Зачем мне отдавать двенадцать франков за зонтик, если я могу выпить кружку пива за шесть су?»

— Люди, уравненные в правах! — возбужденно продолжал майор. — А почему бы не уравнять их в храбрости или в содержании желудочного сока, пока они еще живы?

Орель просто обожал страстные и забавные рассуждения майора и, желая подлить масла в огонь, заметил, что ему непонятно, как это можно отказать какому-либо народу в праве выбирать своих руководителей.

— Проверять их, Орель, да! Но выбирать — никогда! Аристократию не избирают: либо она есть, либо ее нет, верно? Заяви я, что хочу избрать главнокомандующего или начальника госпиталя Святого Ги, меня немедленно посадят за решетку. Но если я желаю иметь голос на выборах канцлера казначейства[23] или первого лорда Адмиралтейства[24], то тогда я считаюсь добропорядочным гражданином.

— Это не вполне точно, майор, министров не избирают. Заметьте, что, как и вы, я нахожу нашу политическую систему несовершенной. Но ведь несовершенны и все остальные дела человеческие. А кроме того, как говорится, худшая парламентская палата стоит куда дороже лучшей палатки.

— Как-то раз я водил по Лондону одного арабского шейха, почтившего меня своей дружбой, — ответил майор. — При осмотре палаты общин я объяснил ему, как она функционирует. Подумав, шейх сказал: «Но ведь это очень хлопотно — отрубить сразу шестьсот голов, если вы недовольны правительством!»

— Месье! — раздраженно воскликнул полковник. — И все-таки я сыграю для вас вальс «Судьба».

* * *

Майор Паркер хранил молчание, иокуда раскручивались плавные музыкальные фразы вальса, но в нем с новой силой вскипела давно уже вынашиваемая злость против этого horrible fellow Hebert[25], и, едва стих скрежет последних оборотов пластинки, он вновь обрушился на Ореля.

— Что, собственно говоря, выиграли французы, сменив на протяжении одного столетия восемь правительств? — спросил он. — У вас мятежи стали каким-то национальным институтом. В Англии было бы просто немыслимо сделать революцию. Если бы какие-то люди собрались около Вестминстера и вздумали орать, полисмен тут же приказал бы им разойтись. И они бы действительно разошлись.

— Вот видите как! — проговорил Орель, который хотя и не одобрял революцию, но все же считал своим долгом защитить эту пожилую французскую даму от нападок этого пылкого норманна. — Но, однако, майор, не следует забывать, что и вы отрубили голову своему королю. Насколько мне известно, ни один полицейский не попытался спасти жизнь Карлу Стюарту.

— Убийство Карла Первого, — ответил майор, — было делом рук одного лишь Кромвеля. Этот человек по имени Оливер был отличным полковником-кавалеристом, но ничего не смыслил в чувствах английского народа, в чем он убедился сам, когда настала Реставрация. Его забальзамированную голову накололи на пику и водрузили над Вестминстерским аббатством. Вспомнили о ней лишь в тот день, когда от сильного ветра древко пики сломалось, а голова, рухнув на землю, подкатилась к ногам какого-то часового. Солдат принес голову своей жене, и та спрятала ее в ящик. Ныне здравствующий потомок этого солдата — один из моих друзей, и я не раз пил чай, сидя прямо напротив головы лорда-протектора[26], надетой на древко пики. Очень хорошо виден шрам, который был у него на левой щеке.

— Хоу! — воскликнул полковник, внезапно заинтересовавшись разговором.

— Впрочем, — продолжил майор, — английский мятеж ни в чем не похож на Французскую революцию: он не ослабил правящие классы. По сути дела, все скверные дела тысяча семьсот восемьдесят девятого года были подготовлены Людовиком XIV. Вместо того чтобы сохранить для вашей страны прочный костяк ее аристократии, он превратил своих грандов в потешных версальских марионеток, обязанных подавать ему рубашку или, извините, стульчак. Уничтожая престижное положение класса, призванного служить естественной опорой монархии, он безвозвратно погубил его, и это достойно сожаления.

— Вам, конечно, легко критиковать нас, — сказал Орель, — а ведь именно мы сделали вашу революцию, совершили ее за вас: самым важным событием истории Англии было взятие Бастилии, и вы это хорошо знаете.

— Браво, месье, — сказал полковник, — защищайте свою страну! Свою страну следует защищать всегда! А теперь передайте-ка мне портвейн. Сейчас поставлю пластинку «Микадо»…

IV

ПИСЬМО ОРЕЛЯ

Где-то во Франции…

Солдаты идут и поют недружно:

«Спрячь все заботы в ранце своем!..»

Льет дождь, бьет ветер… Даже к подружке

Не побежишь под таким дождем.

Солдаты идут… А я для Жозетты

Стихи строчу этим тусклым днем.

Солдаты поют под дождем и ветром:

«Спрячь все заботы в ранце своем!..»

Должен дневальный явиться скоро

С пачкою старых газет — и прочтем

Старых мошенников старые споры…

«Спрячь все заботы в ранце своем!..»

Вот так — среди этой игры королевской —

Мы лучшие весны свои проведем…

Шагают солдаты с песней армейской:

«Спрячь все заботы в ранце своем!..»

Дождик по стеклам бьет неустанно.—

Ну чем не оркестр! И чудится в нем

Томительная увертюра к «Тристану»…

«Спрячь все заботы в ранце своем!..»

Завтра, наверно, пулей шальною

Буду отправлен прямым путем

На маленький ужин с самим Сатаною…

«Спрячь все заботы в ранце своем!..»

Солдаты идут и поют…

Над ноздреватой поверхностью равнины встает серое утро. Сегодня будет то же, что и вчера, завтра — то же, что сегодня. Размахивая руками, доктор скажет мне: «Да, месье, все очень печально». При этом он сам не знает, а что же, собственно, так уж печально. Не знаю этого и я. Затем он прочитает мне юмористическую лекцию в стиле, представляющем собой нечто среднее между стилем Бернарда Шоу и Библией.

Падре напишет письма, разложит пасьянс. Потом сядет на лошадь и отправится в путь. Где-то громыхнет пушка. Будут убиты немцы. И наши тоже. На обед подадут консервированную говядину, отварной картофель и отвратительное пиво. Полковник скажет мне: «Месье, французское пиво — нехорошее пиво».

Вечером после ужина (плохо прожаренная баранина и все тот же отварной картофель) настанет священный час граммофона. Мы услышим «В Аркадии», «Микадо», потом вальс «Судьба» — «специально для вас, месье», и миссис Финци-Магрини — для полковника. Наконец прозвучит «Lancashire Ramble»[27]. К моему большому несчастью, когда я впервые услышал эту цирковую музыку, то почему-то принялся имитировать движение рук жонглера, ритмично подбрасывающего мячики. С тех пор эта маленькая комедия стала традиционной при наших трапезах в офицерской столовой, и, если сегодня вечером при первых же звуках «Ramble» я не сыграю свою роль, полковник, обозначая руками жонглерские приемы, сделает мне замечание: «Давайте, месье, давайте!» Но я знаю свои обязанности и ничего не забуду.

Ибо полковник Брэмбл любит только привычные зрелища и шутки, когда все уже под хмельком.

Его любимый номер — рассказ доктора О’Грэйди об одном увольнении в отпуск. Когда полковник пребывает в дурном расположении духа, когда кого-то из его старых друзей произвели в бригадного генерала или наградили орденом Бани[28], только этот рассказ может заставить его улыбнуться. Он уже давно затвердил его наизусть и, словно ребенок, останавливает доктора, если тот пропустит фразу или изменит редакцию какой-нибудь реплики.

— Нет, доктор, не так! Морской офицер сказал вам: «Если вы услышите четыре резких, отрывистых гудка сирены, значит, корабль торпедирован». А вы ему ответили: «А что, если при взрыве торпеды сирена сломается?»

Отыскав нужную страницу, доктор возобновляет чтение.

Паркер тоже откопал фразу, неизменно пользующуюся огромным успехом. Он позаимствовал ее из письма какого-то полкового священника в газету «Таймс».

«Жизнь солдата, — писал этот проницательный человек, — весьма сурова, а порой чревата реальными опасностями».

Полковник смакует скрытый юмор этой формулировки, видимо, не осознанный автором, и охотно цитирует ее, если, например, при разрыве снаряда его больно ударяет осколок разлетевшейся щебенки. Но когда разговор становится уж слишком специальным и скучным, он контратакует падре и бьет по одному из двух его самых слабых мест. Речь идет о епископах и о шотландцах как таковых.

Падре, уроженец Шотландского нагорья, отличается редкостным, прямо-таки свирепым патриотизмом. Он твердо убежден, что в этой войне одни лишь шотландцы делают дело и действительно бьются насмерть.

— Если историки честные люди, — говорит он, — то эту войну они назовут не европейской, а войной между Шотландией и Германией.

Полковник тоже шотландец, однако он справедлив, и всякий раз когда видит в газетах списки потерь ирландской гвардии или валлийских стрелков, то громко оглашает их, чтобы падре его слышал. А тот, не желая сдаваться, неизменно отвечает, что, мол, подразделения ирландской гвардии и валлийцев все равно формируются в Абердине[29].

Все это, друг мой, может показаться вам наивным, но скажу, что именно такая вот ребячливость и озаряет нашу грустную жизнь то и дело обстреливаемых Робинзонов. Эти восхитительные мужчины и вправду остались в известном смысле детьми: они розовощеки, их страсть к играм неистребима, и это наше сельское пристанище довольно часто кажется мне каким-то питомником героев.

Но я бесконечно верю им: их ремесло строителей империи вселяет в них высокую идею о долге белых людей. Полковник, Паркер и иже с ними — это «сагибы», которых ничто не заставит сойти с избранного пути. Презирать опасность, не струхнуть под огнем — в их глазах это даже не свидетельство мужества, а просто признак хорошего воспитания. О каком-нибудь маленьком бульдоге, не спасовавшем перед здоровенным псом, они на полном серьезе скажут: «Вот это джентльмен!»

А истинный джентльмен — это, скажу я вам, едва ли не самое симпатичное существо из всех, которые пока что дала эволюция жалкой группы млекопитающих, производящих в настоящий момент некоторый шум на Земле. На фоне этой ужасающе злобной породы англичане создали своеобразный оазис учтивости и безразличия. Людям свойственно взаимное презрение. Англичане же попросту не замечают друг друга, и я их очень люблю.

Прибавьте, что с нашей стороны было бы довольно ошибочно и глупо считать себя умнее их (между прочим, мой друг, майор Паркер с видимым удовольствием утверждает, будто так оно и есть). Правда заключается в том, что их ум следует методам, отличным от наших: одинаково далекий как от нашего классического рационализма, так и от чисто немецкого педантичного лиризма, английский ум отличается крепким здравым смыслом и отсутствием какой бы то ни было системы. Отсюда простой и естественный тон, придающий еще больше очарования пристрастию этого народа к юмору.

Но вот я вижу в окно, как ведут под уздцы моего коня. Значит, надо мне отправляться к ворчливым фермерам и раздобыть у них соломы для квартирмейстера, который вроде бы строит конюшню. Тем временем вы, о моя воительница, меблируете свой будуар и подбираете для его стен полосатые шелка нежнейших оттенков.

В вашей гостиной, где стиль Директории прежний

(Синева лаванд и лимонная желтизна),

Старинным креслам давно уже роль суждена

Соседствовать с разностилицей неизбежной —

С кушеткой внеисторической и безмятежной…

(Синева лаванд и лимонная желтизна.)

Здесь, угождая изысканным одалискам

(Синева лаванд и лимонная желтизна),

Щеголи-офицеры могут болтать допоздна,

В ярких мундирах красуясь, без всякого риска

Будут они похваляться победою близкой…

(Синева лаванд и лимонная желтизна.)

Стены голые, словно простенки старого храма

(Синева лаванд и лимонная желтизна),

Еще будут ждать, что пора наступить должна,

Когда какой-нибудь первый консул[30] с упрямым,

Непреклонным лицом сюда ворвется снаружи,

Всю Директорию нашу и этот покой разрушив…

(Глаз-лаванд синева, чьих-то щек желтизна.)

— Разве вы поэт? — недоверчиво спросил меня полковник Брэмбл, заметив, как я выстраиваю, одну под другой, короткие фразы одинаковой длины.

Я решительно протестую.

V

Четыре дня подряд лил дождь. Тяжелые капли монотонно барабанили по вогнутому брезенту палатки. А за палаткой, в поле, трава исчезла под слоем желтоватой грязи. По ней хлюпали солдаты, и при каждом их шаге казалось — какой-то огромный великан щелкает языком.

— «…И земля стала растленна, — вслух читал падре. — И сказал Бог Ною: «Сделай себе ковчег из дерева гофер; отделения сделай в ковчеге и осмоли его смолою внутри и снаружи… В сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились», — продолжал доктор. — Этот потоп, — добавил он, — вполне реальный факт. Он действительно имел место, ибо все восточные мифологии упоминают его. Речь, несомненно, идет о разливе Евфрата; вот почему ковчег был смыт в глубь суши и в конце концов очутился на холме. Подобные катастрофы часто происходят в Месопотамии и в Индии, но в Бельгии они редки.

— В семьдесят шестом году в Бенгалии от циклона погибли двести пятнадцать тысяч человек, — заметил полковник. — Месье, пожалуйста, налейте всем портвейну.

Полковник обожал всякого рода цифровые справки, и это оказалось большим несчастьем для Ореля, неспособного запоминать числа. Он ежедневно расспрашивал его о количестве жителей какой-нибудь деревни, о численности сербской армии или о начальной скорости пули, выпущенной из ствола французской винтовки.

С ужасом предвидя вопрос полковника о суммарном среднем уровне осадков во Фландрии (в футах и дюймах), он поспешил предпринять отвлекающий маневр.

— В Поперенге, — сказал он, показывая книгу, которую читал, — мне попалось одно довольно любопытное старинное издание. Это — описание Англии и Шотландии, принадлежащее перу Этьена Перлена. Париж, тысяча пятьсот пятьдесят восьмой год.

— Хоу! — воскликнул полковник, питавший к старинным книгам не меньшее уважение, чем к старым солдатам. — И что же говорит этот мистер Перлен?

Орель наугад раскрыл книгу и перевел:

— «…После обеда скатерть убирают. Дамы удаляются. Гладкий стол сделан из красного индийского дерева. Бутылки поставлены на подносы из того же дерева. Название каждого вина выгравировано на серебряной пластинке, прикрепленной к горлышку бутылки; гости выбирают желаемое вино и пьют его с такой серьезностью, словно каются в грехах; при этом они провозглашают здравицы в честь выдающихся людей или же модных красоток. Это они называют тостами».

— Модные красотки — звучит совсем неплохо! — сказал доктор. — Быть может, Орель хоть немного почувствовал бы прелесть портвейна, если бы распил бутылочку с Габи Делис[31] или Глэдис Купер[32].

— Для каждого дня недели предусмотрен особый тост, — сказал полковник. — В понедельник мы пьем за наших солдат, во вторник — за нас самих, в среду — за наши шпаги, в четверг — за наш спорт, в пятницу — за нашу веру, в субботу — за наших невест или наших жен и в воскресенье — за отсутствующих друзей и за тех, кто в море.

Орель продолжил чтение:

— «Происхождение тостов абсолютно варварское, и мне говорили, что обитатели Шотландского нагорья — это полудикие племена, живущие в постоянных раздорах…»

— Вы слышали, падре? — сказал полковник. — Месье, повторите это место специально для падре.

— «Мне говорили, что обитатели Шотландского нагорья… полудикие племена, живущие в постоянных раздорах, сохранили первоначальный характер этого обычая. Пить за здоровье кого-либо значит как бы просить это лицо охранять вас, покуда вы пьете и беззащитны. А тот, за чье здоровье вы пьете, отвечает вам: «Ипледжиу», что на их языке означает: «Гарантирую вам безопасность». Затем он извлекает из ножен свой кинжал, упирает его острием в стол и охраняет вас, пока ваш бокал не выпит до дна…»

— Вот почему, — сказал майор Паркер, — призовые оловянные кубки, раздаваемые победителям соревнований по гольфу или фехтованию, всегда на стеклянной ножке, сквозь которую виден нацеленный на тебя клинок убийцы.

— Пустите по кругу портвейн, месье, — сказал полковник, — я желаю выпить второй бокал за падре, чтобы услышать от него: «Импледжиу» — и увидеть, как он воткнет в стол острие своего кинжала.

— У меня всего лишь швейцарский нож, — ответил падре.

— Ничего, сойдет, — сказал полковник.

— Эта теория происхождения тостов весьма правдоподобна, — заметил доктор. — Мы без конца повторяем прародительские жесты и мимику, хотя они совершенно бесполезны для нас. Когда великая актриса хочет выразить чувство ненависти, она размыкает свои чарующие губки и обнажает клыки. Это — неосознанное воспоминание о людоедских инстинктах ее предков. Мы пожимаем руку друга, чтобы он не нанес нам удара, и приподнимаем шляпу в знак приветствия, ибо наши предки, представая перед начальством, смиренно обнажали головы, готовые подвергнуться усекновению…

В этот момент раздался треск, и полковник Брэмбл с грохотом повалился назад: одна из ножек его стула сломалась. Доктор и Паркер помогли ему подняться с пола, а Орель и падре, наблюдая эту сцену, не сумели удержаться от прямо-таки судорожного и упоительно приятного хохота.

— Вот видите! — великодушно вмешался майор, смущенно пытаясь хоть как-нибудь извинить Ореля, тщетно кусавшего свой язык. — Вот вам убедительный пример живучести стародавних пережитков. Думается, это падение вызывает смех именно потому, что в представлении наших предков смерть какого-нибудь мужчины воспринималась как одно из забавнейших зрелищ. Она либо избавляла вас от противника, либо, несомненно, уменьшала число мужчин, делящих между собой пищу и самок.

— Попались мы с вами, месье, — тихо проговорил падре.

— Один французский философ, — слегка успокоившись, сказал Орель, — разработал совершенно иную теорию смеха. Имя этого философа Бергсон[33], и…

— Что-то я слышал о нем, — перебил его падре. — Он священник, не так ли?

— А у меня есть своя теория смеха, — сказал доктор, — и она куда поучительнее вашей, майор. По-моему, смех — простой результат внезапной смены чувства изумления чувством облегчения. Молодая обезьяна, проникнутая глубочайшим почтением к старому вожаку стада, вдруг видит, как последний, наступив на банановую кожуру, поскользнулся; опасаясь несчастья, обезьянка в ужасе выпячивает грудь; но вот она замечает, что ничего страшного нет, и все ее мускулы приятно расслабляются. То есть ничего особенного, просто смешной эпизод. Обезьянка облегченно вздыхает, и от этого расслабления возникает непроизвольный, судорожный хохот. Орель сотрясается физически, ибо потрясен морально, его раздирают два сильных чувства: уважительная привязанность к полковнику, беспокойство за него…

— Хоу! — восклицает полковник.

— …и утешительная уверенность, что тот не пострадал. Вот почему лучший повод для смеха — ситуация, которая поначалу внушает нам священный ужас. Каковы самые излюбленные темы комических историй? Ад, рай, жизнь сильных мира сего и какая-то грозная тайна между всеми людьми одного поколения. Мы чувствуем, что касаемся запретных тем, одно упоминание которых способно вызвать гнев небес, и одновременно знаем, что, совершая подобное богохульство, мы ровно ничем не рискуем. Это можно назвать своеобразным видом интеллектуального садизма.

— Мне хотелось бы, чтобы вы поговорили о чем-нибудь другом, — сказал полковник. — Мессиу, почитайте-ка нам еще немного из вашей книги.

Орель перевернул несколько страниц.

— «Другие народы, — прочитал он, — обвиняют англичан в неучтивости, ибо те встречаются и расстаются, не поднося руку к шляпе и без того множества приветствий, какими обычно обмениваются жители Франции и Италии.

Но те, кто рассуждают таким образом, видят вещи в ложном свете. В представлении англичан вежливость заключается не в жестах и не в словах, зачастую лицемерных и лживых, а в уравновешенном и любезном отношении ко всякому, кто тебе повстречается. Как и у любого другого народа, у них, конечно, есть свои недостатки, но, взвесив все «за» и «против», я убеждаюсь, что чем больше их узнаешь, тем больше уважаешь их и любишь».

— Этот старик, мистер Перлен, определенно нравится мне, — сказал полковник. — А вы, мессиу, разделяете его мнение?

— Теперь вся Франция разделяет его мнение, — с горячностью отозвался Орель.

— Вы пристрастны, Орель, — сказал майор Паркер, — ибо сами постепенно становитесь англичанином: принимая ванну, вы насвистываете, вы пьете виски и полюбили дискуссии; если вдобавок начнете завтракать помидорами и сырым мясом, то окончательно станете всамделишным британцем.

— С вашего позволения, майор, я все-таки предпочел бы оставаться французом, — сказал Орель. — Между Прочим, я не знал, что свистеть, лежа в ванне, — один из английских обычаев.

— Он настолько типичен, — сказал доктор, — что я даже попросил выгравировать на моем надгробии: «Здесь покоятся останки британского гражданина, который никогда не свистел в ванне и никогда не выдавал себя за сыщика-любителя».

VI

Истинно британский разговор — игра, так же как крикет или бокс. Затрагивать личные темы нельзя, так же как в боксе нельзя бить ниже пояса, и всякий, кто вносит в дискуссию излишнюю страсть, тут же дисквалифицируется.

В офицерской столовой полка «Леннокс»[34] Орель встречал ветеринаров и генералов, торговцев и герцогов; всем им подавалось лучшее виски, ко всем относились с подобающим, ненавязчивым вниманием, никого не утомляли тяжеловесной почтительностью.

— В вашей стране часто идут дожди, — сказал ему как-то за ужином случайный сосед по столу, майор саперных войск.

— В Англии тоже, — ответил Орель.

— Хотелось бы, чтобы эта проклятая война окончилась поскорее. Тогда я расстанусь с армией и уеду жить в Новую Зеландию.

— У вас там друзья?

— Нет, но там отлично ловится лосось.

— Пока мы тут на отдыхе, майор, выпишите себе удочку; здешний пруд полон огромных щук.

— Никогда не ловлю щук, — сказал майор. — Эта рыба не джентльмен. Стоит ей заглотать крючок, и сразу все кончено; а вот лосось — тот бьется до последнего, даже если не имеет никакой надежды спастись. Иной раз попадается экземпляр весом этак в тридцать фунтов, и приходится сражаться с ним добрых два часа. Ведь это же просто прекрасно, вам не кажется?

— Восхитительно!.. — сказал Орель. — А как насчет форели?

— Форель — она, видите ли, рыба-леди, — ответил майор, — и ее надо перехитрить, что очень нелегко, ибо она хорошо разбирается в наживках… А вы, — вежливо добавил он после паузы, — чем занимаетесь вы в мирное время?

— Немного пишу, — сказал Орель, — и готовлюсь к защите диссертации.

— Нет, я имею в виду какой вы любите спорт? Рыбную ловлю, охоту, гольф, поло?

— Честно говоря, — признался Орель, — я мало занимаюсь спортом; у меня неважное здоровье и…

— Очень жаль, если это так, — сказал майор.

Он повернулся к другому соседу. Француз перестал его интересовать.

Тогда Орель заговорил с капитаном-ветеринаром Кларком, который сидел слева от него, ел, пил и с самого начала трапезы не проронил ни слова.

— В вашей стране часто идут дожди, — сказал капитан Кларк.

— В Англии тоже, — ответил Орель.

— Хотелось бы, чтобы эта проклятая война поскорее окончилась. Тогда я вернусь на Сент-Люсия[35].

Орель спросил, живет ли семья капитана на Антильских островах.

— О нет, что вы! — шокированно сказал капитан. — Моя семья принадлежит к древнему стаффордширскому роду, а на острове Сент-Люсия я обосновался совершенно случайно… Мой корабль бросил там якорь, мне очень понравился местный жаркий климат, и я там остался. Задешево купил земельный участок и развел на нем плантацию шоколадных деревьев.

— И вам не скучно?

— Нет! Ближайший белый человек живет в шести милях от меня. Для парусного спорта лучшего побережья не найти. А дома что?.. Чем там заняться? Когда мне дают отпуск и я прибываю на три месяца в Англию, то первые восемь дней провожу со своими стариками, а потом ухожу себе на яхте в море. В полном одиночестве. Я избороздил воды вдоль всего побережья Бретани. Это — сплошное удовольствие. Правда, там очень сильные течения, но у вас отличные мореходные карты. Однако климат все-таки недостаточно теплый… А вот на Сент-Люсия можно покуривать сигареты, запросто сидя в пижаме на террасе.

Он медленно допил свой портвейн и заключил:

— Нет, не люблю Европу… Там приходится слишком много работать. А на Антильских островах пропитания хватит на всех.

За другим концом стола полковник рассказывал про Индию, про белых лошадок в его полку, про туземных слуг со сложными званиями и строго определенными обязанностями, про неторопливую и приятную жизнь на шотландских холмах. Майор Паркер живописал охоту со спины слона.

— Вы стоите во весь рост на своем слоне, одна ваша нога накрепко привязана. Животное поднимают в галоп, и вы несетесь куда-то в пустоту… Это очень возбуждает, в самом деле…

— Охотно верю, — сказал Орель.

— Да, но ежели вам придется испытать это, — заботливо предупредил полковник, — то запомните: в случае, когда слон забредет в болотистую почву, необходимо поскорее слезть с него со стороны хвоста. Ибо если слон чувствует, что почва буквально ускользает у него из-под ног, он инстинктивно хватает вас хоботом, кладет перед собой и норовит упереться коленями в нечто «твердое», то есть в вас.

— Учту, сэр, — сказал Орель.

— В Малайских штатах, — сказал майор саперных войск, — дикие слоны свободно расхаживают по шоссейным дорогам. Катаясь на своей мотоциклетке, я их часто встречал. Если ваша голова или ваш костюм почему-либо не понравятся слону, то он прямо на бегу подхватывает вас, швыряет оземь и своей слоновьей ногой расплющивает ваш череп. Но в остальном они совершенно не опасны…

Завязалась долгая дискуссия насчет наиболее уязвимых мест у слона. Падре оказался компетентен в этом смысле и объяснил, чем именно африканские слоны отличаются в чисто анатомическом отношении от слонов индийских.

— Падре, — сказал Орель, — я всегда считал вас настоящим спортсменом, но неужто вы действительно охотитесь на этого огромного зверя?

— То есть как это «действительно», my dear fellow! Да будет вам известно, что за мою жизнь я поубивал решительно все, что вообще может убить охотник, начиная от слона и бегемота и вплоть до тигра и льва. Я никогда не рассказывал вам историю про моего первого льва?

— Никогда, падре, — сказал доктор, — но сейчас вы ее расскажете.

— Падре, — вмешался полковник, — я охотно послушаю ваши истории, но при одном условии: пусть кто-нибудь запустит граммофон. Сегодня вечером мне особенно нужна my darling mistress Finzi-Magrini[36].

— О нет, сэр, сжальтесь! В крайнем случае прокручу вам какой-нибудь регтайм[37], если вам так уж необходимо услышать скрежет этой чертовой машины!

— Ничего у вас не выйдет, доктор, так дешево вы меня не купите. Требую Финци-Магрини… Орель, будьте хорошим мальчиком и не забывайте: скорость шестьдесят пять… Только, ради Бога, не поцарапайте диск… Падре, предоставляю вам слово для рассказа о вашем первом льве.

— Тогда я жил в Иоганнесбурге, и мне очень хотелось стать членом клуба охотников, где было немало моих друзей. Но по клубному уставу любой претендент на членство должен был иметь на своем счету по крайней мере одного убитого льва. Поэтому я отправился в джунгли с негром, нагруженным несколькими ружьями. К вечеру мы с ним устроили засаду около источника, куда, по моим сведениям, какой-то лев имел обыкновение приходить на водопой. Примерно за полчаса до полуночи слышу треск ломаемых ветвей, и тут же над недалеким кустом появляется голова льва. Он учуял нас и смотрит в нашу сторону. Я вскидываю ружье, целюсь, стреляю. Голова исчезает за кустом, но через минуту возникает вновь. Следует второй выстрел — результат тот же. Испуганный зверь прячет голову, затем опять поднимает ее. Я сохраняю полное самообладание. В моих ружьях в общей сложности шестнадцать зарядов… Третий выстрел — и опять та же история. Четвертый выстрел — то же самое. Я начинаю нервничать, стреляю все хуже, но после пятнадцатого выстрела зверь еще раз поднимает голову.

— Если твоя сейчас не попадать, — говорит мне негр, — она нас будет скушивать…

Я делаю глубокий вдох, тщательно прицеливаюсь, стреляю. Лев падает… Проходит секунда… две… десять… больше его не видно. Выжидаю немного и затем, торжествуя, в сопровождении моего негра устремляюсь к месту происшествия… А теперь, мессиу, угадайте, чтó я там обнаруживаю…

— Льва, падре.

— Шестнадцать львов, ту boy!.. И у каждого из них пуля в глазу. Вот каким был мой дебют!

— By Jove, Padre![38] Кто же после этого станет утверждать, будто шотландцы лишены воображения?

— А теперь послушайте истинную историю. В Индии мне довелось впервые убить женщину… Да-да, вы не ослышались — именно женщину… Я отправился поохотиться на тигров, и ночью, когда я проходил через деревушку, затерянную в джунглях, меня вдруг останавливает какой-то старик туземец:

— Сагиб, сагиб, медведь!

И указывает на дерево, где среди листвы движется какая-то черная масса. Быстро прижимаю приклад к плечу, стреляю. Масса низвергается среди треска ломающихся сучьев. Подхожу поближе и вижу: на земле лежит старая женщина, которую я прикончил, когда она собирала плоды. Подбегает какой-то другой смуглолицый старец, муж покойной, и осыпает меня проклятиями. Вскоре появляется абориген-полицейский. Он обязывает меня возместить семейству убытки. Мне это стоит сумасшедших денег — не менее двух фунтов стерлингов… Весть об этом событии быстро разнеслась на добрых двадцать миль, в округе. И в течение нескольких недель, стоило мне появиться в какой-нибудь деревне, как ко мне сразу же подходили два или три старика:

— Сагиб, сагиб, медведь на дереве!

Излишне говорить, что предварительно они заставляли своих жен забираться на деревья…

Затем майор Паркер поведал нам про охоту на крокодила, а капитан Кларк сообщил некоторые подробности про акул в районе Бермуд, где они не опасны для человека при условии одной предосторожности: надо прыгать в воду не в одиночку, а группами. Тем временем полковник в очень медленном темпе проигрывал на граммофоне «Марш обреченной бригады». Новозеландский майор подложил в огонь листья эвкалипта. Аромат, источаемый ими при горении, напоминал ему южноафриканский буш[39]. Слегка оглушенный Орель, опаленный знойным солнцем Индии, одурманенный острыми запахами африканских хищников, в конце концов понял, что мир — это большой парк, разбитый каким-то богоподобным садовником специально для джентльменов из Соединенного Королевства.

VII

Поскольку дурная погода вас в комнате заперла,

Поскольку наскучило вам плохие романы листать,

Поскольку вам лень, по счастью, любовника подыскать,

Поскольку, хотя еще август, желает дождливая мгла

Себя за декабрь выдавать,

Я начал для вас нацарапывать этот стих,

Где строчки почти без рифм, да и мысль почти не видна,—

Когда-нибудь их озаглавлю в собранье творений моих:

«Беседа с подругою дальней, что дома скучает одна

И ждет, чтобы дождь утих».

Не знаю, созвучны ли чувства наши сейчас,

Но когда я настолько мечтателен и ленив,

И дождь у меня в груди, и дождь посреди…[40]

— Орель, — сказал доктор, — на сей раз вы действительно пишете стихи; этого вы отрицать не можете: я схватил вас за руку, и она еще в крови.

— Хоу! — воскликнул полковник со смешанным оттенком снисхождения и жалости.

— Что ж, признаюсь, доктор. И что тут такого? Разве это противоречит военным уставам?

— Нет, не противоречит, — сказал доктор, — и все-таки я удивлен, ибо всегда был убежден, что Франция не может быть страной поэтов. Ведь поэзия — это, так сказать, ритмическое безумие. Между тем вы не сумасшедший. И кроме того, лишены чувства ритма.

— Вы просто не знаете наших поэтов, — сказал Орель, задетый за живое. — Вы когда-нибудь читали Альфреда де Мюссе, Виктора Гюго, Шарля Бодлера?

— Я знаю Хьюгоу, — заявил полковник. — Когда я командовал гарнизоном на острове Гернси, мне как-то показали его дом. Я даже пытался прочитать его книгу «The toilers of the sea»[41], но она слишком скучна.

Появление майора Паркера, ободрительно подталкивающего двух офицеров с мальчишескими лицами, положило конец этому разговору.

— Я привел к вам, — сказал майор, — двух молодых офицеров — Джиббонса и Уорбартона. Пожалуйста, угостите их чашкой чая, прежде чем отправить в роты, куда они назначены. Я подобрал их на пригорке, у дороги на Циллебеке, где они всерьез надеялись поймать такси. Эти молодые люди из Лондона сомнений не ведают.

Джиббонс возвратился из увольнения. Что касается Уорбартона, смуглого валлийца с лицом француза, раненного двумя месяцами раньше под Артуа, то он направлялся в свой полк «Леннокс» после отпуска, предоставленного ему для полного выздоровления.

— Орель, дайте мне чаю, будьте хорошим мальчиком, — попросил майор Паркер. — Но только сначала налейте в чашку немного молока. Очень прошу вас. И, пожалуйста, прикажите подать виски с содовой: надо расшевелить капитана Джиббонса. Сразу видно, что он только-только выполз из вигвама и еще не откопал свой томагавк.

— Какая все-таки страшная перемена обстановки, — сказал Джиббонс. — Еще только вчера утром я находился в своем саду, посреди типично английской долины, изрезанной живыми изгородями и рядами деревьев. Везде чистота, свежесть, ухоженность, счастье… Две хорошенькие сестрички моей жены играли в теннис. Все мы были одеты в белое. И вдруг судьба забрасывает меня в этот ваш ужасный, искореженный лес, в самую гущу вашей банды убийц. О Господи! Когда же, черт возьми, наконец окончится эта проклятая война? Я такой мирный человек! Грохоту пушек предпочитаю звон колоколов, тарахтению пулемета — звуки рояля. У меня одно-единственное желание: жить в сельской местности со своей пухленькой маленькой женушкой и множеством упитанных ребятишек.

И, подняв бокал:

— Пью за окончание этого безумия, — заключил он, — за то, чтобы боши, завлекшие нас сюда, поскорее очутились в аду.

Но беспокойный Уорбартон тут же с горячностью выдвинул антитезу.

— А я вот люблю войну, — сказал он. — Только она и создает нам нормальную жизнь. Чем вы занимаетесь в мирное время? Торчите дома, не знаете, куда девать свободные часы и дни, ссоритесь с родителями или с женой, ежели у вас таковая имеется. Все считают вас несносным эгоистом, и вы действительно являетесь им… Но вот настала война: дома вы бываете лишь раз в пять или шесть месяцев. Вы — герой и, что особенно высоко ценят женщины, воплощаете собой нечто новое, какую-то перемену. Вы рассказываете никому не ведомые истории, вы насмотрелись на странных людей, были свидетелем ужасающих событий. Ваш отец уже не твердит своим друзьям, будто вы отравляете конец его жизни. Напротив, он представляет вас как некоего оракула. Эти старики хотят знать, что вы думаете о внешней политике. Если вы женаты, ваша супруга становится более привлекательной, чем прежде; если вы холостяк, все girls[42] осаждают вас… Вы любите природу? Но ведь вы живете здесь, в лесах! Вы любите свою жену? Но кто, собственно, возьмется утверждать, будто умереть за женщину, которую любишь, легче, чем жить с ней? И прямо скажу вам: роялю я предпочитаю пулемет, а болтовня моих солдат мне куда милее пересудов старых дам, приходящих к моим родителям на чашку чаю. Нет, Джиббонс, как хотите, но война — дивная пора!

И, подняв бокал:

— Пью за милого гунна, доставляющего нам все эти удовольствия!

Затем он рассказал нам о своем пребывании в госпитале герцогини:

— Мне казалось, я в гостях у королевы фей: наши желания исполнялись, прежде чем мы успевали их высказать. Когда наши невесты приходили повидаться с нами, нас прислоняли к подушкам, подобранным под цвет наших глаз. Еще за две недели до того, как я мог встать с постели, мне принесли целую дюжину халатов: я должен был выбрать именно тот, в котором желал бы в первый раз пройтись по палате и коридору. Я выбрал красно-зеленый халат, и его повесили около моей кровати. От пущего нетерпения я примерил его за три дня до исцеления… Лежал там у нас один шотландский капитан, чья жена была так дьявольски хороша, что едва она переступала порог палаты, как всех раненых сразу же начинало лихорадить. Дело кончилось тем, что около кровати ее мужа в стене специально пробили дверь, чтобы эта женщина не проходила через всю палату… О, хоть бы меня поскорее ранило снова! Доктор, обещаете ли вы в этом случае эвакуировать меня в госпиталь герцогини?

Но Джиббонс, переполненный сладостными воспоминаниями о тихой домашней жизни, оставался безутешным. Падре — этот добрый мудрец — попросил его рассказать о последнем военном смотре перед Букингемским дворцом, после чего не без удовольствия поговорил с ним об изяществе ножек и округлости плеч какой-то местной красотки. Полковник достал из коробки свои лучшие пластинки и — в который уже раз! — заставил гостей прослушать пение миссис Финци-Магрини и вальс «Судьба». Слушая вальс, Джиббонс прижал к лицу ладони. Полковнику было захотелось по-доброму пошутить над его меланхолическими мыслями, но, как только отзвучала последняя нота, маленький капитан встал.

— Лучше я отправлюсь засветло, — сказал он и удалился.

— Silly ass[43],— сказал Паркер после недолгой паузы.

Полковник и падре снисходительно кивнули в знак согласия. Один лишь Орель сочувствовал ушедшему.

— Орель, друг мой, — сказал доктор, — если вы хотите снискать себе уважение среди хорошо воспитанных англичан, вам следует постараться понять их точку зрения. Нет у них нежности к горемыкам, а сентиментальных людей они и вовсе презирают. Это относится и к любви, и к патриотизму. Даже к религии. Если вы хотите, чтобы полковник вас запрезирал, прикрепите национальный флажок к своему кителю. Если вы хотите, чтобы падре не ставил вас ни во что, дайте ему почитать письма, полные ханжеского притворства. Если хотите, чтобы Паркера стошнило от вас, разрыдайтесь при нем, разглядывая чью-то фотографию… Годы молодости огрубили их шкуры и сердца. Теперь они уже не боятся ударов — ни кулака, ни судьбы. Преувеличение они считают худшим из пороков, а холодную сдержанность — признаком аристократизма. Когда они очень несчастливы, то надевают маску юмора. Когда они очень счастливы, то вообще ничего не говорят. А в глубине души Джон Буль[44] страшно сентиментален, чем и объясняется все остальное.

— Все это правда, Орель, — сказал Паркер, — но не надо этого говорить. Доктор самый что ни на есть типичный ирландец и не умеет попридержать язык.

Далее доктор и майор Паркер начали обсуждать ирландский вопрос в свойственном им шутливо-язвительном тоне. Полковник достал из коробки пластинку «When Irish eyes are smiling»[45] и поставил ее под мембрану с иглой, видимо, полагая, что это и приятно, и разумно.

— Таким образом, Орель, — заключил майор Паркер, — вы видите, что мы, бедные англичане, добросовестно ищем решения проблемы, которая, в общем-то, никакого решения и не требует. Быть может, вы думаете, будто ирландцы стремятся к каким-то определенным реформам и станут счастливы и спокойны в тот самый день, когда добьются их? Ничего похожего! Их развлекает сам процесс дискуссии, так сказать, теоретический заговор. Они заигрывают с идеей независимой республики, и если мы дадим им ее, то игра закончится. Но тогда они придумают другую игру, возможно, более опасную.

— Поезжайте после войны в Ирландию, мессиу, — вставил полковник. — Это совершенно необычайная страна. Там одни сумасшедшие. Там можно совершать самые страшные преступления… Там все неважно… Там ничто не имеет значения.

— Самые страшные преступления? — изумился Орель. — Но позвольте, сэр…

— Да, да!.. Все, что только захотите… Самые неслыханные вещи… Вы можете отправиться на псовую охоту в рейтузах каштанового цвета… можете ловить лосося в речке вашего соседа… И ничего вам за это не будет. Никто не обратит на вас внимания.

— Кажется, я начинаю понимать суть ирландского вопроса, — сказал Орель.

— Я помогу вам понять этот вопрос до конца, — сказал доктор. — Однажды — за год до этой войны — один либеральный парламентарий, приехавший в Ирландию, заявил при мне старому крестьянину: «Вот что, мой друг: скоро мы предоставим вам home rule»[46]. «Да смилостивится над нами Всевышний, ваша честь. Не делайте этого!» — ответил крестьянин. «То есть как же так! — опешил депутат. — Вы уже не хотите получить самоуправление?» — «Ваша честь! — ответил крестьянин. — Сейчас вы все поймете… Ведь вы добрый христианин, ваша честь, и хотите попасть в рай… И я тоже… Но нам неохота отправляться туда прямо сегодня вечером…»

VIII

Хор. Ужель богини эти самого Юпитера сильней?

Прометей. Да! Даже он не избежит своей Судьбы.

Когда лейтенант Уорбартон, назначенный временно заменять командира роты «В» шотландских стрелков, вступил во владение своей траншеей, капитан, которого он сменил, сказал ему:

— Этот участок не так уж опасен. Хотя противник всего в тридцати ярдах отсюда, но эти боши, так сказать, уже приручены. Главное — оставьте их в покое. Лучшего им и не надо. Не шелохнутся.

Но едва этот миролюбивый воин удалился, Уорбартон заявил его солдатам:

— Давайте-ка слегка разворошим этот зверинец.

Если хищников перекармливать, они превращаются в домашних животных, но несколько метко пущенных снарядов — и они вновь звереют. Исходя из этого принципа, Уорбартон, вооружившись осветительной ракетой, вместо того чтобы направить ее вертикально вверх, выпустил ее, словно стрелу, в сторону германских окопов.

Немец-дозорный, ошалев от такой неожиданности, заорал:

— Атака горючей жидкостью!

Застрочили пулеметы противника. Восхищенный этим обстоятельством, Уорбартон приказал забросать вражеские окопы ручными гранатами. Немцы по полевому телефону призвали на помощь свою артиллерию. В ответ на шквал осколочных снарядов бошей британские орудия немедленно открыли ответный огонь.

На следующий день в оперативной сводке германского командования сообщалось: «Атака, предпринятая британскими войсками, захлебнулась в комбинированном огне нашей артиллерии и пехоты».

Рядовой Скотт Г.-Дж., номер 0275, служивший своему королю и своей родине под началом пылкого лейтенанта Уорбартона, в глубине души не одобрял геройские фантазии своего командира. И вовсе не из-за трусости. Просто война застигла его врасплох сразу после женитьбы на очаровательной девушке, а, по словам капитана Гэдсби из подразделения «Розовые гусары», женатый мужчина — это уже только полмужчины… Всякий раз, очутившись в окопах, рядовой Скотт тоскливо отсчитывал томительные дни. Этот день был первым из предстоявших десяти, а лейтенант Уорбартон, как уже сказано, отличался крайней воинственностью.

Однако крылатый Амур, покровитель влюбленных, и тут сделал свое дело: назавтра же пришла штабная бумага, в которой командованию полка предписывалось отрядить в П. солдата, механика по профессии, умеющего наладить бесперебойную работу установки для дезинфекции солдатского белья. П. представлял собой красивый городок, расположенный в восьми с небольшим милях от переднего края и покинутый частью жителей, перепуганных артиллерийским обстрелом. Но одичавшему в окопах солдату он еще вполне мог показаться желанным и надежным пристанищем.

Рядовой Скотт, номер 0275, попросил поручить это задание ему. Лейтенант пристыдил его, полковник назначил, генерал утвердил. Старенький лондонский автобус, перекрашенный для фронтовой службы в защитный зеленый цвет, унес его навстречу новой жизни, подальше от Уорбартона и всяческих опасностей.

Дезинфекционная машина — объект присмотра рядового Скотта — находилась во дворе семинарии, старинного здания со стенами, сплошь покрытыми плющом. Аббат Хобокен, директор семинарии, принял направленного к нему солдата с почестями, подобающими генералу.

— Вы католик, дитя моя? — спросил он его на ломаном английском, какому его обучили в колледже.

К счастью для Скотта, вопроса он не понял и на всякий случай ответил:

— Yes, sir![47]

Это невольное отречение от пресвитерианской церкви Шотландии повлекло за собой поселение рядового 0275 в просторную комнату какого-то мобилизованного в армию бельгийского учителя. В углу комнаты стояла кровать, застеленная свежим бельем.

Но в это же время, по ту сторону фронта, гауптман Райнекер, командир германской батареи тяжелых орудий, установленных близ Пашендела, не находил себе места, терзаемый лютой ревностью.

С вечерней почтой он получил довольно двусмысленное письмо от своей жены. Весьма пространно и с деланным равнодушием она рассказывала об одном раненом гвардейском офицере, которого выхаживала уже несколько дней.

Ночью вконец расстроенный капитан шагал взад и вперед вдоль опушки леса, где стояли на огневых позициях орудия его батареи. И вдруг:

— Вольфганг! — крикнул он. — У вас остались снаряды для подавления артиллерии противника?

— Так точно, господин капитан.

— Сколько?

— Три.

— Хорошо! Разбудите расчет «Терезы»[48].

Развернув полевую карту, он углубился в нее. Полусонные артиллеристы зарядили огромную пушку. Райнекер дал им нужные прицельные данные. Раздался оглушительный выстрел, и снаряд с тяжелым, медленным посвистом унесся в ночь…

Итак, рядовой Скотт, номер 0275, который обожал свою жену и ради нее согласился выполнять не слишком почетное задание, спокойно лежал в комнате мобилизованного бельгийского учителя. А гауптман Райнекер, которого жена разлюбила и который теперь сомневался в ее верности, как безумный метался среди мерзлых стволов деревьев. Обе эти ситуации, никак не связанные между собой, продолжали развиваться в бесконечной и безразличной ко всему вселенной.

Между тем расчеты гауптмана Райнекера, как, впрочем, и всякие другие расчеты, оказались неверными: указанная им точка пристрелки пришлась на площадь перед церковью. От церкви до семинарии — 400 ярдов. Легкий ветерок увеличил отклонение на 20 ярдов, и начиная с этого момента ситуация Райнекера и ситуация Скотта совместились в одной точке. Именно в этой точке грудь рядового Скотта, номер 0275, приняла на себя живую силу снаряда калибра 305 миллиметров и трансформировала ее в свет и тепло, что, не говоря о различных иных последствиях, навеки исключило какую бы то ни было мыслимую ситуацию с участием рядового Скотта.

IX

Идеал англиканской церкви заключается в том, чтобы каждый приходской священник был джентльменом и местным жителем, и этот идеал не из худших.

Шэйн Лесли

Придя в офицерскую столовую выпить чаю, Орель не застал там никого, кроме священника Макайвора, починявшего проекционный фонарь.

— Хэлло, месье, — сказал Макайвор, — очень рад видеть вас. Готовлю свой проектор. Хочу выступить с проповедью на спортивную тему перед солдатами роты «В», когда они покинут траншеи.

— То есть как это, падре? Вы стали проповедовать с диапозитивами?

— My boy, я пытаюсь как-то привлечь к себе солдат: очень уж многие из них просто не приходят на мои проповеди. Знаю, что в полку немало пресвитерианцев, но если взять для сравнения ирландские полки, то там на богослужении присутствуют все до одного. Ах, мессиу!.. Католические священники обладают куда большим престижем, чем мы, и я все спрашиваю себя: почему же это так? Ведь каждый день обхожу все траншеи, и если кое-кто из солдат, возможно, считает меня старым дурнем, то все-таки они должны хотя бы признавать во мне спортсмена.

— Полк очень любит вас, падре… Но если позволите быть откровенным, то скажу, что католические священники и в самом деле обладают каким-то особенным престижем. В известной степени это объясняется самим характером этого вероисповедания. Речь идет прежде всего об обете безбрачия, который в некотором смысле отделяет их от остального человечества. Когда святой отец Мэрфи обедает с нами, то даже наш доктор и тот целомудренно облекает свои любимые истории в более пристойную форму.

— Но, my boy, уж я-то как раз очень люблю слушать доктора О’Грэйди. Ведь я — старый солдат. Повидал свет и знаю жизнь. Во времена, когда я охотился в Африке, королева одного негритянского племени подарила мне трех девственных негритяночек…

— Падре, как можно!..

— О, что вы! Я в тот же день отпустил всех троих на волю, что, между прочим, очень разозлило их. Но как бы то ни было, не вижу, чего ради я должен разыгрывать в нашей столовой нечто похожее на ханжу и святошу.

Один из ординарцев принес кипяток, и падре попросил Ореля заварить чай.

— Когда я женился… Да не так это делается, мессиу! Просто удивительно: ни один француз не умеет как следует заварить чай! Прежде всего, my boy, подогрейте заварной чайник. Если он холодный, приличного чая не получится.

— Вы заговорили про свою женитьбу, падре…

— Да, я хочу подчеркнуть, что все эти фарисеи, желавшие видеть во мне самого целомудренного из всех молодых людей, возмутились, когда я и сам захотел быть таковым. Конечно, в разумных пределах… Итак, решив жениться, я, естественно, попросил одного из моих коллег совершить церемонию бракосочетания. Когда мы с ним согласовывали главные моменты, я ему сказал: «В венчальном обряде, практикуемом англиканской церковью, есть абзац совершенно неприличный, на мой взгляд… Да-да, я, разумеется, знаю — его автор святой Павел. Что ж, вполне вероятно, что в ту эпоху он имел все основания говорить подобные слова и они соответствовали нравам коринфян. Но не менее достоверно и другое: в тысяча девятьсот шестом году эти слова ни за что не должна слушать юная девушка из Абердина. Моя невеста — воплощение чистоты, и горе тому, кто осмелится шокировать ее!.. Мой молодой коллега, этакий светский викарий невысокого роста, пошел жаловаться аж к самому епископу. Тот вызвал меня к себе и надменно заявил:

— Значит, это вы вознамерились запретить чтение послания к коринфянам? Так знайте же — я не из тех, кто станет потакать подобным глупостям!

— All right[49],— сказал я ему, — но знайте и вы: я не потерплю оскорбления моей жены. И если этот fellow позволит себе прочитать данный абзац, то в самой церкви — из уважения к этому священному месту — я ему ничего не скажу; но твердо обещаю: сразу же после церемонии бракосочетания я как следует надаю ему по шеям.

И тогда, месье, епископ очень внимательно посмотрел на меня, видимо, хотел понять, говорю ли я всерьез. Затем, вспомнив про мое участие в Трансваальской[50] кампании, про негритянскую королеву и скандал, которым я пригрозил, проговорил елейным голосом:

— В конце концов я не считаю, что шокирующий вас пассаж так уж абсолютно необходим для церемонии венчания.

Тут вошел доктор О’Грэйди и попросил чашку чая.

— Кто приготовил заварку? — спросил он. — Это вы, Орель? Сколько вы положили чаю?

— По ложечке на чашку.

— Усвойте одну аксиому: по ложечке на чашку плюс еще одну. Все-таки странно: ни один француз не умеет заваривать чай.

Орель поспешил сменить тему:

— Падре рассказывал мне о своей женитьбе.

— Священникам вообще не следовало бы вступать в брак, — сказал доктор. — Вам, вероятно, знакомо следующее суждение святого Павла: «Женатый мужчина стремится нравиться своей жене, а не Богу».

— Это вы привели не к месту, — заметил Орель. — Не толкуйте ему о святом Павле. Он только что резко осудил его.

— Извините, пожалуйста, — уточнил падре. — Я, как вы выразились, «осудил» всего лишь одного епископа.

— Падре, — сказал доктор, — не судите, да не судимы будете!

— Помню, помню, — ответил падре, — это слова самого Учителя. Но он не знал епископов.

Затем он вернулся к занимавшему его вопросу.

— Скажите мне, О’Грэйди, ведь вы ирландец: почему престиж католического полкового священника выше нашего?

— Падре, — сказал доктор, — послушайте-ка вот какую притчу, настала ваша очередь слушать. Один джентльмен убил человека. Правосудие ни в чем не подозревало его, но, снедаемый угрызениями совести, он печально блуждал по земле… Однажды он проходил мимо англиканской церкви и вдруг подумал, что тяжкое бремя тайны станет менее гнетущим, если он откроется кому-нибудь. Поэтому он вошел в храм и попросил викария выслушать его исповедь. Викарий оказался прекрасно воспитанным молодым человеком, бывшим питомцем Итона и Оксфорда. Обрадованный неожиданной просьбой, он с готовностью ответил: «Ну конечно же, откройте мне ваше сердце! Можете сказать мне все как отцу родному». Пришелец начал: «Я убил человека». Викария всего передернуло. «И в этом вы признаетесь именно мне?! Презренный убийца! Быть может, я, как гражданин, обязан отвести вас в ближайший полицейский участок… Но во всяком случае, будучи джентльменом, я не должен оставлять вас ни на минуту больше под своей крышей!..» И незнакомец ушел. Через несколько километров он увидел у обочины дороги, по которой шагал, католическую церковь. Последняя искорка надежды побудила его войти внутрь и встать на колени, позади нескольких пожилых женщин, ожидавших около исповедальни. Когда настал его черед, он смутно различил в полумраке силуэт молящегося священника, прижавшего ладони к лицу. «Святой отец, — сказал он, — я не католик, но все же послушайте мою исповедь». — «Слушаю вас, сын мой». — «Святой отец, я убил». Он уже приготовился к бурной вспышке гнева в ответ на свое ужасающее заявление. Но в торжественной тишине церкви священник спокойно спросил: «Сколько раз, сын мой?»

— Доктор, — сказал падре, — как вы знаете, я шотландец, и поэтому истории, которые мне рассказывают, доходят до меня лишь на восьмой день.

— А эта история дойдет до вас через гораздо больший срок, — сказал доктор.

X

Всё — судьба! Если бы кремний был газом, то я был бы генерал-майором.

Уистлер

С.-У. Таркингтон, офицер-ветеран пятидесяти трех лет от роду, почетный лейтенант и квартирмейстер, словно мальчишка был одержим пламенным желанием заработать до ухода в отставку еще одну орденскую ленточку. Естественный ход вещей и восемнадцать лет безупречного поведения принесли ему медаль за кампании в Трансваале и фиолетовую ленточку старослужащего. Но при известном везении лейтенант, пусть даже только почетный, может заполучить еще и Military Cross[51], если, конечно, он почаще будет попадать под огонь вражеской артиллерии и при этом все-таки уцелеет.

Вот почему Таркингтона то и дело видели в самых опасных местах, хотя там ему явно было делать нечего. Вот почему в день взятия Лооса, презрев свой застарелый ревматизм, он как угорелый шнырял по раскисшему от дождей полю боя и вытащил оттуда на собственной спине восемнадцать раненых. Но, к сожалению, ему не повстречался ни один генерал и никто ничего про это не узнал, кроме самих раненых, а они ведь ни на что и никак не влияют.

Вдобавок полк перебросили на север и расположили близ Ипра[52]. Для обороны этой местности, несомненно, существовали веские причины как чисто сентиментального, так и военного порядка. Однако для зимних квартир она никак не годилась. Таркингтон не страшился опасности: рвущиеся снаряды — явление каждодневное, и оно в порядке вещей. Но ревматизм боится воды, а дождь, безостановочно падающий на жирную глинистую почву, делает из нее какое-то вязкое, полупромерзшее месиво, которое ни один доктор не порекомендует для смазки старых суставов.

Таркингтон, чьи натруженные, отечные ноги превращали малейшее продвижение вперед в настоящую китайскую пытку, вынужден был признать, что пора проситься в тыл.

— Уж такое мое счастье, — сказал он старшему сержанту, своему наперснику. — Хоть у меня и нет никакого ранения, а боль нестерпима.

И вот, прихрамывая и ругаясь последними словами, он отправился к самому полковнику и описал ему состояние своих ног.

В это утро полковник был не в духе: из штаба дивизии пришла бумага о том, что в его полку число обмороженных ног составляет 3,5 процента, тогда как средний показатель по всему корпусу не превышает 2,7. Полковнику предписывалось принять меры для снижения столь высокого процента в будущем.

Необходимые меры были приняты: полковник вызвал доктора и протянул ему сей документ.

— А теперь слушайте внимательно, О’Грэйди: в ближайшие трое суток можете обнаруживать бронхиты, раздражения дыхательных путей и гастроэнтериты, но чтобы мне никаких обмороженных ног.

Легко вообразить, как полковник принял Таркингтона, пришедшего именно для того, чтобы продемонстрировать свои парализованные ноги.

— Ну это, знаете ли, предел всему! Чтобы я эвакуировал в тыл офицера из-за обмороженных ног! Прочитайте-ка вот это, Таркингтон! Прочитайте! Неужели вы думаете, что ради вашего удовольствия я превращу три целых пять десятых в три целых шесть десятых? Напомню вам, друг мой, общий приказ номер триста двадцать четыре: «Так называемая окопная нога является следствием контрактуры поверхностных артериол, из-за чего кожа, лишенная питания, мертвеет и разлагается». Следовательно, вам нужно всего лишь следить за своими артериолами. Таркингтон, поверьте мне, старина, я крайне сожалею, но это — единственное, чего я не смогу сделать для вас.

— Уж такое мое счастье, — сказал пожилой офицер старшему сержанту, своему наперснику. — Общий срок моей службы — тридцать семь лет. Я никогда не болел, и вот нате вам: когда впервые за всю мою жизнь я прошу отправки в тыл, выясняется, что именно в этот день полковник получил нахлобучку от штаба по поводу обмороженных ног.

Его нижние конечности стали красными, потом синими и уже было начали отливать чернотой, когда полковник вдруг отправился в отпуск. Заменять его назначили майора Паркера, который, будучи вторым сыном лорда, позволил себе пренебречь мнением штаба бригады. Видя плачевное состояние Таркингтона, он направил последнего в медицинскую часть. Там было решено эвакуировать его в Англию, поскольку, по всему судя, люди типа Таркингтона неспособны акклиматизироваться в болотах Фландрии.

Его отвезли в Б… и погрузили на госпитальное судно «Саксония», где уже находились раненые, врачи и медсестры. Накануне портовые власти, к вящему своему неудовольствию, обнаружили, что в фарватере циркулируют плавучие переворачивающиеся мины.

В кругах командования обсуждался вопрос о происхождении этих мин — дружеские они или вражеские. Но одно обстоятельство не вызывало сомнений: любой корабль, столкнувшись с одной из них, неминуемо должен расколоться на два куска, причем каждый из этих кусков весьма недолго продержится на поверхности. Капитана «Саксонии» заверили, что северный фарватер свободен от мин: он пошел по нему и взлетел на воздух.

Итак, Таркингтону предстояло погрузиться в пучину. Исправный служака, он инстинктивно привел себя в порядок и стал тонуть одетым по форме и даже с противогазом на шее, следуя рекомендации никогда не расставаться с ним. Какое-то спасательное судно выловило его в безжизненном состоянии, и вскоре он был доставлен в госпиталь на английском берегу.

Здесь к нему вернулось сознание, но из-за длительного нахождения в воде чувствовал он себя прескверно.

— Все они неисправимы, — заявил полковник, вернувшись из отпуска. — Тоже мне весельчак выискался! Жалуется, что, мол, ноги у него все время в воде, а стоило мне уехать, и он тут же, пользуясь моим отсутствием, спешит принять морскую ванну…

За несколько месяцев до описанного происшествия английский король Георг, раненный во Франции, пересек Па-де-Кале на борту той же «Саксонии».

Вполне естественно, что его величество проявил интерес к судьбе этого судна и специально приехал навестить спасшихся при его потоплении. И поскольку единственным офицером среди них был Таркингтон, то на его долю выпала незабываемая честь: сам король довольно долго беседовал с ним. В результате этого события несколько дней спустя в один из полков, дислоцированных «где-то во Франции», пришел запрос из британского генерального штаба относительно прохождения воинской службы Таркингтоном С.-У.

Запрос доставил штабной офицер в фуражке с красным околышем и золоченым козырьком. Штабник намекнул, по чьему повелению наводится эта справка. И тогда полковник, естественно, написал про своего подчиненного весьма лестные слова, каковые ему в лицо никогда не говорил, а старший сержант доложил некоторые дополнительные подробности о доблестном поведении квартирмейстера при сражении под Лоосом.

Через две недели «London Gazette» резюмировала все эти сведения в приложении к списку награжденных и представленных к новым званиям. А Таркингтон, став почетным капитаном и кавалером ордена Военного креста, поразмыслив над своей судьбой, решил, что этот мир все-таки прекрасен.

XI

Первое знакомство бригады с деревней оказалось не слишком удачным. Деревенские недоверчиво разглядывали иноземных солдат с голыми коленями. Их речь чем-то походила на барабанную дробь. А бригаде не понравилось, что в деревне так мало кабачков и красоток. Жители Хондезееле с грустью вспоминали дивизию территориальных войск из Лондона. Ее личный состав отличался благозвучным говором и туго набитыми кошельками. Куда бы Орель ни зашел, везде сразу же начинался разговор о лондонцах, словно о любимых приемных детях.

— Знаем мы ваших шотландцев… лопочут не поймешь чего… а мои внучки умеют говорить по-английски, — заявила одна пожилая хозяйка.

— Scotch[53]. С таким не пойдешь на променад… Не годится, — добавили внучки.

— Здесь, месье, у меня был на постое шофер генерала, — рассказывала хозяйка. — Очень милый парень, месье… Звали его Билли… Мыл мои тарелки… К тому же красивый, с хорошими манерами… Вы спрашиваете, была ли здесь офицерская столовая? Ну конечно нет! Уж куда выгоднее продавать ребятам жареный картофель и пиво… и даже яйца, хотя сама плачу за них по шесть су за штуку.

— Fried potatoes… two pennies a plate… eggs and bacon one franc[54],— в один голос вымолвили внучки.

И Орель шел в соседний дом, где другие старушки столь же слезно горевали о других Билли, Гаррисах, Джинджерах и darkies…[55] Так он и ходил из дома в дом. Какая-то тучная барышня объяснила, что от любого непривычного шума у нее учащается сердцебиение; другая — ей было никак не меньше семидесяти пяти, — что для одинокой девушки это вообще неприлично…

Наконец к вечеру он набрел на одну весьма импозантную даму, чьи протесты против устройства столовой он, не давая ей опомниться, решительно нейтрализовал своим красноречием. Наутро он послал к ней ординарцев с посудой, а в обеденный час заявился самолично в сопровождении майора Паркера и доктора О’Грэйди. У входа их ждали ординарцы.

— Madame, sir, she is a regular witch! She is a proper fury! That’s was she is![56]

«Мадам» встретила его невнятными сетованиями и всхлипами.

— Вот уж спасибо!.. Премного благодарна!.. Очень жалею, что уступила вам. Из-за упреков моего мужа всю ночь глаз не сомкнула. Еще немного, месье, и он избил бы меня… Ах, пожалуйста, не трогайте этого! Я запрещаю вам входить в мою прекрасную кухню!.. Хорошенько вытрите ноги и уберите оттуда свои ящики.

— Внесите ящики в столовую, — примирительно приказал Орель ординарцам.

— О, нет уж!.. Покорнейше благодарю! Хотите поставить ваши грязные ящики в столовой, где такой красивый стол, такой роскошный буфет!.. Ни за что!..

— Но, Господь с вами, мадам, — очень мягко возразил Орель, — куда же мне их, по-вашему, поставить?

Он приоткрыл дверь в задней стене столовой.

— Потрудитесь оставить эту дверь в покое! Моя чудесная гостиная! Я сама никогда туда не вхожу, боюсь испачкать чего-нибудь! И вообще, ваша офицерская столовая мне совершенно ни к чему. Слишком с ней много хлопот и огорчений!

Немного позже Орель заглянул к местной бакалейщице г-же Лемэр купить шоколаду. Г-жа Лемэр сложила в углу лавки весь довоенный ассортимент, и теперь, как и вся деревня, торговала овсяной крупой, дешевыми сигаретами и расшитыми почтовыми открытками с надписью: «From your soldier boy»[57].

Покуда она упаковывала шоколад, Орель заметил позади лавчонки уютную светлую комнату, украшенную настенными тарелками. Стоявший посередине комнаты стол был накрыт свежей скатертью в зелено-белую клетку. С притворно равнодушным видом Орель приблизился к двери. Г-жа Лемэр недоверчиво поглядела на него и обеими руками приподняла свою тяжелую грудь.

— Можете ли вы поверить, мадам, — обратился к ней Орель, — что в вашей деревне живут совершенно непатриотично настроенные люди? Они наотрез отказываются приютить у себя офицеров, которые просто не знают, где же им столоваться?

— Возможно ли это? — сказала г-жа Лемэр и покраснела.

Орель назвал ей нескольких ее односельчан.

— Ах, так это вы про слесареву жену, — сказала г-жа Лемэр, ожесточенно массируя себе грудь. — Меня это нисколько не удивляет. Ведь они из Мевекерке, а уж у нас давно известно: все, кто родом из Мевекерке, — самые паршивые людишки.

— Но мне кажется, — вкрадчиво и мягко добавил Орель, — что у вас есть комната, которая вполне подошла бы для этой цели…

* * *

Восемь дней спустя деревня и бригада вкушали чистые радости медового месяца. В каждом доме какой-нибудь Джек, или Джинджер, или какой-нибудь darky помогал мыть посуду, называл бабушку «бабуся» и оживленно шутил с девушками. Личный состав лондонских территориальных частей был начисто забыт. Вечерами в просторных пустых амбарах, под аккомпанемент бретонских волынок, украшенных лентами, шли монотонные танцы.

Орель поселил падре на квартиру к молодой вдове, известной своим бьющим через край темпераментом и прозванной «г-жа Потифар»[58]. Офицеры дивизий, сменявшихся в деревне, сообщали друг другу кличку этой дамы как своеобразный пароль. Но добродетель преподобного отца Макайвора, некогда устоявшего даже перед довольно сильными чарами грех девственных негритяночек, разумеется, делала его неуязвимым и перед всеми ухищрениями этой сельской Потифар.

Паркер и О’Грэйди заняли вдвоем большую комнату в трактире с номерами для путешествующих. Трактирщика и его жену они звали «папа» и «мама». Люси и Берта, дочки хозяев, обучали их французскому. Блондинка Люси, хорошенькая и стройная, имела рост в шесть футов. Берта была посолиднее и тоже на редкость приятная. Обе эти фламандские красавицы, честные, без деланной стыдливости, жадные до денег, лишенные культуры, но достаточно тонкие, вызывали искреннее восхищение майора Паркера.

И хотя их отец именно теперь, в военное время, наживал состояние, продавая «томми»[59] английское пиво французского производства, девушки и не думали просить у него денег на туалеты или чтобы нанять служанку, которая работала бы вместо них.

— Можно воевать, если дома тебя ждут такие женщины, — с восторгом говорил майор.

Отец семейства был человеком такого же склада. Он поведал Орелю печальную историю о гибели своего старшего сына, чудесного парня, трижды отмеченного в приказах по армии. Он говорил о нем с поистине замечательной гордостью и покорностью судьбе.

Орель посоветовал трактирщику приобрести облигации займа Национальной обороны, разумеется, при наличии нескольких сотен сэкономленных франков.

— Уже приобрел, — ответил старик. — На пятьдесят тысяч. А больше пока не надо. Повременю немного.

Вся деревня была богата. Как-то полковник Брэмбл дал монетку в два су сыну г-жи Лемэр — малышу четырех или пяти лет.

— Купишь себе конфет, — прокомментировал Орель.

— Нет-нет! Я их совсем не люблю.

— Тогда что же ты сделаешь со своими двумя су?

— Положу в копилку, а когда там наберется достаточно, заведу сберегательную книжку. Вырасту большой — куплю землю.

В тот же вечер Орель, желая позабавить Люси и Берту, процитировал заявление их братика, но сразу же понял, что это никого не смешит. Шутки насчет денег считались здесь святотатством. Чтобы поставить все на свои места, трактирщик рассказал небольшую историю с моралью.

— Когда я был молод, — сказал он, — мне часто приходилось идти в город с поручениями господина кюре. За каждую ходку я получал от него два су, которые передавал своему отцу. Но через какое-то время господин кюре стал давать мне поручения через свою старую служанку Софи. Она же не выплачивала мне эти деньги. Отец, требовавший их от меня, возмутился. Он переговорил с моим дедом, и однажды вечером у нас состоялся семейный совет по этому поводу.

— Малыш не может пожаловаться господину кюре, — сказал мой отец, — потому что если тот иногда сам зажимал эти два су, то еще, чего доброго, обидится. А если старая Софи сама прикарманивает их, то она надает нашему мальчику оплеух.

Мой дед был совсем неглуп и нашел выход из положения.

— Пойди исповедаться к господину кюре, — научил он меня. — Скажешь ему, что грешен, что, мол, прогневался на старую Софи за то, что она гоняла тебя в город и ничего не заплатила.

И представьте, все отлично сработало.

— То есть как же так? — сказал кюре. — Вот старая шельма! Ведь каждый раз она брала у меня по два су. Освободи меня, сын мой, от тайны исповеди, и тогда я сам поговорю с Софи.

Но, зная, что у нее тяжелая рука, я попросил кюре сохранить все в тайне. В дальнейшем он давал мне все поручения только лично.

Местная учительница, уроженка Лилля и обладательница единственного в деревне пианино, призналась Орелю, что сознательно изъяла из школьной программы по морали всю главу о бережливости и предусмотрительности и заменила ее уроком о великодушии и щедрости.

— Я, мадемуазель, никогда не смогу быть щедрой, — сказала учительнице одна ее восьмилетняя ученица. — Моя мать скряга, а я, чувствую, буду еще скупее, чем она.

Между тем шотландские хайлендеры превращали свои королевские шиллинги в кружки пива и задаривали обеих бережливых девушек расшитыми передничками, всевозможными сластями и открытками с вышитой надписью: «From your soldier boy». Продажей передников и красочных почтовых открыток занимались толстые и деятельные мамаши прекрасных фламандок.

— Ах, месье, — сказал однажды полковник Брэмбл. — До войны у нас говорили: «О, эта фривольная Франция!» Теперь будут говорить иначе: «О, эта суровая и мудрая Франция!»

— Да, — поддержал его доктор. — Народ Франции жесток и суров к себе самому. Я начинаю понимать того боша, который как-то сказал: «Настоящий мужчина не стремится к счастью. Только англичанин мечтает о нем». Крестьяне вашего Севера наделены какой-то удивительной волей к аскетизму.

— Месье, — сказал падре, — доводилось ли вам, еще до войны, видеть у нас француза из мюзик-холла, этакого невысокого человечка с черной бородкой, который непрерывно жестикулирует и разглагольствует?.. И знаете, месье, я был убежден, что вот это, мол, и есть настоящий француз. И, уверяю вас, тогда я даже и представить бы себе не мог вот таких набожных и трудолюбивых деревенских жителей.

— Мне нравится наблюдать их воскресным утром, — сказал майор, — когда с началом перезвона колоколов все они выходят из своих жилищ и идут в церковь к обедне, словно на спектакль в театр. Старики, дети, женщины… Ах, месье, и почему только вы не рассказывали нам обо всем этом до войны?

— А потому, — ответил Орель, — что мы и сами не знали этого.

XII

Пояс Ориона[60] поднялся еще выше в зимнее небо. Мороз сковал грязь на дорогах. С каждым днем усиливался поток всякой домашней выпечки и разноцветных открыток, доставляемых грузовиками полевой почты. Рождество напомнило и дивизии, и деревне всю прелесть и сладость жизни.

Орель и падре долго занимались приготовлениями к рождественскому ужину. Падре приобрел у одного из фермеров индейку, достойную королевского стола. Орель ходил из дома в дом в поисках шалфея и каштанов. Паркер занялся кулинарией: ему хотелось собственноручно приготовить какой-то особенный салат, которым он очень гордился, хотя полковник довольно долго и весьма недоверчиво наблюдал за его действиями. А доктора О’Грэйди вместе с Орелем откомандировали в Байель для закупки шампанского. Доктор настоял на дегустации нескольких различных марок и, изрядно охмелев, на обратном пути высказал ряд неожиданных тезисов о смысле жизни.

В конце ужина ему разрешили пригласить в офицерскую столовую обеих своих приятельниц, Берту и Люси, на бокал шампанского, и, когда они появились в своих воскресных платьях, полковник тотчас же проиграл на скорости 61 вальс «Судьба». Ординарцы укрепили над дверью большую связку веток вечнозеленой омелы, и девушки простодушно спросили, существует ли в Англии обычай целоваться под рождественской омелой?

— Ну конечно же! Есть у нас такой обычай! — радостно воскликнул доктор.

И, заложив руки за спину, он кончиками губ запечатлел поцелуй на щечке, подставленной ему Бертой. Паркер, столь же робкий, как и доктор, проделал то же самое в отношении красавицы Люси, а Орель, дабы не посрамить честь французского мужчины, нежно поцеловал и ту и другую.

— А это, знаете ли, совсем недурно, мадемуазель, — взволнованно вымолвил маленький доктор.

— Да, — со вздохом ответила Люси, — по мне — так пусть Рождество будет каждый день.

— Но почему так часто? — спросил доктор.

— Вы и не представляете, как мы будем тосковать после войны! — вмешалась Берта. — То есть когда вы все уедете. Прежде мы ни о чем таком и не думали… никого не замечали… просто работали… ничего другого не знали. А теперь без ваших в деревне станет совсем пусто… Мы с сестрой не останемся здесь: уедем в Париж или в Лондон…

— О, это и в самом деле печально, — сказал доктор.

— Да нет же! Ничего печального! — возразил Орель. — Вы просто-напросто выйдете замуж. Пойдете за богатых фермеров, будете по горло заняты своей скотиной и курами, а нас всех забудете.

— Выйти замуж!.. Легко сказать… — заметила Берта. — Но ведь для этого нужны двое… Если на всех девушек не хватит молодых людей, то мы с Люси очень даже можем остаться старыми девами.

— Тогда каждый мужчина возьмет себе по нескольку жен, — сказал Орель, — и вам будет намного спокойнее… С одним-единственным мужем на двоих каждая из вас будет вдвое меньше хлопотать по хозяйству…

— Не думаю, чтобы мне это понравилось… — деликатно проговорила Люси.

Но падре, которому доктор предательски перевел эти циничные разглагольствования, возмущенно запротестовал.

— Вам, падре, конечно, пристало критиковать многоженство, — сказал доктор. — Но перечитайте-ка свою Библию. Что вы скажете о почтенном Лабене, продавшем обеих своих дочерей какому-то мужчине? Они договорились об оплате в рассрочку — ежемесячные взносы в течение четырнадцати лет. В придачу к девушкам покупатель получил в виде премии еще и двух служанок.

— Я не несу ответственности за действия какого-то сомнительного патриарха, — возразил падре. — Лабен не внушает мне никакой симпатии.

— И мне не внушает, — согласился Орель. — Больше того, это вызывает во мне глубокое отвращение, но скорее в силу применяемых им матримониальных методов, нежели из-за самого факта многоженства, вполне естественного для его племени. Да и вообще, стоит ли относить к проблемам морали вопрос о числе жен, приданных одному и тому же мужчине? По-моему, тут дело просто в арифметике. Если на свете живет примерно столько же женщин, сколько мужчин, то моногамия напрашивается сама по себе. Если же по какой-либо причине женщины по своей численности значительно превосходят противоположный пол, то тогда полигамия, пожалуй, только лишь помогает всеобщему счастью.

Обе девушки, для которых этот разговор был менее понятен, чем исковерканные обрывки французских слов, произносимые каким-нибудь «томми» во время «променада», подошли к полковнику, и тот, по-отечески пробормотав что-то ласковое, достал для них из алого конверта пластинку Карузо.

— У вас, Орель, совершенно ложные представления о психологии животных, — сказал доктор. — Если бы вы наблюдали природу, то, напротив, узнали бы, что вопрос о количестве спутниц жизни — отнюдь не арифметический вопрос. У двоюродных матерей и отцов на десять самок рождается один самец. Однако при этой степени родства никакой полигамии нет: девять из подобных самок умирают девственницами. Между прочим, именно они почему-то особенно раздражают нас. В общем, можно заключить, что безбрачие порождает свирепость как среди насекомых, так и среди женщин.

— А вот мне встречались очаровательные старые девы, — заметил Орель.

— Что вы об этом можете знать? — сказал доктор. — Но как бы то ни было, число супругов колеблется в зависимости от способов пропитания данного вида. Кролики, турки, бараны, артисты, вообще все травоядные — полигамны; лисицы, англичане, волки, банкиры, вообще все плотоядные — моногамны. Это определяется трудностями, с которыми сталкивается плотоядный зверь при выращивании своих малышей, покуда те еще недостаточно окрепли, чтобы самим убивать добычу. Что же касается полиандрии, то она утверждается только в таких жалких странах, как, скажем, Тибет, где несколько мужчин вынуждены объединять свои усилия, чтобы прокормить одну-единственную жену и ее потомство…

Завывания Карузо на добрую минуту полностью исключили возможность какого бы то ни было разговора. Затем Орель обратился к Люси:

— Может, другим девушкам вашей деревни действительно будет трудно найти себе мужей. Но ваша сестра и вы можете быть совершенно спокойны на этот счет: вы самые красивые из всех, а ваш отец, по-видимому, станет здесь самым богатым и даст за каждой из вас солидное приданое!

— Это да… Но, быть может, нас возьмут именно ради наших денег, — тихо проговорила скромная Берта.

— Очень уж неохота стать чьей-то женой только благодаря отцовской мошне, — заявила Люси.

— Странное вы создание! — сказал доктор. — Вам, видите ли, хочется, чтобы вас любили за приятные черты вашего личика, иными словами, за определенное расположение в пространстве, согласно законам Менделя о наследственности, белковых и жировых молекул, но вам кажется отвратительным быть любимой за ваше состояние, возникновению которого вы же сами и способствовали своим личным трудом и добродетелями домовитой хозяйки.

Берга с беспокойством поглядела на доктора и напомнила сестре, что, прежде чем ложиться спать, им надо еще перемыть посуду. Поэтому девушки допили свои бокалы и удалились.

После некоторого молчания умиротворенный майор Паркер попросил Ореля пояснить, почему, собственно, за невестой принято давать приданое, и, когда Орель кое-как растолковал ему это, он возмутился:

— Как же так! Мужчина получает такой восхитительный подарок, как красивую женщину, и, чтобы принять его, требует еще и денег в придачу?! Но помилуйте, Орель, ведь это просто чудовищно! Вместо того чтобы жениться на красивых и добрых женщинах, которые нарожают вам красивых и добрых детей, вы женитесь на маленьких сварливых дурнушках, снабженных чековыми книжками.

— Обретший добрую жену обрел великое благо, — проговорил падре, — но сварливая жена подобна крыше, с которой постоянно стекает вода.

Тут вмешался доктор.

— Ошибочно полагать, будто дети, зачатые в любви, хоть капельку лучше всех остальных, — продолжал доктор, которого выпитое шампанское явно настроило на воинственный лад. — О, мне знаком старый тезис о том, что, дескать, каждый мужчина выбирает себе свое естественное дополнение, благодаря чему и появляются дети среднерасового типа; что рослые мужчины любят маленьких женщин; что носатые тянутся к дамам с маленькими вздернутыми носиками, а мужчины с ярко выраженным женоподобным обликом влюбляются в амазонок… Но что получается на самом деле? Какой-нибудь нервный и близорукий интеллектуал женится на педантичной и тоже близорукой женщине, потому что их сближают общие вкусы. А какой-нибудь лихой наездник знакомится с юными девушками, участвующими в псовой охоте, и вступает с ними в брак из-за их спортивных достоинств. Далее, супружество по любви со временем резко обостряет разногласия между обеими сторонами, что отнюдь не содействует воспроизведению среднерасового типа. Да и нужна ли вообще какая бы то ни было селекция? Существует очень немного подлинно блистательных людей, среди предков которых нет или не было по крайней мере одного сумасшедшего. Современный мир основан тремя эпилептиками: Александром Македонским, Юлием Цезарем и Мартином Лютером, не говоря уже о Наполеоне, который был не вполне уравновешенным человеком. И ведь общеизвестно, что сифилис — самая обычная причина гениальности. Так что к чему, позвольте спросить, вся эта ваша селекция?

— Сколько сумасшедших родителей приходится на тысячу гениальных людей? — спросил полковник.

— Ах, об этом я ничего не знаю, сэр, — ответил доктор.

— Так сколько же все-таки? — снова спросил полковник.

— Доктор, вы опьянели и несете всякую чушь, — сказал майор Паркер. — Уж коли я когда-нибудь и женюсь, то только на очень красивой женщине. Кстати, Орель, как звали эту очаровательную танцовщицу в фильме, который мы с вами смотрели в Азбруке?

— Напиерковска, сэр.

— Совершенно верно. Так вот, если бы я с ней познакомился, то немедленно женился бы на ней. Уверен, что она, скорее всего, и лучше и умнее любой средней женщины.

— Мой друг Бернард Шоу, — заметил доктор, — утверждает, что желание постоянно, вплоть до конца своих дней находиться в обществе красивой женщины, все равно что под предлогом любви к хорошему вину хотеть, чтобы твой рот был вечно полон этим вином.

— Слабый аргумент, — прокомментировал майор, ибо в конце концов это все-таки лучше, чем если бы рот всегда был полон скверным вином.

— Заметьте следующее, — продолжал доктор, — женщины, которые, безусловно, больше, чем мы, воплощают в себе глубинный инстинкт расы, наверняка не согласятся с вами. Я знаю лишь немногих, желающих выйти замуж за красивого мужчину.

— Well, а вы слышали историю Фрэйзера? — спросил майор.

— Какого Фрэйзера? — осведомился полковник. — Из шестидесятого запасного?

— Нет-нет… Из пятого полка гуркхских[61] стрелков… Тот самый Фрэйзер, что в девятисотом году играл за свой полк в поло. Прекраснейший парень! Самый красивый во всей армии.

— Да знаю я его, — сказал полковник. — Это сын старого сэра Томаса. Когда я еще был лейтенантом, его отец продал мне отличную верховую лошадку всего лишь за двести рупий. И какая же это история?

— В начале пятнадцатого года, — продолжал майор, — Фрэйзер, следуя домой в отпуск, задержался на несколько дней в Лондоне. Как-то вечером он решил пойти один в театр. К концу первого акта Фрэйзер смутно ощутил устремленный на него взгляд чьих-то глаз. Подняв голову, он действительно увидел в ложе у авансцены женщину, смотревшую на него. Но в зале было темно, и он не мог различить черты ее лица. В антракте он попытался получше разглядеть ее, но она пересела в едва освещенную заднюю часть ложи. В течение двух остальных актов женщина не сводила с него глаз. После спектакля Фрэйзер, немало заинтригованный, принялся караулить ее у выхода. Вдруг к нему подошел одетый в роскошную ливрею выездной лакей и сказал: «Одна дама желает переговорить с вами, сэр» — после чего подвел его к дверце кареты, поджидавшей у тротуара близлежащего переулка.

— Вы меня не знаете, капитан Фрэйзер, — послышался очень приятный голос, — но зато я знаю вас. Вечером вы чем-либо заняты? Если нет, то не согласитесь ли прийти ко мне поужинать?

Фрэйзер поступил так, как поступил бы каждый из нас.

— Сбежал, что ли? — спросил падре.

— Да ну что вы! — изумился Паркер. — Он конечно же сел в карету. Его попросили разрешить завязать себе глаза. Когда повязку сняли, он увидел, что находится в роскошно обставленной комнате наедине с незнакомкой в декольте и в маске, а более прекрасных плеч не могло быть в целом мире…

— Это из какого-нибудь романа Дюма-отца или Роберта Льюиса Стивенсона? — спросил Орель.

— Эта история произошла в январе пятнадцатого года. Я услышал ее от человека, который никогда не лгал… — сказал майор Паркер. — В доме было тихо. Из прислуги — ни души. Незнакомка сама предложила восхищенному Фрэйзеру, как, по-моему, выражаются французы, «добрый ужин, добрый ночлег и все остальное».

Рано утром она снова завязала ему глаза. Он сказал, что провел с ней чудесную, ошеломляющую ночь, и спросил, когда они могли бы увидеться вновь.

— Никогда! — ответила она. — И я беру с вас слово джентльмена и солдата в том, что вы никогда не будете искать встреч со мною. Но ровно через год, день в день, вернитесь в тот же театр, где мы с вами встретились: возможно, там вы получите письмо.

Затем усадила его в карету, предварительно попросив не снимать повязки в течение десяти минут. По прошествии указанного срока он сдернул повязку и увидел, что его привезли на Трафальгарскую площадь…

Фрэйзер, естественно, совершил почти невозможное: он добился увольнения в отпуск именно в январе шестнадцатого года. В вечер годовщины этого приключения он обратился в кассу театра и получил билет в партер.

— Нет ли у вас письма на мое имя? — спросил он и назвал себя.

Кассирша протянула ему конверт, и Фрэйзер, торопливо вскрыв его, вытащил листок и прочел вот такую простую строчку: «Получился сын. Он очень красив. Спасибо».

— Самое странное в этом анекдоте, — саркастически проговорил доктор, — то, что еще задолго до войны мне его рассказал другой молодой человек приятной наружности, причем выдал самого себя за героя этого эпизода.

— Что ж, — заключил полковник, — значит, у этой дамы несколько детей.

XIII

О хозяйка лавчонки, красотка ядреная,

Чей тугой корсаж соблазнительно вздут,

О силачка плечистая — страж шлагбаума,

Неприступно-крепкая, как редут.

Ах, учительница, ваш взор потуплен,

И строг городского платья покрой,

Пианино под тонкими, длинными пальцами,

Нас чарует наивной своей игрой.

О смазливая булочница, в чьи руки

Собираются денежки без труда,—

Ты ведь выше всех предрассудков пошлых,

Потому и смела, весела всегда.

Ах, беспечные сельские чаровницы —

До чего нам на пользу пошли они,

Как хандру превозмочь они помогали,

Нас томившую в эти враждебные дни!

Опершись локтями на ваш прилавок,

Мы шутили, болтали, а между тем

Открывали вам наши большие надежды

И делились грузом наших проблем.

Не всегда вы, конечно, нас понимали,

Но от вас и не ждали мы тонких фраз,

Да к тому же парижские наши подружки

Не намного, поверьте, понятливей вас.

Убежден мужчина, что он волнует

Ту, чей вид желанье его зажег,

А на деле она только зеркалом служит,

Чтобы в нем он собой любоваться мог.

И милашка Марго, гипотезам нашим

Терпеливо внимая, — сама простота! —

Нам вполне мадам Севинье[62] заменяет,

Конечно, пока не раскроет рта.

XIV

НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ИЗ ДНЕВНИКА ОРЕЛЯ

Ондезееле, январь 19…

Г-жа Лемэр преподнесла в дар офицерской столовой бутылку старого коньяка, и поэтому сегодня вечером доктор, что называется, в ударе. Недаром он принадлежит к породе ирландских крестьян, которые так любят совершенно неожиданные изречения.

— Именно средним векам, — сказал он, — мы обязаны двумя худшими изобретениями человечества: романтической любовью и порохом.

И еще:

— Единственная причина этой войны заключается в том, что немцы лишены чувства юмора.

Но особенно интересно послушать, как он с абсолютно научной строгостью доказывает свою излюбленную теорему:

— Две противоположные по смыслу телеграммы, отправленные начальниками в одном чине, взаимно аннулируются.

4 января

Прогулка верхом с полковником и Паркером. До чего же нежен и изыскан этот свет Севера!

Полковник возмущен, узнав, что я никогда не участвовал в псовой охоте.

— А следовало бы, месье, это самый прекрасный из всех видов спорта. Вы берете препятствия высотой с вашу лошадь. К своим восемнадцати годам я успел дважды сломать себе шею. Это очень возбуждает.

— Да, — сказал Паркер, — однажды, когда я несся галопом через лес, какая-то ветка воткнулась мне в правый глаз. Просто чудо, что я не погиб. В другой раз…

Он объясняет, как его конь упал на него и сломал ему два ребра. И оба моих спутника, уверенные, что убедили меня, восклицают в один голос:

— Так что, месье, после войны обязательно займитесь псовой охотой!..

7 января

Сегодня утром не знаю почему через Ондезееле проследовали французские воинские части. Вместе со всей деревней я наслаждался этим зрелищем. Нам, конечно, по душе пронзительные звуки шотландской волынки, но никакая музыка в мире не сравнится с «Сиди-Брагим» и «Самбра и Маас»[63].

Я также был счастлив возможностью показать Паркеру, который из всей нашей армии видел лишь несколько солдат-ветеранов, охранявших железную дорогу, каковы наши пешие егеря. Они ему явно понравились.

— Не хуже наших хайлендеров, — сказал он.

Затем описал порядки, некогда царившие в полку «Леннокс», когда он, еще будучи лейтенантом, служил в Египте.

— Вы только вдумайтесь: целых шесть месяцев подряд я не имел права проронить в офицерской столовой ни единого слова! Великолепная традиция! Так нас приучали к покорности, приличествующей нашему положению, и уважению к начальству. Если же какой-нибудь самонадеянный офицер нарушал этот режим, то довольно скоро обнаруживал у себя в комнате все свое снаряжение и имущество упакованным для отправки в Англию. А в случае непонимания даже такого намека нарушителя предавали суду младших офицеров. Там ему втолковывали кое-какие полезные истины относительно его характера… Все это, согласен, довольно жестоко. Но зато каким истинно корпоративным духом проникались мы благодаря этим суровым нравам!.. Мы уже никогда не увидим полк, сравнимый с нашими «ленноксами» 1914 года… Правда, нынешний кадровый офицер тоже знает, каково служить в действующей армии. Хотя на войне в конце концов достаточно быть здоровым и не рассуждать больше, чем рыба. Судить о солдате следует только в мирное время.

— Вы мне напоминаете, — сказал доктор, — того самого гвардии старшего сержанта, который часто повторял: «Ах, как хочется, чтобы эта война окончилась поскорее! Тогда можно будет снова проводить настоящие маневры!»

В этот вечер, покуда свирепствует граммофон, я пытаюсь переложить на французский одно замечательное стихотворение Киплинга:

О, если в силах ты увидеть крах всей жизни,

Но, слова не сказав, все сызнова начать,

Сто прежних выигрышей сразу, в миг капризный,

Вчистую проиграв, не дрогнуть и смолчать,

Любить, но быть сильней любовного безумства,

Суровым, твердым быть, но нежность сохранить,

При виде злых врагов не ведать злого чувства,

Но все ж в неравный бой вступить — и победить;

И если, услыхав, как слов твоих правдивых

Смысл извратил подлец, чтоб злость глупцов разжечь,

Сумеешь ты в ответ на крик безумцев лживых

Ни разу не солгать и честь свою сберечь,

И если сможешь ты друзей любить по-братски,

Но никому во власть жизнь не отдать свою,

Всегда достойным быть — и пред толпой бунтарской,

И в час, когда даешь советы королю;

И если на пути сомнений, дум, исканий

Ты сможешь скептиком не стать, не разрушать,

Мечтая, никогда не быть рабом мечтаний,

А мысля, мыслям целиком себя отдать;

И если можешь ты быть жестким — не жестоким,

Быть храбрым, но уметь смирять свой дерзкий нрав,

Быть добрым и простым, быть мудрым, точным, строгим,

Сухим педантом, нудным ментором не став;

И если можешь ты Триумф и Пораженье,

Их лживость осознав, с бесстрастьем равным ждать,

А в грозный час хранить отвагу и презренье,

Когда все голову готовы потерять,

Тогда все короли с их блеском, славой, властью

Должны, склонясь, признать, что ты — их властелин,

А что ценней всего: побед, богатства, счастья,

Отныне и навек ты — Человек, мой сын!

Я показываю Паркеру английский текст, который так точно определяет характер самого Паркера, и мы заводим разговор о его любимых книгах. Я имею неосторожность упомянуть Диккенса.

— Диккенса презираю, — говорит Паркер. — Никогда не мог понять, что же действительно интересного находит в нем читатель. Это истории о служащих, о людях богемы. А я и знать не желаю, как они существуют. Во всех произведениях Диккенса нет ни одного подлинного джентльмена. Но уж если вы хотите познакомиться с шедевром английского романа, то прочитайте книгу про Джоррокса[64].

13 января

Маленький английский телефонист пришел починить наш аппарат и сказал мне:

— Телефоны, месье, это как женщины… По сути дела, никто в них ничего не смыслит. В один прекрасный день вдруг все отключилось — не работает… Начинаешь искать, в чем дело, ничего не находишь… А потом как следует встряхнешь эту штуку, ругнешься и глядишь — все опять пошло на лад.

Мне приятно наблюдать, как у Паркера постепенно растет уважение к французской армии.

— Странное дело, — говорит он мне, — всегда вы захватываете больше пленных, чем мы, а ваши потери меньше наших. Почему так?

Я скромно молчу.

— А потому, — поясняет доктор, — что французы принимают эту войну всерьез, а мы упорно видим в ней лишь некую игру… Скажите, Орель, вы слышали историю про Питера Пена, про маленького мальчика, который никак не мог вырасти ни на дюйм?.. Английский народ — тот же Питер Пен. Нет среди нас больших людей… Это очаровательно, но иногда опасно.

14 января

Какой-то ирландский полковник сказал за обедом:

— Я очень встревожен. Во время моего последнего отпуска я нанял дом для моей семьи… Теперь жена мне пишет, что этот дом с привидениями… Казалось бы, хозяева обязаны предупреждать о таких делах.

— Может, они этого сами не знали, — заметил всегда и во всем снисходительный полковник Брэмбл.

— Отлично знали!.. Когда жена пожаловалась им, они сильно сконфузились и в конце концов признались… Оказывается, вот уже сто пятьдесят лет как одна из их прапрабабушек прогуливается между гостиной и своей бывшей спальней… По их словам, она совершенно безобидна, и они думают, будто это извиняет их… Может быть, так оно и есть, охотно верю, но моя жена все равно волнуется… Как вы считаете, я вправе расторгнуть контракт на аренду дома?

Я рискнул вслух усомниться в достоверности этой истории, но все, кто был в столовой, тут же набросились на меня, ибо существование привидений в Ирландии — научно доказанный факт.

— Но отчего же призраки облюбовали именно ирландские замки, а не другие?

— А потому, — объяснил ирландский полковник, — что наша раса особенно чувствительна и мы легче вступаем с ними в контакт.

После чего он буквально раздавил меня техническими подробностями о беспроволочном телеграфе.

15 января

Сегодня утром полковник, узнав, что в Ипр пойдет санитарный автомобиль, взял меня туда с собой. Около эвакуационного госпиталя мы оказались зажатыми среди, я сказал бы, трагического скопления повозок, попавших под сильный артиллерийский обстрел.

Рядом с нами агонизировала лошадь — осколок снаряда перебил ей сонную артерию. Оглобли удерживали животное в стоячем положении. Ездовые ругались на чем свет стоит. Нам оставалось лишь одно: терпеливо ждать в нашей машине, вздрагивающей при каждом разрыве.

— Доктор Джонсон прав, — сказал мне полковник. — Всякий, кто хочет быть героем, должен насквозь проспиртоваться бренди.

Потом, когда еще один взорвавшийся снаряд разворошил около нас еще одну груду обломков этого мертвого города, полковник снова обратился ко мне:

— Скажите, месье, а сколько жителей было в Ипре до войны?

20 января

Нам предстоит покинуть Ондезееле: там и сям мелькают красные фуражки и мимо нас уже проезжают самокатчики — этот естественный авангард при любом нашем передвижении.

Мы уже полюбили этот край: деревня и бригада, еще месяц назад столь враждебные друг другу, теперь проникнуты самой настоящей взаимной привязанностью. Но боги ревнивы…

…Завтра нашей бригаде приказ выступать:

На рассвете волынка, а с ней барабан

Серенадой прощальной начнут отпевать

Не один мимолетный походный роман.

Горцев строй голоногий![65] Как вид их красив!

Как легко эти парни плясали вчера

Под веселый, бесхитростный сельский мотив!..

А теперь им на дьявольский вальс пора…

Но Победа придет и начнет их искать,

И увидит: над ними — три фута земли.

А средь ферм и полей еще будут витать

Их летучие тени, теряясь вдали.

И над сельскими кровлями Фландрии мы…

Меня прерывает появление канадцев — наших сменщиков. Г-жа Лемэр и ее сынишка недоверчиво присматриваются к ним. Но недоверие продлится недолго.

XV

Готовилась крупная атака. То была одна из тех страшных тайн, которые столь ревниво оберегают штабы. Но Орель узнал про нее еще за несколько дней до начала событий из сводки германского командования, опубликованной в английской «Таймс», а также и от сынка г-жи Лемэр, порекомендовавшего Орелю держать язык за зубами.

И в самом деле, вскоре дивизия получила приказ занять исходные позиции на одном из участков прорыва. Падре — неисправимый оптимист — мысленно уже видел триумфальное продвижение своего полка, но полковник спокойно напомнил ему, что речь идет лишь о взятии возвышенности, в мирное время именуемой «легкий изгиб местности», и двух деревушек, между прочим уже полностью разрушенных. Реальной целью операции было сковать силы противника, который в этот момент наступал в России. Однако все эти сведения еще больше подогревали энтузиазм падре.

— Говорите, что угодно, сэр, но, если мы удержим эту высоту, они наверняка не смогут сопротивляться нам в долине и мы прорвем их оборону. А что касается отступления русских, то это вообще просто замечательно: боши удаляются от своих баз снабжения, их коммуникации растягиваются и, следовательно, им каюк!

— Пока еще нет, — сказал полковник, — но настанет день, когда им и вправду придет каюк. А большего нам и не надо.

Накануне наступления полковник приказал Орелю исполнять обязанности офицера связи между штабом дивизии и несколькими французскими батареями, направленными на этот участок для усиления британской артиллерии. Поэтому Орель пожелал удачи «ленноксам» и покинул их на сутки.

Ночь он провел в саду небольшого замка, занимаемого генералом. Непрерывно грохотала артиллерия. Орель прогуливался по аллеям некогда прекрасного, а теперь изрытого траншеями и укрытиями парка. На лужайках стояли замаскированные палатки…

К полуночи начали падать первые крупные капли дождя, того самого классического дождя, что обычно сопутствует наступлениям. Вместе с шоферами и мотоциклистами переводчик укрылся в каретном сарае. Он всегда с удовольствием общался с этими простыми англичанами. Они разговаривали возбужденно, но душевно и искренне. Эти ребята, как и другие «томми», были славными, беззаботными, храбрыми и легкомысленными людьми. Вполголоса они спели ему последние лондонские шлягеры, показали фотографии своих жен, невест и детей и спросили, когда же все-таки окончится эта проклятая война. Впрочем, на этот счет они вполне разделяли безоговорочный оптимизм падре.

Один из них, невысокий электромонтер с пытливым умом, попросил Ореля растолковать ему суть эльзасского вопроса. Тот рассказал о демонстрациях страсбургских студентов перед памятником Клеберу[66], о паломничестве эльзасцев в Бельфор на смотр войск в честь 14 июля[67], о молодых людях, которые в возрасте двадцати лет покидали семью, отказывались от благополучной жизни и отправлялись во Францию, чтобы стать солдатами.

Они сказали ему, что понимают, почему все так любят Францию. Что и говорить — прекрасная страна, хотя в ее пейзаже слишком мало живых изгородей. В Англии их куда больше. Но как же не восхищаться достоинствами домовитых француженок, деревьями, высаженными вдоль шоссе, и летними террасами на тротуарах перед кафе. Они восторженно говорили о Вердене, но многие из них впервые прониклись идеями Антанты лишь после победы Карпантье[68] в Лондоне.

Стало светать. Дождь лил как из ведра. На лужайке трава и земля перемешались в сплошную вязкую массу. Орель отправился в замок. Там он встретил знакомого адъютанта и доложил ему о полученном приказании.

— Знаю, знаю, — сказал адъютант. — Именно я и договорился об этом с французским офицером связи: если, мол, телефонный провод, связывающий нас с батареями, будет перебит, то нам придется прибегнуть к вашим услугам. А пока идите в «зал связи» и сядьте там где-нибудь… Через десять минут, — добавил он, — наши перелезут через бруствер и пойдут в атаку.

«Зал связи» оказался бывшим зимним садом замка. На стене висела крупномасштабная карта переднего края, на которой британские траншеи были обозначены черным карандашом, а вражеские — красным. За двумя длинными столами сидели шесть телефонистов. Офицеры в мундирах с красными обшлагами молча и спокойно расхаживали по залу. Орелю вспомнилась одна из любимых фраз майора Паркера: «У настоящего джентльмена нет нервов».

Когда пробило пять, в зал вошел генерал, и офицеры, прекратив хождение, хором выдохнули:

— Good morning, sir[69].

— Good morning, — вежливо отозвался генерал.

Он был очень высокого роста. Седые волосы, расчесанные посредине на пробор и тщательно приглаженные, обрамляли тонкие черты лица, красные обшлага на рукавах безукоризненно скроенного френча сверкали золотом. Заметив в углу Ореля, он тихим голосом адресовал и ему дополнительное «good morning», снисходительное, но вполне доброжелательное. Затем, заложив руки за спину, медленно зашагал вперед и назад между двумя большими столами телефонистов. Внезапно гул орудий стих, и в остекленном зале слышались уже только размеренные, неспешные шаги генерала.

Глухо заверещал один из телефонов. Сидевший за ним связист спокойно записал на официальном розовом бланке: «5 час. 5 мин., — негромко прочитал генерал, — 10-я бригада. Атака началась — малоэффективный заградительный огонь противника — сильный пулеметный обстрел».

Затем протянул донесение офицеру, который наколол его на длинный заостренный тонкий штырь.

— Передайте в штаб корпуса, — сказал генерал.

И офицер написал на белом бланке: «5 час. 10 мин. — 10-я бригада докладывает: атака началась — малоэффективный заградительный огонь противника — сильный пулеметный обстрел».

Офицер наколол второй экземпляр, снятый под копирку, на другой штырь и подал оригинал телефонисту, который в свою очередь прочитал донесение в трубку.

С неуклонной и монотонной медлительностью накапливались белые и розовые телефонограммы. Одна бригада ворвалась в траншеи противника; другая задержалась перед бетонированным гнездом вражеских пулеметов. Генерал усилил ее подразделениями 3-й бригады, затем несколько раз распорядился передать по телефону приказ артиллеристам разрушить эту «коробочку с пилюлями». И все эти приказания записывались на белых и розовых бланках. Офицер, стоявший перед гигантской картой, аккуратно переставлял на ней маленькие кусочки цветного картона. Вся эта методичная суета напомнила Орелю атмосферу крупного банка в разгар биржевых операций.

Около шести часов утра начальник штаба жестом подозвал Ореля, подвел его к карте и, указав расположение огневых позиций французской батареи 155-миллиметровых орудий, попросил сходить к ее командиру и приказать ему во что бы то ни стало разгромить участок железнодорожной насыпи, откуда непрерывно бил пулемет или, возможно, стреляли даже два пулемета. Телефонная связь с батареей оборвалась.

Снаружи все было спокойно. По-прежнему лил дождь. Дорога превратилась в ручей из желтоватой грязи. Громыхание пушек, казалось, удалилось, но это впечатление было обманчиво — в деревне, раскинувшейся перед замком, то и дело вспыхивало зловещее красное зарево разрывов.

Небольшие группы раненых, обмотанных бесформенными повязками, окровавленных и грязных, едва тащились к полевому госпиталю. Орель вошел в еловую рощу. После дорожной грязи пружинистый ковер из мокрых хвойных игл показался ему просто восхитительным покрытием. Выстрелы французской батареи раздавались совсем близко, но Орель все никак не мог ее найти. В штабе ему сказали: «Северо-восточный угол рощи». Но где же, черт возьми, северо-восток? И вдруг среди елок мелькнул синий мундир, и в тот же миг где-то уже совсем рядом выстрелило орудие. Свернув вправо, Орель сделал еще несколько шагов и на опушке разглядел артиллеристов, хорошо замаскированных густым кустарником. Какой-то старшина, сидя верхом на стуле в расстегнутом кителе и в кепи, повернутом козырьком назад, отдавал команды. Орудийный расчет действовал со сноровкой, но неторопливо, как это свойственно хорошим рабочим. Все это походило на какой-то маленький заводик под открытым небом.

— Господин старшина, — сказал кто-то из расчета. — Пришел переводчик.

— Вот как! Тогда мы, может, все-таки узнаем, почему англичане перестали нам отвечать, — сказал старшина.

Орель передал полученное приказание старшине, ибо капитан, командир батареи, ушел на наблюдательный пункт, а лейтенант, командир огневого взвода, отправился искать место обрыва телефонной нитки.

— Договорились, — певучим и низким голосом сказал старшина, уроженец Лотарингии[70]. — Для вашего удовольствия, молодой человек, мы с удовольствием расколошматим эту штуку.

Он позвонил по телефону капитану, затем, попросив показать ему на карте соответствующий участок насыпи, приступил к вычислениям. Орель с минуту постоял около него, счастливый, что нашел этот уголок военных действий, начисто лишенный ложной романтики и где наконец-то можно услышать родную французскую речь.

Затем двинулся обратно к замку. Он пошел через поле, чтобы сократить путь к шоссе, и приблизился к месту битвы. Бригада усиления на ходу перестраивалась в боевые порядки. Орель шел мимо нее в противоположном направлении, нагнал нескольких раненых и дал им по глотку коньяка из фляги. Солдаты, шагавшие в сторону передовой, молча глядели на раненых…

Над колонной просвистел снаряд, и солдатские головы закачались, словно тополя, колеблемые ветром. Снаряд взорвался где-то на пустынном участке поля. Миновав походные порядки бригады, Орель в одиночестве выбрался на шоссе и очутился в гуще нестройно двигавшейся процессии, еще одной группы раненых. Почти у всех был жар. Но их перепачканные, измазанные кровью лица все-таки светились счастьем — ведь для них все уже кончилось. Из последних сил они спешили в тыл, горя желанием поскорее ощутить негу белых простыней и подушек.

Прошла толпа немецких военнопленных, конвоируемых несколькими хайлендерами. Полные страха глаза этих дисциплинированных зверей, казалось, так и ищут каких-то начальников, дабы отдать им честь.

У самого замка Орель встретил двух солдат, несущих офицера на носилках. Офицер был, по-видимому, очень тяжело ранен: над его животом вздулась чудовищных размеров повязка, и кровь, сочившаяся сквозь нее, медленно капала в грязь.

— Да, Орель, это я, — странным голосом проговорил умирающий.

И Орель узнал маленького капитана Уорбартона. Его тонкое мальчишечье лицо было теперь удивительно серьезным.

— На сей раз, месье, — сказал он, — доктору О’Грэйди уже не придется эвакуировать меня в госпиталь герцогини. — Он с трудом дышал. — Я хотел бы, чтобы вы от моего имени простились с полковником… и скажите ему — пусть напишет моим родным, что я не очень сильно страдал… Надеюсь, это вас не затруднит… Thanks very much indeed[71].

He найдясь, что ответить, Орель молча пожал руку этого искалеченного ребенка, который так любил войну… Носильщики не спеша пошли дальше.

В замке он вновь увидел все те же по-прежнему спокойные, но сильно помрачневшие лица. Он доложил начальнику штаба о выполнении приказания, и тот рассеянно поблагодарил его.

— Ну что там? Все в порядке? — очень тихо спросил он телефониста.

— Да… все цели накрыты, — пробормотал телефонист, — но генерал убит… Вздумал проверить лично, почему вторая бригада не продвигается вперед… Взрывом снаряда его прямо сразу зарыло в землю… Вместе с майором Холлом…

Орель представил себе седые волосы генерала, аккуратно расчесанные на пробор, его тонкое лицо, золото и пурпур обшлагов — и все это вымазано мерзостной грязью сражения. Еще два часа назад, подумал он, столько непринужденного достоинства, такая вежливая властность, а завтра — человечья падаль, гниющий труп, который солдаты, сами того не зная, будут топтать ногами… Но вокруг него уже шли беспокойные разговоры о преемнике генерала.

Вечером Орель направился в сторону передовой с полком шотландских стрелков, шедших на смену его части. Первым из встреченных друзей был доктор, работавший в укрытии.

— По-моему, наш полк не ударил лицом в грязь… — сказал доктор. — Правда, я еще не видел полковника, но все в один голос твердят, что он снова показал образец отваги и присутствия духа… Кажется, мессиу, мы поставили рекорд по числу немцев, убитых одним солдатом… Так, рядовой Кэмбл проткнул штыком аж двадцать четыре боша… Совсем недурно, не правда ли?

— Конечно, недурно, — ответил Орель, — но ведь это ужасно!.. Скажите, доктор, не вам ли пришлось обработать Уорбартона? Я встретил его на дороге. Он был совсем плох.

— Он обречен, — сказал доктор, — а его друг Джиббонс тоже умер здесь… В три часа пополудни. Ампутация обеих ног.

— О Господи! Значит, и Джиббонс тоже… Бедный Джиббонс! Вы помните, доктор, как он нам рассказывал про свою маленькую, пухленькую женушку? Сейчас она, вероятно, играет с сестрами в теннис в каком-нибудь прекрасном английском саду… А окровавленные конечности ее супруга завернуты вот в это одеяло… Просто ужасно, доктор.

— Подумаешь! — буркнул доктор и подошел к умывальнику смыть кровь с рук. — Через три месяца вы увидите ее портрет в очередном номере «Тэтлера»[72]: «Красавица вдова капитана Джиббонса, М.-К., которая вскоре сочетается браком с…»

XVI

ПЕСНЯ ГРАФА ДЕ ДОРСЕ

(1665)

В этот миг, о нежнейшее в мире созданье,

Юный щеголь — весь в пудре, шелку, серебре,

Может быть, вам поет, рядом сев на диване,

Ваш любимый мотив о весенней поре:

Фа… До… Соль… Ре…

Он волнистые волосы гладит манерно,

Он изысканное источает амбре,

И кокетливо, сладко взирает, наверно,

Вам в лицо, приглашая к любовной игре.

Фа… До… Соль… Ре…

А меж тем все сильней нас качает волнами,

На разбитом почти мы плывем корабле,

И неистовый ветер, бушуя над нами,

«Miserere»[73] поет нам и гонит к скале…

Фа… До… Соль… Ре…

Тщетно молим судьбу, час нагрянул жестокий:

В море сгинем, увы, в роковой глубине,

И, отчаясь, вцепясь в наши утлые койки,

Мы пытаемся петь о надежде, весне…

Фа… До… Соль… Ре…

Оттого, что меня вы забыли так рано,

Рухну в царство теней я, исчезну на дне…

И звучит в нашем сердце, где язвы и раны,

Самый горький псалом, как на смертном одре:

Фа… До… Соль… Ре…

Как? Ужели столь мелки душою вы были

И любви так немного отмерили мне?

И ужель вы так скоро ту песнь позабыли,

Что казалась нам лучшей на бренной земле?

Фа… До… Соль… Ре…

О, как римлянки свято в разлуке хранили

Тот огонь, что горел в очаге на дворе,—

Шерсть прядя, они гимны богам возносили,

Непостижным, царившим на светлой горе.

Фа… До… Соль… Ре…

Что ж мешает и вам стать такою отныне?

О, забудьте о всей показной мишуре,—

Свет любви нашей вечной да будет святыней

В вашем сердце — на дивном его алтаре!..

Фа… До… Соль… Ре…

Если ж сделают вас эти льстивые франты

Своевольной, как волны в их бурной игре,—

Берегитесь! Не то вместо сладких анданте

«Dies irae»[74] для вас прогремит на заре!..

Фа… До… Соль… Ре…

XVII

Хайлендеров сменили и отвели на шесть суток в тыл, недалеко от Д… Свой палаточный лагерь они разбили прямо посреди грязного поля. Доктор О’Грэйди и переводчик Орель, делившие одну палатку, в первый же вечер отправились поужинать в трактир «Три друга».

Когда они возвращались к себе, темно-синий бархат неба уже был усеян звездами. Мягкий свет луны обволакивал бледные звезды, ложился на луговую траву. Несколько палаток, в каждой из которых горела свеча, казались большими белыми лампионами. Порывы ветра колыхали пламя костров. Вокруг них, поругиваясь и распевая песни, сидели солдаты.

— Война просто издевается над временем! — заявил доктор. — Она вечна и неизменна. Ведь такой вот бивак вполне мог бы быть и лагерем легионеров Юлия Цезаря. Рассевшись у костров, «томми» беседуют о своих женах и грозящих опасностях, о своей обуви или о своих лошадях точно так же, как, скажем, воины Фабия или старые вояки великой наполеоновской армии. И, как встарь, по ту сторону холма около колесниц отдыхают германские варвары, а их выпряженные кони щиплют траву.

Бургундское, выпитое доктором в трактире «Три друга», ударило ему в голову. У входа в палатку он перевел дух и, стоя по щиколотку в грязи, вдохновенно продолжал:

— Этой палатке шесть тысяч лет. Точно такими же были палатки воинственных бедуинов, основавших Вавилонскую и Карфагенскую империи. Беспокойство, владевшее древними кочевыми народами, каждый год пробуждало в них ностальгию по пустыне, гнало из городских стен, заставляло совершать весьма прибыльные набеги на соседей. И — поверьте, Орель, — та же сила, которая в каждое предвоенное лето покрывала палатками пустынные пляжи Европы, и то же смутное воспоминание о давних разбойных набегах предков первого августа четырнадцатого года[75] — а месяц август, Орель, это ведь время отпусков, время кочевий — побудили самых молодых из варваров натравить своего императора на целый мир. То есть мы имеем дело с древнейшей комедией, разыгрываемой через каждые две тысячи лет. Однако публика, похоже, все еще проявляет к ней известный интерес. И знаете почему? Потому что эта публика непрерывно обновляется.

— Сегодня вы во власти пессимизма, — сказал Орель, которого неожиданное тепло керосиновой печурки настроило на благодушный лад.

— Что вы называете пессимизмом? — спросил доктор, с трудом стаскивая с себя задубевшие сапоги. — По-моему, люди навсегда останутся рабами страстей и, в зависимости от достижений современной им науки, через нерегулярные промежутки времени будут обрушивать друг на друга весьма тщательно отобранные средства для взаимного раздробления костей. По-моему, один из полов всегда будет стремиться нравиться другому полу, и это элементарное желание вечно будет порождать потребность побеждать соперников. С этой целью соловьи, стрекозы, певицы и государственные мужи будут вовсю использовать свои глотки; павлины, негры и солдаты — пестрые и блестящие украшения; крысы, олени, черепахи и короли без устали будут устраивать яркие зрелищные поединки. И все это никакой не пессимизм, а просто естественная история!

Рассуждая таким образом, доктор втиснулся в свой спальный мешок и взял небольшой томик с ящика из-под галет, служившего ему походной библиотекой.

— Вот, Орель, послушайте-ка, что я вам прочту и угадайте, кто это изрек:

«Мои сожаления по поводу войны не кончились, и я, пожалуй, готов воздать должное вашему непобедимому генералу, но при условии завершения борьбы на почетных условиях. Блестящие успехи, столь радостные для вас, конечно, радуют и меня, ибо если мы мудро воспользуемся своей удачей, то эти победы обеспечат нам выгодный мир. Но если мы упустим момент, когда можем казаться стороной, предлагающей мир, а не принимающей его, то я сильно опасаюсь, как бы эта ослепительная вспышка не рассеялась в виде дыма. А уж коли судьба уготовила нам невзгоды, то я просто содрогаюсь при одной мысли о мире, который навяжет побежденным враг, имевший смелость отказать в нем победителям».

— Не знаю, чьи это слова, — зевнув, сказал Орель. — Может, они принадлежат Максимилиану Хардену[76]?

— Нет! Это сказал сенатор Ганнон[77] в сенате Карфагена, — торжествуя, возвестил доктор. — А через две тысячи триста лет какой-нибудь негритянский врач, которому во время какой-нибудь Великой африканской войны попадется на глаза одна из речей Ллойд-Джорджа, скажет: «Эти старинные тексты порой весьма любопытны своей актуальностью». Вся ваша грандиозная европейская война, Орель, не более существенна, чем, скажем, сражение между двумя муравейниками где-нибудь в углу моего сада в Ирландии.

— Для нас она куда важнее, — ответил Орель, — и мне кажется, что вызываемые ею чувства отнюдь не животного свойства. По-вашему, муравьи — патриоты? Так что ли?

— Безусловно! — ответил доктор. — Муравьи должны быть пламенными патриотами. Их воинственные породы щедро поддерживаются несчетной массой слуг. Каждый год их армии отправляются в поход — воровать яйца более слабых видов. Из этих яичек выводятся рабочие муравьи, своего рода рабы, рожденные в чуждой им среде. Таким образом, военная буржуазия избавлена от трудовой кабалы. Эти воины даже не умеют есть. Если их запереть, оставив им, например, мед, то при отсутствии служанок-кормилиц они погибают от голода. Вот это и называется всеобщей гражданской мобилизацией. И если, Орель, эта война затянется надолго, то в один прекрасный день вы увидите, как от человечества отделится новая его разновидность: мужчины-солдаты. Они будут появляться на свет в касках и в броне, пуленепробиваемые и снабженные естественным оружием. Суфражистки станут бесполыми работницами, кормящими этих воинов, тогда как несколько проституированных королев будут в особых учреждениях рожать, я бы сказал, общенациональных детей…

Так рассуждал доктор в благостной тишине лагеря и в серебристом сиянии луны, а заснувший Орель видел под сомкнутыми веками шествие каких-то чудовищных муравьев цвета хаки, которыми командовал маленький доктор.

XVIII

Ординарцы подали ром, сахар и кипяток. Преподобный Макайвор принялся раскладывать пасьянс. Полковник поставил пластинку вальс «Судьба». А доктор О’Грэйди — в мирное время бывший врач-психиатр — заговорил о сумасшедших.

— Мне довелось лечить одного богатого американца, — сказал он, — которому мерещилось, будто его преследует «банда ядовитых газов». Чтобы спасти свою жизнь, он заказал себе особую кровать, обнесенную решеткой из струганных досок. В этом надежном укрытии, одетый в одно лишь красное купальное трико, он и проводил свои дни, работая над трактатом о жизни и трудах Адама объемом в двадцать тысяч глав. Его комната была заперта тройной дверью, на которой, по его указанию, выгравировали надпись: «Носителей газа предупреждают, что внутри расставлены волчьи капканы». Каждое утро он вызывал меня и, едва я переступал порог, говорил: «Никогда еще я не видел столь же глупых, столь же злокозненных, столь же дурно пахнущих и столь же туманных созданий, как английские врачи…»

— Никогда еще я не встречал, — с удовлетворением повторил падре, — столь же глупых, злокозненных и туманных созданий, как английские врачи…

— После чего, — продолжал доктор, — он поворачивался ко мне спиной и, словно влитый в свой красный купальник, приступал к написанию двадцатитысячной главы исследования о деятельности Адама.

— Возьмите, месье, — прервал доктора полковник, который вновь занялся рассмотрением документов из штаба бригады. — Тут есть работа для вас.

И он протянул Орелю пухлую пачку бумаг, испещренную разноцветными печатями.

Дело начиналось так:

«Начальник вокзала Б., технический комиссар, г-ну военному комиссару вокзала Б…

Честь имею довести до вашего сведения, что мадемуазель Энингхем, сторож шлагбаума в Ондезееле, жалуется по поводу следующих фактов: английские солдаты, размещенные вдоль железнодорожной линии, завели привычку ежеутренне совершать омовения прямо под открытым небом, что представляется шокирующим зрелищем для упомянутой мадемуазель, вынужденной в силу особенностей своей службы наблюдать все это. Буду вам признателен, если вы соблаговолите возможно скорее распорядиться положить конец этому достойному сожаления положению вещей.

Подпись (Печать)».

«Военный комиссар вокзала Б… г-ну комиссару-диспетчеру В… Передано для принятия любых полезных мер.

Подпись (Печать)».

«Комиссар-диспетчер В… Д. А. Д. Р. Т.[78]

Буду вам признателен, если вы соблаговолите приказать обнести лагерь, о котором идет речь, ограждением такой плотности, чтобы видимость на расстоянии 50 метров практически можно было считать равной нулю».

— А вот это, — сказал Орель, — несомненно, писал политехник.

Падре спросил, что значит «политехник».

— Политехник — это человек, который верит, будто все сущее, живое или неодушевленное, можно точно определить и подвергнуть алгебраическому подсчету. Выпускник Политехнического училища[79] готов свести в единое уравнение, скажем, победу, бурю и любовь. Помню одного такого типа, который, командуя крепостью и обязанный составлять приказания на случай воздушного нападения, начал так: «Считается, что крепость X. атакована воздушным объектом, если точка пересечения земли с перпендикуляром, опущенным через этот объект, находится внутри периметра обороны».

— Только не смейте говорить плохо о Политехническом училище, Орель, — сказал доктор. — Это самое оригинальное и наилучшее из всех ваших учебных заведений. В нем так хорошо сохраняется дух личной культуры самого Наполеона, что Франция, к удивлению некоторых правительств, в состоянии ежегодно выпускать целых двести, так сказать, преемников Бонапарта.

— Продолжайте переводить, месье, — сказал полковник.

«Д. А. Д. Р. Т. комиссару-диспетчеру.

Это меня не касается — речь идет о дивизии на отдыхе. Вашу рекламацию надлежит направить в А. О. при посредничестве французской миссии.

Подпись (Печать)».

«Комиссар-координатор — командованию штаба тыла.

Честь имею препроводить вам для принятия любых полезных мер досье, касающееся жалобы мадемуазель Энингхем из Ондезееле».

Казалось, этому не будет конца: из штаба тыла — французской военной миссии; из французской военной миссии — генерал-адъютанту; из армии — в корпус; из дивизии — в бригаду; из бригады — полковнику, командиру хайлендеров… И все это подписывалось видными людьми: полковником, начальником штаба дивизии (за командира дивизии), бригадным генералом, генерал-майором… Так что крайне чувствительное целомудрие мадемуазель Энингхем из Ондезееле, зафиксированное на бумаге, в своем долгом кочевье по военным инстанциям словно обросло пурпуром, золотом и славой.

— Вот уж действительно неприятная история, — с предельной серьезностью заявил полковник Брэмбл. — Паркер, будьте хорошим человеком: ответьте ей. Согласны?

Майор поработал несколько минут и затем огласил текст:

«Поскольку этот полк покинул место своей дислокации в Ондезееле два с половиной месяца назад, то, к сожалению, теперь уже невозможно принять меры, требуемые в этом отношении. Кроме того, учитывая высокую стоимость решетчатого ограждения достаточной высоты, позволю себе заметить, что союзническим правительствам выгоднее заменить сторожиху шлагбаума в Ондезееле каким-нибудь лицом почтенного возраста и со зрелым жизненным опытом, каковому лицу вышеописанное зрелище, вероятно, покажется безобидным или, быть может, даже приятным».

— Нет, Паркер, нет! — отрезал полковник. — Этого я не подпишу. Дайте-ка мне лист бумаги, я сам отвечу.

И он написал всего-навсего следующее:

«Принял к сведению, досье возвращаю.

Подпись: БРЭМБЛ, полковник».

— А ведь вы мудрец, сэр, — восхищенно сказал Паркер.

— Просто я знаю правила игры, — ответил полковник. — А играю я вот уже тридцать лет.

— Однажды, — сказал доктор, — случилось так, что два офицера в один и тот же день потеряли по одному предмету, принадлежащему правительству его величества. Первый офицер куда-то подевал ведро из-под угля, у второго исчез грузовой автомобиль. Между тем, как вам известно, Орель, в нашей армии офицер обязан покрыть из собственного кармана стоимость любого имущества, которое пропало по его небрежности. Поэтому каждый из обоих офицеров получил от военного министерства по письму. В одном адресат извещался о необходимости уплатить сумму в три шиллинга. А получатель другого письма узнал, что из его оклада будет удержана одна тысяча фунтов стерлингов. Первый офицер решил защищаться: он заявил, что никогда никакого угольного ведра не имел и готов это доказать. В результате ему не присвоили очередной воинский чин в положенный срок и вдобавок заставили внести в казну три шиллинга. А второй, видимо, зная пути Господни, написал на полученном распоряжении: «Принято к сведению и возвращено». И он действительно вернул бумагу в военное министерство. Там, в соответствии с неписаным стародавним и мудрым правилом, какой-то писарь затерял папку с этим документом, и наш славный воин больше никогда и ничего об этой чепухе не слышал.

— Ваша история, доктор, сама по себе неплоха, — сказал майор Паркер, — но, уж если говорить о пропаже предметов, принадлежащих правительству, то тут есть метод понадежнее вашего, а именно метод полковника Боултона. Он был начальником оружейного склада, где в числе прочего хранились пятьдесят пулеметов. В один прекрасный день он обнаруживает, что на складе в наличии только сорок девять штук. Никакие поиски и расследования, никакие взыскания, налагаемые на каптенармусов, не помогают — пулемет как в воду канул.

Но старая лиса Боултон никогда в жизни не признавал собственных ошибок. Составляя очередной месячный отчет, он написал, что-де, мол, тренога одного из пулеметов сломалась. В ответ на это ему без всяких комментариев выслали новую треногу для замены. Еще через месяц он под каким-то предлогом доложил начальству о выходе из строя прицельного устройства; в следующий месяц затребовал три гайки, затем откатную плиту и, таким образом, за два года полностью «уничтожил» целый пулемет. Но, с другой стороны, служба снабжения, высылая ему деталь за деталью, полностью восстановила это оружие, не усматривая ничего подозрительного в последовательной замене разрозненных частей.

Наконец, вполне удовлетворенный полковник Боултон решил устроить смотр всем своим пулеметам и — представьте себе! — насчитал уже не пятьдесят, а пятьдесят одну штуку: покуда он терпеливо восстанавливал якобы утерянный пулемет, какой-то идиот из его подчиненных нашел его где-то в дальнем закоулке склада. После чего Боултону еще около двух лет пришлось сотворять в своих хитроумных отчетах часть за частью новый пулемет, возникший, так сказать, из ничего…

— Месье, а вы помните девушку, сторожившую шлагбаум в Ондезееле? — спросил полковник. — Я бы о ней такого не подумал.

— И я бы не подумал, — ответил Орель. — Она очень хорошенькая!

— Но, месье, помилуйте! — с шутливой укоризной сказал падре.

XIX

— Доктор, — сказал падре, — дайте мне сигару.

— Разве вам неизвестно, падре, что молодые работницы табачной фабрики в Гаване свертывают эти сигары на собственных голых ляжках? — предостерег доктор священника.

— О’Грэйди, — вмешался полковник, — ваше замечание нахожу неуместным.

— И все же дайте мне сигару, — повторил падре. — Чтобы придумать текст проповеди, мне необходимо покурить. Интендант взял с меня слово, что я посещу ездовых в тылу. Но пока я еще не знаю, что мне им сказать.

— Не затрудняйтесь, падре, я вам дам самый подходящий текст. Дайте-ка мне на минутку вашу Библию… Ага! Вот, слушайте… «Но Давид сказал: «Не так, братья моя, должны вы распорядиться этой добычей, ибо тот, кто остается в обозе, должен получить такую же долю, сколь и тот, кто идет в бой, и будут делить они поровну».

— Превосходно! — воскликнул падре. — Но скажите мне, О’Грэйди, откуда такой неверующий человек, как вы, так хорошо знает Священное писание?

— Будучи врачом-психиатром, я глубоко изучил его, — сказал доктор. — Меня заинтересовала неврастения Саула. Все пережитые им кризисы отлично описаны. Я также диагностировал безумие Навуходоносора. Это два совершенно разных человеческих типа. Саул апатичен, а Навуходоносор легко возбудим.

— Пожалуйста, оставьте Навуходоносора в покое, — взмолился полковник.

— Я очень боюсь врачей-психиатров, — сказал майор Паркер. — Послушать их — так выходит, что все мы возбудимы, депрессивны, апатичны — в общем, сумасшедшие.

— А кого вы считаете сумасшедшим? — спросил доктор. — Утверждаю с полной уверенностью, что обнаружу у вас, у полковника, у Ореля решительно все признаки, которые я наблюдаю у обитателей сумасшедших домов.

— Хоу! — удивился полковник, явно шокированный.

— Говорю это вполне серьезно, сэр. Между Орелем, который, читая Толстого, забывает про войну, и кем-то из моих старых друзей, кто мнит себя Наполеоном или Магометом, существует различие только в степени выраженности признака, но не в его природе. Орель питается романами из-за болезненной потребности жить жизнью другого человека. А мои пациенты свою жалкую участь мысленно подменяют судьбой какого-нибудь великого человека, чью историю они где-то прочитали и кому завидуют… О, я заранее предвижу ваши возражения, Орель. Что, мол, когда вы со всей живостью своего воображения грезите о любовных чувствах князя Болконского, то вы все-таки помните, что вы — переводчик Орель, прикомандированный к полку шотландских хайлендеров, в то время как женщина, возомнившая себя королевой Елизаветой, когда она моет пол в моем кабинете, не сознает, что в действительности она просто какая-нибудь миссис Джонс — поденщица из Хаммерсмита или другой провинциальной дыры. Однако бессвязность мыслей нельзя считать исключительной монополией сумасшедших: все главные идеи здорового человека суть иррациональные конструкции, которые худо ли, хорошо ли, но помогают объяснить его потаенные чувства.

— Паркер, — сказал полковник, — вы не знаете, как можно заставить нашего доктора замолчать?

— Знаю, сэр: при помощи ручной гранаты номер пять, — сказал майор.

Но доктор невозмутимо продолжал:

— Помню среди прочих моих пациентов одного помещика. В течение первой половины своей жизни он был образцом набожности. И вдруг стал атеистом, причем обосновывал это самыми убедительными дедуктивными доводами и с большой эрудированностью комментировал библейские тексты. Однако единственной и истинной причиной его внезапного преображения было бегство жены с каким-то сельским священником… Простите, падре! Надеюсь, вы не рассердились на меня?

— Мне рассердиться на вас?!.. Да я уже давным-давно вообще вас не слушаю, — сказал падре, успевший разложить пасьянс.

— И точно так же, — продолжал доктор, обращаясь к покорно слушавшему его Орелю, — человек, чересчур тонкий для общественного класса, в чьей среде он по воле случая появился на свет Божий, поначалу просто завистлив и несчастлив. Движимый этими чувствами, он со временем начинает злобно критиковать пороки общества, видя именно в них причину своих невзгод и озлобленности. Ницше был гениален, ибо страдал манией преследования. Карл Маркс также был опасным в этом плане. Но лишь тогда, когда чувства недовольства разделяются уже целым классом или целой нацией, страстный теоретик становится пророком или героем. Но если этот же человек заявит, что он предпочел бы родиться императором, то его посадят за решетку.

— Отсюда мораль: сажайте за решетку всех теоретиков, — сказал майор.

— А заодно и нашего доктора, — добавил полковник.

— Нет, не всех, — возразил доктор. — В этом смысле давайте следовать примеру наших древних предков. Все примитивные народы считали, что, если человек сошел с ума, значит, в него вселился демон. Когда бессвязные речи сумасшедшего более или менее совпадают с моральными предрассудками данной эпохи, то этот демон хорош, а одержимый им человек — святой. В противном же случае демон плох, а человека надлежит прикончить. В зависимости от места, времени и уровня медицины предсказательницу либо превозносят как жрицу, либо окатывают ведром холодной воды как истеричку. Несчетному количеству буйно помешанных удалось избежать палаты для умалишенных только благодаря войнам, на фоне которых именно их безумие делало из них в глазах людей героев. И во всех парламентах мира есть по крайней мере пять или шесть явно сумасшедших депутатов, причем как раз это безумие заставляет их сограждан восхищаться ими.

— Лучше скажите, пятьсот или шестьсот, — поправил его майор Паркер, — и это будут первые разумные слова из всего, что вы наговорили в этот вечер.

— Верно, — сказал доктор, — ибо в этом пункте мое безумие согласуется с вашим.

— Доктор, — сказал полковник, — ведь вы владеете искусством гипноза, не так ли? Мне хотелось бы, чтобы вы хоть немного успокоили вашего сержанта-санитара. У него так расшатаны нервы, что едва я заговариваю с ним, как он тут же начинает дрожать и немеет. Честное слово, мне кажется, я его чем-то терроризирую. Поэтому будьте хорошим человеком и подумайте, чем бы вы могли ему помочь.

Наутро доктор О’Грэйди вызвал к себе в палатку сержанта Фрешуотера и завел с ним дружеский разговор.

Фрешуотер, тощий альбинос с тяжелым и глуповатым взглядом, признался, что при приближении полковника на него находит столбняк.

— Ладно, друг мой, — сказал доктор, — от этого мы вас вылечим в пять минут… Присядьте вот туда.

Он сделал несколько характерных движений руками, как бы создавая атмосферу, благоприятную для гипноза. Затем проговорил:

— Вы больше не боитесь полковника… Вы знаете, что он такой же человек, как вы и я… Вам даже кажется забавным разговаривать с ним… Когда он вас расспрашивает, вы в упор разглядываете его лицо… Его усы с левой стороны всегда подстрижены чуть покороче, чем с правой…

В течение добрых пятнадцати минут доктор продолжал расписывать грубые черты и разные причуды, привычки полковника, после чего отправил сержанта восвояси, предварительно заявив ему, что он исцелен и сможет убедиться в этом при первой же встрече со своим начальником.

Несколько часов спустя полковник Брэмбл, следуя по узкому дощатому настилу, переброшенному через поле в офицерскую столовую, на ленч, встретил сержанта-санитара. Фрешуотер посторонился, отдал честь и тихонько засмеялся.

— Что это вас разбирает, сержант? — удивленно спросил полковник.

— О, сэр! — ответил Фрешуотер и громко расхохотался. — Ну я прямо не могу не смеяться, глядя на вас: до чего же у вас смешная голова!

Полковник несколькими хорошо подобранными словами в пух и прах разбил все ученые доводы доктора. Потом, придя в столовую и усевшись перед тарелкой с консервированным омаром, весьма комплиментарно отозвался о чудодейственных лечебных методах О’Грэйди.

— Я никогда не видел, — вдруг вспомнил падре, — столь же глупых, столь же зловредных, столь же дурно пахнущих и столь же туманных созданий, как английские врачи.

— Вся медицина, — сказал майор Паркер, — довольно старая комедия, но почему-то она никому не надоедает… Доктор, будьте раз в жизни откровенны: разве вы знаете хоть чуточку больше, чем мы, про болезни и их лечение?

— Так его, так его! Хоть слегка ударьте по его религии. На мою он нападает достаточно часто, — сказал падре.

— Когда я был в Индии, — сказал полковник, — один старый армейский лекарь указал мне средство от всех болезней, и оно действительно всегда помогало мне: при учащенном сердцебиении — большой стакан виски; при бессоннице — три или четыре бокала портвейна после обеда; при несварении желудка — по бутылке сухого шампанского при каждой трапезе. А если самочувствие хорошее — просто виски с содовой.

— Это замечательно, сэр, — сказал Орель. — До войны я пил чистую воду и вечно хворал. Но с тех пор, как я с вами и приспособился к виски, я чувствую себя значительно лучше.

— А как же иначе! — сказал полковник. — Был у меня друг, майор по фамилии Фэзерстоунхау. Так у него годам этак к сорока вдруг начались обмороки. Он обратился к врачу, и тот заявил ему, что это от употребления виски, и посоветовал некоторое время попытаться пить только молоко… И что бы вы подумали — через десять дней майор умер…

— Чего и следовало ожидать, — сказал падре.

— Но ведь врач объяснил ему… — начал было доктор.

— Счастливы те, кто не ищут никаких объяснений, — перебил его падре. — Они никогда и ни в чем не разочаровываются.

— Что! И вы тоже так рассуждаете? — притворно возмутился доктор. — Будьте осторожнее: если своими недружелюбными речами вы лишите врачей клиентуры, то я создам общество по экспорту в колонии механических идолов и противней для поджаривания миссионеров.

— Вот это великолепная идея! — сказал падре. — Придется действовать поактивнее.

XX

Назначенная в резерв дивизии, бригада получила приказ расквартироваться в X… И так же как дантист с первого взгляда определяет распространение кариеса, так и офицеры полка «Леннокс», эксперты по части артиллерийского обстрела, наметанным глазом профессионалов сразу оценили состояние этой деревни. Вокруг замка и церкви все словно прогнило: разрушенные дома, выщербленные мостовые, поломанные деревья. Другим центром заражения оказалась ткацкая фабрика. Остальные строения сохранились более или менее нетронутыми, слегка поцарапанные, они все же могли служить жильем.

В дом, отведенный полковнику Брэмблу под офицерскую столовую, уже угодил один снаряд. Он взорвался в саду, у самой стены. Оконные стекла повылетели, стена покрылась бороздками от осколков. Хозяйка дома, маленькая и очень опрятная старушка, всячески старалась скрыть эти изъяны, обесценивающие ее домовладение.

— Ах, вы про снаряд, господин офицер! — сказала она. — Так это же был совсем маленький снарядик. Я положила его донышко на камин. Право же, не Бог весть что, посмотрите сами… Конечно, из-за таких взрывов повсюду грязь, но и это не так уж страшно.

Полковник спросил ее, сколько оконных стекол разбито.

— Что-то мне этот дом не нравится, — сказал падре, когда все уселись за обеденным столом.

— Жизнь солдата, — сказал полковник, — суровая жизнь, и порой она сопряжена с настоящими опасностями.

— Не удивляйтесь, падре, — сказал доктор. — Снаряды падают словно капли воды. И если дождь льет без конца, то постепенно все мостовые будут размыты.

— Нам всегда везло: в наши столовые прямых попаданий не было, — сказал майор Паркер.

— Это ничего не значит, — возразил доктор.

— Сразу видно, что вы не игрок, — сказал Орель.

— Сразу видно, что вы не математик, — сказал доктор.

Падре запротестовал:

— То есть почему же это ничего не значит? А помните несчастного Тэйлора, убитого снарядом на вокзале Поперенга в ту самую минуту, когда он впервые прибыл на фронт? Что же еще называется невезением?

— Да, падре, это, конечно, невезение, но не большее, чем если бы, скажем, какого-нибудь старослужащего вроде меня вдруг разорвало на куски гранатой. Вас изумляет гибель Тэйлора в самую первую минуту? Но, поверьте, вы бы удивились не меньше, если бы, например, при тираже лотереи, в которой разыгрывается миллион билетов, главный выигрыш выпал на билет номер один, хотя он имел ровно столько же шансов, как, скажем, номер триста двадцать семь тысяч шестьсот сорок пять. Ведь на этой войне кто-то обязательно будет убит последним из всех. Однако его родные наверняка не сочтут это естественным.

— Вы просто фанатик, О’Грэйди! — сказал Паркер. — Вам хочется, чтобы все на свете можно было объяснить. Но в небесах и на земле есть много такого, о чем ваша философия и не подозревает. Лично я, исходя из собственных наблюдений, верю в чередование периодов удач и неудач. Верю в предчувствия, ибо испытывал их и они подтверждались последующими событиями. После окончания войны в Трансваале я подлежал отправке на родину и получил приказ погрузиться на транспортное судно… Well, за два дня до отплытия меня внезапно и властно охватило упорное нежелание подняться на борт этого корабля. Я сказался больным и еще пятнадцать суток провел в ожидании. И вот, представьте себе, корабль, на который я так и не сел, затонул! Со всеми людьми и грузом, причем никто никогда не узнал, где и как это случилось. Следовательно? Почему, например, вы, доктор, уверены, что аспирин снимет вашу мигрень? Потому что он уже не раз помогал вам избавиться от нее.

— Майор прав, — заметил Орель. — Сказать, что вы не верите в невезение какого-то человека, ибо при вскрытии его трупа оно не было обнаружено, все равно что сказать: «Настройщик разобрал пианино и ничего в нем не нашел, значит, Моцарт не отличался остроумием».

Полковой квартирмейстер, который в этот вечер ужинал с ними, решил внести свою лепту в разговор:

— Есть необъяснимые вещи, доктор. Например, я наношу вам удар кулаком в лицо. Вы закрываете глаза. Почему?

Все удивленно умолкли.

— Другой пример, — наконец вымолвил падре. — Почему, когда разговор внезапно обрывается, то это происходит за двадцать минут до полного часа или через двадцать минут после него?

— Но ведь это неверно, — сказал доктор.

Орель, взглянув на свои часы, заметил:

— Во всяком случае, на сей раз это именно так.

— Такое может случиться один раз, два раза, — раздраженно ответил доктор, — но так не может быть всегда.

— Хорошо, доктор! Прекрасно, доктор! — сказал падре. — Проверьте это в течение нескольких дней, а потом сообщите мне результаты.

— Мои солдаты, — сказал полковник, — говорят, что, как показывает опыт, если снаряд попадает в укрытие, где находятся пулеметчики и простые пехотинцы, то пулеметчики гибнут, а пехотинцы остаются целыми и невредимыми. Почему?

— Но это же опять-таки неверно, сэр?

— Или почему следует избегать прикуривать третьему от одной спички?

— Да будет вам, сэр, ведь это не имеет никакого значения!

— Нет уж, позвольте, доктор, так говорить не надо! — сказал полковник. — Вот я, например, совсем не суеверен, но ни за что на свете не прикурю третьим.

— Почему в Монте-Карло люди, одетые в зеленое, всегда проигрывают в рулетку? — спросил Орель.

— Но это же неправда! — раздраженно взвыл доктор.

— Спорить так, как вы, слишком уж просто, — сказал Паркер. — Все, что противоречит вашим тезисам, неправильно.

— Нет на свете созданий более зловредных и более туманных, нежели английские врачи, — сказал падре.

— Мессиу, — сказал полковник, — а во французской армии пулеметчикам тоже так везет?

— Я это часто наблюдал, — сказал Орель, очень любивший полковника Брэмбла.

Последний торжествующе оглядел всех и попытался положить конец этой порядком надоевшей ему дискуссии:

— Я ужасно огорчен: сегодня не могу крутить для вас граммофон. У меня кончились иголки.

— Действительно, очень жаль, — сказал падре.

Задрожали стекла — где-то совсем рядом с домом выстрелило крупнокалиберное орудие. Орель подошел к окну и поверх черного силуэта фермы, выделявшегося на фоне оранжевого закатного неба, увидел медленно рассеивающийся желтоватый дым.

— Ну вот, — сказал падре, — наш старик генерал опять решил проучить бошей. Что-то не нравится мне наш домишко.

— Придется смириться, падре. Другого нам квартирмейстер не даст, — сказал Паркер. — Он всегда поставит на своем.

— Да, — заметил полковник. — He is a very nice boy too[80]. Один из сыновей лорда Бэмфорда.

— Его отец, старый лорд, в свое время был отличным кавалеристом, — сказал Паркер.

— Его сестра, — добавил полковник, — вышла замуж за кузена Грэма, который в начале войны был майором в нашем первом батальоне. Теперь он бригадный генерал.

Орель, предвидя, что этот волнующий сюжет грозит обрасти множеством подробностей и затянуться до бесконечности, попытался накропать несколько стишков, не переставая размышлять о роли случая и везения.

Ты сам сказал, о мудрый наш Паскаль,

Что если б гордый нос у Клеопатры

Чуть покороче был, — тогда, наверно,

Не докатились бы до жизни мы такой!..

Новая, оглушительная детонация заставила его позабыть какую-то хитроумную рифму, которую он уже было приготовил. Обескураженный, он принялся слагать новые вирши, уже в другом стиле:

Не думайте, будто я слишком морализирую,—

Свою болтовню выдаю за необычайность:

Просто сегодня мы сидим и анализируем

Вопрос о том, что есть в жизни случайность…

Еще один, совсем близкий разрыв, и полковник быстро встал на ноги.

— Они снова начали обстреливать замок, — сказал он. — Пойду погляжу, куда попал снаряд.

Майор Паркер и доктор последовали за ним, но Орель, все еще занятый стихоплетством, остался в доме вместе с падре, который в этот вечер уже в четырнадцатый раз раскладывал свой пасьянс.

Три офицера прошли около сотни метров, когда за ними опять раздался взрыв.

— Этот ударил недалеко от нашей столовой, — сказал доктор. — Пойду скажу хозяйке — пусть спустится в погреб.

Вернувшись к дому, он обнаружил совсем свежую воронку в нескольких шагах от входа. Дом не пострадал. В окно с выбитым стеклом он увидел падре и крикнул ему:

— В этот раз, падре, пролетел совсем впритык! Вы в порядке? А где Орель?

Но преподобный отец Макайвор не пошевельнулся. Положив голову на руки, скрещенные над тремя беспорядочно разбросанными картами, он, казалось, каким-то мутным взглядом уставился на доктора, который стремительно вбежал в дом и дотронулся до его плеча.

Падре был мертв. Осколок снаряда пробил ему висок. По щеке медленно стекала тонкая струйка крови. Окровавленный Орель неподвижно лежал на полу, но, наклонившись к нему, доктор сразу установил, что он дышит. Когда доктор расстегивал френч и рубашку Ореля, полковник и Паркер размеренным шагом подошли к дому и как вкопанные замерли в дверях.

— Падре убит, сэр, — бесцветным голосом проговорил доктор. — Ореля тоже задело, но не думаю, что это очень серьезно… Нет… В плечо… Довольно легкое касательное ранение.

— Хоу! — протяжно выдохнул полковник с какой-то особенной симпатией и сочувствием.

Паркер помог О’Грэйди уложить француза на стол; листок исписанной бумаги привлек внимание полковника. Он поднял его и не без труда прочитал:

Почему прикрываешь ты мне глаза,

Когда целуешь в губы меня?

— What is it all about?[81] — спросил он.

— Это адресовано Орелю, — сказал доктор.

Полковник бережно сложил бумажку и сунул ее в карман молодого француза. Потом, когда доктор наложил повязку и распорядился вызвать санитарную машину, они уложили падре на убогую кровать хозяйки дома. Все обнажили головы и долго простояли в полном безмолвии, созерцая лицо этого старого мужчины-ребенка, озарившееся какой-то необыкновенной кротостью.

Доктор взглянул на свои часы: было девять часов двадцать минут.

XXI

По выписке из госпиталя Ореля для окончательного выздоровления прикомандировали к английскому полковнику Масгрэйву, ведавшему службой снабжения в Эстре, небольшом городке, расположенном довольно далеко от линии фронта. Орель с грустью вспоминал вечера в офицерской столовой «ленноксов».

Но многочасовые разъезды по закупке сена и дров вели его через удивительно живописные волнистые поля, изрезанные прозрачными ручьями, и он всем сердцем полюбил пейзаж вокруг Эстре, где за венчиками холмов, густо заросших пестрым разнотравьем, скрывались несчетные тычинки деревенских колоколенок.

То был очень старый городок. В своей молодости, во времена правления дворянского рода д’Эстре, он играл важную роль в делах Франции и несколько столетий подряд служил опорным пунктом обороны от войск английских королей. В эту войну на его старинных стенах располагались опять же английские солдаты, но уже как близкие и любезные сердцу французов боевые соратники. Упорные и стойкие горожане с одинаковым успехом противостояли натиску отрядов Католической лиги[82] и испанцев. Теперь же городок как бы засыпал в состоянии добродушной, улыбчивой старости. Он слишком много перевидал, чтобы еще чему-то удивляться. В этой сокровищнице французского зодчества сохранились великолепные особняки, построенные между задними дворами и палисадниками и отличавшиеся благородной простотой линий, свойственных добрым старым временам.

Полковник Масгрэйв вместе со своими офицерами занимал огромный дом, некогда принадлежавший голландскому откупщику ван Мопецу, которого Кольбер[83] поселил в Эстре и повелел развивать здесь искусство ткачества и крашения сукон. В предвечерние часы Орель, устроившись на скамье в саду, разбитом во французском стиле, с удовольствием читал историю рода д’Эстре, написанную г-ном Жаном Валином, членом-корреспондентом Амьенской академии и автором труда «Новые замечания о чудесах, происходивших у часовни д’Эстре».

В этом превосходном труде можно было прочесть рассказы о великих увеселениях и славных торжествах, которые верный трону город Эстре на протяжении веков устраивал в честь своих королей, когда те посещали часовню Святого Ферреоля[84] и преклоняли колена у ног чудотворной и всеми почитаемой статуи.

Предусмотрительные и осторожные члены муниципалитета в промежутках между королевскими визитами бережно хранили белые и голубые драпировки, расшитые геральдическими лилиями[85], декорации из цветного картона и театральные подмостки, на которых при проезде Карла VIII прелестные полуобнаженные девушки выжимали из своей груди молоко над маленьким ребенком, изображавшим дофина[86].

Революция нарушила процедуру проведения здешних празднеств: потребовалось выдрать геральдические лилии из голубых и белых драпировок и нашить на них по всему периметру красную бахрому. Таким образом, ценой сравнительно небольших затрат удалось достойно подготовить площадь Святого Ферреоля к празднику Верховного существа. Повествование об этом особенно понравилось Орелю.

«В кортеже следом за трубачами и барабанщиками шагал взвод национальной гвардии со знаменем, на котором было начертано: «Народ восстал и раздавит тиранов!».

Затем шли матери семейств, и каждая несла на руках своего нежного младенца. Детей обоего пола красили самые чудесные свойства их возраста — целомудрие и простодушие. Шли юные девушки, прекрасные своими чарами и добродетелями. Шествие замыкали столь грозные для владык члены этого общества, объединявшего в своих рядах борцов за правду, людей, составляющих оплот общественного мнения, неутомимых преследователей врагов народа.

Кортеж остановился у подножья горы, возвышающейся над площадью Святого Ферреоля. Здесь жители Эстре поклялись в верности законам природы и человечности, и в одно мгновение группа, изображавшая Деспотизм и Ложь, оказалась объятой пламенем; и, как бы возникая из пепла, появилась Мудрость, и на ее щите горожане прочитали: «Я бдительно охраняю Республику».

Орель пропустил несколько страниц, ибо, как сообщал Жан Валин, «архивы д’Эстре эпохи Революции довольно скудны и не содержат ничего достойного внимания, кроме описания двух праздников, одного пожара и одного наводнения». Но чуть дальше речь пошла о визите первого консула. Он прибыл в Эстре в сопровождении своей супруги и нескольких генералов. Местные власти приняли его под триумфальной аркой, сооруженной у ворот Святого Ферреоля. Арку венчала надпись:

Верноподданные жители этого города клянутся победителю в битве под Маренго в своей преданности и признательности!

Мэр преподнес ключи от города на серебряном подносе с лавровыми венками.

— Я прикасаюсь к ним, гражданин мэр, и возвращаю их вам, — ответил Бонапарте.

Национальные гвардейцы выстроились шпалерой вдоль его пути. То и дело раздавались возгласы: «Да здравствует Бонапарте! Да здравствует первый консул!» Это повторялось тысячи раз и с неописуемым восторгом. Первый консул посетил мануфактуру ван Мопеца и распорядился выдать каждому рабочему однодневное жалованье. День завершился общегородской иллюминацией и блистательным балом.

Вскоре после своего бракосочетания с Марией-Луизой Наполеон, сопровождаемый императрицей, прибыл сюда снова. Площадь Святого Ферреоля, украшенная красными и белыми драпировками, а также гирляндами зелени, являла собой восхитительное зрелище. Опять воздвигли триумфальную арку и на ней укрепили полотно с надписью на латыни:

Augucto Napoleoni Augustaeque Mariae Ludovicae Stratavilla semper fidelis.[87]

Еще несколько страниц, и читатель переносился в март 1814 года; шесть дней подряд город Эстре не получал из Парижа никакой почты, после чего узнал об отречении императора от власти.

«В 3 часа пополудни члены магистрата, собравшись в ратуше, звуками набата созвали горожан. Мэр появился на балконе большого зала заседаний и провозгласил одобрение жителями города возврата династии Бурбонов. Присутствующие встретили эту весть тысячекратно повторенными выкриками «Да здравствует король! Да здравствует Людовик XVIII!» Все украсилось белой кокардой.

Вскоре стало известно, что Людовик XVIII высадился в Кале и должен проследовать через Эстре. Был организован почетный караул, а у ворот Святого Ферреоля воздвигли еще одну триумфальную арку, на которой значилось:

Regibus usque suis urbs Stratavilla fidelis.[88]

Священники всех приходов подошли поближе, чтобы приветствовать короля, а мэр преподнес ему ключи от города в серебряной чаше, увитой геральдическими лилиями. Король ответил ему:

— Господин мэр, я беру цветы и возвращаю вам ключи.

В этот момент матросы и грузчики выпрягли коней из кареты и повлекли ее за собой через ворота в город. Это вызвало настолько сильную экзальтацию толпы, что описать ее просто невозможно. На фасадах всех домов были натянуты белые и голубые драпировки, укреплены гирлянды и призывы. Развевались белые знамена, испещренные геральдическими лилиями.

Король присутствовал при исполнении «Те Deum»[89] в церкви Святого Ферреоля, а затем направился в своей карете, по-прежнему запряженной матросами, в аббатство Сен-Пьер, где для него были приготовлены покои».

Постепенно вечерело, жирный шрифт старинной книги становился все менее различимым, но Орелю очень хотелось вкусить сполна меланхолическую историю обитателей города Эстре, чьи привязанности были столь непостоянны; пропустив описание триумфального визита Карла X, он добрался до июльских дней.

«29 июля 1830 года газет не привезли; но из писем и рассказов нескольких путешественников, прибывших из Парижа, явствовало, что над башнями собора Парижской Богоматери взвилось трехцветное знамя. Прошло немного дней, и все узнали, что бои прекратились и героическое население столицы овладело всеми главными зданиями.

Вскоре Луи-Филипп, сопровождаемый герцогами Орлеанским и Немурским, следуя по пути в Лилль, остановился в Эстре. Здесь, под триумфальной аркой его встретил мэр и корпус муниципальных депутатов. На фасадах всех домов пестрели туго натянутые трехцветные драпировки. Громогласные приветствия огромной толпы сотрясали воздух. Король направился на площадь Святого Ферреоля, где его ожидала национальная гвардия и несколько рот таможенников. Различные подразделения городской гвардии в наилучшем парадном обмундировании, несколько диковинные с виду сельские гвардейцы и среди них наполеоновские ветераны в своих мундирах давних времен, неустрашимые матросы из Кайе, триумфально несущие десять старых трехцветных знамен, полученных в награду за успехи в состязаниях по рыбной ловле, матросы таможенных сторожевых судов с карабинами на ремне за спиной и саблями в руке — все сливалось в живописнейшую картину, и этот красочный праздник вызвал в душе короля и его штабных офицеров поистине трепетное волнение».

На этом заканчивалась книга Жана Валина. Но Орелю, глядевшему на медленно погружающийся в сумерки сад, захотелось представить себе дальнейшее: конечно же состоялся визит Ламартина, затем Наполеона III, опять и опять триумфальные арки и соответствующие надписи на них, а в более позднее время здесь, быть может, побывали Карно[90] или Файер[91], которые на все той же площади Святого Ферреоля получали от мэра заверения в неизменной преданности республиканским институтам верноподданных жителей Эстре. Потом Орель подумал о будущем: какие-то новые, неизвестные руководители, какие-то иные драпировки, может, просто красные или синие, и все это до того дня, когда некий слепой бог ударом ноги раздавит весь этот почтенный человеческий муравейник.

«А ведь всякий раз, — продолжал размышлять Орель, — весь этот энтузиазм вполне искренен, клятвы вполне лояльны, и эти честные лавочники счастливы видеть, как под старинными сводами городских ворот проезжают все новые и новые властители, которых они никогда не выбирают.

О счастливая провинция! Ты послушно приемлешь любые империи, в муках рождаемые в Париже, а падение еще одного режима не меняет для тебя ровным счетом ничего, кроме слов приветственной речи или цветов на серебряном блюде… Жаль нет здесь доктора О’Грэйди, уж он-то процитировал бы для меня по этому поводу что-нибудь из Экклезиаста!»

Он попытался вспомнить:

«Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?»

«Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки».

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем…»

— Орель, — сказал незаметно подошедший полковник Масгрэйв, — если после обеда захотите понаблюдать за артиллерийским обстрелом, поднимитесь на холм. Все небо озарено… Завтра утром пойдем в наступление.

И действительно — какой-то далекий и приглушенный грохот доносился сквозь тихий, спокойный вечерний воздух. С каланчи в испанском стиле, построенной на главной городской площади лет пятьсот назад, раздавался меланхоличный трезвон. Над обеими колоколенками церкви Святого Ферреоля зажглись первые звезды, и старинный, высокомерный городок заснул под знакомый гул слизкого сражения.

XXII

Провинциальный сад. Сонный вечер… Где-то ребенок

Повторяет на скрипке мотив: «У меня табачок неплохой…»

Бьют медлительно колокола… И чуть слышно среди потемок,

Как вибрирует в дальнем просторе сражения гул глухой.

Вон звезда в серой мгле зажглась… Вон дерево над рекою

На тускнеющий запад кладет узоры тонких ветвей,

Создавая японский эскиз, завершенный неяркой луною…

Чья-то песня, да лай собак, да трепет теней.

С виду жизнь так спокойна в доброй долине здешней,

Что, не будь наша память, увы, упрямой такой,

Кто-то мог бы подумать в этой ночи безмятежной:

Лживый мир наш и вправду Господь сотворил всеблагой…

А меж тем за волнистой грядою холмов окрестных,

Под небом обманчиво-мирным с узорами звезд на нем,

Лишь в нескольких лье от мест этих тихих, прелестных

Врата преисподней раскрылись — глотают людей живьем.

XXIII

Полковник Масгрэйв, сидевший за чашкой кофе в роскошной гостиной откупщика ван Мопеца, развернул розовый листок официальной телеграммы и прочитал:

«От начальника снабжения полковнику Масгрэйву.

Индийские пакгаузы в Марселе переполнены… Примите специальный эшелон тысячей коз, также пастухами-туземцами, найдите подходящее место размещения и организуйте временную ферму».

— Будь они неладны, эти козы! — сказал полковник Масгрэйв.

Получив приказ кормить австралийцев, он считал несправедливым, что вдобавок должен считаться еще и с религиозными законами индусов. Но полковника Масгрэйва ничто не могло расстроить надолго. Он попросил вызвать своего переводчика.

— Орель, — сказал он, — сегодня вечером я ожидаю прибытия тысячи коз. Возьмите мой автомобиль и прокатитесь по окрестным деревням. Нужно найти к пяти часам подходящий участок с каким-нибудь небольшим строением для пастухов. Если владелец откажется сдать это внаем, произведете реквизицию. Have a cigar? Good bye[92].

Распорядившись таким образом по поводу этой первоочередной заботы, полковник обернулся к своему адъютанту.

— Теперь мне нужен офицер, — сказал он, — который мог бы командовать этими козами. Прекрасный случай избавиться от этого капитана Кассела, прибывшего к нам вчера. Тоже мне капитан! Я его спросил, чем он занимается в мирное время. Ни за что не угадаете!.. Музыкальный критик газеты «Морнинг лидер»!

Так капитан Кассел, музыкальный критик, был произведен в старшего козопаса. Орель нашел какую-то фермершу, чей муж был мобилизован в армию. Пустив в ход все свое красноречие, он убедил эту женщину, что присутствие тысячи коз в ее яблоневом саду, обнесенном изгородью, станет для нее источником всяческого процветания и обогащения. Вечером вместе с Касселом он отправился на вокзал встречать коз. Вышагивая впереди живописного стада, сопровождаемого старыми индусами, похожими на библейских пастухов, оба офицера пересекли из конца в конец весь город.

Полковник Масгрэйв приказал Касселу ежедневно посылать ему по сотне коз для снабжения фронта мясом. Но уже на четвертый день кто-то из детей фермерши доставил полковнику краткую записку Кассела. Последний как о чем-то совершенно естественном сообщал, что через сутки от стада ничего не останется, а посему, мол, требуется новый контингент коз.

Быстро прочитав это абсолютно неправдоподобное послание, полковник едва не задохнулся от гнева и даже вопреки обычаю позабыл объявить Кассела законченным кретином. Арифметика была в этом случае очень проста и ошибки исключались: Кассел получил тысячу коз, отправил для фронта четыреста, должны были остаться шестьсот.

Полковник вызвал машину и приказал Орелю проехать с ним на ферму, куда вела живописная дорога, тянувшаяся по дну оврага. На ферме они увидели добротные дома, построенные в стиле, характерном для французской сельской архитектуры конца XVIII века.

— Совершенно очаровательный уголок, — сказал переводчик, гордый своей находкой.

— А где же этот чертов Кассел? — спросил полковник.

Он оказался на кухне, где брал урок французского у дочери фермерши. Капитан Кассел встал, приятно улыбнулся и шагнул навстречу вошедшим, словно дворянин-землевладелец, которого городские друзья застигли врасплох в его сельском уединении.

— Хэлло, полковник, — сказал он. — Весьма счастлив видеть вас.

Полковник сразу же перешел к делу.

— Что за дурацкую записку вы прислали мне сегодня утром? Вы получили тысячу коз. Мне вы перегнали четыреста. Покажите остальных.

Участок за фермой полого снижался в сторону лощины, засаженной яблонями. Около хлева, лежа прямо в грязи, пастухи-индусы заранее предвкушали все радости грядущего небытия. Подойдя поближе, полковник увидел не менее сотни козьих трупов, разбросанных между яблонями; мертвые животные уже начали разлагаться и валялись со вздутыми брюшками. Несколько вконец отощавших коз тоскливо глодали кору яблонь. Вглядываясь вдаль на лесную поросль, покрывавшую противоположный склон, можно было разглядеть разбредшихся во все стороны коз, объедавших молодой подлесок. Созерцая всю эту жалостную картину, Орель проникся сочувствием к несчастному Касселу.

Полковник хранил враждебное и грозное молчание.

— Разве это не прекрасно, полковник, — проговорил музыкальный критик своим высоким голоском, — все эти белые пятнышки, разбросанные среди зелени?

* * *

— А что, если попытаться узнать мнение какого-нибудь компетентного человека? — предложил Орель на обратном пути. — Быть может, в условиях этой сырой местности козы просто не переносят ночевок под открытым небом. Также возможно, что они не получают подходящего корма.

Полковник нахмурил брови.

— Во время южноафриканской войны, — сказал он после паузы, — мы использовали для транспортных нужд большое количество быков. И вдруг, представьте, эти проклятые быки ни с того ни с сего начинают дохнуть сотнями, и никто не понимает почему. В штабе переполох. И вот какой-то генерал конечно же отыскивает эксперта, который, замучив всю армию вопросами, наконец, заявляет: быкам холодно, они замерзают. То же самое заболевание этот эксперт якобы наблюдал и на севере Индии. Там этих скотов спасали при помощи специально скроенной одежды. И заметьте — любой нормальный человек, наделенный здравым смыслом, не мог не видеть, что быков просто-напросто загоняли до невозможности. Но рапорт эксперта пошел своим путем, поступил в высший штаб, откуда отправили в Индию телеграмму с заказом на несколько тысяч «коровьих пальто»… До этого момента все шло хорошо: быки дохли себе почем зря, а эксперт вовсю наслаждался жизнью — ему хорошо заплатили. Но после прибытия этих «пальто» дела его пошли насмарку. Такого рода попону легко напялить на индийскую корову, приученную послушно нагибать голову и ждать. Но на африканского быка!.. Попробуйте, а потом расскажите, как это у вас получилось. После нескольких попыток наши погонщики наотрез отказались от этого. Тогда вызвали все того же эксперта и сказали ему:

— Вы потребовали «коровьи пальто». Вот они. Покажите нам, как их надевают…

В общем, ему повезло: отделался шестью месяцами госпиталя…

Однако в тот же вечер полковник получил от начальника службы снабжения новую розовую телеграмму:

«Половина коз прибывает на фронт мертвыми. Просьба принять меры к тому, чтобы эти животные сохранили некоторый вкус к жизни».

Тогда полковник Масгрэйв позвонил в Марсель и попросил направить к нему специалиста по козам.

Два дня спустя такой специалист появился. То был тучный фермер-южанин, сержант территориальных войск. При посредничестве Ореля между ним и полковником состоялся долгий разговор.

— Есть на свете одна вещь, — сказал фермер, — без которой козам никак не обойтись: это — тепло. Надо строить для них очень низкие дощатые укрытия без щелей, и там пусть себе маринуются в собственном навозе. Вот тогда они и будут счастливы. Мне-то, сам понимаешь, наплевать на их коз, — сказал он переводчику, когда полковник ушел. — На юге они живут под открытым небом и чувствуют себя не хуже, чем мы с тобой. Но давай-ка поговорим серьезно. Ты не мог бы через своих англичан устроить мне отсрочку призыва, чтобы я занялся их зверушками?

Вскоре, по совету фермера-южанина, начали строить деревянные загоны для коз, однако полковник Масгрэйв получил бумагу из индийского корпуса о том, что им удалось разыскать какого-то британского эксперта, каковой и командируется в его распоряжение.

Прибывший оказался артиллерийским офицером, но именно козы составляли главный смысл его жизни. Орель, исходивший с ним вдоль и поперек все окрестные места, установил, что любую вещь или явление природы этот артиллерист рассматривал, как бы становясь на точку зрения козы. Так, готический собор, по его мнению, представляет собой весьма посредственное убежище для коз — там им не хватает воздуха. Но если высадить витражи, то можно помочь делу.

Он посоветовал сдабривать сено, скармливаемое козам, патокой. Это, по его словам, должно было повысить суточный привес и излечить их от той особенной меланхолии, на которую жаловались в индийском корпусе. Поэтому пастухам выдали большие чаны с патокой. Козы оставались тощими и грустными, зато пастухи заметно поправились. Подобный результат немало удивил эксперта.

Когда ему показали чертежи загонов, он прямо-таки ужаснулся:

— Если и есть что-то, без чего козы никак не могут обойтись, — сказал он, — то это свежий воздух. Надо строить для них очень высокие, просторные сараи с крупными отверстиями в стенках, чтобы продувало!

Полковник Масгрэйв больше ни о чем его не спросил и крайне вежливо поблагодарил. Затем велел позвать Ореля.

— Слушайте меня внимательно! — сказал он ему. — Вы знаете лейтенанта Ханисакла — этого так называемого эксперта по козам? Так вот, я больше не желаю видеть его. Приказываю вам поехать вместе с ним на поиски другой фермы, но также запрещаю найти ее. Если вам удастся утопить его, раздавить моим автомобилем или отдать на растерзание козам, то я представлю вас к награждению орденом Военного креста. Если же он возникнет, пока я еще здесь, то я велю вас расстрелять. Идите!..

Восемь дней спустя лейтенант Ханисакл сломал себе ногу, свалившись с лошади во дворе какой-то фермы. Сержанта территориальных войск из Марселя отправили обратно в его корпус. Что же до коз, то в один прекрасный день они перестали гибнуть. Никто и никогда так и не узнал почему.

XXIV

Однажды утром Орель, увидев вошедшего в его рабочую комнату английского штабного офицера в фуражке с красным околышем и золоченым козырьком, радостно удивился: это был майор Паркер.

— Хэлло, сэр! До чего же приятно видеть вас! Но об этом вы мне не говорили, — сказал он, указывая на эти знаки почти диктаторской власти.

— Well, — сказал майор, — я вам написал, что полковник Брэмбл произведен в генералы. Теперь он командует нашей прежней бригадой, а я состою при нем в качестве brigade major, то есть начальника оперативно-разведывательного отделения штаба. Только что я побывал на базе, где проинспектировал прибывшее пополнение, а генерал посоветовал мне на обратном пути прихватить вас и доставить к нему на ленч. Он распорядился, чтобы вас отвезли обратно сегодня же вечером. Ваш полковник Масгрэйв нисколько не против. В настоящий момент мы располагаемся около той самой деревни, где был убит падре. Генерал полагает, что вы пожелаете посетить его могилу…

Двумя часами позже они приближались к линии фронта. Орель узнавал знакомые картины: английский военный городок, где на каждом углу стоял полисмен-регулировщик и размахивал руками; большой поселок, почти не пострадавший от обстрела, хотя тут и там сквозь пробоины в крышах виднелись стропила; дорогу, на которой время от времени встречается солдат в плоской каске, груженный как мул, и потом, очень скоро, — деревню, испещренную воронками; несколько надписей «This road is under observation»[93]. И вдруг, среди густого кустарника, обозначилась хорошо закамуфлированная батарея. Раздался залп.

Но майор Паркер, наблюдавший все это ежедневно в течение трех лет, заговорил на одну из своих излюбленных тем:

— Видите ли, Орель, торговец и политик всегда сумеют облапошить солдата. В Англии какому-нибудь адвокату или банкиру платят по десять тысяч фунтов стерлингов в год. Но когда в этой стране попадаются такие чудесные ребята, как я, ребята, которые завоевывают ей и сохраняют для нее целые империи, то она дает им ровно столько, сколько нужно, чтобы прокормить лошадку для поло… И кроме того…

— Да и во Франции то же самое… — начал было Орель, но тут автомобиль резко затормозил на площади перед сельской церковью, и он узнал это кошмарное место, деревню Н.

— Бедная, старая деревушка, как сильно она изменилась! — сказал он.

Церковь, словно стыдясь, показывала сквозь пробоину в стене свой оскверненный неф[94]; каждый из немногих еще не окончательно обвалившихся домов представлял собой два каменных, печально глядящих друг на друга треугольника, а высокое строение ткацкой фабрики, пораженное снарядом на уровне четвертого этажа, прогнулось, словно тополь под напором ураганного ветра.

— Не угодно ли следовать за мной, — сказал майор. — Нам пришлось разместить штаб бригады вне деревни, ставшей небезопасной в санитарном отношении… Соблюдайте дистанцию в двадцать шагов: в воздухе «колбаса»[95] противника, и не к чему указывать ей наш путь.

Четверть часа шагал Орель через заросли за майором и внезапно очутился лицом к лицу с генералом Брэмблом, который стоял у входа в укрытие и следил за каким-то подозрительным вражеским аэропланом.

— А, месье!.. — сказал он. — Вот это хорошо.

И все его лицо, суровое, загорелое и румяное, осветилось доброй улыбкой.

— Сегодня у нас будет ленч, как в былые времена, — продолжил он после того, как Орель поздравил его с генеральским чином. — Я попросил помощника начальника штаба по тылу увести с собой переводчика. Ведь теперь, месье, у нас уже другой переводчик… Я подумал, что вам будет неприятно видеть его на вашем месте. Хотя, честно говоря, он вас и не заменил, мессиу… Я также позвонил в полк «Леннокс» — попросил прислать доктора. Пусть позавтракает вместе с нами…

Он пригласил пришедших в столовую и сообщил майору некоторые подробности обстановки на переднем крае.

— Ничего существенного: противник слегка смял нашу первую линию в точке Е семнадцать А… Вчера вечером у нас получилась небольшая накладка. Дивизия попросила взять языка, чтобы уточнить вопрос о смене частей у бошей… С этим все получилось all right… Разведчики полка «Леннокс» взяли пленного. Я его видел, но пока еще не получил письменного донесения.

— То есть как так? — удивился Паркер. — Со вчерашнего вечера? Чем же они там занимаются?

— Видите ли, месье, — сказал генерал, — это вам уже не старые добрые времена… Паркер больше не проклинает фуражки с золоченым козырьком. Сам носит такую. Но зато в эту минуту именно его проклинают в лесочке, который вы видите там вдали.

— В самом деле, — ответил Паркер. — Надо побывать в шкуре штабника, чтобы понять всю важность штабной работы. Штаб — это мозг, без которого какие бы то ни было действия батальонов просто невозможны.

— Вы слышите, месье, — сказал генерал Брэмбл. — Это уже не то, что прежде, и никогда не станет прежним. Не будет с нами падре с его рассказами о Шотландии и проклятиями в адрес епископов… И граммофона у меня уже нет, мессиу, я оставил его в полку вместе со всеми пластинками. Жизнь солдата — очень суровая жизнь, и все-таки у «ленноксов» была очень приятная маленькая столовая! Разве нет?

Перед входом в палатку появился доктор.

— Войдите, О’Грэйди, войдите… Опоздали… Нет более зловредных и туманных созданий, чем вы…

Ленч был почти таким же, как в доброе старое время (ибо у этой войны действительно было свое «доброе старое время», а теперь ее свежесть и молодость исчезли)…

Ординарцы принесли отварной картофель и барашка под мятным соусом, и у Ореля с доктором состоялась небольшая дружественная дискуссия.

— Когда, по-вашему, окончится война, Орель? — спросил доктор.

— Когда мы окажемся победителями, — отрезал генерал.

Но доктору захотелось поговорить о Лиге Наций; он не верил в тезис о «последней войне».

— Это почти перманентный закон развития человечества, — сказал он. — Около половины своей жизни люди воюют. Один француз, некто Ляпуж, подсчитал, что с тысяча сотого по тысяча пятисотый год Англия провоевала в общей сложности двести семь лет, а с тысяча пятисотого по тысяча девятисотый — двести двенадцать лет. Соответственные цифры для Франции — сто девяносто два и сто восемьдесят один год.

— Это интересно, — сказал генерал.

По данным того же Ляпужа, за столетие на войне убивают 19 миллионов мужчин. Их кровью можно было бы наполнить три миллиона бочек емкостью по 180 литров каждая, и эта кровь могла бы с самого начала известной нам истории питать кровавый фонтан с часовым дебитом в 700 литров.

— Хоу! — шумно выдохнул генерал. — Но все это, доктор, вовсе не доказывает, что ваш фонтан будет извергать кровь и в дальнейшем. В течение сотен веков убийства совершались во всем мире, но в конце концов все-таки появились суды.

— По-моему, у первобытных народов убийство никогда не было в чести. Если не ошибаюсь, Каин уже не ладил с правосудием своей страны. Скажу больше: деятельность судов не положила конец убийствам. Суды, правда, наказывают за них, но это совсем другое дело. Какое-то количество международных конфликтов можно урегулировать гражданским судом, учреждаемым человечеством. Но войны, порождаемые страстями, не прекратятся.

— Вы читали «Великую Иллюзию»? — спросил Орель.

— Да, — ответил майор, — но эта книга фальшива: ее автор тщится доказать, будто война бесполезна, ибо не приносит никаких доходов. Мы это хорошо знаем, но кто же сражается ради прибыли или выгоды? Англия вступила в эту войну вовсе не ради победы, но чтобы защитить свою честь. Наивно думать, будто демократии когда-нибудь станут миролюбивы. Нация, достойная называться нацией, еще более чувствительна, чем даже какой-нибудь монарх. Эра королей была золотым веком, предшествующим бронзовому веку народов.

— Вот это спор так спор — совсем как прежде, — сказал генерал. — Оба правы, оба ошибаются. Лучше не придумаешь! А теперь, доктор, расскажите мне историю про ваш отпуск, и тогда я буду совершенно счастлив…

После ленча все четверо отправились на могилу падре. Она находилась на небольшом кладбище, окруженном высокими травами, среди которых кое-где зияли еще совсем свежие воронки от снарядов. Падре располагался между двумя двадцатилетними лейтенантами. Васильки и дикие травы простерлись сплошным живым покрывалом над тремя могилами.

— После войны, — сказал генерал Брэмбл, — если я еще буду в этом мире, то распоряжусь поставить падре надгробную плиту с надписью: «Здесь покоится солдат и спортсмен». Это доставит ему удовольствие.

Трое остальных стояли молча, переполненные тягостным и благородным волнением. Сквозь легкое жужжание летнего воздуха Орелю непреодолимо слышалась мелодия вальса «Судьба», виделся падре верхом на лошади, с оттопыренными карманами, набитыми пачками сигарет и сборниками песнопений для солдат на переднем крае. Доктор размышлял про себя: «Всякий раз, когда вы будете вместе, буду с вами и я… Какая глубокая и точная мысль! Но так как религия мертвых все еще…»

— Пойдем, — сказал генерал, — надо уходить: в воздухе «колбаса» с наблюдателем, а нас все-таки четверо. Двоих боши еще кое-как терпят, но не следует злоупотреблять их куртуазностью. Я пройду дальше вперед, посмотрю, что делается в наших траншеях. Вы, Паркер, проводите Ореля обратно, а если вы, доктор, хотите пойти с ними, то я сообщу вашему полковнику, что дал вам увольнение до вечера.

Три друга еще долго шагали по безмолвной степи, где несколько месяцев назад шло грандиозное сражение на Сомме. Впереди без конца и без краю тянулись невысокие холмы, обильно поросшие дикими травами, скоплениями изуродованных стволов, обозначавших местоположение еще недавно знаменитого леса, а миллионы маков придавали этой своеобразной мертвой прерии теплый красновато-медный отблеск. Несколько стойких розовых кустов с пышно распустившимися бутонами уцелели среди этой пустоши, под которой вечным сном спал целый народ мертвых.

Тут и там стояли столбики с указателями, вроде тех, что мы видим на перронах вокзалов. Названия вчера еще неизвестных деревень — Контальмезон, Мартенпюйш, Тиепваль — звучали теперь так же привычно, как, например, Марафон или Риволи[96].

— Надеюсь, — сказал Орель, глядя на бесчисленные небольшие кресты, то сгруппированные в кладбища, то стоящие одиноко, — надеюсь, что земля, вновь завоеванная павшими здесь людьми, будет посвящена им и что эта местность навсегда останется огромным полевым кладбищем, где детей будут воспитывать в духе культа героев.

— Что еще за идея! — сказал доктор. — Конечно, эти могилы заслуживают уважения, но года через два вокруг них будут собирать обильные урожаи. Земля эта слишком богата, чтобы долго вдовствовать. Посмотрите на чудесное цветение васильков над едва зарубцевавшимися кратерами воронок.

И действительно, немного поодаль несколько деревень, казалось, заново обретали вкус к жизни, свойственный выздоравливающим. Витрины, заставленные английскими товарами в яркой и пестрой упаковке, оживляли облик полуразрушенных домов. Немного позже, когда они проходили через небольшое поселение в испанском стиле, доктор сказал:

— Да, эта страна просто великолепна; один за другим все народы Европы пытались завоевать ее, но всякий раз она побеждала захватчиков.

— Если мы сделаем крюк, — сказал Паркер, — то увидим поле знаменитой битвы под Креси[97]. Мне это было бы интересно. Надеюсь, Орель, вы не гневаетесь на нас за то, что мы победили Филиппа де Валуа. Ваша военная история изобилует такими блистательными страницами, что вряд ли стоит досадовать на такие давние события.

Даже мое самое застарелое злопамятство не может длиться целых шестьсот лет, — сказал Орель. — Креси — это честно сыгранный матч: мы можем пожать друг другу руку.

Шофер получил указание свернуть на запад, и они прибыли на местность под Креси по той самой нижней дороге, по которой когда-то продвигалась армия Филиппа.

— Англичане, — сказал Паркер, — построились в боевые порядки на холме, что перед нами, правым флангом напротив Креси, левым — напротив Вадикура — деревушки, которую вы видите там вдали. Их было около тридцати тысяч. Численность французских войск составляла сто тысяч человек. Они появились около трех пополудни, и сразу же разразилась сильная гроза.

— Видимо, небу уже тогда было угодно орошать дождем наступательные действия, — сказал доктор.

Паркер пояснил диспозицию обеих армий и прокомментировал некоторые подробности сражения. Орель, не слушая, его любовался лесом, тихими деревеньками, желтеющей травой и пытался представить себе суетливый муравейник пеших и конных воинов, штурмом берущих этот мирный холм.

— …потом, — заключил майор, — когда король Франции и его армия покинули поле боя, Эдуард пригласил своих главных военачальников на обед. Все были очень довольны своей замечательной победой, и поэтому долго и радостно пировали.

— Как это истинно по-английски: король приглашает полководцев к столу, — сказал Орель.

— А потом, — продолжал Паркер, — он повелел некоему Рено де Гехобену собрать всех рыцарей и писарей, знающих толк в гербах и вообще в геральдике…

— Все отряды, — перебил его доктор, — в тот же вечер представили в штаб его величества поименный список вассалов, имеющих соответственную королевскую грамоту…

— …приказал сосчитать павших в бою и записать имена всех, кого удастся опознать…

— …главному адъютанту король приказал представить перечень всех убитых сеньоров с указанием их титулов, — добавил доктор.

— …Рено насчитал одиннадцать принцев, тринадцать сотен шевалье и шестнадцать тысяч пехотинцев…

Облака, черные и тяжелые, уползали от палящего солнца. С другой стороны холма надвигалась гроза. Пройдя долиной, где некогда прошел Рено со своими писарями, они взобрались на плоскогорье. Паркер огляделся — захотелось увидеть башню, с высоты которой король Эдуард следил за ходом битвы.

— Я думал, — сказал он, — что ее перестроили в ветряную мельницу, но по всему горизонту никакой мельницы не видно.

Заметив группу старых крестьян и ребятишек, убиравших хлеба на соседнем поле, Орель подошел к ним и спросил, где же башня.

— Башня? Нет здесь никакой башни, — ответил старик. — Да и не было никогда.

— Возможно, мы ошибаемся, — сказал майор. — Спросите у него, здесь ли имела-место эта битва?

— Битва? — переспросил старик. — Какая еще битва?

И крестьяне из Креси вновь принялись вязать в аккуратные снопы пшеничные колосья этой непобедимой земли.

Примечания

Роман увидел свет в марте 1918 г. (Paris, Grasset, 1918). На русском языке впервые опубликован — м.: Изд-во политической литературы, 1992; под названием «Полковник Брэмбл и его друзья».

В первый же день войны сержант Эмиль Эрцог прибыл в руанские казармы. Из-за хорошего знания английского языка он был назначен переводчиком в британский экспедиционный корпус. В боевых действиях во Фландрии он принимал участие уже в качестве офицера связи. Война дала молодому писателю те знания реальной жизни, без которых немыслимо любое творчество.

Рукопись романа легла на стол издателю Бернару Грассе весной 1917 г., а через год книга вышла из печати с именем Андре Моруа на обложке. Этот псевдоним, взятый Эмилем по требованию военного командования, состоял из имени его двоюродного брата, погибшего на поле брани; в качестве фамилии писатель избрал название небольшого прифронтового селения, где была написана большая часть романа.

В молодости, будучи еще учеником лицея, Эмиль Эрцог увлекался творчеством Анатоля Франса. Именно в его стиле — ироничном от начала и до конца, написан роман. Очень свободная манера изложения позволила включить в повествование якобы «выдержки из дневника» французского переводчика Ореля, прототипом которого явился сам автор. Но центральное место в книге занимают беседы главных действующих лиц, которые постепенно раскрывают их характеры, показывают их мысли, чувства и отношение к происходящим событиям.

Роман доселе неизвестного писателя обрел мировую славу. Он получил благожелательные отклики литераторов и критиков. Но главным показателем был читательский спрос: очень скоро тираж книги вырос до 100 тыс. экз. Вдохновленный успехом, Моруа садится за продолжение повествования. И вскоре (в 1920 г.) появляется книга под названием «Генерал Брэмбл». Впоследствии, начиная со второго издания, роман стал называться «Разговорчивый доктор О’Греди» (Paris, Grasset, 1922 г.).

1

Характеры и нравы англичан описывал в первых своих романах («Молчаливый полковник Брэмбл», 1918; «Речи доктора О’Грэди», 1922) юный лейтенант Эмиль Эрзог, переводчик при английском экспедиционном корпусе. По требованию командования ему пришлось взять псевдоним — Андре Моруа.

2

В юности и сам Моруа работал на принадлежавшей его семье ткацкой фабрике в Эльбёфе.

3

Ее манеру одеваться Моруа обыгрывает в рассказе «Зеленый пояс» (1951).

4

До Моруа этот сюжет использовал Анри Барбюс в новелле «Нежность» из сб. «Мы» (1913).

5

«Незавершенной симфонией» называет свою жизнь герой «Превратностей любви».

6

Поперенг — городок в Бельгии (Западная Фландрия).

7

Хайлендеры — здесь: солдаты шотландского полка.

8

Геродот (480 — ок. 425 гг. до н. э.) — древнегреческий историк, прозванный «отцом истории». Здесь упомянуто его сочинение, посвященное описанию греко-персидских войн.

9

Ксенофонт — (ок. 430–355 или 354 гг. до н. э.) — древнегреческий писатель и историк, автор сочинений на разные темы — от философии до верховой езды.

10

Алкивиад (ок. 450–404 гг. до н. э.) — афинский стратег в период Пелопонесской войны.

11

Эдисон Томас Алва (1847–1931) — американский изобретатель и предприниматель; для его деятельности характерна практическая направленность, разносторонность, непосредственная связь с производством. Автор свыше 1000 изобретений, в том числе: усовершенствовал телеграф и телефон, лампу накаливания (1879), изобрел фонограф (1877) и мн. др.

12

Мой мальчик (англ.).

13

…служил в Гималаях, в Читрале — ныне в Пакистане, Северо-Западная пограничная провинция.

14

Перечитайте историю походов Ганнибала, — Известный полководец древнего Карфагена Ганнибал (247–183 гг. до н. э.), совершая переход через Альпы из Галлии в Италию, раскалял мешавшие продвижению его войск узкие расщелины в скалах и затем поливал их уксусом. Скалистые породы трескались и рассыпались на мелкие частички, после чего воины Ганнибала легко разгребали их, открывая путь пехоте и боевым слонам.

15

Здесь и далее стихи в переводе С. Северцева.

16

…чтобы вы ему ответили именно так, как вы это сделали, — Цитата из книги Джеймса Босуэлла (1740–1795) «Жизнь Сэмюэла Джонсона», посвященной английскому писателю и литературному критику С. Джонсону (1709–1784).

17

Эбер Жак (1757–1794) — деятель Великой французской революции, выступал против якобинской диктатуры; осужден Революционным трибуналом, казнен.

18

Санкюлоты — термин времен Великой французской революции (от франц. sans — без и culotte — короткие штаны); аристократы называли так представителей городской бедноты, носивших в отличие от дворян не короткие, а длинные штаны.

19

…пляс де ля Конкорд! — Площадь Согласия, одна из главных площадей Парижа.

20

Мой дорогой майор (англ.).

21

Левиафан — в библейской мифологии огромное морское чудовище, способное передвигаться с неимоверной быстротой.

22

Куртелин Жорж (1858–1929) — французский сатирик и комедиограф.

23

Канцлер казначейства — министр финансов Англии.

24

Первый лорд Адмиралтейства — английский военно-морской министр.

25

Страшного парня Эбера (англ.).

26

Лорд-протектор — официальный титул Оливера Кромвеля (1599–1658) и его сына Ричарда.

27

«Гуляние в Ланкашире» (англ.).

28

Орден Бани — рыцарский орден, учрежден в 1725 г. английским королем Георгом I.

29

Абердин — шотландский порт на Северном море.

30

Первый консул — Наполеон I Бонапарт (1769–1821).

31

Габи Делис — в описываемые годы являлась звездой французского мюзик-холла и кинематографа.

32

Глэдис Купер — англо-американская актриса театра и кино.

33

Бергсон Анри (1859–1941) — французский философ-идеалист, представитель интуитивизма. Нобелевская премия по литературе (1927) как блестящему стилисту.

34

Леннокс — по названию старинного графства в Шотландии, а затем и крупного западного района, где формировались воинские части.

35

Сент-Люсия — один из Антильских островов.

36

Моя любимая миссис Финци-Магрини (англ.).

37

Регтайм — танцевальная пьеса в джазовом стиле.

38

Клянусь Юпитером, падре! (англ.).

39

Буш — здесь: невозделанные, поросшие кустарником земли Южной Африки.

40

Стихотворение не закончено. Примеч. авт.

41

«Труженики моря» (роман В. Гюго) (англ.).

42

Девушки (англ.).

43

Тупой осел (англ.).

44

Джон Буль — традиционное ироническое прозвище англичан.

45

«Когда улыбаются глазки ирландки» (англ.).

46

Самоуправление (англ.).

47

Да, сэр! (англ.)

48

«Тереза» — здесь название пушки крупного калибра.

49

Хорошо (англ.).

50

Трансвааль — провинция нынешней ЮАР; в результате англо-бурской войны 1899–1902 гг. эта территория была вновь аннексирована Великобританией.

51

Военный крест (англ.).

52

Ипр — город в Бельгии (Западная Фландрия), близ которого германские войска впервые в истории применили химическое оружие: хлор и горчичный газ (иприт).

53

Шотландец (англ.).

54

Жареный картофель… два пенни за порцию… яичница с беконом — один франк (англ.).

55

Черномазых (англ.).

56

Эта мадам, сэр, самая настоящая ведьма! Просто фурия! Вот кто она! (англ.).

57

«От твоего парня-солдата» (англ.).

58

…прозванной «г-жа Потифар». — По Библии жена Потифара, начальника стражи фараона, потерпев неудачу в попытке соблазнить прекрасного Иосифа, раба своего мужа, оклеветала юношу, обвинив его в намерении обесчестить ее.

59

«томми» — прозвище солдат английской армии (также Томми Аткинс).

60

Пояс Ориона — три близко расположенные звезды 2-й звездной величины в экваториальном созвездии Ориона.

61

Гуркхи — группа народностей, проживающих в Непале и Индии, куда входят кхасы, гурунги, магоры, таманти, кираты и др.

62

Маркиза Севинье Мари де Рабютен-Шанталь (1626–1696) — французская писательница. Посмертную литературную славу ей принесли изысканные «Письма», опубликованные в 1726 г.

63

«Сиди-Брагим» и «Самбра и Маас» — военные марши, названные по местам исторических сражений французской армии.

64

Джоррокс — спортсмен, главный герой романа Роберта Сэртиса (1803–1864) «Увеселения и празднества».

65

Горцев строй голоногий! — Горцы, то есть хайлендеры, горные шотландские стрелки, входящие в состав английской армии; клетчатая юбка выше колен — часть их традиционной парадной формы.

66

Клебер Жан-Батист (1753–1800) — французский генерал, уроженец Страсбурга, один из военачальников Наполеона.

67

14 июля — день штурма Бастилии в 1789 г.; французский национальный праздник.

68

Карпантье Жорж (род. в 1894 г.) — знаменитый в те годы французский боксер полутяжелого веса. В 1920 г. стал чемпионом мира.

69

Доброе утро, сэр (англ.).

70

Лотарингия — историческая провинция на востоке Франции, в бассейне реки Мозель. В 1871 г. была отторгнута Германией, в 1919 г. возвращена Франции.

71

Заранее благодарю вас (англ.).

72

«Сплетник» (англ.).

73

«Miserere» — Католическое песнопение на текст латинского перевода 50-го псалма, начинающегося словами «Miserere me, Deus!» («Помилуй меня, Господи!»).

74

«Diesirae» — «День гнева» — название и первые слова одного из католических песнопений, исполняемых при отпевании усопших.

75

1 августа 1914 г. — день начала первой мировой войны.

76

Максимилиан Харден (наст, фамилия Витковски) (1861–1927) — немецкий сатирик; редактировал прогрессивный журнал «Цукунфт» («Будущее»).

77

Сенатор Ганнон — Ганнон Великий, в Карфагене — наместник Ливии (ок. 240 г. до н. э.), политический противник Ганнибала; в годы 2-й Пунической войны был сторонником капитуляции перед Римом.

78

Д.А.Д.Р.Т. — сокращенное обозначение какого-то штабного подразделения.

79

Политехническое училище — высшее военно-техническое учебное заведение, основанное в Париже в 1794 г.

80

Он тоже очень славный малый (англ.).

81

Что все это значит? (англ.)

82

Католическая лига — конфедерация, основанная в 1576 г. герцогом де Гизом для защиты католической религии от кальвинистов и с целью возвести на французский трон династию Гизов. Генрих IV отрекся от кальвинизма и положил конец существованию лиги, скомпрометированной альянсом с Филиппом II Испанским.

83

Кольбер Жан Батист (1619–1683) — министр финансов Франции с 1665 г. Содействовал созданию крупных мануфактур и росту французского экспорта.

84

Святой Ферреоль — епископ Лиможа (ок. 520–591); праздник в его честь проводится 18 сентября.

85

Геральдические лилии — эмблема власти французских королей.

86

Дофин — во Франции с середины XIV в. до 1839 г. титул наследника престола.

87

Августейшему Наполеону и августейшей Марии-Луизе от вечно преданного им Эстре.

88

Город Эстре всегда предан своим королям (лат.).

89

«Те Deum» («Тебя, Господи…») — благодарственное католическое песнопение.

90

Карно Мари Франсуа Сади (1837–1894) — инженер и политический деятель, в 1887 г. был избран президентом Французской республики; убит в Лионе анархистом Казерио.

91

Файер Арман (1841–1931) — президент Франции (1906–1913).

92

Хотите сигару? До свидания (англ.).

93

«Эта дорога находится под наблюдением» (англ.).

94

Неф — здесь: продольная часть церковного интерьера, ограниченная с одной или обеих сторон колоннами или столбами.

95

«Колбаса» — здесь: шутливое обозначение привязного наблюдательного аэростата.

96

Риволи — городок в Италии, под которым в 1797 г. Наполеон одержал победу над австрийскими войсками.

97

Креси — селение во Франции, где в 1346 г., во время Столетней войны войска английского короля Эдуарда III благодаря действиям лучников разбили армию французского короля Филиппа VI.

Content

Моруа Андре Молчаливый полковник Брэмбл

ОБ ИСКУССТВЕ ЖИТЬ

МОЛЧАЛИВЫЙ ПОЛКОВНИК БРЭМБЛ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Примечания