Сара Харрис

Маленький секрет

Глава первая

Анна докурила очередную сигарету, затушив ее о букву «О» на уличном указателе, гласившем «Дав-роуд». Вот уже несколько часов она искала улицу Ноттинг-Хилл-Террас, без толку бродя взад и вперед по похожим как две капли воды параллельным улицам и выкуривая одну сигарету за другой. Наконец она решила воспользоваться справочником-путеводителем, хотя, никогда, не верила, что эти карты могут хоть кому-то помочь. Она вытащила свой «Лондон от А до Я». Совершенно очевидно, что Дав-роуд переходит в Эллисон-стрит, которая в свою очередь ведет к площади Симеона, а Ноттинг-Хилл-Террас примыкает к этой площади с другой стороны. Вот там-то у Анны и была назначена встреча в шестнадцать ноль-ноль. Ладно, по крайней мере, она движется в нужном направлении.

Когда Эллисон-стрит действительно привела ее к площади Симеона, Анна прикурила последнюю сигарету из пачки «Силк Кат». Она засунула пустую пачку в карман брюк, в очередной раз, надеясь, что эта пачка уж точно будет последней. Она не поддастся соблазну купить новую.

Вместо этого ее поджидал новый соблазн в виде будки телефона-автомата на противоположном конце площади. Телефон так и манил поговорить с НИМ. Вообще-то она надеялась, что сегодняшний утренний разговор, во время которого она обозвала его «самонадеянным ублюдком», будет последним. Но все было не так-то просто, особенно после того, как она узнала номер телефона его новой подружки. Кроме того, именно он предложил ей пару недель назад посмотреть эту самую квартиру на Ноттинг-Хилл-Террас. Он тогда сказал, что некая Соня — знакомая его знакомого — сдает комнату. Вот тогда он и дал ей телефон этой Сони, умоляя Анну позвонить ей.

А потом взял и порвал с ней. Анна подумала, что это — судьба: телефонная будка свободна, несмотря на то, что улицы запружены толпами людей, возвращающихся с рынка на Портобелло-роуд. Она и сама совсем недавно была частью этой толпы, когда сидела в открытом кафе, маленькими глотками прихлебывая кофе с молоком, и прислушивалась к громкому спору на испанском языке. Она практически ничего не понимала, только улавливала отдельные слова, однако поняла, что это бурная семейная ссора, и она показалась ей намного интереснее, чем чтение «Субботнего приложения». «Ах, ты, сукин сын!..»

Сам факт, что здесь оказался этот телефон-автомат, казался знаком судьбы. Она вошла в будку и нащупала в кармане мелочь. У нее еще теплилась надежда, что этот автомат предназначен лишь для звонков в случае чрезвычайных ситуаций — для вызова пожарных, скорой помощи и полиции. На этой неделе она и так уже звонила ему целых шесть раз. Ей и так с огромным трудом удалось сдержаться и не позвонить ему в воскресенье. И все же так хотелось опять услышать его голос, а если уж совсем начистоту, то вернуть его назад.

Анна прекрасно сознавала собственную слабохарактерность. Правда, в этом своем недостатке она винила своих родителей. А в разрыве с НИМ она винила всю общественную систему. Если бы только она жила в то время, когда институт семьи еще имел значение, то могла бы еще насладиться всеми прелестями крепкой семьи! Если бы они познакомились пятьдесят лет назад, то за то время, которое они были вместе, они бы уже давным-давно поженились, жили бы в большом доме с огромными окнами и имели бы пару-тройку ребятишек, их дом находился бы неподалеку от гастрономического магазина (образцового воплощения малого семейного бизнеса), который почти полностью обеспечивал бы их всем необходимым…

В жизни же Анна обвиняла ЕГО во всех смертных грехах. Ему абсолютно ни к чему было быть таким жестоким и говорить ей, что она никогда в жизни не позвонит Соне, у которой есть квартира в западной части Лондона, что она всю свою жизнь проживет со своей Мирной, с этой ходячей депрессией, и будет работать оператором на «Радио-Централ» (его новая пассия была оперным режиссером) до тех пор, пока не окочурится от какой-нибудь жуткой «женской болезни». Он считал, что в поведении Анны повинна порочная женская природа в целом.

Из щели между стенкой будки и телефонным аппаратом выглядывали визитные карточки девочек по вызову. При виде их Анне вдруг почему-то стало не по себе. «Ладно, от одного маленького телефонного звонка ничего плохого не будет», — рассудила она. В крайнем случае, пострадает лишь она сама. На телефонной трубке засыхал плевок, Анна стерла его рукавом и услышала ЕГО голос. По тону его «Алло» каждой клеточкой своего тела она почувствовала, что он раздражен, как, будто она оторвала его от работы над романом или от генеральной приборки. И все же Анна, собрав все свое мужество, снова приложила трубку к уху.

— Привет, это я… Анна, — проговорила она на одном дыхании. Ей совсем не понравилось, как прозвучало ее собственное имя. — Послушай, я звоню извиниться за сегодняшнее утро. За то, что обозвала тебя вонючим…

— Ради бога, о чем ты опять? — прервал он ее в тот момент, когда она наконец-то поняла, что хочет сказать ему что-то очень важное. — Анна, пожалуйста, оставь меня в покое.

— Извини. — У Анны зачесалась шея: стоило ей только понервничать, и у нее разыгрывалась экзема. Ее сигарета уже превратилась в столбик пепла. Она чувствовала, что ОН зол, как, будто его вытащили из постели новой подружки. Ну, по крайней мере, он назвал ее по имени: ей нравилось, как оно звучит в его устах.

— Анна, прошу тебя.

Она бросила сигарету, затушила ее ногой и произнесла в трубку:

— Ладно, еще раз извини. Честное слово. Я просто хотела поговорить о нас. Только с глазу на глаз, а не из телефона-автомата…

— А почему ты звонишь из телефона-автомата? — спросил он, и она обрадовалась, что, по крайней мере, ей удалось возбудить его любопытство.

— Я в Ноттинг-Хилле, — ответила она. Главное, чтобы он понял, что она начинает новую жизнь — Я собираюсь посмотреть ту квартиру, о которой ты говорил. Помнишь, ты дал мне номер телефона какой-то Сони, знакомой одного из друзей Джоша?

— Ты же не знакома с Джошем, — резко оборвал он.

— Я встречалась с ним у тебя на вечеринке…

— В любом случае, это уже не важно. Я не думаю, что Соня захочет жить в одной квартире с курящей девушкой.

— А я бросила.

— Ага, до следующей сигареты.

Он сделал паузу, давая Анне возможность оценить его «шутку». Она рассмеялась тихим нежным смехом, стараясь продемонстрировать ему, какая она женственная и добродушная.

— А как же твоя Мирна? Ты что, уйдешь от своей разлюбезной Мирны?

— Не ехидничай, я ведь еще не решила. Я даже не видела эту квартиру, хотя по описанию она просто чудо. Знаешь, я ведь буду проходить совсем рядом с тобой. Сегодня днем я буду между Дистрикт и Серкл, так что, после того как я посмотрю квартиру, я могла бы зайти к тебе, если ты не против…

Как быстро удалось втянуть его в разговор. Не успеет он и глазом моргнуть, как они опять будут вместе. И снова будут дружно жевать круассаны на завтрак после воскресного утреннего секса.

— Анна, нет.

— Ну, послушай, я просто хочу поговорить. Ничего больше. Поговорить в последний раз, наедине.

— Мы уже миллион раз говорили, и каждый этот разговор был «в последний раз»…

— Знаю, но я…

— И вообще, — он перешел на шепот, — я со своей девушкой…

— Ну и пошел ты…

Анна всегда гордилась тем, что в разгар их перебранок всегда первой бросала трубку. Сейчас, когда она бросила трубку, визитки проституток разлетелись по всей кабинке и веером легли на пол. Одна застряла на телефонном диске. На ней было написано: «Астрид, личная ассистентка, предлагает свои услуги и может быть наказана в рабочее время с 9 00 до 18.00». На секунду Анна подумала о том, что могла бы составить ей конкуренцию. На ее карточке могло бы быть написано: «Анна, телефонистка, предлагает свои услуги и может быть наказана круглосуточно».

Она пошла дальше. Ей ужасно хотелось курить. Она даже подумала, а не бросить ли ей все и не вернуться ли домой. Но к этому моменту она уже дошла до Ноттинг-Хилл-Террас, и окружающие ее дома не могли не вызывать восхищения. Она уже и забыла, что в Лондоне вообще существуют такие районы. Дома с вычурными архитектурными украшениями, добротно выкрашенные кремовой краской, были как с картинки.

Анна позвонила в дверь Сониной квартиры, разглаживая пустую пачку «Силк Кат», оттопыривающую карман.

До сих пор Анна считала, что такие квартиры, как Сонина, существуют только на страницах каталогов мебельных фирм. Но вот перед ее глазами возникла именно такая квартира, украшенная африканскими масками и бронзовыми статуэтками обнаженных женщин, одетая в кашемир и муслин, полная книг Тургенева и пластинок Листа. Соня, только что из душа, извинилась, что заставила Анну ждать.

— Вы Анна?

Анна едва удержалась от возгласа: «Ну и прихожая у вас!»

— Да. Это с вами мы говорили по телефону?

Соня сказала, что принимала душ после гимнастики. Анна произнесла: «А-а», — и сказала, что Соня живет в чудесном районе.

— Ух, ты! — только и ахнула Анна, когда увидела гостиную.

— Черт! — выругалась Соня: заело играющую грампластинку.

— Черт, — повторила за ней Анна.

— Да, обожаю Листа, — сказала Соня, подойдя к старомодному граммофону, и сняла пластинку так осторожно, будто взяла на руки хрупкое тельце ребенка. Присев на широкую кашемировую диванную подушку, она принялась внимательно рассматривать пластинку, нет ли на ней царапин. Анна тоже присела на краешек кресла, изо всех сил стараясь расплющить, пустую пачку из-под сигарет в кармане брюк.

— У вас так мило! Так светло, — сказала она, желая напомнить Соне о своем присутствии.

Она уселась поудобнее в кресле кремового цвета — оно оказалось необычайно глубоким — и внезапно почувствовала себя слишком заурядной. Соня же, высокая, изящная блондинка, наоборот, казалась необыкновенной. До этого момента Анне никогда не приходила в голову мысль о собственной заурядности. Более того, она изо всех сил старалась выглядеть как все и рьяно следила за модой: отказывалась от белого, если в моду входил черный, обновляла гардероб в зависимости от того, какие цвета были в данный момент модными. Ей нравилось не выделиться и одновременно соответствовать моде. Сейчас она была в «армейских» брюках камуфляжной расцветки, хотя цвет хаки абсолютно не сочетался с ее бледной кожей, и в туфлях на плоской подошве — писк сезона, — хотя при ее небольшом росте каблуки были бы совсем нелишними. И вот теперь, рядом с Соней, которая даже в белом (цвет прошлого сезона) смотрелась королевой, Анна чувствовала себя неуклюжей, коротконогой замухрышкой.

— Итак, чем ты занимаешься? — поинтересовалась Соня.

— Я работаю оператором на телефоне. — С притворным любопытством Анна взяла в руки роман Тургенева, лежащий на журнальном столике. — На «Радио-Централ». Отвечаю на телефонные звонки. Меня только что перевели из «Часа Джимми Сэлада» в программу Пэмми Ловенталь «SOS!». Мне кажется, там будет намного интереснее.

«Скоро я тоже смогу похвастаться такой библиотекой», — ухмыляясь, подумала Анна. Библиотека состояла почти сплошь из классики. Если и попадались тут современные романы, то они лежали на полках, уставленных компакт-дисками. Были здесь даже труды по философии. Жизнь Сони проходила на мягких уютных диванах и под звуки оперной музыки. Совсем немного времени — и все это будет принадлежать ей, Анне. Через несколько минут она будет снимать здесь не просто комнату, но и все содержимое этой квартиры.

— А где ты живешь сейчас?

— На Финчли-роуд, в северной части города.

— Финчли-роуд?

— Да, но в том конце, где Свисс-Коттедж.

— Свисс-Коттедж? — произнесла Соня, и тут зазвонил телефон.

«Она что, неправильно меня поняла?» — подумала Анна.

— Ой… Извини, я на минутку.

— Конечно, пожалуйста.

Соня отошла к телефону, а Анна краем глаза уловила свое отражение в большом зеркале, которое, казалось, все это время внимательно наблюдало за ней из правого угла комнаты. И зачем только она надела эти штаны в «армейском» стиле? К тому же невооруженным глазом видно, что сегодня она их надела в первый раз. Она присела, но, не удержавшись, встала опять, чтобы еще раз посмотреться в зеркало. Она никогда не доверяла своему отражению, на каждой фотографии она выглядела по-разному. Хорошенькая ли она? Или дурнушка? Плакать ей или, напротив, гордиться? Этого Анна никак не могла для себя решить. Самооценка ее вечно колебалась, наподобие курса бразильского реала, — то поднималась, то резко падала. В глубине души она была уверена в своей привлекательности. Впрочем, как и любая другая женщина. Именно это и двигало ею, когда она бродила от одной витрины с косметикой к другой. На самом дне этих карих глаз, обыкновенных, маленьких, где-то под копной рыжих волос таилась необычайная привлекательность. Надо просто подобрать правильный оттенок губной помады, подходящий под цвет кожи, идеально сидящие на ногах брюки и обогащенный витаминами шампунь для своего типа волос. И тогда, как по мановению волшебной палочки, Анна за одну ночь превратится из лягушки в царевну.

В настоящее время Анна считала, что выглядит выше среднего уровня. Последние десять лет она занималась собственными тайными исследованиями в лондонском метро и, изучив достаточно большое количество типичных представительниц прекрасного пола, пришла к выводу, что ее собственный рейтинг составляет 60 %. Каждые шесть из десяти женщин были еще невзрачнее Анны, и всего лишь четыре (что и составляет 40 %, то есть меньше половины) — красивее. Конечно, бывали дни, когда Анна Поттер выглядела жутко уставшей, ее волосы тускнели и висели сосульками, а поры ее кожи словно вбирали в себя всю пыль и грязь лондонского метро. В такие дни почти все женщины в метро казались красавицами. Она чувствовала себя среди них изгоем и так низко падала в собственных глазах, что могла позволить себе спокойно позавтракать в вагоне поезда и оставить после себя кучу мусора. В такие дни Анна делала перерыв в своих исследованиях. В такие дни она считала, что объект еще не готов к изучению. И наоборот, случались дни, когда Анна насчитывала больше пятидесяти женщин, прежде чем встречала такую же симпатичную, как она сама. В такие дни у нее был великолепный маникюр — ногти на изящных пальцах аккуратные, красивый лак Она презирала тех женщин, которые позволяли себе это непотребное действо — есть на людях, оставляя после себя горы мусора. В такие дни Анна чувствовала, что еще чего-то стоит.

— Извини, что заставила ждать, — сказала Соня, возвращаясь в гостиную.

— Ничего страшного, — ответила Анна. Образовалась пауза.

— Давай я покажу тебе квартиру, — предложила Соня.

Сначала они отправились во вторую спальню, бегло осмотрев по пути Сонину, одетую в хлопок и кашемир, сияющую чистотой. Здесь царил безупречный порядок — ни тебе неубранных постелей с бугрящимся стеганым одеялом, ни тебе трусиков, розовыми язычками торчащих из ящиков комода.

Комната, которую предполагала снять Анна, оказалась в белых и желтых тонах. Из мебели там были только кресло, кровать да темно-коричневый гардероб.

— Мне очень нравится. Правда, очень милая комната. И гардероб такой большой. О, там даже есть полки под обувь. У меня никогда не было специальных обувных полок.

Соня окинула взглядом ее одежду — по мнению самой Анны, слишком неказистую. Они заглянули в ванную. К удивлению Анны, здесь совсем ничем не пахло, даже освежителем воздуха или дорогими пенами для ванн, гелями для душа и прочей косметикой. Может быть, это потому, что (как быстро пояснила Соня) туалет находился в соседней комнате, где не было ничего кроме обычной туалетной бумаги — в отличие от туалета Анны, напичканного всяким дешевым хламом вульгарного ярко-розового цвета. Весь туалет просматривался в огромном зеркале, из которого на Анну глянуло собственное отражение. Она не могла удержаться от того, чтобы не заглянуть в шкафчик в ванной, оценить его содержимое. Такой же шкафчик был у нее дома, и он мог многое рассказать о жизни своих хозяев. Не соседка Мирна хранила там кучу всяких медикаментов, а Анна — такое же количество дневных кремов, проверенных в клинических условиях.

— Там есть место?.. Можно я посмотрю? — попросила Анна.

— Да, конечно, смотри.

В шкафчике Анна увидела только четыре вещи отнюдь не престижных торговых марок, купленные в обычном супермаркете. В эту минуту она поняла, что по возвращении домой первым делом выбросит из своей ванной весь ненужный хлам и оставит только зубную пасту, зубную щетку, зубочистку-нить, мыло без запаха, дезодорант и белоснежное махровое полотенце (если у нее, конечно, еще найдется настоящее махровое полотенце). А еще она обязательно начнет регулярно пользоваться зубочисткой-ниточкой.

В прихожей был встроенный шкаф для щеток и швабр, в котором действительно оказались именно щетки и швабры, а не старая одежда, широкополые шляпы, бесполезные рождественские подарки и никуда не годные вещи, купленные на распродажах. Анна так надеялась найти там хоть что-нибудь, напоминающее ее собственный шкаф, чтобы эта прихожая превратилась в «прихожую Анны», но даже шнур Сониного пылесоса был аккуратно свернут. День и ночь по сравнению с тем, что творилось в квартире у Анны. Ее пылесос «Хувер» валялся без дела под телевизором, а шнур разлегся вокруг него, словно змея. Приходящая уборщица Анны не прикасалась к «Хуверу» месяцами. Она жаловалась, что от поднимаемой им пыли у нее начинаются приступы астмы. А когда они принимали ее на работу, она поставила условие, что не будет собирать валяющиеся на полу грязные чулки и прочее нижнее белье. «Это не страшно, у нас нет грязных чулок», — ляпнула тогда Анна. У Анны язык не повернулся бы просить постороннего человека о таких пустяках. Тем более что эта женщина, как сказала Мирна, и так натерпелась в своей жизни: ей удалось бежать из Судана, где шла гражданская война, да еще и родить по пути в Великобританию. Короче говоря, у бедняжки хватало забот и помимо Анны, ее пыли и грязного белья.

Теперь Анна уже стояла в кухне и любовалась Сониной кухонной плитой.

— Плита, — показывала Соня, — посудомоечная машина, микроволновка, холодильник, ну и так далее, — закончила Соня, указав на кухонные шкафы, набитые всевозможной провизией.

— Вот это да! — восхищалась Анна, распахивая шкафы и выдвигая ящики столов. — Здесь есть все!

Она открыла дверцу холодильника. Внутри был целый продовольственный магазин. Анна скользила взглядом от полки к полке, чувствуя на лице дуновение холодного воздуха, и с наслаждением разглядывала яркие, как иллюстрации в детских книжках, упаковки. Все сверкало и притягивало взгляд: сыр «Эдем» в ярко-красной обертке, напоминающий девчурку в купальнике, мытый салат с приподнятыми юбочками зеленых листьев, куриные окорока с золотистой корочкой, помидоры, бифидо-йогурты и целая коробка зеленых бутылок с пивом. Анна с улыбкой отметила, как аккуратно разложены яйца в отведенном для них контейнере, — и вдруг поежилась от холода: она чуть не с головой залезла в холодильник, будто под холодный душ. Но вместо того, чтобы закрыть дверцу, Анна наклонилась еще ниже и открыла ящик для хранения овощей.

— Просто любопытно… — пробормотала она, вспомнив свой собственный холодильник и контейнер для овощей, где валялся всякий мусор — слетевшая с сыра полиэтиленовая пленка, обломанные ножки брокколи. Еще в незапамятные времена ко дну контейнера пристала какая-то грязь, вместе с тремя засохшими головками чеснока, совершенно сгнившими, так, что даже Мирна боялась к ним притронуться.

— Какая прелесть!.. — вырвалось у Анны, настолько сильно ее поразил аккуратно развешанный набор столовых ножей.

Ножи висели на стене в порядке их потенциальной опасности и в полной боевой готовности к кухонным баталиям. Нож для разделки мяса начинал этот парад, а нож для чистки фруктов замыкал шеренгу. А рядом с ними, на огромном пробковом стенде, висели фотографии Сониных друзей — людей поистине изысканной красоты. Если бы не Соня, Анна с удовольствием стояла бы перед стендом целый день, не в силах налюбоваться этими лицами. Обычно такие лица встречаются только в рекламе, но никак не на улицах города. Она с легкостью могла представить себе, как эти люди рекламируют по телевизору какой-нибудь соус или йогурт. Люди на снимках располагались тесными группками, как будто боялись расстаться хоть на мгновение. Ее собственные друзья, подумала Анна, никогда бы не выглядели на фотографии так сплоченно. Если собрать всех их в одном месте, то получится странное сборище абсолютно непохожих типов, где каждый сам по себе. Одни из них вели себя так, словно застряли где-то в семидесятых, без конца рассуждая о коммунизме (будто бы он все еще продолжал существовать и процветать на территории нераспавшегося Советского Союза). Другие до сих пор жили где-то в середине восьмидесятых. Они неустанно обсуждали убыточные предприятия, взлеты и падения цен на недвижимость — да так, что слушать их было противно. Интересно, а как бы смотрелась Ру на групповой фотографии? Она такая напористая. Уж она точно выделялась бы в толпе, как сельдерей в супе. Никто из ее друзей никогда даже не пытался стать душой компании.

— А где был сделан этот снимок? — спросила Анна, указав на самую большую и яркую фотографию.

— В пабе. Это работа профессионального фотографа, моего коллеги.

— А ты фотограф?

Фотографии были великолепны, Анна даже не предполагала, что при помощи фотоаппарата можно добиться такой глубины изображения. Светотень была отретуширована таким образом, что снимки казались живыми. Вот бы и ее сфотографировал такой мастер, как Сонин коллега.

— Да, но я специализируюсь по портретам, а не групповым фотографиям. А тогда мне захотелось, чтобы меня сняли вместе со всей компанией, поэтому нужен был кто-то, кто посмотрел бы на нас свежим взглядом.

Компания… У Анны не было никакой компании со времен начальной школы, когда она раздавала самодельные членские билеты и умоляла своих родителей купить ей собаку — это было обязательным условием для того, чтобы быть полноправным членом «Тайного Союза». Родители чувствовали себя виноватыми за то, что не смогли подарить ей братика или сестренку, поэтому и согласились купить ей щенка. К сожалению, щенка пришлось усыпить, потому, как мать Анны вечно забывала его покормить.

Анна с трудом представляла, как ей удалось бы собрать всех своих друзей для общей фотографии. Все они передрались бы из-за того, кому, где стоять, кому сидеть. И никто бы никого не обнимал. Каждый из них сам по себе был просто великолепен, но все вместе… И тем более у них не получилось бы сделать такую фотографию в местном пабе, где хозяин до сих пор не может запомнить ее имя, хотя Анна регулярно заходит туда вот уже десять лет.

— И что, все они пришли? Я хочу сказать, все они нашли для этого время? — поинтересовалась Анна, все еще зачарованная волшебным снимком. Она никогда не видела такой дружной компании с детских времен.

— Нуда, мы постоянно встречаемся все вместе. Анна вообразила всех своих друзей, таких разных, собравшихся вместе для групповой фотографии. Все вели бы себя так, будто видят друг друга впервые. Ру сразу же заноет, лишь бы скорей уйти: «Бедняжка Оскар один вертится как белка в колесе. Мне нужно забрать Дэйзи из детского сада». Мирна, соседка Анны, откажется фотографироваться. Она сейчас очень располнела, и ей, естественно, не захочется подтверждать это документально. Ру будет ворчать, что не может бесконечно ждать, пока явится бывший бой-френд Анны. И вообще, Анна должна постараться забыть его. Ей нужен мужчина, который будет ценить в ней не только внешность, но и душу, которого будет волновать, например, ее работа.

Конечно же, Ру знала, о чем говорит. Она уже дошла до финишной черты в своей личной жизни — была замужем, с двумя детьми. Теперь там, где когда-то раньше висела ее одежда, стояли стройные ряды банок морковного пюре и сухого молока.

«Если бы я только знала, никогда в жизни не познакомила бы тебя с НИМ, — сказала бы она перед уходом. — Анна, извини, что меня не будет на этой фотографии. Ну, ты поймешь меня, когда у тебя у самой будут дети».

Что-что, а читать морали Ру теперь любила.

— Неужели все-все смогли прийти? — допытывалась Анна. — Это ведь очень трудно — собрать такую уйму народа. Всем обычно некогда….

— Разве это так сложно? — в свою очередь удивилась Соня. — Я позвала всех, и они все пришли.

Джастин ни за какие коврижки не вытащила бы свою задницу из постели.

«Я не попрусь в такую даль, Анна, — отрезала бы она, поморщив свой курносый носик. — И ради чего, спрашивается? Ради какой-то фотографии?..»

Джастин снимала комнату на другом краю Лондона, по Центральной ветке, и снимала комнату в коммуналке, где можно было стрельнуть «экстази» и где ей платили пособие. Она сейчас занималась устройством ночного клуба в Сохо[1] и не могла ни с кем встречаться днем. Вечером ей тоже было некогда, у нее вечно находились какие-то дела. Когда бы Анна ни позвонила, Джастин была слишком «никакая», чтобы разговаривать. «Прости, я так тебе и не перезвонила», — говорила она потом. Вообще-то они с Джастин не виделись уже два месяца, однако телефон Джастин, в разделе «семья и друзья», до сих пор числился у Анны в списке номеров быстрого набора, предоставленных компанией «Бритиш Телеком». Как-никак они с Джастин знают друг друга еще с первых классов школы. Джастин шла под номером пять и в списке номеров на телефоне, который стоял в спальне Анны. Перед ней были только: австралийская подружка Лиз под номером четыре, родители под номером три, Ру под номером два, и ОН, который все еще оставался под номером один.

— А это твой бойфренд? — полюбопытствовала Анна.

— Ага, — рассмеялась Соня и бросила взгляд на фотографию мужчины с сильными загорелыми руками и огромными ярко-зелеными глазами, который смотрел на нее с неприкрытым обожанием.

Он был великолепен. Просто не верилось, что это живой человек, который может разговаривать.

— Он просто прекрасен, — призналась Анна. — Он фотомодель?

— О нет, он — ученый. Я его фотографировала для обложки книги.

— Он написал книгу?

— Да, биографию Флевидора Личивиуса.

— Понятно, — произнесла Анна многозначительно, как будто всю жизнь знала, кто такой этот Флевидор. — Значит, это вся твоя компания? — не удержалась Анна. — А Джош тоже туда входит?

— Джош? — удивленно переспросила Соня.

— Про комнату мне сказал знакомый Джоша.

Соня задумалась, ее брови превратились в две абсолютно прямые линии.

— А, ты имеешь в виду Энди? — наконец-то вспомнила Соня. — Энди хороший парень, но он не совсем… А ты знакома с Энди?

— Нет, — призналась Анна. На самом деле она и Джоша толком не знала.

— Он немного… Понимаешь, все остальные, мы более…

— Близкие, — подсказала Анна.

— Пожалуй, да.

Анна представила своих самых близких друзей, собравшихся вместе. Ее соседка Мирна поздравила бы Ру с успехами на журналистском поприще. Но сама Мирна никогда не могла бы использовать так других людей ради того чтобы заработать на жизнь. Ру сказала бы, что Мирна очень смелая девушка, раз не боится остаться безработной в такое время и в таком возрасте. Но сама Ру не смогла бы жить без работы, она чувствовала бы себя полнейшей неудачницей. Мирна бы восхищалась стройностью Ру. Но сама не могла бы морить себя голодом или часами пропадать в спортивном зале. Ру завидовала бы свободе Лиз. Но как Лиз убивает свободное время? Лиз завидовала бы тому, что Ру замужем. Но чем же, интересно, Ру занимается с мужем по вечерам? Ру восхищалась бы самоуверенностью Лиз. И все-таки, как только Лиз не стыдно раздавать свой телефон налево и направо? Лиз тоже хотела бы иметь детей. Но разве Ру не чувствует, что двое детей связывают ее по рукам и ногам? Ру хотела бы быть свободной, как Лиз. Но разве Лиз не боится, что у нее никогда в жизни не будет детей?..

Анна понимала, что до неприличия долго рассматривает фотографии, отнимая у хозяйки время. Но ей так хотелось расспросить Соню, пока они не сменили тему разговора, где ее друзья покупают одежду, где делают прически и почему все они такие загорелые. Соня, стоя, сидя или опершись на что-нибудь, была в центре каждого снимка. Везде она была в одном и том же голубом кашемировом кардигане, который, казалось, вот-вот распахнется сам по себе.

— А это твоя мама? — спросила Анна, заметив на том же групповом портрете шикарную, хотя уже в возрасте, женщину.

— Да. Я бы не согласилась сниматься без мамы, — улыбнулась Соня. — Она бы этого не пережила.

Анна внимательно посмотрела на Соню, пытаясь понять, шутит ли она или говорит серьезно. Увидеть свою мамочку в пабе в разгар вечеринки, устроенной ради группового портрета, — разве может быть что-нибудь ужасней? И, само собой разумеется, вместе с матерью обязательно явится ее низенький лысеющий отец. Вернее, они наверняка приедут на разных машинах — он на своей, а она на своей. И почти не будут разговаривать друг с другом. Мать усядется и начнет рассуждать, что ничего страшного не случится, если парень Анны вообще не придет: «Мы можем снять тебя и одну, в этой симпатичной солдатской форме». Отец проворчит: «Анна, зачем тебе вообще понадобилась эта фотография? Тебе что, больше нечем заняться?» Оглядевшись, мать проронит: «Паб… Чудесное местечко». И тут же: «Анна, а нет ли здесь чего-нибудь безалкогольного?» И, в конце концов, закажет себе чашку горячего шоколада. Все остальные будут выжидательно толпиться вокруг стола, делая вид, что только что подошли. Смущенные присутствием родителей Анны, каждый постарается найти предлог для того, чтобы улизнуть. Анна будет, словно во сне, изо всех сил пытаться спасти положение. «Мам, пожалуйста, сядь на место, — скажет она. — Я не хочу сниматься одна, в этом нет смысла». «А ты не могла надеть что-нибудь поприличнее?» — спросит ее мать. Вдруг она взвизгнет: «Анна! — показывая пальцем на пьяного мужика средних лет. — Это и есть твой молодой человек, о котором мы столько слышали?» ОН придет, когда все уже начнут расходиться. «Анна, я тебе позвоню, — пообещает Ру. — Как только вернусь из Испании». Анна попытается уговорить ЕГО уйти. «Похоже, ты нравишься этому парню, — скажет мать. — Анна, оставь его, пусть сидит себе. Я думаю, он вполне безобидный». Затем, когда ОН встанет, мать вздохнет: «Ах, Анна, сейчас, когда ты осталась здесь совсем одна, у тебя такой счастливый вид!»

— У меня бы точно ничего не получилось, — проговорила вслух Анна.

— Что?

— Да снимок… Это я так, не обращай внимания. А сколько ты уже здесь живешь? — спросила Анна, но тут опять зазвонил телефон.

Соня вздохнула.

— Не буду снимать трубку, у меня включен автоответчик. Мы здесь живем уже пару лет. Очень вовремя успели купить эту квартиру.

— Мы?..

— Мы с сестрой.

— А где она?

— Она вышла замуж.

— Понятно.

Анна ожидала услышать именно такой ответ. В такой квартире все возможно. Она вдруг подумала, что хорошо бы остаться здесь навсегда. Снова образовалась пауза. Анна вообразила, что это молчание людей, понимающих друг друга. Но молчание нарушил включившийся автоответчик Сони. «Пожалуйста, оставьте свое сообщение для Сони или Люси после звукового сигнала». «Привет, Соня. Это Мэди. Мне нужен твой совет. Ничего не получается с этой выставкой. Перезвони мне».

— Мы с Люси были очень близки.

— С сестрой?

— Да. Не знаю как ты, но я считаю, что это очень важно — быть в дружеских отношениях с тем, кому ты сдаешь комнату. Поэтому и плата такая низкая. И я не хочу сдавать комнату тому, кто уже мой друг. Потому что в таком случае все известно заранее.

— Ты права, — согласилась Анна. — Мне кажется, лучше…

— Но ты, же понимаешь, что в любом случае это должен быть кто-то, кого рекомендовали знакомые.

— Да, конечно, — поспешно согласилась Анна.

— Но это совсем не означает, что… Я хочу сказать, что соседкой должен быть такой человек, с которым я при любых других обстоятельствах все равно могла бы подружиться.

— Господи, конечно, ты права, — тихо ответила Анна, готовая переехать к Соне немедленно.

Теперь, когда ее повысили в должности на «Радио-Централ» и сделали оператором на передаче «SOS!», она с трудом, но может позволить себе «низкую» квартирную плату Сони. Бросить свою жалкую конуру в Свисс-Коттедже и занять место Сониной сестры. Смеяться вместе с Соней, подружиться с ней, погрузиться в Сонину жизнь и забыть о своей собственной.

— Ну, вот и вся квартира, — сказала Соня и повела Анну обратно в гостиную.

— Мне она очень-очень понравилась. Правда.

— Я рада… Черт, времени-то уже сколько! Мне нужно сходить на рынок.

— Ой, да, конечно. Я пойду. — Анна взялась за свою байковую сумку.

— Нет-нет, погоди. Побудь еще, все нормально. Просто сегодня Лео пригласил Флевидора и еще нескольких друзей на ужин.

— Сюда? — Анне показалась, что Соня искренне хочет, чтобы она осталась, поэтому она снова опустила сумку на пол. Сумка шлепнулась на пол, как маленький испуганный зверек.

— Да.

— И ты не против, чтобы они все пришли к тебе?

— Нет, я люблю готовить. Одна только проблема — все об этом знают и пользуются этим, — рассмеялась Соня.

— Ну, это как обычно.

— Итак, чем ты обычно делаешь по вечерам? — спросила Соня.

Анна, хоть убей, не могла припомнить, чем же она вообще занимается в свободное время. Похоже, она только и делала, что смотрела телевизор.

— Когда как. Сегодня, например, иду на вечеринку, — ответила Анна, на ходу решив, что пойдет на вечеринку к двоюродному брату Ру.

— Здорово. А обычно, в течение недели? — Соня села на диван напротив Анны и закинула ноги на стеклянный столик. Тоненькая как тростинка, в этой позе она напоминала уставшую балерину во время антракта.

— Я хотела сказать… может быть, ты входишь в какой-нибудь клуб?

Анна опять подумала о «Тайном Союзе».

— Я не поняла, ты о чем?

— Ну, например, что-то типа «Блэкс»?[2]

— Э-э-э, нет.

— «Сохо Хаус»?[3]

— Нет-нет, я не вхожу ни в какой клуб.

— Чем же ты тогда занимаешься по вечерам?

— Хожу куда-нибудь. Или смотрю телевизор.

— Понятно. — Казалось, Соня разочарована, и Анна подумала, не выдумать ли ей какое-нибудь хобби. Допустим, йогу или аква-аэробику.

— А что ты смотришь по телевизору? — спросила Соня.

— Да то же, что и все, — ответила Анна, — сериал «Сайнфилд»… Алана Патриджа…[4] сериал «Друзья»…

— Должна признаться, я не видела ни одной из этих программ… — сказала Соня.

— А еще документальные фильмы, — добавила Анна, пытаясь на ходу вспомнить, что же еще она смотрит. — Новости и аналитические передачи, такие как «Панорама», «Горизонт», «Слово и Дело»…

— Я хотела сказать, что у меня нет телевизора. Анна огляделась по сторонам. Так вот в чем дело! А она еще никак не могла понять, чего так не хватает в гостиной, что делает ее такой особенной. Привычные предметы — стереосистема, книги и даже картины на стенах — были не просто сами по себе великолепны — они как-то слишком уж бросались в глаза, слишком громко заявляли о своем существовании. У Анны они бы были развешаны и расставлены как должно; у нее в квартире расположение остальных вещей определял телевизор. Все остальные вещи отдавали ему дань должного уважения и радовались тому, что могут отражаться в его экране. Эти произведения искусства служили бы в любом другом доме просто фоном и своего рода развлечением на время рекламных пауз в мыльных операх Анны и «Очевидце преступления» Мирны.

— У тебя вообще нет телевизора?

У Анны с Мирной было по телевизору в каждой комнате, за исключением разве что туалета, где валялась лишь стопка женских журналов.

— Нет, — медленно ответила Соня, — но я не против, если соседка захочет принести свой.

— Я бы, наверное, захотела, — сказала Анна, вдруг сильно оробев.

— Ну, я бы не возражала. Не то чтобы я ярая противница телевизора, просто мне как-то недосуг было подумать о его покупке.

Анна как раз очень даже много думала о телевизоре. В далеком 1970 году Поттеры стали первыми на их улице обладателями цветного телевизора. Родители купили тогда телевизор с самым большим экраном, чтобы Анна проводила больше времени с ними — последнее средство удержать дочь дома. Она даже пропускала школу, притворяясь больной, чтобы посмотреть «Семью Салливанов», иначе ей пришлось бы пропустить все серии про войну. И как только маме могла прийти в голову ужасная мысль отправить ее сразу после гриппа в школу, ведь тоща она пропустила бы серии с Кити и потеряла бы нить сюжета. Что еще оставалось делать? Конечно, пришлось притворяться. А потом ей надо было обязательно дождаться решения по одному затянувшемуся процессу в Королевском Суде. Телешоу «Фингербобс» и «Улицу Сезам» вызывали у нее умиление. Во время поездок за границу на праздники важнее всего для нее было находиться поблизости от турбазы, и тогда она могла смотреть телевизор. Анна смотрела «Бради Банч»[5] на итальянском языке, иногда передача шла с субтитрами. Но и без субтитров все было не так уж плохо. Если родители отправлялись на пляж без Анны («Нет, нет, идите, идите»), то у нее появлялась возможность понять, что именно говорили Валтоны, когда их одновременно дублировали на английский.

— Мне нужен телевизор, — решительно сказала Анна и вытащила из своей сумки ручку. Вертя что-нибудь в руках, она чувствовала себя увереннее. Ручка придавала ей силы.

— Хорошо, пусть будет телевизор, — сказала Соня примирительным тоном. — Итак, скажи мне еще раз, чем ты занимаешься? В смысле — где работаешь?

— Ну-у, — протянула Анна, сомневаясь, стоит ли ей говорить правду про «Радио-Централ» или лучше что-нибудь придумать. Она положила ручку на журнальный столик. — Я принимаю звонки, — Она решила все-таки сказать правду. — Я принимаю звонки слушателей и перевожу их на пульт к ведущему передачи.

— Это, наверное, интересно, — равнодушно отозвалась Соня.

— А скажи, чем ты занимаешься. Какие фотографии?..

— А как, ты говоришь, называется эта программа?

— Меня только что перевели из одной программы в другую. Я работала в программе «Час Джимми Сэлада», а теперь меня перевели в передачу Пэмми Ловенталь. Я приступаю к новой работе в этот понедельник, — объяснила Анна.

— Джимми Сэлада?

— Да.

— Никогда не слышала. И… ты сказала, Памела Андерсон?

Анна засмеялась и тут же извинилась:

— Нет, ее зовут Пэмми Ловенталь, а не Памела Андерсон.

— А что это за передача?

— Ну, называется «SOS!». Эта передача помогает людям решать их проблемы. Они звонят туда и просят совета.

— Решать проблемы? — переспросила Соня таким тоном, как будто до нее только что дошло, что значит слово «проблема». Казалось, что она вот-вот рассмеется.

— Вообще-то это повышение, — Анна слабо улыбнулась. — Эта передача идет в дневном эфире.

Опять повисла пауза. Тут, к радости Сони, раздался телефонный звонок.

— О боже, мне надо ответить. У тебя есть ко мне какие-либо вопросы?

— Нет, — Анна встала. Она опять увидела свое отражение в зеркале. Господи, неужели она такая коротышка! — Нет, все понятно. Спасибо.

— Алло, Биба?.. — сказала Соня в трубку.

Анна взяла сумку и, проходя мимо Сони в прихожей, улыбнулась ей.

— Биба, подожди секундочку. — И Соня повернулась к Анне, которая на этот раз нашла дружескую поддержку в виде дверной ручки: — У меня записан твой телефон.

— Да-да, — откликнулась Анна, держась за ручку.

— Прошу прощения, что не могу дать тебе ответ прямо сейчас. Но ты, же знаешь, мне надо подумать.

— Конечно. Спасибо.

— Не за что. Это тебе спасибо.

Выйдя из квартиры, Анна вспомнила, что оставила свою ручку на журнальном столике. Ручка была дорогая, с хорошим пером и со сменным баллончиком для чернил. Проклятье! Если она хочет, чтоб ее новая работа в «SOS!» началась в понедельник так, как она задумала, то ей просто необходима эта ручка. Так как дверь все еще оставалась незапертой, то Анна вошла обратно в квартиру и уже собиралась крикнуть: «Соня, извини, это опять я. Я забыла ручку», — когда вдруг услышала, что Соня говорит по телефону о ней, Анне Поттер.

— Кто-то из друзей Энди. Некая Анна Потгер… Нет, не думаю… Нет, то была Анна Сутер, идиот…

Анна замерла, держась за дверную ручку. Она услышала, как Соня рассмеялась.

— Просто смешно… Да нет, сама мысль, что она похожа на Анну Сутер. Да нет, она просто какая-то не такая. Жаль, потому что когда я разговаривала с ней по телефону, то она показалась мне очень даже ничего. У нее эта проблема…

Забыв про свою дорогую ручку, Анна кинулась прочь оттуда. Сбегая по ступенькам, она умудрилась поскользнуться и упасть, вещи из ее сумки: пластиковый кошелек, проездной билет, запасная гигиеническая прокладка — все посыпалось вниз по лестнице. Она подняла пустой целлофановый пакет из-под бутербродов, на котором остались следы растекшегося майонеза. Она просто какая-то не такая. Господи, да она из кожи вон лезла, чтобы понравиться Соне: отвечала на вопросы, улыбалась, скрывала свою жуткую экзему, прикидывалась, что ей нравятся Лист и Тургенев, — и что в результате? Оказалось, что она производит впечатление «человека с проблемой». Теперь только Анна заметила, что ушибла ногу. Она задрала штанину и обнаружила на коленке кровавое пятно. Коленка напомнила ей бетон, истекающий кровью. Но рана в бетоне не удивила ее. Анна уже не раз замечала, что в жизни ее повсюду окружают символы. На ее черное настроение небо отвечало угольной чернотой. Если бывали неприятности на работе, то у нее ползла стрелка на чулке. Когда она слышала детское пение, это предвещало хорошие новости. Когда ОН сказал ей, что между ними все кончено, какая-то женщина примерно ее возраста упала на тротуаре прямо напротив них на противоположной стороне улицы.

«Все в порядке», — заверила женщина, когда кто-то из прохожих попытался ей помочь.

И Анна вдруг услышала эту же фразу из своих собственных уст.

«Все в порядке», — сказала она ЕМУ.

И теперь она сказала то же самое какому-то мужчине, который поднимался по лестнице.

— Все в порядке.

Глава вторая

Наконец-то Анна была дома. Целый час просидела она в вагоне метро, точно мышь в мышеловке. Упершись невидящим взглядом в рекламу клиники косметической хирургии, она размышляла над словами Сони: «Нет, она какая-то не такая». В Паддингтоне поезд почему-то долго стоял. Все это время Анна сидела в полном оцепенении и думала о словах Сони: «У нее эта проблема…» В чем ее проблема? Во внешности? В ее работе? Или в ее личной жизни?

Стоя на пешеходном переходе в ожидании зеленого света, она продолжала раздумывать о своей проблеме. Что бы это могло быть? У нее такая уйма проблем, разве тут разберешься! Работа. ОН. Джастин. Секущиеся концы волос, хотя в этом, разумеется, виноват ее парикмахер. Мирна. И, само собой, ее мать. Деньги. Мужчины.

Даже то, что зеленый свет слишком долго не загорается. Она уже подумывала: а не рискнуть ли ей жизнью и перейти дорогу на красный свет?

Ее родители — это, несомненно, проблема. Лиз. Ее машина. Вообще машины. Выхлопные газы. Финчли-роуд.

Наконец-то зажегся зеленый сигнал светофора, и Анна перешла дорогу, продолжая размышлять о том, что Финчли-роуд никогда не станет Ноттинг-Хилл-Террас. Анна уже слишком долго жила в этом грязном бетонном уголке города. Здесь, на единственной улице, машины с трудом могли разъехаться, и поэтому они стремились покинуть это место как можно скорее. Свисс-Коттедж — это заманчивое название никого не могло обмануть. Анна шагала дальше; по мере того как она удалялась от главной магистрали, нумерация домов становилась все более запутанной. ОН сразу заметил это, когда она в первый раз пригласила его к себе домой. Той ночью они впервые занимались любовью. Тогда он никак не мог найти дом Анны. А знает ли Анна, что это место как раз попадает на сгиб карты в путеводителе «Лондон от А до Я»? Ее дом вообще стоял в стороне от дороги. ЕМУ пришлось расспрашивать прохожих. Когда той ночью они лежали в постели, ОН спросил: «Какого дьявола ты поселилась в таком месте?» Да, Анна понимала, что ей не надо было тогда соглашаться на квартиру в доме № 113 «Б», хотя вообще она во всем винила Мирну. Именно Мирна выбрала эту квартиру. Она сказала, что в квартире есть гостиная, а перед этим Мирна отсмотрела несколько квартир, в которых гостиной не было. Кроме того, в этом районе не было проблем с общественным транспортом. Мать Анны, несмотря на свое желание, чтобы ее дочь переехала жить в родительский дом, сказала, что Свисс-Коттедж, конечно же, далеко не Белсайз-Парк, который находился на другом конце все той же Финчли-роуд. Тем не менее эта часть города имеет собственную индивидуальность, и Анна с Мирной в данной ситуации должны согласиться на эту квартиру, рассматривая ее как временное жилье. Но ситуация Анны в корне изменилась. Сейчас ей казалось, что она видит свой дом впервые. Дом № 113 «Б» был старый и безобразный, выкрашенный только наполовину, и до сих пор стоял в строительных лесах. Анна решила, что она обязательно поговорит с хозяином дома. Спросит, когда он планирует закончить этот косметический ремонт. Анна сунула руку за ключами в карман, но нашла там только измятую пустую пачку из-под сигарет. Всеми проблемами, связанными с их жильем, обычно занималась Мирна. Она вела все домашнее хозяйство. Анна же выполняла традиционно мужскую роль: ходила на работу и зарабатывала деньги. Мирна пока что была безработной. Когда в июне хозяин дома начал объяснять Анне, что собирается за свой счет сделать косметический ремонт здания, она направила его с этим вопросом к своей соседке. Тогда хозяин, на свою беду, обратился к Мирне: возможно, это и вызовет некоторые неудобства, но пришла пора «выгнать эмигрантов-пакисташек из этого дома и начать его ремонт — покрасить и подновить». И он сильно пожалел, потому что Мирна тут же набросилась на него. Слово «пакисташка» слишком уничижительно… она не потерпит расистских высказываний… именно такие люди, как он, и обеспечили приход к власти нацистов в Германии… такие люди, как он, стояли и спокойно наблюдали, как людей тысячами сжигают в газовых камерах, младенцев размазывали по стенам, а стариков заставляют рыть свои собственные могилы! И не мог бы он — немедленно — покинуть их квартиру? Сию же секунду!

В июле, с наступлением самой жаркой поры английского лета, явились маляры. В окно спальни к Анне заглянул мужчина в робе. На подоконниках появились чашки чая с молоком. Оставленные кисти плавились под горячими лучами солнца, и через пару-тройку недель дом Анны умилял взор свежевыкрашенными кремовыми боками. Наконец-то и в ее жизнь пришли долгожданные перемены. Но наступил август — и ремонтные работы прекратились. У хозяина дома закончились «средства», и вот уже месяц как ничего не происходило. Пошел уже сентябрь, а половина дома так и стояла вся в трещинах и облупившейся старой краске. Свежевыкрашенная часть стен только подчеркивала безобразный вид недоделанной половины, и нелепое соседство старого с новым производило удручающее впечатление.

Анна принялась искать ключи в сумке. Пока она там рылась, сзади к ней подошел какой-то мужчина. Он пропустил ее первой в подъезд. Интересно, из какой он квартиры? Может, он живет на верхнем этаже? Вообще в доме Анны редко кто задерживался больше, чем на пять недель. В этом доме все квартиры сдавались, потом незаконно пересдавались, а затем перепересдавались беженцам. Анна была знакома только с пожилой женщиной с первого этажа. Однажды, после того как она пригласила пожилую соседку на чашечку чая, они, можно сказать, почти подружились. Анна сочувствовала бедной женщине: в прошлом году у той умерла дочь.

— Дети не должны умирать раньше родителей, — с болью в голосе сказала соседка. — Это противоестественно.

— Мне так жаль, — проговорила Анна и протянула ей печенье «Рич Тэй».

— Не надо, не стоит. — Соседка взяла ее за руку. — Я и так очень благодарна тебе за то, что ты поговорила со мной. В наши дни редко кто общается со своими соседями, верно?

Анна проводила соседку до двери ее квартиры. Ей приятно было сознавать, что она помогла кому-то. Неожиданно она почувствовала себя частичкой общества. Давно она не испытывала такого чувства внутреннего единения с другими людьми — со времен последнего Кубка Мира, смерти принцессы Дианы и демонстраций протеста против введения местных налогов. То самое чувство сплоченности, которое поддерживало людей во время войны. Несмотря ни на что Анна все еще верила в Дух Единения, который обязательно возродится, стоит только закрыть все эти пригородные гипермаркеты.

— Знаешь, Мирна, мне кажется, ты тоже должна с ней подружиться, — заметила Анна.

— Зачем? — фыркнула Мирна, склонившись над биографией американского серийного убийцы и поедая пирожные.

— Затем что она интересный человек. И вообще, человек — существо общественное.

— Ага, только я такой вид общественного животного, который предпочитает сидеть дома и смотреть Джерри Спрингера[6].

Отвечая на гостеприимство, старушка с первого этажа пригласила Анну к себе. Помещение было почти что полуподвальным. И опять женщина рассказывала о своей дочери. О том, как она играла за Англию в чемпионате по лакроссу[7]. Как любила всякую иноземную экзотику в еде, например чеснок. А знает ли Анна, что ее дочь умерла год назад?

— Да, знаю. Мне очень жаль, — ответила Анна.

— А чего это тебе так жаль? — вдруг огрызнулась старушка. — Ты же ее не убивала.

Чай представлял собой пакетик, из которого вся жизнь была бесцеремонно выжата в чашку с дымящимся кипятком. Пока Анна рассказывала о том, что на Финчли-роуд открылся новый спортивный зал, а в их общем коридоре вот-вот поставят телефон-автомат, глаза соседки наполнились слезами. Чашка у Анны нервно плясала на блюдце. Внезапно старуха потребовала назад свой пакетик чая. Это прозвучало так, как будто Анна продержала этот пакетик у себя всю жизнь. Затем соседка спросила, почему это у Анны все время работает телевизор. Подружка Анны глухая, что ли? Она и сама стала туговата на ухо, и в этом виновата Анна. Как и в том, что у нее обваливается потолок. Они с подругой разве не могут осторожнее ходить по полу, а не топать, как слоны?

Незнакомец просматривал выложенную на полке почту. Анна стояла позади него и ждала, пока он закончит. Она тоже хотела проверить, нет ли для нее писем, ведь ОН обещал вернуть ей все ее вещи.

— Извините, здесь так много всего, — наконец произнес незнакомец с улыбкой.

Она улыбнулась в ответ и принялась перебирать огромную пачку невостребованных писем. Пачка увеличивалась с каждым днем, так как почтальон регулярно оставлял у них в доме все те письма, которые так и не нашли своего адресата. Должно быть, почтальон знал, что в этом доме живет много беженцев, которые и не подумают жаловаться. А еще Анна, которая просто не захочет жаловаться, и Мирна, которая считает, что на свете много других, куда более важных проблем, чем доставка писем не по назначению.

Для Анны в этой огромной пачке не нашлось ни одного письма, однако в ней было письмо для некой Сэлли Фостер. Адрес на конверте сводился лишь к лондонскому почтовому индексу. И Анна захотела оказаться на месте этой самой Сэлли Фостер. На обратной стороне конверта было написано: «Извините за такой адрес. Это все, что я знаю о Сэлли, помимо того, что она прекрасна и что мы познакомились в Италии. Если адресат не найдется, пожалуйста, верните письмо отправителю — Алексу Бедфорду, Тернер-роуд, 15, Лидс. P. S.: Господин почтальон, сжальтесь надо мной. Мне кажется, что она живет на Финчли-роуд». В какой-то момент Анна даже подумала, а не вернуть ли ей самой письмо отправителю. Такой абсолютно ничем не мотивированный поступок мог бы привести к тому, что Алекс Бедфорд влюбился бы в Анну. И у них завязался бы такой роман, какие бывают только в кино. Но пока Анна раздумала о такой возможности, письмо завалилось вместе с другими в щель между стеной и батареей общего коридора.

Мирны дома не было. Она пошла на какие-то очередные вечерние курсы. Три года назад Мирну сократили. До этого она торговала печеньем «Бритиш Вэраити». После такой социально-активной, насыщенной жизни Мирна чувствовала себя одиноко, сидя в четырех стенах, поэтому она записалась сразу на несколько курсов в Институте обучения взрослых. Эти курсы как раз и заполняли перерыв между окончанием просмотра дневных телепередач и началом просмотра вечерних. Мирне нравилось, что она опять окунулась в освежающую атмосферу учебы в классах с жизнерадостно-розовыми стенами. На работе ей все время приходилось выдумывать новые способы реализации продукции. А здесь, в Институте образования для взрослых никто не требовал от нее творческой инициативы. Можно было со скучающим видом смотреть в окно.

Зато она чувствовала себя не такой лишней. Так как в институте преподаватели все же были обязаны как-то оценивать работу Мирны, то они ставили ей пятерки и говорили, что у нее есть мозга. Кроме того, она поняла, что строгие школьные правила тоже имеют смысл: никто не носился по коридорам, не налетал на нее с извинениями вроде «Извините, но я опаздываю навстречу». И только в прошлом году специалисты из службы занятости начали приставать к Мирне с расспросами: «Почему мисс Ломонд не ищет работу? Мисс Ломонд перестала искать работу в сфере торговли? Сможет ли она прийти на собеседование, если найдется подходящая работа? Не могла бы она сократить количество посещаемых курсов? Понимает ли мисс Ломонд, что ее в любой момент могут лишить пособия на жилье? А также и пособия для малообеспеченных». «Ну пожалуйста, — умоляла Мирна, — ну еще одни, самые последние курсы — и всё!»

Анна почувствовала запах горячего шоколада и поняла, что проголодалась. Она подошла к холодильнику и вытащила из морозилки порцию полуфабрикатов — запеченную в сыре пикшу с грибным соусом. Как раз в тот момент, когда Анна вилкой протыкала полиэтиленовую упаковку, зазвонил телефон.

— Приветик. Я насчет сегодняшней вечеринки.

— Ой, Ру, послушай, мне так не хочется идти туда, честное слово.

— Ага, но как только ты туда попадешь, тебе не захочется оттуда уходить. Я же тебя знаю.

Они дружили уже много лет, с тех самых пор, как познакомились в уборной политехнического института в Арндейле, когда Ру одолжила Анне свою ярко-розовую помаду. С тех пор Ру стала делиться с подругой всем, что у нее было. Анна даже пила купленное подругой молоко, которое та хранила в общественном холодильнике общежития. На пакете всегда были наклеены надписи «РУКИ ПРОЧЬ!» и «ЭТО ЖЕ ВОРОВСТВО!». Ру научила Анну готовить макароны с тунцом (одна баночка тунца на одну упаковку макарон) и запекать картошку с домашним сыром (одна печеная картофелина на один ломтик домашнего сыра). Анна вошла в почетный круг друзей Ру, и даже на третьем курсе ее все еще спрашивали: «Так ты, значит, подруга Ру?»

После института Ру работала секретаршей в приемной на «Радио-Централ». К тому времени как Анна решила, что пора подыскать себе работу, наступила эпоха «потерянного поколения», и многие выпускники вузов «болтались» без работы либо работали не по специальности — актерами, бухгалтерами. Анна поступила в Лондонский институт красоты и моды, но бросила его, проучившись лишь один семестр. После этого она играла в инсценировке «Видения о Петре-пахаре» Лэнгленда[8]. Зарплата ей должна была начисляться из дополнительной прибыли, однако у этой постановки прибыли не было вообще никакой. Анна до сих пор не любила вспоминать одну критическую рецензию на этот спектакль («Особенно невыносимой была Анна Поттер в роли Зависти… Кем бы ни был человек, надоумивший ее попробовать себя на сцене, он обошелся с ней очень жестоко или просто над нею подшутил»). Постановка была снята со сцены через две недели. Ру единственная из всех знакомых Анны имела (как сказал бы ее отец, Дон Поттер) нормальную работу. В то время Ру работала оператором на телефоне в «Часе Джимми Сэлада», а на свое прежнее место — секретарши, на «Радио-Централ» — устроила Анну. И именно Ру предложила начальству перевести Анну на ее операторское место в «Час Джимми Сэлада», когда сама ушла работать на журналистском поприще. Таким образом Анна пошла по стопам Ру. Иногда Анна задумывалась: какой была бы ее жизнь без советов Ру, которая всегда ей говорила, что именно нужно делать в той или иной ситуации? Это Ру научила Анну, как правильно дышать в трудной ситуации, как достичь множественного оргазма, для чего нужно всегда носить с собой ручку и все и всегда подтверждать по факсу. Это она познакомила Анну с НИМ. И вот сейчас она уговаривает Анну пойти на сегодняшнюю вечеринку и наконец-то познакомиться с Томом, который не только холост, но еще и высокого роста. Вместо того чтобы в субботу вечером пялиться в телевизор вместе с Мирной, она может развлечься с парнем по имени Том.

Анна попыталась объяснить, что ей совсем не обязательно идти на вечеринку к кузине Ру. Вернее, ей никуда не хочется идти. Она устала. Весь день крутилась как белка в колесе. Она уже засунула рыбу в духовку. И еще она нужна Мирне, у которой сейчас депрессия. Анне хочется только одного — остаться перед телевизором и смотреть Силлу Блэк[9]. Силла всегда поднимает ей настроение.

Ру пообещала, что сама поднимет настроение Анне лучше всякой Силлы Блэк. К тому же Том хочет с ней познакомиться, а она собирается остаться дома и страдать по НЕМ! Что до Мирны, то у нее вечно депрессия. И вряд ли Анна сможет ей как-то помочь. Может, Мирне стоит начать принимать антидепрессанты? Надо побольше думать о себе и поменьше, о Мирне. Почему бы Анне не надеть юбку, которую ей когда-то выбрала Ру — она на ней великолепно смотрится. Есть кое-какие новости, может ли Анна приехать в восемь? Нет, сейчас она не может сказать, в чем дело, — не телефонный разговор. Нет и еще раз нет, Анна просто обязана пойти на эту вечеринку, если еще надеется найти себе мужа. Хватит уже быть такой неприступной. Нет, это, конечно же, шутка. А если серьезно — они, ведь давно уж не студентки. В их возрасте уже не ходят на такие вечеринки. В их возрасте приняты другие вечеринки: стол, накрытый скатертью, чинно сидящие семейные пары с мобильными телефонами под рукой, чтобы в любой момент можно было связаться с няней или детьми.

Итак, Анна поддалась на уговоры и согласилась приехать к Ру домой, хотя ей совсем не хотелось общаться с ее пятилетней дочуркой Дэйзи, которая в прошлый раз высмеяла ее туфли.

— Они страшенные, — отчеканила Дэйзи. — Мама говорит, что ты одеваешься как подросток, и если ты будешь продолжать в том же духе, то у тебя никогда не будет детей, — сказала Дэйзи и сделала паузу, словно давая Анне время подумать над ее словами. А потом сказала голосом, полным возмущения: — И почему у тебя волосы такие всклипяченные?

Надо говорить не «всклипяченные», а «всклокоченные», поправила дочку Ру.

Когда Мирна вернулась домой, прошло еще только двадцать минут из тридцати пяти необходимых для приготовления запеченной в сыре пикши с грибным соусом. Правда, к этому времени Анна уже потеряла всякое терпение и, не дождавшись, пока продукт быстрого приготовления разогреется, выключила духовку.

— Ты забыла вот это, — сказала Мирна, входя в спальню Анны с ее наполовину разогретым ужином. Готовая рыба плавала в наполовину застывшем соусе. — А что это такое?

— Я уже ничего не хочу. Мне нужно собираться. Я иду на вечеринку.

Анна, конечно, иногда выходила из дома ненакрашенная, но только до ближайшего магазина за молоком. Вот бы познакомиться однажды с таким мужчиной, который сказал бы ей, что без макияжа она намного красивее — тогда она не стала бы краситься вообще. Перестала бы пользоваться тональным кремом, маскировочным карандашом, по форме напоминающим окурок, а по тону — пепел, тенями, которые не меняла еще с начала восьмидесятых, и румянами, которые так раздражали кожу.

— Кстати, ты не могла бы напомнить нашему дорогому хозяину про дом?

— Ты это о чем? Что еще с нашим домом? — Мирна уселась на кровать Анны и закуталась в одеяло.

— Про покраску.

— Снаружи?

— Да.

— Так, значит, тебе все это нравится? — спросила Мирна, играясь Анниной щеточкой для туши.

— Что именно?

— Ну, все эти вечеринки для незамужних.

— Это не вечеринка для незамужних. — Анна захлопнула коробочку с тенями.

— Да? А я думала, ты идешь туда только поэтому. Разве все эти приготовления не для того, чтобы наконец-то встретить своего суженого? — спросила Мирна с притворным смущением.

Анна понимала, что это всего лишь игра, которую подружка, как обычно, затеяла с целью уговорить ее остаться дома и скоротать вечер вместе с ней перед телевизором.

— Очень смешно, — хмыкнула Анна, отвинчивая колпачок помады.

— Значит, тебе все еще доставляет удовольствие ходить по этим так называемым «вечеринкам»? — спросила Мирна в манере запутавшегося судьи из комедии семидесятых годов.

— Да, — раздраженно бросила Анна и, чтобы подкрепить свои слова примером, попыталась припомнтъ последнюю вечеринку, которая ей действительно понравилась. — Ладно, не очень нравится, — призналась она.

— Послушай, нам с тобой уже тридцать один год. Стоит ли надеяться, что на таких вечеринках встретишь холостяка?

— На этой вечеринке, по крайней мере, будет один холостой. Том. Не хочешь пойти со мной? Может, у него найдется дружок и для тебя.

При этих словах брови Мирны удивленно взмыли ввысь.

— Ага, Анна, конечно, обязательно! Давай превратимся в героев «Сит-Ком»[10]. Будем ходить на свидания каждую неделю. Результат может получиться очень даже забавным.

Мирна считала, что в эпоху телевидения она вполне может прожить и без секса. Грегори с его трагической любовью к ней (он написал ее имя — Мирна Ломонд — на пролете моста) пришлось убедиться в этом на собственном опыте. Они познакомились на вечерних курсах. Грегори сказал, что Мирнины рисунки с натуры очень оригинальны.

— Ты единственная женщина из всех, с кем я когда-либо был знаком, которая действительно умеет рисовать пенис, — признался ей Грегори.

Но даже Грегори, ценившего в женщинах в первую очередь интеллект, обескураживал Мирнин беспросветный пессимизм. Он был из тех, кто любит жизнь. А Мирна была уверена, что если она с утра не встанет с кровати, то жизнь покинет ее бренное тело. И потом, даже Грегори признался, что ему хоть изредка, но все-таки нужен секс.

— Господи, на душе просто кошки скребут! — Голос Мирны звучал, словно пластинка, проигранная на неправильной скорости.

— Что стряслось? — спросила Анна, все еще размешивая тональный крем.

— Ну, я о той банде, которая изнасиловала женщину в пещере.

— А-а.

— Да и Косово, опять же.

У Анны не было никакого желания спрашивать, что там произошло в Косово. Мирна всегда была рада поделиться подробностями о любой войне, ее любимой темой были всякие ужасы — снятые скальпы; женщины, изнасилованные бейсбольными битами; дети, растерзанные собаками; расчлененные и выпотрошенные тела, найденные в черных мешках; подвешенные за ноги люди, умершие от потери крови.

— А как ты собираешься туда добираться? — Мирна до смерти боялась всех современных изобретений. Всех автомобилистов она считала самоубийцами.

— На машине.

Если оставить стиральную машину включенной на ночь, то их затопит. Или ударит током. Пока они спят, с ними может случиться все что угодно. Все электроприборы провоцируют развитие рака, не говоря уже о моющих средствах и мобильных телефонах. Во фруктах полно пестицидов. Пусть редко, но молния тоже может попасть в человека. Как Анна вообще может ходить по вечеринкам, после того как евреев тысячами отправляли в газовые камеры? Она вообще знает, что творится на Ближнем Востоке? Понимает ли, какой арсенал химического оружия у Саддама?

— Будь осторожней, — сказала Мирна Анне на прощание.

— Господи, а на улице-то холод собачий.

— То-то и оно. Помни, если у тебя заглохнет мотор, не выходи из машины Просто закрой окна и кричи как можно громче.

Анна села в машину и поехала к Тафнел-Парк, где жили Гастингсы, заранее готовясь к перепалкам между Ру и Уорреном, к непосредственно-детской жестокости Дэйзи, к вони похожих на мешки-пылесборники подгузников Оскара, сваленных кучей в коридоре и давно ожидающих своей очереди на вынос.

Ру качала Оскара в детской коляске.

— Ты любишь свою мамочку? Очень любишь мамочку?

Уоррен сидел за столом перед раскрытым «Профессиональным атласом Великобритании». Ру прикрикнула на Дэйзи, чьи вопли доносились из спальни:

— Дэйзи, замолчи! Уоррен, Анне нужно попасть всего лишь в Шепердс-Буш, а не в Шотландию.

Уоррену вдруг надоело возиться с атласом, и он захлопнул его.

— Не ходи к Дэйзи. Она должна понять, что мир вертится не только вокруг нее, — предупредила подругу Анну.

— Конечно, дорогая. Мы все знаем, что весь мир вертится вокруг Ру! — Уоррен подхватил на руки удивленного малыша и закружил его в воздухе.

Ру почему-то разозлилась, натянула на руку кукольного крокодила и начала щелкать челюстями игрушки перед личиком Оскара.

— Оставь его в покое. Ему нравится, как я его кружу, — сказал Уоррен и начал раскачивать малыша туда-сюда.

Ру бегала вокруг них с игрушечным крокодилом. Уоррен положил Оскара себе на живот, и тот залился смехом.

— Он просто капризничает. Он обожает своего Тотошу, — сказала Ру.

Теперь, когда у Ру с Уорреном были дети, у них появился постоянный повод для перебранок. До этого поводом служило все что угодно. Ру обычно брюзжала на Уоррена за то, что тот отрастил брюшко. Уоррен, в свою очередь, упрекал Ру в том, что из-за нее у него расстройство кишечника, или ворчал, что Ру выпила все его соевое молоко.

Они соревновались друг с дружкой в том, кто сделает более блестящую карьеру. Уоррен, работающий в Сити[11], считал, что все в результате сводится к одному — кто больше зарабатывает. Ру, которая писала в журнале «Мз» обзорные статьи по искусству и вела рубрику «Мнение простой женщины обо всем», считала такой подход типичным проявлением мужского шовинизма.

Ее муж придавал этим вещам слишком большое значение. Она даже написала на эту тему в своем журнале. Впрочем, она доверяла страницам «Мз» и многие другие личные эмоции и переживания. Альбом с вырезками собственных статей всегда лежал у нее на самом видном месте. Она начинала зевать, как только Уоррен заговаривал о том, как у него прошел рабочий день. Уоррен считал, что семья его жены — Лонгворты — принадлежит к самым низам среднего класса. Ру очень повезло, что она не родилась при феодальном строе. Она бы там не выжила. Во всяком случае, она не смогла бы выжить без фамилии рода Гастингсов. «Стоит только посмотреть на этих Лонгвортов», — говаривал Уоррен в манере героя викторианского романа. Он вел себя так, словно Ру не получила эту фамилию при замужестве, а самовольно присвоила ее себе, и все повторял: «Как тебе повезло, что теперь мы живем в бесклассовом обществе». «Да здравствует революция», — бормотала в ответ жена.

По мнению Уоррена, Дэйзи была «папиной дочкой». Когда он возвращался из командировок, она бросалась ему на шею с криками: «Папа, папочка, что ты мне привез? А мы будем, есть пирожные в честь твоего приезда?» Он водил Дэйзи в «Макдоналдс» и сам собрал для маленького Оскара игрушечную ферму, следуя ужасно сложным инструкциям из справочника. Уоррен был уверен, что между отцом и первым сыном складываются особые отношения.

Ру полагала, что в семье главенствует мать. Оскар и Дэйзи — плоть от ее плоти, они вышли из ее тела, они — как бы часть ее пищеварительной системы («Вот ты и относишься к ним, как к отходам этой самой пищеварительной системы»). Что бы Уоррен ни делал, как бы ни старался, она и Дэйзи всегда будут связаны единой пуповиной. Когда ее муж обижает Дэйзи, он обижает и ее. Например, их дочь заплакала, когда отец отказался купить ей новое платьице, и Ру расплакалась вместе с ней. Именно она протирала всю еду для Оскара.

— Ты сюсюкаешься с нашими детьми, как девочка со своими куклами, — говорил Уоррен. — Кормежка, мытье, переодевания. А им требуются подвижные игры.

Кроме того, он научил Дэйзи читать. Уоррен оплачивал все счета. Зато Ру ухаживала за Оскаром, когда он болел ветрянкой. И это она научила Дэйзи ходить на горшок.

— Пусть Анна просто едет за нами, — предложила Ру.

— Так не пойдет, — ответил Уоррен, — так она нас может потерять.

— Но нам надо дождаться няню. А что, если Том за это время уйдет?

— Знаешь, что я тебе скажу… Почему бы Анне самой не решать, с кем ей спать, а с кем нет?

— С какой стати? Если даже я не могу выбирать, с кем мне спать?

— Послушай, ты что, опять хочешь поссориться? Не забывай, победа все равно будет за мной.

— Дело не в том, за кем победа.

— Только не говори мне, что главное не победа, а участие.

— Ну почему ты вечно начинаешь!..

Уоррен всего лишь хотел сказать, что Анна сама должна устраивать свою личную жизнь, может, тогда у нее что-нибудь и получится. Разве Ру не проходила этого в своем университете, и что вообще можно выучить в «Университете на перекрестке автотрассы A4 рядом с помойкой»? Ой, пардон, в Политехническом институте Арндейла. В то время как он, Уоррен, окончил «престижный» университет и не упускал случая напомнить об этом. Единственное, что у Ру хорошо получалось, так это рожать Уоррену чудных детей.

— Вот и хорошо, — сказала Ру. — Потому что я как раз на восьмой неделе беременности.

— Ты что?! — переспросил Уоррен.

— Мои поздравления, — сказала Анна.

— Как? Как ты могла забеременеть?! — вскричал Уоррен.

— Значит, об этом ты и хотела мне сообщить? — спросила Анна.

— Просто ушам своим не верю, — сокрушенно проговорил Уоррен.

— Э-э-э, я, пожалуй, пойду, — сказала Анна.

— О чем, черт возьми, ты думала?!

— О чем, черт возьми, ты думал?!

И началась очередная битва Гастингсов.

Глава третья

Если Анна у светофора повернет налево, то выедет на Питербороу-роуд, а там и вечеринка.

— Я был уверен, что ты предохраняешься диафрагмой! — прокричал Уоррен Ру.

Вечеринка проходила по адресу Персиваль-роуд, 13. Это как раз за Питербороу-Армз в Шепердс-Буш. Ру утверждала, что это место очень легко найти. Она свирепо посмотрела на Уоррена и начала объяснять, что Анна должна ехать по Спенсер-стрит, затем пересечь Трейси-стрит. На Питербороу-роуд ей нужно повернуть налево. Там везде есть дорожные указатели.

— Значит, по-твоему, это только моя святая обязанность — предохраняться?

Уоррен же настаивал, что Анне вообще не следует выезжать на Спенсер-стрит. Наоборот, она должна повернуть направо около знака «мост» на Трейси-стрит. Так она сразу попадет на Питербороу-роуд. Уоррен напомнил жене, что в субботу вечером на Спенсер-стрит просто не проехать.

— И что ты мне предлагаешь? Избавиться от него?.. — продолжала выяснение отношений Ру.

— Я этого не говорил.

— Уоррен, это уже живой человек. Даже на этой стадии у него уже есть зачатки мозга.

— Жалко, что твой мозг до сих пор не вышел из этой стадии.

У светофора не было поворота налево, и Анна остановилась напротив родильного дома. В нос бил тяжелый, дымный запах выхлопных газов других машин. В машине было темно, и Анна на ощупь искала на полу дорожную карту Лондона. Но тут она вспомнила, что отец отремонтировал ей свет в машине. Ее отец, инженер-строитель по профессии, мог починить что угодно. Включив свет, Анна сразу же нашла свою «Карту всех дорог Лондона». Она полистала ее без особого энтузиазма. Как бы ей хотелось, чтобы отец был сейчас рядом с ней. Папа обязательно подсказал бы ей, что делать. Карта рассыпалась на листы, западная часть Лондона держалась практически на одной нитке.

Наконец у нее в руках оказалась карта нужного ей района.

А не повернуть ли ей обратно домой, подумала Анна. А что, если Том и правда окажется тем самым мужчиной, который поможет ей крепко спать по ночам? И все-таки с каждым годом Анна становилась менее требовательной к своему воображаемому «идеальному мужчине», убавляя его шевелюру и прибавляя ему морщин. Даже когда Анна лежала в постели, в темноте, этот очаровательный молодой принц уже казался ей слишком нереальным.

Анна узнала его по тем приметам, по которым всегда отличала англичан за границей. Она испытала радость привычного узнавания — еще один бледнокожий вежливый британец, с другой стороны, все это «истинно британское» вызывало у нее какое-то отторжение, напоминая ей о доме. Он оказался полной противоположностью ее «идеального мужчины». Этакий мистер Никакой. Они случайно встретились взглядами в комнате, заполненной симпатичными, оживленными мужчинами в обтягивающих футболках и угрюмыми, саркастичными женщинами со сложными прическами. Он улыбнулся ей. И Анна улыбнулась в ответ, но только для того, чтобы создать иллюзию, что ей хорошо. Он оказался даже еще некрасивее, чем она ожидала. Волосы, например, неопределенного цвета — темнее, чем белокурые, но в, то, же время светлее, чем русые.

Все остальные гости были совсем молоденькими. За последние десять лет, пока Анна сидела дома и смотрела телевизор, давно уже выросло новое поколение. Похоже, все они были довольны собой. Они казались какими-то нереальными. У Анны было такое чувство, будто она попала за кулисы студенческой постановки «Сон в летнюю ночь». Она опять встретилась взглядом с мистером Никаким, который держался в этой обстановке так же принужденно и неловко, как сама Анна. Она переходила из комнаты в комнату в поисках Ру, и ее вдруг озарило, что до сегодняшнего вечера она тоже считала себя слишком молодой. Ей, например, всегда было намного уютнее в конце вагона — там, где обычно хихикали и шушукались школьницы, а не среди подруг Ру — замужних, обремененных детьми и кредитами. А сейчас Анна почувствовала, что на глазах превращается в свою мать. Увидев девушку в крошечном топе и шортах, она про себя подумала, как сделала бы ее мать: «Чудесно, дорогая. Но почему ты пришла в нижнем белье?» В другой комнате, обвешанной колонками и усилителями: «Чудесно, дорогой. А тебе свои собственные мысли слышно?» Добравшись до гостиной и увидев на столе щепотки кокаина, а рядом нюхающих его людей, Анна поразилась: «О боже. В мое время…»

Когда ее мать была молода, женщины сами шли навстречу мужчинам. Они не покладая рук и в поте лица искали себе мужей. Замужество давало им гарантию обеспеченной жизни до конца дней. Мать спрашивала Анну: «Ты что, не можешь себе найти кого-нибудь? Не слишком ли ты разборчива?» Во времена маминой молодости замуж выходили просто, за кого угодно, и всё тут. «Но ведь ты, же любила отца, когда выходила за него?» — недоумевала Анна. «Нет». В ее молодости замуж выходили без любви. И вообще она была влюблена в друга отца — Энтони Хаверстока. Анна должна помнить Энтони — лысого, кривоногого коротышку. В ее молодости никто не обращал внимания на внешность мужчины. Замуж выходили за любого. Она не вышла замуж за Энтони только потому, что Энтони предпочел Одри. Барбара произнесла это таким тоном, как если бы сказала «Энтони предпочел маргарин».

Теперь Анна осознала, что раз уж она подумала про себя: «В мое время…» — это значит, что, по-видимому, ее время уже прошло. Во времена Анны, само собой, тоже была «травка», но с тех пор наркотики шагнули далеко вперед. Хотя Джастин Квили, которая была студенткой Лондонского колледжа искусств, конечно, поспорила бы с этим. Даже тогда, в 1986 году, все зависело от того, где искать наркоту. Анна просто проводила время не с теми людьми.

Анна всегда плелась в хвосте за своей подружкой Джастин. Когда им исполнилось по тринадцать лет, у Анны под маечкой только-только начала округляться грудь, а Джастин уже прикупила себе бюстгальтер первого размера.

— Не волнуйся, — успокаивала тогда Анну мама, — всему свое время, против природы не пойдешь.

Она тогда мечтала лечь спать однажды вечером и проснуться такой, как Джастин, или, по крайней мере, стать такой девушкой, которая спокойно произносит слово «трахаться» и умеет пользоваться им в нужном месте и в нужное время. Такой, как Джастин, которая сделала себе татуировку и рискнула уже опробовать на себе тампоны. Но у Анны все было выдуманное, даже ее парни существовали лишь у нее в воображении. И разговаривала она языком романтических журналов для подростков.

Какие парни тебе нравятся?

Если большинство твоих ответов — «О, то тебе абсолютно все равно, какой у тебя парень. Ты — неисправимая кокетка. Нахальные или застенчивые — тебе все равно. Ты будешь болтаться со всеми парнями вокруг, излучая радость лета!

Пока Анна потихоньку излучала радость лета на своих первых вечеринках с парнями, Джастин потеряла невинность. Раскуривая вместе с хозяином вечеринки Расселом Кокером свою первую сигарету с гашишем, Джастин смеялась над Анной, которая боялась притронуться даже к фруктовому пуншу, ведь он такой крепкий!

— Да попробуй ты этот чертов пунш! — глумилась Джастин.

— Я не могу, — простонала Анна, в то время как ее подруга пила из горлышка сидр и курила гашиш, любезно предоставленный Расселом Кокером.

Анне представлялись смутные образы ее взрослого будущего: взрослые мужчины чокаются хрустальными бокалами, а взрослые женщины сидят вокруг кастрюльки для приготовления фондю и макают кусочки сырого мяса в кипящее оливковое масло.

— Извините, — проговорила Анна, когда какой-то мужчина задел ее локтем.

Она пыталась найти кухню и Ру с Уорреном. Но в длинном, узком коридоре толпилось слишком много народу.

— Ру! — крикнула Анна.

В такие моменты Анне очень хотелось, чтоб ее подругу звали как-нибудь иначе, или, по крайней мере, называли ее настоящим, полным именем — Розмари. Выкрикнув имя подруги, она почувствовала себя телеведущей детской передачи, которая обращается к своему партнеру — игрушечному персонажу. А иногда Анне очень хотелось сократить и свое собственное имя. Она бы чувствовала себя более счастливой, если бы незнакомые люди называли ее, скажем, Анни… Ру не слышала, что Анна зовет ее: она была увлечена разговором с молодым человеком в замшевом пиджаке и рубашке а-ля семидесятые.

— Я компьютерщик.

Анна уже стояла рядом с ними, но Ру ее не замечала.

— Правда? — захихикала Ру.

Ру флиртовала потому только, что Уоррен находился в пределах слышимости. Ее реплики предназначались скорее для Уоррена, чем для компьютерщика. Это было ясно как белый день — по крайней мере, для Анны.

— Вы меня разыгрываете, не может такого быть, чтобы вам было тридцать! Выглядите на восемнадцать.

— Скажите это моему мужу. — Она посмотрела на скучающего Уоррена, который пил пиво, облокотившись на кухонную плиту. — Я уже старуха. Из всех мужчин на меня еще обращают внимание только акушеры.

— Да ну, — рассмеялся Компьютерщик, брызжа слюной. — Скажите еще, что у вас и дети есть.

— Есть. Я теперь мать-героиня.

— Что-то слабо верится, — упорствовал он, а сам ощупывал глазами фигуру Ру.

— Можете мне поверить, у меня два с половиной ребенка…

— С половиной?

— Я беременна.

Ру светилась от счастья. Казалось, до нее только что дошло, что она вот-вот превысит средний показатель деторождения по стране. Уоррен рыгнул.

— Невероятно! — воскликнул компьютерщик и замотал головой. — Беременна?.. Вот это да! А выглядите слишком молодо для матери семейства.

Тот факт, что она ждет ребенка, не отпугнул его. Во всяком случае, не сейчас, когда он был на пути к успеху.

— Что делать! Мы, мамочки, выглядим все моложе и моложе, — сказала Ру, изучая обручальное кольцо с таким видом, будто видит его впервые. — Прямо как полицейские.

— Привет, — вмешалась Анна, чувствуя себя обязанной, хотя бы ради блага Дэйзи и Оскара, прервать эту легкомысленную, опасную игру. Игра развивалась следующим образом:

Ру откинула волосы и захихикала, слегка опустив подбородок.

Компьютерщик выгнул спину, расправил плечи, громко засмеялся и ослабил воротничок.

Ру пошутила по поводу акушеров и кокетливо склонила голову набок.

Компьютерщик как бы случайно дотронулся до нее правой рукой.

Ру обозвала себя «толстенной», хотя на самом деле была такой худенькой, будто из нее выкачали весь жир специальным аппаратом.

Компьютерщик уставился на нее так, будто был не в силах поверить, что можно войти в тело Ру и выйти из него, не говоря уже о том, что этим пользуются муж и дети.

Анна не собиралась ждать, чем все это закончится.

— А, это ты, — с упреком в голосе сказала Ру.

В который раз Анна поняла, что сделала что-то не так, — нутром почувствовала. Она все время сознавала собственные недостатки в глазах Ру, и понимала, что от нее ожидают большего. Ру — более преданная подруга, чем Анна. В трудную минуту Ру всегда будет рядом с бутылкой белого вина и плиткой бельгийского шоколада. К тому же она добрее и, в общем, податливее Анны, которая терпеть не может, когда ее обнимают, если только это не часть секса и предвестник полового акта. Да, Анна — зажатая, но разве это не вина ее матери? Барбара Поттер никогда не показывала свою любовь — пусть, мол, «всей этой чепухой» занимается молодое поколение.

— Так ты познакомилась с Томом?

— Как? Я же его не знаю. Между прочим, ты мне так запутанно объяснила дорогу…

— Я так и знала, что буду у тебя виновата.

— А Том здесь? Кстати, мои поздравления по поводу ребенка.

— Ага.

Ру отвернулась от компьютерщика и спросила уже намного тише:

— Анна, ты правда считаешь, что это хорошие новости?

— Конечно.

— Жаль, что Уоррен другого мнения.

— Подожди немного, и он переменит свое мнение, — сказала Анна и с бодрой улыбкой глянула в сторону Уоррена. — Насколько я знаю Уоррена.

— Ладно, пойдем скорей. Я познакомлю тебя с Томом.

— Дай я сначала выпью.

— Как, вы уже уходите? — огорчился компьютерщик, когда Ру взяла свой пластиковый стаканчик с вином. Вино было теплое, как моча.

— Приятно было познакомиться, — сказала Ру самым обыденным тоном, как будто компьютерщик должен был с самого начала обо всем догадаться: она флиртовала с единственной целью — доказать себе, что она все еще в форме. Намек был более чем очевидным. Разве он не видит, что она беременна, она демонстрировала ему это всем своим видом, стоя так, как обычно стоят женщины уже на последних месяцах беременности: руки на пояснице, живот выставлен вперед.

— Ладно, Анна, пойдем.

— Сначала я хочу выпить пива.

— Анна, ради бога! Мы же не застанем Тома. Откровенно говоря, Анна воображала, что от ее смущения и неловкости знакомство с Томом станет лишь романтичнее. Слишком долгое ожидание придаст встрече волнующую значительность и драматизм. Том будет, конечно же, красивым, утонченным, необычным человеком, творческой натурой. Короче, таким же, как ОН. Разница только в том, что с Томом их отношения дойдут до логического конца — она выйдет за него замуж, и они вместе будут ходить в парки, магазины. У них будет четверо детей, и все они будут похожи на нее, и в конце концов они умрут в один день, и их похоронят рядом, под одной надгробной плитой. И вот тогда мать оставит Анну в покое.

— Ладно, ладно. Давай сначала ты познакомишь меня с Томом.

Ру провела Анну через коридор в гостиную. Она остановилась, огляделась вокруг и наконец сказала:

— Ага, он все еще здесь.

Точно, Анна была абсолютно права, потому что Ру вела ее к мужчине, очень похожему на НЕГО. Даже в этой толпе выделялся его профиль с высокими скулами. По пути она сказала «извините» мистеру Никакому, который вдруг вырос перед ними.

— Том, — сказала вдруг Ру, схватив Антипода за руку.

Какое разочарование! Анне пришлось признать, что ее очень даже привлекала перспектива познакомиться с тем скуластым молодым человеком. А Том оказался таким обыкновенным! И совсем даже не высоким. Его лицо вылетало из памяти уже через минуту, а его светлые волосы были какого-то грязного оттенка. Да, Том — скромный герой второго плана, который удачно оттеняет красоту других, таких, как тот скуластый, который сейчас улыбается то ли Анне, то ли Ру. Интересно все-таки, кому именно.

— Том, помнишь, я рассказывала тебе про Анну? — начала было Ру, но остановилась на полуслове, как будто внезапно потеряла всякий интерес к подруге. — Ой, там моя кузина, — сказала она и ушла, оставив смущенную Анну одну. Анна принялась рассматривать стыки обоев на стене, жалея о том, что приехала сюда. Лучше бы она осталась дома с Мирной! Скуластый незнакомец тоже куда-то исчез.

— Черт! Извини, — произнес Том. Его кто-то толкнул, проходя мимо, и вино из его бокала выплеснулось Анне на рукав.

— Ничего, я сама виновата, — она промокнула пятно на рукаве салфеткой и подумала: ну почему она все время чувствует себя виноватой? Даже если бы перед ней стоял Сталин, умоляя ее простить его за все преступления против человечества, Анна перебила бы его и сказала: «Нет-нет. Я уверена, это моя вина».

— Значит, ты и есть подруга Ру?

— Да, по Политеху.

Стоит ли объяснять ему, почему она не пошла учиться в университет? Как правило, стоило ей упомянуть слово «политехнический», и она пускалась в пространные объяснения: какое плохонькое образование дала ей средняя государственная викторианская школа, а комиссия на экзаменах слишком строго судила, а директор был пьяницей. Но сегодня она даже не заикнулась о том, что с тех пор, как она закончила политехнический институт в Арндейле, он получил университетский статус.

Казалось, ему все это не очень интересно. Анна размышляла: а не уйти ли ей отсюда под каким-нибудь предлогом, например, пробормотав, что ей нужно в уборную, но тут к ним подошел незнакомец с сигаретой в руке и прервал ход ее мыслей.

— Подпалите? — спросил он с немецким акцентом.

— Нет, не курю. Бросил с сегодняшнего дня, — ответил Том.

Такое совпадение убедило Анну остаться.

— Я тоже сегодня бросила курить, — сказала она.

— Подпалите? — передразнил Том, глядя вслед удаляющемуся немцу. — Должно быть, это новомодное молодежное словечко.

— Похоже на то, — откликнулась Анна.

— Да, на вечеринку надо приходить со словарем молодежного сленга.

— Точно. — Ей однозначно нравилась его улыбка.

— Не переживай, я буду твоим переводчиком.

— Спасибо. — Впрочем, любая улыбка, наверное, вызывает симпатию, подумала Анна.

— Предлагаю тест, — сказал Том. — Если на вечеринке к вам подходит молодой человек и спрашивает «Подпалите?», то вы: а) даете ему прикурить; б) поджигаете его; в) вызываете полицию.

Теперь и Анна заулыбалась.

Из-за громкой музыки они практически не слышали друг друга. Анна размышляла: а не оставить ли ей Тома и пойти поискать Ру? Но туг Том спросил, не хочет ли она подышать свежим воздухом. Она согласилась, и теперь Том повел ее за руку к выходу. Они прошли через кухню, где Анна увидела Ру и Уоррена, которые все еще спорили о том, кто виноват в том, что Ру беременна.

— Конечно, это я виноват. Должно быть, я очень плодовит.

— Ну что ты. Я уверена, что это всецело моя вина. В моем роду все многодетные.

Том вытащил из упаковки две банки пива и на ходу стал открывать их. Дверь, ведущая из кухни на задний дворик, с трудом поддалась, и они вышли наружу. Им в нос ударил запах осенней травы, который напомнил Анне о дне рождения Рассела Кокера, когда ему исполнилось тринадцать в далеком 1980 году. Запах сырой, все еще зеленой травы. Чарли тогда втолкнул Анне в рот свой мокрый язык. У нее были надеты металлические пластинки для исправления прикуса, и все звали ее «железные зубы». Теперь ей даже показалось, что она вот-вот увидит мальчишек, орошающих мочой кусты роз в саду, и Пола Моубри, блюющего на рододендроны. Она почти что чувствовала знакомый, приятный запах маминого дезодоранта. Но рядом был только Том.

— Как ты? — спросил он. — Лично я просто помираю — так хочется закурить.

— Мне тоже. Кстати говоря, мне еще несколько лет можно наслаждаться сигаретами. Если ты бросаешь курить в тридцать пять, то к сорока твой организм успевает полностью очиститься, как если бы ты никогда и не курил. В сорок твои легкие абсолютно чистые.

— Где ты это вычитала?

— В журнале «Ланцет».

Мирна выписывала медицинские журналы, чтобы всегда быть в курсе относительно новейших болезней.

— То есть мне можно пока курить вволю, ведь мне сейчас тридцать один.

— А мне тогда осталось всего два года — мне тридцать три.

— Но у нас же с тобой нет…

— Точно, то есть мы можем только рассуждать.

Но Том не собирался так легко сдаваться, он знал, что хозяин вечеринки курит и отправился на поиски кузины Ру. На этом совместное времяпровождение Анны и Тома могло бы и закончиться, так как его отлучка предоставляла Анне прекрасную возможность улизнуть. Ей и в самом деле пришла в голову мысль убежать и спрятаться в туалете, как когда-то, в тринадцать лет. Но в тридцать один у нее уже не было той энергии. В тринадцать она убежала от Чарли, чья дрожащая рука блуждала под складками ее короткой юбки. «Нет, не надо», — умоляла его Анна, памятуя о советах Кэти и Клэр, отвечающих на письма читателей в газетной рубрике «Личное»: «Не позволяй парням заходить слишком далеко. Никогда не доходи до конца. Помни, главное в человеке — не внешность, а личность, что бы там парни тебе ни говорили…» Анна тогда убежала и закрылась в туалете на втором этаже. Сидела там и придумывала план побега: как она разобьет стекло, протиснется сквозь узкое окошко и сбежит через внутренний дворик с розовыми кустами. Отхлебнув глоток сидра, она услышала под окнами голоса, дружно скандировавшие: «Анна Поттер — девственница! Железные зубы — девственница!»

Том вернулся с распечатанной наполовину пустой пачкой сигарет «Силк Кат». Он протянул их Анне и победоносно произнес:

— Целых полпачки!

Она затянулась, и легкие у нее расширились.

— Я только одну, — произнесла Анна, разглядывая сохнущее на веревке белоснежное нижнее белье, раскачивающееся по другую сторону забора. — Я действительно завтра брошу.

— Хорошо. Тогда я оставлю их себе. Мне пришлось здорово потрудиться, чтобы раздобыть их. Понятно, они вредят моему здоровью. Ну, и здоровью окружающих тоже, если верить всем этим умникам, нюхающим кокаин в доме.

— В наши дни курить — это все равно, что раньше было нюхать табак, — сказала Анна.

— И не говори. Привычка наших предков… Господи, я даже и не знаю, зачем я здесь, — вздохнул Том.

— Ну, так и почему же ты здесь?

— Почему я здесь? Ну, эту вечеринку устроила моя лаборантка, и мне хотелось вновь почувствовать себя молодым. Меня так долго приглашали исключительно на званые ужины, и… Я почувствовал себя глубоким стариком.

Наступила очередь Анны что-нибудь сказать. Прошло каких-то восемнадцать лет с той самой вечеринки у Рассела Кокера, и наконец-то личность возобладала над внешностью.

— Чем ты занимаешься? — в итоге спросила Анна. Но она бы предпочла, чтобы сейчас о ней судили не по ее характеру, а по женственным округлостям, заполняющим бюстгальтер фирмы «Вандербра». Потому что в свои тринадцать она потеряла юность, затем рассталась со своей невинностью, а ее неиссякаемое веселье, наверное, так и осталось в гостиной дома Рассела Кокера.

— Я учитель, — сообщил Том, и это положило начало разговору о карьерах.

Вскоре Том повел речь о «хреновой государственной политике в сфере образования», что подтолкнуло их к обсуждению политических вопросов. Основная проблема британцев, сказал он, в том, что они всегда выбирают консерваторов. Анна согласилась с этим, но добавила, что виновата во всем выборная система в Великобритании, работающая по принципу простого большинства, именно это и превращает страну в однопартийное государство.

Он удивленно посмотрел на нее.

Конечно, обычно Анна притворялась, что она абсолютно не разбирается в политике, специально путала названия партий и старалась, чтобы никто не узнал о том, чем ее отец занимается в свободное время. В Политехе в основном придерживались левых взглядов, и Анна стала бы изгоем, если бы обнаружилось, что Дон Поттер — член консервативной партии. А сейчас Анна в этом призналась. Она выросла в семье, где за результатами местных выборов следили так же внимательно, как, возможно, в семье Тома следили за результатами футбольных матчей. Том рассмеялся и признался, что он воспитывался в такой же семье, с той лишь разницей, что его отец был активистом местной ячейки партии лейбористов. Анна ответила, что она бы предпочла быть на его месте, потому что тогда на студенческих демонстрациях она чувствовала бы себя намного увереннее. А так ей все время приходилось делать вид, что она никогда в жизни не встречалась с этой «воровкой Маргарет Тэтчер», и не испытывать неловкость за отца, выступающего на съездах консервативной партии. Как ни странно, откровения Анны произвели на Тома сильное впечатление. Он поневоле заинтересовался личностью отца Анны, который (если проводить аналогию) был для него, ярого болельщика «Арсенала»[12], чем-то вроде центрального нападающего «Челси».

— Ты не замерзла? — спросил Том и раздавил пустую банку из-под пива, так что она приняла форму песочных часов.

— Нет, мне тепло. Это куртка моего бойфренда. Вернее, бывшего бойфренда. Мы совсем недавно расстались, так что, по крайней мере, мне достались хоть какие-то отступные.

Так они перешли к теме отношений между мужчиной и женщиной. Он сказал, что у него уже довольно долгое время никого нет. Анна рассказала о НЕМ. Рассказывала долго, рискуя надоесть Тому. О том, что он ненавидел лосьоны после бритья и большие города. О том, что под внешней оболочкой у него скрывалось золотое сердце.

— Ты все еще любишь его?

— Знаю, я слишком много говорю о нем.

— Все нормально, можешь говорить о нем сколько тебе угодно.

И они говорили о ЕГО творчестве и о ЕГО ранимости до тех пор, пока Том тоном учителя не велел Анне оставить траву в покое.

— Что?

— Ты уже всю траву повыдергивала.

Это почему-то опять напомнило Анне о НЕМ. Они еще немного поговорили о том, что за его очарованием таилась дьявольская сущность. О ЕГО отказе встречаться с Анной вечером по пятницам. О ЕГО других женщинах.

— И что, разве ты считаешь, что это был достаточно прочный фундамент для серьезных отношений?

— Н-у-у-у, конечно, нет. А что, по-твоему, может стать таким фундаментом?

— Не знаю. Может быть, терпение?..

— Может, но у Ру с Уорреном оно есть, — сказала Анна, продолжая дергать траву. — Ты знаешь, что они вместе уже шестнадцать лет? Если не считать мужчин Ру и женщин Уоррена, которые были у них до свадьбы. Шестнадцать лет! Так что терпение — это еще не все.

Иногда ей кажется, сказала Анна, что у Ру и Уоррена отношения основываются исключительно на сексе.

Том заинтересовался.

Наклевывался разговор о сексе. Но Анна считала, что их разговор и так уже зашел слишком далеко. Она очень устала. Ей пора домой. Зевок как бы подтвердил ее слова. Она подняла с земли свою шерстяную сумку. Из дома за их спиной доносились звуки.

Том сказал, что ему тоже пора. Анна посмотрела на него и подумала: если бы завтра ей надо было опознать его, смогла бы она узнать его в ряду других лиц? Она сильно в этом сомневалась. В его лице не было ничего запоминающегося. Том сказал, что он вызовет такси. Но сначала проводит Анну до машины.

— Моя машина голубого цвета. Вон она.

— Ты дашь мне свой телефон?

Они должны встретиться опять. Было бы здорово еще раз послушать про НЕГО. И Анна нацарапала номер своего телефона на обложке школьной тетрадки какой-то ученицы. К счастью, у нее, как обычно, оказалась с собой ручка.

У Тома была единственная проблема: он был слишком обыкновенным. И, как учитель химии, он, вероятно, догадывался, что между ними происходит слишком слабая химическая реакция.

Той ночью Анне приснилось, что она опять студентка Политеха.

— Как ты думаешь, я понравилась Тому? — спрашивала ее Ру.

— Вот уж никогда бы не подумала, что он твой тип мужчины.

— Знаю. Но что же мне делать? Он не давал мне прохода.

— Разве? — спросила Анна с сомнением в голосе и быстро добавила: — Я хочу сказать, что я этого не заметила.

— Почему ты не познакомила нас раньше? — спрашивала Ру.

— Я знакомила. Но тогда тебе понравился ОН. Ты знаешь кто? Мой бойфренд!

— О господи. Я не знаю, что мне делать. Тебе не кажется, что Том слишком обыкновенный, или это я такая?

— Послушай, Ру, я должна тебе кое-что сказать…

— Ты должна организовать вечеринку…

— Я собираюсь выйти за него замуж.

— Ты собираешься выйти за него замуж?! — В ее голосе слышались нотки паники. — Анна, дай мне номер его телефона. Я должна ему позвонить.

Глава четвертая

Дыхание Анны все еще пахло табаком. На субботней вечеринке она выкурила всего одну сигарету. В воскресенье утром она удержалась от покупки новой пачки. Но в воскресенье днем, абсолютно случайно, на дне своей «шкатулки для воспоминаний» Анна нашла полупустую пачку «Мальборо». Конечно, табак совсем уже высох — это была та самая пачка, из которой она выкурила сигарету после своего первого секса в 1986 году.

Пачка принадлежала режиссеру пьесы («Женщина, не стоящая внимания» Оскара Уайльда), поставленной в политехническом институте. Режиссер дал ей главную роль, а взамен взял ее девственность. Вскоре после этого он сводил ее в кино. Но к тому времени они оба уже понимали, что между ними все кончено. «Мне кажется, мы оба согласны, что это конец, — сказал он. — И я не жалею о времени, проведенном с тобой. Я вынес очень многое из наших отношений». Она же из этих отношений «вынесла», в свою очередь, эту самую пачку «Мальборо», кассету с записью его любимых песен, которую он подарил ей, и два корешка от билетов в кино; все это добро пошло в шкатулку для воспоминаний.

Ее второй сексуальный опыт оставил Анне на память сценарий «Видения о Петре-пахаре» и шоколадное сердечко в обертке из фольги, на котором так и остался ценник — 30 пенсов.

Ее третий сексуальный опыт добавил в шкатулку фотографию ее парня в военной форме и любовное письмо. Он писал, что слишком уважает Анну, чтобы «позволить этому длиться до бесконечности». К тому же он спит с другой женщиной.

От ее четвертого сексуального опыта у Анны осталось намного больше сувениров. В шкатулке лежала его зубная щетка, испачканная зубной пастой «Колгейт», ключи от его квартиры на Финсбури-Парк, банкнота в 1000 лир, салфетка из гостиницы «Марди Отель», открытка-«валентинка» 1993 года, пузырек с остатками его шампуня для тонких и ломких волос, «валентинка» 1994 года, осколки от фарфоровой чашки, которой он запустил в Анну в пылу ссоры, записка, написанная им спьяну, в которой он умоляет Анну «вернуться к нему», письмо, в котором он умоляет ее «не расставаться с ним» («Любовь, — писал он, — это навсегда»), и картонная подставка под стакан с пивом, на которой прямо поверх логотипа «Карлсберг» написано «На память о примирении с Анной». Тогда ей было совсем не важно, что Брайен не знал, как правильно пишется слово «примирение». И наконец, последнее письмо, которое он, мол, «писал скрепя сердце», ему очень жаль, но он больше не любит Анну.

Пятый сексуальный опыт оставил Анне на память корешок билета из гардероба испанского ночного клуба, билет на авиарейс из Испании в Британию и упаковку презервативов. Количество оставшихся в упаковке презервативов свидетельствовало о том, что отношения длились совсем недолго. Анна привезла Альфонсо после своего отдыха на море, но дома он уже не казался таким замечательным, как там. Сейчас она помнила только, каким он был в постели. Гной в левом глазу, собравшийся за ночь, шоколадный от жаркого испанского солнца живот и дорожка волос от пупка до самого паха.

Номер шесть оставил Анне свои визитные карточки. Номер семь — коричневый бумажный пакет с надписью «Дэнни Куин — только отборные фрукты».

Вчера Анна сложила в свою шкатулку для воспоминаний все то, что осталась ей на память от НЕГО. Билеты на оперу, в театр и на балет. Собачий поводок, который они нашли во время своего четвертого свидания, всякие мелочи из гостиницы в Винчестере, куда они ездили на выходные: шапочка для душа, маленькая бутылочка увлажняющего лосьона для тела, мочалка и дорожный набор иголок с нитками. Он был у Анны номером восьмым в списке сексуальных отношений. Еще немного, и ей придется врать о своем сексуальном прошлом.

Понедельник. Утро. Сегодня начало ее новой трудовой жизни, и, можно сказать, новой Анны Поттер. Она не могла не позвонить ЕМУ — так хотелось, чтобы он узнал о начале ее новой жизни.

— Итак, светит ли мне увидеть трусики Сони? — спросил он.

— Что?

— Ну, ты переезжаешь к ней или нет?

— Что? Я правильно тебя поняла: ты хочешь, чтобы я переехала к Соне и познакомила тебя с ней?..

— Познакомила еще раз.

— Ты, чертов ублюдок!

Естественно, после такого разговора она выкурила еще одну сигарету и затушила окурок в кружке с надписью «Самому лучшему в мире папочке». Мирна когда-то подарила эту кружку своему отцу на Папин День, в прошлом году папочка всучил кружку ей обратно. «Тебе это нужно? — спросил мистер Ломонд. — А то я тут выбрасываю всякий хлам с чердака».

Понедельник. Утро. И сегодня у Анны начинается новая работа. Позвонил ее отец Дон, чтобы пожелать дочери удачи.

— Должен признать, в наши дни одной удачи мало, — сказал Дон ей по телефону. — Теперь требуется еще и упорный труд. — Он откашлялся. — Эта Пэмми Ловенталь захочет выяснить, чего ты стоишь, потому что в этой передаче ты новичок. Тебе нужно все время быть начеку, Анна. Мир жесток. Ты всю жизнь должна работать так, чтобы не стыдно было показать свое резюме…

Анна услышала, как на коврик перед входной дверью почтальон бросил свежую почту.

— Пап, подожди секунду. Принесли почту. — Ей очень хотелось проверить, нет ли там чего-нибудь от НЕГО. Он обещал вернуть ей все ее любовные письма.

— Ладно. Кстати, я тебе кое-что послал, — сказал отец, регулярно посылавший Анне объявления о вакансиях. Эти объявления собирала Мирна.

«Требуются превосходные навыки общения и умение эффективно работать в критической обстановке…»

«Гибкому администратору предоставляется великолепная возможность возглавить отдел…»

«Вы профессионал, стремящийся сделать карьеру? Приходите к нам…»

Анна обрадовалась, найдя на полу мягкий пакет на свое имя, и вернулась к телефону с посылкой в руках. Она нечасто получала почту, хотя в этом, считала она, виноват почтальон.

— Но все и так будут знать, что это далеко не моя первая работа, — сказала Анна в трубку, рассматривая незнакомый почерк на посылке.

— Ну да, та передача о знаменитостях была очень интересной и забавной, — сказал Дон. — Но она же шла поздно вечером и была такой несерьезной. А теперь ты столкнешься с реальностью. На этой работе у тебя не будет времени дурачиться. Она же идет в обеденное время, когда больше всего слушателей…

— Па, я не дурачусь на работе, — заверила Анна, пытаясь вскрыть посылку. Она уже сто лет не дурачилась.

— Ладно, шучу. Я всегда был уверен, что у тебя светлая голова… Поэтому я вырезал для тебя пару-тройку статей, которые, думаю, будут тебе интересны. Они все из разных журналов и газет — ответы на письма читателей, которые просят совета в трудной ситуации. Почитай, и ты увидишь, как по-разному отвечают редакторы читателям. Ты увидишь, что всегда есть несколько способов решить одну и ту же проблему. Ты могла бы приятно удивить Пэмми.

— Не стоило так усердствовать, па.

— А может быть, как раз тебе иногда не помешало бы чуть более усердия, Анна. Разве без этого добьешься чего-нибудь в жизни?

Ее отец всю свою жизнь только и делал, что усердствовал. Он представлял партию консерваторов в округе, где большинство жителей были сторонниками лейбористов. Воистину, тут уж без усердия было никак. И усилия Дона приносили плоды. Он не уставал повторять, что с каждым годом консерваторы набирают все больше и больше голосов на местных выборах.

— Ну, все-таки я еще посмотрю, может, найду для тебя еще несколько проблем.

— Не стоит, ты и так дал мне их уже предостаточно.

Образовалась пауза. Тем временем Анне удалось найти ножницы и открыть пакет.

— А, это была шутка, — наконец заговорил отец. — Шутка. Прекрасно.

Из пакета выпала перьевая ручка Анны. Там же была и записка: «Ты забыла у меня вот это. В конце концов я сдала комнату своей подруге. Извини. Надеюсь, у тебя все в порядке. Успехов, Соня».

— Давайте все превращать в шутку, — расстроенным тоном произнес Дон, — и все будем только шуточки шутить.

Все эти длинные, блестящие коридоры были одинаковыми. Последний этаж, где находился офис и проходила запись передачи «SOS!», ничем внешне не отличался от любого другого в здании. Автомат для кофе был таким же, как и на третьем этаже, так что Анна, как обычно, могла начать день стаканчиком кофе с молоком и сахаром. Она миновала длинный ряд дверей, но нигде не увидела таблички «SOS!». Впервые за годы работы на «Радио-Централ» она заблудилась. Она в десятый раз проходила мимо одного и того же офиса за стеклянной перегородкой. Сидящая там женщина наблюдала, как Анна прошла мимо раз, другой, третий…

— Мне нужен офис «SOS!», — сказала Анна, но женщина не слышала ее через толстое стекло.

— Я не могу читать по губам, — улыбнулась она Анне, заглянувшей в офис. — Теперь все делается из двойного стекла.

— Вы не знаете, где находится офис «SOS!»?

— Угу, — оживилась женщина, радуясь, что наконец кому-то понадобилась. Она надорвала зубами обертку «сникерса».

«Должно быть, сидит здесь, в этих стеклянных стенах, уже целую вечность», — подумала Анна. Женщина откусила шоколадный батончик, на ее стол упала ореховая крошка.

— Ну, ты попала в бухгалтерию, — сказала она.

— Извините, вы случайно не знаете?..

— Конечно. Они специально делают все так, чтобы запутать, верно?

— Да уж, — вежливо улыбнулась Анна, старательно скрывая нетерпение и досаду.

Женщина вытащила из нижнего ящика стола пачку бумаги формата A4. «Она собирается нарисовать мне, как туда пройти», — подумала Анна. Женщина захихикала и пробормотала:

— Наблюдая за тем, сколько раз ты прошла мимо меня, я подумала, что у меня опять начинается…

— Извините, я лучше пойду. — Анне уже становилось не по себе.

— Что ты, что ты, мне это только в радость, — сказала женщина, опять кусив «сникерс». — Я просто радуюсь, что не свихнулась, — хихикнула она. — Опять.

Последнее слово повисло в воздухе между ними.

— Тааак… — беззаботно протянула женщина, как будто люди каждый день сходят с ума по нескольку раз. — Вот, возьми. Если потеряешься еще раз, то всегда сможешь найти меня здесь. Просто спроси Сару.

Анна улыбнулась и в ту же секунду забыла ее имя. Она взяла нарисованную схему. Затем опять спросила дорогу, теперь уже у проходившего мимо мужчины, высокого красивого брюнета в светло-зеленом костюме.

— Извините, я…

— Заблудились? — подсказал он мягким голосом.

Он предложил показать Анне дорогу.

— А зачем вам в «SOS!», — поинтересовался он. — Кстати, меня зовут Шон. — Он протянул Анне руку.

Шон объяснил, что сначала им надо будет пройти через два других офиса. Анна пожала сильную руку Шона и последовала за ним через «Отдел разработок».

— Здесь они создают так называемые идеи, — тихо прошептал он Анне на ухо. — Хотя любая приличная секретарша выдает такие идеи практически каждый день. — Шон улыбнулся кучке секретарш.

— Я уже столько лет работаю на «Радио-Централ»… оператором, — сказала Анна, стараясь не отставать от него. — Так глупо, что я не смогла найти дорогу, — пробормотала она, когда он провел ее мимо охранников.

— Ничего страшного. Я вообще не понимаю, зачем Дункану потребовался отдельный кабинет, — уверенно произнес Шон. — Надо, чтобы все работали в одном месте и без перегородок.

— Вам, наверное, надо было совсем в другую сторону?

— Как раз нет. Я гость месяца в программе «SOS!». Так что, очевидно, мы будем работать вместе.

— Вы ведете программу вместе с Пэмми? Здорово. А как ваша фамилия?

— Всего лишь на месяц. Они сейчас как раз представляют мою тему — преодоление прошлого. — Он улыбнулся. — А фамилия моя — Харрисон, — сообщил он, подходя к двери с табличкой «SOS!».

Шон Харрисон.

Пэмми Ловенталь сидела на просторном письменном столе. Ее толстые ноги были обтянуты колготками цвета темного загара.

— Не торопись, — медленно сказала Пэмми, пока Анна пыталась пристроить свой стаканчик с кофе.

— Э-э-э… Это мой стол?

— Ну, не я знаю, как там, у Джимми Сэлада, — произнесла Пэмми с легким американским акцентом, — но мы стараемся не распределять столы в «SOS!». Мы здесь не отгораживаемся и не метим свою территорию. Хотя, дорогая, там лучше не садись. Я называю это место столом идей.

— Ой, хорошо.

— Иди сюда, присядь рядом со мной. Возьми стул. Сегодня утром ты можешь следить за всем, что я делаю.

Анна подхватила свой неустойчивый стаканчик с кофе. Она прекрасно знала, что незакрепленные столы означают, что все, кроме начальства, могут остаться без рабочего места. Она подтащила стул к столу, который, вне всяких сомнений, принадлежал Пэмми. Ошибиться было невозможно. На всем проступала ее печать. Например, на плюшевом мишке, на животе которого было вышито имя Пэмми, на стэплере, сверху которого была приклеена скотчем бумажка с ее именем. Если бы Пэмми еще чуть более ревностно относилась к «своей территории», то ее стол был бы обнесен рвом, а вокруг стояла бы вооруженная охрана.

— Итак, Анна. Возможно, ты хотела бы начать с рассказа о том, почему ты опоздала. В свое первое рабочее утро. Не самый лучший способ начинать работу на новом месте, а?

— Э-э-э, я…

— Ну, продолжай, — перебила ее Пэмми. Она подняла руки и опустила их опять на колени. Ее глаза свирепо блеснули. — Мне очень даже интересно.

То, что обычно называют молочными железами, у Пэмми скорее было одной огромной грудью. Анна не могла себе представить, что эта глыба под Свитером может быть разделена на две части без помощи грубой физической силы. Но никто никогда не посмеет применить силу по отношению к Пэмми Ловенталь. Анна заставила себя отвести взгляд от груди Пэмми и посмотреть на ее лицо. Сначала она увидела приглушенного темно-красного цвета помаду. Затем рот, который выглядел так, будто его недели две продержали в холодильнике.

— Я не могла… — Анне никак не удавалось придумать благовидную причину.

— Видишь ли, Анна, меня это очень даже волнует. Почему ты опоздала на работу в свой первый день? Мне кажется, это демонстрирует неуважение ко мне, к программе. Но больше всего, мне кажется, это свидетельствует о твоем неуважении к самой себе.

Ее голос звучал так, что казалось, она вот-вот расплачется или запоет. Мирна, естественно, сказала бы, что у Анны появилась проблема во взаимоотношениях с начальством. Но, слушая голос Пэмми, чья вежливость граничила с истерикой, Анна подумала, что скорее наоборот — у начальства проблемы с Анной. Обычно начальство говорило ей вот что:

«А вы вообще слышали, что я сказал?»

«Эта глупая улыбка вам не поможет».

«Ауу, Анна, вы опять витаете в облаках?»

«Вы что, думаете, все происходит само собой?»

«Это было всего лишь замечание, а вы ведете себе, как малое дитя».

«Я к вам обращаюсь, а не сам с собой разговариваю».

— Я знаю, что у тебя есть опыт работы по приему телефонных звонков. Хотя у меня и нет времени на «Час Джимми Сэлада». И на самого Джимми тоже, раз уж мы об этом заговорили. Но не будем углубляться в мои личные чувства. Так вот, основное отличие между моей программой и программой Джимми в том, что мне люди звонят, потому что у них проблемы.

Пэмми так растянула слово «проблемы», будто его звучание доставляло ей удовольствие.

— «SOS!» — это не развлекательная передача. К звонящим надо относиться с должным уважением. Анна, пусть я твой босс, но я тоже заслуживаю уважения. Я тоже человек Только из-за того, что я твоя начальница, на этой передаче, в данной конкретной ситуации не означает, что….

Анна рассеянно уставилась на ряд книг в ярких твердых переплетах, расположенных над головой Пэмми. Там же висели и фотографии, которые уже начали выцветать на свету. На одной ее новая начальница рядом с Шэннен Доэрти[13] («встреча Пэмми со звездами “Беверли-Хиллз 90210”»). На другой она пожимает руку бывшему премьер-министру («встреча Пэмми с Джоном Мэйджером. Хоув, 1991»). Далее шла «церемония вручения наград за благотворительность 1995». На этой фотографии каждый держал в руках табличку, сделанную в форме открытой ладони. Пэмми стояла с краю в группе знаменитостей, включавшей герцогиню Йоркскую и Кэрол Смайли[14].

— Анна, ты поймешь, что я современный руководитель. Я предпочитаю, чтобы все, начиная с Майка, нашего продюсера, и заканчивая тобой, звали меня Пэмми. Я за то, чтобы в офисе был дух товарищества. Но я не потерплю от своей команды грубости, лени, эгоизма, опозданий или нетерпимости.

Оказалась, что ее команда включала в себя молодого человека, которого Анна знала и ужасно боялась встретить когда-нибудь снова. Она увидела, как он вешает свой плащ на самый большой крючок, где уже висела ее куртка. На крючок не помещалось две вещи одновременно. Куртка Анны боролась с плащом молодого человека. Эта была борьба за выживание, и плащ победил. Куртка Анны свалилась на пол.

— Это Майк, твой непосредственный начальник, — улыбнулась Пэмми.

Майк проигнорировал упавшую куртку и медленно прошел к своему столу с таким видом, будто в этом и заключалась его работа. У него было великолепное тело, на нем была футболка специально, чтобы подчеркнуть это. На его мощной груди красовалась надпись «СДЕЛАНО НА ВЕКА». Мускулы, как червяки, двигались под кожей его рук. Внезапно сменив тон, Пэмми пропищала:

— Итак, Майк, давай устроим совещание. Расскажи нам, чем мы занимаемся.

Анна уже была знакома со своим непосредственным начальником. Она не только успела с ним повстречаться до этого, но и произвести на него жуткое, неизгладимое впечатление.

— Э-э-э, мы уже знакомы, — улыбнулась Анна.

Она наблюдала, как Майк бросил на стол пластиковый пакет, разрывающийся от огромных тяжелых книг, и большое яблоко.

— Привет еще раз, — Анна сделала вторую попытку, но он опять проигнорировал ее.

Майк взял ярко-красное яблоко и впился в него зубами. Анна слегка смутилась, когда под ними обнажилась белая мякоть фрукта, но она продолжала ему улыбаться, размышляя о том, собирается ли Майк напомнить ей о своей расовой принадлежности, как он это сделал на прошлой неделе, в пятницу.

В пятницу Анна обедала в столовой с Джимми Сэладом. Они говорили о том, что «Радио-Централ» следует расширить аудиторию слушателей. Вернее, Джимми рассуждал, а Анна слушала.

— Мы должны работать на все социальные группы населения. Должны быть передачи и для азиатов, и для евреев. Глупo, что мы рассматриваем слушателя, как простого среднестатистического…

— И для других групп. — Анна перебила его только потому, что увидела чернокожего мужчину, который уставился на них. Это был Майк. Анна догадалась, что для Майка речь Джимми попахивает расизмом. Хотя сам Джимми тоже принадлежал к этническому меньшинству — он был наполовину китайцем.

— Да, конечно, и для других национальностей, — согласился Джимми. Например, для японцев. Могу поспорить, что эту аудиторию тоже можно заинтересовать.

— И для чернокожих. Чернокожих британцев.

— Я не верю своим ушам, — наконец произнес Майк, бросая вилку на стол. — Как будто все мы, чернокожие, — одна-единая группа!..

— Мне кажется, что Джимми не хотел… — начала было Анна.

— Я говорю не о нем, а о вас.

Анна понимала, что все взгляды в столовой прикованы к ней. К ней, которая терпеть не может привлекать к себе внимание. Правда, это никогда не мешало Дону Поттеру на протяжении всего ее детства таскать Анну с собой в машине, на крыше которой был закреплен мегафон. «Голосуйте за консерваторов! Голосуйте за консерваторов!» Анна сидела на заднем сиденье и делала вид, что ни призывы, ни сидящий за рулем отец не имеют к ней никакого отношения.

— Я так полагаю, сейчас вы боитесь, что я могу вас ударить? О нет, не говорите, что я шизофреник…

— Успокойтесь, — перебил его Джимми. — Перестаньте.

— Не успокоюсь. Я не могу равнодушно смотреть на этот явный, наглый расизм.

Анне казалось, что она вдруг превратилась в одну из женщин, живущих в исключительно белом городке графства Суррей, которые носят высокие пышные прически и голубые блузки с застежкой на груди. В бытность студенткой Политеха Анна ходила на сотни демонстраций против апартеида. В школе она завидовала Притти Пуньяу, которую никогда не заставляли есть школьные обеды: порцию ледяного пюре с комками и мелко нарезанную говядину с овощами, от которой во рту оставался металлический привкус.

— Вы не поняли, я имела в виду… — попыталась вставить Анна.

— Конечно, нас же невозможно различить…

«Я ведь и сама наполовину валлийка», — неожиданно подумала Анна.

— Да? Так кто же, по-вашему, я? Африканец или ямаец?

— Ямаец?

— Вот видите! — с видом победителя произнес Майк. — Вы даже не можете различить. Вот в этом-то и проблема с такими, как вы. Это настолько уже укоренилось, что вы даже не замечаете своего расизма.

Он поднялся и с грохотом поставил свой поднос сверху на стопку грязных. Подносы задребезжали ему вслед, словно аплодируя.

Анна обнаружила, что присутствует на совещании, однако никак не могла понять, когда именно оно началось. Может, оно началось, когда Майк передвинул стул поближе к столу и сел наискосок от Анны, значительно сузив ей обзор? Или когда Пэмми произнесла: «Ну что, Майк, расскажи нам, чем ты занимался на выходных?» Анна уставилась на спину Майка с надписью «РОЖДЕННЫЙ ПОБЕЖДАТЬ». Она надеялась, что когда-нибудь Майк позволит ей объяснить, что произошедшее в столовой в пятницу было случайностью, и, возможно, у нее действительно имеются какие-то неосознанные предрассудки, развивавшиеся за многие годы под влиянием социальных условий. Тем временем Майк рассказывал о своих выходных, о том, как они с Фрэнни водили Шарлоту на «Почтальона Пэта». Фрэнни потеряла контактную линзу в буфете. Анна сидела и улыбалась или делала участливую мину во всех соответствующих местах по ходу рассказа, пока до нее не дошло, что у Майка с Пэмми может создаться впечатление, будто она подслушивает. Конечно же, Анне не полагалось знать о том, что у Фрэнни прогрессирующий рак груди, или о том, как строители напортачили с ванной. Она уже собиралась пересесть за другой стол, когда Пэмми обратилась к ней: — Ну, что, ничего не скажешь, приятные выходные. Ну, Анна, а что ты думаешь по поводу нашей темы этого месяца? Преодоление прошлого.

Анна задумалась, пытаясь сообразить, что бы такое ответить.

— А, да, — наконец-то произнесла она, доставая из сумки ручку, чтобы прибавить себе уверенности. — Я в коридоре познакомилась с Шоном Харрисоном и…

Но уверенность улетучилась, а когда такое происходило, у Анны не получалось говорить законченными фразами.

— А мы уже сегодня начинаем «преодоление прошлого»? — спросила она.

Все смотрели только на нее. Пэмми передвинула на своем столе несколько фотографий. И вдруг резко произнесла:

— Ну что ж, ладно, раз у тебя и впрямь нет своего мнения по этому поводу.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина.

— Микки, объясни, пожалуйста, Анне, чем занимается наша передача. Похоже, она понятия не имеет, что такое проблемы, — сказала Пэмми, со злостью хватая с правого угла стола стопку бумаг. Она переложила стопку на левый угол стола и пробормотала: — Какого черта они прислали мне оператора из передачи про шоу-бизнес? Да еще от Джимми Сэлада… О, боже!

— Наша передача делится на темы, — начал объяснять Майк. — Тема этого месяца — преодоление прошлого. В прошлом месяце была — депрессия. Так что если кто-то позвонит насчет депрессии, знай, что его соединять не надо.

— Мы занимались этим в прошлом месяце, — подчеркнула Пэмми.

— Да. Говори им, что мы полностью рассказали им все в августе. Соль лития, прозак[15], амфетамин[16], самоубийства, патологические нарушения — все это мы обсудили до мельчайших подробностей. Этой теме была посвящена целая передача, и мы не хотим возвращаться к ней снова.

— Ладно, Микки. Давай про преодоление прошлого, — велела Пэмми, надевая очки.

— Хорошо. Тема сентября — преодоление прошлого, то есть способность человека вычеркнуть из своей жизни какой-то эпизод, — сказал Майк, подавшись вперед, — суметь поставить финальную точку, чтобы двигаться дальше…

— И все такое прочее, — вставила Пэмми, чтобы было более понятно.

— И так далее. Да. В этом месяце программу вместе с нами будет вести доктор Шон Харри-сон. Конечно…

— Я так рада, что Шон опять с нами, — сказала Пэмми. Она сняла очки и засунула изжеванную дужку в рот. — Нам надо привлекать как можно больше врачей. Больше квалифицированных медиков.

— Что нам нужно, так это больше чернокожих, — пробурчал Майк. — В любом случае, Шон — не врач, а психолог.

— Ну и что, даже если так. Он может говорить на любую тему, и я скажу тебе еще кое-что: тот факт, что он так потрясающе хорош собой, вовсе не повредит нашей передаче. Я права, зайчик?

— Пэмми, это же радио.

— Радио-херадио… Это — миллениум!

Какое-то мгновение Майк с отвисшей челюстью переваривал очередную теорию Пэмми. А потом захохотал.

— Вы с Шоном были просто бесподобны, ну, когда позвонила та женщина…

Он опять засмеялся, не в силах продолжать. Анна время от времени поглядывала на свой стаканчик с кофе — оттуда стала просачиваться жидкость.

— О чем это ты? — запищала Пэмми с притворным недоумением. — Когда? Что-то не припомню. Так когда же?

— Когда позвонила женщина и пожаловалась, что у нее бородавки на гениталиях. Ну, помнишь, та, которая бросила мужа и поехала в Африку участвовать в создании женского движения. И ты сказала…

— И что я сказала? — Она посмотрела на Анну. — Знаешь, хоть убей, ничего не помню!

— Ты сказала: «Ну, милочка, если уезжаете сеять просвещение в другую страну, стоит ли удивляться, что вы привезете оттуда домой не только рецепты местной кухни».

— А-а, — разочарованно отозвалась Пэмми. Было ясно, что она ожидала услышать что-нибудь более забавное. — Теперь вспомнила. Так… Может, нам тогда приглашать Шона каждый месяц? Конечно, если ты дашь нам добро, Майк, — уточнила она и подмигнула Анне.

— Нет, в следующем месяце у нас будет Вильгельм Гроэ. Он у нас будет гвоздем программы, когда мы начнем нашу следующую тему — «счастье за месяц». Надеюсь, что к концу того месяца все наши слушатели узнают, как стать счастливым.

Пэмми рассмеялась и свела колени вместе.

— Будем надеяться, что нет. Иначе мы все останемся без работы.

— Может, оно и так, но в любом случае после него у нас будет Морис Стоу, который весь ноябрь будет рассказывать нам о смерти. И часто ли мы приглашаем таких замечательных чернокожих ребят, как Морис, к нам на передачу? К тому же он написал несколько прекрасных книг о потере близких: «Прощай», восемьдесят седьмого года издания; «И все же улыбаюсь», девяносто второго, об альтернативных способах похорон; «Сохранить память», бестселлер прошлого года.

Анна раздумывала, сказать ей что-нибудь или не сказать. Хоть что-нибудь. Она понимала, что если сейчас ничего не скажет, то вообще уже никогда и ничего не скажет.

— Здорово, — произнесла она наконец, чтобы просто напомнить о своем присутствии.

Но в этот момент ее стаканчик с кофе упал, и его содержимое растеклось повсюду.

Анна была неспособна сформулировать в одной фразе свои собственные проблемы. И тем не менее сегодня она будет выслушивать и сводить к одному слову проблемы других. Нервничая, она сидела в наушниках в ожидании выхода программы в эфир. К счастью, Ру научила Анну правильно дышать. Набирая в легкие воздух, Анна подумала о сегодняшнем обеде с Шоном Харрисоном. Для них двоих не нашлось места за столом «команды», поэтому им пришлось сесть отдельно вдвоем. Выдыхая, она вспомнила слова Шона о том, что он часто чувствует себя лишним, что ему редко удается стать где-либо своим. Анна призналась, что она чувствует то же самое. Хотя вот с Шоном ей легко общаться. (Вдох.) За обедом она услышала, как Пэмми за столом команды с завистью пробурчала: «Смотри, как он обрабатывает эту». (Выдох.) И долетевшие до нее обрывки ответа Майка: «… нравится изображать из себя бога… любит слабохарактерных…»

Теперь она слушала выступление Пэмми о том, как ей нравится эта возможность — свободно импровизировать на радио.

— Радио — это такая интимная вещь, — журчала Пэмми. — Но наш продюсер уже бросает на меня страшные взгляды. Вернусь-ка я лучше к сценарию, пока он не сделал мне выговор. Потому чтооо… Что мы имеем сегодня?..

Анна опять набрала полные легкие. Через стекло студии она видела, как Шон ослабил узел галстука. Обычно ей не нравились мужчины старше ее, особенно с дряблыми складками на шее. Но этот был красив, как кинозвезда, — этакий Харрисон Форд[17], только более темноволосый и еще более сексуальный, — и Анне захотелось расстегнуть на нем белую рубашку. Ее юбка медленно бы соскользнула под его руками, а потом… Она выдохнула, а из наушников полился голос Пэмми:

— Сегодня мы будем говорить о печали. Мы будем говорить о гневе. Мы будем говорить о том чувстве обиды…

Вдыхая, Анна напомнила себе, что надо отменить свидание с Томом. В ее жизни и без Тома предостаточно проблем, с которыми приходится мириться. Например, у нее до сих пор нет CD-проигрывателя, а квартиру приходится делить с Мирной, которая с каждым днем все больше толстеет.

— Сегодня со мной в студии доктор Шон Харрисон. Постоянные слушатели уже знают, что Шон специалист во многих вещах, но его конек — это проблема преодоления прошлого. Привет, Шон!

— Привет, Пэмми.

— Приятно снова видеть тебя с нами. Итак, похоже, что в наши дни это довольно распространенная проблема.

— В самом деле. Пусть выскажутся наши слушатели.

Вчера Анне позвонил Том. Он спросил, не хочет ли она «пойти куда-нибудь» в ближайшее время. Анна согласилась, но только из-за того, что ей очень хотелось, чтобы свидания стали такой же неотъемлемой частью ее жизни, как ежедневная чистка зубов, и потому, что тогда ее мать наконец успокоилась бы. Барбара никогда не могла понять «эту молодежь». Зачем все принимать так близко к сердцу? Неужели на работе у Анны вообще нет молодых мужчин? Она уверена, что есть и что они приглашают девушек в кино или в кафе. А иначе как еще они находят себе жен? Почему Анна никому не позволяет просто пригласить ее на ужин? Неужели так трудно сходить на ужин? Барбара никак не могла понять, что с пятидесятых годов отношения между полами сильно изменились и этикет свиданий теперь совсем иной. Анна не могла сказать матери, что после свидания женщина двадцать первого века должна лечь с мужчиной в постель. Это подразумевалось само собой. Анна считала, что во всем виновата женская эмансипация. В пятидесятых годах сначала выходили замуж, а уже потом ложились в постель. Тогда было намного легче отказать мужчине, чем сейчас. Движение за права женщин помогло всем, кроме самих женщин, считала Анна. Похоже, что в пятидесятые годы женщины были намного счастливее, по крайней мере, судя по рекламе стирального порошка. В наши дни от женщины ожидают современной головокружительной карьеры, при том что никто не снял с нее традиционных женских обязанностей. Она по-прежнему обязана быть привлекательной и внимательно следить за всеми новинками моды.

Она предложила Тому поужинать вместе в среду, самый прозаичный день недели, надеясь, что тогда он воспримет их свидание как банальный ужин. В среду вечером все нормальные люди моют голову или смотрят очередную серию «Коронейшн-стрит». Но Анна согласилась на свидание с Томом до того, как познакомилась с Шоном Харрисоном. Теперь она видела, каким должен быть настоящий мужчина. Мужчина, который умеет так сексуально ослаблять узел галстука.

— Итак, Шон, объясни мне, что же такое «преодоление прошлого». — Просьба Пэмми звучала почти что искренне. — Расскажи простыми словами, так, чтобы любому слушателю, обыкновенному человеку вроде меня, стало понятно.

— Ну, я бы не сказал, что ты обыкновенная, Пэмми.

— Ну, не знаю, не знаю, — рассмеялась Пэмми.

Внезапно она посерьезнела.

— Мне хотелось бы еще раз напомнить нашим слушателям, что я не врач. Не психотерапевт. Это не моя профессия. Думаю, можно сказать так: я всего лишь плечо. Сильное плечо для всех своих радиослушателей, для всех без исключения: высоких и низких, худых и толстых, красивых и не очень, умных или глупых, здоровых и инвалидов. Ну что ж, кажется, я перечислила всех. Одним словом, я беру запуганные в узел нити жизней моих слушателей и помогаю им распутать их… Однако довольно предисловий. Думаю, нам уже пора перейти к нашей сентябрьской теме. Итак, Шон, что же значит «преодолеть прошлое»?

— Преодолеть прошлое значит оставить его в прошлом. Не позволить прошлому и тому, что произошло в прошлом, вмешиваться в настоящее.

— Итак, если что-то плохое произошло с вами в прошлом, то вы просто вычеркиваете это из своей жизни?

— Совершенно верно.

— И как это сделать, Шон?

— Существует несколько способов. К примеру, вы только что разорвали какие-то неприятные отношения и говорите себе: «Ладно, это отравляло мне жизнь. Но больше это не будет меня беспокоить».

Пэмми яростно закивала головой в знак согласия.

— Но ведь это же, наверное, очень сложно сделать? Я сама не раз оказывалась в ситуации, когда отношения с человеком только осложняли мне жизнь, и я это осознавала, но продолжала звонить и звонить ему. Или ты предлагаешь нам избавиться от телефонов?

— Не смейся, Пэмми Возможно, ты страдаешь навязчивым неврозом.

— Серьезно?

— Да. И самим больным совсем не до шуток. Часто женщины, страдающие навязчивым неврозом, не получают необходимой помощи. Им ставят неправильный диагноз, их считают истеричками и слабоумными. Но, на мой взгляд, это серьезная проблема.

Анна, безусловно, страдала навязчивым неврозом.

— И, как и при любом неврозе, задача в том, чтобы научиться управлять им. Я бы предложил тебе в течение нескольких дней сыграть в теле-фонофобию.

— Телефонофобия? — захихикала Пэмми. — Мне это нравится, дорогуша.

— Прячешь куда-нибудь свой телефон, чтобы не было соблазна. И только отвечаешь на звонки. Тактика такая же, как и во всех случаях, когда пытаешься избавиться от дурной привычки. Надо сказать себе: «Я не отказываюсь от него, я все еще люблю его, просто сегодня я не буду ему звонить».

— Так обычно говорят в группах анонимных алкоголиков?

— Да, подход одинаков при лечении любой вредной привычки. Например, курения. Я всегда советую курильщикам поджечь в пепельнице целую пачку сигарет. Посмотрите на весь этот дым, пропитанный никотином, а затем, ложась спать, поставьте ее рядом с кроватью.

— Провести ночь рядом с вонючими бычками?

«Это должно быть омерзительно», — подумала Анна.

— Это омерзительно, — признался Шон, — но срабатывает. Само собой разумеется, что после этого необходимо полностью исключить сигареты из своей жизни. Однако понять, в чем твоя проблема, определить ее — это, конечно же, первый шаг.

— С сигаретами все понятно, но давай вернемся к личным отношениям. Как мне забыть того мужчину? Мужчину, без которого — могу честно тебе признаться, Шон — жизнь мне кажется пустой и бессмысленной.

— Ну, если тебе никак не удается выкинуть его из головы, то вот мой совет: напиши на листе бумаги все те проблемы, которые у вас были, пока вы были вместе. А они у вас обязательно были, иначе ваши отношения не закончились бы.

— Да, ты прав, конечно.

— Затем перепиши этот перечень сто раз.

— Как в школе, когда неправильно написанное слово надо написать сто раз?

— Именно, как в школе. Не поверишь, насколько это действенный способ. Одно то, что ты смогла определить и перечислить все проблемы, и они окажутся у тебя перед глазами, уже само по себе помогает. Я хочу сказать, что сентиментальные воспоминания — это как раз то, что мешает двигаться вперед. Следует избавиться от всего, что напоминает о том человеке: его писем, подарков.

— Но мне нравится перебирать их. Мне они напоминают о том времени, когда я была счастлива…

— Что ж, Пэмми, если ты и впрямь хочешь преодолеть прошлое, то тебе придется пожертвовать этими сентиментальными мелочами.

— Ты прав. Согласна. Это был хороший совет от доктора Шона Харрисона… А теперь в течение часа мы будем отвечать на ваши телефонные звонки. Напоминаю еще раз, что сегодня мы говорим о том, как перевернуть страницу жизни и двигаться дальше. Сегодня наша первая передача на эту тему, но мы будем обсуждать ее весь сентябрь. И напоминаю наш телефон — 0800 678771. Все звонки бесплатные.

Кнопка номер один замигала зеленым светом.

— Здравствуйте, программа «SOS!», — сказала Анна, нажав кнопку на первой линии.

— Алло, это Пэмми Ловенталь?

— Нет, это оператор. Скажите мне, как вас зовут и сколько вам лет.

— Джеки. Нет, Джейн. Мне тридцать шесть. Пусть будет Джеки.

Анна напечатала:

ПЕРВАЯ ЛИНИЯ: ДЖЕЙН.

— Мы будем называть вас Джейн, — бесцеремонно решила Анна.

Ее учили не позволять людям, звонящим на передачу, выплескивать на нее свои эмоции, прежде чем она переведет звонок на ведущего.

В противном случае звонок можно считать пустой тратой времени.

— О чем вы хотите поговорить с Пэмми?

— Я слышала, как Пэмми говорила о плохих взаимоотношениях, — сказала Джейн абсолютно ровным голосом, намного более ровным, чем у самой Анны. — Я сама нахожусь в таких отношениях с марта 1989 года. Мой бойфренд пьет и бьет меня.

«ЕЕ БЬЕТ ЕЕ БОЙФРЕНД», — напечатала Анна.

Индикатор второй линии тоже замигал зеленым светом. Анна переключилась на вторую линию и попросила: «Подождите, пожалуйста, не кладите трубку».

Появился сигнал на третьей линии, и Анна переключилась туда и произнесла то же самое: «Подождите, пожалуйста, не кладите трубку».

Первая линия снова замигала, и Анна переключилась на нее.

— Джейн, я соединяю вас с Пэмми, — сказала Анна.

— Нет, я еще не закончила. — Голос Джейн звучал как-то отстраненно. Создавалось впечатление, что она неслышно разговаривает с кем-то еще, кроме Анны. — У нас четверо детей, а денег практически нет…

«ЧЕТВЕРО ДЕТЕЙ. НЕТ ДЕНЕГ».

— Джейн, я соединяю вас с Пэмми.

Вошел Майк и нетерпеливо спросил:

— Звонки есть? Пэмми уже изнывает от скуки.

— Джейн, я перевожу ваш звонок на Пэмми, — сказал Анна, стараясь не выдать голосом своих переживаний.

— И я только что узнала, что моя пятнадцатилетняя дочь беременна, — ровным голосом продолжала Джейн.

«ДОЧЬ. 15. БЕРЕМЕННА».

— От своего дяди.

— Своего дяди? — Анна слышала, как ее пальцы бегают по клавиатуре, перенося слова радиослушательницы на экран компьютера.

«КРОВОСМЕШЕНИЕ».

— Да, от Пита, — хладнокровно продолжала Джейн, как будто читала компьютерный текст. — Отец Лизы, Роб, хочет теперь убить Пита…

— Анна, нам нужен звонок.

— Джейн, я вас соединяю.

— А так как Роб только освободился из тюрьмы, я…

— Господи, когда я работала оператором, то за это время успевала принять как минимум четыре звонка. Да переведи же ты мне хоть кого-нибудь!

— Джейн, я уже вас соединяю.

— И я хочу спросить у Пэмми, как она думает, может, мне уйти от него?

Анна щелкнула мышью по иконке «отправить», чувствуя, что у нее пылают щеки.

Проблемы Джейн исчезли с экрана компьютера. Она переслала их Шону для решения и вернулась к звонку на второй линии.

— Извините, что заставила вас ждать. Как вас зовут?

ВТОРАЯ ЛИНИЯ: ПОППИ. ЕЕ ПАРЕНЬ УБИТ В ПРОШЛОМ ГОДУ.

Анна ничего не могла с собой поделать, от рассказа Поппи у нее затряслась руки. Конечно, она каждый день читала о таких преступлениях, и все же она была потрясена, когда услышала голос непосредственного участника трагедии. Естественно, каждый день она читала заголовки газет, описывающих все эти ужасы. И все-таки, набирая на клавиатуре историю Поппи, Анна поняла, что раньше она никогда не думала о тех людях, чьи истории стояли за этими газетными заголовками. Может быть, по утрам они ездили вместе с ней в одном вагоне метро или проходили мимо нее на улице. Никто никогда не думает, сколько людей могут оказаться убийцами, одетыми в самые обыкновенные одежды. Ей представилось, как при свете дня они превращаются в таких же, как она сама, шокированных читателей, которым страшно перевернуть страницу газеты и читать дальше.

ТРЕТЬЯ ЛИНИЯ: РЕЙ. БЫВШИЙ АЛКОГОЛИК. ПЫТАЛСЯ УБИТЬ СВОЮ БЫВШУЮ ЖЕНУ.

Она нажала отправить, радуясь возможности стереть проблемы Рея с экрана компьютера.

До сегодняшнего дня Анна считала, что все те кошмары, о которых рассказывает Мирна, существуют только в ее извращенном воображении. Ведь, в конце концов, ничего такого ужасного не происходило ни с Анной, ни с самой Мирной. Теперь же она представляла себе, как кое-кого из мужчин и женщин, которых она встречала на улице или в метро каждое утро, вероятно, только что отерли кровь со своих рук, смыли с себя греховное семя и, как ни в чем не бывало, укрылись за нарядной, модной одеждой. А за каждой закрытой дверью, может статься, сейчас происходит кровосмешение, изнасилование или убийство. Раньше Анна просто не понимала этого.

ЧЕТВЕРТАЯ ЛИНИЯ: СТЕФАНИ. ЕЕ ПАРЕНЬ ИЗНАСИЛОВАЛ ЕЕ ЛУЧШУЮ ПОДРУГУ.

ПЯТАЯ ЛИНИЯ: ДОННА. ОТЕЦ СКЛОНЕН К НАСИЛИЮ. СЛЕДУЕТ ЛИ ЕЙ ПОЗВОЛЯТЬ ЕМУ ВИДИТЬСЯ С ВНУКАМИ?

Теперь Анна знала, через что проходит большинство людей, когда приходят домой. Там их ждут мужья, которые избивают их до полусмерти, или любовники, которые жестоко обращаются с их детьми «в воспитательных целях».

Снова нажав первую линию, она услышала, как Пэмми обратилась к Шону за советом для Стефани:

— Шон, как Стефании избавиться от чувства гнева?

Анна испугалась за Шона, она знала, что у него не найдется ответа на этот вопрос. На этот вопрос нет ответа. Но Шон с легкостью ответил на него. В его устах жизнь казалась такой простой штукой.

ПЕРВАЯ ЛИНИЯ: ДЖУДИ. ЧУВСТВО ВИНЫ. ДЕТИ ОТПРАВЛЕНЫ В ИНТЕРНАТ. КАК ЕЙ ПРЕОДОЛЕТЬ ПРОШЛОЕ?

ВТОРАЯ ЛИНИЯ: ПИППА. КРЫСЫ В КВАРТИРЕ. БЕДНОСТЬ ЗАСТАВИЛА ВОРОВАТЬ В МАГАЗИНАХ. МУЖ ШИЗОФРЕНИК. СЛЕДУЕТ ЛИ ЕЙ БРОСИТЬ ЕГО?

До Анны дошло, что когда-нибудь ее нынешняя жизнь закончится и начнется другая, это всего лишь дело времени. До сих пор она вела себя по-умному — не выходила замуж за душевнобольного и никогда, даже временно, не жила в многоэтажном доме, кишащем крысами. Она почувствовала себя виноватой, когда перевела звонок Пиппы на Пэмми. Как сможет Шон максимум за две минуты ответить на все ее вопросы? Но он справился.

ТРЕТЬЯ ЛИНИЯ: КЭРОЛ. КОРМИЛА УТОК В ПАРКЕ. СЕКСУАЛЬНЫЕ ДОМОГАТЕЛЬСТВА СО СТОРОНЫ НЕЗНАКОМЦА С ЖЕЛЕЗНЫМ ПРУТОМ. ЖИЗНЬ РАЗБИТА. КАК ЕЙ ЗАБЫТЬ ЭТО?

Если бы Анна была в парке, просто шла через парк в тот самый день и остановилась бы покормить уток, как она обычно делает, то сейчас ее жизнь была бы совершенно разрушена. В то время как она бросала бы размоченный хлеб в жадно открытые рты и мечтала о встрече с мужчиной, хотя бы отдаленно напоминающим идеал, с ней могло бы произойти то же самое. К ней сзади тоже мог бы подкрасться мужчина с железным прутом и затащить ее в кусты. Что бы она смогла поделать, когда его грязное тело с расстегнутыми штанами прижалось бы к ее телу?

Казалось, что только Шон знает ответы на эти вопросы.

ПЯТАЯ ЛИНИЯ: АННЕТТА. БРАТ ПОГИБ В АВТОКАТАСТРОФЕ ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД. КАК ЕЙ ПЕРЕСТАТЬ УБИВАТЬСЯ ПО НЕМУ?

Некролог Анны напечатали бы мелким шрифтом внизу на четвертой странице местной газеты, если бы ее машину вдруг сбили в то время, как она делала разворот в месте, где поворот направо запрещен. Правый поворот на пути в супермаркет — там можно легко расстаться с жизнью. Окажись она в том месте в роковую минуту, до сих пор феноменально везучая, настроившись на волну «Душа FM», какой-нибудь грузовик преспокойно мог бы потерять груз прямо перед ее машиной, и это заставило бы ее резко вильнуть в сторону и… Или двумя секундами раньше ее поезд мог бы столкнуться с другим поездом и…

По крайней мере, Шон приехал бы, чтобы заботливо собрать то, что от нее осталось.

ПЕРВАЯ ЛИНИЯ: КЛЭР. ПОПЫТКА САМОУБИЙСТВА ПОСЛЕ ТОГО, КАК ЗАСТАЛА СВОЮ ЛУЧШУЮ ПОДРУГУ В ПОСТЕЛИ СО СВОЕЙ МАТЕРЬЮ.

Каждый раз, когда Анна переводила звонок, она ловила на себе взгляд Шона. Хотя она знала, что он отвечает на телефонные звонки, ей все равно казалось, что Шон обращается к ней лично. Казалось, что он видит ее насквозь.

— Попытка самоубийства — это не выход, Клэр. На самом деле, наоборот, — это создает еще больше проблем, только другого рода…

Наконец все линии были заняты, и Анна могла передохнуть. Она видела, как Шон мотнул головой, откидывая назад упавшую на глаза челку. Она слушала, как он распутывает тугие узелки чужих жизней.

— Все мы хоть раз в жизни да задумываемся о самоубийстве, правда, Шон? — спросила Пэмми. Ее голос выражал сочувствие. А может быть, Анне только так показалось из-за того, что их разделяло стекло.

— Не знаю. Разве это так?

— Знаете, мне уже легче, — сказала Клэр, — просто оттого, что поговорила с вами.

— Клэр, тебе, должно быть, очень больно, даже…

— Очень больно, Клэр, — вмешалась Пэмми. В ее голосе слышалась усталость. — Но директор студии убьет меня, если мы с вами не прервемся на рекламную паузу. Ты сможешь подождать?

— Да, — ответила Клэр.

— Хорошо. Ой, нет.

Майк, стоя напротив Пэмми, провел пальцем по горлу, затем показал на часы и одними губами прошептал: «Новости».

— Ну что же, Клэр, я надеюсь, мы действительно смогли тебе помочь, — сказала Пэмми. — Я просто не сообразила: оказывается, у нас уже почти не осталось времени, а я не смогу совершить чудо за оставшиеся пять секунд. Мне требуется чуть больше времени. Клэр, миленькая, держись. Помни, что жизнь — как кожаные туфли: стоит их только почистить, и они опять засверкают, как новые. А если за ними не ухаживать, они быстро сносятся. А мы встретимся с вами завтра и попробуем взглянуть на проблему немного с другой стороны. В этом нам поможет доктор Шон Харрисон, наш особый гость, который будет с нами весь сентябрь.

После окончания передачи ее обсуждение длилось больше трех часов. По мнению Анны, оно больше походило на приватную беседу, вынесенную на публику, так как Пэмми с Майком обсуждали троих нынешних кавалеров Пэмми. Когда Анна сообщала итоги этого «совещания» Мирне, ей удалось выразить их всего лишь в двух фразах:

ПЭММИ, ведущая: «Не было ни одного хорошего звонка. Помните, у нас развлекательная программа».

МАЙК, продюсер: «Слишком много звонков по поводу депрессии. Депрессия у нас была в прошлом месяце».

— А ты еще меня спрашиваешь, почему я отказываюсь работать в офисе? С высшим ли ты образованием или без образования вообще — роли не играет, — мрачно заключила Мирна, уминая последнее яблоко из запасов Анны. — И тех и других запихнули в офисы и заставили отвечать на телефонные звонки.

— Угу, — согласилась Анна.

— Эта женщина, Пэмми, кажется, большая стерва, — заметила она и откусила яблоко. — Это из-за нее ты пошла и нализалась с этим парнем, Шоном?

— Нет, я пошла и нализалась, потому что, должна признаться тебе, Мирна, ты права, жизнь и правда такое дерьмо… Эти сегодняшние звонки…

— Ну, и о чем они были?

— Ну, у одной женщины в прошлом году убили ее мужчину, и она до сих пор…

Мирна фыркнула:

— И по-твоему, это проблема? Пусть люди сначала попробуют пережить войну, а уже потом рассуждают о проблемах.

Шон сказал, что проблемы есть у всех. Самое главное — это суметь определить их. Только что Шон купил Анне еще один бокал вина и задумчиво посмотрел на нее. Он пригласил Анну, Майка и Пэмми в паб, чтобы пропустить по стаканчику после рабочего дня. Но согласилась одна лишь Анна. Майку нужно было разобраться с бардаком в ванной, а Пэмми нужно было разобраться с бардаком в отношениях со своими кавалерами. У Пэмми их было трое: Брюс, Борис и Арчи. Брюс вел передачу во второй половине дня. Его работа заключалась в том, чтобы обеспечить оживленную дискуссию. Брюс постоянно провоцировал слушателей на спор и обзывал их идиотами, если кто-то вдруг осмеливался предположить, что он может ошибаться, комментируя международное соглашение о морских границах или индекс конвергенции европейской валюты.

— Я экономист, работаю консультантом правительства, и я звоню, Брюс, чтобы сказать, что вы не совсем правы касательно…

Это служило для Брюса сигналом, чтобы отключить звонящего и мгновенно пустить в эфир заставку-песенку: «Я идиот, я идиот, я полный идиот!»

То и дело до слуха Анны долетали обрывки многочисленных разговоров Пэмми с Майком, с директором студии, с секретаршей и работниками столовой, из которых она сделала вывод, что с Брюсом у начальницы длительные отношения, с Арчи — непродолжительные, а с Борисом они то сходятся, то расходятся. Хотя Анна уже видела безобразного Брюса с ярко-красной нижней губой, выглядывавшей из зарослей бороды, словно маленький зверек, она все равно завидовала начальнице. Впечатляло само количество мужчин, чьи имена постоянно были у Пэмми на языке: Брюс, Борис, Арчи. Подобная зависть была знакома Анне еще в школе, когда имена любимых мальчиков было принято писать красной пастой на обложках школьных тетрадей. Тетрадки Джастин пестрели мужскими именами. У Анны же было написано всего два имени — Эрол и Лии. Так звали участников одной соул-группы восьмидесятых годов, то есть, попросту говоря, любимые парни Анны были плодом ее воображения.

— Нет, у меня нет проблем, — сказала Анна Шону, от вина у нее кружилась голова. — Никаких проблем, по сравнению с теми, кто звонил сегодня. Я имею в виду Клэр или ту, Стейси.

— Клэр?

— Это та, которая обнаружила свою мать в постели с другой женщиной, а потом пыталась покончить с собой.

— А, помню. А другая? — спросил он со смехом. — Извини, но у меня короткая память.

— Стейси?

— Да, а у нее что?

— Ее отец решил стать женщиной.

— Помню, — медленно произнес Шон.

— Ну вот, теперь видишь?

— Дело в том, что ты не можешь оценить, насколько тяжелы проблемы.

— Понимаю. Но мне кажется, что, по сравнению с ними, мне просто не на что жаловаться, — горестно проговорила она.

— Ну, а ты сама абсолютно счастлива? — вдруг спросил он, снова поправив челку, все время спадающую ему на глаза.

Его длинные ноги почти касались под столом ее ног, и то ли вино ударило Анне в голову, то ли ее охватило желание.

— Нет… — призналась она.

— Проблема в том, что многие люди никогда даже не слышали таких слов, как «этническая чистка» или «резня», не говоря уже о том, чтобы обсуждать эти темы, — сказала Мирна, поедая лакричные конфеты из вместительного пакета и глядя в телевизор, где домашние животные соревновались между собой за почетные награды.

— Ну и что? Я тоже не хочу об этом слышать, — ответила Анна, одним глазком наблюдая за кроликом, которому присудили золотую медаль за «волю к победе». — Можешь называть меня бесчувственной, но…

— Значит, вот что для тебя счастье — спрятать голову в песок, как страус, и пялиться в ящик?! — возмутилась Мирна, пялясь в ящик и разгрызая леденцовую оболочку очередной конфеты.

Они обе на секунду прислушались к происходящему на экране — студия аплодировала кролику.

— Да какое там счастье… — покачала головой Анна, которая до разговора с Шоном даже не подозревала, насколько она несчастна. — У меня все плохо.

— Итак, в чем проблема? — спросил Шон, заказав ей еще один бокал белого вина. — Карьера? Деньги? Здоровье? Семья?

— Да нет, дело не в этом… Мне не сформулировать это одним предложением, — ответила Анна. Выражение лица Шона внушало ей беспокойство. Он смотрел на нее так, как будто она пыталась не найти ответ, а наоборот — скрыть от него правду.

Шон не мог не разочароваться, узнав, что мать Анны все еще замужем за ее отцом, что Анна в состоянии оплачивать свои счета и что она гетеросексуальна. При его большом опыте психолога, ему наверняка встречались женщины с запутанными историями и серьезными проблемами, и его, вне всяких сомнений, больше интересовало исследование женской души, а не женского тела.

— Новая работа? Мужчина? — допытывался он.

Анна все никак не могла решить, стоит ли рассказать Шону о НЕМ или о Томе. Но его обеспокоенное выражение лица убедило ее не делать этого. Проблемы с мужчинами — это так банально! Вот если бы у Анны было проблемное прошлое или хотя бы проблемное настоящее. Однако жизнь ее медленно текла день за днем. Часто она отправлялась за покупками, просто чтобы убить время.

— Скорее это чувство, что… что все вокруг…

— Немного серое и скучное? — спросил он, подавшись вперед. От него пахло мудростью — книгами в кожаных переплетах и шелковыми галстуками, хотя, может быть, это был просто запах лосьона после бритья. — Чего-то недостает?

— Да, — сказала она, слегка переусердствовав с радостью в голосе. Он нашел, в чем ее проблема! — Точно! Чего-то недостает. Все как-то слишком гладко.

— Видишь? Вот мы и продвинулись немного вперед в определении твоей проблемы.

— Но мы не можем говорить только обо мне. Я уверена, что тебе уже надоели проблемы всех окружающих. Давай лучше поговорим о тебе.

— Не надо все время задвигать себя на второй план. Я заметил, что ты все время это делаешь.

Анна с удивлением посмотрела на него. Быть может, она просто захмелела от вина, но у нее было такое ощущение, что этот высокий загадочный брюнет следит за ней уже много лет, а она никогда этого не замечала. Пока она сидела вот так рядом с ним, за одним столом, его ноги рядом с ее ногами, его колено касается ее колена, Анне казалось, что Шон понимает не только ее, но и любую женщину в этом мире. Не то что ОН; как-то раз, после вечеринки, он даже не сумел отыскать ее старое пальто, лежавшее на кровати в куче других.

— Ты так думаешь?

— Уверен.

— Правда? Может, это было… Ладно, неважно…

Анна замолчала и уставилась на свои коленки. Почему-то ей очень хотелось поговорить не о НЕМ или Томе, а о Соне, чью квартиру она смотрела в субботу.

— Может, что? — спросил он, и его зрачки расширились.

— Да так. Ничего. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Нет, давай договаривай.

— Ну, просто я ходила смотреть одну квартиру на прошлой неделе. И все вроде шло хорошо. Эта женщина, Соня, искала жилицу, мне показалось, что я ей понравилась. Я хочу сказать, мне кажется, я все делала правильно. Но когда я уходила, то услышала, как она говорит по телефону, что я какая-то не такая, что у меня какие-то проблемы, что-то в этом роде.

— Я же тебе сказал, что проблемы есть у всех, — спокойно заметил Шон. — Я уверен, что и у твоей Сони тоже есть проблемы.

— Вряд ли, — рассмеялась Анна. — Ты просто не видел, какая у нее квартира. И какая фигура.

Пока Мирна закидывала в рот лакричные конфеты, Анна пыталась выбросить в мусорное ведро макароны. Однако крышка на ведре никак не закрывалась, так как оттуда торчали одноразовые салфетки и банки из-под томатного супа. Болтающаяся крышка и ведро напоминали ей разинутую пасть собаки, из которой вот уже час капал томатный суп цвета запекшейся крови.

— По-моему, первый кролик был лучше, — сказала Мирна, переключая канал.

— Ага.

— У тебя с этим Шоном что-нибудь было?

— Нет, пока ничего.

Анна все еще пыталась вытряхнуть остатки макарон в ведро, но оно сопротивлялось. Она уже вытащила несколько суповых банок, чтобы освободить место, и составила их на полу. Может быть, завтра она сдаст их в утиль — а пока засунет их в другой пакет и поставит в комнате. Мирна тем временем смотрела по телевизору, как двое мужчин смотрят телевизор.

— Если эти люди считают, что это и есть плохое поведение, то им стоит посмотреть на Грегори, — сказала она и выключила телевизор.

— Это классический случай, — произнес наконец Шон.

— Что? — улыбнулась Анна. — Шон, я так не думаю. Ты просто слишком много работаешь в последнее время, — игриво произнесла она. — Ты написал слишком много книг на эту тему.

— Я серьезно. Ты — классический случай. Тебе надо позвонить этой Соне и спросить, почему она так сказала.

— Я не могу этого сделать.

— Иначе ты так никогда и не узнаешь, разве не так?

— Я не буду ей звонить. А то она решит, что я еще более странная…

— Нет, она так не подумает. Если она такая самодостаточная и самоуверенная, как ты утверждаешь. Такой образ мышления не появляется сам по себе. Возможно, она вырабатывала его годами и, судя по всему, под руководством хорошего психолога. Наоборот, если ты ей позвонишь, то она начнет тебя уважать.

Несколько минут они играли в словесный пинг-понг. Анна твердила «нет». Шон повторял «да». Но потом Шон прекратил игру. Он откинулся на спинку стула, окинул бар взглядом, как будто искал другие, более интересные лица.

— Хорошо, пусть все остается по-прежнему. Но я буду больше уважать тебя, если ты это сделаешь, — сказал он и потянулся за своим пиджаком, висящим на спинке стула. — Извини, мне пора идти.

— Ладно, — сказала Анна тихо.

— Ты не должна позволять, чтобы тебя постоянно что-то грызло. Понимаешь? Ты должна давать выход чувствам, иначе они будут разрастаться внутри тебя, как злокачественная опухоль. Я хочу сказать, жертвой становится только тот, кто сам позволяет себе быть ею. Господи, Анна, если ты хочешь вернуть себе самоуважение, то научись контролировать ситуацию. И действуй! Именно это меня и бесит в «SOS!». Люди звонят, жалуются на свои проблемы, но когда стараешься им помочь… Когда даешь им совет, как поступить, они пропускают его мимо ушей. Совершенно не прислушиваются.

— Я прислушиваюсь. Одна моя подруга всегда говорит, что я даже слишком прислушиваюсь к советам других.

— Тебе надо позвонить этой девушке. Просто позвони ей. — Его тон смягчился. — Послушай, мне в самом деле пора. Завтра расскажешь мне, как прошел разговор с Соней.

— У Шона такие глаза… — сказала Мирне Анна, а тяжелые капли насыщенно-томатного цвета продолжали капать на кухонный пол.

— О, боже, глаза! На твоем месте я бы непременно в него втюрилась, Анна. Такое впечатление, что он и впрямь особенный, — поддразнила Мирна, имитируя американский акцент. Затем она включила радио.

— Пэмми сказала, что он «обхаживает меня». Как ты думаешь — если учесть все, что я тебе рассказала, — это правда?

Но Мирна не собиралась отвечать на глупые вопросы Анны — по радио шла увлекательная программа о гонке ядерных вооружений.

Теперь, когда она познакомилась с Шоном, Анну больше всего мучил вопрос, должна ли она отменить свидание с Томом. Она же назначила это свидание до знакомства с Шоном. Но Мирна и этот вопрос пропустила мимо ушей, а вместо этого задала свой собственный:

— Кого же надо бояться: сумасшедших террористов-одиночек или подготовленной атаки террористического государства?

— Вежливо ли звонить после десяти вечера? — перебила Анна.

— Может, мне присоединиться к кампании против ядерной гонки?

— Может быть, мне рассказать все Тому?

— Может быть, ты перестанешь быть такой легкомысленной и заткнешься?

Мирне всегда доставляло удовольствие унижать Анну. Когда они впервые встретились в школе, Мирна издевалась над ее подростковыми журналами. Она называла их идеологической обработкой малолетних. А теперь Мирна утверждала, что Анна так волнуется насчет работы и бойфренда не потому, что они действительно ей нужны, а потому, что в глазах общества хорошая работа и бойфренд — это непременные атрибуты благополучия. Мирна заставляла подругу почувствовать себя слишком легкомысленной, хотя Анна тоже интересовалась состоянием дел в мире. Черт возьми, просто она не думает об этом каждый день, вот и все!

— Успокойся, — пробормотала Анна, выходя из комнаты. — Это всего лишь радиопередача.

Она подошла к телефону в прихожей. Но у нее хватило смелости набрать только первые цифры телефона Сони. Когда она собралась с духом и набрала-таки номер, у Сони было занято. Не успела она положить трубку, как телефон затрезвонил.

Анна удивилась, услышав голос Джастин. Нужна ее помощь.

Не прошло и года…

«Да, уж ты меня извини», — сказала Джастин. Но она была жутко занята. Анна ведь уже знает, что она открывает ночной клуб? Да. Но сначала нужно убедить комиссию, что дело выгорит. Клуб называется «Стормонт» — наверняка Анна о нем слышала. Нет, клуб, который открывает Джастин, будет, называется «Фуксия». Надо убедить комиссию, что ее затея удастся. Восемь часов. В четверг вечером. Все может сорваться. Теперь у нее, правда, есть хороший диджей. Тот самый, наверняка Анна о нем слышала. Надо устроить презентацию. Вот главная заморочка. Она ведь впервые в жизни делает что-то подобное. То-то и оно.

Ей обязательно надо поговорить с Анной. Из всех именно с ней… Может быть, Анна заскочит? По ее новому адресу. Нет, завтра не получится. Может ли Анна прийти в среду? Анна — единственная, кто приходит ей на ум и у кого есть нормальная работа. Ну, пусть и его берет с собой. Том? А она его знает? Чей друг? Друг Ру? Где она откопала подругу с именем Ру?.. Кто?.. Бери и его, только сама приходи. Ну пожалуйста. Будь другом. Посмотришь флайеры и… Хорошо, пусть будет после «свидания».

Анна положила трубку, и ее передернуло. Ну почему ее так тянет похвастаться перед Джастин своими успехами на работе и в личной жизни? Она же ведет себя как подросток, который выделывается перед своими друзьями. Зачем было говорить, что она идет на «свидание»? Ни дать ни взять калифорнийская девчонка-болельщица. И как Анна умудрилась неправильно произнести название ночного клуба Джастин? Значит, он называется «Факсия»? Ну почему, почему она сказала, что Ру на самом деле ей не подруга? И что ее работу «Радио-Централ» нельзя назвать работой? А самое скверное — как она сказала о Томе: «зануда, но ручаюсь, что в постели просто гигант».

«Господи, ну зачем я это делаю!» — подумала Анна, машинально набирая номер Сони еще раз.

— Алло.

От неожиданности и испуга Анна чуть было не бросила трубку, но вместо этого вдруг сказала:

— Извини за беспокойство. Это Анна Поттер. Я приходила к тебе смотреть комнату. — Молчание Сони заставило Анну поморщиться.

— А, привет, — отозвалась Соня, словно вспомнила наконец, кто такая Анна Поттер. — Ты получила свою ручку? Все в порядке?

— А, да. Спасибо. Но я звоню не поэтому. Я звоню…

— И я уже сдала комнату своей подруге, — с заминкой проговорила она. — Извини.

— Ничего. Я звоню, потому что случайно услышала, как ты сказала кому-то по телефону, что со мной что-то не так, что у меня какие-то проблемы, и хотела узнать, почему ты так решила и какие именно у меня…

Анна не верила своим ушам: неужели она сумела высказать все это вслух, да еще и одним длинным предложением!

— О боже… — перебила ее Соня. Повисла пауза. — Ты слышала, как я это сказала?

— Да, но это ничего, — сказала Анна, надеясь, что на этот раз у нее получится говорить гладкими, стройными фразами. — Я понимаю, ты думаешь, что я странная, раз я звоню тебе. Но я решила, что после того, что услышала, я должна…

— Ты права, — нервно хихикнула Соня. — Черт побери!

— Знаю, наверное, тебе это кажется странным.

— Нет.

— Извини, если я кажусь тебе…

— Нет, — решительно перебила Соня, — я рада, что ты позвонила, раз уж ты слышала, что я сказала.

— Я знаю, это звучит глупо…

— Нет. Я бы на твоем месте сделала то же самое. Дело все в том, что… Почему ты не такая? Господи. Потому что… Мне просто пришлось сдать комнату своей подруге.

— Я поняла. Я просто хотела узнать, почему ты сказала, что я не такая. Когда я была у тебя в квартире, ты это сказала кому-то по телефону.

Соня неуверенно рассмеялась.

Больше всего Анне хотелось, чтобы связь неожиданно оборвалась. У нее было такое чувство, что она снова превратилась в четырнадцатилетнюю девчонку, разыгрывающую по телефону незнакомцев вместе с Мирной. Несмотря на то, что инициатором таких розыгрышей всегда была Мирна, говорить по телефону она заставляла Анну. И наблюдала за тем, как Анна сгорает со стыда. Часто Мирна хохотала вплоть до недержания, и моча сбегала по ее ногам на пол телефонной будки. Анна помнила липкую телефонную трубку и запах, оставшийся на ней от других людей, и свой собственный отчаянный монолог: «Я правда думаю, что ты очень сексуальный. Милый, я готова поспорить, что ты хорош в постели». Тогда Анна чувствовала, что это очень невежливо — кидать трубку, то же самое она чувствовала и сейчас.

— Понимаю, — сказала Соня.

— Послушай. Не волнуйся. Все в порядке. Я…

— Нет, все в порядке, м-м-м…

— Тогда прощай…

— Нет, если честно, — голос Сони зазвучал увереннее, — дело в том, что… Как бы сказать… Одним словом… Я решила, что ты слишком мила…

— Слишком мила? — переспросила Анна, и ее гнев начал остывать.

— Ну да, — подтвердила Соня. — Слишком… И вот ты звонишь… Забавно… Знаешь, теперь мое мнение о тебе изменилось. Возможно, у нас с тобой гораздо больше общего, чем я думала. Но, в любом случае, в субботу я решила, что ты слишком мила. Именно так. Правда.

— Правда?

— Да. На самом деле, даже агрессивно мила.

— Агрессивно мила?

— Да, — ответила Соня, как будто размышляя вслух. — Слишком мила.

— Понятно, — сказала Анна.

— Да. Но это так странно. Потому что сейчас мне кажется, что я ошибалась на твой счет. Ведь ты позвонила… — Соня запнулась. — Вот. Но в субботу я подумала именно так.

— Хорошо. Это все, что я хотела узнать. Я рада, что позвонила…

— Знаешь, так как мы сейчас говорим с тобой начистоту, я хочу сказать, что на самом деле я еще не нашла подходящего жильца, так что если хочешь… Может быть, ты хочешь посмотреть квартиру еще раз?..

— А, да. Так, значит, это была неправда? Про под руту.

— Да, — призналась Соня и заговорщически хихикнула.

Анна почувствовала, как к ней возвращается уверенность в себе. Такое же чувство, которое было у нее сегодня утром после первой выкуренной сигареты.

— М-м, знаешь, по-моему, мне и тут неплохо. — Теперь уже Анна чувствовала себя хозяйкой положения. И ей нравилось это чувство. — Но если я надумаю, то позвоню тебе.

— Хорошо, договорились, — сказала Соня. В ее голосе слышалось разочарование.

— В любом случае, спасибо. После разговора с тобой мне стало намного легче, — сказала Анна.

— Ну и хорошо. Извини, если я…

— Все нормально. Извини, мне пора. Но я сообщу тебе, если надумаю сменить квартиру. Извини, что не могу сказать определенно прямо сейчас, — добавила Анна, — ноты же знаешь, как это бывает.

— Да, хорошо. Тогда до свидания, — проговорила Соня блеклым, тихим голосом. — Спасибо, что позвонила.

— Не за что, — звонко ответила Анна. Ей всю жизнь не давали и рта раскрыть, зато сейчас, наконец-то, последнее слово осталось за ней. — Это тебе спасибо.

Положив трубку, Анна почувствовала полное умиротворение. Так, наверное, люди чувствуют себя перед смертью, подумала она. Да, Шон Харрисон прав: жертвы — это те, кто позволяет себе быть жертвой. Если Анна хочет вернуть себе самоуважение, она должна научиться прислушиваться к советам. Она должна научиться ставить точку — преодолевать прошлое.

— Чего это ты такая счастливая? С кем ты разговаривала по телефону? — спросила Мирна у Анны, когда та вернулась на кухню. — Нет! Только не с НИМ!

Анна наклонилась, чтобы поднять консервную банку, с грохотом катавшуюся по полу.

— Кто это — ОН? — задумчиво спросила Анна.

Глава пятая

Среда. Вечер. Анна ехала на встречу с Томом. Они договорились встретиться в восемь в ресторане в Ислингтоне. Но она опаздывала. Было уже без десяти минут восемь, а ей еще оставалось проехать пятнадцать остановок до станции Энджел, так как она рискнула поехать в объезд, чтобы прокатиться вместе с Шоном.

— Ты едешь со мной, по линии Дистрикт-энд-Серкл? — спросил Шон, когда они вместе вышли из здания «Радио-Централ». — Мне туда.

— Э-э-э, да, — солгала Анна, чтобы подольше побыть с ним.

«А этот маршрут живописнее», — подумала она, сидя рядом с Шоном в вагоне поезда. Между ними был только подлокотник. Анна радовалась, что от нее исходит соблазнительный аромат. Она подушилась, хотя ей было до смерти жалко тратить на Тома остатки духов «Наваждение».

— Ну, и как твои дела? — спросил Шон, как будто это и впрямь его волновало.

Анна пересказала Шону свой телефонный разговор с Соней, добавив, что с сегодняшнего дня мисс «Агрессивная Милашка» приказала долго жить.

— Хорошо. Я восхищен твоим поступком. Тебе, должно быть, потребовалось немало мужества, — похвалил ее Шон. Казалось, что он и правда доволен. Шон вытянул ноги в проходе. — Вот видишь, совет может на самом деле помочь.

Анна улыбнулась своему отражению и призналась, что совет Шона действительно ей помог, и не только с Соней. С сегодняшнего дня она больше не курит.

Вчера вечером Мирна в изумлении наблюдала, как Анна прикуривает одну за другой сигареты из своей «шкатулки для воспоминаний» и оставляет их тлеть в пепельнице.

— Что ты делаешь? Вся комната провоняет! — Мирна замахала руками и сильно (и, по мнению Анны, притворно) раскашлялась. — Если тебе так приспичило, курила бы у себя спальне. Мне казалось, что ты бросаешь, а не готовишься поставить рекорд по количеству сигарет, выкуренных за час.

— Послушай, я делаю это как раз для того, чтобы бросить курить, понятно? — сказала Анна. Она решила не напоминать Мирне, что, поскольку та настояла на том, чтобы Анна курила в своей спальне, то курение превратилось в ее личное удовольствие и уже не причиняет вреда здоровью окружающих. — Я буду спать рядом с окурками.

— Можно подумать, что раньше ты этого не делала. Сначала ты пыталась бросить курить после этого неандертальца, который воевал на Фолклендских островах, затем после Фруктовщика… Теперь вот после НЕГО — писателя, который днем работает в компании «Осветительные и электрические приборы Райнеса»…

— Никогда больше не говори о НЕМ. Новая Анна больше не собирается молчать о том, чего она хочет или что ей надо. Новая Анна знает, что ОН был пришельцем с другой планеты. Душевное спокойствие новой Анны Поттер больше не зависит от мужчин…

— Новая Анна Поттер, — перебила ее Мирна, — собирается говорить о себе в третьем лице.

— Вот это да! В следующий раз я подумаю, прежде чем что-либо советовать, — рассмеялся Шон. — Похоже, что ты восприняла каждое произнесенное мной слово как Священное Писание.

— Но мне было так хорошо после разговора с Соней… — ответила Анна совершенно серьезно. — Мне это действительно помогло. Я будто заново родилась, когда вытряхнула свою шкатулку для воспоминаний в помойку.

— Какую-какую шкатулку? — Шон повернулся и посмотрел на Анну.

— Ну, я про всякие глупые сентиментальные безделушки, которые я хранила на память, — быстро добавила она, смущенная тем, что у нее вообще была такая шкатулка.

— Что, например?

— Да все подряд.

Она любила все сохранять. У нее до сих пор хранился пропуск в здание «ТВ Эй-Эм», хотя она проработала там всего один день. И когда ей отказывали в рабочем месте, уверение «Мы обязательно сохраним вас в базе данных» вселяло в нее надежду.

— И на что ты надеешься? — перебил ее Шон. — Что они откопают тебя в базе данных и разыщут? Господи, Анна, в жизни не бывает таких чудес. Так или иначе, зачем хранить все эти вещи? Чтобы потом посмотреть на них и опять расстроиться?

Теперь она уже понимает это. Ей тридцать один год, и она не настолько глупа. Поэтому она и выкинула все визитки своего бывшего бой-френда, владельца предприятия, выпускающего манекены полных, дородных фигур. На его визитке красовался девиз — «Сделать жизнь ПОЛНЕЕ». (Пока они были вместе, он пытался сделать полнее и Анну, а также ее жизнь.) Шон прав — эти визитки навевали только дурные воспоминания. Теперь Анна не смогла бы объяснить, зачем она их хранила. Но ей очень не хотелось расставаться с некоторыми своими романтическими сувенирами. Например, слова «Я тебя люблю», написанные ЕГО рукой.

— ОН — это кто? — спросил Шон игриво.

И Анна рассказала о НЕМ и об их отношениях.

— Знаешь, у него есть шанс стать знаменитым, — рассмеялась она. — Если его книги станут бестселлерами, тогда мне, возможно, удастся продать каким-нибудь журналам пару-тройку историй о его сексуальных похождениях. «Мои постельные игры с…»

— Он писатель?

— О да. Правда, пока не публикуется. Он пишет роман о борьбе коммунизма и капитализма и о влиянии этой борьбы на человека. Он собирается затронуть проблемы религии, власти и женской судьбы. Действие романа происходит в Восточной Европе, Северной Америке и на Ближнем Востоке. Повествование охватывает девятнадцатый и двадцатый века. Он показывал мне план своего романа, написанный на обратной стороне обложки книги Луиса де Берньера «Мандолина капитана Корелли». Это будет эпическое полотно о жизни человечества.

— Любопытно. — Шон скептически поднял брови. — А почему вы расстались?

Вздохнув, Анна рассказала Шону, что ОН, совершенно неожиданно для нее, променял ее на другую. Перестал отвечать на звонки. А вчера поздно вечером «заскочил на минутку» к Анне, возвращаясь домой с презентации новой книги.

— Только не говори мне, — Шон раскинул ноги, — что он просил тебя вернуться, и на этот раз «навсегда».

— Ну, на самом деле он сказал, что беспокоился за меня.

— Я беспокоился за тебя. — Он уселся и забарабанил пальцами по кухонному столу. — Ты не звонила с самой субботы.

— Ну да. Я больше не звоню, подтвердила Анна. — И не собираюсь, по крайней мере, еще несколько дней.

— А почему? — Он передвинул на край стола бутылку томатного кетчупа Мирны.

— Это называется «телефонофобия». Один парень на работе сказал мне, что я пользуюсь телефоном слишком час…

— Какой парень? — Он передвинул солонку поближе к перечнице.

— Шон Харрисон. Он написал много книг о человеческих взаимоотношениях, и он сказал, что…

Он перебил ее со смехом:

— Ради бога, только не говори, что ты решила поиграть со мной во всю эту психочушь.

— Знаешь, сначала я тоже так считала. Но в словах Шона есть смысл.

— Анна, успокойся. Это же все чушь. И ты прекрасно это знаешь. — Он взял Анну за руку. — Но я пришел сюда не для этого… На самом деле я хотел поговорить о нас. Знаешь, я все еще люблю тебя, несмотря ни на что.

Она вырвала у него руку.

— Ага, именно поэтому ты и живешь со своей режиссершей. И именно поэтому ты хочешь переспать с Соней.

Он опустил глаза на свои большие ухоженные руки, а затем проговорил:

— Нет… Ты совсем не такая, как они…

— Ну-ну, скажи еще, что они его не понимают, — рассмеялся Шон. — Так, как понимаешь его ты. Ну, Анна, прости, но даже для того, кто не несет психочушь, все предельно ясно. Этот парень просто неудачник.

— Если бы ты знал его поближе, ты бы так не говорил. Когда он говорит о себе, он становится совсем другим. Тогда он доходит практически до самоуничижения. На самом деле он очень застенчивый, — сказала она.

Просто большинство людей не способны были рассмотреть его тонкую душу за столь грубым фасадом. Когда тем утром Анна сказала ему об этом, он удивился. Как она смогла понять? Боже, он потратил всю свою жизнь, чтобы научиться скрывать свои терзания. Но, как поют Барбара Диксон и Барбара Стрейзанд, она «видит его насквозь».

— Он просто хотел, чтобы ты так считала. Обычно все мужчины хотят, чтобы женщины так думали, — заявил Шон. — Когда женщины наконец научатся отличать обыкновенную, древнюю как мир, похоть от любви? — Это был риторический вопрос. — А потом он, наверное, спросил, вспоминаешь ли ты о нем, — устало предположил Шон.

— Откуда ты знаешь? — поразилась Анна.

— Анна, я же мужчина. Я все это проходил.

— И что, ты больше не вспоминаешь обо мне? — смущенно спросил он. Его пальцы плотно сомкнулись вокруг солонки. — Теперь, когда ты только отвечаешь на телефонные звонки?

Анна рассмеялась, чувствуя, что атмосфера накаляется, так как в кухню вошла Мирна в длинной кружевной ночной рубашке викторианского фасона.

— О боже! — вскричала ее соседка, увидев гостя. — Ты чего приперся? Помучить больше некого?

— Мирна, не надо…

— Анна, только не говори мне, что ты опять купишься на его болтовню. «Бедный я, бедный, мне пришлось гак жестоко поступить с тобой».

— А тебе какое дело? — резко оборвал он, для пущего эффекта громко стукнув солонкой об стол.

— А такое, что я хочу кое-что себе приготовить. А ты расселся на моей кухне да еще лапаешь мои приправы!

Она вырвала у него солонку с перечницей.

— Не могла бы ты немного потерпеть? — попросил он, уставившись на живот Мирны. Он побаивался Мирны, потому что она не стеснялась есть в присутствии мужчин. — А потом сможешь набить свое брюхо.

— А почему это она должна ждать? Вообще-то это ее кухня, — возмутилась Анна, чувствуя себя обязанной вступиться за Мирну и в то же время за всех женщин.

— Анна. — Он посмотрел на нее своим излюбленным взглядом. — Не будь такой.

— Какой это такой? — Мирна включила чайник. — Послушай, она не хочет тебя видеть. И если ты не прекратишь приставать к ней, то она подаст в суд и тебе запретят переступать порог этого дома.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил он у Анны.

— М-м-м… да, — произнесла Анна, и ей очень хотелось добавить: «ненадолго».

— Если я сейчас уйду, то уйду навсегда. — Он встал. — Я не шучу.

— Ну и прекрасно, — сказала Анна, которая все равно уже выкинула все воспоминания о нем: автобусный билетик, на обратной стороне которого он написал «я тебя люблю», и его кружку.

— А ты — сука, — сказал он Мирне, подойдя к двери.

— Прекрати поливать Мирну дерьмом!

— Он по-другому не может, — сказала Мирна, — потому что он сам дерьмо.

— А ты уродина, — сказал он Мирне.

— Может, я и уродина, но после косметической операции стану красавицей, а ты как был дерьмом — так им и останешься.

— Полнейшее ничтожество, — сказал Шон. Поезд подъехал к станции Парк Святого Джеймса.

— Ты здесь выходишь? — спросила Анна, когда двери открылись.

— Да. — Однако Шон продолжал сидеть, как будто уверенный в том, что машинист будет ждать, пока он не выйдет, и только потом закроет двери.

И в самом деле, двери не закрывались, пока Шон объяснял Анне, в чем ее проблема. Она слишком много думает об отношениях с другими людьми. Лучше бы она больше думала о себе.

— Может, теперь тебя не нужно будет уговаривать прислушиваться к моим советам, — улыбнулся он и встал.

За секунду до того, как двери закрылись, Шон вышел из вагона.

Анна начала уже жалеть, что решила поехать с Шоном по линии Серкл: прошло столько времени, пока она добралась до станции Монью-мент. Там она пересела на Северную линию. А теперь ее поезд застрял в туннеле, и администрация метрополитена не давала никаких объявлений или объяснений по этому поводу. Если они простоят еще немного, то Анна точно заговорит с мужчиной, одетым в женское платье, который сидит напротив нее. Они начнут задушевную беседу и узнают друг о друге массу интимных подробностей. Они умрут медленной смертью в вагоне метро под землей, а потом Голливуд снимет фильм об этой необычной дружбе. «Анна и трансвестит», так будет называться фильм, который расскажет о последних минутах их жизни, проведенных вместе.

И уже не в первый раз Анна представила свои похороны.

«Будет идти дождь», — решила она. Часы остановятся. Рояли умолкнут, а телефоны будут отключены. Солнце скроется, а леса исчезнут. Затем под приглушенный стук барабана войдут скорбящие. Среди них будет и отец Анны в своем любимом оранжевом дождевике, который он всегда надевал на семейных пикниках, когда Анна была маленькой, и который при желании легко умещался в кармане. А над ними будут летать самолеты, выписывая на небе: «Анна умерла».

А может быть, все будет не так.

Отец, конечно, будет плакать, а мать будет его утешать. Она будет обнимать его за талию, как это делала тогда, много лет назад, во время их туристических походов в Уэльсе, и будет неотрывно смотреть на могилу своей любимой дочери, а ее губы будут шептать только одно слово: «Почему?» Этот вопрос застынет у всех на устах.

А Лиз будет слушать причитания Джастин. Убитая горем Джастин скажет Лиз:

— Знаешь, пока Анна была жива, я считала тебя просто наглой австралийской сучкой. Такой у меня, понимаешь, сложился стереотип. Но, оказывается, ты очень добрая. Анна всегда умела разглядеть в людях самое хорошее.

И впервые Лиз ничего не скажет в ответ. Сказать будет нечего.

Зато Майк будет говорить родителям и друзьям Анны:

— Боже, как я недооценивал ее! Анна работала вместе со мной, и, ей-богу, мне очень жаль. На самом деле я даже поругался сегодня со своей начальницей. Я сказал Пэмми, чтобы она не приходила на похороны. Анна не хотела бы, чтобы она была здесь, ведь она никогда не понимала Анну. Ну или недопонимала. Может, я зря так, может, надо было позволить Пэмми прийти, отдать последний долг. Понимаете, я ведь тоже ошибался насчет Анны. Знаете, я же считал ее расисткой. Как я мог? Может, она и была белой, но во многом, уверен, Анна Поттер была ничем не хуже чернокожих.

Затем бывший бойфренд Анны произнесет надгробную речь, и все подумают, как ОН необычайно красив.

— Я не смог убедить Анну в своей любви. Она мне не верила. Но я любил ее. И Ру любила ее. И Дэйзи с Оскаром, ее крестные дети. Вообще все дети. Все вокруг любили Анну Поттер. Она была прекрасна. Она была умная и веселая. И начитанная к тому же. Она была светлая и жизнерадостная. И так хороша в постели.

Там же, в глубокой задумчивости, будет стоять и Шон. Он будет сожалеть о том, что не признался Анне в любви. Он очень многое потерял. Он потерял свое будущее…

Капли дождя будут стекать по серому плащу Мирны. Она будет сожалеть о том, что в тот вечер назвала Анну легкомысленной. Анна была не такой уж и легкомысленной, просто она была жизнерадостной. В ней скрывалась необычайно широкая и глубокая натура.

— Она была ужасно одаренной, — скажет Мирна отцу Анны. — И что бы вы там ни думали, она многого добилась в жизни.

— Теперь я понимаю, — признается отец. — Жаль только, что…

Мирна будет жалеть, что она была совсем не такой соседкой, каких показывают в женских телесериалах. Она не обсуждала с Анной по вечерам события, произошедшие за день в офисе, или мужчин. Вместо этого они рассуждали о ядерной катастрофе. Как она будет сожалеть, что не была такой соседкой, с которой можно было бы меняться одеждой или с головой погрузиться в изучение рисунков эротических поз, вырванных из журналов. Если бы, по крайней мере, она не опустошала постоянно их вазу с фруктами! «Слишком поздно, — подумает она. — Слишком поздно!»

Поезд наконец тронулся, а у Анны на глаза навернулись слезы, когда она представила, как ОН скажет: «Анна была моим севером и югом. Она была моим востоком и моим западом». Она смахнула слезы. Анна и подумать не могла, какими печальными могут быть ее похороны. Она просто не понимала, как ее все любят.

Трансвестит, сидящий напротив, встал. Его губы были слишком сильно накрашены, ресницы склеились от туши, а на их кончиках висели комочки. Каблуки его туфель были невероятно высокие и тонкие. Как он вообще мог передвигаться на таких каблуках? Вдобавок ко всему на его подбородке, казалось, вот-вот появится щетина.

— Извините, — проговорила Анна, когда мужчина чуть не упал на нее.

Или это все-таки женщина?.. Теперь Анне было видно, что у «женщины» настоящие груди, выпирающие из лифчика, как два пышных каравая. И стройные ноги. Зато пальцы — большие и толстые, как у се бывшего бойфренда.

— Ой, простите… — извинялась Анна, стиснутая толпой, хлынувшей в вагон на станции Олд-стрит. Как только двери закрылись, она уставилась на свое хмурое отражение в окне. «Наконец-то я свободна от него», — с облегчением подумала она. Если бы их отношения все еще длились, Анна, возможно, очутилась бы в порочном кругу, где Том любил бы ее, она любила бы ЕГО, а ОН любил бы только себя. Потому что, если бы она не встретила Шона, у нее никогда не хватило бы смелости выставить ЕГО за дверь.

Поезд остановился на станции Эйнджел, двери раскрылись, и Анна встала, пытаясь вспомнить, почему она согласилась на свидание с Томом.

Контролер подозрительно, со всех сторон рассмотрел билет Анны.

— Мадам, где вы купили этот билет? — спросил он. Его глаза лучились ярко-синим светом, пока он изучал лицо Анны.

— А что?

— А то, мадам, что у вас билет за восемьдесят пенсов. Этот билет недействителен. — На его лице четко проступали красные вены.

Хорошо, что Анна договорилась с Томом встретиться сразу в ресторане. Иначе он мог бы увидеть, как Анна лебезит перед контролером. Она не только заискивала, но даже заигрывала с ним, пытаясь добиться его расположения. В итоге ее все равно оштрафовали.

— Десять фунтов?!

Анна полезла в сумочку за кошельком. Он валялся где-то на дне, испачканный помадой, где-то между недоеденным бутербродом и двумя книжками Вильгельма Гроэ о самосовершенствовании — «Как поднять свою самооценку» и «Один месяц до счастья». Она взяла книги с работы, чтобы почитать их дома. Домашняя работа. Майк настоял на том, чтобы она их прочитала, потому что в следующем месяце гостем программы будет Гроэ. Анна прочитала «Один месяц до счастья» до второй главы, подозревая, что Майк будет расспрашивать ее именно о ней. Из нее она и узнала, что мужчины — это карандаши. Они любят гнуть свою линию. А женщины больше похожи на точилки для карандашей. Они оттачивают свой мир до совершенства. Ну вот, наконец ей удалось найти свой кошелек. Она вытащила его вместе с конвертом без марки, в котором лежало неотправленное письмо Джилли, американской подруге по переписке. Оно уже давно валялось в сумке, ожидая отправки. Анне всего-навсего нужно было наклеить марку. Пока контролер выписывал штраф с таким рвением, как будто от этого зависела его жизнь, Анна уронила сумочку и оттуда выпали запасная прокладка и одна из книг — «Как поднять свою самооценку».

— Ну что ж, вы могли бы начать с покупки билетов по реальной стоимости, — хихикнул контролер. — Тогда бы, глядишь, и почувствовали себя увереннее.

— Да это не моя книга. Взяла у своей тети, — неубедительно соврала Анна.

Она стояла там, чувствуя себя под своим пальто такой беззащитной. Какой-то маленькой.

После случая с контролером организм требовал сигареты. Анна шла по Хай-стрит в Ислингтоне, горло открыто, легкие как сдувшиеся воздушные шарики. Она умирала от желания наполнить их дымом «Силк Кат». Но в памяти стояла вонь от пепельницы рядом с подушкой. От целой пепельницы потухших сигарет. И это помогло — по крайней мере на какое-то время — подавить желание курить.

Она открыла массивную дверь ресторана и сразу же увидела Тома за столиком в углу. В ее душе вдруг поднялось жестокое чувство. По сравнению с Шоном Том был просто серой мышью. Ей показалось, что их свидание для него важнее, чем для нее.

Ресторанчик оказался довольно жалким. Стены окрашены в бордовый цвет. На каждом столике горит по оплывающей свечке. Разговоров не слышно, и столики с их несуразным убранством походят на смущенных современных невест, наряженных в старинные кружева.

— Благодарю, — сказала она официанту с волнистыми каштановыми волосами, который помог ей снять пальто.

Идя к столику Тома, Анна чувствовала себя как на сцене. Все смотрели на нее и подвигались перед ней. Она ненавидела, когда на нее смотрели. А с другой стороны, комики на представлениях всегда приглашали именно ее поучаствовать в сценках. В такие моменты Анна улыбалась и думала про себя: «Но это вы здесь для того, чтобы развлекать меня».

— Привет.

— Извини, я опоздала, — сказала она Тому, пока шаблонно симпатичный официант (практически иностранец) отодвигал для нее стул, обтянутый красным вельветом.

— Мадемуазель, — обратился он к ней. («Мадемуазель»!)

— Разве?.. — рассеянно спросил Том.

— Разве что?

— Вам так удобно? — спросил смуглый официант.

— Разве ты опоздала? — пояснил Том.

— Да, спасибо, — сказала Анна официанту. Ей очень хотелось продолжить разговор с этим симпатичным мужчиной.

— Ну, мне так показалось, — ответила она Тому. Лицо у него было цвета чипсов.

— Могу ли я вам что-нибудь предложить?

— Меню, пожалуйста, — ответила Анна, надеясь, что официант сочтет Тома не ее бойфрендом, а нудным старшим братом. — И бокал белого вина.

— Лучше принесите сразу бутылку, — вставил Том.

— И минеральной воды.

— Газированной или обычной? — спросил официант, улыбаясь. Ну почему идеальные мужчины всегда встречаются ей в неподходящих обстоятельствах?

— Газированной, — ответила Анна.

— Извини, но я сегодня не смогу остаться надолго, — сказала она Тому, когда официант отошел.

— Только не говори мне о неожиданном срочном деле, — пробормотал Том, глядя в меню.

— Мне нужно обязательно зайти к подруге. Она слишком нервничает перед открытием своего ночного клуба. А ты что подумал?

— Ничего.

Она прекрасно его понимала.

Они погрузились в изучение меню. Ламинированное меню Тома возвышалось между ними, как стена. Анна быстро определилась с выбором блюд и прислушалась к разговору пары за соседним столиком, спорившей по поводу приготовлений к собственной свадьбе. Девушка хотела, чтобы был засахаренный миндаль, а ее жених предлагал копченую форель. Она хотела, чтобы играла классическая музыка, а он настаивал на музыке в стиле «соул».

— Ну и как идут дела на новой работе? — наконец поинтересовался Том, пытаясь пристроить свое огромное меню между столовым прибором и серебрёной салфеточницей.

Анна приступила к рассказу о «SOS!» и всех проблемах мира, которые проходят через экран ее компьютера. Она рассказала Тому о Пэмми Ловенталь, которая во вторник напомнила ей о той огромной ответственности, которая на ней, Анне, лежит: «Tак находишься в самом горниле индустрии проблем».

— Я не шучу, она так и сказала — индустрия.

Они заказали закуски. Официант поставил на стол бутылку вина, а Анна в этот момент как раз описывала Тому Пэмми Ловенталь: ее мясистые, толстые пальцы, маленькие, глубоко посаженные глазки-буравчики, губы под толстым слоем бледно-красной помады, оставляющей следы на всем, к чему она прикасалась: на Брюсе, на щеках директора радиостудии и на Майке.

— Представляешь, она называет взрослого мужика Микки.

— А что еще можно ожидать от взрослой тетки, которая называет себя Пэмми.

Им принесли суп-пюре, и Анна вдруг поняла, что умирает от голода. Она стала рассказывать Тому о странном радиослушателе, который звонил на передачу каждые полчаса и каждый раз с новой проблемой: оральный комплекс, страх расставания, преждевременное наступление климактерического периода, одиночество…

— Он попросил у меня номер домашнего телефона. Я даже подумала: а может, и правда дать ему свой телефон? — вздохнула Анна. — Он явно нашел бы общий язык с моей соседкой Мирной.

Они рассмеялись и, приступив к еде, замолчали на какое-то время. Опять стал слышен разговор пары за соседним столиком, которая все еще спорила о своей свадьбе. Она хотела венчаться в церкви, а он не желал впутывать в их личные дела религию. Анна ковыряла оплывший со свечи воск, а Том рассказывал ей о одном своем ученике, который на днях сказал ему, что он классный учитель. «Продолжайте в том же духе, вы классный учитель», — сказал мальчик.

— Самое ужасное в том, что я был ему так благодарен, — сказал Том.

Анна заулыбалась. Суп был съеден, и пустые тарелки унесли. Она рассказала Тому о Дэйзи, дочери Ру, которая, увидев брюки Анны, сказала: «По-моему, они уже вышли из моды».

— Самое ужасное то, — сказала Анна, — что после этого я их взяла и выбросила.

Том рассмеялся. Их соседи, молодая пара, теперь сидели надувшись, так и не придя к единому мнению насчет свадебного торжества. Анна наполнила свой бокал, а Том спросил ее, не возражает ли она, если он закурит.

— Да, да, кури, пожалуйста, — ответила она, продолжая ковыряться пальцем в горячем воске свечи. Том закурил «Силк Кат».

— Ужасно, да? Курю даже во время перемены блюд.

От табачного дыма ее едва не тошнило.

— Разве это не чудо? За одну ночь я бросила курить. Шон прав, физическая зависимость проходит достаточно быстро. Господи, я чувствую себя такой свободной!

— Сейчас затушу, — решил Том, глядя на сигарету как на источник всех бед.

— Нет-нет, не надо. Не хватало еще, чтобы я стала такой, как те бывшие курильщики, которые вечно ноют о вреде пассивного курения и устраивают демонстративные приступы кашля.

Она раскашлялась, он рассмеялся. Как раз в этот момент принесли горячее: две порции отбивных на косточке. Том попросил у соседей разрешения воспользоваться их пепельницей. Это привело к новой ссоре. Она хотела, чтобы ее жених бросил курить. Он хотел, чтобы она прекратила изводить его придирками.

— Можешь курить, — сказала Анна, но Том все равно затушил сигарету.

— Да ладно. Раз уж принесли еду…

Анна рассказала Тому о положительных сторонах некурения. Как сказал Шон, она сэкономит деньги. Она перестанет быть зависимой. Для чего ей обогащать огромные, приносящие только вред табачные компании? Или высасывать все соки из совсем небогатой государственной системы здравоохранения? И, наконец, она сможет нормально дышать и не умрет…

— Ну, я не думаю, что в этом Шон сможет тебе помочь. Боюсь, что смерть все равно тебя не минует, — сказал Том, наполняя бокалы вином. — Если уж мы говорим о зависимости, то как обстоят дела с НИМ? Я имею в виду твоего бывшего пария.

Ох, Анна наконец-то избавилась от привязанности к НЕМУ. Конечно, если бы не Шон, то она, возможно, до сих пор страдала бы по НЕМУ. Она смогла преодолеть прошлое, спасибо за это Шону. А Том случайно никогда не слышал о Шоне Харрисоне? Он выступал по телевизору. Том никогда не смотрел «Шоу Шелли»?

— Нет, — ответил Том, — мне некогда, я работаю.

Они заговорили о Шоне. Анна превозносила его красноречие, а Том восхищался тем, что он помог Анне забыть ЕГО.

— И все-таки… Как именно он помог тебе стряхнуть с себя это чувство?

Анна объяснила, что Шон посоветовал ей составить перечень всех ЕГО недостатков.

— Интересно было бы послушать.

После долгих уговоров Анна показала Тому этот список.

Ссылаясь на свою мамочку, он считал, что женщинам доверять нельзя.

Ссылаясь на нашу эпоху и на свой возраст, он считал, что ему очень трудно вести себя так, как подобает настоящему мужчине.

Ссылаясь на своих соседей по квартире, он считал, что не может пустить Анну жить к себе.

Он всегда считал себя самым умным.

Он всегда слишком хорошо выглядел…

— Кстати, мои поздравления, — сказал Том. — Я слышал, что Ру опять ждет ребенка.

— Не думаю, что эти поздравления по адресу, в этом уж точно нет моей вины, — уже пьяненьким голосом сказала Анна.

Том показался ей очень даже симпатичным. Правда, ей хотелось, чтобы кто-нибудь еще подтвердил это. Жаль, что для таких дел не существует международной комиссии.

— Сегодня мне об этом сообщила моя лаборантка.

— Значит, видимо, так оно и есть.

— Ты как считаешь, это хорошие новости? — О, да. Это, разумеется, хорошая новость. — И затем Анна с ехидством объяснила Тому, почему беременность Ру ее не радует.

Сразу после родов ее лучшая подруга сильно менялась. В ней пробуждалась неодолимая биологическая потребность ныть по любому поводу. Она начинала считать, что смысл жизни — суетиться на кухне. Как только она видела другую маму, ее лицо озарялось. Она начинала болтать с этой женщиной, и они часами доказывали друг другу, какое это счастье быть матерью и что Анна, конечно же, не может их понять. Хотя, конечно, Анна свободна и может жить как ей угодно. Озабоченность Анны работой, деньгами и мужчинами представлялась ей глупой, бессмысленной причудой, зато своей собственной одержимости она не замечала и носилась со взвешиванием, проблемой остановки дыхания у детей и запасными бутылочками детского питания так, будто это были мировые проблемы. Ру могла дни напролет говорить об испражнениях.

Том рассмеялся. В этот самый момент появился официант и прервал их беседу. Он хотел забрать пустые тарелки, но в тарелке Анны все еще было полно фенхеля.

— Вам следует доесть зелень, — игриво сказал официант.

— Я знаю, — многозначительно проговорила Анна, хотя и сама не знала, что за подтекст вложила в свои слова.

— Десерт?

— Спасибо, не хочется, — сказала Анна, которая на самом деле очень хотела.

— В таком случае принесите нам счет, — попросил Том. — Насколько я понимаю, ты хотела уйти пораньше?

— Ой, точно, — неохотно призналась Анна. Неохотно, потому что с каждым бокалом вина Том казался ей все привлекательнее. За последние полчаса она ни разу не подумала о Шоне.

— А может, ты хочешь кофе?

— Нет, мне надо идти. Джастин такой человек, что… Не стоит заставлять ее ждать.

— Хорошо-хорошо. А что такого особенного в Джастин?

— Я заплачу, — сказала Анна.

— Нет-нет. Тебе и так пришлось глотать мой дым.

— Ладно, тогда я заплачу хотя бы половину.

— Знаешь что, давай ты заплатишь в следующий раз.

Официант открыл перед Анной дверь, и на нее повеяло холодом. Год был на изломе. Терпкие ароматы зеленого лета сменились запахами шерстяных шарфов и плотной школьной формы. Они стояли с Томом и, дрожа от холода, молча глядели друг на друга.

— Боже мой, ну и холодина!

— Да.

— Так ты сейчас к Джастин?

— Ага. Слушай, спасибо за ужин. Было очень приятно.

— Должно быть, она очень близкая подруга, раз ты хочешь поехать к ней прямо сейчас. Я к тому, что уже слишком поздно.

— Вряд ли у меня хватит духу не поехать. С Джастин шутки плохи. Без нее я бы в школе не выжила.

— Дану.

— Эта была одна из тех жутких городских школ, сам понимаешь. Даже директор был алкоголиком.

— Серьезно?

— Да. Поэтому я и не пошла в университет.

— Понятно. Но эта Джастин… Я надеюсь, что сейчас ты ее не боишься? Я к тому, что вы же теперь взрослые. Ты не обязана к ней идти. Теперь уже другие правила, разве нет? — улыбнулся он.

Анна стала объяснять, что Джастин не такая уж и плохая. Она всегда любезно звонит после Анниных вечеринок — правда, только для того, чтобы объяснить, почему она не смогла прийти. К тому же они с Джастин дружат с незапамятных времен. Кстати, она и Тома приглашала. Так что, если он хочет, они могут выпить кофе у Джастин.

Он хотел.

«Друг» Джастин был настолько замызганным и задрипанным, что казалось, он только что вылез из помойки. Очевидно, он полагал, что разговаривать — ниже его достоинства, поэтому сидел словно язык проглотив и, покряхтывая, курил здоровенный косяк. Анне все же удалось узнать, что его зовут Джед, что дома у него огромная коллекция грампластинок и что он только что занимался сексом с Джастин. Анну так и подмывало сказать ему, что трудно найти мужчину, который когда-нибудь да ни занимался сексом с Джастин. Джед вытянул свои худые длинные ноги, и его грубые, острые коленки высунулись наружу через дырки в штанинах. Анна смутилась, как будто ей нельзя было их видеть. Она отвела глаза и улыбнулась Тому, хотя тот тоже раздражал ее своим присутствием. Зачем он сюда пришел? Разве она притащила его сюда? Казалось, что в этой берлоге Джастин он чувствует себя еще более неловко, чем Анна. И почему он надел этот дурацкий свитер? Перед Джедом лежало пять огромных самокруток, набитых травкой, толстых, как тампоны. Джед протянул Джастин косячок, который курил сам, и принялся сворачивать следующий. Он разрывал фотографию певицы Денизы Ван Аутен, чья фотография в этом месяце украшала обложку мужского журнала, на маленькие широкие полоски, облизывал липкий край бумаги «Ризла» и надрывал сигарету посередине, чтобы можно было набить табак.

— Хочешь Бутроса? — спросила Джастин, протягивая косяк Анне.

— Какого Бутроса?

— Бутроса Гали[18], — ответил Джед.

— Крэк[19], — лениво пояснила Джастин, пока Анна попыталась прикурить то, что, по ее мнению, было косяком с коноплей.

— Анна, это кокаин, предупредил Том.

— Да? Извини. Э-э-э, спасибо, я не буду, — и она протянула косяк Тому, который тоже отказался.

— Боишься нарваться на неприятности с власть предержащими, Потгер?

— Нет, не в этом дело. Просто я…

Просто она боялась смерти. Анна даже парацетамол не принимала в рекомендованных дозах. Она считала, что одной таблетки уже вполне достаточно. Возможно, лекарство и правда напрямую воздействует на очаг боли, как написано на упаковке, но две таблетки… Это уже просто безрассудство.

— Приятное местечко, — покривила душой Анна, оглядывая новый дом Джастин.

Высокое тонкое растеньице было единственным признаком жизни в комнате, в которой воняло, как от стариков, умирающих взаперти в домах престарелых. В одном конце комнаты валялся скатанный матрас, напоминая дрыхнущего бомжа, а в другом конце была оборудована кухонька со стенами цвета прокисшего молока. Джастин обвела комнату таким взглядом, будто видела ее впервые.

— Да, ничего, — согласилась она.

Сигареты закупоривались с одного конца, с которого и предполагалось их прикуривать. От кисловатого запаха, который исходил от них, Анну подташнивало. Ей очень хотелось подскочить и выпрыгнуть в открытое маленькое окошко над холодильником, напоминающее разинутый рот умершего от нехватки кислорода.

— Так как у тебя дела? — Анна наконец-то вспомнила, зачем пришла. — Я про твой клуб.

— Этот диджей просто супер, — произнес Джед сонным голосом. — Да к слову, он и не может быть другим, раз уж нам нужно уломать эту чертову комиссию.

Анна медленно кивнула в ответ. Он так редко раскрывал рот, что Анна вообразила, будто он сказал что-то очень важное.

— Да, — подтвердила Джастин, — комиссия соберется завтра в восемь. Кучка престарелых членов, заседающих и принимающих решения.

Анна уставилась на ковер. Ее взгляд упал на почерневшую банановую кожуру, которая, казалось, ползет прямо к ней, как к последнему прибежищу. По всему полу валялись объедки и прочий мусор — явные следы вечеринки. Пятна от пролитого пива, засохшие куски пирога и бычки. Интересно, почему ее не пригласили на новоселье. Она бы хотела, чтобы ее хотя бы пригласили.

— Это будет комиссия инвесторов? — спросила Анна, стараясь создать впечатление своей полезности.

— Ты о чем? О комиссии?.. Да, она самая.

— Так они же явно ничего не понимают ни в музыке, ни в ночных клубах?

«Какого черта я веду себя, словно банковский работник, утверждающий выдачу кредита?»

— Разумеется, понимают. Они же владельцы этого чертова клуба.

— Может быть, они и владельцы, но это же не значит, что они диджеи? — вмешался Том. — Анна права.

— В любом случае, я не смогу их убедить. Я полный ноль в таких делах. А они будут сидеть за столом и оценивать меня.

— А какую музыку ты собираешься играть в этом ночном клубе? — спросил Том, прикуривая «Силк Кат».

— На самом деле я подумывала о… — Джастин посмотрела на Анну, которая решила, что рта больше не раскроет, во всяком случае в присутствии Джастин. Ей очень хотелось бы, чтобы Том тоже ничего не говорил. — Я хотела уговорить тебя. Не могла бы ты пойти завтра с нами?

— Что? Туда? Зачем?

«Господи, ну почему я даже не могу закончить предложение?»

— Ну, — сказала Джастин, — завтра очень важный для меня день, и я уверена, если бы ты просто сидела там в своем деловом костюме и строго на них смотрела, то они бы дали добро. Понимаешь? Вот все мои бумаги на завтра. — Она протянула Анне бежевую папку.

Анна раскрыла папку.

— Не знаю, что и думать… Как ты только что намекнула, я всего лишь твоя серенькая, «правильная» подруга. Я даже никогда не была в этом клубе «Стормонт», не говоря уже о том, чтобы занималась организацией чего-то подобного… Что я, по-твоему, знаю о клубах?

— Все, что надо, — заверила Джастин с улыбкой и улеглась на ковре. — Ты же помнишь наш «Тайный Союз»?

— Нашла что вспомнить! Нам было по восемь лет!

— Вы столько лет знакомы? — удивился Том.

— Да уж.

Они познакомились в первый же свой школьный день. Нахлынули воспоминания. Колючая форма. Мать Анны плачет, застегивая на дочери белую блузку. Под блузку задувает ветер. Анна растеряна. Она чувствует себя неуютно в теплой белой жилетке, в шляпке, в кожаных туфлях с ремешком и пряжкой и в гольфах до колен. Сентябрь. Холодно и пахнет палой листвой.

— Так что ты на это скажешь, Поттер? — спросила Джастин. — Придешь завтра?

— Сомневаюсь, чтобы я…

— Ладно, забудь. Эта была идея моей мамочки.

— Тети Илейн?

В детстве они с Джастин жили в конце одного и того же тупика. Их матери вместе организовывали в их районе празднования в честь серебряного юбилея королевы. Мать Джастин не хотела, чтобы в праздновании принимали участие цветные. Тетя Илейн могла спокойно терпеть иностранцев, но бангладешцы вызывали у нее подозрения. Она не считала себя расист-кой, но ее отталкивала внешность вьетнамских беженцев. Не подумайте об Илейн плохо: ей нравились этнические меньшинства, особенно такие, которые как будто превратились уже в большинство. К тому же Илейн всегда подчеркивала это, ей очень нравились острые блюда: карри и рыба «гефилте». По мнению Илейн, ежегодный карнавал национальных меньшинств в Ноттинг-Хилле был слишком уж красочным. Конечно, цветные в ее непрекословном мнении имели право на существование. Она считала их равными себе, но жить они должны были отдельно. Мать Анны пыталась убедить ее, что, позволив цветным участвовать в праздновании юбилея королевы, они пойдут им на уступку всего на один день. Видела бы Илейн, как эти бангладешцы обставили свой дом № 13. У них мягкий ковер, так сочетающийся с рисунком паркета. А какой они вывесили флаг Соединенного Королевства! Самый большой флаг на их улице! Полотнище их флага все еще продолжало развеваться над крыльцом, когда все их соседи по улице уже перестали праздновать.

— А почему Илейн вспомнила обо мне? — спросила Анна, быстренько избавившись от приставки «тетя».

— Она сказала, что «ты умеешь себя вести».

— А с чего она это взяла?

— «Ну, знаешь, Джастин, ведь Анна твоя самая лучшая подруг», — произнесла Джастин, старательно копируя выговор своей матери.

У них с Джастин все было общее. Они были одного знака зодиака. Анна делилась с Джастин своими завтраками и фломастерами; болела вместе с ней ветрянкой; составляла ей компанию, когда Джастин оставляли после уроков. У Анны до сих пор хранилось доказательство их дружбы — двойная фотография времен начальной школы. Обе в школьной форме у Анны — строгая и аккуратная, а у Джастин — с драным карманом на курточке.

— Я ей говорю — мы сейчас практически не общаемся. Но мама и слушать меня не хотела. Тебе, говорит, дается великий шанс наконец чего-то добиться в жизни, Джастин. Они только глянут на тебя и сразу поймут, что тебе нельзя доверять. А Анна может показать им свое резюме, и они поймут, что она никогда не сбивалась с пути истинного.

— Но это же глупо!

«Я так часто сбивалась с пути».

Еще в начальной школе Джастин руководила Анной во всем; она уводила ее от предсказуемого к новому и неизведанному. Прогуливая уроки, они отправлялись вдвоем на Пиккадилли-Серкес или еще куда-нибудь. Незаметно прошмыгивали мимо кондуктора в метро, садились в поезд и ехали до самой «Тоттенхем-Кортроуд». Если бы не Джастин, Анна обязательно бы где-нибудь заблудилась.

В первый их день в средней школе Анна совсем растерялась. Джастин протащила ее сквозь толпы школьников в красно-белой форме, хлынувшие из старого школьного здания в новое. Возможно, Анну бы просто зашпыняли в школе, если бы не Джастин со своей новой компанией бритоголовых дружков. Эти парни любили сидеть на ступеньках бара «Вимпи» и издеваться над прохожими или распевать рекламные лозунги. Как-то раз они и на Анну наскочили с улюлюканьем. Начался их второй год в средней школе, Джастин уже вовсю трахалась с парнями. Она стояла в толпе своих бритоголовых дружков перед зданием телеграфного агентства «Мартине». Их любимой забавой было глумиться над пожилыми инвалидами. Если бы не Джастин, то вполне вероятно, что сидящие на ступенях бритоголовые ребята, которые выкрикивали расистские оскорбления и мочились прямо на тротуар, сотворили бы и с Анной что-нибудь ужасное, непоправимое. «Не трожьте ее! — велела им Джастин, которая уже носила туфли на высоченной платформе. — Поттер своя».

— Я уверена, что мама до сих пор считает меня школьницей.

— Да, — согласилась Анна. — Моя мама до сих пор думает, что мне двенадцать и я все еще без ума от Мартина Шина.

— А на самом-то деле ты была без ума от Чарли Секера.

— Чарли Секер? — удивился Том. — Тоже какой-то актер семидесятых?

— Нет, — ответила Джастин, — Чарли Секер не актер. Он был реальным парнем.

У Чарли была великолепная для тринадцатилетнего мальчика фигура: широкие плечи, узкие бедра и идеальной формы ягодицы. Анна умирала от желания быть частью этого тела, принадлежать ему, как пуговица рубашке, или хотя бы быть его подружкой. Но Чарли появлялся в ее жизни только эпизодически. Чарли, медленно шагающий по школьному коридору. Чарли, играющий пластмассовым помидором в баре «Вимпи». Чарли в окне своего дома, перед телевизором. Чарли в метро, ноги задраны на сиденье напротив. Чарли, предъявляющий билет кондуктору. Чарли, отражающийся в витрине магазина грампластинок. Он был точно таким, как парни в романтических фотогалереях женских журналов. Она представляла себе ход его мыслей: что бы он сказал или подумал. Как в комиксах, где мысли пишутся в облаках над головой персонажей.

Чарли сидит перед телевизором: Мне надоело сидеть дома и смотреть футбол.

Анна в доме Мирны: Интересно, скоро он пройдет мимо?

Чарли здоровается с Анной на хоккейном матче в школе: А эта девчонка ничего.

Анна видит Чарли, идущего домой: В нем действительно что-то есть.

Лабрадор Чарли несется навстречу Анне: Может, я всего лишь собака, но я могу помочь сдвинуть дело с мертвой точки..

Чарли: Ты ему понравилась.

Анна: Он милый.

Чарли: Не хочешь сходить куда-нибудь в субботу; съедим по гамбургеру, а потом — на дискотеку в молодежный клуб?

Анна предполагала, что где-то в районе должен существовать какой-то молодежный центр. Такие заведения упоминались во всех журналах для подростков. Или хотя бы такое место, где парни могли встречаться со своими подружками и играть в бильярд.

Анна проводила субботние вечера в шумной толпе девчонок перед супермаркетом «Сэйнсбери». С таким видом, будто это был пузырек с ядом, они пускали по кругу бутылку спиртного, прежде чем пойти на дискотеку, которую обычно проводили в школьном актовом зале. Девушек там было намного больше, чем парней. Они неловко двигались под хиты сезона и хихикали над размерами грудей друг дружки. Но до Анны и ее подруг доходили слухи о других способах коротать субботние вечера. Она слышала о вечеринках, которые происходили у кого-нибудь дома и на которых тебе могли намять бока или сделать ребенка.

— Хочешь пойти на вечеринку к Расселу Кокеру в эту субботу? — спросила Джастин.

— Э-э-э… Нет. Я не… — начала Анна.

— А Чарли Секер туда идет.

Чарли Секер!

Ради Чарли Секера Анна готова была рискнуть своей девственностью. Даже по мнению Мирны, у нее с Чарли могло что-нибудь получиться. Они будут танцевать вместе, а по воскресеньям встречаться в парке и выгуливать его Лабрадора. Но для начала Анне надо было познакомиться с Чарли. Потому что для нее он практически не существовал вне лондонского метро. А выйдя из метро, захочет ли Чарли общаться с серенькой, ничем не примечательной Анной Поттер?

— Конечно, захочет, — убеждала Джастин, пока Анна пыталась смешаться с толпой танцующих в гостиной. — Просто выйди на улицу.

— Нет, я не могу выйти на улицу.

До этого она уже видела в окно, что происходит на улице: там Рассел пытался засунуть язык в рот Джастин, а Пол Моубрей блевал на рододендроны.

— Ну и торчи здесь, — рассмеялась Джастин. В своей юбочке Анна выглядела нелепо, как мальчишка, которого затянули в девчоночью одежду. Она пыталась подчеркнуть формы, а вышло наоборот. А снаружи ужасно светло. Стояло начало лета, то самое время года, когда ее ноги представлялись взорам далеко не в лучшем свете.

— А Чарли Секер на улице.

— Ладно. Тогда пойду.

— Такое впечатление, что ты витаешь где-то в облаках, — сказал Том.

— Она мечтает о Чарли, — хмыкнула Джастин.

— Вряд ли.

— Так что ты думаешь о моей смете, Анна?

— Я ни разу в жизни не делала ни одной сметы. Завтра от меня не будет никакого толку.

Честно. Я вообще не понимаю, зачем ты меня об этом просишь.

— Ладно, забудь. Я просто подумала, может, ты захочешь поучаствовать. Когда мама предложила попросить тебя, я подумала: а почему бы и нет? Тебе всегда удавалось разговаривать с такими людьми. Помнишь мистера Стила?

Со стороны Джастин казалась какой-то жесткой и грубой: кожа серого цвета, ввалившиеся глаза и выпирающие скулы. У нее был злобный взгляд, но она совсем не была злой. Что касается Анны, то для нее Джастин выглядела нормально. На ее взгляд, с ней все было в порядке. «Джастин Квили выгоняют из школы». Анна хорошо помнила, как эта сплетня гуляла по всей школе. Мирна тогда сказала: «Не переживай. В колонии для малолеток ей будет намного лучше». Тетя Илейн была в шоке. «Барбара, — сказала она матери Анны, — как ты думаешь, будь у Джастин отец, ничего бы этого не произошло?» Вернувшись домой, Анна увидела в гостиной мамину подругу. Сидя на диване, Илейн причитала и хлюпала носом.

— Анна, как дела? — поздоровалась Илейн. Она посмотрела на Анну и попыталась улыбнуться. Знает ли Анна, что случилось с Джастин? Тетя Илейн ходила к мистеру Стилу, но тот и слушать ее не стал. Директор знал по опыту, что все матери защищают своих дочерей, что бы те ни натворили. Но вот если Анна сходит к нему и…

Ясно, что никто и слова доброго не замолвит за ее дочь.

И тетя Илейн начала плакать. — Анна, пожалуйста, поговори с ним. Они же лучшие подруги, у Анны даже есть фотография, где они вдвоем запечатлены в первый свой день в средней школе; Анна — с прической а-ля Бо Дерек[20]. На другой фотографии — они обе в свой последней день в средней школе; Анна — с прической а-ля Бой Джордж[21].

— Так ты хочешь, чтоб я завтра просто присутствовала там? — спросила Анна.

— Так ты придешь? — улыбнулась Джастин — наверное, впервые за все это время.

— Ладно.

В вагоне метро Анна ехала совсем одна. За две остановки до того она ехала в этом же пустом вагоне с Томом. Они целовались и обнимались. Но Том вышел, и теперь в любой момент сюда может зайти какой-нибудь мужик с молотком и долбанет ее по голове. И она умрет одна, в страданиях и унижениях. Через много лет куски ее тела найдут разбросанными вдоль полотна железнодорожной линии «Юбилейная». Но даже это не изменит мнения ее отца о том, что она умерла, потому что так и не бросила курить. «Я ведь ее предупреждал», — скажет Дон. И Анна опять представила свои собственные похороны. Но на этот раз все будет иначе. Во-первых, это будут похороны без покойницы. Уоррен скажет: «Вам не кажется, что все это смахивает на фарс?» Само собой, стол опрокинется, а пирожки будут валяться под ногами. «Пирожочки преданы земле», — пробормочет, хихикая, Уоррен.

Ее австралийская подруга Лиз будет театрально, истерически страдать. Ее лицо распухнет и покраснеет от слез, и она будет всхлипывать, как ребенок, у которого отняли мороженое. У нее потекут сопли. Весь ее обильный макияж смоется, оставляя на щеках подтеки, а кожа сморщится и станет похожей на изъезженную мостовую.

Джастин не придет. Ей будет некогда. Она будет слишком занята своим ночным клубом.

И ОН тоже опоздает. Он робко подойдет к Лиз, почувствовав, что она легкая добыча. Он поймет, что все, чего он когда-то хотел, — это доступная девушка. «Не убивайся так, — скажет он Лиз, которая примет его утешения за чистую монету. — Анна не хотела бы этого».

«Нет, я бы очень хотела», — подумала Анна и вспомнила про Мирну.

Мирна будет уходить из дома по вечерам, только бы не оставаться одной в пустой квартире. На вечерних курсах преподаватель скажет ей: «Мирна, я тут подумал, а почему бы тебе не поступить в аспирантуру, например, по философскому профилю? Знаешь, ты не должна хандрить, тем более с твоими мозгами. Твоя подруга не хотела бы этого».

«Нет, я бы очень хотела», — подумала Анна. Она знала, что в «SOS!» быстро найдут ей замену, какую-нибудь Сьюзен, которая даже во сне будет придумывать идеи для передачи. Сьюзен будет чернокожей и активисткой международного движения в защиту прав афроамериканцев. Она будет даже знакома со Спайком Ли[22]. И ей выделят отдельный стол в ее первый же рабочий день. Она моментально подружится с Майком, даже не переспав с ним для начала. «Пообедаем?» — предложит ей Шон, и отведет Сьюзен в местную столовую. «Можно я буду звать тебя Сью?» Сью моментально станет любовницей Шона, даже не став с ним для начала друзьями. Ее карьера быстро пойдет в гору. Однажды она заметит на своем столе кофейное пятно. «Кто это сделал?» — возмутится она. И Шон ответит: «Девушка по имени Анна. Да не расстраивайтесь вы из-за этого пятна, миссис Харрисон. Вы же ждете ребенка». Сью родит Шону ребенка. Но это не помешает Пэмми выбрать ее вторым ведущим «SOS!». «Ой, Сью, — скажет она, — как же я раньше без тебя обходилась?» И никто из них не сможет даже вспомнить, как они раньше жили без Сью.

После похорон отец Анны зайдет к ней, чтобы забрать ее пожитки. «Мирна, надеюсь, ты не возражаешь. Она была моей единственной дочерью… Это так тяжело. И ты была права, когда сказала, что Анна многого добилась в жизни. Почему мне понадобилось столько времени, чтобы понять это?»

— Не говорите глупости, — скажет Мирна. — Человеку необходимо страдать. Хотя иногда я думаю: а не лучше ли умереть. По крайней мере, смерть положит конец страху перед смертью.

Эта мысль покажется Дону любопытной.

— Вообще-то это будет темой моей диссертации, — сообщит Мирна.

— Серьезно?

Мирна станет для Дона той дочерью, о которой он всю жизнь мечтал. Ну что же, Мирна всегда была умницей. Анна будет жить ее жизнью, гордиться наградами Мирны, ее публикациями и диссертацией, которую та защитит. Однажды Дон скажет:

— Разве это не ирония судьбы? Если бы Анна не умерла… — Он не сможет договорить.

— Знаю, — скажет Мирна. — Я бы не вернулась в университет.

— А я бы никогда не решился выдвинуть свою кандидатуру.

— А я бы не получила ученую степень.

— А я бы не стал членом парламента.

— Мы были бы просто Мирна и Дон.

— Мы были бы никем.

— Такими, как она.

Что же касается Ру, то она будет в том блаженном, ужасном состоянии беременности, когда все ее мысли сводятся к тому, что внутри нее растет новая жизнь. Она прочитает в руководстве для будущих матерей, что беременным женщинам следует избегать мягких сыров, моллюсков и похорон. «Не переживай, что ты не сможешь прийти на похороны, — скажет ей Барбара. — Если бы Анна была жива, она бы не захотела, чтобы ты пришла. В твоем-то положении».

«Нет, я бы очень хотела», — подумала Анна и успокоила себя тем, что, по крайней мере, ее мать действительно будет горевать. Но всего лишь месяц или до межсезонной распродажи в «Фенвиксе». А затем она опять вернется к «нормальной» жизни — именно так Барбара называла свою жизнь. К жизни с Доном, но отдельно от него.

Да, конечно, все вернутся к своим повседневным заботам. Ру и Уоррен найдут своим детям другую крестную мать. Том поможет Джастин с завтрашней комиссией. Он женится на Мирне, и та поймет, что жизнь намного легче без Анны. Ведь у них постоянно случались перебранки по разным пустякам: опять Мирна повсюду развесила сушиться свои серые трусы, опять Анна оставила в раковине засохшие пятна зубной пасты.

Анна никогда не осознавала, насколько она нелюбима. «Кажется, без меня жизнь станет куда спокойней», — подумала она, когда поезд подъехал к станции Свисс-Коттедж

Глава шестая

Анна потеряла Сильвию, у которой был псориаз. Сильвия должна была быть на первой линии, но на ней оказалась Егория. А у Глории была точно такая же проблема, как и у всех звонящих на передачу по четвергам, когда обсуждалась тема «Вы предпочитаете давать или брать?».

— Нам больше не нужны звонки от «дающих». Избавься от Глории! — прокричал Майк, словно биржевой брокер. — Избавься от нее. Верни назад Сильвию!

У Сильвии сексуальная проблема, сказал Майк. И не только потому, что ее кожа обезображена псориазом («отлично — прямо как из фильма ужасов»), — Сильвия человек, который только и делает, что берет. Люди все время ей «дают»: советуют, сочувствуют, натирают ей спину специальными мазями, рекомендуют определенные лосьоны, заботятся о ней.

— Она все еще где-то в системе, — спокойно сказал директор студии Тодд, теребя свои пуговицы.

— Сильвия, мы очень хотели бы тебя услышать! — сказала Пэмми, повысив голос и наклонившись еще ближе к микрофону, как будто Сильвия могла прятаться внутри него. — Извини, дорогая, но, кажется, мы тебя потеряли. У нас на телефоне новый оператор, у которого есть кое-какие проблемы — он не может уследить за всеми звонками.

— Ничего страшного. Пэмми, может, перейдем к Глории?

— Хороший совет, Шон. Глория?

— Да, здравствуйте! — послышался сварливый старческий голос. — Я уже в эфире?

— Совершенно верно, дорогая.

— Просто я слишком долго прождала на линии, и ваш аналитик сказал, что…

— Оператор, — поправила ее Пэмми.

— Можно мне договорить?

— Конечно, дорогая, — сказала Пэмми, отправляя при этом сообщение Анне: «Нашла Сильвию».

— Телефонистка сказала, что на мой звонок ответят очень скоро.

— Ну, хорошо. Глория, чем мы можем тебе помочь? — спросила Пэмми, на сей раз не утруждаясь поправить наименование должности Анны.

— Меня заинтересовала тема вашей передачи.

— Мы очень рады. — Словам Пэмми недоставало искренности.

— Мне кажется, у меня есть склонность давать, даже слишком много давать.

— Не хочешь ли рассказать нам, как именно?

— Ну, я работаю в больнице для безнадежных пациентов, а по вечерам занимаюсь благотворительностью — участвую в «забавных забегах», сидячих забастовках, лотереях, благотворительных ужинах в помощь странам третьего мира и всякое такое.

— Какое бурное веселье! Замечательно.

— Чаще всего это совсем не веселье.

— Понятно. Могу себе представить, — успокоительно прожурчала Пэмми и послала Анне очередное сообщение: «Так ты нашла Сильвию? (ПЛ)».

— Просто это уже слишком, — резко сказала Глория.

— Ты считаешь, что ты слишком много на себя берешь, верно, моя дорогая? — спросила Пэмми так, словно она обращалась к совсем маленькому ребенку, который собирается спрыгнуть с очень высокого здания.

— Не в этом дело. Сколько бы я ни давала, люди просят от меня все больше и больше.

— Понятно. Честно говоря, это похоже на проблему общения. Верно, Шон?

— Да, во многих отношениях… — начал Шон, а Анна снова получила сообщение: «ТЫ НАШЛА СИЛЬВИЮ? (ПЛ)».

— Я хочу сказать, что мы все это понимаем. И все дело в том, дорогуша, что тебе нужно сказать людям: «Я не корзина, я не могу всех вас вместить».

— Но…

— Глория, тебе нельзя жить так и дальше. Иначе люди сядут тебе на шею. Если ты разгуливаешь по улице, как человек-реклама со щитами спереди и сзади, и кричишь о своей готовности на любые услуги, то люди начнут к тебе относиться как к ходячей рекламе, верно? Я права?

— Ну…

— Так почему бы тебе не сказать «нет» этим людям?

— Но мне действительно нравится заниматься всем этим.

— Глория, если ты светофор, у которого всегда горит только зеленый свет, то люди направятся прямиком к тебе, чтобы использовать тебя. Ты должна научиться говорить людям «стоп». Иногда. А иначе ты подаешь людям неверные сигналы.

— Но…

— Ты слишком добрая. У тебя есть работа?

— Да.

— И чем ты занимаешься?

— Я работаю в отделе кадров.

— Вот и хорошо. Теперь ты поняла. Надеюсь, что мы тебе помогли, Глория, потому что… Мы нашли Сильвию? Да, мы нашли Сильвию! Сильвия снова с нами!

Сильвия какое-то время терпеливо прождала на пятой линии.

— Спасибо, Сильвия, за то, что ты нашла в себе смелость перезвонить к нам в студию. Не так-то просто дозвониться на передачу «SOS!», ведь количество наших слушателей растет с каждым днем. Более шестидесяти процентов слушателей «Радио-Централ» говорят, что наша передача им жизненно необходима.

— О, я так счастлива, Пэмми, что могу с тобой говорить. У меня такое ощущение, что я давно знаю тебя. Я слушаю твою передачу уже много лет. Я бы звонила тебе каждый день, но никак не могла придумать, какая же у меня проблема. И так было до сегодняшнего дня, когда…

Анна перестала слушать и уставилась на экран компьютера, думая о Томе и представляя, как он будет выглядеть рядом с ней на свадебной фотографии.

«Как ты думаешь, Пэмми даст мне сегодня вставить хоть слово? (ШХар)».

Анна взглянула на Шона Харрисона через затемненное стекло. Он смотрел прямо на нее, словно желая убедиться, что сообщение дошло до нее. Анна улыбнулась понимающей, как она надеялась, улыбкой.

Если бы не сообщение Шона, ее мысли о Томе дошли бы до логического конца. Она могла бы домечтаться даже до секса с Томом. Но теперь Том совершенно вылетел у нее из головы.

Пускай Том забудет теперь об Анне. Она представила себе, как фотография Шона случайно выпадет у нее из футляра, где она хранит проездной на метро. «А, это мой муж», — скажет она контролеру.

«Надеюсь, что у Пэмми хватит времени и для Оливии на пятой линии. Я указала, что она хочет поговорить с тобой (АПо)».

Господи, зачем она это отправила! Стоило ей немного подождать, потратить несколько часов или даже дней на то, чтобы продумать свое сообщение, и оно могло бы получиться остроумным или задушевным.

«Спасибо. Оливия последняя, так что Пэмми к тому времени уже выдохнется и не станет с ней разговаривать. Она и сейчас уже зевает, так что посмотрим… (ШХар)».

«Спасибо за то, что ты меня понимаешь», — подумала Анна.

«Мы чем тут занимаемся — решаем проблемы или переливаем из пустого в порожнее? (АПо)».

Она задышала часто и неровно.

«Переливаем из пустого в порожнее. Пэмми всегда говорит только прописные истины (ШХар)».

Мирна, конечно, сказала бы, что любовь — не что иное, как миф, с помощью которого рекламщики промывают нам мозги. В компьютерный век мужчины и женщины уже не влюбляются. Вместо этого они отправляют сведения о себе друг другу на персональные компьютеры. Но если бы Мирна была сейчас здесь, она бы ощутила это мощное сексуальное напряжение. Напряжение, которого Анна не чувствовала рядом с Томом, даже в мечтах.

«— Существует целый язык Пэмми Ловенталь, дорогой… (АПо).

— О да, солнышко… (ШХар).

— Не кричи о своей готовности на все услуги, мой сладкий (АПо).

— Ты моя сладенькая ходячая рекламка (ШХар).

— Только не будь корзиной (АПо).

— Я не корзина, я светофор… (ШХар).

— Ну, а я зеленый… (АПо).»

О боже, неужели она это послала?

«— Не такая уж ты и зеленая… (ШХар).

— Хватит, мой зайчик! А то Пэмми увидит (АПо).

— Как она может увидеть? Она сидит напротив меня. Или ты подавала неверные сигналы? (ШХар).»

«Я не нарочно», — подумала Анна.

— А теперь у нас на пятой линии Оливия, которая хочет поговорить с Шоном, — сказала Пэмми усталым голосом, ее энтузиазм после часа в эфире уже иссяк. — Оливия, душечка, тебе кажется, что люди просто вытирают о тебя ноги. Я правильно тебя поняла?

Ответа не последовало.

— Оливия!.. Только не говорите мне, что мы потеряли и Оливию? По-моему, придется задать хорошую головомойку нашему оператору. Интересно, а что произойдет, если я нажму на эту кнопку… Оливия?

— Ты нажала кнопку «отключить», — сказал голос директора студии, как обычно бесстрастный.

— Хорошо-хорошо. Я уберу свой палец с этой кнопки… Оливия?

— Да? — раздался тонкий, нежный голосок Оливии.

— Отлично! Итак, твой звонок сегодня последний…

— Я звоню впервые. И немного нервничаю.

— Отлично, замечательно. На этой передаче это неважно. Мы все нервничаем. А теперь, как я знаю, ты хотела бы поговорить с нашим постоянным экспертом по проблеме преодоления прошлого доктором Шоном Харрисоном?

— Да, я хотела бы поговорить с доктором, если можно.

Наблюдая, как Шон ослабил галстук, Анна подумала, что он не только красив, как Харрисон Форд, но еще и умен. Он был умен в старом, классическом значении этого слова. Большую часть своей жизни он провел за книгами, посвятив себя науке. Шон сам рассказывал ей об этом сегодня за обедом. Анна знала, что Шон иногда обедал с такими корифеями психологии, как Альфред Благер и Зигфрид Хейл.

— Правда? — отозвалась Анна, как будто эти имена ей о чем-то говорили.

У Шона были мозги. Он встречался с самим Карлом Роджерсом[23], о котором слышала даже Анна, и написал несколько работ о психологическом анализе невроза в серии «Современная антропология». Его первые три книги, опубликованные в маленьких издательствах: «За пределами подсознания», «Исследование иллюзий» и «Наука о симптомах» — прошли незамеченными. Но книга «Оргазм», опубликованная в издательстве «Магнус» в 1996 году, и «Преодоление прошлого», опубликованная в январе этого года, стали бестселлерами. Шон сделался знаменитостью. «Но только как психолог, шокирующий обывателей, — говорил Шон. — Пустышка».

— Хм… М-да, — бормотал, качая головой, Шон, пока Оливия рассказывала, как ее друзья используют ее. Она даже не была уверена в том, что они действительно ее друзья. Эти самые «друзья» пользовались ее родным домом так, словно это была гостиница. Они вечно занимали у Оливии деньги и одалживали модные вещи.

После публикации «Оргазма» карьера Шона резко пошла в гору. Он стал постоянным гостем на «проблемных» радиопередачах вроде «SOS!». Вместе с рэп-певицей Кимм он вел рубрику «Загвоздки секса» в одном журнале для подростков. Шон писал с точки зрения мужчины, а Кимм — с точки зрения женщины. Он даже выступал в дневной телепередаче «Шоу Шелли», где перед живой аудиторией обсуждались эмоциональные проблемы и проблемы личного характера.

Анна призналась, что она смотрела эту передачу всего один раз, выглядывая из-за плеча Мирны, хотя, естественно, она много читала о Шелли в журналах. Ведь это она вела рубрику «Мусорная корзина» в журнале «Мз», в которой знаменитости открывали свои секреты, рассказывая, что лежит в их мусорных корзинах? Насколько она помнила, в корзине Шелли лежали четыре коробки из-под шоколадных конфет «Кэдбери» и шесть плиток, оставшихся после ремонта кухни в прошлом году.

Шон начал описывать съемочную площадку и рассмеялся. Съемочная площадка была сделана так, что напоминала кабинку, в которой исповедуются перед священником. Гости передачи, желающие получить совет, должны были сидеть в этой исповедальне Шона. Во время одной из таких «исповедей» Шелли сказала, что, в отличие от Силлы Блэк, всегда мечтавшей о такой свадьбе, как в фильме «Свидание вслепую», она сама хочет развода в стиле Шелли.

— И это в прямом эфире и перед живой аудиторией, — подчеркнул Шон. — Тут уж можно не сомневаться в том, что смех был настоящим.

— Ужасно.

— О, бывает еще хуже. Я даже не ушел с передачи. Меня уволили. Вернее, редактор попросил меня уйти, сказав, что им нужен новый герой, помоложе.

Одно время Шон хотел посвятить свою жизнь науке. Но он понимал, что средства массовой информации навязали ему совершенно иной имидж — имидж «шокирующего психолога». Он был одним из многих психологов, которых обучили анализировать все подряд: матерей, которые ненавидели своих сыновей, президентов — сексуальных маньяков, кинозвезд, кончающих жизнь самоубийством. И расправляться с каждым случаем за двадцать секунд.

Шон знал, что другие психологи и серьезные ученые завидуют тому вниманию, которым он окружен: выступления по телевидению, радиопередачи, лекции, рубрики в журналах, даже цитаты его высказываний в новостях.

Но это была не та известность, о которой мечтал Шон. Он не хотел развлекать зрителей дневных телешоу. Он не хотел быть остряком, за которым охотятся телевизионные продюсеры, у которого что ни фраза — то афоризм. Он не хотел ублажать публику и давать сотни интервью.

Шон стремился завоевать уважение своих коллег. Он хотел стать своеобразным мыслителем. Он хотел изменить ход истории. Хотел, чтобы на него ссылались в серьезных научных трудах, и не только как на популярного психолога, предложившего остроумный анализ нескольких случаев.

Всякий раз, как выходила какая-нибудь новая книга — «Пионеры психологии», «Антропология и психотерапия», «Современный разум», «Психиатрия двадцатого века», — Шон первым делом просматривал именной указатель. И находил множество страниц, посвященных истории анализа галлюцинаций, Дэйвиду Хьюму, Джохану Хербарту, гуманистической терапии, Халлидею, психологии здоровья, даже этому тупице Хофорну — современнику Шона. И в лучшем случае лишь пара строк о нем самом, о Харрисоне.

— Твое поколение считает меня дешевкой, которая из кожи вон лезет, чтобы пробиться в «звезды», — сказал Шон Анне за обедом.

— Мое поколение?

— Для вас я безнадежный случай. Вот как вы бы назвали меня… Ладно, извини, я до смерти тебе наскучил.

— Я же сама просила тебя рассказать о себе, потому что мне надоело говорить о НЕМ.

Другие члены команды, работающей над передачей, вышли из-за стола, и Анна была весьма польщена тем, что он захотел поговорить с ней за чашечкой кофе.

— Я впервые говорю об этих вещах. Не знаю, почему именно сейчас.

— Спасибо. Мне было очень интересно.

— Ты просто слишком добра к расстроенному старику.

— Старику — это сильно сказано. Да нет же, приятно встретить человека с настоящими амбициями. Большинство мужчин, которых я знаю… они всего лишь учителя.

— Нет ничего плохого в том, что кто-то учитель. Кто может, тот учит. А кто не может, тот пытается говорить об этом по радио.

— Послушай, почему бы тебе не вернуться в малотиражную прессу? Начать писать книги о том, что тебя действительно волнует.

— О, нет. Слишком поздно начинать все заново.

Впрочем, однажды один молодой человек обратился к Шону с просьбой написать книгу об осуществлении желаний. Но вскоре после этого он исчез, а месяц спустя Шон получил от него короткое письмо, в котором говорилось, что в настоящий момент нет спроса на проблемы подобного рода или, точнее говоря, на Шона Харрисона.

— Оливия, почему ты считаешь этих людей своими друзьями? — спросил Шон.

— Ну, потому что они живут рядом со мной. Мы… мы всегда были друзьями.

— Если они твои друзья, то что они дают тебе?

— Ну… Я даже не знаю.

— Они относятся к тебе с уважением?

— Нет.

— Тебе нравится общаться с ними?

— Думаю, что… нет.

— Ты их иногда боишься?

— Да.

— Но ты все равно называешь их своими друзьями?

— Нуда.

— Дело в том, что у меня сложилось такое впечатление, будто ты постоянно с ними воюешь. Словно эти так называемые друзья на самом деле твои враги.

— Да, доктор. Порой так оно и есть.

— Зови меня Шоном. Мы ведь с тобой добрые друзья.

Оливия хихикнула.

— Достаточно нам поговорить по телефону всего одну минутку, и я уже запросто могу назвать тебя своим другом. Знаешь, Оливия, почти каждый из нас может сказать, что у него человек сто друзей, но сколько из этих ста человек будут настоящими друзьями? — задал Шон риторический вопрос.

— Десять? — предположила Оливия. Шон зашел с другой стороны.

— Оливия, что означает для тебя слово «друг»?

— Ну… м-м-м… хороший человек, на которого можно положиться, интересный собеседник?..

— Меня не спрашивай — у меня свое представление о том, что такое «друг». Но я скажу тебе вот что: почему бы тебе не перечислить на листке бумаги те качества, которые входят в понятие «друг»? То, что ты ожидаешь от своих друзей. Возможно, твои ожидания будут совсем скромными, бога ради. Однако если человек не оправдывает даже эти скромные ожидания, то я не стал бы называть его своим другом.

— Действительно, — согласилась Оливия.

— Я бы стал одалживать ему деньги или одежду.

— Да, — нерешительно отозвалась Оливия.

— Я бы не стал с ним общаться.

— Вы правы. Да, вы правы.

— А все потому, Оливия, — Шон выдержал эффектную паузу, — что я достоин большего. Все мы достойны большего.

Он вздохнул.

— Оливия, эти люди не друзья тебе, — сказал он. — Если, конечно, ты не считаешь, что друг — это тот, кто использует и унижает тебя. Кто крадет у тебя хоть частичку самоуважения.

— Верно.

— Нет, Оливия, эти люди тебе не друзья. Разве ты не достойна гораздо большего?

— Оливия, не забывай эти мудрые слова Шона, — добавила Пэмми. — Если ты сама себя не уважаешь, то стоит ли ожидать уважения от других?

Анна наблюдала, как Шон снова откинулся на спинку стула, пока Пэмми заканчивала передачу. Он почесал голову и снял с себя микрофон. Она заметила, как на какое-то мгновение он весь сник. И в этот миг она хотела лишь одного — заключить этого несчастного, неудовлетворенного Шона Харрисона в свои объятия и вдохнуть в него жизнь.

У Анны оставалось еще полтора часа до встречи с Джастин в Сохо, и она бесцельно бродила по супермаркету, убивая время.

Ей только что пришлось выйти из очереди в кассу, где обслуживают покупателей, у которых восемь или меньше покупок. А у нее было двенадцать. Она спрятала овощи под заменителем мороженого со вкусом ириса, однако кассирша заметила это и попросила ее встать в очередь на другую кассу.

В бесконечно длинную очередь.

Анна стояла в самом ее конце, и ей не терпелось приняться за банановый йогурт «Мистер Хэппи». К тому же ей очень хотелось пить, и она безумно хотела попробовать вкус мороженого, которое купила случайно в последнюю минуту. Отказавшись от употребления нерафинированного сахара, Анна не смогла устоять перед соблазнительным изображением ириски на этикетке суррогатного мороженого.

Мужчина, стоящий впереди Анны, обернулся и неодобрительно посмотрел на аккуратно порезанные и упакованные овощи Анны. Его тележка была набита немытым картофелем и нечищеной волосатой морковью. Он самодовольно взглянул на свои овощи, как будто хотел сказать: «Некоторые люди готовы потратить чуть больше своего времени, чтобы собственными руками оторвать полиэтиленовые пакеты и положить в них продукты».

Но у Анны не было времени, чтобы самой чистить картофель, не говоря уже о том, чтобы расфасовывать его по пакетам. Конечно, она ела слишком много сахара, однако в этом, считала она, повинны супермаркеты. Монополисты в розничной торговле продовольствием, они выставляли на самых видных местах самые вредные для здоровья продукты. При этом этикетки продуктов с огромным количеством жиров кричали о минимальном содержании сахара, а продукты, состоящие почти из одного сахара, расписывались как маложирные.

А как мог обыкновенный, неискушенный покупатель противостоять этим упаковкам, на которых красовались жизнерадостные коровы? Или не соблазниться запахом свежеиспеченного хлеба? Анна не могла устоять перед красочными упаковками, в которых продавались сладости. Разглядывая яркую упаковку своего мороженого, она почти ощущала его вкус.

Женщина, вставшая в очередь за Анной, улыбнулась ей. Анна подумала про главу, которую только что прочитала в книге Вильгельма Гроэ «Один месяц до счастья». Глава называлась «Как часто мы хмуримся?», и там говорилось, что в исследовании, проведенном Вайбершардтом в 1987 году, группе А показали фотографию улыбающейся женщины, а группе Б — фотографию той же самой женщины, но без улыбки. Группа А присвоила женщине на своей фотографии следующие качества: преуспевающая, сексуальная, интересная, веселая и привлекательная, в то время как группа А наградила женщину на своей фотографии совершенно другими качествами: скучная, несексуальная и неудачница… В том же самом исследовании говорилось, что дети улыбаются 400 раз в день, а взрослые — только 15. Кроме того, люди, которые улыбаются часто, счастливее прочих.

Анна обернулась и тоже улыбнулась женщине, которая ей опять улыбнулась. Тогда Анна улыбнулась еще шире. Но когда женщина осклабилась во весь рот, Анна пожалела, что решила состязаться с улыбчивой женщиной: у нее был не настолько широкий рот.

— Я надеюсь, вы не обидитесь на мои слова, но у вас очень подавленный вид, — сказала женщина.

— Простите? — Анна вдруг почувствовала себя так, будто к ее лицу пристало что-то постороннее, вроде крошек от еды.

— Вы выглядите очень подавленной, — сказала женщина и выложила на конвейер четыре кабачка и одно-единственное киви. — Я выглядела точно так же, пока не нашла… — Она не договорила.

«Что?.. Иисуса? Любовь? Пирамидальные чайные пакетики?»

— Спасибо, у меня все хорошо, — сказала Анна, а про себя подумала: «Оставь меня в покое! Я прекрасно себя чувствую в своем несчастье».

— Раньше я говорила то же самое. Но в глубине души я чувствовала себя глубоко несчастной, — продолжала женщина, доставая буклет. Ее киви покатилось по конвейеру, словно шарик, выпущенный из автомата для игры в пинбол. — Послушайте, почему бы вам не прийти на наше следующее собрание? Хотя бы подумайте об этом. — С этими словами она вручила Анне буклет.

«Ваша жизнь пуста и бессмысленна? Вы ищете любовь? Тогда почему бы вам не прийти на собрание Друзей Кришны? Харе Кришна поможет вам почувствовать себя лучше».

— Спасибо, — сквозь зубы ответила Анна.

«Значит, все-таки Иисус», — подумала она.

Казалось, религиозные секты преследуют ее. Свидетели Иеговы заявились к ней домой, как раз когда один из ее бойфрендов бросил ее, и она сидела дома одна, полураздетая, в пижаме, и чувствовала себя такой беззащитной. Она вечно натыкалась на кришнаитов или миссионеров из Церкви Сайентологии.

Всегда, когда Анна оставалась одна, они начинали ей надоедать.

Было ли у Анны сто друзей (типичная, по словам Шона, цифра)? Ну, Ру и Уоррен — уже два… старые друзья по колледжу — это еще двадцать четыре… Забыла про Мирну — двадцать пять… Старые школьные подруги — тридцать шесть… тридцать семь… тридцать восемь… Лиз…

Да, но ведь она еще не сосчитала подружек по курсу косметологии. Тридцать девять, сорок Ой, еще забыла свою компанию в Арндейле, все они уже замужем… шестьдесят шесть, шестьдесят восемь, семьдесят. Девчонки, с которыми она подружилась в то время, когда играла в театре… семьдесят четыре. И это все?

Да, сейчас она может добавить к своим друзьям Тома, и ЕГО, и всех своих бывших бойфрендов: Брайана, Роджера, Дэнни и Альфонсо. И друзей Лиз, с которыми она иногда встречается… И друзей Ру («некоторые из них сейчас больше мои друзья»).

Сто двадцать два. Уфф! Друзья с вечерних курсов Мирны. У нее было бы еще больше друзей, если бы она осталась учиться дальше после первого семестра. И конечно же, она забыла про свою компанию любителей спиртного из шестого класса… Керэн… Дженни… Кейт… Сто сорок четыре. Цифра уже внушительная, но подождите-ка — Анна забыла прибавить сюда компанию, куда входили Гарриет, Лесли и Линн. Да, последний раз она видела их в июне два года назад. Праздник в Клубе Мед! Сто девяносто три… А еще есть команда, работающая в «SOS!», хотя неизвестно, считает ли ее хоть кто-нибудь из них своей подругой?

Пожалуй, пока нет.

Подождите-ка секундочку. Ей даже не нужно прибавлять Майка и Шона, так как у нее много зарубежных друзей: Франка из Италии, Бьерн из Норвегии. Бьерн. Как поживает Бьерн?.. Ее американский друг по переписке Джилли… Итого двести двадцать два… Ой, а еще Притти Пуньяу…

Все равно получалось многовато. Двести двадцать три — это было чересчур. Это означало, что Анна слишком легко начинает отношения и с такой же легкостью расстается с людьми. Любой мог стать другом Анны Поттер. С таким же успехом она могла бы дать объявление в любой бесплатной рекламной газете с предложением своей дружбы.

У нее было слишком много друзей. А человеку нужно только несколько. Это как внутренним убранством: несколько разноцветных подушечек на диване и креслах оживляют гостиную; однако стоит добавить еще несколько, и та же самая комната покажется захламленной.

Сейчас она сидела в кафе с чашкой остывающего капуччино. У нее все еще оставался целый час до встречи с Джастин.

— Что-нибудь еще? — спросила официантка, и Анна заказала «каннеллони»[24]. Жаль, что она не завсегдатай в этом кафе, подумала Анна, три поколения итальянцев обращались бы с ней, как с членом своей семьи.

«Привет, Анналина!» — крикнула бы ее итальянская мама, когда Анна вошла бы в кафе. «Чао, белла», — поприветствовал бы ее муж итальянки, толстяк в фартуке, целуя Анне руки Итальянка легонько ударила бы мужа по рукам.

А затем вошел бы Витторио, который вот уже несколько лет как положил на Анну глаз.

Она вышла бы замуж за Витторио и помогала бы им управлять рестораном, родила бы ему, как водится, пятерых детей и толстела бы на спагетти и чибатта[25].

Но работа в ресторане надоела бы ей, а отец Витторио велел бы: «Заткнись и улыбайся посетителям». «Почему ты не женился на итальянке?» — сказал бы он сыну. И тогда Витторио начал бы ее бить. «Такова женская доля», — сказала бы ей свекровь.

До встречи с Джастин все еще оставалось полчаса. Анна гуляла по грязным лондонским закоулкам, разглядывая в витрины. Она зашла в магазин, в котором продавали вульгарные настенные часы в разноцветных пластиковых корпусах.

— Здравствуйте, — сказала хозяйка слишком приветливо, и Анна почувствовала себя единственным покупателем за несколько недель. Что-нибудь приглянулось? — спросила хозяйка с косичками.

— М-м… просто смотрю, — улыбнулась Анна, беря в руки зеленые часы в форме груши. У груши даже был черенок, который отсоединялся.

— Это одни из моих любимых, — сказала косичка, улыбаясь. — И цена неплохая.

Анна перевернула часы; на этикетке была указана цена — £34–99.

Она глубоко вдохнула и поспешила поставить часы-грушу на место.

— Я сама придумываю дизайн для часов, — добавила Косичка, как будто бы Анна спросила об этом. Анне казалось, что она попала в магазин грез Косички — магазин, о котором та мечтала не один год.

А затем Косичка вдруг увидела это место, которое сдавалось в аренду, и решилась. Она купила цветные панки для хранения бумаг, чтобы подать свою идею на рассмотрение в банк. В конце концов ей предоставили кредит на развитие малого бизнеса, чтобы открыть этот магазин — «Потешные часы. Для тех, кто принимает время всерьез».

Косичка аккуратно расставила свои часы на полках, сделанных на заказ. Братья, сестры, друзья и их отцы — все собрались в этом месте, чтобы помочь ей выкрасить стены в оранжевый цвет. Затем они устроили вечеринку в честь успешного начала бизнеса. Косичка открыла свой магазин для общественности, ожидая, пока кто-нибудь сделает первую покупку. Ожидая, ожидая и ожидая.

Но никто так и не зашел в «Потешные часы».

До сегодняшнего дня, пока туда не зашла Анна. Так, по крайней мере, представлялось Анне. Она медленно передвигалась по магазину, ощущая на себе улыбку женщины, улыбку, которая неотступно следовала за ней, словно улыбка Моны Лизы.

Ведь надо же было Косичке хоть что-то продать. Судебный исполнитель уже дышал ей в спину. В этот месяц она не заплатила за аренду помещения, и банк собирался потребовать свой кредит назад. Братья, сестры, друзья и их отцы — все стояли в стороне. В последнее время Косичка постоянно пребывала в дурном настроении.

Ее мать все повторяла: «Я же тебя предупреждала!» А Косичка настаивала: «Подождем еще один день». Сегодня как раз настал этот день.

Надо же было так повезти Анне, что она попала в мечту молодой женщины. Молодой женщины, чьи косички начали никнуть. Сейчас Косичка улыбается, но если Анна ничего не купит, улыбка тут же слиняет у нее с лица.

Анна брала в руки то таймер для варки яиц, то часы, а Косичка в цветастом платье все время непрерывно следила за ней. Анна не хотела покупать хронометр в форме дерева (£46.99) или секундомер в виде головки сыра (£21.99). Ей совсем не нужны были часы, которые показывали время в Перу (£16.99), и вовсе не импонировали часы в форме темно-коричневого унитаза (£40.99).

— О, да, — сказала, подходя, Косичка. — Совсем как настоящий, правда? Вот, смотрите. — Она нажала на кнопку часов, и унитаз издал звук, похожий на кряхтенье человека, страдающего запором. Судя по всему, это был мужчина.

— Обратите внимание, что вы покупаете две вещи по цене одной. Я хочу сказать — часы и в то же время игрушка. Кстати говоря, это не мой дизайн. Мой брат уговорил меня, чтобы я заказала их в другом каталоге. — Ее косички выглядели совсем уныло. — Он думал, что они забавные, — добавила она.

— Симпатичные.

— Так вы хотите что-нибудь приобрести?

У Косички иссякло терпение возиться с Анной и со своей мечтой.

— Нет… не думаю, — ответила Анна. Косичка улыбнулась ей еще более несчастной улыбкой. — Подождите-ка. Симпатичные часы, — сказала Анна, беря плоский будильник в виде яичницы. — Мне они, серьезно, нравятся, — сказала она.

Анна была рада, что купила будильник-яичницу. Довольная, она вышла из магазина «Потешные часы» со своей покупкой. Когда будильник закудахтал, то из него даже вытек желток. Это было потешно до идиотизма. Более того, эта яичница даже показывала время.

Эти часы обошлись Анне в шестнадцать фунтов девяносто девять пенсов.

Но зачем она купила этот будильник, когда у нее дома уже есть отлично работающий будильник в форме будильника? Ей показалось, что Косичка даже как-то не особенно обрадовались ее покупке, сделанной из сострадания. £16.99 было недостаточно для того, чтобы воскресить Косички ну мечту.

Это был эмоциональный шантаж. Анна потратила на часы слишком большую сумму. И в этом она винила косичку, которой следовало бы отдавать себе отчет в том, каким суровым может быть мир торговли, прежде чем открывать свой магазин.

Анна злилась, что ей приходится гулять по улицам Лондона, в то время как она должна бы сидеть дома и есть свой разогретый готовый обед. Она была расстроена из-за того, что в обеденное время ей пришлось читать про ночной клуб Джастин, в то время как она должна была бы обедать с Шоном.

Анна присела на скамейку, глядя на поток прохожих, а потом принялась сдирать ценники со своих покупок. Анна не хотела, чтобы ее уборщица-суданка знала, сколько Анна готова была заплатить за расфасованные овощи. Ее уборщица жила во временном общежитии вместе со своим только что родившимся ребенком и не могла позволить себе купить даже туалетную бумагу. Во всяком случае, Анне так думала, потому что уборщица постоянно воровала у нее туалетную бумагу.

Почему она пришла так рано на встречу, которая для нее ничего не значит? Все это напомнило Анне разговор со своим учителем, произошедший в 1985 году.

Кабинет мистера Стала, с зеленым ковром, бутылками виски и цветами в глиняных горшках был настоящим оазисом, скрытым в глубине массивного викторианского здания школы. Повсюду в школе щели в оконных рамах пропускали через себя грязный воздух улиц, исключением был лишь его кабинет. Тем не менее Анна чувствовала себя неловко.

— К тебе это не имеет никакого отношения, — сказал мистер Стил.

— Я знаю.

— Вот уж не думал, что ты станешь защищать употребление наркотиков.

— Да я и не защищаю, сэр. Я просто хотела узнать, не могли бы вы позволить Джастин хотя бы сдать выпускные экзамены. Вот и все.

— Неужели ты думаешь, что я буду смотреть сквозь пальцы на употребление наркотиков?

— Но ведь ей осталось проучиться в школе всего один месяц.

— Ну, с твоей стороны это, конечно, очень благородно, но… Я бы ни за что не поверил, что вы с Джастин подруги.

Анна не только совершала благородный поступок, но одновременно прогуливала географию. Потому что она не дружила с Джастин вот уже несколько лет. Она дружила с ней только в начальных классах, когда они были вынуждены дружить. Они жили в конце одной и той же улицы-тупика. Все у них было общее, и даже дурную славу Джастин Анна делила со своей подругой. И даже наказания, которые заслуживала Джастин.

Их обоих оставили в школе после уроков, когда Джастин толкнула одну девочку, круглую сироту, в бассейн. Анна попросила у той девочки прощения за то, что рассмеялась, когда та упала в бассейн. А потом попросила у нее бумаги для черновиков. Но это было ее роковой ошибкой.

Сирота улыбнулась ей в ответ почти даже с благодарностью и одновременно начала вырывать из своей тетрадки один лист за другой.

Она вырывала и вырывала листы, словно не слыша Анну, которая умоляла ее прекратить. Анна знала, что девочка потребует что-нибудь взамен.

Разумеется, после этого случая последовала целая серия подарков, среди которых была и кукла Пиппа, и точилка для карандашей с надписью «Друзья на всю жизнь». Сирота отказалась взять у Анны обратно свою голубую линейку «Шэттерпруф». Она умоляла Анну оставить ее у себя, настаивая на том, что это ее подарок.

Начиная с этого момента Анна уже не могла вместе с подружками продолжать свои обычные развлечения после уроков. Ведь все их развлечения сводились к тому, чтобы дразнить и высмеивать сироту. Прикалывать ей на спину бумажки со всякими ругательствами. Прятать ее одежду. Теперь сирота считалась подружкой Анны. Поэтому Анна уже не могла смеяться над тем, что у этой девочки не было настоящих мамы и папы или настоящего пенала с изображением американского певца Донни Озмонда.

Анне пришлось пойти на день рождения сироты. Одной. У девочки была всего одна-единственная настольная игра. Им пришлось играть в эту игру до самого вечера. А к чаю (о ужас!) даже не оказалось торта.

Анна сидела на скамейке и грелась мыслью, что у нее есть двести двадцать три друга. Однако ее холодила та мысль, что только один из них послал ей открытку, поздравляя ее с повышением на «Радио-Централ». Это была открытка от Лиз.

Только пятнадцать из них вспомнили про тридцатилетие Анны. А из девяти друзей, приглашенных на ее день рождения, пришло только восемь. Праздничный обед состоял из разогретых вкуснейших полуфабрикатов, купленных в дорогом магазине «Селфриджиз».

— Может быть, начнем без Джастин? — спросила Анна, выставляя на стол очередное блюдо. Она печально посмотрела на салфетку Джастин, которая так и лежала нетронутой на плетеной подставке.

— Анна, я сомневаюсь, что она сегодня придет, — осторожно предположила Ру.

— Я не понимаю. Она сказала, что придет.

— Почему бы тебе не убрать со стола ее прибор? — предложила Мирна, усаживаясь поудобнее на пустующее место Джастин.

Анна поставила суп Джастин разогреваться на слабый огонь. Она отложила на отдельную тарелку курятину с эстрагоном специально для Джастин. Ее столовый прибор она так и оставила лежать на столе — на всякий случай.

— Мало ли, — сказала она с надеждой в голосе. — Может быть, она еще придет.

— Сомневаюсь, — сказала Мирна. — Возможна, она валяется в какой-нибудь канаве, совсем потеряв свою крошечную пустую голову.

— Ой, я правда не могла прийти, — сказала Джастин на следующий день. — Поттер, прости меня.

Поттер. Со стороны можно было подумать, что это дружеское обращение, что-то вроде прозвища. Но Анна-то знала, что это не так. Когда Джастин называла ее по фамилии, это означало, что дальше должно было последовать то или иное оскорбление или унижение. Поттер любит ходить в школу. Вы только посмотрите, что Поттер принесла себе на обед. Поттер дружит с сиротой. Поттер нравится плавленый сыр. Поттер не любит секс. Поттер дружит с толстухой. Поттер фригидная. Поттер встречается с Гримом Ломондом. У Поттер начались месячные.

Анне до сих пор было больно вспоминать тот случай, когда во время долгого перехода из здания общеобразовательной школы до корпуса старой средней школы, в котором преподавали точные науки, ей в спину неслись смешки и издевательские шушуканья.

Джастин не сказала Анне про кровяное пятно, проступившее на ее платье. Только новенькая — Мирна из Мидлсборо — отвела ее в туалет, дала ей гигиеническую прокладку и рассказала кое-что про невзгоды, связанные с менструацией.

Позже Мирна продолжала информировать Анну про невзгоды жизни вообще.

Анна договорилась встретиться с Джастин в клубе в восемь часов. Но сейчас было уже десять минут девятого, и Анна медленно скользила вниз по эскалатору станции «Пиккадилли».

Она передумала встречаться с Джастин. Как сказал Шон, она слишком много думает об отношениях с другими людьми. Ей нужно больше думать о себе.

Поезд должен был подойти через три минуты, и Анна собиралась на нем уехать.

Она определила для себя, что друг — это тот, на кого можно положиться, отзывчивый, честный, очаровательный и заботливый. А вот на Джастин нельзя положиться. Она не заботится о своей самой давней подруге. Вместо этого она использует и унижает Анну. Она обращается с ней свысока и лишает ее уверенности в себе.

Двери электрички закрылись. Анна села на свободное сиденье, кипя от негодования. С этой минуты она больше не позволит вытирать о себя ноги. Как говорил Шон, нужно больше ценить себя.

Она достала распечатку его компьютерных сообщений. «О да, милочка», — прочитала она. Конечно, она потеряет Джастин. Но Анна не будет скучать по одному потерянному другу. «Ты моя сладенькая ходячая рекламка», — снова прочитала она. Особенно сейчас, когда у нее двести двадцать три друга.

Глава седьмая

Слава богу, уже пятница. Прошла первая неделя Анны на новом рабочем месте, и она начала понемногу осваиваться в офисе. За рабочим столом Пэмми располагался шкаф для канцелярских принадлежностей. Возле рабочего стола Анны стоял общий чайник. Ее постоянно просили приготовить чай. Недалеко от Майка висела книжная полка с книгами о самосовершенствовании, начиная с «Искусства быть счастливым» Эрга Фрумма и заканчивая последней автобиографической книгой Пэмми Ловенталь «Как я воскресла из мертвых».

Архив со всеми документами находился в отдельной комнате. Для каждой обсуждаемой проблемы была заведена отдельная папка, располагавшаяся в шкафу по алфавиту. Первым поручением, которое Пэмми дала сегодня Анне, было найти в шкафу папку под названием «Старые девы». Эта папка потребовалась Пэмми для предстоящей утренней планерки. — А я должна присутствовать на этой планерке?

— Нет, — злобно бросила Пэмми, как будто только что раскрыла замысел Анны: вкалывать не щадя сил на «Радио-Централ» и продвигаться вверх по карьерной лестнице до тех пор, пока она не займет место самой Пэмми.

— Ясно. Извини, — сказала Анна. Проблема была в том, что она просто не знала, чем заняться, так как в пятницу программа не выходила в эфир.

— Я думаю, что мы не совсем готовы, а? Не начать ли нам с того, что ты отыщешь папку про «старых дев»? А уже потом мы поговорим о собраниях руководства.

— Я только хотела узнать, нужно ли мне приходить…

— Дорогая, давай сначала научимся ходить, а уж потом побежим.

В архивной комнате Анна встала на коленки и потянула на себя металлический ящик с папками на букву «С». «Скука», «самооценка», «собственный имидж», «самокритика»… В ящике не оказалось ничего похожего на «старых холостяков» или даже на «старость».

В ящике под буквой «Н» Анна также не обнаружила ни «неженатый», ни «незамужняя». Там были только «неуверенность», «несчастье» и «неудачник». Она заглянула в ящик с буквой «П», но нашла там только одну толстую папку под названием «Потеря», внутри которой содержалось множество подзаголовков: «потеря работы», «потеря близкого», «потеря части тела», «потеря денег», «потеря самоуважения» и «потеря желания жить».

Анна решила поискать на слово «девушки», но такой папки не нашлось. Затем она наткнулась на папку под названием «Тревога знаменитостей», и она не могла устоять, чтобы не почитать про страхи и сомнения, терзающие богачей и «звезд». Эта папка состояла из подразделов: «неправильное питание», «самовлюбленность», «наркотики», «членовредительство»… Здесь-то Анна и нашла наконец «старых дев».

Пролистывая подразделы этой папки: «смирившаяся», «не теряющая надежды», «отчаявшаяся» и т. д., — Анна обрадовалась тому, что сама принадлежит скорее к «довольным своей жизнью», чем к «склонным к самоубийству». Естественно, Анна обрадовалась, вспомнив про сообщение на автоответчике, которое Том оставил вчера вечером: «Анна, это Том. Так приятно было встретиться с тобой вчера вечером. Вообще-то я хотел узнать, свободна ли ты в субботу. M-мм… короче, позвони мне». Анна была очень рада услышать его голос. Однако решила не звонить, так как у них с Шоном практически уже начался роман.

Пэмми тихонько зашла в комнату. При виде Анны, которая, стоя на коленках, читала журнальную статью о том, с какими трудностями приходится сталкиваться красивым, богатым и знаменитым женщинам при выборе достойного партнера, Пэмми покачала головой. С величайшей осторожностью она забрала из рук Анны папку «Синди Кроуфорд».

— Могу я узнать, что здесь происходит?

— Ой, прости. Я нашла это в папке со «старыми девами», которая стояла не на том месте. Она была в папке с «тревогами знаменитостей».

— Значит, тебя не устраивает наша система хранения документов?

— Нет, вовсе нет. Просто все ужасно перепутано. Например, «смерть» почему-то стоит в «эмоциональных проблемах». Это слегка сбивает с толку.

— Ты считаешь, что смерть не ассоциируется с эмоциями? — Пэмми тряхнула своими белокурыми, с розоватым отливом кудряшками. Анна, наверное, даже не удивилась бы, если б эти кудряшки опали на пол, словно душистые розовые лепестки. — Должна сказать, что это я сейчас сбита с толку.

Пэмми принялась объяснять, что в отличие от «Часа Джимми Сэлада», где все папки расставляются в логическом порядке, она предпочитает тренировать эмоциональное чутье своих работников. У Анны есть какие-то возражения на этот счет?

— Нет, вовсе нет.

— Так почему мы тогда сидим здесь и читаем про Синди Кроуфорд, когда должны присутствовать на утренней планерке?

— Вот именно. — Пэмми поднялась на ноги, колыхая тяжелыми грудями, и разгладила свою серо-голубую расклешенную юбку. — Поднимайтесь, барышня, если, конечно, вы не хотите просидеть здесь весь день, читая про топ-модели.

— Разве я должна присутствовать на планерке? — У Анны было такое чувство, будто она только что попросила неделю отпуска, чтобы провести ее за чтением историй о Синди Кроуфорд.

— Да.

Она схватила папку про «старых дев» и последовала за Пэмми назад в главный офис. Рядом с Майком сидела внештатная сотрудница, которая работала на дому, отвечая на электронные письма Пэмми. Анна уже видела где-то эту блондинку, но не могла вспомнить, где именно. Шон тоже был здесь. Анна старалась смотреть куда угодно, только не на него. К несчастью, он поймал ее взгляд.

— Привет.

Поскольку сегодня передача не выходила в эфир, Анна не ожидала увидеть в офисе Шона и оделась настолько скромно, словно сегодня была не просто пятница, а вообще конец света. Ее зеленый свитер, купленный с третьих рук на рынке в Кенсингтоне, уже столько раз стирался, что потерял всякий вид, а джинсовый комбинезон весьма походил на робу. Ей хотелось только одного — бегом броситься домой, чтобы переодеться.

— Наконец-то, — сказал Майк, когда Анна села.

— Не спрашивайте меня, где я нашла Анну. — Пэмми положила руку Анне на плечо. Анна молила бога, чтобы Пэмми не рассказала о подшивке про Синди Кроуфорд. — Я нашла ее за чтением подшивки про Синди Кроуфорд из папки о знаменитостях.

Внештатная Блондинка рассмеялась, и Анна вспомнила, где она ее видела: в местном городском бассейне. Блондинка выходила из душа, вся мокрая и полуобнаженная, словно порнозвезда семидесятых годов. Блондинка так походила на куклу Барби, что Анна даже удивилась, увидев соски на ее грудях.

Интересно, помнит ли блондинка ее. Анна тогда стояла в очереди в душ, трясясь от холода, прикрываясь полотенцем для рук, украденным из гостиницы «Траст-Хаус-Форте». Если бы блондинка помнила, то она поняла бы, почему Анна любит напяливать на себя столько одежды.

Как блондинке удалось выловить из генофонда всю красоту, тогда как Анне достались жидкие тонкие волосики и глаза грязного цвета? Анне всегда казалось, что женщины вроде блондинки — настоящие эгоистки. У них всегда такой самодовольный вид, будто любой женщине надо только постараться, и она будет выглядеть не хуже.

— Итак, Анна, есть какие-нибудь соображения? — спросила Пэмми.

— Ну, на самом деле у меня пока нет никаких идей как таковых. Но я подумала, почему бы нам не обсудить проблемы людей, которые внешне очень похожи на знаменитостей.

— Ты имеешь в виду, например, на Синди Кроуфорд? — спросила Блондинка (вот стерва!).

— Но тема должна вписываться в контекст преодоления прошлого.

— Майк прав. Давайте вернемся к нашей проблеме.

— В любом случае, эта тема вряд ли вызовет бурное обсуждение. «Привет, я Мэри из Слоу[26], и я очень похожа на Хиллари Клинтон», — опять съехидничала Блондинка.

Анна посмотрела на Шона: смеется ли он со всеми или нет. Но он одним глазом читал газету и не замечал, что Блондинка постоянно ему улыбается.

Красивая блондинка со своими по-американски белоснежными зубами была одной из тех женщин, в которую мог запросто влюбиться Шон Харрисон. Анна считала женщин такого типа втайне безобразными. Просто они очень хитрые и умеют дурачить людей, так что те считают их красавицами.

— На самом деле слава — не такая уж и простая проблема, не стоит сводить ее к черному или белому. В ней есть… — Анна замолчала, увидев выражение лица Майка.

— Не могла бы ты перечислить эти черные и белые стороны? — попросил он.

— Я…

— Вообще-то подожди, не говори. Дай я сам догадаюсь. Славу может омрачить то, что ты, например, родился черным.

— У меня такое впечатление, — вмешалась Пэмми, — что Анна говорит прежде, чем думает. Но знаете, хотя ее идея может показаться наивной, честно говоря, эта тема не лишена интереса. Конечно, она не имеет отношения к проблеме преодоления прошлого. Поэтому сейчас мы не можем на ней останавливаться. Но, может быть, мы вернемся к ней позже, хорошо, Анна?

И, Майк, если ты вдруг захочешь позже поговорить о предрассудках, то я в твоем распоряжении. Договорились?

«На нее нельзя положиться даже как на врага», — подумала Анна, рассматривая розовую ленту на груди Майка, которую он надел в честь Дня борьбы с раком груди. «Я думаю, мы все должны надеть ленты, — сказала Пэмми. — Я не знала, что для этого существует особый день».

— Так или иначе, — продолжала Пэмми, — я хотела предложить тему «Каково быть незамужней». Потому что, в конце концов, она напрямую связана с преодолением прошлого. Я хочу сказать, что все мы, женщины, хотим рано или поздно найти себе мужа и…

— На самом деле это не так. Большинство западных женщин в наши дни не зависит от мужчин ни в материальном, ни в эмоциональном плане. Едва ли им нужен муж, чтобы устроиться в жизни.

К удивлению Анны, эти слова произнесла Блондинка.

Анна словно бы наблюдала за тем, как фотография на развороте порнографического журнала ожила, освободилась от сдерживающих ее скоб и, вырвавшись на свободу, превратилась в ярого защитника прав женщин. У самой Анны не хватало смелости подняться и публично заступиться за женщин. Впрочем, в этом она обвиняла как раз таких женщин, как Блондинка, которые среди толпы в полной мере показывали свою злобу и коварство. Они высмеивали других женщин, которые все еще не нашли свою эрогенную зону. Они насмехались над женщинами, которые красятся.

Такие, как Блондинка, не красились. Им это было ни к чему.

Для очаровательной Блондинки все было легко. Она не боялась услышать в ответ, что она фригидная сучка, которая никак не может подцепить себе мужика — как это случилось с Мирной в пабе «Лебедь», когда она решила вмешаться в семейную разборку. «Неудивительно, что ты здесь без мужчины! — крикнула Мирне женщина, которую она кинулась было защищать. — Фригидная шлюха, ты ему все равно не понравишься!»

— Я всего лишь хочу сказать, — продолжала Блондинка, — что одна воспитываю троих детей без какой-либо помощи со стороны их отца, где бы он сейчас ни был. И все идет отлично. Я имею в виду, что я в состоянии оплатить свои счета. У меня собственная квартира. Дорогая машина. Я независима. Наверно, тут нет ничего удивительного, но я счастлива.

Ей бы давать частные объявления в раздел знакомства, подумала Анна и представила себе, как звучало бы ее собственное объявление: «У меня превышен остаток на счете. Я снимаю конуру. Езжу на старенькой “Мини”, у которой настолько потрепанные фары, что кажется, будто она плачет. Я завишу от всех, кого только знаю. Наверно, нет ничего удивительного в том, что я несчастна».

— Чего ни коснись, от мужчины никакого проку, — продолжала Блондинка. — Женщины должны разрушить мифы о себе. К примеру, считается, что единственное, чего хотят женщины, так это мужчину. Эти мифы создаются самими мужчинами и только потому, что нам они больше не нужны. Ну, или, по крайней мере, большинству из нас. — Она покосилась на Анну.

— Ну, в этом смысле я похожа на Анну, — заявила Пэмми. — Видишь ли, мне как раз нужен мужчина.

— Я этого не говорила, — запротестовала Анна. — Я не думаю, что…

— Я имею в виду, что я — Элли МакБил[27], — перебила ее Пэмми, грузно ерзая на стуле.

Анна извинилась за свой смех.

— Не переживай, Анна. — Пэмми с мерзкой улыбкой повернулась к ней. — Мы отвергаем не тебя, а твою идею. Лично мне очень понравилась идея посвятить целую передачу одиноким…

— Но это не моя…

«У меня даже нет визитных карточек», — мелькнуло у нее в голове.

— И очень хорошо, что ты захватила с собой эту маленькую папку. — Пэмми похлопала по папке, лежащей на коленях Анны. — Это говорит о твоей инициативности.

Вдруг Шон подался вперед.

— Я хотел бы посвятить передачу мести, — сказал он, проведя пальцами по своим густым волосам.

— В самом деле, — поддержала Анна. «И начнем с Пэмми», — подумала она.

— Я не имею в виду месть за мелкие каждодневные обиды, — пояснил Шон. — Я сейчас говорю про злобу, которая гложет нас на протяжении всей жизни. Злые мысли, которые замыкаются сами на себе и превращаются в ненависть к себе самому. Месть людям, которые разрушили часть нас самих.

Блондинка посмотрела на него, приподняв брови.

— Так. Понимаю, — медленно проговорила Пэмми, как будто едва поспевала за развитием спора.

— Месть… — озвучил ход своих мыслей Майк — А что, я думаю, это должно получиться.

— Ну, не знаю. Я полагаю, сначала нам следует научиться трансформировать свой гнев.

Шон не взглянул на Блондинку, которая произнесла эту фразу. К радости Анны, он с легкостью оспорил ее:

— Все это очень хорошо для академических теорий. Но в реальности людей обуревают настоящие чувства. И люди чувствуют настоящий гнев. Например, кого-то дразнили в школе. Какой тогда смысл ходить на сеансы к психотерапевту тридцать с лишним лет, чтобы избавиться от связанной с этим проблемы? Вместо этого лучше отомстить. Преодолеть прошлое.

— Не знаю, не знаю… — задумчиво протянула Пэмми. — Что-то я не чувствую особого восторга при мысли о том, что мне придется пропагандировать эту идею.

— А мне нравится эта идея, — сказал Майк. — Она очень хорошо увязывается с книгой Гриэ Лаутона «Вернись назад», которая выходит на Рождество.

— Разве счастье — это не лучшая месть? — настаивала Блондинка. — Разве не лучше было бы, если бы мы не тратили свою злость на врагов, а направили бы всю эту энергию на позитивные стороны нашей жизни?

Она посмотрела на Шона так, как будто он представлял собой всю мужскую половину человечества. Казалось, между Блондинкой и Шоном завязался безмолвный диалог, который остается тайной для остальных. Впрочем, может быть, у Анны просто разыгралось воображение.

Шон держал свою ручку так, словно это была сигарета. Он вздохнул и сказал:

— Я не согласен. Еще со времен Гамлета месть не в почете. Но на самом деле месть — это хорошая штука. Психология доказала, что месть — это хорошо.

— Но это не означает, что это правильно! — Блондинка повысила голос.

— Месть разгоняет кровь, — продолжал Шон, пропуская ее слова мимо ушей. — Она греет сердце, особенно если наказание стоит преступления.

— Месть — это чисто мужская реакция на гнев! — вскричала Блондинка. — Ну, давай, атакуй!

— Неправда. Женщины тоже часто мечтают о мести, хотя надо признать, что разница, конечно, существует. Мужчины, например, предпочитают быструю и жестокую месть, в то время как женщины выбирают более изощренный и более медленный способ.

Анна чувствовала, как вид Шона греет ей сердце. И слово «психология» в его устах.

— Я действительно согласна с тем, — сказала Пэмми, рассеянно чиркая в своем здоровенном блокноте, — что наш прошлый опыт может стать для нас настоящими кандалами. Но, Шон, разве это не напоминает битву с ветряными мельницами?

— И это хорошо. Лучше бороться, чем просто сидеть сложа руки, разыгрывая из себя жертву.

Он многозначительно посмотрел на Блондинку. Она бросила на него взгляд, который Анна не сумела истолковать.

— Хотя на деле отыграться бывает очень трудно, — невесело проговорил Майк — Ну, скажем — это только в качестве примера — школьный задира переехал за тридевять земель. Или устроился на работу в ваш полицейский участок, с которым у вас хорошие отношения. — Говоря «хорошие отношения», он пальцем нарисовал в воздухе кавычки, — я пытаюсь сказать лишь одно… хотя знаю, что меня все равно не будут слушать, потому что я женщина и к тому же блондинка… Но я хочу сказать одно: вместо того, чтобы лелеять планы мести, мы должны сосредоточить свои усилия на том, чтобы попытаться наладить отношения с нашими обидчиками. Мы должны говорить о наших отношениях.

— Разговоры разговорами, — невозмутимо ответил Шон, — но настоящему гневу нужен настоящий выход. И потом, существует разница между здоровым и нездоровым гневом. Нездоровый гнев замыкается на себе самом. И это нездоровая реакция — винить самого себя вместо того школьного задиры, если вернуться к твоему примеру, Майк.

— К моему примеру? — переспросил Майк, глядя по сторонам. — Это не мой пример. Я привел его в качестве общего примера. У меня никогда не…

— Вы начинаете убеждать себя: «Это все моя вина». А это может действовать только разрушительно.

Пэмми, казалось, сбита с толку. Блондинка с силой сжимала зажим на своей папке.

— Давайте не отвлекаться от темы, — предложил Майк — Мне нравится эта идея — месть. И я не думаю, что эта тема негативно отразится на нашем рейтинге. На самом деле это довольно-таки сексуальная тема. Дункан очень обрадуется.

— В таком случае я думаю, что нам следует ее воплотить, — сказала Пэмми и щелкнула своей многоцветной ручкой, переключив ее на зеленый цвет.

— Отлично.

— И не только из-за рейтинга, — поспешила добавить она, — а потому, что наша передача должна решительно браться за…

— … самые трудные проблемы, — кивнул Шон. Пэмми кивнула ему в ответ и нацарапала что-то неразборчивое в своем блокноте. Блондинка вложила ручку в свою папку с зажимом, будто в старинный инструмент для пыток.

— Отлично, — сказал Шон. — Мы все фильтруем наше настоящее через призму прошлого. Когда на самом деле нам следует избавиться от нашего прошлого. И что может быть приятнее, чем отомстить своему бывшему любовнику…

— … разрезав на мелкие кусочки его костюмы, — закончила Блондинка, открывая и снова закрывая зажим на своей папке. Ее тон несколько смягчился. — Наверное, Шон, мне стоило поступить именно так, а не пытаться по-взрослому разобраться в непростой ситуации между взрослыми людьми.

— Почему бы и нет? Лучше так, черт возьми, чем обсуждать за завтраком «пониженный порог фрустрационной толерантности».

— Ага, понимаю. — Блондинка отложила ручку в сторону. — Спасибо, Шон. Я хочу сказать, спасибо тебе за то, что ты наконец решил выразить свои чувства — именно сейчас, а не тогда, когда это было нужно… то есть шесть месяцев назад, когда я хотела обсудить с тобой этот… этот твой внутренний конфликт. — Ее лицо горело, но голос оставался ровным. — Но нет, лучше дождаться рабочего совещания, и тогда ты сможешь вынести на обсуждение наши с тобой отношения. Самый подходящий момент. Давай, выговаривайся!

Слово «отношения» поразило Анну как гром среди ясного неба. Она была поражена не столько тем, что между Шоном и Блондинкой что-то было, сколько тем, что она была слепа и не догадывалась об этом. О чем-то подобном как раз писал Вильгельм Гроэ в «Одном месяце до счастья»: «Вам кажется, что у вас тонкие, одухотворенные отношения, согревающие вашу жизнь и придающие ей смысл, — нов один прекрасный момент вдруг оказывается, что это всего лишь плод вашего же воображения?..»

«Да», — подумала про себя Анна. В тридцать один год у нее все еще были воображаемые любовники.

«Если ответ “да”, то вы, вероятно, страдаете комплексом негативного восприятия действительности. Вы превращаете свои желания в мечты и подсознательно надеетесь на то, что эти мечты никогда не сбудутся. Как же они могут осуществиться, это же мечты!

Вы думаете, что, пребывая в мире фантазий, вы в безопасности. Но разве это так? У действительности есть дурная привычка — вмешиваться».

— Пэмми, извини. — Блондинка убрала свою записную книжку в сумку и встала. — Пожалуй, лучше мне не приходить по пятницам на планерки. По крайней мере, на то время, пока Шон работает вторым ведущим. Как ты уже знаешь, я действительно верила, что мы с ним можем работать вместе, но мне следовало бы понять, что наши взгляды на то, как должны вести себя пары после расставания, несовместимы.

— Нет, — сказал Шон спокойным и уверенным голосом. — Это мы были несовместимы.

— У тебя постоянная склонность превращать муху в слона, — сказала Блондинка, все еще шурша своими бумажками. — Шон, ты все время сгущаешь краски и все усложняешь.

Она театрально вышла из кабинета. После этого совещание быстро закончилось. Пэмми начала перебирать факсимильные сообщения. Майк откатился в своем кресле от общего стола, невнятно бормоча что-то про свою жену Фрэнни.

Шон откинулся на спинку стула и посмотрел на Анну.

— Пойдем обедать? — предложил он, улыбаясь.

— Ой, вообще-то я сегодня обедаю с подругой, — с грустью призналась Анна. — С Лиз. Мы договорились встретиться здесь.

— Ну, тогда возьми с собой подругу, — сказал Шон. — Нужно же мне с кем-нибудь поговорить о своей ужасной бывшей любовнице.

— Сколько времени вы уже вместе? — спросила Анна. — С той блондинкой. Не знаю, как ее зовут. — Она сделала глоток диетической колы без кофеина, чтобы заглушить металлический привкус, оставшийся от курицы в сливочном соусе.

— Бог мой, нет, мы не вместе, — сказал он, поедая брокколи. — Вот уже шесть месяцев, как мы расстались. На самом деле нам вообще никогда не следовало бы знакомиться. Два психолога в одной комнате — это уже нехорошо, а когда они к тому же в близких отношениях — это просто катастрофа.

Анна понимающе кивнула.

— О, пожалуйста, не будь такой понимающей, — взмолился Шон, беря вилку и нанизывая на нее спаржу. — В течение целого года — двенадцати месяцев — трехсот шестидесяти пяти дней — пока длились наши отношения, она была такой понимающей. Терпеливо, бесконечно и бесчеловечно понимающей!

Анна сидела с Шоном в столовой «Радио-Централ», не обращая внимания на толпу людей и грохот подносов. Люди толпились в очереди за лазаньей, и даже до Анны доносились отголоски спора по поводу курицы в сливочном соусе.

— Опять эта чертова курица в сливочном соусе!

— Курица?

— В сливочном соусе?

— Только курица в сливочном соусе?!

Лазанья закончилась еще полчаса назад, и в воздухе над очередью стоял гул негодования. Посетители обвиняли обслуживающий персонал. Обслуживающий персонал обвинял поваров. Повара обвиняли поставщиков. Поставщики обвиняли администрацию за то, что она заказала слишком много курицы в сливочном соусе. Администрация обвиняла поваров за то, что те резали лазанью на слишком большие порции. Повара обвиняли обслуживающий персонал.

— Объясните клиентам, что мы очень сожалеем. Что у нас закончилась лазанья, — внушала администрация обслуживающему персоналу. — И спросите, не хотят ли они попробовать нашей вкуснейшей курятины в сливочном соусе? Объясните им!

Два месяца назад управление столовой перешло в другие руки. Стойки были убраны. Стены — перекрашены в цвет свежей зелени. Старые столы заменили на новые. Теперь можно было самому наливать себе кофе из автомата, который также предлагал горячий какао. Столовая стала походить на ресторан, хотя все те же банки с кока-колой заполняли уже новый, современный холодильник.

Постоянные посетители столовой вдруг к удивлению своему обнаружили, что теперь они называются «клиентами».

Прежний обслуживающий персонал направили на недельную подготовку, чтобы сделать из них сплоченную команду. Во время этой подготовки они бродили по уэльскому национальному парку Брекон-Биконз, обсуждая с администрацией свои страхи и опасения. Они учились открыто говорить друг другу о своих трудностях и пользоваться компасом, пока карабкались по склонам уэльских гор. Еще их учили говорить: «Не хотите ли к этому немного фруктов?» и «Хорошего вам дня».

Но столовая все равно осталась все той же старой столовкой. В ней по-прежнему упорно стоял запах отходов. Остались все те поставщики, что и раньше. Сахар теперь продавали в маленьких бумажных пакетиках, чтобы удобнее было проверять запасы на складе. Салат разложили по прозрачным контейнерам. Но его раскладывала все та же старая Герти. Изменилось лишь руководство. Все та же Ада сидела за кассой — такая же миловидная, злая и неприятная. Но теперь она уже говорила:

— Не хотите ли к этому немного фруктов?

— Спасибо, не надо.

— А банан?

— Правда, не надо.

— Это полезно для здоровья.

— Не надо.

— А в апельсине есть витамин С.

— Не надо.

— Ну, тогда катись отсюда, и хорошего тебе дня.

Анна слышала вокруг себя все эти перебранки, видела, как люди, стоящие в очереди, требовали лазанью. Она слышала, как остряки дикторы прохаживаются насчет Моники Левински, Милошевича и администрации. Но она пыталась отключиться от всего этого, потому что наслаждалась разговором с Шоном. Он только что попросил ее рассказать о своей семье.

— Зачем тебе? — робко спросила Анна.

— Ну, потому что только твои взаимоотношения с матерью могут объяснить, почему ты позволяешь Пэмми плохо с тобой обращаться.

— Да, она плохо со мной обращается. Но я не знаю, что с этим поделать.

— Так твоя мать третирует тебя так же, как и Пэмми?

— Боже. — Анна перестала есть и посмотрела на него. — Откуда ты это знаешь?

— Ну, — грустно ответил Шон, — я давно уже занимаюсь этими вещами. У женщин очень часто бывают проблемы, связанные с родителями. — Он сочувственно улыбнулся. — Я знал, что в твоем случае все дело в отношениях с матерью.

— Как ты узнал?

— По тому, как ты позволяешь Пэмми обращаться с собой. И вообще из твоего отношения к женщинам, которые старше тебя.

— Неужели мне так легко поставить диагноз?

— Извини, но все это не моего ума дело, — отмахнулся он, внезапно поскучнев.

— Ну, пожалуйста, скажи.

— Я вполне серьезно. Мне не следует этого делать.

— Нет, правда. Пожалуйста. Я буду очень благодарна.

— Ну, полагаю, я был прав, когда посоветовал тебе переговорить с той женщиной, верно? С женщиной, которая, как тебе показалось, отвергла тебя, потому что сдала свою комнату кому-то другому. Разве ты не почувствовала себя лучше после этого?

— Да, намного лучше. И я больше не курю. И я даже выбросила содержимое своей шкатулки для воспоминаний. Даже то, что напоминало мне о дружбе.

— Кстати, ты до сих пор ищешь квартиру?

— Н-у-у-у, да… думаю, что… Да.

— Дело в том, что я мог бы тебе помочь. Один из моих друзей — психолог — уезжает в Штаты на шесть месяцев, и ему нужен человек, который присмотрел бы за его кошкой и за квартирой. За квартиру он ничего не возьмет. Ты любишь кошек?

— Нуда, — соврала она. — Конечно.

— Ну, тоща я переговорю с Себастьяном. А что касается… Знаешь, одну вещь я хорошо усвоил: взаимоотношения не выправляются сами по себе.

— Хм.

— Ты должна обсудить с ней свои чувства. С твоей матерью.

— Ну уж нет, — весело ответила Анна. — Ты не знаешь мою мать.

Мать Анны была убеждена, что чувства, точно также, как и испражнения, должны показываться исключительно в кабинете врача. Самоанализ был для нее «новомодным» и, хуже того, «американским» изобретением.

Шон улыбнулся. Она ведь не только мать Анны. Как ее зовут? Барбара, кроме того, еще и женщина. И до тех пор, пока Анна не выяснит отношения со своей матерью, у нее постоянно будут возникать проблемы с более зрелыми женщинами вроде Пэмми. Она хочет управлять своей жизнью? Ну, тогда она должна поговорить с Барбарой на равных. Или Анне нравится ее затянувшееся отрочество?

Его легкая усмешка превратилась в широкую улыбку.

Анна рассмеялась и призналась, что она все стремится шокировать родителей: начать называть их Барбарой и Доном или сменить религию. По крайней мере, вероисповедание, с англиканства на католицизм. Навещая родительский дом, она совершала набеги на их шкафы, чувствуя себя вправе забрать из них все свои вещи. «Оставь хотя бы столовое серебро», — подшучивала мать.

Это он имеет в виду?

Да, снова ухмыльнулся Шон. Но если серьезно, не кажется ли Анне, что она ведет себя как подросток? Или она хочет оставаться всю жизнь ребенком? Вечно от кого-то зависеть? Она уже напоминает одну из бывших пациенток Шона. Скоро она начнет мечтать о том, чтобы ее задушили корни собственного генеалогического древа. На полном серьезе. Этот синдром хорошо изучен и описан. Если родитель склонен к критике, то у ребенка развивается склонность к чрезмерной самокритике. Чувства должны выражаться, проговариваться.

— Мой случай сложнее, — задумчиво ответила Анна. — Честно говоря, я думаю, что мама боится жить в этом мире. И, несмотря на то, что иногда она кажется очень сильной, на самом деле она хрупкая и ранимая. Если бы я сказала ей, что чувствую на самом деле, то она бы, наверно, просто не выдержала.

Но Анна не может защищать свою мать бесконечно. Она не отвечает за современный мир или за свою мать. Барбара должна опираться на свои собственные силы. Иначе Анне придется жертвовать своим я ради того, чтобы защитить свою мать от действительности. Это нехорошо для Барбары, и это нехорошо для Анны. Важно, чтобы они обе открылись друг для друга.

— Хм… Но дело в том, что… мама сама пожертвовала многим ради меня. Иногда мне даже кажется, что ради меня она пожертвовала своим браком… Они с отцом почти не разговаривают друг с другом. Она слишком долго ждала моего рождения. Во мне — вся ее жизнь.

Шон из всего этого сделал вывод, что мать Анны эмоционально шантажирует ее. Дети рождаются не для того, чтобы решать проблемы своих родителей. Если в браке ее родителей что-то не так, то они должны сами во всем разобраться. Анна не должна всю жизнь метаться между ними. И конечно, она не должна чувствовать себя так, словно в ней решение всех проблем ее матери. Иначе можно сойти с ума.

— Я полагаю, что ты прав, — задумчиво сказала Анна.

Шон не притворялся, будто у него есть ответы на все вопросы. Просто проблемы в семье сказываются в дальнейшем на самооценке ребенка, и нездоровые отношения между матерью и ребенком могут нанести непоправимый вред.

Очень часто люди продолжают отношения с кем-то, лишь надеясь на то, что кто-нибудь придет и избавит их. Но этого никогда не произойдет, верно? Анна сама должна найти выход.

И она не должна выглядеть такой обеспокоенной.

Шон знал, что не должен вмешиваться в ее личные дела. Но ему больно было видеть, как Пэмми обращается с женщинами вроде Анны.

— Знаешь, твои родители не всегда бывают правы. Все, чему они тебя учат, — это быть похожими на них самих. Анна, стряхни с себя прошлое. Освободись от него ради своего же блага.

— Я думала, что сегодня мы будем разговаривать о тебе, — улыбнулась Анна.

Анна договорилась, чтобы, когда придет Лиз, ее направили в столовую. Когда она появилась в столовой, что-то лопоча, одетая в бог знает что, Анна пожалела, что не отменила встречу с ней.

— Привет! — вскричала Лиз.

Ее лица было практически не видно под макияжем. Все, что можно было выделить карандашом или подчеркнуть при помощи румян, Лиз донельзя подчеркнула и выделила. В конце концов, она же приехала в Лондон (почти десять лет назад), чтобы найти себе мужчину.

«В Австралии, — говорила Лиз, — уже не осталось ни одного мужчины».

Тем не менее, несмотря на толстый слой тонального крема на лице Лиз, ее кожа все равно казалась грязной, словно дно раковины, из которой только что спустили воду. Сколько бы помады она ни накладывала на губы, помада все равно стиралась. Подводка для губ у нее вечно была более яркой, чем помада.

Сегодня у нее была темно-коричневая подводка для губ, которая как раз сочеталась по цвету со столовым подносом. Лиз взяла себе кусок торта и шарик кофейного мороженого. Громко шлепнувшись на стул, она вспомнила, что забыла взять ложку.

— Подождите секундочку, — сказала она; помада, словно коричневый соус, стекала с уголков ее губ.

— Так это и есть… — Шон приподнял бровь. В это время Лиз у них за спиной переворачивала всю кухню вверх дном. Так и не найдя ложки, она зашла в своих поисках за прилавок и там натолкнулась на Аду. Из кухни послышались вопли Ады, эхо которых разносилось по всей столовой.

— Черт побери, пришлось самой мыть себе ложку! — сказала Лиз, усаживаясь за стол и располагаясь поудобнее.

Анна от смущения закрыла глаза.

— Лиз, познакомься, это Шон. Шон, это Лиз.

— Приветик, Шон! — сказала Лиз так, как будто она несколько лет провела в изоляции и за все это время не видела ни одного мужчины.

— Не возражаете, если я к вам присоединюсь? — спросила Блондинка.

— Конечно, нет. У нас навалом свободного места, сейчас только подвинусь поближе к Шончику…

Лиз с грохотом пересела на соседний стул. Блондинка села за стол и сказала:

— Так, значит, это Анна?

— Я думал, что ты убежала, — пробормотал Шон. — Наконец-то она, как всякий нормальный живой человек, пережила настоящую вспышку гнева и раздражения, подумал я.

— Ну, — вздохнула Блондинка, — поэтому я и разыскала тебя. Я думаю, что наш разговор закончился на неправильной ноте. И мы пытаемся выйти из положения не тем способом. Важно, чтобы мы оба… — Она не смогла закончить свою мысль, так как ее прервали.

— Ну, и какие тут у вас самые вкусненькие сплетни? — Это, разумеется, была Лиз.

— Что вы подразумеваете под вкусненькими сплетнями? — поинтересовалась Блондинка, выдавливая на свою рыбу лимон.

— Где тебе удалось раздобыть рыбы?

— Ох, Шон, ты же знаешь, что я могу получить что угодно, если захочу.

— Я имею в виду сплетни про мужчин, — пояснила Лиз. — Анна, как у тебя на новой работе, есть какие-нибудь приличные? Я имею в виду — кроме Шончика.

Анна готова была провалиться сквозь землю. Она чувствовала, что каждая клеточка ее тела корчится от стыда.

— Боже, а я еще никак не могу понять, почему моя карьера топчется на месте…

— Не переживай. — Лиз не поняла, что имела в виду Блондинка. — Я знаю про вас с Шончиком.

— Вообще-то мы…

— Вон там стоит какой-то парень, и очень даже симпатичный.

В их сторону смотрел какой-то мужчина неопределенного возраста, с самыми большими усами, которые Анна когда-либо видела, если не считать фотографий времен Первой мировой войны.

— Тот? — ошарашенно спросила Анна.

— Не смотри в его сторону. Я буду действовать по правилам.

— По каким правилам, Лиз? — поинтересовался Шон, отодвигая свою тарелку. — Кто-нибудь будет десерт? Я собираюсь взять себе.

— Нет, спасибо. Можешь съесть мой. Я вообще-то не хочу этот торт, — сказала Лиз и, прежде чем Шон успел возразить, переложила ему на тарелку кусок своего глазированного бисквита. — Надеюсь, что остатки твоей курицы не помешают.

— О, неужели вы имеете в виду этот свод предписаний для женщин? — скривилась Блондинка, пока Шон с ужасом рассматривал кусок бисквита. — Где женщинам объясняют, как вести себя с мужчинами. «После свидания в среду не соглашайтесь на свидание в субботу вечером», и тому подобное.

— После свидания в среду? — переспросила Анна. («Надо запомнить».)

— Да, именно эти правила, — ответила Лиз.

— Правила, написанные с точки зрения мужчин? — фыркнула Блондинка. — И унижающие достоинство женщин?

— Я вообще не буду смотреть на того парня, — громко сказала Лиз, не обращая внимания на Блондинку. — А потом, когда он подойдет, я буду сама любезность, сама общительность и тому подобное. И так будет продолжаться до нашего четвертого свидания, когда я смогу немного расслабиться и, может быть, даже позвоню ему. Хотя я должна буду первой закончить разговор. А потом, после пары месяцев свиданий, мы наконец сможем заняться сексом.

Она повысила голос так, чтобы ее могли услышать те, кто сидел за несколько столиков от них, и, разумеется, Усач тоже.

— А на следующее утро после секса я отправлюсь на прогулку или займусь чем-нибудь еще, чтобы очистить мозги от него и чтобы он не почувствовал себя так, будто я хочу женить его на себе. Но если я буду следовать всем правилам, то он обязательно захочет на мне жениться месяцев так через десять. И у нас будет настоящий, крепкий брак по любви, а не что-то эфемерное и формальное.

— Ух… — вздохнул Шон и принялся за бисквит.

— Лиз, по-моему, он мог тебя услышать, — смущенно сказала Анна, изо всех сил стараясь мыслить позитивно.

— Все это чушь собачья, — отрезала Блондинка.

— Да нет же. Тебе стоит попробовать, — сказала Лиз. — Я поначалу тоже не верила. Но могу поспорить, что Шончик сделал бы тебе предложение, если бы ты какое-то время строила из себя неприступность. Шончик, разве я не права? — Она пихнула его локтем в бок — Не будь все время такой нахрапистой. Капелька бесстрастности иногда не повредит.

— Вы предлагаете мне брать пример с вас? — бесстрастно полюбопытствовала Блондинка.

Анна отодвинула свой стул подальше от стола и от Лиз.

— На самом деле следовать этим правилам чертовски трудно, — призналась Лиз и загоготала, разинув рот. — Особенно тем, которые касаются секса. Мне всегда не терпится сорвать с мужчины белье и приступить к делу. Понимаете? Без канители. — Она залилась долгим и громким смехом. — И все-таки я думаю, что правила работают. Я определенно заполучу себе мужа, если буду следовать им.

— Возможно. Но надолго ли? — спросил Шон.

— Навсегда. Потому, что мужчины скорее выбирают тебя, а не способ, которым ты их добиваешься. Срабатывает великолепно.

— Скажи это принцессе Диане, — сказала Блондинка.

— Я бы с удовольствием, но она умерла. Я проплакала несколько часов подряд, когда она погибла.

— А потом напрочь про нее забыла, — усмехнулась Блондинка.

Все четверю замолчали, по-видимому, задумавшись о принцессе Диане. Лиз, однако, продолжала строить глазки Усачу. Блондинка снимала кожицу с маленьких картофелинок Шон нервно отбивал дробь по столу.

Тем временем Анна поняла, что не в состоянии ничего проглотить. Она передвигала по тарелке с места на место кусочки курятины в сливочном соусе, обдумывая способ улизнуть. В то же время ей хотелось проследить за тем, что еще скажет Лиз.

— Ну, вряд ли Диана была когда-либо счастлива со своим мужем, — заявила Блондинка, отпивая апельсиновый сок. «Интересно, он натуральный?» — подумала она про себя. — Как только принц Чарльз понял, что он влюбился в женщину, которой нравится танцевать на дискотеках и…

— Очевидно, блондинкам это дается особенно тяжело. — Лиз понюхала сок Блондинки. — Да-да, натуральный.

— К чему бы это?.. — Блондинка недоуменно вскинула брови, ухмыляясь Шону.

— Все считают их тупыми, разве не так?

— Я думаю, что это зависит от того, что они говорят. Я хочу сказать — разве с австралийцами не то же самое? Между прочим, некоторые люди даже не пытаются сломать свои стереотипы.

Блондинка встала из-за стола, собираясь уходить, ее глаза сузились до крохотных щелочек.

— Интересно, натуральные ли у них волосы, — продолжала Лиз.

— И как вы думаете? — спросила Блондинка, допивая последние капли своего апельсинового сока («Боже, он действительно из концентрата»). — Что они продаются в пакетах?

— Да, — сказала Лиз в спину уходящей Блондинке.

Широкая улыбка удовлетворения растеклась по лицу Лиз. Анна насторожилась и, обернувшись, увидела, что Усач направляется от своего столика к их столику. Его тело было таким же косматым, как и его усы. Его волосатая грудь просвечивала через тонкую рубашку в бледную полоску.

Он шел прямиком к их столику, словно герой какого-нибудь полицейского сериала семидесятых годов, и с таким важным видом, как будто направлялся к своей большой американской машине. За столиком позади него остались четверо его худых и низкорослых друзей. Анна наблюдала за тем, как он приближается, и чувствовала, как от стыда у нее к горлу подступила тошнота. Счастливое лицо подруги причиняло ей муку.

— Прошу прощения, что помешал, — сказал Усач и вцепился руками в стол, словно в поисках опоры, — но не могли я вас видеть где-то раньше?

— Могли, — ответила Лиз, доедая десерт. — Вы когда-нибудь были в клубе «Афина»?

— Точно! Я знал, что где-то видел вас.

— Правда, классный клуб?

— Отличный, — ответил Усач с улыбкой. — В последний раз я поклялся себе, что если снова увижу вас, то обязательно попрошу у вас номер телефона, и вот…

— Ну, я бы дала вам свой телефон, но правила не позволяют. Вот что, почему бы вам не дать мне свой телефон? — Она достала большую черную книгу, на которой кричаще-безвкусными золотыми буквами было написано «Маленькая черная книжка».

— Что ж, полагаю, что у меня нет выбора, — игриво сказал он, поглядывая назад на своих хилых товарищей. Он взял у Лиз ее ручку, открыл книгу и написал свое имя — Маркус, а также свой номер телефона.

Лиз расстегнула рубашку у самого горла.

— Милое имя… Маркус. Почему бы вам не присесть?

— Вы можете сесть на мое место, — сказал Шон, поднимаясь. — Мне пора идти.

— Или на мое, — сказала Анна. — Лиз, извини, но мне пора возвращаться на работу.

— Лиз, мы покидаем тебя.

Последовало привычное мелодичное громыхание стульев, пока Шон и Анна вставали, а Маркус садился, при этом его усы нервно подергивались от предвкушения.

— Приятно было с тобой познакомиться, Шончик. Если у тебя когда-нибудь снова возникнут проблемы с Блондиночкой, просто позвони мне, — сказала Лиз.

— Вы серьезно? — удивился Маркус.

— А почему нет? — улыбнулась она. — Кто сможет меня остановить?

Анна и Шон направились к выходу.

— Итак, оставим твою подругу, — улыбнулся Шон, — и дадим ей возможность с удовольствием нарушить все свои правила.

— Ну, она вообще-то не то чтобы подруга… Теперь, когда она отделалась от Лиз, Анна вздохнула с облегчением. Но в то же время она чувствовала себя так, будто на ее одежде осталось пятно. Или у нее на носу была ресничка. Что-то было явно не так, но она не могла понять, что именно.

Возле лифта Шон сказал:

— Правда, она ужасная?

«Вот что не так!» — сообразила Анна и мрачно ответила:

— Ужасная. Но у нее полно проблем, и мне кажется, что я ей нужна. А что я могу с этим поделать? Попросить ее, чтобы она оставила меня в покое?

Шон рассмеялся, нажал кнопку лифта и сказал:

— Я имел в виду мою бывшую подружку, а не твою. Хотя что касается Лиз, то я тебя понимаю. Иногда так трудно от кого-то отделаться, верно? Но если ты чувствуешь себя некомфортно рядом с какой-то женщиной, то тогда зачем вообще с ней быть? Просто скажи ей, что в твоей жизни ей не место. Будь с ней откровенной.

— Но это же будет ужасно!

— Но если ты ей не скажешь, то она будет еще больше страдать. А главное, при этом ты тоже будешь страдать — и еще сильнее. В любом случае, а что еще остается делать? Слова — это наше единственное оружие, когда мы хотим общаться.

— Наверно, что так оно есть.

— Я не знаю, почему людям так сложно прекратить дружбу, хотя любая дружба имеет свое развитие, как и любые другие отношения. Все, что нужно сделать, — это вскрыть нарыв.

— Она не такая уж и плохая. Я хочу сказать, что я не пытаюсь избавиться от нее. Знаешь, она ведь чудачка. Как говорит Мирна, чудаки делают нашу жизнь ярче. Да и что вообще означает «нормальный»? Лиз может быть такой щедрой. Честно говоря, она не настолько плохая.

— Ну, а моя бывшая подруга именно настолько. Как бы я хотел от нее избавиться! Да где же этот чертов лифт?

— Я хочу сказать, что она не такая, как Джастин.

— Кто такая Джастин? — Он покосился на Анну, его руки были глубоко спрятаны в карманы.

— Подруга. Бывшая.

И Анна рассказала ему про Джастин и про то, как часто ее подводила. Она, наверное, нехорошо поступала?

Вовсе нет, ответил Шон. Через нашу жизнь проходят разные люди. И совсем немногие появляются на заре нашей жизни и остаются с нами до конца. И это не меняет того факта, что когда-то Джастин была хорошей, очень хорошей подругой. Просто они обе — и Анна и Джастин — теперь изменились.

Естественно, Анну мучают угрызения совести. Но ничто не остается неизменным. Если ему будет позволено привести аналогию в духе Пэмми Ловенталь, то Анна сейчас заставляет свои мозги проделать хорошенькую пробежку. А кто любит физические нагрузки? Кроме того, знает ли Анна, что большая часть калорий сжигается как раз после физических упражнений? Та работа, которую она сейчас выполняет, а именно: пытается избавиться от Джастин — это и есть самая трудная часть дела.

— Отличная работа, — сказал Шон, толкая ее локтем в бок.

— Ты так думаешь?

— Да. Хотя на самом деле тебе следует проделывать все это вместе со своим психологом.

— Но у меня нет психолога.

— В самом деле? — Шон повернулся к Анне и посмотрел на нее так, словно она только что сказала: «Но я не чищу зубы».

— Тебе обязательно нужен психолог, — сказал он, когда пришел лифт. («Тебе обязательно нужно каждый день чистить зубы».) — Я дам тебе телефон Эйлин Вайзфельд. А пока за свои услуги я буду брать с тебя по три фунта шестьдесят пенсов, — пошутил он.

«Я готова заплатить намного больше», — подумала про себя Анна и улыбнулась.

— Боюсь, нам не по пути — я еду наверх, — сказал Шон, держа двери лифта открытыми.

— Ничего страшного. Я дождусь следующего, — сказала она, и двери лифта закрылись за Шоном.

— Ой, ты меня напугала! — сказала она Пэмми, которая подошла к ней сзади.

— Неужели, Анна? Я что, серьезно, тебя напугала? — сказала она так, как будто Анна убила ее мать и еще не успела толком извиниться. — Но давай-ка присядем.

Пэмми уселась на один из общественных стульев, выставленных в коридоре. Узкая юбка задралась на ее толстых ляжках, и теперь из-под нее торчала подкладка. Анна села рядом с ней и уставилась на непослушно взъерошенные волосы Пэмми.

— Сейчас мы далеко от офиса и можем здесь спокойно обо всем поговорить, — сказала она, нисколько не понижая голоса, даже когда люди проходили мимо или стояли рядом в ожидании лифта. Должно быть, все они слышали, что Пэмми говорила Анне. Она походила на Джойс Гренфел[28], опекающую двухлетнего хулигана в песочнице.

— Я очень извиняюсь за тот телефонный звонок от Сильвии. Обещаю, что такое больше не повторится.

— Проблема не в Сильвии, ведь так? Проблема в нас с тобой. И мы вынуждены работать вместе в одной команде: ты, я, Шон, Майк, Лина, внештатные сотрудники и Тоди. Ты должна вписаться в наш коллектив. Я к тому, что наша передача во многом зависит от работы всей команды, и ты тоже должна рождать какие-то идеи. Если мы хотим и дальше выходить в самое выгодное эфирное время, то Майку потребуется наша помощь.

— Я прошу прощения. Я знаю, что мне следует предлагать какие-то идеи.

— Это в том случае, если ты хочешь добиться на этой передаче каких-то успехов.

— Я хочу. Конечно, я хочу.

— Ну, тогда ты должна добросовестно выполнять свою работу, — сказала Пэмми, продолжая улыбаться все той же улыбкой. Улыбка не сходила с ее лица. — Я желаю видеть улучшения в твоей работе. Понимаешь?

В ответ Анна кивнула головой.

— Поэтому, давай-ка ты подготовишь несколько идей уже к следующему совещанию в понедельник. Договорились? — сказала Пэмми и похлопала себя по ляжкам.

— Да. Хорошо, — сказала Анна, сознавая, что ей пора уходить.

— Да, Анни, вот еще что, — сказала Пэмми. «Неужто она назвала меня Анни?» — подумала про себя Анна.

— Я слушаю, — сказала она, оборачиваясь. «Если она действительно назвала меня так, то сейчас наступит переломный момент».

— Анни, когда работаешь в команде, не следует выпячивать собственное «я». Ты со мной согласна?

— Согласна, — вынуждена была признать Анна. — Не следует.

Глава восьмая

«Я веселый человек», — подумала она. Сейчас был вечер пятницы, и Анна сидела на ступеньках театра «Армада» на Пиккадилли и ждала Ру, которая, как обычно, опаздывала на встречу с ней. У них были билеты на спектакль про бедность в Ирландии на рубеже веков — «Четыре беднячки». Ру должна была написать рецензию на этот спектакль для журнала «Мз».

«А что я-то здесь делаю? — спрашивала себя Анна. — В общем и целом?»

«Я счастливый человек», — несчастно подумала про себя Анна, чувствуя под собой холод ступенек через истрепавшуюся заплатку на своем комбинезоне. Она только что закончила читать главу «Самооценка» из «Одного месяца до счастья» Вильгельма Гроэ. Гроэ написал целый список пояснительных фраз и утверждений для своих читателей, чтобы они изо дня в день повторяли их, словно молитву: «Я себя люблю», «У меня полно энергии для личной жизни» и т. п.

«Это всего лишь простой способ поднять себе настроение, и к нему не следует относиться слишком серьезно. Однако, несмотря на это, он имеет такое же действие, что и Прозак, с той лишь разницей, что у него нет никаких неприятных побочных эффектов. Выражайте себя позитивно. Позволяйте себе думать о дерзких вещах. Думайте о себе лучше».

«Я предвкушаю встречу с…» — уныло подумала Анна. Она выдавила из себя улыбку — к ней подошла Ру.

— Извини за опоздание, — сказала Ру. Но в этот раз у Ру была уважительная причина: она была в больнице. И это правда. Она так плохо себя чувствовала. Физически. И это не была утренняя тошнота из-за беременности. Нет, это было намного хуже. Даже вид ресторанного меню, выставленного в окне… Даже самый легкий намек на телепередачу о приготовлении пищи с нескончаемыми потоками блюд, залитых свежеприготовленными соусами… Самое смутное воспоминание о рецепте с цельными креветками или с зеленой брюссельской капустой… Любой пустяк мог вызвать у Ру рвоту, так, что ее живот прыгал вверх до самого горла. Нет, когда она была беременна Оскаром и Дэйзи, то у нее такого не было. И вообще это нетипично для беременности.

У Ру оказался «гиперемезис беременных».

— Боже, звучит очень серьезно. Что это? — спросила Анна, когда Ру уселась рядом с ней на ступеньку.

— Это сильнейший, изнурительный «утренний» токсикоз, который длится весь день и всю ночь. Это самый худший вариант прохождения беременности, который только может быть. О боже, ты ела чеснок! — Она отвернулась от Анны.

— Два дня назад, — сказала Анна, думая, как это похоже на Ру. У нее не может быть простой, обыкновенной беременности — она обязательно страдает каким-то экзотическим «гиперемезисом».

Она никогда и ничего не делала наполовину. Возможно, Ру уже и забыла муки своей последней беременности, но в то время страдала как раз не она. А вот Анна помнила каждую мельчайшую деталь.

Агонию первого трехмесячного срока. Волнения второго срока. Тревоги третьего. Вдруг у Ру отошли воды. Жуткое зрелище. Ру при этом страдала сильнее, чем женщина в какой-нибудь стране «третьего мира», рожающая в поле. О, да, Анна помнила абсолютно все.

Впоследствии Ру описала все в разговоре по телефону: роды в течение четырех дней, которые по количеству пролитого пота могли бы поспорить с самим Гулагом. И все эти четыре дня боль ни на капельку не отпускала ее.

— А они могут тебе что-нибудь прописать от этой — как ты там ее назвала? — спросила Анна.

— Гиперемезис беременных. Вообще-то нет. Это может навредить ребенку.

— Верно, — сказала Анна, восхищаясь самоотверженностью Ру. Если бы Анна забеременела, она тут же заказала бы себе эпидуральное обезболивающее. Ведь Анна представляла себе, что такое роды. Лет пять назад она присутствовала на одних.

Ру, уже на сороковой неделе беременности Дэйзи, была в квартире у Анны. Она успокаивала Анну, которая чахла по Брайану.

Вдруг Ру вскрикнула и согнулась пополам от боли. Она вызвала неотложку, а Анна в это время паниковала и пыталась вспомнить все сцены родов в домашних условиях, которые она видела в сериалах про больницы, главным образом в сериале «Скорая помощь». «Только не забывай дышать», — сказала она. Или это сказал врач скорой помощи?

К тому моменту, как они приехали в больницу, Анна уже была доведена до отчаяния, особенно учитывая то, что ей пришлось прождать целых сорок минут, прежде чем на нее обратили внимание. Наконец пришла взбудораженная акушерка. Она обследовала Ру, спросила у Анны, является ли она партнером при родах, и затем снова оставила их ждать на целый час. Анна представляла себе самое худшее, пока не вернулась акушерка.

— Что вы здесь до сих пор делаете? Пойдемте. Слезайте с этой кровати.

— Вообще-то я рожаю, — сказала Ру так самоуверенно, насколько ей позволял ее вид: рубашка, похожая на простыню, наводящая на людей ужас в больницах и парикмахерских.

Анна схватила свою куртку, собираясь идти. Она не только испытывала благоговейный трепет перед накрахмаленной униформой акушерки, но и хотела покончить с воспоминаниями о Брайане, который только что порвал с ней.

— Вы просто оставили меня сидеть здесь одну на целый час. Никто мне ничего не сказал! — возмутилась Ру.

— Может, вы и правы, но вы не будете рожать. Во всяком случае, не сегодня, — сказала акушерка, глядя на Ру так, как будто хотела сказать ей: «Ты ведь из среднего класса и лечишься у частного семейного врача, верно? Поэтому я не должна тебя выслушивать». Женщине удалось высказать все это без слов, одними глазами.

— Тогда почему же у меня была такая боль? — Ру огляделась по сторонам, как будто искала кого-нибудь из начальства: старшую медсестру или доктора. — Я уверена, что у меня начались роды.

— Это были схватки. Ложные роды.

«Ты прикидывалась», — говорили глаза женщины.

— Что такое ложные роды? — спросила Анна, надеясь сдержать гнев Ру и радуясь, что Уоррен в это время находился в командировке в Гонконге и что это оказалась ложная тревога. Анна достаточно хорошо помнила пункт первой помощи. Кроме того, она знала, что все живые существа, которые известны в природе, могут представлять собой ужасное зрелище во время родов. Хуже того, у присутствующего при родах может возникнуть отвращение к сексу.

— Ложные роды похожи на репетицию перед настоящим представлением. А теперь одевайтесь — нам нужна эта койка, — сказала женщина и протянула Ру ее комбинезон для беременных. «Ну, если это была репетиция, — подумала Анна, — то тогда я жду не дождусь, когда же начнется настоящее представление».

Вот такая была Ру. Ру, которая все доводила до крайности, включая чувство меры. В прошлом году она где-то вычитала, что для того, чтобы избежать сердечных болезней, человек должен проявлять умеренность во всем. После этого на протяжении почти целого месяца Ру была настоящим образцом умеренности и пила лишь половину своей ежедневной нормы вина, а романы читала дозами не более четырех страниц в день.

Но таким образом ей пришлось бы до конца дней оставаться обыкновенной и посредственной. А этого она не могла пережить. Всю свою жизнь Ру стремилась быть лучше всех.

Она отказалась от места в Кембридже только потому, что хотела возглавлять самую главную британскую студенческую радиостанцию — «Радио Apидейлского сообщества». В Политехе она была председателем практически всех обществ и возглавляла любое мероприятие — от вечеринок с караоке до антивоенных маршей.

— Пойдем на спектакль? — предложила Ру, вставая.

«Надо же, мое мнение принимается в расчет», — отметила про себя Анна.

Все достижения Анны никогда не превышали среднестатистический уровень, тогда как Ру добивалась совершенства во всем, даже подругой она была выдающейся. Она помогла Анне устроиться на работу, она познакомила ее с несколькими мужчинами. Сейчас она хотела, чтобы Анна вышла замуж. Вышла замуж и обзавелась семьей. Стоило Анне случайно столкнуться тележками с каким-нибудь мужчиной в супермаркете, и Ру готова была тут же выдать ее за него замуж. Если бы нужно было найти способ оплодотворить Анну, то Ру справилась бы и с этой задачей. И выполнила бы ее безупречно.

— Как дела у Тома? — спросила Ру, у нее все еще был больной вид.

— Откуда мне знать?

— А я думала, что после вечеринки у моей кузины вы начали встречаться.

Казалось, она разочарована. Во всех перипетиях личной жизни Анны Ру всегда переживала за нее больше, чем сама Анна, хотя в отношениях Анны Ру волновало только одно — их длительность. Для нее жизнь Анны была бесконечной мыльной оперой, и она с неослабным интересом следила за развитием сюжета.

— Мы встречались только раз — в среду, — ответила Анна, словно пытаясь доказать Ру, что она не вымышленный персонаж, существующий лишь для того, чтобы развлекать Ру по вечерам.

— Просто дай ему время. Могу поспорить, что он к тебе прикипит.

— Вряд ли. И в любом случае, я еще кое с кем познакомилась.

— Правда? — подозрительно спросила Ру.

— Его зовут Шон.

Они вошли в фойе театра, и Анна набросала портрет Шона. Они показали контролеру свои билеты, и Анна описала свои обеды с Шоном. Они купили себе попить, и Анна злобно прошлась насчет Блондинки.

Ру купила программку, а Анна открыла свой козырь — показала распечатанные компьютерные сообщения от Шона. «О да, солнышко…» Но Ру отнеслась к Шону с недоверием. «Не такая уж ты и зеленая…» Тем более что его бывшая подруга еще не сошла со сцены. Кроме того, внешне Шон, может быть, и симпатичный… Пусть он и гордится своим умом. Но вот Том…

— Что Том?

— Том был настоящий.

Анна села на свое место, раздраженная красными вельветовыми подлокотниками кресел, которые обостряли ее экзему. «По-твоему, я придумала Шона, да?» Ей следовало бы знать, что Ру обязательно найдет какой-нибудь недостаток. Ру, которой нравилось устраивать и направлять все романы Анны, подсказывать ей, как себя вести. Во всех комедийно-мелодраматических приключениях Анны Ру отводила себе маленькую эпизодическую роль в стиле Хичкока[29].

— Том же был под рукой, — добавила Ру.

«Это правда», — подумала Анна. Преимущество Тома заключалось в том, что она могла его целовать, когда хотела, даже не убеждаясь, находит ли он ее привлекательной или нет. Все, что от нее требовалось, это набрать номер его телефона, и он уже тут как тут, словно доставленная пицца.

Том был удобным, как банковские услуги по телефону или нарезанные и расфасованные овощи. Не было ничего удивительного в том, что Ру считала его подходящим парнем. Ру располагала всеми современными удобствами, начиная с посудомоечной машины и заканчивая мужем. Ру повезло: она могла заниматься сексом, когда хотела. И даже тогда, когда не хотела. Правда, сексом ей приходилось заниматься с Уорреном. В то время как у Анны была огромная двуспальная кровать, но наполовину пустая.

Ру повезло, так как в ее жизни была стабильность. Анне же надоели все эти заигрывания и флирт с мужчиной, прежде чем лечь с ним в постель. Постоянное сбривание лишних волос. Анну удивляло количество волос на своем теле — их было намного больше, чем требовалось. А мытье головы? А обязательное воздержание от секса, пока отношения не достигнут определенной стадии? А то, что после секса приходится заниматься уборкой, так как мужчина вдруг в романтическом порыве решил принести ей завтрак в постель?

Прожить всю жизнь с Уорреном ради секса в любое время? Ради детей Уоррена? Превратить всю жизнь в компромисс, отдавая большую половину постели развалившемуся на ней Уоррену? И все равно, выйди она замуж за кого-нибудь вроде Уоррена, Анна была бы совершенно счастлива. Она игралась бы со свадебными подарками — с бытовой техникой для кухни, наборами посеребренной посуды.

Но потом в одно прекрасное утро она проснулась бы и обнаружила рядом с собой мужа вроде Уоррена, растолстевшего, с усыпанной веснушками грудью. И она возненавидела бы его. Его депозитные счета ТЕССА и его страховку на случай смерти по фиксированному проценту. И то, как он перетягивает на себя большую часть одеяла.

И она с ненавистью посмотрела бы на своего компромиссного мужа и на свое столовое серебро. И пожалела бы, что она так разменялась; лучше бы она бросила мужа, похожего на Уоррена, и сама накопила денег на красивый фарфоровый сервиз.

В отличие от толстого веснушчатого мужа, все электробытовые приборы могут прослужить целую вечность. Кроме того, если бы вдруг кухонный комбайн и сломался, то его можно было бы быстро заменить, при этом твои потребительские права не пострадали бы. В то время как попытка присмотреть себе второго мужа имела бы гораздо меньше шансов на успех.

— В любом случае, ты же еще не встречаешься с Шоном, ведь так? — осторожно спросила Ру. — А вот с Томом ты встречалась…

— Что ты имеешь в виду: встречалась? Разве я больше с ним не встречаюсь? — улыбнулась Анна.

— А разве ты хочешь? — спросила Ру. — Я к тому, что Том оставил тебе сообщение на автоответчике, разве не так? Насчет субботнего вечера. А ты ему даже не позвонила.

— Он позвонил мне на следующий же день после нашего свидания, — уточнила Анна, как будто Ру не уловила этой детали раньше.

— Ну, можешь больше не беспокоиться об этом, — беспечно сказала Ру. — Я сомневаюсь, что он опять позвонит. Сейчас он думает, что ты потеряла к нему всякий интерес. Между прочим, — говорю тебе по секрету — он вроде бы встречается в субботу с моей кузиной.

Анны заинтересовалась:

— О чем ты… С какой стати? Разве между ними что-то есть?

— Ну, на данный момент она всего лишь помогает ему в подготовке лабораторных опытов. Но между ними вспыхнула маленькая искорка взаимного интереса, — весело рассмеялась Ру. — Если ты простишь мне этот каламбур.

— Неужели? — сказала Анна, размышляя об этом ужасном мире, где даже у Тома могла возникнуть случайная связь.

— Вообще-то я думаю, что они и сегодня вечером тоже встречаются. К ним приехали инспекторы, и, скорее всего, они захотят это отметить.

— Как это «сегодня»?.. — прошептала Анна, в то время как на сцене поднялся занавес.

Свет погас, и спектакль начался, бесцеремонно прерывая их разговор. Анна старалась смотреть на происходящее на сцене действие, но на сцене было так много персонажей, что она скоро потеряла сюжетную нить. Голова была забита посторонними мыслями. И больше всего ее мучил вопрос: как мог Том изменить ей с лаборанткой?

Хотя эта лаборантка была молода и красива.

«Том, который буквально пару дней назад поцеловал меня!» — думала Анна. Она была вне себя. Разве поцелуи и ласки Тома не означали его готовности посвятить себя браку и детям? Внезапно Анна почувствовала себя старой девой, причем не было смысла отрицать, что она принадлежит к категории «отчаявшихся». А через пару лет она превратится в «склонную к самоубийству».

Она услышала, как Ру возле нее мучается рвотными позывами.

— С тобой все в порядке?

— Да.

При всем своем отчаянии Анна нисколько не завидовала беременной Ру. Анна видела, как изменилась фигура подруги. Как это тело исполосовали зеленые варикозные вены. Когда-то плоский живот раздулся, коричневая линия, словно татуировка, рассекла его от пупка до линии бикини, и на нем появились розовые растяжки, похожие на карпу железнодорожных путей ограниченного пользования.

На последнем месяце беременности тело Ру станет совсем как груша. Ее бедра невероятно раздадутся вширь, так что сбоку на бедро можно будет сажать младенца. Нет, Анна не завидовала беременностям Ру, хотя ей хотелось, чтобы ее тело служило не только для привлечения мужчин, что у него было какое-нибудь иное предназначение.

Но тело Анны жило по своим собственным законам — оно как будто отчаянно желало испытать на себе материнство. Анна пробовала жить в соответствии с еженедельным календарем журнала «Мз», сообщавшим международные телефонные коды и температуру в Калифорнии. Но ее организм жил по своему собственному ежемесячному календарю и имел обыкновение начинать менструальный цикл, сопровождающийся выбросом гормонов и вспышками раздражения, как раз тогда, когда предстояла какая-нибудь важная встреча или мероприятие.

Бороться с этим было бессмысленно. Конечно, женщины могли зачать и в более старшем возрасте или забеременеть за счет искусственного оплодотворения, и все же Анне шел уже тридцать второй год и она быстро приближалась к зрелости. «Бог мой, — подумала она, в то время как зрители заливались громким смехом, — скоро мне будет сорок А там и пятьдесят и — здравствуй, климакс».

И все равно она не хотела бы иметь детей Ру. Или, по правде говоря, даже своих собственных. И если в будущем этого было не избежать, то она мечтала, чтобы все это побыстрее закончилось. В особенности сами роды. Роды — это единственное слово в английском языке, у которого нет эвфемизма. «Должно быть, это больно, раз даже Ру жалуется», — думала она.

Болевой порогу Анны был намного ниже, чем у Ру. И особого стремления к материнству она не испытывала. Анна не была из тех, кто любит заглядывать в детские коляски или восхищаться дизайнерским талантом в рисунках какого-нибудь малыша. Она любила Оскара и Дэйзи. Но иногда Оскар напоминал ей капризную игрушку, в которой садится батарейка. Дэйзи порой бывала такой милашкой, особенно когда ее наряжали девушкой — участницей военного парада. Но вместе с тем она могла быть очень жестокой и уничтожать Анну одним своим взглядом, в котором читалось: «Мало того что у тебя такая паршивая работа, на которую не согласился бы мало-мальски амбициозный подросток, — так у тебя даже мужика нету». Оскар же подчас так сильно раздражал Анну, что ей очень хотелось вынуть из него батарейки.

Покидая семейство Гастингсов, Анна всякий раз с облегчением закрывала за собой дверь, ведущую в коридор, заполненный игрушечными машинками всех расцветок. Детская книжка «Рози и Джим» уже навязла у нее в зубах. Ей надоело слушать пререкания Дэйзи и Ру.

Когда бы Анна ни захотела поговорить со своей подругой, им вечно мешали Дэйзи или Оскар. То дай им поесть, то поговори с ними, то просто посмотри на них. Ру слушала Анну вполуха, пока та изливала ей душу, рассказывая об Альфонсо, Дэнни, Роджере или Брайане. Ничего не поделаешь — Ру была влюблена. Похоже, что это была любовь без взаимности, так как Оскар с Дэйзи никогда и ничего не давали ей взамен. Ру смотрела на своих чад так, как будто стоит ей на одно мгновение отвести от них взгляд, и они тут же упадут замертво.

Иногда Анна завидовала Дэйзи, потому что Ру часами могла лепить вместе с дочкой фигурки из пластилина. Если бы только Ру перестала сходить с ума по Оскару и уделяла чуть больше внимания ей, Анне!

Ру разговаривала с Анной о материнстве. Но Анна все равно не понимала, какой такой властью обладают Дэйзи и Оскар над своей матерью. Ру призналась, что любит своих детей всепоглощающей, противоречивой порабощающей любовью. Но Анна не понимала, как эта любовь может перевесить все остальное.

Дети — как комнатные цветы, говорила Ру. Каждый день их надо поливать и ласково с ними разговаривать, наблюдая за тем, как они растут. Все зависело только от надежды и кислорода.

Анна не любила комнатные цветы, да и садовые тоже. Три дня она терпеливо наблюдала за тем, как цветы, поставленные в вазу, медленно умирают. После них оставался тошнотворный запах увядания и ваза, которая стояла еще несколько дней в ожидании помывки, вся испачканная изнутри склизкими зелеными стеблями. Что касается цветочных ароматов, то Анна предпочитала запах роз, выпущенный из освежителя воздуха. Все ее комнатные растения погибали — она просто забывала их поливать.

Наконец наступил антракт. Занавес опустился, и Ру заняла очередь в туалет. Анна отправилась в бар за питьем. Вернувшись, Ру пригубила свой апельсиновый сок — и ей тут же пришлось снова бежать в туалет.

Анна осталась сторожить огромную сумку Ру, набитую подгузниками, бутылочками и детскими нагрудниками. Даже когда Ру была без детей, она все равно таскала с собой аксессуары материнства. Она нервничала, если у нее не было с собой пары подгузников.

Ру всегда кормила своих детей искусственным питанием. В своей колонке в журнале «Мз» она написала, что кормление грудью вышло из моды.

«Одно дело, когда груди женщин походили на бутыли или на вымя. Но в наши дни груди женщин не приспособлены для кормления. И хотя кормление грудью — это очень чувственно…»

Но Анна знала правду. Груди Ру были лишь украшением. Она не хотела, чтобы они отвисли бутылями, и готова была пережить смущение, когда доставала на людях бутылочки со смесью и женщины то и дело бросали на нее шокированные взгляды. Ведь министерство здравоохранения предупреждало на пакетах с искусственным питанием: «Исследования показали, что кормление грудью полезнее для детей…» Ради своих грудей Ру готова была стерпеть все это.

— Хоп-ля, — сказала Ру, вернувшись из туалета и забирая у Анны свою сумку. Содержимое сумки высыпалось на пол.

— Хоп-ля, — рассмеялась Анна, когда Ру, наклонившись, собирала свои вещи. Анна знала, что Ру теперь приходится следить за цензурностью своих выражений — особенно после того, как им домой позвонила воспитательница Дэйзи и сообщила о том, что девочка постоянно употребляет слово «дерьмо».

— Несколько раз я даже слышала от нее кое-что похуже, — уверяла шокированная воспитательница. Если мисс Гастингс хочет, чтобы ее дочь приняли в подготовительную группу, то ей следует подчистить собственный словарь. С этого момента и начались все эти «хоп-ля», «боже мой!» и «мамочка такая глупенькая!».

— Подожди, вот будут у тебя самой дети… — сказала Ру так, как будто это был лишь вопрос времени. Она плюхнулась рядом с Анной.

— Больше всего меня пугает беременность. У тебя по-настоящему больной вид!

— Знаешь, что меня возмущает больше всего? — пылко проговорила Ру и выдержала паузу. — В смысле — как женщину.

«Неравенство полов на рынке труда? — попробовала догадаться Анна. — Слишком маленькое пособие во время декретного отпуска?»

— То, как меняется фигура, призналась Ру и посмотрела так, словно готова была начать кампанию против изменения фигуры во время беременности. — Никакой спорт не помогает. Ты только посмотри на это вымя, — сказала она и выставила вперед свои груди, которые выросли до размера двух футбольных мячей. — Огромные, да? Почти как в порнографии.

— Не беспокойся, — улыбнулась Анна, — я не думаю, что за тобой начнут бегать продюсеры «Бэйвотч»[30]. Пока еще тебе это не грозит.

— Ты говоришь так, как будто мечта всей моей жизни — походить на Ясми Блит[31], — улыбнулась Ру, содрогаясь от вида бокала белого вина в руках Анны. — А на самом деле я хочу походить на Вайнону Райдер[32].

Анна улыбнулась. Она знала, что Ру сказала это только для того, чтобы напомнить ей о своем едва уловимом и уже исчезающем сходстве с Вайноной Райдер.

— Так что ты думаешь о спектакле?

— Неплохо. А что ты думаешь?

— Да, неплохо. На самом деле даже очень хорошо. Обычно мне не нравятся трагедии. Ой, мой мочевой пузырь! Мне опять надо в туалет.

Не так-то просто было туда попасть, учитывая длину очереди. Ру заняла очередь в самом конце, а Анна стала изучать программку. Пролистывая вступительную статью программки и рекламу индийских ресторанов, Анна думала о Томе и о том, как он целует кузину Ру.

Она дошла до биографий актерского состава. Первой была подробная биография единственного в составе мужчины, за которого надеялись выйти замуж все четыре женщины. Анна рассмотрела его фотографию и решила, что Том намного привлекательнее.

Прозвенел звонок, оповещающий, что до начала второго действия осталось две минуты.

«В возрасте восьми лет Эрика Дейл сыграла роль Пеппер в бродвейской постановке “Энни”…», — прочла Анна и внимательно рассмотрела фотографию Эрики, стараясь обнаружить следы пластической операции. Вот если бы она сама набралась мужества и сделала пластическую операцию, то сейчас могла бы выглядеть, как, например, Эрика, или Вайнона Райдер, или кто-нибудь еще.

Она пропустила статью про Джорджину Эллис, героиня которой олицетворяла в пьесе некрасивую женщину, и перешла к статье о Рэйчел Симеон.

«Рэйчел Симеон снималась в таких телевизионных программах и сериалах, как “Угадай мелодию”, “Пригороды и их обитатели” и “Счет”. Она участвовала в бродвейских театральных постановках “Оливер?” и “Энни возьми свой пистолет”. В 1984 году Рэйчел была удостоена премии “Черный колос” за игру в пьесе “Затаенные обиды”».

Вот бы и у нее, у Анны, было такое же резюме! Она всегда подозревала, что у нее есть талант, но она не знала какой именно. Каждые четыре года ее беспокоила мысль о том, что она могла бы стать спортсменкой и участвовать в Олимпийских играх, если бы только у родителей хватило терпения и средств на профессиональные тренировки!

Но они никогда не развивали в Анне никаких дарований. Барбара даже запретила ей играть главную роль в школьном спектакле. Разве ее учили с самого раннего возраста кататься на коньках? Кто знает, может быть, сейчас Анна могла бы кататься на коньках, как Торвилл и Дин[33]. Или стать одной из лучших женщин — игроков в гольф. Ведь она всегда хорошо играла в мини-гольф.

Прозвенел последний звонок — до начала представления осталась одна минута. «Дамы и господа, займите, пожалуйста, свои места…» Анна принялась за следующее резюме в программке:

«Рената Сорента играла в…

Рената Сорента…

Рената…

Рената…»

Вернувшаяся Ру изумилась:

— Что случилось? Почему у тебя такое ошарашенное лицо?

Занавес поднялся, и на сцене появились четыре женщины, одной из которых была Рената Сорента. Вполне возможно, что это была другая Рената Сорента. В конце концов, это было характерное актерское имя, хотя и выдуманное. Настоящее имя Ренаты Сорента было Ребекка Смит. Но нет, не было никаких сомнений. Это была она. Женщина, которая испортила ей жизнь. Может быть, Анна до сих пор играла бы в театре. Если бы не эта женщина — Рената.

Она не слышала это имя вот уже девять лет, со времени постановки «Видения о Петре-пахаре» в 1989 году. Всем понравилась, как Анна интерпретировала роль Зависти. Даже Роджер Браун, который играл главную мужскую роль, во время репетиции назвал ее игру смелой. Он предложил Анне поехать с ним на гастроли с одним новым спектаклем, который поставил его друг. Правда, ей придется играть обнаженной по пояс, но он не видит в этом никакой проблемы. Возможно, Анну даже примут в актерский профсоюз. Она отказалась. Ей неловко было раздеваться даже в общей женской раздевалке, не говоря уже об обнажении на публике, перед незнакомыми людьми.

После репетиций Роджер забрасывал ее предложениями о том, как им лучше всего оттенить талант друг друга. Анна догадывалась, что нравится ему. Ей было двадцать два года, и она была неглупой. Она уже много раз сталкивалась с мужчинами такого типа, и ей уже наскучил вид чрезмерно накачанных бицепсов. Ее не могли взволновать его острые скулы теперь, когда она уже не была девственницей. Весь его облик был воплощением «настоящего мужчины» из телевизионной рекламы. Насколько низко она упадет в своих глазах, если влюбится в этого самца? Это пристало бы пятнадцатилетней девчонке, коллекционирующей постеры. Но Анне шел уже двадцать третий год, и ей требовалось нечто большее, чем просто длинные ноги и развевающиеся каштановые волосы.

Она знала многих мужчин, похожих на Роджера Брауна, такие встречались в каждом составе и в каждом городе. Всегда находился мужчина вроде Роджера Брауна, круживший вокруг нее и смотревший долго, пристально. «Послушай, нам надо обсудить твою роль, — сказал он. — Приходи ко мне домой». «Мы должны научиться чувствовать друг друга», — сказал Роджер, стоя у своей кровати. Анна продержалась недолго: сначала она попала в его объятия, затем, поддавшись магии его слов, оказалась в его постели.

Их отношения продлились до премьеры.

— Анна, ты была просто великолепна, — сказала тогда Ру.

— Да, очень хороша, — подтвердила Мирна.

— Дорогая, все было замечательно. Эту пьесу написал один из твоих друзей? — спросила мама.

— Хорошее занятие для свободного времяпровождения. Но как продвигаются поиски работы? Может быть, Ру могла бы тебе как-то помочь в этом? — сказал отец.

— А тебе обязательно надо было играть именно эту роль? Я хочу сказать — Зависть! — удивилась мама.

— Лучше бы ты поступила на какие-нибудь курсы профессиональной подготовки. Получи приличную профессию и… — сказал отец.

— Я хочу сказать, ты же независтливая. Я всегда полагала, что ты счастлива тем, что имеешь, — сказала мама.

Рената Сорента тогда написала: «Как вообще кому-то могла прийти в голову идея поставить “Видение о Петре-пахаре”? Еще несколько столетий назад эта пьеса нагоняла на людей зевоту; а современная постановка — это просто скучный ремейк Я вообще могла бы уснуть во время представления, если бы не до смешного плохая игра актеров. Особенно невыносимой была Анна Поттер в роли Зависти… Кем бы ни был человек, надоумивший ее попробовать себя на сцене, он обошелся с ней очень жестоко или просто над нею подшутил. Она произносит свои реплики, как девушка в “Макдоналдс”».

Для Анны мнение Ренаты Сорента было важнее, чем мнение родителей, Ру или Мирны, потому что статью Ренаты напечатали в газете «Сцена». И эту рецензию прочитали все, чье мнение было важным для Анны.

— Вот сучка! — покачала головой Ру. — Не переживай. Если я где-нибудь встречусь с ней, то вылью ей на голову бутылку вина.

— Не переводи на нее вино, — посоветовала Мирна.

— Ну, ты же знаешь мою теорию, — сказал отец. — На самом деле играть может любой. Я имею в виду, что мы все постоянно играем какую-то роль, верно? Я играю свою роль в офисе. Я играю роль дома. В поезде. Конечно, каждый из нас хотел бы стать звездой Голливуда…

Мама, рассеянно перелистывая книжку, сказала:

— Дорогая, не переживай. Я не думаю, что кто-то читает эти газеты. Они просто рассматривают в них фотографии. Я знаю, потому что я сама так делаю. Отец сказал:

— Мы все хотим быть Робертом Редфордом[34]. Но мы все должны взять себя в руки и в конечном итоге устроиться на нормальную работу. С восьмичасовым рабочим днем, как у всех нормальных людей.

Роджер Браун махнул рукой:

— А, эта Рената… Или следует называть ее Ребеккой? Ты же не собираешься обращать внимание на эту истеричку? Я учился с ней в драматической школе, и она никак не хочет оставить меня в покое. Анна, на твоем месте я бы не переживал. Проблема не в тебе. Она написала весь этот бред, чтобы отомстить мне.

И все равно Анна сердилась. Как она могла объяснить всем, что, когда Рената писала этот вздор, ею двигали совсем иные мотивы?

Пьеса сошла со сцены всего лишь через две недели. Ее отношения с Роджером продлились и того меньше. «Те же не думаешь, что между нами было нечто большее, чем… О, черт! Нет, мы просто вместе весело проводили время». Имя Ренаты Сорента прочно засело у Анны в голове. Она засыпала с мыслью о ней. Она фантазировала, как подожжет дом Ренаты. Она представляла себя на сцене во время церемонии вручения ей «Оскара». «Боюсь, — сказала бы она, — что сегодня я не буду благодарить ужасную Ренату Сорента».

После этого газетчики начали бы преследовать Ренату. В газете «Миррор» напечатали бы номер специальной телефонной линии: «Для тех, кто знает местонахождение ужасной Ренаты». Ее разыскали бы и заставили публично признаться в том, что она намеренно пыталась разрушить карьеру восходящей звезды, британской обладательницы премии «Оскар» — Анны Поттер.

Анна мечтала встретиться с Ренатой лицом к лицу. Она мечтала о том, как повыдергает у нее все волосы, один волосок за другим. И Рената Сорента умрет в муках. Но сначала она публично признает, что Анна — хорошая актриса. И что она написала весь этот вздор только потому, что завидовала Анне, ее уму, симпатичной внешности и ее затянувшимся отношениям с Роджером.

Или Анна могла бы засыпать редактора газеты «Сцена» письмами. «Известно ли вам, — написала бы она, — что так называемые рецензии несостоявшейся актрисы мисс Сорента есть не что иное, как месть? Между прочим, она спит с вашей женой».

В конце концов, «Сцене» пришлось бы распрощаться с Ренатой. Не в состоянии оплачивать свои счета, Рената превратилась бы в бездомную, голодную, одетую в грязное одеяло побирушку на улицах Лондона. Однажды Анна прошла бы мимо нее и ни за что бы не купила у нее «Биг Ишьюз»[35].

Газета с той рецензией уже давным-давно пожелтела от старости, а Анна все еще вспоминала жестокие слова Ренаты: «Особенно невыносимой была Анна Поттер в роли Зависти». Она знала эту рецензию наизусть, каждое ее злобное слово. «Она произносит свои реплики, как девушка в “Макдоналдс”».

Анна стала вглядываться в четырех женщин, играющих в спектакле. До случая с Ренатой у нее никогда не возникало желания убить человека. И вот представился удобный случай. По крайней мере, причинить ей боль.

Она покосилась на Ру, которая выглядела действительно неважно. Поверит ли Ру в то, что Анна сможет написать такую рецензию? Спектакль «Четыре беднячки» испорчен игрой одной женщины — Ренаты Сорента. Ру всегда подталкивала Анну к карьере журналистки. «Когда я писала эту рецензию, то дала себе обещание не открывать название спектакля. Но мне кажется, это название вполне уместно, по крайней мере, в отношении бедняжки Ренаты Сорента. На сцене Уэст-Энда никак не ожидаешь увидеть такую плохую игру. В конце концов, билеты в Уэст-Энде недешевы…» Нужно лишь убедить Ру в том, как важен для нее этот шанс. «Кем бы ни был человек, надоумивший ее попробовать себя на сцене, он обошелся с ней очень жестоко или просто над нею подшутил». В конце концов, Ру слишком больна, чтобы сама рецензировать эту пьесу. «Она произносит свои реплики, как девушка в “Макдоналдс”». Кроме того, Ру могла бы потом и отредактировать рецензию Анны. Она держала бы все под своим контролем. Как и всегда.

Анна представила, как Рената читает эту рецензию. И как она пытается смотреть в глаза своим коллегам по актерскому составу, которые говорят: «Так неожиданно… будто внезапное нападение». Рената бросила бы театр, как когда-то Анна. «Я чувствую себя так, как будто на меня напали», — говорила она.

— Я сделала это ненарочно, — сказала со сцены беднячка Рената. — Я очень сожалею.

«Ты еще у меня пожалеешь», — подумала Анна, и ее сердце забилось сильнее.

— Вот мы и дома, — сказала Ру, открывая входную дверь, и, увидев мужа, удивилась: — Почему ты еще не спишь? Уже поздно.

— Дэйзи отказывалась ложиться спать, пока ты не вернешься, — сказал Уоррен, выйдя им навстречу в передничке. — Пришлось дать ей этот «Киндер сюрприз».

— Вот мамочка и вернулась, — сказала Анна, наклоняясь к Дэйзи. — Она просто хотела немножко покутить.

— Несмотря на то, что ее мутило при одном виде спиртного, — тяжело вздыхая, сказала Ру, удаляясь в туалет. Лицо у нее было зеленоватым.

— Ты такая инфантильная, — с отвращением сказала Дэйзи.

Анна посмотрела на Дэйзи:

— Где ты научилась этому слову? Такая умненькая девочка!

Но Дэйзи ничего не ответила: она знала, что это лишь очередная попытка завоевать ее расположение.

— Мамочка, я была на острове Содор…

— Где находится этот остров?

— Там, где живет Томас Танковый Мотор. Я была снизу, а сбежавшие машины шли на меня, — ответила Дэйзи, указывая на обеденный стол.

— Примерно так? — спросила Анна, залезая под стол, в самый центр мира фантазий Дэйзи, и выглядывая сквозь бахрому скатерти — лучшая в мире крестная мать.

— Да, — с сомнением произнесла Дэйзи.

— Дэйзи, иди сюда! Быстро, на нас наступают сбежавшие машины! — выкрикнула Анна, почувствовав себя ребенком, хотя в этом она винила алкоголь.

— Нет, это же папа, — сердито сказала Дэйзи, в то время как в комнату вошел Уоррен.

— Что за… — Он запнулся и засмеялся. — Что ты делаешь под столом?

— Я на острове. Это наш остров, правда?

Она посмотрела на Дэйзи, ища в ней поддержку. Но Анне уже следовало усвоить, что любовь ребенка нельзя купить таким образом. Детям надо дарить подарки.

— Нет, — безучастно ответила Дэйзи. — Это стол.

В комнату вошла Ру. Она села на диван, и Дэйзи забралась ей на колени. Анна выползла на четвереньках из-под стола, не сводя взгляда с Дэйзи, которая, снова войдя в роль ребенка, приняла позу эмбриона.

— Ну, как они себя вели? — спросила Ру у мужа.

— Ну, во-первых: я трижды сменил подгузники Оскару, один из которых был темно-коричневого цвета и заполненный изюмом. Во-вторых: я накормил Оскара его смесью и дал ему один из этих натуральных безглютеновых сухариков. Правильно?

— Конечно, — довольно сказала Ру.

— В третьих, — я уложил его в кроватку, а он стал орать, ну, пришлось его снова достать из кроватки. Вообще-то, мне пришлось ему дать шоколад. Это был единственный способ успокоить его. Шоколад и эту штуку с парацетамолом — кал-пол. В-четвертых: я спел колыбельную Дэйзи, пока шли новости. В-пятых: Оскар проснулся и заплакал. В-шестых…

— Подожди секундочку, почему он плакал?

— Разве я знаю? Может быть, у него как раз случился экзистенциальный кризис, и он осознал, что жизнь пуста и бессмысленна. Что в жизни нет радости и что все мы умрем, и, как правило, при страшных обстоятельствах.

— А может быть, он просто переел шоколада?

— Все может быть. Кто его знает? В любом случае, в-шестых, я…

Таков был обычный ритуал Уоррена. Когда бы он ни оставался «Один Дома» с детьми, он всегда перечислял по пунктам все, что сделал для своих детей. Тот Уоррен, который был хозяином своей империи в Сити, исчезал. Уоррен, который расхаживал с важным видом. Уоррен, который отдавал распоряжения другим людям. Уоррен, который никогда не ездил по крайней левой полосе из страха, что кто-то может его обогнать.

На его месте появлялся маленький мальчик, но с большими запросами. Его веснушки становились более отчетливыми, и Уоррен становился похож на Просто Вильяма[36]. На выпячивающего губы, гордого, пьяного Просто Вильяма.

Конечно, сейчас Уоррен был под мухой. И он был пьян в апреле, когда Анна случайно с ним встретилась.

Ру тогда вручила Анне ключи от своего дома, чтобы та смогла открыть дверь.

Анна обнаружила Уоррена лежащим на полу в пьяном виде. Он признался, что, возможно, ему и тридцать один год, но на самом деле он чувствует себя на шестнадцать и сходит с ума от женских грудей. Он часто себе представляет, как выглядели бы женщины — его коллеги, если бы они снимались в порнографических фильмах.

— Я серьезно говорю, — сказал он заплетающимся языком.

Чиновники строительного кооперативного товарищества заставили его почувствовать себя мошенником. Маленьким мальчишкой, утонувшим в мужском костюме. Секс уже не тот для Уоррена, с тех самых пор как он стал заниматься им регулярно. Да, он водит большую взрослую машину. Но почему женщины в деловых костюмах такие пугающие? За исключением маленькой Анны.

И все мужчины, которых знает Уоррен, сейчас похожи на него — приклеены к своим женам и меняют мокрые подгузники. Или они превратились в женщин, которые обсуждают свою карьеру и маточные сокращения. Что случилось со всеми теми женщинами из рекламы стирального порошка? Осталась только милая Анна. Не хочет ли она с ним переспать?

Уоррен все еще перечислял все то, что он сделал за сегодняшний вечер для своих детей. Ру должна была быть благодарна ему за пункты 1, 2,3… Анна обернулась и посмотрела на книжные полки Ру. Они снова начали скупать все подряд о воспитании детей.

Она с завистью взглянула на сосновый стол и на коврик из искусственного меха и подумала, что когда-нибудь тоже сможет купить себе мебель.

Анна унаследовала всю свою мебель от родителей. Развалюха стол, который родители еще десять лет назад собирались выбросить. А потом Анна нашла его у них в гараже. И ковер с пятнами всех форм и оттенков, вызывший у Анны множество воспоминаний о детстве.

Когда Уоррен попросил Анну переспать с ним, она извинилась и ушла. Переспать с Уорреном — это было бы ужасно. Потом ни он, ни она больше не вспоминали этот случай. Для Анны он был неким мужским воплощением Ру. Но в последнее время случались такие моменты, когда Анна ловила на себе его взгляд. Это был бы ужасный поступок! При соответствующих обстоятельствах Уоррен даже не был несимпатичным. О чем она думает? Анна думала о том, какой Уоррен во время секса. Она думала, что сможет составить Ру конкуренцию в постели. Это разрушило бы жизнь Ру. Если бы она пришла домой и застала их вдвоем. Она бы никогда не простила Анну. Пусть Ру хотя бы раз в жизни растеряется.

— Это все? — спросила Ру учительским тоном. Она спрятала за диванную подушку пустую бутылку из-под виски, допитую Уорреном.

— Подожди-ка. Еще не все. В-тридцатых: я помыл окна. Они были грязными.

— Ну, спасибо тебе за все, — сказала она устало, поглаживая волосы спящей Дэйзи.

— Пожалуйста, — сказал Уоррен.

Он откинулся назад, сцепив руки за головой, уставший от жалости к самому себе. «И от виски», — подумала про себя Анна.

— Я не знаю, почему ты говоришь, что так трудно смотреть одной за двумя детьми. Они настоящие помощники.

— Ну, я рада, что это так. Я бы не хотела, чтобы они думали, что ничего не вкладывают в наше хозяйство, в финансовом плане.

— Я не говорил, что они большие помощники в финансовом плане. Это вряд ли. В любом случае, как прошел спектакль? Какова будет рецензия в журнале «Мз»?

У Анны екнуло сердце.

— Вообще-то я не буду писать рецензию, — с гордостью заявила Ру, поглядывая на Анну, которая, казалось, съежилась до размера Оскара или Дэйзи.

— Почему? — удивился Уоррен.

— Анна напишет.

— А это почему?

— А почему бы и нет? У Анны хороший слог. В любом случае, мне нужно передохнуть. Я совсем расклеилась.

— Я думаю, у тебя будет девочка, — сказала Анна с той же наигранной уверенностью, с какой она рассуждала о гороскопах. — Потому что с Оскаром у тебя не было никаких проблем, а вот с Дэйзи ты чувствовала себя так же плохо.

— Это и в самом деле будет девочка. Из-за своей болезни мне уже пришлось сделать снимок.

— Боже, они могут определить пол уже на этом сроке беременности?

— Врачи видели клитор.

— Невероятно! Как они смогли разглядеть клитор на девятой неделе? — сказал Уоррен. — Я до сих пор не могу найти его у Ру, а я искал целых тринадцать лет!

— Спасибо, Уоррен. Боже, как мне дурно! Такое ощущение, что плод вообще запрещает мне что-либо есть…

— Я удивлен, что у него есть право голоса.

Ру посмотрела на Уоррена, у которого слегка заплетался язык.

— Чего ты добиваешься? — спросила она.

— Это была шутка, — робко сказал Уоррен и покосился на Анну.

— Только я не вижу, чтобы кто-то смеялся. И на Анну твоя шутка тоже не произвела впечатления.

Анна чувствовала себя так, словно она снова была ребенком, а ее пятилетнего друга отчитывала его мать. Она посмотрела на спящую Дэйзи, и ей захотелось оказаться дома в своей постели. Гостиная комната Ру нагоняла на нее усталость. Этот ковер, заваленный игрушками, походил на поле боя.

— Это была всего-навсего шутка. У тебя совсем отсутствует чувство юмора.

— Просто я поражаюсь тому, что Оскар и Дэйзи до сих пор живы, учитывая то, что ты сегодня вытворял над ними. Они выжили только благодаря чуду, а не твоим действиям. Дать Оскару шоколад! Черт тебя побери, ему же всего одиннадцать месяцев! И сдаться сразу, как только он начал плакать.

— Я не сразу дал ему…

— Конечно, две секунды спустя.

— А как ты думаешь? Ты думаешь, что у меня ангельское терпение?

Удивительно, но Дэйзи не просыпалась.

— Тебе чертовски повезло, что у тебя есть я. Там, на улице полно женщин, которые просто мечтают, чтобы я сделал им ребенка, — сказал Уоррен и при этом взглянул на Анну. — Женщин, у которых в трусиках становится мокро при одной только мысли, что я могу с ними переспать.

— Да, страдающих недержанием, — пошутила Ру.

Анна извинилась за свой смех.

Уоррен посмотрела на Анну так, как будто его одурачили не только эти две женщины, но и вся женская половина человечества. Он как будто не знал до этого момента, что Анна встанет на сторону его жены, а не на его сторону. Он как будто не догадывался, что в случае развода Анна автоматически захочет, чтобы его дети остались с его женой.

— Шперемезис беременных. Во всем виноваты гормоны, — усмехнулся он, как будто только что нашел ключ к разгадке тайны женской природы. Но затем он вздохнул так, словно ему было лень открывать что бы то ни было этим ключом.

«Нет, — подумала про себя Анна, — Ру и Уоррен никогда не разведутся. Ру и Уоррен всегда будут вместе». Если только между Уорреном и Анной ничего не произойдет. В 2043 году домашние роботы все еще будут пытаться разлучить Ру и Уоррена, живущих в своем старом доме. Они будут продолжать свою войну, сидя в своих обтянутых гобеленом креслах. Разумеется, между Анной и Уорреном так ничего и не произойдет. Гастингсы всегда будут вместе, потому что они росли по соседству многие годы, да и свадебные кольца по прошествии времени уже приняли форму их пальцев.

— Если бы кто-нибудь на улице ни с того ни с сего врезал мне, то он сказал бы, что моя реакция вызвана гормонами, — сказала Ру.

— Я иду спать, — сказал Уоррен, вставая и слегка пошатываясь.

— Я к тому, что не мог бы ты проявить ко мне капельку сострадания? Боже милостивый, через что только женщинам не приходится проходить? Беременность, роды… А через какую боль проходят мужчины? Что тебе пришлось вытерпеть, а, Уоррен?

— Всего лишь зачатие, чтоб его…

Анна снова извинилась за свой смех, когда Уоррен вышел, громко хлопнув дверью, а Ру принялась худеть. И почему только она согласилась оставить детей с ним? Почему Уоррен дал Оскару шоколад? А почему, если на то пошло, она сама не дает ему шоколад? Зачем она пичкает Дэйзи кашей? Ведь дети, которых правильно воспитывают, должны сиять, как зрелые апельсинчики.

— Зачем я хлопочу? Они все равно не сияют.

— Это не так, — успокаивала ее Анна. — Когда-нибудь это все скажется. У плохой матери дети превращаются в наркоманов. Или в политиков, как мой отец.

Она извинилась за то, что шутит над такими серьезными вещами.

В любом случае пока что у Ру ничего не получалось. Она лишь надеялась, что когда-нибудь все образуется. Иногда ей казалось, что она слишком хорошая мать. Они так близки с сыном. Однажды она увидела, как Оскар играет с куклой Барби, и ужаснулась про себя: «О боже!» В этом виновата она. Вся эта суматоха вокруг его эдипова комплекса. Может быть, она слишком сильно его любит?

Ру была виновата во всем. Она уделяла мало времени Дэйзи. На прошлой неделе она наорала на дочку за то, что та посадила Оскара в холодильник. Дэйзи пригрозила ей, что позвонит в «Телефон экстренной помощи детям». Может ли Анна поверить в это? Пятилетний ребенок! Когда Ру была в ее возрасте, она не осмелилась бы и рта раскрыть. Во всяком случае, пока она не стала подростком.

Ру проводила слишком много времени на работе. И даже когда она была дома, Оскар наверняка ощущал эту пуповинную связь между ней и телефоном. Ру не заботило то, насколько хорошую подготовку прошла их няня в Швеции. То, как эта женщина относилась к Оскару. Она относилась к нему так, словно он был собакой, которая постоянно приносит домой грязь. Ада, няня из Стокгольма, была точно исчадием ада.

Ада не верила в работающих матерей. На прошлой неделе Ру нашла ее дневник Няня по своей глупости оставила его на виду. Разумеется, Ру прочитала его. Правда, ей пришлось просидеть целый день со шведско-английским словарем в отчаянных попытках перевести написанное.

Но ей так и не удалось найти доказательств того, что Ада была самим дьяволом. Поэтому пока у Ру не было причины, чтобы уволить ее.

Ада следила за тем, чтобы дети были чистыми и невредимыми, черт ее возьми. В отличие от Уоррена, который просто предъявлял права на все лучшие качества их детей. Капризность Дэйзи унаследовала от мамочки. А то, что она экстраверт? Ну, естественно, это досталось ей от Уоррена. Тот факт, что Оскар начал ходить так рано, Уоррен приписывал генам Гастингсов. Ну-ну.

А на самом-то деле во всем заслуга Ру. Оскар начал рано ходить благодаря этим чертовым занятиям по координации движений. Она записала его на эти занятия. Уоррен сказал, что они ни к чему. Может ли Анна представить?

И в довершение ко всему Ру беременна. Уоррен вел себя сейчас так, как будто раз уж Ру забеременела, то пусть рожает. Да, она согласна с тем, что плод наполовину принадлежит и ему тоже. Нет, теперь Уоррен вполне счастлив мыслью, что у них появится третий ребенок. Еще одна причина для того, чтобы жить дальше. Чтобы, когда сам он умрет, его род продолжился. Чтобы имя Гастингсов жило в веках. Хотя интересно, что скажет Уоррен, когда она скажет ему про машину? Что им, наконец-то, придется обменять ее на один из этих загородных домов? Ох, Ру так устала. Не могла бы Анна пойти на свидание с Томом? Тогда у Ру было бы одной проблемой меньше.

В тот вечер, сразу же, как пришла домой, Анна позвонила Тому.

— Так чем ты там занимаешься? — спросила она.

«Ходил на свидание со своей лаборанткой?»

— Обычный пятничный вечер, сижу дома.

— Да? А как он обычно проходит?

«Сидит дома вместе с лаборанткой?»

— Ну, знаешь, пиво, друзья…

— Хорошо, — рассмеялась она. — Извини, что звоню так поздно. Я просто только что вернулась из театра.

«Я культурная женщина, не то что некоторые лаборантки».

— А, — сказал он без особого интереса.

— Я писала рецензию на спектакль для журнала «Мз».

«Я еще и преуспевающая женщина, не то что некоторые лаборантки».

— Понятно. Ну, пока ты гуляла и очаровывала всех, я сидел дома наедине с двумя порциями бифштекса…

— Ого… Так ты еще и готовишь?

«Или и в этом тебе помогает лаборантка?»

— Нет, это не я готовил…

— А я люблю готовить.

«Где-то у меня валялась дорогущая кулинарная книга».

— Правда?

— Тебе надо зайти. Я должна тебе один ужин, помнишь?

«Куплю орегана[37] и тому подобное».

— Ну, я вообще-то звонил. Вчера вечером. Забыл, что у тебя встреча с Джастин. Я хотел узнать, не хочешь ли ты завтра сходить куда-нибудь вместе. В субботу.

— Ну, почему бы тогда тебе не прийти ко мне домой? А я приготовлю ужин. Около восьми? — настаивала она.

— Ладно, договорились.

— У тебя есть ручка?

— Да, под рукой.

— Ну, тогда записывай: 113 «Б», Финчли-роуд.

— Финчли-роуд?

— Да, но в том конце, где Свисс-Коттедж.

— Прекрасно.

Глава девятая

Мать Анны, со своими седыми, сухими волосами, всегда выглядела старой. На школьных родительских вечерах Анне всегда было стыдно за мать, которая, словно маленькая старушка, в туфлях с ортопедическими стельками, одиноко стояла в стороне. Другие молодые матери поддерживали друг с другом отношения и по очереди забирали детей из школы. Барбара же каждый день стояла одна у школьных ворот, чтобы самой забрать Анну из школы.

— Куда я дела эту коробку? У меня же были специи… Ах, вот они, — сказала она, осматривая оклеенные обоями кухонные шкафы в поисках контейнера с приправами и специями.

Другие матери были полны энергии, у Барбары же вечно был измученный вид. Во время показательных школьных выступлений по гимнастике, когда другие матери восхищались своими дочерьми, Барбара нашептывала Илейн:

— Я уверена, что это вредно для тела. Все эти странные выгибания… Лучше бы уж Анна сидела дома перед телевизором.

Илейн и Барбара, соседки, дружили уже многие годы, втихомолку сплетничая друг о друге.

— Ну-ка посмотрим, что у нас тут есть для званого ужина. — Барбара вытащила ржавую жестяную коробку, наполненную баночками со всевозможными специями, и стала их перебирать. — Смеси пряностей, перец, молотый чеснок, ванильная эссенция…

— Это не званый ужин. Просто один парень зайдет на чашку чая, — сказала Анна, взяв в руки одно из фарфоровых яиц, которые Барбара коллекционировала и хранила в большой вазе на кухонном столе. — Хотя в любом случае мне придется готовить и для Мирны, если она дома, — сказала она и впервые почувствовала раздражение оттого, что мать обращается с ней как с подростком.

Раньше Анна никогда не возражала против того, чтобы Барбара обращалась с ней как с маленькой. Напротив, она даже находила успокоение и поддержку в уютной, знакомой обстановке родительского дома. Каждый раз она будто снова превращалась в девочку-подростка и начинала разговаривать как капризный ребенок.

Но хочет ли она этого и сейчас? Хочет ли она оставаться ребенком всю жизнь?

— Так ты все еще живешь вместе с Мирной? — спросила Барбара, с опаской поглядывая на фарфоровые яйца, будто Анна в любой момент могла их разбить.

— Ну конечно! — Почему каждый раз, когда она разговаривает с матерью, у нее появляется этот раздраженный тон. — Если бы я переехала, то сообщила бы тебе.

Барбара взяла вазу с яйцами и убрала ее от греха подальше.

Она никак не хотела смириться с тем, что ее дочь оставила родной дом.

— Беда с вами, с молодыми… — приговаривала она, с беспокойством глядя на Анну. Приходя к Анне в гости, Барбара не могла не заметить, что в ее спальне полный развал и квартире срочно требуется генеральная уборка. Несколько лет назад она уже спрашивала у дочери, почему та так редко бывает «дома».

— Это уже не мой дом. Я уехала от тебя много лет назад, — отвечала Анна в замешательстве.

— Ах, ну да, чтобы поступить в свой Политехнический.

— Что ты хочешь этим сказать? Что я хотела освободиться от тебя? Что поступление в Политех было лишь предлогом, а на самом делена самом деле поступление Анны в Политех и вправду было лишь предлогом, и Барбара догадывалась, что дочери просто хотелось уехать от нее подальше. А иначе, зачем было ехать в такую даль — в Арндейл? Ни одна из девушек, которых знала Барбара, не уезжала от своего родительского дома так далеко. Джастин, например, уехала и поступила в колледж в Лондоне.

Если уж начистоту, то Барбара вообще не видела необходимости в дальнейшем образовании. Образование — это не для девушек. Да, да, спасибо, она уж вдоволь наслушалась про «феминизм» от Анны. Если «феминизм» не противоречил собственным взглядам Барбары, то она была за него, если же ее взгляды расходились с феминистскими воззрениями дочери — она просто давала ей пощечину. Анна могла бы неплохо зарабатывать, устроившись секретаршей в какой-нибудь приличный офис.

Конечно, Барбара все понимала. Когда-то у нее тоже были мечты. Когда-то давным-давно она мечтала стать стюардессой или няней в детском саду. О, да. Но в отличие от Анны, Барбара знала, когда сказать себе: «Стоп! Хватит мечтать. Довольно душевных переживаний». И она устроилась на работу.

Без сомнения, все было бы иначе, будь ее дочь замужем. А так Анна развлекалась в своей лондонской квартирке и наведывалась к родителям, по словам Барбары, только когда была голодна.

Каждый раз, когда Анна возвращалась домой, ее мать прерывала свои дела, чем бы она ни занималась, чтобы на скорую руку приготовить что-нибудь вкусненькое: «ангельское удовольствие», или меренги с начинкой из взбитых сливок, или глазированный торт.

Она прекращала любые свои дела в саду и возвращалась в дом. Барбара любила копаться в саду и проводила там немало времени, вооружившись большой ржавой вилкой. Однако, несмотря на все ее усилия и старания, сад все равно казался запущенным. Ей постоянно приходилось подрезать то одно, то другое.

— Мирна очень умна, правда? — спросила Барбара так, как будто ум был каким-то пороком. Анна заметила грязь под ее ногтями.

— Правда. Боже, что же мне сегодня приготовить? Мирна же вегетарианка.

— Ну, это не проблема. Приготовь курицу, — уверенно сказала Барбара.

— Она же не ест мясо.

— Ну, это уж слишком.

У Барбары были весьма определенные взгляды. Ее познания были невелики, но она точно знала, что думает по тому или иному поводу. Например, она терпимо относилась к гомосексуализму в умеренной форме. Недавно она прочитала, что нынче вся молодежь становится гомосексуальной, и это напугало ее не меньше, чем наркотики и Артур Скаргилл[38].

— Ну, хорошо, — сказала она, осматриваясь по сторонам. — Нам нужна кулинарная книга.

В ее времена все ели мясо. Тогда не беспокоились по таким пустякам. Сейчас же все помешались на «здоровье». Можно подумать, что мир от этого как-то изменится. Тьфу! Люди повсюду изнуряют себя тренажерами. Барбару пугал вид одетых в купальники женщин ее возраста, которые занимаются аэробикой или кикбоксингом.

— Я не понимаю, какой смысл в вегетарианских сосисках, — недоумевала Барбара.

Она больше не могла доверять своему лечащему врачу, так как читала слишком много историй про хирургов-мошенников. Сейчас каждый занимается сексом или принимает виагру. Почему бы Анне попросту не выйти замуж? Или не удовлетвориться такой же карьерой, как у Барбары, — какой-нибудь скромной должностью в местной библиотеке? Почему в супермаркете продают тридцать два наименования йогурта? Сама она всегда предпочитала самый обыкновенный, без всяких добавок. Даже телевизор смотреть стало неинтересно: куда подевались все эстрадные концерты?

Разговоры о «технической революции» очень беспокоили Барбару. Если бы только все оставалось таким, как раньше, когда Анна еще заплетала косички, а убийц не выпускали на свободу, чтобы они снова убивали. Она винила во всем правительство. И детское телевидение.

— Я так рада, что ты сама начала готовить, — сказала она, принеся из комнаты большую подшивку с рецептами. Она села и начала пролистывать одну вырезку за другой, пока не остановилась на четвертой, на которой засох когда-то растаявший шоколад. — Как он сюда попал?.. Я всегда думала, что тебя вполне устраивает холодная еда прямо из консервной банки.

Барбара воображала себе самое худшее о своей дочери. Анна врала о своей жизни в Лондоне, но Барбара точно знала, что дочь ест когда попало. А в глубине души ей смутно мерещились еще более страшные вещи, о которых она боялась даже подумать… Естественно, у Барбары вызывали опасение такие грязные места, как унитазы. Она даже не была уверена, имеется ли мягкий стульчак на унитазе ее дочери. Ей было достаточно уже того, что она собственными глазами видела плиту Анны, покрытую слоем грязи.

— Мне пора идти, — сказала Анна. — Мне еще надо приготовить ужин и прибраться в квартире. Надо успеть пропылесосить до прихода Тома.

— Том… — задумчиво повторила Барбара, как бы смакуя его имя, словно новый для нее вкус. — Я и не знала, что ты умеешь пылесосить, — снисходительно рассмеялась она, как будто Анна только что рассказала ей о своем необычном хобби.

Анна знала, о чем сейчас думает ее мать: «Спасибо тебе, Господи, за то, что моя дочь не похожа на большинство современных женщин, которые приглашают в свой дом мужчин, чтобы заняться с ними сексом». Анна уже слышала это не раз.

Мать перевернула еще одну страничку своей кулинарной подшивки.

Барбара знала, что значит «современный», хотя и старалась оградить себя от всего, что связано с этим словом. В отличие от шестидесятых, сейчас слово «современный» означало заниматься сексом постоянно и со всеми подряд. Нередко за деньги. Или танцевать стриптиз.

Барбара была совсем не глупа — она достаточно насмотрелась по телевизору ток-шоу. Мам, я кое-что скрывала от тебя. Мам, я решила стать мужчиной. Мам, не учи меня жить. Она знала, что есть такие дочки, которые решают стать лесбиянками. Или дочки с пищевыми расстройствами.

Во времена Барбары для подобного рода «отклонений», конечно же, имелись специальные слова. Жадность. Плохое поведение. Сумасшествие. А сейчас все это называлось — «нейрогенная булимия», «гиперактивность», «шизофрения». Барбаре предстояло освоить этот новый для нее язык, а Дон мало чем мог ей в этом помочь. Да и виделись они теперь мало. Но Барбара не любила размышлять на эту тему. Поскольку они все-таки состояли в браке. Поскольку она — миссис Дон Поттер. У них не было необходимости делить одну постель. Разумеется, ее муж увлекался Интернетом и посылал Анне сообщения с разными советами касательно ее работы. Он всю жизнь жил только своей дочерью и только ради нее. Дон всегда должен был все предвидеть и опережать все события на один шаг. Как называла его Илейн: «политик во всем».

Ах да, еще и политика! Конечно, политика — это все равно, что проституция. Политики перестали быть серьезными людьми. В давние времена они, бывало, делали свои дела без лишней шумихи. Сейчас же премьер-министры либо улыбались, глядя с экранов телевизоров, либо говорили людям, чтобы они сами решали свои проблемы. Барбаре хотелось сказать правительству, что забота о людях — это их работа. Если бы она только осмелилась произнести это.

— Мама, женщины до сих пор продолжают пылесосить, — сообщила Анна, и Барбара была счастлива услышать такой ответ. Улыбаясь, она продолжала просматривать содержимое своей кулинарной папки.

А в это время Анна изучала лицо матери и думала о том, что Барбара живет во лжи, притворяясь, как будто ничего вокруг не изменилось с пятидесятых годов.

Анна втайне подыгрывала этой лжи, притворяясь, что у нее нет никаких современных проблем современной женщины, таких, как, например, карьера и секс. Она притворялась до сегодняшнего дня. Как правильно сказал Шон, она больше не могла ограждать свою мать от реальности Она не несла ответственности за этот мир и не могла больше жертвовать своей личностью в угоду отжившим представлениям Барбары. От этого страдали они обе.

— Знаешь, я мечтала об этом, — сказала Барбара, рассматривая картинку с миской ярких разноцветных овощей. — Ты и я. Мать и дочь. Сидим вот так, бок о бок. — Она произнесла выражение «мать и дочь» так, словно Анна могла уже позабыть о том, кем они приходятся друг другу. — И обмениваемся рецептами супов.

Анна редко видела свою мать такой оживленной. Но так дальше не могло продолжаться: они обе делали вид, что на дворе — семидесятые года, а мир вокруг них напоминает рекламу жидкости для мытья посуды.

Анне необходимо было выбрать правильный момент, чтобы сказать матери, что она чувствует на самом деле. Но почему это так тяжело было сделать? Вероятно, потому, что ее мать ненавидела разговоры о таких вещах, которые она называла «прозой жизни». По ее словам, все эти разговоры лишь смущали ее и затрагивали «неприличные темы».

Они не разговаривали по душам уже много лет. С тех самых пор, как Барбара задумала уйти от Дона. В тот самый день она излила всю душу. И, видимо, от ее души уже не осталось ничего. Ведь Барбаре понадобилось прожить в браке целых десять лет, чтобы зачать. Десять долгих лет (а теперь шепотом) секса с Доном.

Это произошло в 1980 году, когда Барбара собралась уходить от мужа. И если бы не Анна, то она бы ушла. Она уже собрала чемоданы, и они стояли наготове у двери. В тот день она отменила доставку молока.

В доме стояла тишина, и не было никаких звуков, обычно исходящих от Дона. Тринадцатилетняя Анна уговорила свою мать сесть. Она уговорила мать объяснить ей, что происходит. Анна даже выложила на тарелку несколько штучек печенья. Она разложила печенье «Бритиш Вэраити» веером на тарелке, пока ее мать все говорила и говорила.

Обливаясь слезами, которые капали у нее с подбородка, Барбара спокойно во всем исповедовалась. Она даже рассказала, почему Анна была единственным ребенком в семье после двенадцати лет супружеской жизни. Барбара и Дон на протяжении шести лет пытались завести ребенка и только после этого решились обратиться к врачу.

Во времена Барбары рождения ребенка было принято ждать. Однако все ее подруги уже начали рожать. Она выглядела более женственной, чем ее подруги. Барбара всегда следила за своей внешностью. И тем не менее все ее подруги уже были увешаны детьми самых разных возрастов, а у них с Доном все еще не было детей — ни одного.

У них ничего не получалось. Пока они все еще пользовались своими собственными силами.

Во времена Барбары начали производить машины, рассчитанные на многодетные семьи. Все стало выпускаться в больших фасовках для многодетных семей — чипсы, печенье. В то время не было волшебных таблеток. Или Барбара не знала о таких таблетках, так как ей никто и никогда их не прописывал. Ее врач посоветовал ей не сдаваться и продолжать попытки забеременеть, как бы намекая на то, что до сих пор она не прикладывала для этого достаточно усилий. Конечно, он осмотрел ее. Но только для того, чтобы убедиться, что у нее нет никакого серьезного заболевания.

— У вас идиопатическое бесплодие, — сказал он.

— Мы что, неправильно что-то делаем?

— Да нет же, — рассмеялся он. — Это означает то, что вы оба физически здоровы. Просто современной медицине пока неизвестно, почему вы до сих пор не забеременели. Открою вам маленький секрет, как зачать ребенка… — сказал он, наклоняясь к ней и трогая ее за коленку.

— Да-да, — сказала она в нетерпении.

— Нужно чаще заниматься сексом.

Она смутилась. В те дни только комик Бенни Хилл мог шутить про секс, а все остальные только тихонько посмеивались над его шутками. Никто не разговаривал на эту тему откровенно, сохраняя при этом серьезное выражение лица. На любую другую тему — пожалуйста, но только не про секс. В ее дни было не принято кричать о сексе во все услышанье.

Во времена Барбары женщины соревновались между собой. Анне этого не понять. Соревнование заключалось в том, кто больше нарожает детей. Ожесточенное соперничество. Сейчас все совершенно иначе — сейчас женщины рассказывают друг другу о своих месячных, иногда даже по центральным каналам телевидения.

В те времена если у вас не было, по крайней мере, двоих детей, на вас смотрели с подозрением. Дети были превыше всего. Дети, которые хныкали, капризничали, ябедничали, смеялись. Дети были повсюду: в супермаркете, в автобусе и в других местах, где и так было не протолкнуться. Тогда все было совсем не так, как сейчас. В те дни дети были частью общества, и, судя по всему, ни у кого не возникало проблем с их зачатием. За исключением Барбары. Она хотела только одного — родить ребенка. «Неужели это так много?» — нередко спрашивала она про себя.

В течение десяти долгих лет, не теряя надежды, Дон и Барбара продолжали усердно трудиться над зачатием. Во времена Барбары доктора не прописывали специальных таблеток В те моменты, когда Барбара была на грани срыва, она часто думала: а может быть, она — по ошибке природы — мужчина? Что касается Дона, то он уже смирился с мыслью, что им не суждено иметь детей. Хоть он и не был религиозным человеком, бездетность казалась ему своего рода карой за то, что в прошлой жизни он совершил что-то плохое. Что посеешь, то и пожнешь. «Ладно, Барбара, на нет и суда нет», — говорил он. Кроме этого, его утешала политика.

А Барбара к тому времени уже растеряла многих друзей, перессорившись со всеми. Да, уж эта «застенчивая малышка Барбара». Но всякому терпению приходит конец. И ее терпение лопнуло — внезапно и бурно.

Вместо того чтобы открывать двери перед беременными женщинами и пропускать их вперед, Барбара взяла себе за правило делать наоборот — с силой захлопывать дверь перед самым их носом. Будь у нее специальная булавка, она бродила бы по Лондону и протыкала бы живот каждой беременной женщине, попадавшейся ей на пути.

Когда Анна предложила ей печенье «Джэмми Доджер», она рассмеялась сквозь слезы.

— Я возьму одну, — сказала она, выбирая самую простую. Ей нравилось следить за своей фигурой.

Если бы только доктор оказался прав. Если бы только проблема заключалась лишь в количестве секса. Потому что сексом они занимались более чем достаточно. «Или, может, прекратить уже заниматься сексом?» — стала думать она.

На самом деле, Барбара никогда не получала удовольствия от секса, но ей каждый раз приходилось им заниматься — скрепя сердце. Подневольность этой процедуры вкупе с тем, что Барбара не любила двигаться, — все это, вероятно, препятствовало продвижению сперматозоидов к яйцеклетке. Дона это тоже особо не возбуждало. Спустя какое-то время даже он, мужчина, разочаровался в идее частого секса.

Иногда Барбара удивлялась: как вообще получилось, что у нее появилась Анна? Родилась Анна, и, конечно же, после этого все изменилось. Дон переехал из спальни в свободную комнату. На этом его миссия была окончена. Они отдалялись друг от друга все больше и больше, так как большую часть своего детства Анна спала вместе с матерью. Там она была в большей безопасности.

Барбара всегда боялась, что дочь в любой момент может заболеть и умереть. Анна была такой крошечной. Пять фунтов. Даже в ясельном возрасте она все еще оставалась очень худенькой с хрупкими тонкими косточками. Но для Барбары и Дона решение спать врозь оказалось неверным решением. Это плохо сказалось бы на любом браке. Дон, по крайней мере, мог сам удовлетворять свои потребности и заниматься политикой. Получив полную свободу, он быстренько и легко приспособился к своей новой роли. В то время как у Барбары кроме ее дочери ничего больше не было.

Анна наблюдала за тем, как ее мать продолжала перелистывать толстую кулинарную подшивку. Еще страница. И еще.

Анна всегда чувствовала, что это ее дочерний долг — сделать свою мать счастливой. Барбара так долго мечтала о ее рождении. Анна чувствовала, что просто обязана оправдать ожидания матери. Кроме того, в детстве она всегда спала на супружеском ложе своих родителей и поэтому нисколько не сомневалась в том, что именно она стала причиной разрыва между Барбарой и Доном.

В действительности, Барбара сама принесла мужа в жертву своему ребенку.

Но и теперь, когда ребенку шел уже тридцать второй год, Барбара так и не вернула себе мужа. Анна чувствовала, что во всем виновата она. Однако, как сказал Шон, разве это не эмоциональный шантаж? Дети рождаются не для того, чтобы скреплять разваливающиеся отношения своих родителей. Анна — не решение всех проблем Барбары. Если так будет продолжаться, то можно сойти с ума.

Глядя на свою мать, Анна думала о том, как много неправильного в их отношениях. Между ними, матерью и дочерью, лежит огромная пропасть непонимания. И это даже не проблема поколений. Пока Анна не разберется в своих отношениях с Барбарой, у нее всегда будут возникать проблемы со старшими женщинами, она вечно будет зависеть от них.

Анне необходимо начать разговаривать с Барбарой на равных. Как сказал Шон, они должны открыто обсуждать свои проблемы. Никто не придет и не избавит Анну от этих отношений. Если отношения матери и ребенка нездоровы и пущены на самотек, то по мере своего развития они могут нанести еще больший вред. Часто люди сохраняют отношения, надеясь на чудо, на то, что кто-то придет и спасет их. Но так не бывает, верно? Анна сама должна спасти их отношения.

— Мама, — сказала она, готовя себя к самому худшему. — Сядь, пожалуйста. Я не для того приехала домой, чтобы обсуждать с тобой рецепты.

— А для чего тогда? — спросила Барбара, включая радио.

— Мама, пожалуйста, выключи радио и присядь.

Барбаре вдруг показалось, что Анна переняла привычку ее мужа: тот тоже вечно пытался учить ее жить. Быть лучше других. Но зачем? Ей никогда не нужно было для счастья ничего, кроме хорошей книжки и плитки шоколада под рукой. Какой смысл вечно быть недовольным собой? Это лишь приводит к расстройству, пьянству и наркотикам.

Барбара выключила радио и села.

— Что случилось? Или это какая-то шутка?

— Нет. Я хочу поговорить о нас.

— Хорошо. А что произошло? — спросила ее мать так медленно, как будто Анна всегда была умственно отсталой.

— Ну, я хочу поговорить о наших с тобой отношениях. Я хочу их открыто обсудить, чтобы все стало понятно. Видишь ли, иногда ты меня подавляешь. Относишься ко мне как к ребенку.

— От-но-ше-ения, — протянула Барбара, как бы смакуя это слово во рту. — Это случайно не американцы ввели моду на это слово? Неужто уже и до нас добралось? Забавно, правда? Я помню, Анна, как ты когда-то начала называть жареную картошку «картофелем фри». Везде у тебя был картофель фри… Итак, — она похлопала Анну по руке, — как же это я тебя подавляю?

Барбара читала о преуспевающих людях в газетах. Все эти преуспевающие люди все равно рано или поздно разводились. Барбара была небогата, но на жизнь ей хватало. В прошлом году они даже смогли позволить себе шикарный обед в гостинице. Разве не так?

Ресторан «Гарден-Корт» был открыт круглый год для всех желающих, а не только для проживающих в гостинице. Родители повели Анну в этот ресторан на ее тридцатилетие. Обслуживание было превосходным. Даже Дон был вынужден признать это. Официанты называли их «мадам». Им предоставили столик с прекрасным видом, подальше от автострады.

— Не могу поверить, что вы не сестры, — сказал официант, подмигивая Барбаре и Анне. Барбара вся расцвела от этого комплимента. Если бы только Дон и Анна не испортили тогда весь вечер. Они громко разглагольствовали о политике, «окружающей среде» и «демократии». Так, как будто были частью всего этого! Для чего все это притворство? Почему Анна не могла быть такой, как Барбара? Например, мило обсуждать хороший сервис гостиницы. Неужели обязательно рассуждать о правительстве и о кампании против генетически модифицированных продуктов питания? (Кажется, так это называется?..) Барбара предпочитала не затрагивать такие серьезные вопросы и ни на что не жаловаться.

— Хорошо, забудь про то, что я употребила слово «отношения», — сказала Анна. — Но я все равно хочу поговорить с тобой о том, что между нами происходит. Просто мне бы хотелось, чтобы мы относились друг к другу внимательнее и с большим уважением.

— Не говори ерунды. Или это одна из твоих новых идей?

— Что ты имеешь в виду под «моими идеями»?

— Ну, например, твое убеждение в том, что тебя удочерили. — Барбара снисходительно улыбнулась. — Или твоя мечта стать знаменитой театральной актрисой.

— Это совершенно разные вещи. Я говорю совсем о другом.

— Да ладно тебе, я тебя знаю, — игриво сказала Барбара. — Если ты что-то вбила себе в голову, то, как бы я ни старалась, мне все равно тебя не переубедить.

Барбара удивлялась: почему ее дочь не может быть такой, как она, почему не выйдет замуж? Барбара еще не видела ни одного претендента на руку своей дочери. Замужество могло бы сделать жизнь Анны проще. Разве она не хочет иметь детей или модную симпатичную юбку, затягивающуюся у подола на шнурках? Почему она не носит никаких украшений? Неужели Барбара должна все время ее поучать?

Ей хотелось бы иметь дочь, которую она понимает. Дочь, которая поступала бы в жизни так, как должна поступать. Дочь, которая вышла бы замуж и спрашивала бы ее совета. Дочь вроде Джастин, которой нравится рисовать картины. Она хотела иметь дочь, которая походила бы на нее саму. Дочь, которой нравились бы развлекательные телевикторины, сад и тосты.

Вероятно, сейчас что-то должно измениться. Анна вдруг, ни с того ни с сего, решила посоветоваться с ней насчет званого ужина! Может быть, сейчас Анна начнет спрашивать ее о мужчинах и столовых приборах. И посыплется град вопросов: «Мама, стоит ли мне выходить за него замуж?.. Как мне вывести эти пятна с кальсон мужа?» Те вопросы, которые Барбара сама задавала своей матери — только о Доне.

— Ой, я еще хотела тебе сказать, — сказала Барбара, возвращаясь к своей кулинарной книге. — Это не имеет никакого отношения к тому, что я тебя якобы «подавляю». Но мне понравилась твоя радиопередача на этой неделе. «SOS!»… кажется, так она называется? — Барбара остановилась на картинке с шоколадным рулетом. «Может тебе захочется приготовить вот это. Надо сделать закладку».

— Тебе не должна была понравиться эта передача, — огрызнулась Анна, поднимая фарфоровую корзинку с фарфоровыми цветами. На дне корзинки было написано название фирмы-производителя — «Товары из Эдема».

— Почему это? Например, история про мужчину, который ушел от своей жены, потому что она спала с его отцом, мне показалась весьма забавной.

— Она не должна была тебе понравиться, — твердила Анна.

Она задумалась о том, что они трое — Поттеры — никогда не были настоящей семьей. И нет ничего удивительного в том, что сейчас ее отец большую часть времени проводит вне дома. Когда-то Дон все время пытался как-то обновить дом. Он очень постарался — отремонтировал и покрасил его. Но даже сразу после подновления он все равно выглядел каким-то старым. Анна выросла в атмосфере вечных компромиссов.

— Еще раз, как зовут твоего молодого человека? — спросила Барбара, доставая жучка из муки.

— Его зовут Том, и спасибо, но я не возьму эту муку. У нее же срок годности истек уже четыре года назад. Мама, послушай меня, я здесь для того, чтобы поговорить с тобой. Начистоту. О том, что действительно происходит между нами. О нас с тобой.

— Эта мука подойдет, — уклонилась от разговора Барбара. — Ты же не хочешь ехать в магазин за новой?

Барбара была еще та скряга. В семейной копилке никогда не бывало много денег. Она покупала одежду в благотворительных магазинах и ушивала потом юбки в талии. В памяти у Анны навсегда запечатлелся этот образ: мать стоит над ней с портновскими булавками, зажатыми в губах. Она покупала дешевое мясо, при варке которого по всей кухне распространялась вонь.

— Не надо смотреть на меня таким страшным взглядом. Я всего лишь хочу сказать, что тебе не придется никуда идти, потому что у меня есть все, что требуется в рецепте.

— Не пытайся сменить тему разговора, — сказала Анна. — Я хочу поговорить о серьезных вещах. О том, что происходит у меня внутри…

— Ах вот оно что… — перебила Барбара, догадываясь, о чем идет речь. Она покраснела и перешла на шепот. — Ты уже поговорила об этом со своим терапевтом? Он мог бы тебя направить к… — ее голос стал практически неслышим. — К гинекологу.

— Нет-нет. Я говорю о том, что я несчастлива.

— А-а!.. — Барбара с облегчением вздохнула. — Ну так ты никогда не бываешь счастлива.

Она никогда не возлагала на Анну больших надежд. А вот Дон возлагал и даже купил ей большой шахматный набор. Он хотел, чтобы люди считали их культурными. Он также приобрел стопку энциклопедий, чтобы люди считали их интеллектуалами. Во время отпуска во Францию он выменял себе африканскую фигурку, вырезанную из дерева, чтобы люди считали Поттеров людьми широких взглядов.

Дон всегда был из тех, кто вечно стремится к совершенству. Барбара никогда не ждала от Анны чего-то особенного: лишь бы она убиралась в комнате, вышла замуж и не устроила пожар.

Однажды, когда Дон и Анна повздорили, он крикнул ей в сердцах:

— Неужели ты ничего не хочешь добиться в жизни?

— Оставь Анну в покое, — вмешалась Барбара. — Она счастлива тем, что имеет, ей не надо никакой головокружительной карьеры. Ее устраивает работа приходящей няней. Анна, разве я не права? В этом она похожа на тетю Полин.

— Кто такая тетя Полин? — Раньше Анна никогда о ней не слышала.

— Вот именно. Очень похожа на тетю Полин. — Она рассмеялась серебристым смешком.

— В каком смысле? — спросила Анна.

— В каком смысле? — Барбара на минутку задумалась, очевидно подбирая правильные слова. — Ну, она тоже не хотела быть какой-то особенной. Она довольствовалась тем, что ничего не делала.

— Но ведь я же что-то делаю.

— Ну, Полин-то вообще ничего не делала, насколько я помню… Ах да, однажды она организовала что-то вроде благотворительного обеда. Носилась как угорелая. Однако ничего хорошего из этой затеи не вышло. Но за исключением этого единственного случая она была счастлива тем, что имела.

— Погоди-ка, я правильно тебя поняла — я похожа на женщину, которая даже не смогла организовать праздник?

— У ее мужа была хорошая работа. Свое дело. Кажется, что-то связанное с распространением буклетов. Конечно, сейчас они уже оба умерли.

Ничего удивительного, что у Анны тоже всегда были весьма скромные запросы. Откуда было взяться честолюбивым устремлениям, если рядом постоянно была Барбара, которая сравнивала ее с мертвыми родственниками? Что бы сказал Шон, если бы видел, во что превратились ее отношения с матерью?

— Я хочу, чтобы ты поняла одно — мне многое не нравится в наших отношениях, — упрямо продолжала Анна. Она откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок, будто надеялась найти в нем вдохновение.

— Понимаю, — задумчиво сказала Барбара. «Ну, наконец-то, — подумала Анна, — наконец-то она начала воспринимать мои слова всерьез».

— Я знаю! — вдруг сказала Барбара. — Почему бы тебе не заняться своей внешностью? Сделай новую прическу.

Она подозрительно посмотрела на волосы Анны, как будто именно в них крылись все проблемы.

— К чему ты клонишь? Зачем мне менять прическу? Я говорю тебе о чувствах. Я пытаюсь поговорить с тобой о моей жизни, а не о моей чертовой прическе. Ты никогда не могла понять того, что в наши дни женщинам нужно для счастья гораздо больше, чем заниматься домашним хозяйством и готовить своим мужьям вкусные лимонные бисквиты…

— Ну, тогда скажи мне, чем же ты еще занимаешься? И хотела бы я увидеть собственными глазами, как ты сама печешь вкусный бисквит.

— Ты так говоришь, как будто я всю жизнь проплевала в потолок!

— Анна, я об этом так никогда и не узнаю, если ты мне сама не расскажешь. — Барбара безжалостно посмотрела на дочь, но потом смягчила свой взгляд. — Так ты уже пекла лимонный бисквит?

— Нет. Я хочу сказать, что вообще не пеку никаких чертовых бисквитов. Вчера вечером, например, я писала рецензию на спектакль для журнала «Мз», хотя тебе это, возможно, неинтересно.

Барбара не любила слышать о чужих успехах. Когда Притти Пуньяу получила докторский диплом, Барбара не скрывала своего неодобрения:

— Обычная показуха, разве нет?

Когда Анна сказала, что ей дали роль в «Видении о Петрепахаре», Барбара только вздохнула:

— Ну, если это именно то, чем ты хочешь заниматься…

С таким же успехом она могла бы добавить: «Тогда я уже ничем не смогу тебе помочь».

Узнав, что Мирна успешно сдала вступительные экзамены в Оксфорд, она сказала:

— Понятно. А что в этом хорошего?

— Как что! — удивилась Анна. — Это же Оксфорд.

Разумеется, Барбара согласилась с этим. Но разве Мирна не чудачка? К тому же она из Мидлсборо. В ее семье такие странные убеждения. Разве отец Мирны не работает в какой-то странной церкви или религиозной секте?

— Да нет же, конечно нет, — терпеливо отвечала Анна. — Он работает в англиканской церкви.

— «Мз». Это хорошо, — сказала Барбара совершенно безучастно. — Это журнал для пожилых?

— Господи, конечно же, нет! Как ты можешь… — рассердилась Анна. — Это для тех женщин, которые не ждут, что удача сама придет к ним в руки.

Во всяком случае, именно так звучал девиз на обложке журнала.

— Ой, я перепутала с журналом «Сага»! Какая я глупая.

— Согласна. Это было глупо. — Анна знала, что должна сохранять спокойствие, но терпение ее было на исходе. — Как ты могла их перепутать?.. Ты же знаешь, я не хочу ссориться. Я хочу серьезно поговорить, как разговаривают взрослые люди, а ты…

— Ну, тогда и не начинай ссору. Спорить — это так на тебя непохоже. Откуда мне было знать, что это за журнал? Так что, тебя попросили написать рецензию на спектакль?

— Кто попросил?

— Те, кто выпускает этот журнал. Или ты делала это просто так, ради удовольствия?

— Ой, мам, ради бога… Почему я должна писать рецензию ради удовольствия? Ее заказали. На самом деле рецензию поручили написать Ру, но я сделала это вместо нее.

— Это та самая Ру, с которой ты училась в политехническом?

— Да.

— Это та, которая любит, чтобы все на нее обращали внимание?

— Мам, перестань. Хотя, пожалуй, так оно и есть, — сказала Анна.

Барбара не доверяла Ру. Она никак не могла понять, почему Ру не хочет сидеть дома и растить своих детей.

— Вряд ли это можно назвать нормальным, — говорила Барбара.

Однако Дон был большим почитателем заводной, пылкой Ру. Одной из тех, кто в один прекрасный день станет кем-то особенным.

Позже он с ней познакомился. Ру собирала материал для написания статьи о методах тестирования в государственных школах. Она спросила у Дона, можно ли ей взять у него интервью.

— Давай, спрашивай, — сказал Дон, принимая глубокомысленный вид. Ему нравилось, когда люди интересовались его мнением по любому вопросу. Он сам был готов останавливать на улице женщин, проводящих опросы общественного мнения. Он сновал перед камерами и ошивался вокруг репортеров с микрофонами. Большинство предложений он начинал со слов: «По моему мнению…» В любой группе людей, большой или маленькой, он мог бы создать исполнительный комитет, в котором сам баллотировался бы на пост генерального секретаря. «Генеральный работяга», — говорил про себя Дон. Он умел смеяться над самим собой.

Ру хотела взять интервью у обыкновенного, среднестатистического человека. Так она и сказала Дону в начале их беседы. Именно эти слова, по убеждению Анны, и стали ошибкой Ру.

Дон не считал себя обыкновенным или среднестатистическим. Он не чувствовал себя посредственным ни в одной из областей.

Разве Ру не видела их большое чучело совы? А их металлические шахматы? А бокалы из муранского стекла[39], купленные во время их медового месяца и привезенные из самой Италии? Они все еще целы и невредимы. Не многие из туристов могли позволить себе купить такие бокалы. А как насчет балерины из чистого фарфора? Такие статуэтки не продавались «по две за один пенс». Все это Дон мог бы высказать Ру. Кроме того, как насчет Анны, которая училась в Арндейле? Ру ведь тоже там училась, верно?

Разве сейчас это заведение не называется университетом?

А кстати, видела ли Ру их ванную, которую Дон только что полностью отремонтировал? Только посмотри на эти краны! Конечно, сейчас вся ванная — цвета авокадо; цвет карамели уже вышел из моды. Он повел Ру за собой, чтобы показать ей ванную.

— Ну как? — спросил он, беря в руки мыло в форме морской ракушки. — Человек из магазина «Все для ванных комнат» сказал мне, что это мыло преобразит всю ванную, оно придаст ей стильный вид. — Он протянул Ру паппури[40] с сиреневым ароматом. — Но вообще бог его знает.

— Так значит это Ру, — сказала Барбара, стряхивая муку с рук таким жестом, будто она хотела очистить свои руки от Ру. — У нее ведь шестеро детей, кажется?

— Двое, — сердито поправила Анна. — И скоро появится еще один.

— Ясно. А как поживают другие твои друзья? — спросила Барбара, растянув сжатые губы в улыбке и мучительно вспоминая их имена. — Как дела у Джастин? — спросила она наконец.

— Помимо Джастин у меня появилась уйма других друзей.

— Конечно. В последнее время Илейн на каждом углу кричит про свою Джастин, — презрительно фыркнула Барбара.

— В связи с чем? — заинтересовалась Анна.

— Да в связи с ночным клубом, который Джастин пытается открыть. По словам Илейн, она собирается стать большим импрессионистом.

— Каким-таким «импрессионистом»? Наверно, импресарио?

Анна записывала ингредиенты, необходимые для приготовления маминого фирменного торта под названием «Смерть от шоколада». Она была решительно настроена попытаться поговорить с матерью еще раз, несмотря на талант Барбары искажать смысл всего, сказанного Анной. После получасовой беседы с матерью у Анны мысли путались в голове.

— Я сказала Илейн так: «Моей Анне больше по душе встречаться с парнями и тому подобное. Она такая же, как я: финансовые вопросы ее не интересуют».

— Это неправда. Это ты хотела бы видеть меня такой — домохозяйкой и матерью.

— Да нет же. Анна, я точно знаю, что произошло бы, если бы у тебя появился малыш. Я знаю, кто, в конце концов, стал бы нянчиться с этим малышом. Произошло бы то же самое, что с собакой, которая у нас была. «У нас должна быть собака. Я не могу без собаки». И как только у нас появилась собака, ты потеряла к ней всякий интерес. Ты не перестала бегать по парням и дискотекам. Какое там! Ты не хотела выводить собаку на прогулку холодным утром.

— Так мы о собаке говорим или о малыше?

— Анна, я хочу сказать только, что ребенок — это не рождественский подарок Это работа все двадцать четыре часа в сутки. И тебе потребуется помощь…

Анна слушала свою мать и понимала, что нет ничего удивительного в том, что у нее такая низкая самооценка. Нет ничего удивительного в том, что она считает себя виноватой в проблемах других людей. Как пишет Вильгельм Гроэ, «все наши поведенческие модели закладываются в нас родителями». А Шон сказал ей: «Знаешь, твои родители не всегда правы. Все, чему они тебя учат, — это быть похожими на них самих».

У Барбары Анна научилась винить себя за опоздания поездов. У нее она научилась выходить из парикмахерской с улыбкой, со словами благодарности и извинениями за то, что на нес потратили время, несмотря на то что стрижка была сделана отвратительно. Успех заставлял ее чувствовать себя неловко, поэтому его надо было всячески избегать. Если вдруг с тебя возьмут налог больше положенного или на тебя нападут, чтобы ограбить, то не надо ничего предпринимать. Не надо поднимать шум.

Анна и не поднимала. Она просто стояла в сторонке и жаловалась на судьбу. Когда она стала актрисой, Барбара уговаривала ее бросить эту работу. Пока еще не поздно. А то потом только стыда не оберешься. Чего она хочет? Стать знаменитой! Вздор! Кем она себя возомнила?

Дианой Доре?[41] Кэрол Вордерман?[42] Барбара очень сомневалась в том, что эти дамы счастливы. Даже с их деньгами и силиконовыми грудями. И для чего только знаменитостям такие большие груди?

— Я бы и сама от таких не отказалась, — пробурчала Анна, все больше раздражаясь.

— Ну, тогда заведи ребеночка. Тогда они быстро вырастут.

— Я думала, ты не хочешь, чтобы у меня был ребенок. Во всяком случае, внебрачный. Разве не так?

— Ну, тогда выходи замуж, — улыбнулась Барбара. Таков был ответ Барбары на все вопросы.

Барбара, в древней розовой кофте, стояла на коленках перед холодильником.

— Хорошо, что тебе отсюда дать? — спросила она. Но в холодильнике было только жирное молоко и кошачьи консервы для соседского кота. Ну, и еще кое-что для быстрого приготовления салата, например, мясной фарш и пучки флюоресцентно-зеленых листьев салата.

— Послушай, не беспокойся насчет ужина. Я думаю, что прекрасно справлюсь. В любом случае я приехала не для того, чтобы обсуждать с тобой ужин. — Анна твердо решила, что на этот раз не позволит сбить себя с толку.

— Потом не жалуйся, что я не предлагала тебе помощь.

— Не буду. Я уже знаю, что приготовлю.

— А Джастин все еще готовит гурманские блюда? — спросила Барбара, поднимаясь на ноги и отряхивая пыль с голых коленок.

— Ты о чем? — Имя Джастин застигло Анну врасплох. Ее кольнуло сожаление при мысли о том, что они уже не подруги.

— В былые времена она приносила нам домой замечательные яблочные пирожки. Я помню, как Илейн приносила эти пирожки в контейнерах «Таппервэйр», словно это был подарок. — Она фыркнула. — А на самом деле она приносила их, чтобы только похвастаться. — Она посмотрела на Анну и снисходительно улыбнулась. — Но, с другой стороны, Джастин всегда и во всем опережала тебя. Я хочу сказать, что она была такой смышленой. У нее всегда были лучшие оценки по домоводству, верно? Я помню, как одна учительница на родительском собрании сказала…

— Кажется, ты забыла, что Джастин чуть не выгнали из школы. И, так или иначе, нет ничего удивительного в том, что я не была отличницей. Можно подумать, что ты потратила хоть один фунт на мое образование, — вздохнула Анна.

— Что ты имеешь в виду? Разве за школьное образование надо платить? Во всяком случае, в мое время образование было бесплатным. Это что — очередная глупая выдумка правительства? Я думала, что тебя очень хорошо учили. Мне казалось, что тебе не требуются какие-то дополнительные знания помимо тех, что преподавали в школе. У вас были такие хорошие, заботливые учителя. Я была рада, что ты не умная. От ума у девушек только лишние проблемы.

— Я умная. Просто ты не хочешь этого признать. Это тебя очень расстраивает.

— Ты умная, но по-своему, — согласилась Барбара. — У тебя хорошо развита женская интуиция.

— Женская интуиция!.. — в ужасе повторила Анна. — Это понятие устарело еще в семидесятых.

Анна решила посмотреть, что лежит у матери в кухонном шкафу для консервов. Хоть она и приехала сюда с совсем другой целью, все равно приходилось думать об ужине с Томом. В шкафу она, к удивлению своему, обнаружила спагетти «Постмэн Пэт» и консервированную фасоль в томатном соусе «Барби-Долл».

— Зачем ты покупаешь эту детскую еду?

— Ну, я думала, что тебе понравится. Что-то новенькое для разнообразия. И потом, тебе всегда нравились спагетти в форме букв… Кстати, дорогая, хоть ты и была умной девочкой, но писала всегда с орфографическими ошибками. — Она рассмеялась. — На родительских собраниях я…

— Послушай, я приехала сюда не для того, чтобы вспоминать про родительские собрания. Ты специально это делаешь, чтобы в очередной раз унизить меня.

— Не говори глупости. Я помню, как на одном таком родительском собрании учительница сказала: «Анна не блистает знаниями ни по одному предмету. Но только взгляните на это», — и она показала мне игольницу. — «Анна такая неумеха, — сказала она, — но посмотрите на стежки на этой подушечке. Это работа Джастин».

— О, ради бога… Неудивительно, что я постоянно чувствую себя такой маленькой.

— Ну, тебя с трудом можно назвать очень большой, Анна. — И она захихикала, как персонаж из мультфильма.

— Неужели ты такая тупая?! Почему, черт возьми, ты меня не слушаешь?

Эти слова заставили Барбару замолчать. Некоторое время они сидели молча. Мать и дочь. Мать — испытывая жгучую боль от резких слов дочери, дочь — сознательно не произнося ни слова. Барбара начала листать уже настоящую поваренную книгу — «Рецепты с сахаром», изданную по заказу какого-то производителя гранулированного сахара. Слюнявя палец, она переворачивала страницу за страницей и наконец загнула угол страницы с иллюстрацией, на которой была изображена глазированная булочка.

— Ты приехала сюда, чтобы обсудить именно это? Мою тупость?

— Я приехала домой, чтобы поговорить. Поговорить так, как мы разговаривали с тобой тоща, много лет назад, когда ты рассказала мне о своем бесплодии. Помнишь? Последний наш настоящий разговор.

— Едва ли это было бесплодие. — Барбара иронически поглядела на дочь и, приподняв одну бровь, снова опустила глаза на глянцевые фотографии кушаний. — А что такое на тебя вдруг нашло? На тебя это не похоже — вот так кричать.

— Ну, хорошо, пусть не бесплодие. Неважно, что это было… Ваши с папой проблемы. В любом случае, это был последний раз, когда ты со мной разговаривала, не обижая и не унижая меня.

— Ну, если тебе так хочется ворошить прошлое… — проворчала Барбара. У нее был слегка испуганный вид, а поджатые губы ясно говорили: «Я не желаю об этом разговаривать». — Так ты останешься на обед?

— Нет, — спокойно ответила Анна.

Когда Анна была маленькой, мать всегда заставляла ее доедать все картофельное пюре в своей тарелке. Если Анна упрямилась, то Барбара грозила ей тем, что обменяет ее на другую, послушную девочку, которая все и всегда доедает до конца. После таких угроз Анна еще несколько недель верила в то, что ее мать действительно возьмет и обменяет ее на другую девочку, которая будет полностью, ложку за ложкой, съедать свои обеды и вовремя ложиться спать. Потому что Анна очень плохо спала.

Когда она закрывала глаза, то представляла себе, как мать меняет ее на другую девочку, которая не расчесывала бы свою экзему, не писалась бы в кроватке, не просыпалась бы ночью с криком. Мама отправит Анну в приют, такой как в мюзикле «Оливер!». Или на остров, такой как в мюзикле «Пиф-паф-ой-ой-ой», где живут грязные, оборванные дети.

Мама вернется домой с ребенком, будто сошедшим с картинки из детской книжки. На следующий день эта девочка с радостью пойдет в школу. Эта девочка не будет бояться, что ее хотя бы на минуту оставят дома одну. Анна тогда мечтала только об одном — стать похожей на ту, другую, идеальную девочку.

— Это было ужасно, — произнесла Анна.

— Что было ужасно?

— Мне было лет восемь. И ты говорила, что если я не доем свой ужин, то ты обменяешь меня на другую девочку.

— Как же, помню-помню, — добродушно засмеялась Барбара, думая, что вновь обрела у себя под ногами твердую почву. — Этот трюк удавался. После этого ты несколько недель была как шелковая.

После этого несколько недель Анна вела себя хорошо, но при этом она ужасно страдала от экземы в коленных и локтевых сгибах.

— Это было ужасно. Как ты могла сказать такое ребенку? В наши дни такой поступок расценили бы как эмоциональное насилие.

— Ох, «в наши дни»… — сказала Барбара, суетливо приглаживая волосы. — В наши дни детей оправдывают даже за убийство. Я как раз на днях разговаривала с Илейн, когда ребенок сломал ей руку…

— Ребенок сломал руку тете Илейн?! — И как только ее матери удавалось постоянно заговаривать ей зубы, так что Анна уже забывала, что хотела сказать.

— Дай мне закончить. Этот ребенок отломал руку одной из статуй, которые стоят у нее в палисаднике. Я сказала Илейн: «От этих статуй все равно никакого толку. Они ведь только для показухи». Видела бы ты ее лицо!

— Мама, ответь мне на один вопрос, — оборвала ее Анна. — Почему в школе ты не разрешила мне играть королеву в том представлении?

Учительница выбрала Анну на эту роль.

— У нее прекрасный голос и слух, — сказала она Барбаре. — И, в отличие от большинства девятилеток, Анна понимает, что такое «интонация». Однако ее выступление будет главным номером нашего представления, поэтому ей придется много репетировать. Именно поэтому я говорю со всеми родителями индивидуально. Ну, по крайней мере, с родителями тех детей, которых я отобрала для главных номеров программы. Что вы на это скажете? Репетиции будут три раза в неделю в школе после занятий и…

— Ну, в таком случае, боюсь, что это невозможно, — перебила ее Барбара.

Потому что по понедельникам у Анны были скаутские занятия, а по средам — занятия в марш-оркестре. В данный момент ей необходимо было учиться упаковывать подарки, чтобы заработать соответствующий скаутский значок. Что-либо помимо этого было бы выше ее сил.

— Но, мама…

— Так что, увы, нет, — отрезала Барбара. И Дон согласился с ней.

Это было в 1976 году, когда Поттеры еще решали все дела сообща. Дон говорил, что это может помешать Анне готовить уроки. Барбара говорила, что в таких случаях мамам обычно приходится шить костюмы, а ей не до этого. Она не могла жертвовать своим временем ради того, что закончилось бы уже на следующий же день — как было со всеми другими увлечениями Анны.

— Но, мама, это же несправедливо! — возмутилась девятилетняя Анна.

— Жизнь вообще несправедлива, — сказала Барбара, подавая на стол ужин — сосиски с фасолью. — И отойди от буфета. Хватит таскать сладкое.

И Анне пришлось смириться с позором: на представлении в конце семестра ей досталась роль Джамбли в зеленом фетровом костюме.

— К чему сейчас вдруг вспоминать эту историю? — спросила Барбара, шинкуя листья салата для обеда, который ей предстояло провести в полном одиночестве.

— Потому что в этом надо разобраться. У меня столько вопросов из моего детства, на которые мне нужно получить ответы. Например, тот случай, когда ты меня стукнула папиной туфлей…

— Ты тогда столкнула девочку в школьный бассейн, — покачала головой Барбара. Она собрала порезанные листья салата и положила их в миску.

— Вообще-то ее столкнула Джастин, — поправила Анна.

— Джастин, ты… Какая разница?

— Разница большая…

— Бедняжка была круглой сиротой.

— Но я-то относилась к ней по-дружески.

— Это я позаботилась об этом. Особенно после того, что ты натворила.

— Давай разберемся. За все хорошее, что было в моем прошлом, отвечаешь ты, а вот за все плохое…

— Я заставила тебя пойти на ее день рождения. Все остальные матери не пустили своих детей, так как боялись, что те там могут чем-нибудь заразиться. Потому что в мои времена в домах опекунов водилось полно микробов.

Она резала огурец толстыми ровными ломтиками.

— Ну и чушь!

— И я поступила точно так же но отношению к Притти Пуньяу. Я разрешала тебе играть с ней все твое детство, несмотря на то, что она была цветной…

Она разрезала помидор пополам, и из него в разные стороны брызнули семена.

— Ты не можешь так говорить о Притти, это расизм!

— Ну, в гаком случае вы могли бы и сейчас оставаться с ней подругами, если бы ты не наговорила ей более гадких вещей. Ты и Джастин. Вы сделали жизнь Притти невыносимой…

Она разрезала помидор на четыре части и посмотрела на дочь так, как будто, несмотря на все эти годы, они все равно оставалась друг для друга чужими.

— Это все Джастин. Ради всего святого, она же была настоящей предводительницей бритоголовых. Так или иначе, все это в прошлом…

— Ах, так, значит, для тебя прошлое складывается только из того, что выбираешь ты, а то, что выбираю я…

— ТЫ ИСПОРТИЛА МНЕ ЖИЗНЬ. Собака, про которую ты говорила… Ты ее убила. Ты убила нашу собаку!

Барбара взяла еще один помидор и быстро разрезала его на половинки. Она пригляделась к дочери. Почему она себя так ведет? В любых ситуациях они всегда оставались друзьями. «Моя дочь — это моя лучшая подруга» — так она говорила Илейн об Анне. Она попыталась взять помидор удобнее. Однако нож дрожал в ее руках, и она порезала безымянный палец. Но это не остановило Барбару, и она продолжала резать.

— Твоя собака не умерла. Мы отправили ее обратно.

— Да, к тому, кто убил ее. Бедное, никому не нужное животное.

— Ну, это ты ее не захотела. Ты отказывалась за ней убирать…

— Бога ради, я же была совсем ребенком. А ты была взрослой. Ты должна была взять на себя ответственность за нее… А сейчас, когда я уже сама взрослая, ты почему-то обращаешься со мной, как с ребенком, черт возьми! — Анну тоже трясло. Она никогда не ругалась бранными словами в присутствии матери. — Хочешь знать правду? Иногда я тебя просто презираю.

Барбара перестала резать яблоко и уставилась на этого чужого человека — на свою дочь.

— Да, это правда, я презираю тебя, — повторила Анна, глядя на Барбару, стоящую в защитной стойке с ножом, застывшим в воздухе. — Тебя и твою сумочку а-ля Маргарет Тетчер, и твою мебель в твоей так называемой «гостевой» комнате, накрытую синтетическими чехлами. Посмотри: кто к нам приходит? Тетя Илейн?.. А то, как ты в кинотеатре громко шуршала оберткой, открывая мороженое? Было так неловко: все оборачивались на нас и просили перестать шуршать. Ты вечно ходила с коробкой этих дерьмовых «Малтизерз», поедая одну конфету за другой. Но дело даже не этом…

Сейчас в ее памяти всплыло все — целая жизнь затаенных обид. Как говорил Шон, ей было необходимо выплеснуть все эти тяжелые чувства и воспоминания.

— Будут еще какие-нибудь претензии? — попыталась улыбнуться Барбара, но у нее ничего не получилось. Она взяла свеклу и начала ее резать, а из ее пальца текла кровь.

— А я даже еще и не начала. Мы могли бы поговорить о тебе и о папе, как о родителях. Обо мне, которая вечно была между вами двумя, как между молотом и наковальней, а вы вели себя как два подростка. Я хочу сказать, почему бы тебе не разобраться во всем сейчас, когда прошло уже более пятнадцати лет…

— Ты сама знаешь почему, — сказала Барбара с мокрыми от слез глазами.

Если бы Анна не знала свою мать так хорошо, то подумала бы, что ее мать сейчас расплачется.

— Я хочу сказать, почему ты упорно молчишь? Или вся проблема кроется именно в этом? В том, что ты, черт возьми, ни о чем не хочешь говорить? Ты дружишь с Илейн Квили вот уже сорок с лишним лет и до сих пор не можешь ей сказать, что ты ее просто терпеть не можешь. О, нет. Ты просто продолжаешь притворяться. Никто не может до тебя достучаться. Ты живешь в своем странном старом мире, где абсолютно ничего не изменилось. Ты до сих пор носишь плиссированные юбки. Даже папа не может с тобой разговаривать, а ведь он, черт возьми, твой муж. Если это можно так назвать.

Выговорившись, Анна почувствовала себя лучше. Это было так целительно — выплеснуть свои чувства наружу. Когда держишь их в себе, они разъедают душу, как раковая опухоль.

— Анна, прекрати сейчас же. Ты говоришь вещи, о которых потом горько пожалеешь, — сказала Барбара, и вдруг тонкие ручейки слез потекли по ее лицу.

— О, нет. Я не буду об этом сожалеть. Я хочу с этим покончить, — решительно сказала Анна.

Она удивилась, увидев слезы матери. Она не видела, как мать плачет, с 1980 года, когда Барбара призналась в своем «бесплодии».

Анна поднялась со стула. Она не хотела смотреть на лицо матери.

— Я собираюсь тебе рассказать, каково это — чувствовать, когда у тебя вдруг отбирают собаку. И каково это чувствовать, когда получаешь удар тапочкой. Почему ты не хочешь отвечать за свои поступки?

— Ты уже закончила?

Барбара вытерла лицо, но тут же по щекам побежали новые слезы. Она взяла желтую миску, выложила в нее салат и полила его соусом.

— Нет, не совсем. Я хочу тебе сказать, что мы — не семья. Что мы никогда не были семьей. Для того, чтобы создать семью, мало родить ребенка. Как бы то ни было, та «семья», о которой ты так мечтала, разрушилась. И кто ее разрушил?

— ТЫ ЗАКОНЧИЛА?

Слезы одна за другой бежали по лицу Барбары, высыхая на ходу, но Анна не могла остановиться. Она была не в состоянии думать, правильно или неправильно поступает.

— И не думай, что ты меня расстраиваешь. Я уже вдоволь наплакалась за свою жизнь, а тебе не было до этого никакого дела. Твои мелкие ожидания стали для меня тюрьмой. Мне всего лишь хотелось быть актрисой. Но разве ты хоть как-то поддержала меня в этом?

— Что я такого сделала? И чем я заслужила все это? — тихо проговорила Барбара, прекратив делать салат и смахнув слезы с лица.

— Я тебе скажу, что ты сделала… — прошипела Анна. — Я тебе скажу, ты… Остается только благодарить Бога, что у тебя не было больше детей. Потому что ты все испортила. Неудивительно, что ты не смогла завести еще детей. Должно быть, я была принесена в жертву. Потому что бог знал, что из тебя получится дерьмовая мать.

Анна остановилась, слегка шокированная тем, что только что сказала.

Слезы ее матери высохли в ту же секунду.

— И не пытайся заставить меня почувствовать себя виноватой, — сказала Анна. Но Барбара превратилась в каменную статую. Анна была удивлена тем, что каменная статуя поднялась и пошла в комнату, которую они всегда называли семейной комнатой. — И я не собираюсь извиняться за то, что сказала правду! — крикнула она Барбаре вдогонку. — Это эмоциональный шантаж!

Ее мать всегда казалась старухой — даже на черно-белых фотографиях 1950-х годов. Это худое лицо с неправильными чертами. В итоге все Поттеры начинали походить друг на друга, даже те, которые вошли в их семью в результате брака. Даже мать Анны. Все их они были низкорослыми, бледными и нескладными. Анна до сих пор помнила своих уэльских родственников, несмотря на то, что она никого из них не видела вот уже двадцать лет. Каждый Поттер в детском возрасте походил на Анну и со временем превращался в Барбару или Дона.

Но Анна не собиралась быть похожей на них. Он собиралась быть другой. Вопреки тому, что Барбара никогда не следила за кожей своей дочери (как женщины, которых показывают в рекламе «Ойл-оф-Юлэй»).

Анна прошла в «семейную» комнату и села напротив матери. Барбара сидела в мягком кресле, скрестив руки на груди, с застывшим, невидящим взглядом.

— Послушай, я уже закончила. Все, что я хотела сказать, — я сказала. Жаль, что пришлось тебя расстроить. Но когда я высказала тебе все это, мне стало намного легче, — улыбнулась Анна и выдохнула.

— Я рада, что хоть кто-то из нас двоих почувствовал себя лучше, — сурово сказала Барбара, глядя перед собой на картину, которую она купила на Монмартре во время парижского отпуска. На картине мочился темноволосый уличный мальчишка.

— Мама, такие вещи должны проговариваться. Это разряжает обстановку.

Барбара ничего не ответила. Она продолжала сидеть в той же позе, держа в руках салатный нож.

— А иначе все эти обиды начинают пожирать нас изнутри. Ты же понимаешь меня? — Анна впервые почувствовала, что разговаривает с матерью на равных, как взрослая, хотя Барбара так ничего и не ответила. Анна облизала пересохшие губы. — Если бы сейчас были семидесятые, то я, наверно, была бы уже замужем и растила бы собственных детей. У меня была бы своя собственная семья. Но так как пока у меня нет… Но так как жизнь женщин изменилась и мы сейчас более независимы, имеем возможность сделать карьеру, — это не означает, что… Короче, хоть я до сих пор не замужем, это не значит, что я все еще часть твоей семьи. — Барбара так и сидела, словно надувная кукла, которую проткнули иголкой. — Тебе нужно жить своей собственной жизнью. С папой. А я уже — сама по себе. Я уже взрослая, и у меня своя жизнь. Мне больше тридцати, а большинство женщин моего возраста видятся со своими матерями исключительно на Рождество, ну, за исключением тех случаев, когда нужно приготовить ужин для кого-то особенного…

Барбара перестала плакать, но на ее щеках все еще блестели слезы. Ее лицо походило на лицо статуи, влажное после дождя.

— И не сиди как изваяние. Это своего рода жестокость. Вечно ты высказываешь свое мнение, когда тебя об этом не просят. И наоборот, молчишь, когда мне так надо с тобой поговорить. Из-за этого я начинаю тебя ненавидеть. Ты разве этого хочешь? Некоторые женщины становятся подругами для своих матерей. Но, знаешь ли, друзей можно выбирать, а родителей не выбирают. И я думаю, что мы должны быть честными друг перед другом и признать, что мы с тобой разные. Абсолютно разные. Я на тебя не похожа. Копаться в огороде, сидеть перед телевизором, обмениваться сплетнями с тетей Илейн, этой так называемой «подругой» на протяжении сорока лет, — все это не для меня. Неужели ты так и не изменилась за все это время? Боже, ну скажи хоть что-нибудь!

Но ее мать продолжала сидеть с каменным лицом.

— Пожалуй, мне пора идти. — Анна поднялась и потянулась. Она старалась выбрать правильный момент для ухода. Жаль, очень жаль, что все так получилось, — продолжала она. — Но я уже не ребенок, и твои суждения обо мне и о моем образе жизни больше не имеют для меня значения. Сейчас во мне есть уверенность, которая позволяет мне не волноваться о том, что можешь подумать ты. Ты же знаешь, что раньше во время споров я всегда принимала твою сторону. Но я ошибалась. Потому что отцу было, по крайней мере, не безразлично то, чем я занимаюсь. Он заботится обо мне, а не о какой-то надуманной мифической дочери.

— Пожалуйста… Это несправедливо, — прозвучал тихий голос Барбары в тот момент, когда Анна надевала пальто.

Как ни странно, услышав голос матери, Анна почувствовала еще большую уверенность в том, что пора уходить. Выдержав паузу для пущего драматического эффекта, она сказала:

— Это жизнь несправедлива, — и вышла из так называемой «семейной» комнаты.

Стекло на входной двери задребезжало, когда Анна с силой захлопнула ее за собой.

До сегодняшнего момента обычно только отец Анны кричал на ее мать. Дон умолял Барбару, чтобы та сказала ему хоть что-нибудь в ответ.

— Да оживи же ты, наконец, черт возьми! — кричал он.

Анна всегда молча вставала на сторону матери, потому что в любых спорах Барбара была более слабым противником. Анна была нужна Барбаре больше, чем Дону.

В первый момент Анна подумала, что она с легкостью сможет уйти. Но она простояла там еще какое-то время, трясясь и переживая. И только фигура Илейн Квили, которая вышла из парадной двери своего дома и направилась с лопатой в огород, заставила Анну очнуться и пойти на железнодорожную станцию, повторяя по дороге, словно мантру, слова Шона: «Освободись от прошлого. Освободись от своей собственной ноши».

Глава десятая

Им вместе было чрезвычайно комфортно. Сидя на диване, Том чувствовал себя как дома. Несколько секунд спустя они уже смеялись над какой-то телепередачей. Между Томом и Мирной определенно было полное взаимопонимание. Просто созданы друг для друга.

Анна приготовила для них ужин, предварительно купленный в «Маркс-энд-Спенсер». Ужин состоял из трех готовых блюд, которые она приправила готовым соусом из «Уэйтроуз», добавив в него вина, провозглашенного красным вином недели от «Оддбинз». Затем она разогрела «домашний» суп, купленный в местном круглосуточном супермаркете. На десерт она купила какое-то экзотическое сливочное мороженое в пластиковом контейнере, которое, перед тем как подавать на стол, украсила свежезамороженной малиной.

Том зашел на кухню, наполненную кулинарными ароматами.

— Ты хороший повар, — сказал Том, помогая Анне убирать со стола. Мирна пошла в гостиную. — Я сам живу на полуфабрикатах.

— Тогда вчерашний вечер можно считать исключением, верно? Что это было? Бифштекс?

— Да. Свежий бифштекс из «Маркс-энд-Спенсер».

— Понятно. — Анна была слегка разочарована. Они только что поужинали; тем не менее, войдя в гостиную, Том и Анна застали перед телевизором Мирну, поедающую молочно-шоколадное диетическое печенье из пакета. На ее коленях лежал блокнот с разлинованной писчей бумагой.

— Хочешь печенье? — предложила Тому Мирна. — Это заменитель нормальной еды.

— Давай. Спасибо. Что смотрим?

— Церемонию награждения за музыкальные достижения, — сказала Анна, усаживаясь на диван между Мирной и Томом. — Как там она называется?

— Неважно, — рассеянно сказала Мирна с полным ртом печенья. — А вообще полный балдеж. Победитель в номинации «Лучший певец года» только что заявил, что он круче, чем «Битлз».

— Боже, — закатил глаза Том.

— Разве не здорово оказаться одним из этого мира знаменитостей? — мечтательно спросила Анна, наблюдая за тем, как с экрана телевизора яркие, роскошные женщины посылают ей воздушные поцелуи.

— Анна читает слишком много субботних приложений, — сухо сообщила Мирна Тому.

— Это походит на фрагмент какой-то нереальной жизни, — согласился Том.

— Неправда. Мы просто так думаем, потому что мы им завидуем. Я хочу сказать, что та женщина — как там ее имя — кажется, и правду очень милая, — сказала Анна, указывая на «Лучшую певицу года», которая как раз поднималась на сцену за своей наградой.

— Анна, конечно, она милая, — сказала Мирна. — Она красивая, удачливая и окружена бесплатной выпивкой, наркотиками, обожанием и лестью. Нет ничего удивительного в том, что она милая. Я бы на ее месте тоже была милой.

Том рассмеялся, а Анна подумала про себя: «А пока ты ненормальная депрессивная особа, которая нагоняет на всех тоску». Анна не знала, стоит ли ей озвучивать свои мысли. Вильгельм Гроэ предупреждал, что мысли, не высказанные вслух, «расползаются по вашей душе, словно раковые клетки».

— Я надеялась, ты сваришь кофе, — сказала Мирна после того, как закончилась передача. Громкость звука резко возросла во время рекламы пирожных якобы изумительного вкуса.

— Нет, мы мыли посуду. И твою тоже, между прочим.

— Угу, — сказала Мирна, подписывая свое письмо.

Анна думала о своей матери и чувствовала себя виноватой. Она надеялась, что Барбара утешится работой в саду. Сад стал для Барбары способом ухода от реальности. Она заинтересовалась растениями и цветами только после того, как Анна оставила родительский дом.

Однако Анна была вынуждена напомнить себе, что она уже взрослая и, как писал Гроэ, имеет право «покинуть родительский дом и строить собственную жизнь».

Мирна положила письмо на стеклянную столешницу стола. Его поверхность уже треснула во многих местах, трещины походили на разряды молнии.

— Ну, так что, ты сваришь кофе? — спросила она Анну.

— Нет.

— Ну, пожалуйста. Я так устала, — Мирна повернулась к Тому в поисках поддержки. — Я работаю на нее целую неделю. Я ей будто бесплатная прислуга. А варить кофе по выходным — это ее обязанность.

— Неправда. Я слишком мягкотелая и слишком часто говорю «да». Мне это надоело. Я учусь говорить «нет».

— Ого! Мне это нравится, — саркастически покачала головой Мирна, тогда как Том просто улыбнулся. — Ей-богу. Ну, а сейчас ты нам сваришь кофе?

— Нет, не сварю. Иди знаешь куда…

Том извинился за свой смех.

Неожиданно Анна почувствовала, что больше не желает быть положительным героем в жизни Мирны. До настоящего момента все и всегда отдавали предпочтение Анне, а не Мирне, и Анна неизменно играла роль защитницы Мирны. Но сейчас Анна почувствовала, что на самом деле она лишь снабжает Мирну поводами для шуточек. И Том явно позабавился, слушая их пререкания.

— Том, это не та Анна, которую мы знали и любили. До того, как она начала работать в «SOS!», Анна действительно была одним из самых приятных людей на свете. Она даже позволяла нашей уборщице передвигать мебель в своей спальне, потому что боялась ей возразить…

— Больше такого не будет.

— И раньше она не улыбалась так часто. Вот, она и сейчас улыбается. Этой раздражающей глупой улыбкой. А всё виноваты эти книжки о самосовершенствовании, которые она начала читать — якобы для работы, а на самом деле…

— А на самом деле для тебя, чтобы ты могла вдоволь поиздеваться.

— Это те книги, в которых женщины якобы ищут себя, — вмешался Том, — а на самом деле они ищут мужчину?

Мирна рассмеялась, а Анна удивленно уставилась на подружку. Странно, что она вдруг развеселилась. Даже ни разу не упомянула про войну или голод в Африке.

— Истинная правда, — сказала Мирна.

— Эти книги учат, как обрести гармонию с самим собой и как решать свои проблемы, а не чужие, — спокойно объяснила Анна. — К вашему сведению.

— После этого она начнет изучать китайскую геомантию Фен-Шуи, — сказала Мирна.

— Модный способ приведения квартиры в порядок, — рассмеялся Том. — Кстати, к разговору о помешанных чистюлях, как прошла встреча с Джастин?

— Ты знаком с Джастин? — спросила Мирна.

— Знаком. Это мисс Пирсинг.

— Что ты хочешь сказать? Неужели она опять проколола себе язык или еще что-нибудь?

— Я думаю, что у нее сделан пирсинг абсолютно на каждой части тела. Анна, так как прошла встреча?

Том как будто не замечал чахлых комнатных цветов, которые вечно забывали полить, и пыли, покрывающей, точно одеяло, каждый предмет. Казалось, он чувствует себя очень уютно. Он как будто всю жизнь просидел на этом диване, в этой комнате со свернутыми в рулоны постерами в углу комнаты (Анна намеревалась когда-нибудь повесить их на стену), стопкой книг, вешалкой и пакетом, доверху набитым жестяными банками, которые ждали, когда же их наконец вынесут на помойку.

— Ты обрадуешься, когда узнаешь, что в конце концов я так и не встретилась с Джастин. Отчасти благодаря этим самым книгам из серии «помоги себе сам», над которыми вы оба только что насмехались…

— Почему это я должен обрадоваться? — возразил Том. — По-моему, все это довольно интересно. Нечасто предоставляется возможность…

— А мне показалось, что ты советовал мне не ходить к ней. Мол, теперь, когда мы стали взрослыми, мы живем по другим правилам. Разве это не твои слова?

— Ну, это было раньше. Вообще-то она мне понравилась.

— Бог мой, ты шутишь! — вставила Мирна.

— Тебе не кажется, что она просто меня использует? Она всегда меня обманывала.

— Нет, у меня создалось впечатление, что она ценит твое мнение. Мне показалось, что она смотрит на тебя почтительно, как на образец для подражания.

Анна замолчала. Почувствовав гнетущую атмосферу, Мирна попыталась разрядить ее и стала подпевать рекламе тампонов, которую в этот момент показывали по телевизору: «Это моя жизнь…»

Неужели Том прав, думала Анна. Когда ее мать говорила о Джастин, у нее внезапно защемило сердце. Наверное, от раскаяния. Но она черпала утешение в словах Шона: «А кто сказал, что это будет легко?»

— Ну, Мирна, кому адресовано твое письмо? — поинтересовался Том.

— Дочери серийного убийцы, — пробормотала Анна. Она уже собиралась извиниться за странное поведение своей соседки, но Том ее опередил:

— Правда?

— Эта девушка сама стала жертвой насилия, — ответила Мирна. — Мне захотелось что-нибудь сделать для нее. Но письмо не получилось. Это какой-то бред, а не письмо.

— Понятно. Могу я прочитать? — спросил он. Мирна кивнула и протянула блокнот. Том зачитал:

«… Я пишу, чтобы выразить свое глубокое сочувствие. Не могу представить, что значит испытать на себе насилие, издевательства и принуждение к употреблению наркотиков. Все это просто не укладывается у меня в голове…»

— Да нет, написано хорошо, — сказал он, и Анна обрадовалась, что хоть один из ее мужчин снисходителен к Мирне. Хотя разве Том ее бойфренд?

— Чушь, — проворчала Мирна. — Всегда, когда я излагаю свои мысли на бумаге, они звучат как-то фальшиво и навязчиво. Мне никак не подобрать правильный тон.

— Да, нет же, написано хорошо. Честно.

— Она хорошо пишет, — с гордостью сказала Анна.

На прошлой неделе она хотела попросить Мирну, чтобы та написала ЕМУ несколько писем от ее, Анны, имени. Но потом подумала, что из-за этих писем ОН может влюбиться в Анну. Или, вернее, в Мирну. Это очень напоминало сюжет про Сирано де Бержерака.

— Анна, это не творческое слово.

— Неважно. Я думаю, что ты получишь ответ.

— Я делаю это не для того, чтобы получить ответ.

— Тогда для чего?

— Потому что я глупая и надеюсь, что это как-то поможет, — грустно призналась она — Понимаешь ли, это письмо имеет определенную стратегическую задачу.

Мирна писала мною длинных писем, переполненных энергичными заявлениями и требованиями. Она писала в Министерство здравоохранения о несправедливом распределении льгот на медицинское обслуживание; она писала в Министерство развития заморских территорий о бедственном положении жертв наводнения в Гондурасе; она писала в Министерство финансов с жалобой на скудное пособие, получаемое вдовами погибших солдат («Так где все эти обещанные “дома, достойные своих героев”?»).

Обычно Мирне советовали обратиться куда-нибудь еще.

— Ну, я думаю, что твои письма все-таки помогают, — заверила Анна, вспомнив, как Мирна написала в железнодорожную компанию «Темза-линк» и получила в ответ десятифунтовый талон на покупку железнодорожных билетов компании. — Во всяком случае, вспомни то письмо от компании «Темза-линк».

Уважаемый господин или госпожа. Я пишу, чтобы выразить свою благодарность компании «Темза-линк». Раньше каждый раз, когда поезд опаздывал, у меня случались приступы паники. Но потом я поняла, что поезда компании «Темза-линк» опаздывают всегда! И на них нельзя полагаться, как, впрочем, и на все в этом ненадежном мире. В результате я больше не страдаю от стрессовых состояний. Спасибо компании «Темза-линк».

С уважением,

Мисс Мирна Ломонд.

— Ах, то письмо… Оно никому не помогло. За исключением меня.

— Ну, а я определенно полная бездарность в том, что касается писем, — сказала Анна, чтобы подбодрить Мирну.

— И я тоже, — признался Том, глядя на Анну. (Он явно сказал это только для того, чтобы подбодрить Анну.)

— Ну, в наше время письма вряд ли имеют какое-то значение, верно? — усмехнулась Мирна. — Сейчас все пользуются факсом или электронной почтой.

Иногда Анне было интересно: уж не заставили ли Мирну каким-то обманным путем жить в наше время? Что-то такое в духе фильмов о путешествии во времени. Анна без труда могла вообразить свою соседку в роли какой-нибудь гувернантки в жесткой, накрахмаленной юбке, а рядом с ней служанку, которая помогает ей расшнуровывать корсет. Несомненно, время Мирны текло так же медленно, как время в романах Джейн Остин. События нанизывались на ее жизнь, словно бусины на нитку: ответ на письмо из «Темза-линк»; Рождество, проведенное с родными; встреча с отцом.

(«ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ…»)

Отец Мирны работал в англиканской церкви, но служил не пастырем, а скорее финансистом для одной из лондонских епархий. Чуть ли не все на свете вызывало у него суровое неодобрение.

Он страшно напугал тринадцатилетнюю Анну, когда ей пришлось провести целые выходные у Ломондов, потому что ее родителям нужно было уехать.

— Как заставить молодежь снова ходить в церковь? — спросил ее мистер Ломонд за обедом.

Анна промямлила в ответ что-то про дискотеки и кока-колу, а старший брат Мирны — Грим — смотрел на нее во все глаза из-под своей длинной челки.

За неделю до этого обеда Грим позвонил Анне домой. Он пригласил ее на музыкальное представление, которое давали в церкви в следующую субботу. Из каждой поры на теле Грима сочилось сало, застывая липкой пленкой на его шее, покрытой красной сыпью. Волосы Грима тоже были сальными, так что его челка практически приклеилась ко лбу. Из-под мышек и даже из каре-зеленых глаз Грима тоже сочилось сало.

— Надо подумать, — сказала Анна, которая никак не могла решиться отказать ему.

Неделю спустя, во время субботнего обеда Анна старалась избегать безнадежных и в то же время полных надежды взглядов Грима. Она понимала, что он до сих пор ждет от нее ответа. Тем более что Анна гостила у него дома. Пришло время давать ответ.

— Так ты любишь дискотеки? — спросил он Анну, передавая Мирне картофель.

Ломонды сидели и ждали ее ответа. Они бы искренне удивились, если бы она вдруг сказала, что их старший сын далеко не романтический красавец.

— Как сказать, — увильнула она, боясь давать Гриму однозначный ответ в конце своего кошмарного пребывания в их доме, во время которого она умудрилась опрокинуть несколько папурри.

Она расстроила старомодную толстуху миссис Ломонд Работа миссис Ломонд заключалась в обтягивании мебели Ломондов гобеленом, а в свободное время она работала секретаршей в приемной доктора. Почти сразу же после своего приезда Анна пожалела о своем решении провести выходные у Мирны, а не у Джастин. Она пожалела об этом еще больше, когда миссис Ломонд объявила, что после обеда все они отправятся на экскурсию в Бленемский дворец.

— Для нас это большая честь, что такая симпатичная девочка составит нам компанию во время семейной прогулки, — улыбнулся мистер Ломонд. Анна ждала, что Мирна вот-вот скажет, что, скорее всего, они не смогут пойти в Бленемский дворец, поскольку у них другие планы. Она собиралась предложить Мирне прогуляться мимо дома Чарли Секера, который жил как раз за углом.

Но Мирна так ничего и не сказала.

Ее отец, понизив голос, сказал Анне:

— Спасибо за то, что ты дружишь с Мирной. Я знаю, как трудно для таких симпатичных девочек оторваться от мальчиков и косметики. У Мирны нет мальчиков. У нее не было мальчика даже в Мидлсборо. — Он рассмеялся, глядя на Мирну так, как будто он жаждал переделать черты ее лица.

Грим даже передернулся от удовольствия при мысли о том, что после обеда Анна пойдет гулять вместе с ними, в то время как Анна мечтала оказаться подальше отсюда. Лучше бы она перемыла всю посуду. Она очень хотела оказаться сейчас вместе со своими родителями, которые отмечали свой второй медовый месяц в четырехзвездочной гостинице где-то в Маргите. Отец и мать Анны заказали там номера после того, как у Дона случился роман с кандидатом по имени Кэтрин.

Во время экскурсии по Бленемскому дворцу миссис Ломонд грозно называла Дона «твой м-м-м… отец». Мать Анны тоже взяла себе за привычку называть Дона «этот твой родитель». Судя по всему, миссис Ломонд знала гораздо больше Анны о трещинах в браке мистера и миссис Поттер. Во время экскурсии по дворцу, на пути в магазин сувениров, миссис Ломонд высказала несколько сентенций по существу дела:

1. В браке бывают свои взлеты и падения.

2. Мужчины не похожи на женщин. Им требуется практически постоянное внимание.

3. Твой м-м-м отец такой же, как и все остальные мужчины.

4. Взрослым бывает полезно уезжать куда-нибудь вдвоем.

— Это так прекрасно. Деррик, мы с тобой так редко это делаем, правда? — сказала миссис Ломонд, стараясь остановить Мэтью и Марка, которые намеревались сбить экспонаты с подставок. Они приблизились к банкетному залу. — Я знаю, Деррик, ты был абсолютно прав, что заставил Грима остаться дома, но ведь…

— Он не светлая голова нашей семьи. Если он хочет сдать экзамен, то должен заниматься.

Мистер Ломонд наделил своих детей прозвищами, основываясь на какой-нибудь отличительной черте каждого ребенка. Таким образом, Марк был наречен Смазливым, Мэтью — Спортсменом, а Грим — Артистом. Мирна была Светлой головой. «Но только потому, что более подходящих кандидатов нет», — говорила Мирна.

— Да, но ведь это только пробные экзамены, — сказала миссис Ломонд.

— Он не такой умный, как Мирна. Ему необходимо…

— Тише. Хорошо, Деррик. В любом случае… Анна, а твои родители водят тебя куда-нибудь? Вы совершаете семейные прогулки?

— О, да. Когда-то мы ходили в походы.

— Это хорошо. Понимаешь ли, мы всегда считали, что очень важно иногда ходить куда-нибудь всей семьей. И если это возможно, то с братьями и сестрами. Наверное, если бы у твоих родителей были…

— Маргарет! — яростно перебил мистер Ломонд, как будто имя его жены было широко распространенным ругательным словом.

— Я просто говорю…

— Маргарет!!

— А у нас тоже есть такой обеденный сервиз. — Меняя тему разговора, миссис Ломонд указала на витрину, в которой были выставлены тарелки с золотой каймой. — Правда, Деррик?

— Я так не думаю, — недовольно фыркнул мистер Ломонд. — Даже Мирна ест не настолько много, чтобы оправдать такое количество посуды.

Мирна с беспокойным видом отошла от остальных членов семьи. Анна, ужасно уставшая любезничать с родителями Мирны и с неодушевленными предметами, пошла за ней. Она указала на огнетушитель и пошутила:

— Мирна, как мило, не правда ли? Как ты думаешь, какая это эпоха?

Но Мирна вдруг согнулась пополам и пронзительно закричала:

— У меня болит живот!

— Где болит? — спросила ее мать, появившаяся как из-под земли.

— Живот! — Мирна обняла себя руками.

— Деррик, о боже, это желудок!

— Все будет в порядке, — сказал мистер Ломонд.

— Деррик, нет! — затрепетала миссис Ломонд. — У тебя вечно «все в порядке». Нам нужен доктор.

Каким-то образом они все оказались в огромной больнице. Мэтью и Марк устроили гонки с больничными столиками на колесах. Анна сидела за серым занавесом. Миссис Ломонд сжимала руку Анны в своей вспотевшей ладошке. Мистер Ломонд бродил по больнице, заглядывая в больничные киоски, в то время как за серым занавесом люди в белых халатах ощупывали желудок Мирны.

Миссис Ломонд тихо бормотала:

— О боже… Я знала, это должно случиться… Миссис Стерджен… Это моя вина… Мне не следовало говорить, что от благотворительности нет никакой пользы. Мне следовало бы пожертвовать папиными органами… — В этот момент Мирна застонала за ширмой, и миссис Ломонд еще крепче сжала руку Анны. Из-за занавеса театрально вышел доктор. — Доктор, — сказала миссис Ломонд. — Это же не лейкемия, правда?

— Миссис Ломонд, — серьезно сказал доктор, — вообще-то, судя по всему, у вашей дочери запор.

Зазвонил телефон.

— Пусть ответит автоответчик, — сказала Анна, испугавшись, что кто-то может узнать, что субботним вечером она сидит дома. — Я стараюсь не впадать в зависимость от телефона Я слишком часто им пользуюсь. — Она посмотрела на Мирну, ища в ней поддержку. — Правда?

Мирна игнорировала ее вопрос.

Звонки прекратились, и включился автоответчик. Они услышали медленный записанный голос Мирны: «Это автоответчик. Пожалуйста, оставьте свое имя и номер телефона после сигнала». Анна подумала, что новое сообщение, начитанное Мирной, звучит как-то странно. Было такое ощущение, что Мирна сама сидит в автоответчике, как в мышеловке.

— Мирна, это мама. Ты дома? Я знаю, что ты дома.

— Откуда она знает? — спросила Мирна, и Анна улыбнулась.

Они обе знали о сверхчувствительности миссис Ломонд. Она волновалась даже тогда, когда во время телефонного разговора ей казалось, что удочери странный голос. Мирне следует записаться на прием к врачу, настаивала она. Мирна должна настоять на том, чтобы врач выписал ей рецепт. Она не должна позволить, чтобы ее визит перенесли на более поздний срок. Врачи всю свою жизнь только и делают, что переносят визиты своих пациентов. Уж кто-кто, а миссис Ломонд это знает наверняка, ведь она работает в приемной одного такого врача. Анне необходимо посмотреть, нет ли у нее в груди уплотнений. Женщины, предоставленные сами себе, заражаются самыми ужасными болезнями. Кто-то должен осмотреть влагалище Мирны.

— Не могла бы ты мне перезвонить сразу же, как только вернешься домой? — сказала миссис Ломонд. — Это срочно.

— Ну-ну, — проворчала Мирна, и Анна вздохнула с облегчением при мысли, что ее собственная мать теперь не будет донимать ее своими страхами и тревогами. Почему Мирна не поговорит со своей матерью об этих ужасных, непрекращающихся телефонных звонках?

— Ты слышала? Она сказала, что это срочно, — с озабоченным видом заметил Том.

— Да нет же. Она просто внушила себе, что я больна какой-то неизлечимой болезнью…

— Ты сама все время так делаешь, — добавила Анна.

— И теперь она пролистывает «Домашний справочник по медицине».

— Да и наша «Энциклопедия семейного здоровья» уже порядком захватанная. — Анна в кои-то веки решила пошутить.

— Мне показалось, что она говорила искренне, — передернул плечами Том.

— Нет. Ты не знаешь мою мать. Итак, что мы смотрим? — спросила Мирна, переключая каналы пультом дистанционного управления.

— Лучше оставь это, Мирна, — сказала Анна о передаче, в которой жизнерадостно рассказывали про контрацепцию.

— Про вазэктомию?

— Да. Том, я надеюсь, что ты не возражаешь, что мы просто так сидим и смотрим телевизор? — Анна вдруг вспомнила о его лаборантке. Правда, между Анной и Томом тоже происходила какая-то химическая реакция, притягивающая их друг к другу. Они сидели на диване совсем рядом, разделенные лишь Мирной.

— Нет, не возражаю. Это то, чем я занимаюсь большую часть своей жизни.

— Значит, вчерашний вечер был исключением из правила?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты же сказал, что вчерашний вечер провел с «друзьями»?

— Нет. Вчерашнюю ночь я провел дома один.

— Да? Ты же сказал: «Обычный пятничный вечер, сижу дома, пиво, друзья».

— А, понял, — рассмеялся он. — Я имел в виду сериал «Друзья». Этакий повзрослевший «Брэди Банч»[43]. Я говорил про этих «друзей».

— Да?

— Три симпатичные девушки и три симпатичных парня. В каждом эпизоде решается какая-то проблема. Очень напоминает «Брэди Банч». Очень прикольный сериал.

— А что же тогда мне рассказывала Ру? — раздраженно спросила Анна. — Она сказала, что тебя не было дома. Что ты встречался с ее двоюродной сестрой. Со своей лаборанткой.

— Моей лаборанткой?

— С той, которая помогает тебе в подготовке опытов.

— Ру сказала, что я встречаюсь с ее двоюродной сестрой?

— Да. Она сказала, что между вами что-то есть.

— Ну, между нами ничего нет, — рассмеялся он. — Моей лаборантке лет тринадцать. И она вот уже много лет пытается свести меня с тобой. Или же ее двоюродная сестра — твоя подруга Ру — решила…

— Так, значит, Ру меня обманула?

— Похоже на то.

Анна была рада, что хоть кого-то это позабавило.

— Ого, у нас есть большой выбор! — воскликнула Мирна, вмешавшись в разговор. На экране появился список аргументов, приводимых женщинами, которые используют для контрацепции спираль: а) нет побочных эффектов, вызываемых противозачаточными таблетками, б) не приходится возиться с диафрагмами и презервативами перед тем, как заняться сексом, в) высокая надежность.

— Ну, аргумент «в» — полная чушь, — фыркнула Мирна, которая как раз родилась со спиралью на голове.

Глава одиннадцатая

Передача про контрацепцию закончилась, и Анна отсела подальше от Тома. Но диван был слишком маленьким, а его пружины — слишком старыми, поэтому Анна все равно скатывалась обратно к Тому.

Она была в бешенстве — и не только потому, что у Тома, как оказалось, нет никаких отношений с лаборанткой, но и потому, что в этот субботний вечер он сидел на ее диване и пил ее пиво, которое еще ОН когда-то оставил за шкафчиком с чистящими средствами. Это Мирна нашла и принесла это пиво. Анна даже не знала, что у них есть пиво.

— Это потому, что ты никогда не убираешься, — сказала Мирна.

Все трое медленно, но верно напивались. Все это время Анна злилась на Тома.

Тем не менее злость не помешала ей в тот вечер переспать с ним.

Анна обнаружила это только на следующее утро. Она проснулась поздно, с похмельем, и плохо помнила о событиях прошедшего вечера. Ее пуховое одеяло выглядело так, будто оно всю ночь боролось не на жизнь, а на смерть и все-таки проиграло в этой борьбе. Подушки тоже имели весьма помятый вид. Одна из них, серая, без наволочки, валялась на полу возле сплющенной пивной банки и лужи пива.

Она услышала, как Том ходит по ее квартире. На коврике в ванной комнате были следы мокрых ног. По всей квартире стоял запах Тома. Умирающие комнатные цветы Мирны пропахли табаком от выкуренных им сигарет. Листья бедной юкки были припорошены пеплом. Но, несмотря на это, Том, казалось, все еще нравится Мирне, так как она предложила ему остаться на обед. Он остался не только на обед, но и на ночь — правда, в постели Анны. Последний, с кем Анна занималась сексом, был ОН. Том остался на эту ночь, а потом на следующую и ушел домой только в пятницу.

Он вернулся в субботу, переодевшись (на дворе стояла вторая половина сентября) и прихватив с собой пару книг для Мирны. До того, как появился Том, книжные полки Мирны были уставлены биографиями нацистов — военных преступников, материалами об убийстве Джеймса Булгера[44] и романами вроде «Меньше нуля» Брета Истона Эллиса и «Один день из жизни Ивана Денисовича» Солженицына. После появления Тома на ее полках обосновались Ивлин Во, Джейн Остин и Ник Хорнби.

Мирна начала читать Во.

Том начал вести себя так, как будто он здесь жил. Фактически он превратился в неотъемлемую часть комнаты, идеально сочетающуюся с истертым диваном. Он вымыл все окна и регулярно поливал цветы Мирны. Он отремонтировал измельчитель пищевых отходов и выбросил все испортившиеся продукты из холодильника. Анна поинтересовалась у Мирны, не возражает ли она, что Том, судя по всему, перебрался к ним жить. Мирна ответила, что это даже хорошо, так как сейчас у них под рукой есть мужчина, которого можно обвинять во всех мировых бедах, таких как войны и капитализм.

Кроме того, он ей нравился. Наконец Мирне хоть кто-то понравился — кто-то, кроме Анны и Грегори. Том нравился Мирне, несмотря даже на то, что он разговаривал во время программы новостей. Он нравился ей вопреки тому, что у него была дурная привычка носить через всю комнату чайные пакетики, с которых на пол капал чай. Вопреки тому, что он дразнил ее. И даже вопреки тому, что он считал ее одержимость страхом смерти «смехотворной» и заставлял ее выяснить для него, где проводят набор на подготовительные курсы для учителей.

Что касается Анны, то теперь, когда в доме был мужчина, она чувствовала себя в большей безопасности. Она словно бы проснулась однажды утром и обнаружила себя в комедии положений семидесятых годов. Она, Мирна и Том. Все трое сидели бок о бок на диване практически каждый вечер и шутили.

Он загромождал их холодильник пивом и необезжиренным молоком.

В постели Том был лучше всех, кто когда-либо был у Анны. Ее злость на него прошла, и на смену ей пришло нежданное чувство защищенности. Том пах по-домашнему, словно старый изношенный только что постиранный халат. И он, безусловно, был незаменимым помощником по дому. Он даже купил несколько рулонов туалетной бумаги и заменил лампочки в парадной.

Ей стало нравиться, что для Тома этот мир был чудом. Все вокруг было для него научным музеем с множеством кнопок, ожидающих, пока кто-нибудь их нажмет. Его мир заполняли самые увлекательные изобретения всех времен. Например, чайные пакетики пирамидальной формы. И как только Анна может не любить все эти синие, красные и желтые проводочки, которые только и ждут, чтобы их заземлили!

Анне нравилось, что Том жил у них. Рядом с ним она не чувствовала необходимости что-либо говорить, чтобы заполнить образовавшуюся паузу. Рядом с ним она могла без всякого стеснения замазать свою экзему маскирующим кремом.

Откровенно говоря, в последние две недели бывали такие моменты, когда Анна ловила себя на мысли, что влюбляется в него. Но она постоянно напоминала себе о более тесных отношениях, которые связывали ее с Шоном.

Конечно, такие мужчины, как Шон, никогда не торопятся. «Благоприятные возможности не падают на нас, как манна небесная, — писал Гроэ. — Они все время находятся в ваших руках и только того и ждут, чтобы вы, наконец, ими воспользовались». Такие мужчины, как Шон, ждут подходящего случая, и Анна была уверена, что когда она переедет на квартиру к Себастьяну, то Шон обязательно сделает большой шаг вперед в их отношениях.

Себастьян был психиатром, другом Шона; в то время он уезжал на шесть месяцев в Нью-Йорк, и ему нужен был человек, чтобы присматривать за его машиной, кошкой и квартирой в Челси[45]. Шон предложил ему Анну. Эта «работа» означала, что ей не надо будет платить за квартиру. Не могла бы Анна переехать 25 сентября? У Себастьяна в это время как раз будет небольшой перерыв перед началом новой работы.

Если не считать квартиру Сони, Анна еще никогда в жизни не видела таких квартир, как у Себастьяна. Розовые потолки воспаряли ввысь, а в мягких коврах можно было утонуть.

Она никогда раньше не встречала таких мужчин, как друзья Себастьяна. Был субботний вечер, и вся его компания собралась у него дома и спорила о том, что значит понятие «семья» для современного британского общества. Анна попыталась было присоединиться к разговору, но никак не могла сосредоточиться, потому что ее внимание было полностью поглощено уймой высоких мужчин, рассевшихся на симпатичном диване.

Как правило, таких мужчин можно было увидеть только по телевизору, например, в рекламе одежды из чистой шерсти. Все они были одеты в большие теплые свитера, и все широко улыбались. Анне очень хотелось прыгнуть им в объятия, всем сразу. Они, все вместе, поймали бы ее своими шерстяными руками.

— Я люблю кошек, — сказала она, решительно настроившись на то, что ей придется уживаться с этим когтистым ухмыляющимся существом, наполовину тонувшим в ворсе ковра. — То есть я хочу сказать, что мне и правду было бы очень приятно присматривать за твоей квартирой. В смысле — за твоей кошкой.

Анна еще не знала, когда ей представится случай сообщить своей соседке, что она съезжает. Оказалось, что отец Мирны серьезно болен, поэтому она пока жила у своих родителей. Анна уже спросила у Тома, не желает ли он занять ее комнату. Таким образом, переезд мог пройти без лишних хлопот.

Том был удивлен тем, что Анна захотела съехать, но в ответ сказал только «да». Ему почему-то нравился дом 113 «б» по Финчли-роуд Ему нравилось, что, в отличие от его собственной квартиры, здесь была отдельная гостиная.

— Есть только одна маленькая просьба, — произнес Себастьян, растягивая слова. — Необходимо, чтобы ты переехала сюда в конце этой недели. Вообще-то в пятницу.

— Хорошо, — сказала Анна, поглядывая на Шона, который в это время сидел на диване и просматривал мужской журнал в поисках упоминаний о своей персоне. Она с ужасом ожидала конца недели, когда уедет Шон, не в силах представить себе это новое место без него. Впрочем, тогда она сможет перенести свои связанные с Шоном сексуальные фантазии на квартиру Себастьяна.

Шон усаживает ее на этот мягкий бежевый диван. Затем его рука поднимается по ее спине, расстегивает бюстгальтер, и, наконец, он говорит ей, как сильно желает ее. Все, что ей остается сделать, — это прошептать в ответ «да»…

— В этот день я уезжаю, — сказал Себастьян и я хочу, чтобы все было идеально.

— Отлично, — сказала Анна.

Она тоже хотела, чтобы все было идеально.

Проработав в «SOS!» три недели, Анна наконец узнала, где находится ксерокс. Он стоял в отдельной комнате, и там-то она сейчас и находилась, снимая копию с письма замужней женщины, у которой был роман со священником.

В комнате было довольно прохладно, и стало еще прохладнее, когда в нее зашла и вышла секретарша, оставив за собой дверь открытой. Анна не была уверена в том, что у нее настолько дружеские отношения с Линой, чтобы попросить ее закрыть за собой дверь. Вместо этого она просто улыбнулась секретарше и подумала, стоит или не стоит начинать с ней разговор. Анна надеялась, что разговаривать не придется. С такими женщинами, как Лина, Анна вечно боялась, что сказала что-то не так еще до того, как вообще открывала рот.

— Ты здесь надолго? — раздраженно спросила Лина и посмотрела на свои часики.

— Извини, вообще-то я уже заканчиваю. — У Анны возникло такое ощущение, будто она не мылась несколько месяцев. Она всегда чувствовала себя мужеподобной рядом с женщинами вроде Лины, которые носили белые кружевные кофточки, дамские часики и жемчужные сережки.

— Тогда могу я тебя побеспокоить? Мне только надо снять копию с этого распоряжения для Пэмми. Это срочно.

— Хорошо, — сказала Анна и убрала свое письмо.

Она очень удивилась бы, если бы Лина повела себя иначе. Плохие манеры и невоспитанность всегда так сильно шокировали Анну, что она теряла дар речи. Она не понимала, как люди могут просить о чем-то, не говоря при этом «пожалуйста», или, наоборот, брать что-то, не сказав в ответ «спасибо». Если Анна как-то и реагировала на грубое поведение других людей, то обычно это случалось уже слишком поздно и ее возмущение казалось слишком бурным или вовсе неуместным.

— Могла бы сказать «пожалуйста», — пробормотала она, выходя из холодной каморки в более теплое помещение основного офиса.

Анна была уже не новичком. Три недели назад все смотрели на нее как на иностранку или бродяжку, задумавшую стащить что-нибудь из шкафа с канцелярскими принадлежностями. Сейчас она ощущала себя чуть ли не частью офисной мебели. Никто не посмотрел на нее, когда она вошла в офис — за исключением, конечно, Шона. Он и сейчас глядел на нее, а она вся дрожала, надеясь, что выглядит профессионально в его глазах, сидя за своим собственным столом с салфеточкой и кучкой скрепок.

Она попыталась сосредоточиться и придать лицу серьезное выражение, пока читала кипу полученных факсимильных сообщений. В мире было так много проблем, что Анна порой ощущала на себе весь их груз, как будто все эти проблемы были ее собственными. Сезонный эмоциональный дисбаланс, синдром дурноты в помещении, зависимость от психоактивных веществ, страх разлуки, активный негативизм и пассивная агрессия. На каждое письмо Анна приклеивала бумажку с комментарием и сортировала все проблемы по четырем лоткам: 1) сохранить, 2) рассмотреть, 3) ответить, 4) срочно ответить.

— Анни, есть что-нибудь интересное? — спросила Пэмми, склоняясь над ее рабочим столом и дыша ей в лицо суперсильным ментолом.

— На какую тему?

— Хороший вопрос. Молодец, что спросила. — Пэмми присела. — Вообще-то тема уже определена, моя дорогая. Мне нужен материал для «проблемы месяца».

— Проблемы месяца?.. — переспросила Анна, глядя Пэмми в лицо.

— Эй, Анни, ты что, глухая? Или это синдром понедельника так на тебя влияет? — улыбнулась Пэмми. — Ты что, не слышала, что я объясняла на прошлой неделе? А?

— Нет, я…

Шон давно советовал Анне относиться к своей начальнице, как к школьному задире, но с твердостью и в то же время с сочувствием. Она должна выглядеть хозяйкой положения. Но сейчас Анне не удавалось произвести такое впечатление, так как голос ее превратился в какой-то мышиный писк.

— Дорогуша, если бы ты внимательно меня слушала, то запомнила бы, что именно я говорила…

— Наверное, я в это время отвечала на звонок.

— Я объясняла, — терпеливо продолжала Пэмми, — для наших новых слушателей, — хотя, наверное, мне следовало бы сказать: «для наших новых сотрудников», — что каждый последний понедельник месяца мы обсуждаем одну проблему, которую я сама выбираю. Ты помнишь, как я это говорила? А?

— Нет. — По голосу Анны можно было подумать, что она вот-вот выбежит из комнаты в слезах.

Она понимала, что когда-нибудь должна будет дать отпор Пэмми. Как писал Вильгельм Гроэ, «своим смирением и безропотностью вы лишь еще больше провоцируете других людей относиться к вам недоброжелательно. Почувствуйте себя сильным, и другие люди почувствуют в вас эту силу. Их отношение к вам изменится». Но Анна хотела нравиться всем, в том числе и Пэмми. Она надеялась, что если будет продолжать вести себя в том же духе, стараясь угодить всем, то когда-нибудь ее полюбит и Пэмми.

— Ну, хорошо. Давай подумаем об этом сейчас. У тебя есть материал, который поразил твое воображение?

— Вообще-то я размышляла вот над этим письмом, которое могло бы послужить хорошей темой. — Анна протянула начальнице то письмо, с которого хотела снять ксерокопию. Письмо от женщины, которая влюбилась в своего священника. Пэмми быстро пробежалась глазами по письму и вернула его назад. — Ну, эта тема сейчас не в моде. Зачем нашей передаче заниматься подобными проблемами?

«Я ценю свое мнение», — думала Анна. Вильгельм Гроэ писал, что самое главное — вера в собственную правоту. Без такой веры конфронтация неизбежна, а удовлетворение невозможно. «Счастье, — писал Гроэ, — не зависит от внешних обстоятельств. Счастье — это состояние ума».

— Я подумала, что это интересная проблема.

— Нет. Проблема подобного рода могла бы оказаться интересной, ну, скажем, для «Часа Джимми Сэлада». А нашей передаче требуется что-нибудь более…

— Да, я понимаю, — перебила Анна. — Эта проблема слишком…

Она уже собиралась было сказать — «некоммерческая».

— Нам требуется что-нибудь более модное. Найди мне какую-нибудь новую всеобщую манию. Какой у нас там последний писк? — Она бегло пролистала стопку с факсами. — Но только чтобы эта проблема была новой и… Знаешь, в последнее время я много читала про анальный секс.

— Анальный секс?

Анна смутилась, употребив рядом оба эти слова: «анальный» и «секс». Если речь заходила о грубой физиологии, Анна, как и ее мать, употребляла выражение «то, что ниже пояса».

— Увлекательно, не правда ли? — Розовые губки Пэмми растянулись в улыбке. У нее было милое кукольное лицо, но в следующий миг его исказила злобная гримаса. — По крайней мере, лично для меня. Наконец-то у нас дошли до этого руки.

«Анальный секс! — ужаснулась про себя Анна. — С Борисом? С Арчи? Или с Брюсом?»

— Наконец мы воплощаем одну из твоих идей, Анни, — сказала Пэмми, и Анна вспомнила про совещание в пятницу, на котором она предложила сделать передачу о прекращении дружбы. Анна тогда сказала, что исчерпавшие себя отношения уже обсуждались миллион раз, однако еще никто не говорил о том, как бывает больно, когда умирает дружба. «Например, когда вычеркиваешь из записной книжки имя Джастин Квили — и это единственная запись на букву К», — подумала она про себя.

— Я полагаю, это твоя личная проблема, — сказала Пэмми и рассмеялась, однако Блондинка поняла, что Анна имела в виду, и даже Лина (она впервые присутствовала на таком совещании) закивала головой. Майк тоже согласился.

— Я думаю, что эта проблема вписывается в рамки тематики преодоления прошлого, — сказал он.

— А как-нибудь потом давайте сделаем передачу про то, как начальство третирует своих подчиненных, — добавил Шон и улыбнулся Анне, чтобы как-то ее поддержать.

— Классная идея. — Пэмми не уловила его намека. — Я уверена, что такое происходит сплошь и рядом.

— Э-э-э, я думаю, это здорово, что мы делаем передачу про умирающую дружбу, — сказала Анна, стараясь не забывать, что ей следует презирать начальницу. Ведь Пэмми такая толстуха! И над губой у нее были светлые усики. Каждый раз, когда Анна жалела Пэмми, представляя, как вечерами та сидит в одиночестве перед телевизором, начальница обязательно начинала рассказывать, как замечательно она провела вчерашний вечер. Пэмми описывала, как занималась сексом после какой-нибудь деловой вечеринки, и Анна тут же вспоминала все свои вечера, проведенные перед телевизором, если и не в одиночестве, то всего лишь вместе с Мирной.

В последнее время она проводила вечера в компании Мирны и Тома.

Конечно, теперь, когда она переедет на квартиру Себастьяна, все должно измениться. Начиная с этой пятницы она будет проводить вечера в компании друзей Себастьяна, попивая кофе-глясе, и обсуждать проблемы семейной жизни и утрату семейных ценностей в британском обществе двадцать первого века. Шон и друзья Себастьяна станут для нес чем-то вроде семьи. Семья без пререканий и холодных пляжей, без теплого оранжада и без одиноких забав с «йо-йо» в заросшем сорняками саду.

— Ну, я тоже очень рада, — сказала Пэмми. — Я рада за тебя, и я рада видеть, как моя подчиненная растет в профессиональном плане.

— Пэмми, тебя к телефону, — позвал Шон, едва сдерживая смех. Он стоял, держа руки в карманах. Вместо приветствия Пэмми дружески похлопала его по спине. «Она пользуется любым предлогом, чтобы прикоснуться к нему», — с ревностью подумала Анна.

Звонят из офиса Дункана, — сказал Шон. — Я думаю, они хотят знать последние статистические данные по нашей аудитории.

Румянец мгновенно сошел с лица Пэмми, и она побежала к своему телефону. Разговаривая с директором «Радио-Централ», она отчаянно лебезила.

— Конечно… Естественно… Сейчас?

Над ее головой висело подписанное Анной обещание: «Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ СЕРДИТЬСЯ НА ПЭММИ». Анне не нравилось, что эти слова находятся у всех на виду. Ей внушили мысль, что это личная договоренность между ней и Пэмми. Прежде чем приколоть это соглашение на офисный пробковый стенд, Пэмми поразглагольствовала о «доверии». Когда Анна попросила ее снять записку, Пэмми отказалась, взывая к «честности» и «корпоративному духу».

— Майк, нас хотят видеть в офисе Дункана. Прямо сейчас, — в смятении сообщила Пэмми, положив трубку. — Лина, не могла бы ты пойти с нами, на всякий случай?

Через несколько секунд все важные персоны покинули офис. Остался только Шон.

— Все в порядке? — поинтересовался он, подойдя к рабочему столу Анны.

— О, да. Все хорошо, — несчастно сказала Анна.

— Звучит как-то не очень убедительно.

— Да ничего страшного, — сказала Анна, но Шон продолжал смотреть на нее выжидающе: у него был дар чувствовать все ее тревоги.

— Просто Лина была груба со мной без всякой причины. И Лиз тоже, — призналась она. «И потом, это последняя неделя с твоим участием в передаче», — подумала она, украдкой взглянув на Шона.

— Лиз?

— Помнишь ее? Такая развязная. Она упросила меня о встрече во время обеденного перерыва.

— У нее какие-то проблемы?

— Только одна, которая возникла после вчерашнего вечера… — рассмеялась она. — Как раз ее я хотела бы видеть меньше всего…

— А что произошло вчера ночью? — спросил Шон.

— Ох, с ней все время попадаешь в неловкое положение, — вздохнула Анна.

Несколько недель назад Лиз настояла на том, что они должны отметить переход Анны на новую работу. Пусть, мол, Анна выберет ресторан и закажет столик. Лиз при деньгах, она заплатит за ужин. Анна была очень признательна и предложила пойти в ресторан «IQ», тот, что на Кингз-роуд. Анна любила этот ресторанчик за его спокойную, домашнюю атмосферу.

(«Хороший выбор», — заметил Шон.)

Как раз вчера вечером в ресторане оказался свободный столик. Там всего пять столиков, и Анне некуда было положить великодушный подарок от Лиз — пришлось держать на коленях букет цветов метровой высоты, пока Лиз громко рассказывала ей о Маркусе, с которым она познакомилась в столовой «Радио-Централ».

(— Это не тот ли мужчина, который подошел к ней в…? — изумился Шон.

— Тот самый. Мистер Усач.)

— Он тебе понравится. У него такая классная тачка. И такие клевые друзья. — Лиз говорила так громко, что все сидящие в ресторане слышали каждое ее слово.

— Знаешь, а ты точь-в-точь похож на моего бывшего мужика, — сказала она официанту, которого Анна попросила унести букет на кухню, и рассмеялась. — Повернись, пожалуйста. Да, верно, у тебя точно такая же задница, да и все остальное.

Избавившись от цветов, Анна попыталась заставить Лиз разговаривать потише.

— Чего ты на меня шикаешь? — возмутилась Лиз. — Маркус симпатичный парень, но его семья живет в Лидсе. Знаешь это место? Я туда ездила, когда впервые приехала путешествовать по Британии. Чертова дыра, на мой взгляд. Если только он не живет в этом чертовом замке…

(— Прошу прощения за австралийский акцент. В любом случае, ты можешь себе представить, в каком я оказалась положении, и надо же было такому случиться именно в ресторане «IQ».

— Тебе, наверное, хотелось залезть от стыда под стол? — рассмеялся Шон.)

Анна стала смотреть по сторонам. Она заставляла себя рассматривать этот хаос из картин современной живописи, развешанных по стенам. У нее уже болели глаза после безуспешных попыток остановить Лиз, которая увлеченно расписывала свои многочисленные оргазмы с Маркусом и свои ощущения, когда его усы прижимаются к ее…

(— Чему?

— Я не буду повторять того, что она говорила. Достаточно будет сказать, что это походило на мягкую порнографию.)

Затем Лиз спросила у Анны про скандал с матерью, желая услышать все детали этой кровопролитной битвы.

— Ты не можешь все время носить это в себе. Когда-то должен наступить предел терпению. Анна, мы же говорим о твоей матери. — Далее она сказала уже более тихим голосом: — Я думаю, что твоя мать — замечательная женщина. Ты только представь себе, как сильно повлиял на нее роман твоего отца. Вот. И она никак не могла забеременеть. Ты даже не знаешь почему, верно? Может быть, это было что-то ужасное. — Глаза Лиз наполнились слезами. Она взяла салфетку и промокнула стекающую по щекам подводку. — Может быть, это потому, что твой отец ей что-то сделал. Может быть…

Люди за соседними столиками перестали разговаривать. Они повернули головы в их сторону и уставились на Лиз, которая трубно высморкалась и вытерла рукавом пот с лица. Они разглядывали ее большие груди и обезображенные потеками туши глаза. Все они уже были в курсе истории воспаления ее мочевого пузыря.

(— Ну, нет. Сейчас ты точно преувеличиваешь…

— Ну, может быть, только самую малость.)

— Анна, ты будешь сожалеть, если сейчас ничего не предпримешь в отношении своего отца, — сказала Лиз. — Очень скоро может оказаться, что уже слишком поздно. И ты об этом пожалеешь. Как пожалела я.

(— Что она имела в виду? — серьезно спросил Шон.

— У Лиз были проблемы в семье… Настоящие проблемы, не то, что у меня…

— Анна, я тебе уже говорил, — снисходительно улыбнулся Шону — что нельзя сравнивать проблемы. Можно сравнивать только их последствия. И твои проблемы, кажется, очень сильно на тебе сказываются.

— Может быть. В любом случае Лиз от чего-то убегает.)

— Анна, ты счастливая. Твоя мать любит тебя, — сказала Лиз.

— Ну, не все так просто. Она постоянно принижала меня. Здоровыми такие отношения не назовешь, — ответила Анна, как бы стараясь убедить саму себя. — Так или иначе, разве твоя мать тебя не любит?

— Ты хочешь сказать, «не любила»? — поправила Лиз.

— Ну, а как насчет твоего отца?

— О, да. Папочка меня любил…

— Но только тогда, когда мамы не было дома. Лиз никогда не распространялась о своем прошлом. Анна знала только, что в восемнадцать Лиз покинула Австралию, чтобы поездить по Европе. С тех пор ее жизнь была полна белых пятен. В Британии она жила уже одиннадцать лет. Анна знала только, что с матерью Лиз случилось что-то страшное — то ли она пропала без вести, то ли умерла. Анна подозревала, что она покончила жизнь самоубийством. Прошлым вечером Анна задала Лиз простой вопрос:

— Что случилось с твоей матерью?

— А-а… Это дело прошлое, — отмахнулась Лиз и ушла в уборную подкраситься. Вернувшись, она подозвала официанта и с широкой улыбкой сообщила ему:

— Мы готовы!

— Лиз Хейлшам? Столик номер три?

— Готовы для чего? — не поняла Анна, с удивлением наблюдая, как официант убавляет яркость света в зале. Ресторан погрузился в полумрак.

(— Мне страшно даже подумать, что было дальше, — улыбнулся Шон.

— О, это было ужасно… — подтвердила Анна, качая головой.)

При тусклом свете свечей официант вынес в зал ядовито-розовый торт размером с электрогитару. «Почему он идет к нам?» — со смутным удивлением подумала Анна.

— О нет… — У нее перехватило дыхание.

(— Признайся, ты все это сочинила.

— Клянусь тебе, нет! Хотела бы я, чтобы все это…

— Да ладно тебе…

— Ну хорошо, я приврала насчет его величины. Но она и вправду заказала розовый торт!)

— О да, — улыбнулась Лиз, когда торт поставили перед Анной.

— Врубай! — завопила Лиз, и, когда в зале вновь загорелся яркий свет, Анна в ужасе прочла надпись на торте: УДАЧИ В «SOS!»

— Поздравляю. Я так рада, что он тебе понравился. Мне стоило адских мук держать все это в секрете, а ресторан поначалу был против. Но в конце концов они согласились — только потому, что воскресенье и мало посетителей. И почему ты только выбрала это место! Мне пришлось уламывать управляющего, а торт покупать отдельно, в другом месте.

— Ну, спасибо, — медленно проговорила Анна. — Просто прелесть.

Шон рассмеялся.

— Почему ты не сказала ей, что чувствуешь на самом деле?

— Что ее грандиозные жесты только смущают меня?

— Ну, может быть, не настолько в лоб… Но тебе еще учиться и учиться выражать свои чувства.

— Может, когда-нибудь я и скажу ей, но только не сегодня. Утром у нее был ужасный голос. Она почти умоляла меня встретиться с ней за обедом, хотя мы виделись буквально только что.

— А я думал, ты тренируешься говорить слово «нет», — усмехнулся Шон. — Евангелие от Вильгельма Гроэ.

Если верить Гроэ, у Анны была проблема со словом «нет», они уже обсуждали это с Шоном, который сказал, что она не умеет отстраняться от чувств и мыслей других людей — слишком глубоко сопереживает им. Поэтому, когда бы кто-нибудь ни попросил ее о чем-нибудь, она автоматически говорит «да». Ей необходимо научиться соблюдать дистанцию между собой и другими. В противном случае в жизни ее ждут только боль и обида.

— Сначала я отказалась, но она сказала, что у нее серьезная проблема. А это совсем непохоже на Лиз — говорить о чем-то серьезном.

— Ох, Анна, Анна… Ты бы не позволила так обращаться с собой какому-нибудь мужчине — это же своего рода эмоциональный таран. Так почему же позволяешь подруге?

Ее внезапно охватило непреодолимое желание прислониться к Шону, прямо сейчас, и попросить его, чтобы он повторял его имя снова и снова. Анна, Анна, Анна… Какая жалость, что рядом, в углу, за компьютером, сидит директор студии.

— Я не знаю, почему так происходит, — призналась она.

— Тебе нужно отличать подлинные чувства от поддельных.

— Ты думаешь, Лиз притворяется?

— Не знаю. Несмотря на то, что она производит впечатление щедрого человека, я не уверен, что у нее и вправду душа нараспашку.

— Никогда не задумывалась об этом. Но ты прав.

— Скажем так, ты скучаешь по той подруге… с ночным клубом?

— Джастин? Да нет, хотя…

— Тогда, возможно, самое время разобраться и с этой. Поговори с Лиз начистоту. Не обязательно быть жестокой, просто будь откровенной.

— И что мне сказать ей?

— Что вашей дружбе пришел конец.

— Что между нами все кончено? — засмеялась Анна. — Как будто она мой мужчина?

— Да почему бы и нет?

— Так не делают.

— Хороший ответ. Ладно, прекрасно. Ну и будь тряпкой дальше.

Шон отвел взгляд, а потом посмотрел на директора студии, который активно водил мышью. Как обычно, Тодд общался с кем-то по Интернету. Он оживал только перед компьютером. Весьма разговорчивый в чатах и форумах, в жизни он был немногословен. Всякий раз, как Анна задавала ему какой-нибудь вопрос, он делал удивленное лицо, как будто обращались не к нему, а к столу или шкафу.

— Почему же ты тогда предложила идею сегодняшней передачи? — снова заинтересовался Шон. — Это явно напоминает о…

— Нет, я не думала о Лиз. Я просто подумала, что это хорошая идея. И я надеялась отыскать другие способы прекращения дружбы… — Она засмеялась.

— Как бы там ни было, это действительно хорошая идея. Для всех нас. Надеюсь только, что у тебя будет возможность послушать некоторые из звонков. Может быть, ты узнаешь для себя что-то новое.

Анне так хотелось прикоснуться к нему. На прошлой неделе, после особенно тяжелой передачи, Шон впервые обнял ее. Анна до сих пор помнила запах дорогого коричневого шерстяного джемпера Шона. Во время одного довольно пьяного обеда он даже взял ее за руку.

— Почему ты постоянно прячешь шею? — спросил он.

— Это из-за экземы.

— Тебе не нужно прятать ее от меня. Я не собираюсь судить о тебе только по тому, что у тебя небольшие проблемы с кожей.

Анна чувствовала, что это лишь был вопрос времени — однажды он набросится на нее посередине разговора, срывая с нее одежду и жадно целуя ее в самые укромные места на теле. «Разве у тебя есть какие-то сомнения насчет того, к чему все это ведет?» — спросила она у Ру по телефону.

У Ру были сомнения на этот счет. Из того, что говорит Шон, можно сделать вывод, что он никогда на нее не набросится. Анна нужна ему только в качестве компаньонки. Их дружба никогда не перерастет во что-то большее, и вопрос о сексе никогда даже и не встанет, если, конечно, для него секс с Анной не станет угодным и удобным. Он просто дразнит ее и в конечном итоге потеряет к ней всякий интерес. А если она будет продолжать действовать в том же духе, то потеряет и Тома.

— Ну конечно, — усмехнулась Анна. — Можно подумать, что Том страдает от недостатка женщин. Например, как насчет твоей кузины? Кстати, если ты таким образом намеревалась вызвать во мне слепую ревность, то у тебя ничего не получилось.

— Так Том переезжает вместе с тобой в твою новую шикарную квартиру? — полюбопытствовала Ру, быстро меняя тему разговора.

— Вовсе нет. На самом деле он переезжает в мою комнату на Финчли-роуд. Мирна пока не живет дома — ее отец серьезно болен. Поэтому я еще не успела ей сказать, что съезжаю. А он собирается предложить ей себя в соседи, когда она вернется. Он ненавидит свою квартиру и, как ни странно, влюблен в Свисс-Коттедж.

— Почему?

— Ну, ему нравятся местный бар и кафе, в которых продается еда на вынос. Собственно говоря, ему нравится все то, что я терпеть не могу.

— Раньше тебе это тоже нравилось.

— Что ж, надеюсь, Том не разочаруется. А квартира Себастьяна просто восхитительная. Там даже есть джакузи, и все, что от меня требуется, — это присматривать за кошкой.

— Напомни-ка мне, кто такой Себастьян?

— Друг Шона. Но ты можешь даже и не пытаться запомнить его имя, потому что ты все равно его никогда не встретишь. Он уезжает на шесть месяцев. И, как я уже говорила, именно поэтому я переезжаю в его квартиру.

— Друг Шона. Понятно, — со знанием дела сказала Ру.

«Она всегда и обо всем говорит со знанием дела», — со злостью подумала Анна.

— Анна, привет! Я не опоздала? — сказала Лиз, отвлекая Анну от чтения рецензии в журнале «Мз». Рецензии Анны Поттер.

— Да нет, все в порядке. Я подумала, не пойти ли нам куда-нибудь пообедать. Меня уже тошнит от нашей столовки. А за углом как раз есть одно кафе… — Анна не хотела, чтобы Лиз снова ее опозорила.

— Я собиралась предложить тебе то же самое, — сказала Лиз, чуть улыбаясь. — Я очень боялась, что натолкнусь на…

— Ах, да. Как там его звали?

Анна поднялась и пошла забрать свое пальто с общественной вешалки.

— Да. — Лиз натянула свой розовый непромокаемый плащ и застегнулась. — А вообще… нет ли какого-нибудь уединенного местечка, где мы могли бы поговорить? — Она оттянула свою сережку в виде божьей коровки и потерла мочку уха. Шой, словно клей, засох вокруг прокола на мочке.

— Ты хочешь уединиться? На тебя это не похоже.

Лиз отодвинула стул и уселась за стол Анны.

— Анна, случилось нечто непоправимое. После того ужина в ресторане «IQ»…

— Эй, девочки! Идете на обед? — спросила Пэмми, надевая свое большое, скверно сидящее на ней пальто верблюжьего цвета. — Ну хорошо, только долго тут не шушукайтесь. Анн и, я хочу, чтобы ты успела просмотреть тему понедельника. Сегодня днем мы будем воплощать идею Анны, — с воодушевлением сообщила она Лиз, которая кивнула ей в ответ.

— Шон, идешь обедать с нами? Раз уж Анни занята со своей подружкой. Знаете, я даже представить себе не могу, что Анни будет делать во время обеда, когда Шон уйдет в конце этой недели, — сказала она, и у Анны сжалось сердце. — Эта парочка всегда ходит вместе и все время секретничает между собой. Надо полагать, Анна вообще перестанет есть.

— Тодд? — позвала Пэмми, вспомнив про директора студии. — Ты с нами?

— Не могли бы мы остаться здесь? Я не хочу рисковать, чтобы ни на кого не натолкнуться, — сказала Лиз, оглядывая опустевший офис. Факс выгрузил все свои письма в лоток под названием «Корреспонденция».

— Ну, хорошо. Только что мы тогда будем есть?

— Я не голодна. — Лиз вертела в руках письмо. Она так и сидела в своем розовом непромокаемом.

— Боже, должно быть, дело действительно серьезное. Ты разве не хочешь съесть хотя бы бутерброд или что-нибудь еще?

Лиз ничего не ответила. Она не смеялась, не плакала и даже не вопила непристойности. Должно быть, случилось что-то ужасное. Что-то с отцом Лиз? Или вдруг нашли ее мать — на дне какой-нибудь канавы?

— Лиз, что произошло? Это связано с деньгами?

— Нет, это связано с Маркусом, — сказала Лиз, вздрогнув при звуке его имени. — После того, как мы с тобой расстались, я поехала к нему. Вчера ночью.

Маркус? Усач? Стоило ли его винить за то, что у Анны сейчас урчало в животе? Она проголодалась. Она хотела обедать вместе с Шоном во время его последней рабочей недели в программе «SOS!». У них с Шоном осталось всего четыре обеда. Лиз познакомилась с Маркусом каких-то две недели назад в офисной столовой. И она еще расстраивается из-за мужчины, которого подцепила мимоходом.

Из-за мужчины, с которым она знакома, как выразилась бы мать Анны, всего две минуты. И Анне, конечно, было жаль, но она уже устала и была сыта по горло рассказами Лиз. Лиз до сих пор не понимала разницы между похотью и любовью. Бога ради, ведь ей уже тридцать лет! Должна же она повзрослеть.

Разве Лиз слушала?

Лиз была занята тем, что разгибала скрепки Анны. Лиз, которой надо бы понять, что Анна уже не та, что она изменилась. Анна больше не скучала, сидя в приемной «Радио-Централ». Честно говоря, она устала оттого, что со всеми приходится любезничать. У нее слишком резкий, сердитый тон? Ей очень жаль. Она попытается высказать все спокойно.

Лиз играет негативную роль в ее жизни — к такому выводу пришла Анна, думая о подруге.

Она чувствует, что эта дружба принижает ее в собственных глазах. У них с Лиз разные ценности. В жизни Анны наступил переломный момент. Она двигалась в новом направлении. В последнее время она очень много думала о целях своей жизни. В ней опять появилась энергия. Спасибо Лиз за то, что она сейчас ее слушает. Очень нелегко сказать это, но, похоже, каждой из них пора пойти своей дорогой. До сих пор им было весело вместе, но сейчас Анна хочет стать серьезной. Слишком долго она плыла по течению. Пора остановиться. И ей очень жаль, если это означает, что они больше не смогут встречаться с Лиз.

У нее больше нет времени для Лиз. В конце этой недели она переезжает на новую квартиру. Она подумывает о том, не начать ли ей опять ходить на прослушивания и играть в театре — хотя бы в свободное время. И если быть совсем откровенной, то Лиз все время ставит ее в неловкое положение. Слишком уж она развязная. И Анна сожалеет, она действительно очень сожалеет, но ее терпение лопнуло.

Она старалась высказать все это как можно мягче.

Почему Лиз уходит? Разве она ничего не хочет сказать? Нуда, Анне жаль, что у Лиз ничего не получилось с этим, как там его… Маркусом? Но ведь с самого начала было ясно, что он бросит ее. Она должна была это предвидеть. У него такие старомодные и вульгарные усы.

— Он меня не бросал.

— Да? Правда? Что же тогда произошло? — Не может же Лиз уйти, не рассказав все Анне.

— На меня напал один из его дружков, — без всякого выражения сказала она. — Вчера ночью.

— О боже! А где был Маркус?

— Он наблюдал.

— Маркус наблюдал за тем… как тебя насиловали?

Анна ничего не понимала. Если Лиз изнасиловали, то почему сейчас она сидит здесь, перед ней, как ни в чем не бывало? Если бы напали на Анну, то на следующий день она вряд ли пошла куда-нибудь обедать. Как Лиз могла так рисковать? А что, если она столкнется с Маркусом? На месте Лиз она бы сейчас кипятила свою одежду на заднем дворе. Она бы посыпала главу пеплом и была бы сама не своя.

— Все зависит от того, что ты подразумеваешь под изнасилованием. Вообще-то он в меня не проникал.

Несмотря на ее безучастный вид, непохоже было, чтобы Лиз посыпала главу пеплом; она выглядела как всегда, и одета была так, будто собиралась на дискотеку. Если бы изнасиловали Анну, то она не могла бы даже разговаривать. Ведь в ее тело жестоко вторглись. Она серьезно подумывала бы о самоубийстве. И никогда больше не смогла бы произнести слово «проникновение».

— Ну, раз не было… — Она даже сейчас не могла выговорить это слово. — Что же тогда произошло?

— Попытайся включить свое воображение, — безучастно сказала Лиз. — А вообще, я не знаю, зачем тебе все это рассказываю. Я даже не знаю, зачем я сюда пришла.

— Подожди, не уходи. Послушай, ты должна заявить в полицию.

Анна была потрясена. В каком мире мы живем, если даже Лиз, готовую заниматься сексом с кем угодно и где угодно, изнасиловали! Это напомнило Анне ее двадцать первый день рождения, когда кто-то из гостей украл остатки десерта, которые она уже собиралась разложить по тарелкам.

— Увидимся, — сказала Лиз, закрывая за собой дверь.

Зажужжал факсимильный аппарат. Анна посмотрела на свои канцелярские скрепки, которые Лиз изуродовала до неузнаваемости. «Как это символично, черт побери», — подумала она, уставившись в пустоту.

СТЕНОГРАММА

«SOS!», 27 сентября, понедельник

ПЭММИ ЛОВЕНТАЛЬ (ПЛ): Привет всем, и добро пожаловать на передачу «SOS!», которая выходит каждый понедельник Сегодня у нас последний понедельник месяца и поэтому, немного позже, мы займемся «проблемой месяца». Мы уделим пять минут нашего времени, чтобы разобрать одну проблему, выбранную из бесконечного множества проблем, о которых вы нам пишете.

Но сначала мы поговорим о том, что среди наших друзей есть такие, от которых следовало бы избавиться. Должны ли мы продолжать дружбу; которая приносит нам только вред и разочарование? И умеем ли мы выбрать правильный момент для того, чтобы разорвать такие отношения?

Звоните — я здесь, чтобы ответить на все ваши звонки. Я — добрый голос на другом конце провода. Конечно, некоторые люди не могут открыто говорить о своих проблемах. Они не решаются взять и позвонить на радиостанцию, чтобы их личные трудности и беды стали достоянием всех. Что ж, таким людям я не в силах помочь. Но все остальные — звоните нам. Это принесет вам только пользу.

Думаю, мне нет необходимости представляться, но хочу напомнить, что с нами все еще Шон Харрисон. Это последняя неделя его работы в нашей студии, и я уже слышу ваши причитания. По крайней мере, кое-кто у нас офисе уже начал рыдать. Но как бы там ни было, добро пожаловать мои дорогие. Доктор Шон Харрисон, как всегда, продолжает разговор о преодолении прошлого.

Анна ехала в вагоне метро и читала стенограмму сегодняшней передачи. Она вся сжалась при воспоминании о первых десяти минутах в эфире. Никто не звонил. А идея передачи принадлежала Анне В ее наушниках раздался голос Майка:

— Черт возьми, нам так никто и не позвонит, что ли? Смешно. За всю жизнь не припомню такого случая.

А вот Шон припомнил. В своем сообщении Анне он написал, что когда-то давным-давно участвовал в выпуске программы, посвященном застенчивости: «Не беспокойся. Тогда тоже никто так и не набрался храбрости позвонить (ШХар)». Анна сидела и слушала, как Пэмми заполняет паузы. Хоть бы кто-нибудь позвонил! Хоть бы нашелся один человек, заинтересовавшийся ее идеей!

ПЛ: Пока мы ждем ваших звонков на тему сегодняшнего дня — «Конец дружбы: как разорвать отношения» — давай взглянем на факсы, которые пришли к нам в студию. На этой неделе мы получили очень много факсов, в которых вы в основном хвалите нашу передачу. Всегда очень приятно получать ваши отклики, потому что, как вы знаете, наша передача не заботится о рейтингах и наградах. Это передача о вас, о людях, и о вашей жизни. Может быть, вы считаете свою жизнь мелкой и не стоящей внимания, но, уверяю вас, это не так. Потому что я знаю. Моя собственная жизнь тоже далека от совершенства. У меня позади три неудачных брака. Я постоянно нахожу на своем теле странные уплотнения. На самом деле я точно такая же, как и вы, мои слушатели.

Она сидела перед чередой молчащих телефонов, уже приготовившись к самоубийству, как вдруг к ней через стеклянную перегородку подошел Майк.

— Сейчас тебе придется самой звонить к нам в студию, — сказал он.

— Что?

— Давай. Пересаживайся вон на тот стул. И не смотри на меня так. Я сам точно так же поступал, когда сидел за пультом. Тебе не о чем беспокоиться. Пэмми сидит к тебе спиной. Она даже не догадается, что это ты звонишь. И потом, наверно, ты уже думала над этой проблемой, иначе ты бы ее не предложила.

— Откровенно говоря, это была не моя проб…

— Тогда придумай какую-нибудь ситуацию и добавь парочку своих деталей. И не забудь придумать себе имя…

Майк склонился над Анной, пока она печатала:

ПЕРВАЯ ЛИНИЯ: РОЗМАРИ. 31 ГОД. ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ПОДРУГА БОЛЬШЕ НЕ ВМЕШИВАЛАСЬ В ЕЕ ЖИЗНЬ.

— Хорошо, хорошо, — сказал он. — Теперь иди к микрофону, вон туда.

— А кто будет отвечать на звонки?

— С этим, думаю, у нас проблем не будет, — ответил Майк, посматривая на череду негорящих лампочек — Но если кто-то и позвонит, то я буду здесь. Мне будет приятно вернуться к своей прежней работе. Я был отличным оператором.

Ну, давай, — сказал он, усаживаясь на стул Анны, — пока Пэмми не начала петь попурри.

Анна пролистала стенограмму, пока не дошла до звонка Розмари. Заговорив в прямом эфире, она почувствовала себя так, словно действительно была Розмари. Во всяком случае, она снова почувствовала себя актрисой.

ПЛ: У нас есть телефонный звонок. Привет, Розмари! Розмари, ты меня слышишь?

РОЗМАРИ: Да, Пэмми, спасибо, что ответила на мой звонок. Я очень нервничаю. Я так нервничаю, что мне даже трудно дышать.

Анна отлично держала интонацию. Она видела, что Шон смотрит на нее через стекло и слушает, что она говорит. И она наслаждалась своей ролью, воображая Шона своей публикой.

ПЛ: Милочка, не надо так переживать. Просто расскажи обо всем Пэмми. У тебя есть подруга, которая тебя расстраивает?

РОЗМАРИ: Да, есть. И я не знаю, что с этим делать.

ПЛ: Ну, тогда давай дадим слово Шону. ШОН: М-м, Розмари, расскажешь мне об этой подруге?

РОЗМАРИ: Ну, она вечно пытается управлять моей жизнью. Во всем, даже в мелочах. Она пытается меня контролировать, и у меня возникает такое чувство, будто меня душат..

ПЛ: То есть, в сущности, ты хочешь чтобы она перестала вмешиваться в твою жизнь?

РОЗМАРИ: Да, Пэмми, это ты верно сказала! Знаешь, я постоянно тебя слушаю и восхищаюсь тем, как тебе всегда удается выразить суть дела в двух словах. Да, именно это я и чувствую.

Майк, сидящий на месте Анны в качестве оператора, рассмеялся, подняв вверх оба больших пальца.

ШОН: Итак расскажи мне, почему тебе кажется, что эта женщина душит тебя.

РОЗМАРИ: Ну, наверно, она всегда опекала меня. Даже в колледже многие меня знали как ее подругу, а не как Ан… а не как Розмари. На саном деле у меня даже не было собственного «я». И с тех самых пор она устраивала меня на работу и знакомила меня с мужчинами. Иногда я ощущаю себя ее ребенком.

ПЛ: Ага, понятно. Выходит, эта женщина пытается играть роль твоей матери?

Что бы ни говорила Пэмми, из ее уст все звучало так, словно она вкрадчиво преподносит очень скверную новость. «Твоя мамочка попала в горящую печь, но ты не волнуйся, я тебя спасу».

РОЗМАРИ: Да, все время. И моя подруга так преуспевает во всем. Она всегда добивается, него хочет. Стоит мне только на минутку отвернуться — а у нее уже новый ребенок. Или новая великолепная рецензия. Мне с ней не тягаться.

ПЛ: Знаешь что, мне кажется, проблема кроется в твоей самооценке. Шон, я права? Доктор Харрисон? Как ты думаешь, не страдает ли Розмари низкой самооценкой?

При воспоминании о том, как Шон улыбался ей через стекло, Анна сама улыбнулась.

ШОН: Думаю, что это действительно так. Мне показалось, что мнение Розмари о себе самой основывается в основном лишь на том, что думают о ней другие люди. И вместо того, чтобы достигать своих собственных целей, она позаимствовала амбиции своей подруги. Поэтому нет ничего удивительного в том, что ей трудно тягаться с ней. На самом деле она и не должна с ней соперничать.

ПЛ: Розмари, это так? Знаешь, я тут подумала о твоем имени. Я всегда говорила, что какое имя — таков и человек. И я подумала, может быть тебе стоит сократить свое имя и стать, ну, например, Розой или Рози?

РОЗМАРИ: Или Ру?

ПЛ: Отлично! Это хорошее имя…

ШОН: Боюсь, как бы мы не ушли в сторону. Вернемся к нашим баранам. Ан… то есть Розмаpи, я начинаю думать, что ты принимаешь слишком близко к сердцу мнение других людей о себе. Возможно, в этом и кроется проблема — твоя, а не твоих друзей. Как я уже говорил, если ты ведешь себя как жертва, то люди станут относиться к тебе как к жертве.

ПЛ: Вот и я всегда так говорю, и разве я не права? Тебе необходимо задуматься. Остановись, когда видишь перед собой знак «стоп».

В этот момент Анна едва удержалась от смеха.

РОЗМАРИ: Я понимаю, что вы имеете в виду, доктор… э-э… Харрисон. И все-таки я не знаю, как сделать так, чтобы моя подруга прекратила обращаться со мной как с жертвой.

ШОН: По-моему, гораздо легче измениться самому, чем заставить других людей принять эти изменения. Это очень и очень непросто. Друзья захотят, чтобы ваши отношения оставались неизменными и между вами сохранилась прежняя расстановка сил.

ПЛ: Это точно. У меня есть несколько друзей, которые пытаются указывать мне, как жить. Они не видят, что я изменилась. Один из моих бывших мужей сказал: «Но, Пэмми, ты такая же непостоянная, как погода в Англии, — меняешься каждую минуту». На что я ему ответила: «Нет, Генри. На этот раз я изменилась по-настоящему. И тебе лучше с этим смириться».

ШОН: Да.

ПЛ: Так или иначе, стоит ли Рози разрывать отношения со своей подругой? Потому что, осмелюсь напомнить, наша передача сегодня посвящена именно этой проблеме. Ведь дружба — это не сломавшийся электрический чайник, ее не сдашь обратно в магазин.

ШОН: Думаю, Рози следует сделать или сказать что-то, что могло бы изменить расстановку сил в ее пользу. Она должна найти что-нибудь такое, в чем она превосходит свою подругу, и обратить на это ее внимание. А иначе их дружба будет продолжаться по тому же разрушительному сценарию, и она постоянно будет ощущать себя жертвой.

РОЗМАРИ: Но она превосходит меня абсолютно во всем. У нее блестящая карьера, великолепный дом, дети, деньги…

ШОН: Я уверен, что ты обязательно найдешь в себе какое-нибудь преимущество. Никто не совершенен. Даже Пэмми.

Пэмми захихикала.

ПЛ: О, уж я-то точно несовершенна. У нас с Розмари очень много общего. У меня у самой всегда были проблемы с самооценкой. Во мне много деструктивного. Но я всегда стараюсь развивать свою неповторимую индивидуальность и прислушиваться к тихому внутреннему голосу, который шепчет мне: «Пэмми, ты хороший человек».

ШОН: Розмари, мы очень сильно рискуем, продолжая нездоровые отношения. Они разъедают нас изнутри и создают эмоциональные барьеры.

ПЛ: Да. Но, Ру, дорогая, нам необходимо продолжать нашу передачу — наши телефоны просто разрываются. Я думаю, что твой звонок вдохновил многих слушателей, которые сейчас пытаются до нас дозвониться.

РОЗМАРИ: Так я должна дать отпор Р…

ШОН: Дай ей возможность увидеть тебя в новом свете. Если она будет рада видеть тебя обновленной, преуспевающей и счастливой, значит вашей дружбы есть шанс на выживание и продолжение.

ПЛ: Розмари, тебе необходимо исправить ваши отношения. Потому что отношения как кожаные туфли — они изнашиваются. В любом случае я надеюсь, что мы сумели помочь тебе. А сейчас мы должны ответить на другой звонок Итак, избавляемся от друга — избавляемся от проблемы, как по-вашему? И поскольку мы разговариваем о взаимоотношениях, я хочу воспользоваться случаем и порекомендовать вам свою книгу. Ее все еще можно приобрести в мягкой обложке по рекомендованной розничной цене, которая составляет…

Пока поезд медленно полз в туннеле, Анна вспомнила сдержанную похвалу Пэмми во время совещания после передачи.

— Анна, это была хорошая передача. Отличная идея. А каким великолепным был первый звонок! Как там ее звали? Розмари?

— Я тоже так подумал, — медленно сказал Майк и поглядел на Анну, как будто признавая, что ошибался в ней. А затем его лицо залилось широкой дружеской улыбкой. Он явно решил дать Анне шанс.

— Сегодня у нас было много хороших звонков, — продолжала Пэмми.

— Розмари была лучше всех, — решительно заявил Майк. — Думаю, что именно благодаря ней народ повалил валом. Отличная работа, Анна.

— Спасибо, — сказала она, улыбаясь ему в ответ.

Она боялась, как бы Майк не счел ее улыбку высокомерной. Но после совещания он подошел к ней и обнял ее за плечи.

— Анна, признаюсь, я тебя недооценивал, — сказал он. — Или мне следует называть тебя Розмари? Еще парочка таких идей, и ты сможешь помогать мне в аналитической работе. Такова оборотная сторона успеха, дружище. Придется работать еще больше.

«Дружище», — подумала Анна, открывая последнюю страницу стенограммы.

ПЛ: Ну вот и все на сегодня. Наша передача про английскую дружбу подошла к концу. У нас как раз осталось время для «проблемы месяца». Я выбирала из факсимильных сообщений, которые приходят к нам на передачу в огромных количествах. И победителем сегодняшней передачи становится мистер Джулиан Робинсон, который написал мне про свою мать.

Анна сама выбрала для Пэмми это письмо.

ПЛ: Джулиан Робинсон пишет:

«Дорогая Пэмми, мне уже далеко за тридцать и до последней недели я всю жизнь жил со своей матерью. Она не считала меня взрослым человекам и не позволяла мне жить своей жизнью. Обращалась со мной как с ребенком. (Мой отец умер много лет назад, и у меня было одинокое, безрадостное детство.) Я знал, что должен уехать от нее, если хочу быть самим собой.

Анна сочувствовала этому Джулиану: ей самой пришлось уехать далеко на север, чтобы вырваться от своих родителей с их вечными битвами.

ШОН: Ну, я думаю…

ПЛ: Шон, подожди. Это еще не все. Дальше он пишет: «Но теперь мама не хочет разговаривать со мной и вообще иметь со мной дело. Она наотрез отказывается принимать нового Джулиана Что мне делать? Мама не пойдет на компромисс, ей нужно все или ничего. Проблема в том, что мне недостает ее. Она была для меня всем. И мне не нравится моя новая жизнь, потому что в ней нет мамы. У меня на душе так пусто».

У Анны пересохло в горле — она чувствовала то же самое.

ПЛ: Вот такое мы получили сообщение. (Я, правда, изменила настоящее имя отправителя и исправила грамматические ошибки.) Шон, что можно посоветовать Джулиану?

ШОН: Это очень распространенное явление. Мать Джулиана, очевидно, воспринимает сына как часть самой себя. И такие отношения отлично работают, когда имеешь дело с ребенком или с человеком, находящимся в полной материальной зависимости от тебя. Проблема возникает тогда, когда ребенок — в данном случае Джулиан — вырастает. У ребенка появляется собственная индивидуальность, а его мать не желает принимать ее во внимание.

ПЛ: Но Джулиан скучает по матери. В этом ведь и заключается проблема?..

Анна тоже скучала по своей матери. С момента их последней, такой бурной встречи прошло уже две недели. Две трудных недели. Анна уже трижды снимала трубку, чтобы позвонить ей домой.

Однажды, когда Пэмми была не в настроении и язвила по поводу равнодушия Анны к собственной «карьере», Анне захотелось услышать успокаивающий голос Барбары. Мать сказала бы, что женщину красит не так называемая карьера, а умение выйти замуж и своевременно нарожать детей. Анне следует забыть про карьеру и положиться на свою «женскую интуицию».

Во второй раз, когда Анна собралась было позвонить, на душе у нее кошки скребли. Она уже подняла трубку телефона и начала набирать номер Барбары, желая услышать ее голос: «Фу, депрессия?! О ней говорят только по телевизору. В жизни ее не бывает. Я это точно знаю. Почему бы тебе не поднять себе настроение самой? Сходи в кино, а потом съешь мороженое. Я заплачу. У меня еще есть деньги на черный день, помнишь? Они лежат в коробке для шитья».

В субботу, после того как она увидела квартиру Себастьяна, Анна снова захотела позвонить матери. Она хотела услышать, как Барбара скажет: «С чего это ты вдруг задумала съезжать, у тебя же такие прекрасные отношения с Мирной! Неужто в другом районе Лондона трава зеленее? Когда я была молода, мы так не бродяжничали по разным квартирам, а держались какого-нибудь одного места».

Сидя в вагоне поезда, Анна готова была расплакаться. Она так хотела, чтобы мама сейчас оказалась рядом и сказала: «О, Анна, поехали домой. К чему рыдать над какой-то “проблемой месяца”? Поехали домой, прямо сейчас, и посмотрим по телевизору какую-нибудь хорошую передачу, комедию про работу в офисе. Я приготовила “Ангельское Удовольствие”. Со вкусом ириски».

Слезы щипали Анне глаза, когда она перевернула последнюю страницу стенограммы.

ШОН: У каждого из нас развиваются очень сильные привязанности. И не существует более сильной привязанности, чем между матерью и ребенком. Неважно, какого возраста ребенок. Особенно когда — как и в этом случае — рядом нет мужа и отца. Возможно, Джулиан служит для матери заменой супруга. А такая ситуация превращается уже в настоящую проблему.

ПЛ: Так как же следует поступить Джулиану?

ШОН: По правде говоря, здесь нет золотой середины. Ему придется делать нелегкий выбор: цепляться за эти особенные взаимоотношения с матерью — в ущерб всем остальным отношениям — или расстаться с ней, чтобы рано или поздно она бы научилась жить без него.

Конечно, Шон прав, подумала Анна. Ей самой придется научиться жить без матери.

ПЛ: Но не получится ли так, что мать останется всеми брошенной? Не попробовать ли им пройти какой-нибудь курс семейной терапии?

ШОН: Конечно, это тоже вариант. Но, по моему мнению, проблема — в самой матери, а не в семье. Мать должна научиться жить собственной жизнью, независящей от Джулиана.

Вот бы и мать Анны научилась жить своей собственной жизнью!

ПЛ: И как ей это сделать?

ШОН: Ну, вероятно, у нее тоже есть друзья, с которыми стоит поддерживать отношения. Или хобби. Кроме того, существует масса различных групп психологической поддержки для одиноких женщин. Джулиан должен содействовать тому, чтобы она искала помощь. В сущности, это единственное, что он может для нее сделать.

Конечно, у Барбары есть сад, за которым надо ухаживать.

ПЛ: И это все? Да?

ШОН: Да. Джулиану не следует забывать о том, что он взрослый и независимый человек Что одинокое и безрадостное детство давно прошло. Теперь он может искать и реализовать себя, как взрослый человек И это пойдет ему только на пользу.

ПЛ: Спасибо, Шон. На этом мы заканчиваем наш сегодняшний выпуск. У нас уже действительно не остается времени. Джулиан, просто помни, что никогда не бывает слишком поздно, чтобы вернуться в счастливое детство. Правда, Шон?

ШОН: Да.

Поезд въехал на станцию «Свисс-Коттедж», и Анна встала со своего места. Читая написанные черным по белому слова Шона, она чувствовала себя оправданной. Конечно, она была права, порвав с матерью.

Все было совершенно очевидно. Она не несла ответственности за свою мать (вернее, за Барбару). Единственное, что их объединяло, — это общая фамилия, да и то сейчас Анна даже не чувствовала себя одной из Поттеров. С настоящего момента она оставит свое детство позади и начнет строить свою взрослую жизнь.

«Наконец, — подумала она, — я буду свободна от Барбары».

Глава двенадцатая

Ру даже покупки совершала так, как будто соревновалась с кем-то в заполнении своей корзины рисом, макаронами, хлебом, орехами, грибами, картофелем. Ее корзина выглядела так, словно ее сейчас будут фотографировать для раздела о вкусной и здоровой пище какого-нибудь глянцевого журнала. Все продукты в ее корзине идеально сочетались между собой по цвету.

Анна удивлялась тому, как ее подруге удается такая элегантная корзина. Такое же чувство у нее возникало, когда она смотрела кулинарные передачи по телевизору. Анна знала, что эти повара используют те же ингредиенты, что у нее в холодильнике, однако она не могла приготовить из них ничего кроме бутерброда с сыром и яйцом, в то время как поварам удавалось приготовить из тех же ингредиентов сырное суфле и греческий соус «авголемоно». Сгорая от стыда, Анна заполняла свою тележку полуфабрикатами и сладкими напитками в жестяных банках.

Был вечер вторника, и Ру предложила Анне съездить в супермаркет, чтобы закупить продукты.

И вот теперь Анна думала, что Ру специально уговорила ее на эту поездку, чтобы вдоволь посмеяться над продуктами, которые покупала Анна, специально разработанными для женщин-одиночек, озабоченных своей карьерой и бегающих с одного совещания на другое. Теперь, когда Ру перестало тошнить по утрам, или ей просто надоело жаловаться на тошноту, она опять взялась ругать все подряд.

Анна совершенно бессознательно пихала в свою тележку полуфабрикаты и продукты легкого приготовления. Ру же совершала покупки осознанно, отказываясь покупать то, что хоть как-то ассоциировалось с коррумпированным военным режимом. Она смеялась над сухими завтраками Анны:

— Анна, в твоих продуктах так много консервантов, что ты будешь жить вечно.

— Очень смешно, — огрызнулась Анна Ее бесило неприкрытое стремление Ру к превосходству. Да и ее нелепое имя тоже. Лучше бы подругу звали Люси и Мэди, как-нибудь стильно и более современно, чтобы Анна не стеснялась громко звать ее где-нибудь на вечеринке или в супермаркете.

Оскар сидел, пристегнутый ремешком, на детском сиденье тележки Анны. Ру взяла не тележку, а корзинку, поэтому Анне, как обычно, пришлось пожертвовать свободой передвижения ради подруги. Каждый раз, когда Анна брала какой-нибудь товар с полки, Оскар хватал что-нибудь с противоположной полки.

У Анны появилось ощущение, что она играет в какой-то плохонькой комедии про современную одинокую женщину, которую бросили с чужим малышом на руках в супермаркете.

— Ну, как? Справляешься с моим малышом? — спросила Ру, демонстрируя свои права на Оскара в тот самый момент, когда одна пожилая дама подошла полюбоваться на него и Анна уже приготовилась к роли матери. Хотя Анна уже дошла до полки с ее любимыми пикантными закусками, ей все равно приходилось ждать, пока Ру обсудит с незнакомкой пищеварительную систему Оскара.

— До свидания, пухлячок, — сказала женщина, заканчивая беседу.

Ру и Анна вместе направились к полкам с конфетами и шоколадом. Ру громко сопела: пожилая женщина обозвала ее ребенка пухлым.

Ру ненавидела полноту. Как те женщины, которые уверены в своем умении определять знак зодиака других людей, она всю жизнь пыталась определить на глаз вес других женщин. Ру всегда точно знала, когда кто-то набирал в весе один или два фунта. Она сортировала людей по их весу и не любила Мирну, носившую шестнадцатый размер.

Мирна же утверждала, что ее собственный жирок имеет самый что ни на есть здоровый источник — высококачественные макаронные изделия и батончики из злаков. Анна, правда, частенько находила за холодильником обертки от печенья и фантики от шоколадных конфет. Соседка Анны считала, что страдающая «жирофобией» Ру, которая наверняка взвешивается каждый раз до и после того, как сходит в туалет, когда-то и сама была толстушкой. Анна признавалась, что она не видела ни одной фотографии Ру в подростковом возрасте.

У Анны была та же проблема, что и у большинства женщин, — проблема непостоянного веса. Иногда ей хотелось немного похудеть, а иногда — набрать умопомрачительный вес просто для того, чтобы в ее жизни появилась настоящая цель — сбросить его.

Но Ру была единственной из всех знакомых Анне женщин, которая всегда была готова к взвешиванию на весах общественного пользования, выпущенных в 1950-х годах. Анна не знала, где Ру умудрялась их находить; она думала, что такие весы, как и музыкальные автоматы, больше не существуют на свете. Даже во время беременности, когда зад у оставался маленьким и угрожающе тощим, она все равно продолжала называть себя толстой. Она морила голодом себя и, между прочим, свой плод.

Страх Ру перед ожирением, как и другие ее страхи, отражался и на ее детях. Анна иногда думала:

неужели женщины заводят детей лишь потому, что им необходимо выплескивать все свои эмоции и переживания на какое-нибудь беззащитное существо. Ру, к примеру, была необыкновенно горда худенькой попкой своей пятилетней дочери и с удовольствием обсуждала ее фигуру. А еще больше настораживало то, что она говорила о фигуре своей дочери с завистью. Анна жалела Дэйзи, которой приходилось жить под таким давлением еще задолго до того, как она начнет почитывать женские журналы.

Анна остановилась в отделе, где продавалась всякая всячина. Ру стояла рядом с ней и говорила, что пожилым людям нельзя доверять.

— Никогда не знаешь, что взбредет им в голову, — сказала она.

Ру говорила, что когда она ходит за покупками, ее постоянно останавливают пенсионеры. Они якобы хотели полюбоваться детишками Ру, но потом начинали задавать ей всякие вопросы. В лютый мороз они сомневались: не слишком ли тепло ваш ребенок одет? А если на улице было пекло, то, посюсюкав с малышом Оскаром, они изумлялись: «Почему у него ножки босые?» Ру говорила, что старики используют любой предлог, чтобы сунуть свой нос в ее коляску и дать ей пару своих дурацких советов.

— И это только потому, что я делаю все правильно и с самого раннего детства кормлю его здоровой пищей, — говорила Ру.

Каждый раз, когда Ру разговаривала о детях, она напоминала Анне аудиовизуальное пособие для родителей. Несмотря на то, что у Анны пока не было никакой необходимости в подобном инструктаже, Ру все равно просвещала ее по части современных методов ухода за детьми.

Анна взвесила свой пакет со сладостями, не обращая особого внимания на рассуждения Ру о пользе перехода на твердую пищу в раннем возрасте. Вместо этого она думала о руках Шона, с пальцами, сомкнувшимися на кружке пива. О его жестикулирующих руках. О его глазах, раздевающих ее, и затем о его…

— Я, например, начала кормить его детским рисом, когда ему было всего четыре месяца, — прорвался голос Ру сквозь мысли Анны. — Некоторые так называемые специалисты говорят, что это вредно, но мне так хотелось перевести его со смесей на твердую пищу.

— Ты уже отучила его от молока?

Анну сейчас меньше всего волновало, что ответит Ру, но та вдруг неожиданно и без всякой необходимости взялась оправдываться.

— Ему же всего одиннадцать месяцев, — вздохнула она. — Ему до сих пор требуется по одной пинте молока в день.

— Хорошо. Я ничего такого и не имела в виду, — пробормотала Анна, пытаясь придумать новую тему для разговора, в которой она была бы более сведущей, чем Ру. Но на ум ничего не приходило.

— Я хочу сказать, что я уже почти отучила его, — сказала Ру с озабоченным видом. — На самом деле он уже пьет из кружки, как полагается, и очень редко из бутылочки.

— Как Уоррен?

Ру остановилась, тяжело дыша.

— Что ты хочешь этим сказать? — резко спросила она, как будто каждое слово Анны было умышленно подобрано и тщательно обдумано.

— Это была шутка, — ответила Анна, наблюдая за тем, как Ру раздавила сонную муху, которая села на живот спящему Оскару. Интересно, каким образом мухе удалось проникнуть в такое стерильное место, как этот супермаркет? В нем даже овощи были неестественно яркими, словно начищенными.

Она даже не заметила, как Оскар, который бодрствовал еще секунду назад, успел заснуть. Анна смотрела на его свесившуюся набок голову. Иногда ей казалось, что Ру дает ему наркотики, чтобы он отключался и не мешал Ру строить карьеру.

— Ты собираешься писать еще рецензии? — спросила Ру. — Художественному редактору очень понравилась твоя рецензия. Он сказал. — «Эта женщина — настоящая стерва, да?»

— Не собираюсь. Если я когда-нибудь и уйду с радио, то только ради сцены. Я действительно очень скучаю по театру, — сказала Анна, осознавая, что это прозвучало весьма претенциозно. Она попросту пыталась затронуть такую тему, в которой Ру плохо разбиралась. Если бы Шон узнал, что Анна позволяет в отношении себя такому человеку, как Ру, то он перестал бы ее уважать. Она начала ощущать себя если и не ровней Шону, то, по крайней мере, уже и не школьницей, влюбленной в своего учителя. Хотя она и вправду была влюблена.

— А, ну ладно, — разочарованно отозвалась Ру.

— Все-таки я надеюсь, что как-то помогла тебе, написав ту рецензию. В тот вечер у тебя был такой нездоровый вид, — сказала Анна, твердо намереваясь воспользоваться советом Шона, данным Розмари. Начиная с сегодняшнего вечера она постарается изменить расстановку сил. Она должна перестать играть в их отношениях роль «ребенка» и занять позицию равного.

— Да, — сказал Ру, сбитая с толку новой темой разговора. — Так тебе нравится, что Том живет в твоей квартире?

— Да. Сейчас у меня отличный секс каждую ночь, — рассмеялась Анна, осознавая, что хотя Ру во времена учебы в Политехе имела репутацию эксперта по постельным делам, за годы замужества она могла уже утратить эту репутацию. Если отношения холостых мужчин и незамужних женщин сосредоточены на постели, то семейные пары, как известно, озабочены такими вещами, как духовки и детские кроватки.

— Я могу спать и с Томом, и с Шоном. Как видишь, у незамужних тоже есть некоторые преимущества, — рассмеялась Анна, подумав о том, не будет ли возражать Ру, если на обратном пути они заедут в аптеку. Анна сказала бы ей самым беспечным голосом, что ей нужно купить упаковку цветных презервативов.

— Что! Беспорядочный секс с незнакомыми мужчинами, которые пытаются найти у тебя эрогенную зону? — рассмеялась Ру, читая обертку на плитке темного шоколада. — Как же, я помню эти времена. Мужчины, которых ты едва знаешь, используют тебя для своего собственного удовлетворения.

— Ну, в наши дни все по-другому, — не совсем убедительно соврала Анна.

Анна положила в тележку шесть плиток полезного заменителя шоколада. Она намеревалась продолжить разговор о сексе, но ей трудно было выговорить в общественных местах такие слова, как «оргазм». К тому же она знала, что если продолжит разговор на эту тему в тоне эксперта, Ру захочет услышать от нее, по крайней мере, правильную терминологию.

— Ты разве не знаешь, что этот шоколад делается не из бобов какао? — спросила Ру, глядя на шоколад Анны. — Он делается из заменителя сахара.

— Ну и что, — ответила Анна, делая вид, что ее это нисколько не волнует.

— А заменитель сахара делается из насекомых.

— Это неправда. Ты говоришь глупости.

— Именно на это и рассчитывают производители продуктов питания. На то, что ты не поверишь, будто они действительно используют ножки насекомых…

— Ради бога, заткнись, — сказала Анна, думая о прошедшем выпуске «SOS!» и о звонке «Розмари». С того момента прошло уже два дня, но у нее еще не было времени серьезно поразмыслить над советом Шона Однако сейчас настал как раз такой момент. — Если я захочу, то буду есть ножки насекомых.

Хотя при одной мысли об этом ей сделалось дурно.

Ру и Анна постоянно играли в одну и ту же игру: наигранная злоба и долгая обида. Они таким образом выражали свою привязанность друг к другу — как это делают настоящие англичанки. Они притворялись, что терпят друг друга, как терпят погоду или продовольственные карточки во время войны. Втайне, однако, они страстно желали признаться друг другу в платонической любви, возможно, даже организовать тайный союз и побрататься, обменявшись кровью.

Так было всегда до настоящего момента. Сейчас тон их любовного поддразнивания изменился. Анна сделалась хозяйкой положения. Ру явно была поставлена в тупик, но понимала, что что-то изменилось. Впрочем, Ру с легкостью могла приписать это ощущение своим разыгравшимся гормонам или стрессу, который непременно терзает женщину, вынужденную разрываться между карьерой и двумя маленькими детьми. Она обвинила бы себя в том, что оставила Анну без внимания в тот самый момент, когда Анна очень нуждалась в нем.

Ру всегда говорила это после их ссор, беря на себя львиную долю вины.

— Анна, прости меня за то, что я тебе не позвонила, — говорила она, — но у меня не было времени.

Она принималась анализировать причины, приведшие к ссоре, — только для того, чтобы лишний раз перечислить свои достижения.

— Я знаю, я слишком уж разошлась. Но ты сама попробуй угодить двум детям, мужу, уборщице, няне… — И Ру начинала перечислять всех своих платных помощников, чтобы подчеркнуть, что Анне не нужны ни нянечка, ни редактор, ни садовник.

Анне оставалось только жалеть себя.

— Ну, ты могла хотя бы выслушать меня… — пищала Анна в порыве всепрощения, уже даже позабыв причину ссоры. Анне нравились такие драматические сцены. Она с упоением играла их, словно это были ключевые моменты в сюжете ее собственной жизни. Если бы в ее жизни не происходило таких сцен, то она, наверное, придумывала бы их сама и произносила бы про себя длинные театральные монологи.

— Ну, справляешься с Оскаром? — вежливо осведомилась Ру, беря с полки упаковку спагетти, судя по этикетке, дешевых и сделанных из второсортной муки. Анна знала, что Ру покупает эти спагетти только ради Анны. «Посмотри, — будто говорила она, — я тоже могу есть эту дрянь. Я тоже могу быть такой же дрянью, как и ты».

— Спасибо, все в порядке, — ответила Анна, с нежностью глядя на спящего малыша Ру. Каждый раз, когда она представляла себе своих малышей, они тоже крепко спали.

— Ты не возражаешь, если я начну складывать в твою тележку? — попросила Ру, так как ее корзинка была уже набита доверху.

— Конечно, нет. У кассы мы сможем все разделить.

— Сегодня я за все заплачу. Уоррен только что получил премию.

— Ты уверена? Боже, спасибо. Тогда в следующий раз плачу я.

Когда они учились в Политехе, то всегда платили друг за друга по очереди, хотя с тех самых пор они больше не ходили за покупками вместе. Сегодня они оказались здесь вместе только потому, что Ру захотелось прогуляться вдвоем, неважно куда. В Арндейле они всегда покупали одни и те же продукты, в основном готовые блюда.

Разумеется, с 1988 года многое изменилось. «И не только в глобальном смысле», — думала Анна, размышляя над тем, сколько еще они с Ру будут миловаться. Их милование больше походило на вежливость между врагами.

— Прости, — вежливо сказала Анна, нечаянно задев Ру, когда выбирала суп. Она вдруг расстроилась. Неужели наступил тот самый момент? Раньше они были так близки. Почему Ру не могла принять новую Анну Поттер? В конце концов, новая Анна — даже не толстуха. Как сказал бы Шон, она просто стала больше уважать себя.

— Прости, — улыбнулась Ру, доставая с полки бутылочку соевого соуса.

— Ничего страшного, — сказала Анна, видя, как работают мысли Ру: «И что на нее нашло? Она так изменилась. Раньше она всегда была такой кроткой и уступчивой… А мне всегда казалось, что Анна слишком ленивая, чтобы меняться». Но Анна не изменилась. Она просто нашла способ быть самой собой, как сказал бы Вильгельм Гроэ.

— А ты будешь скучать по Мирне, когда съедешь? — спросила Ру, когда они подошли к отделу молочных продуктов.

— Сомневаюсь, — отшутилась Анна. Она воспользовалась моментом, когда Ру отвернулась, чтобы выложить из тележки шоколад, сделанный из ножек насекомых. — Бог с тобой, у меня же будет своя собственная джакузи! В любом случае, мы с ней уже не настолько дружны.

— Боже, если Мирна будет толстеть и дальше… — Ру с подозрением покосилась на четыре пакета шоколадных мюсли в тележке Анны. — А если этот самый Шон сделает шаг тебе навстречу, ты бросишь Тома?

— Нет. Почему я должна его бросать?

— Ты будешь водить Тома за нос? — я и не собиралась. Он мне нравится.

Он и в самом деле ей нравился.

— Но он нравится тебе не так сильно, как Шон, да?

— Если судить объективно, то Шон близок к совершенству.

— Но что ты сама чувствуешь?

Если быть до конца откровенной, то Анна сама не знала. Конечно, было такое ощущение, что Том прожил в ее квартире гораздо дольше, чем две недели. Его присутствие в квартире приводило ее в замешательство. Иногда она чувствовала его частью своей жизни. Нередко ее это раздражало. На работе она думала только о Шоне и была одержима мыслями о сексе с ним. Однако ей нравилось возвращаться домой к Тому и заниматься с ним сексом.

Анна притворилась, что не слышала вопроса Ру, чтобы не отвечать на него. Она знала, что Ру не одобряет ее увлечение Шоном, потому что не может контролировать их отношения. Ее очень расстраивало, что Анна смогла завести маленький роман сама, без посредничества Ру, которая бы подстегивала Анну «безобидной» конкуренцией, например, в виде похотливой грудастой лаборантки.

— Зайчик еще спит? — спросила старушка, желая продолжить беседу. Анна ничего не ответила. «А вы как думаете? — подумала она про себя. — Думаете, что он мертв?»

— Это ведь не ваш ребенок, да? Но не переживайте. Скоро наступит и ваш черед, я в этом уверена, — сказала старушка. Анне вдруг захотелось объяснить ей, как устроен этот мир. В нем не существует очереди за успехами. Будь мир таким, как думает эта женщина, у Анны уже было бы двое детей и третий на подходе, блестящая карьера, сад за домом и свой Уоррен.

Анна всегда была терпеливее Ру, когда приходилось стоять в очередях.

Женщина взяла крем для лица, действующий двадцать четыре часа, и стала читать написанную на нем многообещающую инструкцию, втягивая в себя щеки. Анна слышала, как клацают вставные зубы старушки, и в который раз пожалела, что живет не в то время, когда женщины могли расслабиться и не беспокоиться о своей внешности — по крайней мере, в ее возрасте.

Она хотела стареть беззаботно — пусть вены расширяются себе, как речные русла, пусть ноги беспрепятственно зарастают густыми, лохматыми волосами. Она хотела состариться так, чтобы школьники не смеялись над ней на улице.

Ру стояла рядом. Беременная уже несколько недель, она все равно покупала крем с витамином Е, чтобы еще больше нравиться мужчинам. Как жесток этот мир! Хотя Ру и выполнила свое биологическое предназначение, она все равно обязана оставаться женственной и моложавой.

Анна читала инструкцию на флакончике с сывороткой для волос. «Помощь для проблемных волос». Она положила флакончик в тележку, потому что, по правде говоря, сейчас она как никогда нуждалась в любой помощи. Ей все еще необходимо было верить в обещания производителей косметики. Верить, что если она продолжит пользоваться лосьоном, тоником и увлажняющим кремом, то счастье (или, по крайней мере, муж) ей обеспечены.

После сыворотки она взяла спрей, восстанавливающий структуру кожи. Она надеялась, что все вокруг понимают, что она лишь уступает давлению общества, которое требует от нее быть красивой и молодой.

Если бы Анна находилась в руандском лагере беженцев, у нее были бы совсем другие заботы. И хотя она, естественно, не хотела бы превратиться в руандскую беженку, она все равно иногда мечтала о том, чтобы ее волновали более серьезные проблемы и у нее не оставалось времени переживать о своих морщинках.

Она положила в тележку четыре бутылки красного вина, и в это время Оскар зашевелился. Это всегда приводило ее в панику.

Сколько бы Анна ни присматривала за Оскаром, она всякий раз чувствовала себя беспомощной рядом с только что проснувшимися малышами. Оскар уже открыл рот, чтобы заплакать. К счастью, Ру подоспела на помощь и, свалив в тележку целую охапку всякой всячины, взяла его на руки.

— Все хорошо, мамочка рядом.

Ру нравилось, что кто-то начинает плакать, как только она выходит из комнаты. Анна завидовала безоговорочной любви Дэйзи и Оскара к матери. Вот бы и ее кто-нибудь так же сильно любил! Впрочем, эта любовь не была совсем уж безоговорочной: взамен Ру должна была их кормить, покупать им кучу игрушек и беспрестанно смотреть за ними.

Оскар успокоился, когда Ру сунула ему в рот бутылочку с молоком. Малыш засосал усердно, как персонаж из мультфильма. Он сохранял спокойствие, сознавая, что его мать делает свое дело как надо, поддерживая в нем жизнь до следующего кормления.

— Мне показалось, ты сказала, что уже не кормишь его смесями?

— Анна, пожалуйста, не учи меня, как воспитывать моего ребенка! — вскинулась Ру.

— Ты не находишь, что это уже слишком? — Анна была готова к атаке. — Особенно странно слышать такое от тебя, кто постоянно учит меня, с кем мне спать.

— Для твоего же блага.

— Ах, так все это, значит, ради меня! А я-то думала, что это как-то скрашивает твою скучную жизнь в четырех стенах. Боже!

— Анна, поверь, мне совсем не нужна твоя тоскливая, одинокая, пустая, жалкая жизнь.

— По мне, уж лучше быть одинокой, чем мужеподобной и агрессивной. Ты ведешь жизнь мужчины, железной леди, которой всего мало…

«Мужеподобная» — это особенно должно ее задеть.

— Вряд ли рождение и воспитание детей можно назвать мужским занятием.

— Бога ради, ты же оставляешь их с нянечкой. Может быть, тебе взять эту шведку в жены?

Не слишком ли далеко она зашла? Похоже, что слишком.

Ру взяла Оскара на руки с таким видом, будто собиралась осмотреть его ушибы. Оскар тут же вцепился в полку с шампанским. Он как будто знал, что в таком настроении Ру может позволить ему все, что угодно.

— Хороший мальчик Скоро мы вернемся домой к твоей сестренке. Там нас и папочка заждался.

Ру повернулась к Анне, готовая продолжать спор.

— А что ты имела в виду, когда сказала, что Уоррен пьет?

— Что-что я сказала?..

— Ты намекнула, что он пьет.

— Я такого не помню.

Ни одна из них двоих не могла покинуть поле битвы первой. Ру свалила слишком много своих покупок в тележку Анны, и они обе это понимали. Ру посмотрела на свои бутылки с виски, словно подумывая: что, если схватить их и смотаться отсюда поскорее. Но Анна на этом не успокоилась; ее жестоко обидело предположение Ру о том, что у нее «тоскливая» и «жалкая» жизнь.

Они стояли у корзины с банками пива. Анна сказала:

— Так, значит, у меня тоскливая и жалкая жизнь, так? И это только потому, что у меня не было пышной, шикарной, сногсшибательной… показушной свадьбы?

— Анна, брак на самом деле — это не только новое платье и праздничный обед.

«А тогда что?» — подумала Анна, направляясь к кассе.

— Скажи это Уоррену.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Ру, догоняя ее. Ей было неудобно — Оскар у нее на руках извивался так и сяк.

— Ничего.

— Нет уж, черт возьми! Говори, что хотела сказать!

Мужчина, который стоял в очереди перед ними, обернулся, и даже Оскар притих на руках у Ру, словно идеальный малыш с картинки. Анна улыбнулась, стараясь придать себе загадочный вид, и начала выстраивать на конвейере башню из консервных банок.

— Перестань кричать, — спокойно сказала она, в то время как конвейерная лента начала продвигаться. — Вечно ты орешь на кого-нибудь. Больше всего достается бедному Уоррену. Видимо, в тебе слишком много тестостерона.

— А ты давно смотрела на свои плоские сиськи?

— Ох, дорогая, это же оксюморон, — парировала Анна. — И тебе, как редактору, следовало бы это знать. Хотя ты и полностью испортила мою рецензию.

— Анна, дорогая, это было бы клеветой, если бы я не…

— А стало нечитабельно.

— Это было отвратительно. Даже художественный редактор сказал, что ты какая-то жестокая. А у него, между прочим, репутация самого терпимого редактора на свете.

Ру взяла табличку с надписью «Следующий покупатель, пожалуйста» и поставила ее между покупками Анны и своими собственными. Несколько минут они с яростью делили свои покупки, точно семейная пара накануне развода.

— Спасибо, это мое. — Ру выхватила крем с витамином Е из секции Анны.

— Все в порядке. Мне он совсем не нужен.

— Не льсти себе. — Ру начала выкладывать покупки из секции Анны.

— У меня нет растяжек. А это мое. — Анна взяла обратно банку консервированного салата со спагетти.

— Дорогуша, вообще-то это мое.

— Ты что, дорогая, это же консервная банка, напичканная стабилизаторами. Ты так долго не протянешь.

Ру с отвращением посмотрела на покупки Анны.

— Треска в кляре с сырно-сливочным соусом, — начала она, выстреливая согласные, точно пули из пистолета.

— «Овощной букет», — хохотнула Анна, изучая покупки Ру.

— Порошок для кекса?

— Корень имбиря?

— Подожди-ка. Ты забыла купить сахар в соленом соусе, — сказала Ру, придумывая на ходу. — Это новинка. Тебе понравится.

— Ты ведешь себя инфантильно… — Анна едва удержалась от смеха.

Анна знала, что сказал бы Вильгельм Гроэ, будь он сейчас здесь. Даже Шон подчеркивал важнейшую роль слова в общении. Такие слова, как инфантилизм, были очень полезны. «Когда вы используете десять слов там, где отлично подошло бы одно, ваша мысль не находит понимания. В результате ваша жизнь осложняется».

Мужчина, стоящий впереди, наконец достал свою кредитную карту, чтобы расплатиться. Сейчас Анна стояла во главе очереди. Оскар пронзительно заверещал, и сзади к ним снова подкралась старушка.

— Прошу прощения, что влезаю, — сказала пожилая дама. — Но, может быть, вы меня пропустите? У меня всего девять покупок, и мне так не хочется жертвовать одной из них… — Тогда она могла бы не стоять в длинной очереди, а пройти в кассу для тех, у кого меньше девяти покупок.

Мужчина, стоящий впереди, отошел, и кассирша выжидательно посмотрела на Анну. Та решила не уступать.

— Ну, вообще-то, я против. Я тоже ждала, — сказала она и хотела добавить: «И я не понимаю, почему я должна страдать из-за вашей девятой покупки», — но промолчала, подумав, что это будет уже слишком.

— Ну, Анна, это уже слишком, — произнесла Ру.

Оскар внезапно прекратил крик, а девушка на кассе с отвращением посмотрела на Анну. Она начала быстро перебирать покупки Анны, прикладывая их к сканеру. Неожиданно Анна ощутила на себе, что такое «общество»: люди сплотились, но только для того, чтобы ополчиться на Анну.

Сейчас было уже слишком поздно идти на попятный и пропускать старушку. Естественно, потом, вместе с Шоном, она посмеются над этим случаем. Но в данную минуту Анна была очень смущена. Даже Оскар смотрел на нее сурово, как будто ей должно было быть стыдно за свое поведение.

— Извините, вы можете пройти передо мной, — сказала Ру старушке, убирая с конвейерной ленты свои продукты.

— Нет, я так не могу.

«А со мной можете», — мрачно подумала про себя Анна. Она пожалела, что не пропустила старушку, и теперь чувствовала себя маленьким ребенком.

— Пожалуйста, проходите вперед. Нет проблем, — улыбнулась Ру, когда старушка распечатала пакет орешков в шоколаде. «Еще не заплатила, а уже ест», — подумала Анна.

— Я не могу не пропустить такого милого мальчика, который так хорошо себя ведет. Вы не возражаете, если я угощу его орешками в шоколаде? Я знаю, некоторые против шоколада.

Оскар с радостным возгласом вцепился в пакет, и Ру, которая как раз была такой матерью — противницей шоколада, в ужасе кивнула старушке.

— Непохоже, чтобы вы обделяли его вкусными вещами. У него такой довольный вид! Вы, должно быть, очень хорошая мать.

Польщенная Ру крякнула от удовольствия.

— Ну, не знаю… — сказала она, переполненная материнской гордостью. — Иногда с ним столько хлопот…

— Такой крупный мальчик!

— Да, он рослый, — улыбнулась Ру, как будто сама вырастила его в цветочном горшке. — Некоторые думают, что он полный, но…

— Нет-нет, — испуганно затрясла головой старушка. — Просто рослый.

— Знаете, а я с вами согласна насчет шоколада. Некоторые женщины ведут себя смешно. Я постоянно даю сладости обоим своим малышам.

— Только для того, чтобы заткнуть им рты, — буркнула Анна, в то время как кассирша обнаружила, что на одной из покупок Анны нет ценника. Это было средство для проблемных волос. Она нажала кнопку, и по всему магазину затрезвонил звонок.

— Ну, все дети плачут, разве не так? Это знает только мать. — Женщина многозначительно посмотрела на Анну. — Можно я его подержу?

Она протянула руки, и затем последовала целая церемония вручения. Ру, позабыв, что она не доверяет старушкам, вручила своего единственного сына в слабые ручонки пожилой дамы. Старушка держала Оскара, точно мешок с мукой. Его голова моталась из стороны в сторону, и даже Ру смотрела на сына с опаской. Она нервно потребовала малыша обратно.

— Ох, спасибо! — расчувствовалась старушка. — Это скрасило мой день.

— Пожалуйста.

— На кого он похож? На вас или на вашего мужа?

При обычных обстоятельствах одно только предположение о том, что Ру и отец Оскара состоят в браке, вывело бы Ру из себя. Да и как эта женщина не заметила с первого взгляда, что на лице ее отпрыска запечатлены все гены Ру! Но сейчас, в разгаре самой крупной ссоры между ней и Анной, Ру медлила с резкими комментариями. Зато Анна не преминула спокойно и сухо заметить:

— Как и большинство детей, матери которых озабочены карьерой, этот малыш все больше и больше становится похожим на свою няню.

— По крайней мере, у меня есть карьера! — прошипела Ру.

— «Помощь для проблемных волос»! — крикнула кассир мужчине в спецовке, пришедшему ей на помощь. — У этой женщины не оказалось ценника на средстве для проблемных волос…

— Щас посмотрим, — пообещал мужчина, с веселым удивлением глядя на Анну.

Ру принялась объяснять разговорчивой старушке, что в лице ее малыша сочетаются ее собственные черты с чертами ее мужа. Она произнесла это таким тоном, будто подобное сочетание возникло против воли самой природы. В ответ старушка только улыбнулась. Так они и стояли, ожидая, пока вернется мужчина с ценником для Анны.

— Ой, мне надо еще попасть в аптеку, пока она не закрылась, — со вздохом сообщила старушка. — Купить таблетки на этот месяц.

Услышав это, Анна страшно испугалась: она же может послужить косвенной причиной смерти старушки! И все равно она ничего не могла поделать. Ее покупки снова начали двигаться по конвейеру. Она раскладывала их по пакетам как можно быстрее.

Как Анна и предполагала, Ру не смогла долго пребывать в бездействии.

— Давайте посмотрим ваши покупки, — предложила она старушке. — Может быть, найдется такое, что вам на самом деле и не нужно.

— Зачем? — не поняла пожилая женщина.

— Затем что на кассе, где обслуживают покупателей с восемью покупками, уже никого нет.

«Как это похоже на Ру, — подумала Анна. — Вечно лезет ко всем со своими советами».

— А моя «подруга», кажется, застряла на кассе навсегда.

— А, понятно, — сказала старушка. Анна не могла равнодушно слышать, как она перечисляет незатейливые продукты в своей корзинке. — Хлеб… молоко… картошка… Я могла бы отказаться от орешков в шоколаде, но я уже их распечатала.

Анна с грустью посмотрела на них обеих. Ру трясла в руках очередную бутылочку питания для хныкающего Оскара.

— Хорошо, я за них заплачу. Все равно мой сын съел половину этих орешков.

— О, для него мне ничего не жалко! — Старушка достала из своей корзинки банку собачьих консервов. — Думаю, вот это я могу вернуть.

— Я уже почти закончила, — резко сказала Анна, прежде чем у старушки появится возможность обвинить ее в смерти своей собаки. Она протянула кассирше купюру в пятьдесят фунтов. Анне, которая уже упаковала все свои покупки, показалось, что кассирша рассматривает ее купюру дольше обычного.

— Единственная роскошь, которую я себе позволяю, — сказала старушка, все еще не выпуская из рук собачьи консервы.

Кассирша протянула Анне сдачу: несколько купюр и двадцать монет по два пенса. Старушка достала одну из своих кредитных карточек, чтобы расплатиться за все девять покупок.

— Наверно, тебя все-таки надо подбросить до дома, — сказала Анна подруге.

— Вообще-то да. Я не могу ехать с Оскаром на… Tы и представить себе не можешь, что такое быть матерью, — сказала Ру.

— Знаешь, матери существовали задолго до того, как появились машины, — злорадно сказала Анна. — Еще даже до изобретения колеса.

Оскар, пристегнутый ремнями безопасности, спал на заднем сиденье. Между Ру и ее лучшей подругой продолжалась пикировка.

— Что, черт возьми, это было? — спросила Ру, пока Анна поправляла зеркало заднего вида, чтобы все время видеть в нем свое отражение. — Или мы закрыли эту тему? — Ру опять вернулась к роли школьной учительницы, отчитывающей школьницу Анну.

— О, только то, что я больше не являюсь легкой победой. Только то, что у меня сейчас есть некая эмоциональная реальность…

— Некая что? Боже, Том был прав.

— Прав в чем? Что ты хочешь этим сказать? Что Тома я не интересую? Ру, больше не выйдет. Это сработало в прошлый раз, когда ты соврала мне о его чувствах ко мне.

— Меня нисколько не волнует, останетесь вы с Томом вместе или нет. Бога ради, просто отвези меня домой. И соблюдай, пожалуйста, правила дорожного движения.

— Только не надо меня учить. Ты же у нас еще и лучший водитель.

— Ну, тебе же пришлось сдавать на права восемь раз.

Одно очко в пользу Ру.

Анна восемь раз пересдавала экзамен на права. Но в этом она винила своего экзаменатора мистера М. Хардса, который ее ненавидел. Анна вспоминала его каждый раз, когда делала правильный разворот на сто восемьдесят градусов.

— Ты хочешь перечислить все мои неудачи? И то, что у меня нет мужа? Что у меня нет детей? И что у меня нет своего сада?

— Ты же ненавидишь сады.

— С каких это пор?

— Ты всегда говорила, что сад напоминает тебе о жизни твоей матери.

Ру сказала это со снисходительной улыбкой, которая предназначалась обеим — Анне и ее матери. Тем не менее было очевидно, что она пыталась загладить ссору. Ее взгляд говорил, что она хочет вернуть все на свои места. Ру была готова взять на себя львиную долю вины, только бы они плавно вернулись к своим прежним ролям: Ру снова начала бы обращаться с Анной, как шеф с подчиненным, а Анна смотрела бы на нее снизу вверх.

Но этому не суждено было произойти. Анна больше не чувствовала себя комфортно в этой роли. Она даже не хотела больше иметь «лучшую подругу». Шон говорил, что это по-детски — сортировать подруг на «лучших» и прочих.

— Дружбу невозможно рассортировать, — утверждал он.

— Ру сортирует абсолютно все, — отвечала Анна.

Ничего удивительного, что Ру присвоила себе самый высокий ранг даже как подруга. Иногда Анна чувствовала гораздо большую близость с Мирной, но Ру вечно стремилась поставить себя на первое место. Когда бы Анна ни упоминала про свою соседку, Ру говорила:

— Знаешь, а я считаю тебя своей лучшей подругой.

Она говорила это таким собственническим тоном, как будто ей отвратительна даже мысль о том, что она может быть второй лучшей подругой. И так было во всем.

— Правда, забавно было, когда та старушка вытащила свои собачьи консервы? — сказала Ру, покосившись на Анну.

— Да, — ответила Анна, но не улыбнулась — сейчас она чувствовала себя очень смелой. — Хорошо, Ру. Я хочу задать тебе один вопрос, — продолжила она. — На самом деле я уже давно хотела задать его. В десятой главе Вильгельм Гроэ писал: «Попросите своего друга назвать пять слов, которые, по его мнению, характеризуют вашу личность».

— Зачем тебе это? — Ру была сбита с толку.

— Я хочу, чтобы ты назвала мне пять слов. Всего лишь. Почему ты вечно…

— Хорошо-хорошо. До сегодняшнего дня ты была: застенчивая, значит… добрая, отзывчивая, покладистая, счастливая.

— Счастливая? — переспросила Анна.

— А что ты хотела, чтобы я сказала? Глубоко несчастная?

— Ладно.

«А теперь сами подберите для себя пять слов», — советовал Гроэ; и Анна выбрала: умная, чувствительная, честолюбивая, общительная, сексуальная. «А теперь попытайтесь разобраться, почему ваше собственное представление о себе не совпадает с представлением о вас вашего друга. И попытайтесь сузить этот разрыв между вашими представлениями».

— Так, значит, ты не считаешь меня умной?

— Ну, в классическом понимании, нет.

— А как насчет общительности?

— Только если ты знаешь человека уже десять лет. В противном случае, я бы, право, подобрала тебе совершенно противоположное определение. Мне всегда приходится…

— Ты не считаешь меня честолюбивой?

В ответ Ру только фыркнула.

Если ваш друг по-прежнему не видит вас таким, каким вы себя видите, необходимо разобраться, почему так происходит. Прежде всего задайте себе вопрос: соответствует ли истине представление вашего друга о вас? Не является ли оно субъективной оценкой? Чтобы проверить это, воспользуйтесь моим методом. Задайте другу несколько вопросов, которые приводятся на следующей странице. Помните, на каждый вопрос вы должны иметь свой собственный ответ.

— Хорошо, если бы я была цветом, то каким именно?

«Голубым — спокойным, прохладным, цветом летнего неба».

— Если бы ты была чем?

— Цветом.

— Боже, не знаю. Зеленым, наверное.

«Зеленым? Скучным? Приземленным? Блеклым и невыразительным?»

— Если бы я была страной, то какой? «Испанией — веселой, красивой, с богатой культурой».

— Проклятье…

— Просто ответь на вопрос.

— Канадой, — твердо ответила Ру.

«Канадой? Тихой? Второстепенной? Скучной?»

— Хорошо. Последний вопрос. Если бы я была временем года, то каким?

«Летом — энергичным, солнечным, свободным».

— Ну, я не знаю, к чему ты все это спрашиваешь, но… Весной, — решила Ру.

«Весной? Умеренной? Раздражающей? Неопределенной?»

Это было последней каплей. Анна всегда представляла себя человеком лета, попивающим коктейли под жарким солнцем Испании. Счастливым человеком в большой широкополой шляпе.

«Если это тоже не помогло, то, возможно, проблема не в вас или вашем друге, а в вашей дружбе. Возможно, пора усомниться в ценности такой дружбы. И найти себе другого друга, такого, который соответствовал бы вашим требованиям. Помните: вы заслуживаете лучшего».

— Я заслуживаю лучшего, — пробормотала Анна, сворачивая на кольцевую развязку.

— Черт! Смотри, куда едешь!

— Хватит меня учить!

— Анна, я тебя не учу, — вздохнула Ру. — Я даже не понимаю, к чему ты клонишь, задавая свои дурацкие вопросы. В следующий раз ты начнешь раскладывать карты Таро.

— Я сыта по горло твоими субъективными оценками.

— Проклятье, теперь я понимаю, почему ты всегда споришь со своей матерью. И я начинаю принимать ее сторону…

— Дело не в том, чью сторону ты принимаешь. Почему ты всегда и во всем принимаешь какую-то сторону или позицию? Ты вечно карабкаешься по какой-то лестнице. Жизнь — это не соревнование.

— Рассказывай. «Жизнь — это не репетиция». Так, кажется, говорил Шон, твой гуру по самосовершенствованию? — я пыталась рассказать тебе о нем. А Том вряд ли сможет оставаться беспристрастным обозревателем, верно?

— Ой, я и забыла. Том без ума от тебя, хотя знает тебя всего каких-то три недели. Хотя если бы я захотела, то легко убедила бы его, что ему нравится кто-то другой, — фыркнула Ру.

— Подожди-ка минуточку. На что это ты намекаешь? — заволновалась Анна. — Что Тому нужна ты? Ты это хочешь сказать? Ты действительно так думаешь?

— Ну, в последнее время мы часто перезваниваемся и подолгу разговариваем. Именно я подсказала ему позвонить тебе первым.

— Ты разговариваешь с ним по телефону, потому что ты звонишь мне. Неужели ты на самом деле думаешь, что он…

— Ну, если бы я не была замужем…

— Я в это не верю.

— Откуда, по-твоему, я знаю его? Бога ради, он же начальник моей двоюродной сестры. Я целых две вечеринки из кожи вон лезла, флиртуя с ним. Я выполнила все любовную прелюдию. И ты трахаешь его только потому, что ему нравлюсь я…

— И что, по-твоему, я должна сказать? Что я тебе премного благодарна? Ты просто грязная сука!

Анна неудачно припарковалась возле дома Ру.

— То же самое было и с тем, — как там его звали? — кто был до Тома. Скажем прямо: все свое время он проводил с тобой, а сам при этом мечтал забраться мне в трусики.

Несколько очков в пользу Ру.

— Хорошо, тогда можешь забирать его себе, — сказала Анна. — И Тома тоже.

— Мне они не нужны. Ни тот, ни другой.

Ру встала коленками на переднее сиденье, чтобы отстегнуть все еще спящего Оскара. Она подняла пакет со своими покупками. Из пакета вывалилась бутылка виски.

— Это для Уоррена, да?

— И что с того? — со вздохом сказала Ру, укладывая бутылку обратно в свой пакет.

— Ну, я его ни в чем не виню. Я бы и сама напивалась каждый вечер до полного затмения, если бы жила с тобой.

Одно очко в пользу Анны.

— Уоррен не пьет. Только совсем чуть-чуть, — сказала Ру, вытаскивая из машины свой пакет. — Если это вообще можно так назвать.

— Забавно было, когда шесть месяцев назад он напился до чертиков.

— Все мы иногда напиваемся…

— В шесть часов вечера? И в полном одиночестве?

— Спасибо за информацию, — вежливо сказала Ру, беря на руки своего малыша. — Дорогой, мы сейчас пойдем домой и увидим там нашего папочку, да? — сказала она, держа в одной руке пакет, а в другой малыша.

— Или папочку в постели с другой женщиной?

— Что?! — вскричала Ру и с грохотом захлопнула дверь машины. — Убирайся! — крикнула она в окно.

Анна открыла дверь.

— В тот раз он делал мне явные намеки! — крикнула Анна вдогонку Ру и поспешно закрыла дверь снова. Ру вернулась. Неужели она плачет? Ру, которая никогда не плачет, даже над сентиментальными мелодрамами? Она не плакала даже, когда смотрела «Историю любви». Ру открыла дверь машины до того, как Анна успела завести мотор.

— Когда? — потребовала она, в ярости покусывая губу.

— Несколько месяцев назад. Два очка в пользу Анны.

— Ты лжешь!

— Зачем мне лгать? Я же не хочу Уоррена. Ру, его вряд ли можно назвать подарком. Ты давно на него смотрела? Он же ужасно толстый.

В яблочко.

Ру отошла назад. Оскар у нее на руках начал просыпаться. Анна пристегнула ремень безопасности и увидела, как из дома навстречу Ру выбежала Дэйзи, держа в руках куклу Барби. За ней вышел Уоррен:

— Ну, наконец-то. Уже прошло несколько часов. Где, черт возьми, тебя носило?

Анна завела машину. «Я буду скучать по Оскару и Дэйзи», — подумала она. Она больше не могла сдерживать слезы. Но ведь она пообещала себе, что никто больше не сможет манипулировать ее эмоциями. «Кое-чего мне будет не хватать», — подумала она. Но не обернулась. И поехала разыскивать Тома в баре.

Глава тринадцатая

Когда умирает дружба.

Когда умирает дружба, человек может проявлять самые разнообразные эмоции: злость, страх, чувство отверженности — это самые распространенные из них. Было немало написано про чувство горечи, возникающее, когда рвутся дружеские отношения. В конце концов, это не то, что смерть близкого человека, когда мы выплескиваем наше горе в обряде похорон. В данном случае для скорби нет реального выхода.

Майк прочитал первый абзац, написанный Анной, и хмыкнул.

— Хорошо. Но Пэмми не любит, когда ее вступительное слово звучит слишком безнадежно. Видишь ли, люди слушают нашу передачу с некоторым злорадством. Они хотят слышать только о чужих проблемах, чтобы на этом фоне их собственные проблемы казались им менее ужасными. Понимаешь? Потому они и слушают нашу передачу, и наша задача — удерживать их внимание.

— Верно, — сказала она.

Анна хотела произвести впечатление на Майка. Со времени звонка «Розмари» его отношение к Анне изменилось. Казалось, он больше не считает ее ханжой-расисткой. И даже когда Анна однажды отозвалась об одном звонке в студию: «Она видит все в черном свете», — Майк улыбнулся в ответ: «Ну, у всех у нас бывают черные дни, верно?»

— Ну так что, сможешь написать то же самое, только на более оптимистичной ноте? — улыбнулся Майк.

— Да. Хорошо.

— Начни с того, что люди не всегда скорбят, когда умирает дружба.

Но люди не всегда скорбят по умершей дружбе. Как писал Денвил Джордж в своей книге «Камень с души» (изд-во «Ревсон», £15–99), в результате разрыва отношений можно почувствовать себя так, словно вас «выпустили на свободу». Может получиться так, что «потеря» вашего друга принесет вам облегчение (чаще всего так и бывает). «Разрыв отношений может стать освобождением, — пишет Джордж. — Теперь вы свободны и открыты для поиска нового, подходящего для вас человека». И как сказала Стейси Уэринг в книге «Ложь, проклятая ложь» (изд-во «Лисом», £6.99), «не существует большего одиночества на свете, чем плохие взаимоотношения».

Выступив в роли творца чужого горя, вы даже можете насладиться ощущением своей власти. А это придаст вам силы и в других сферах жизни, например, вы с большей самоотдачей сосредоточиться на своей карьере. Уэринг пишет: «Неожиданно вы найдете время на самого себя. Вы сможете найти себе новое хобби, например, занятия аэробикой или танцами».

Когда заканчиваются любовные отношения, то дружба обязательно начинает приобретать для вас новый смысл. Очень часто, состоя в романтических отношениях, мы забываем и теряем дружеские отношения. «Так зажги заново этот огонь дружбы», — говорит Гейл Деннинг в книге «Мужчины в отличие от» (изд-во «Лисом», £999) Деннинг полагает, что мы забываем о тех преимуществах, которые дарит нам дружба. «Если в ваших отношениях отсутствует сексуальный момент, который только все осложняет, то вы можете установить очень прочные отношения». Дружба очень проста, и она вознаграждает «Дружба гораздо легче приспосабливается к переменам, нежели любовные отношения».

Анна сделала перерыв, чтобы позвонить Ру.

У Ру дома был включен автоответчик. Анна решила оставить сообщение с извинениями. Вспоминая их вчерашнюю ссору, Анна подумала, что, пожалуй, стоит извиниться перед всем семейством Гастингсов. Но голос Ру на автоответчике звучал как-то вяло и монотонно. Создавалось впечатление, что Ру специально переписала приветствие, чтобы отпугнуть Анну. Поэтому Анна положила трубку.

Разрыв отношений нередко приносит чувство облегчения — возможно, оттого, что вас удивляет та легкость, с которой вы можете избавиться от друга или партнера. «Это может привести к развитию чувства вины, — пишет Уэринг. — Но никогда не стоит винить себя за свое счастье».

Часто бывает так, что «уверенность приходит после того, как вы понаблюдаете за похожими отношениями других людей» (Вильгельм Гроэ, «Один месяц до счастья», изд-во «Магнус»). Иногда ваш партнер может так сильно подорвать в вас чувство уверенности в себе, что после разрыва с ним вы почувствуете себя очень слабым. «Никогда не забывайте, — пишет Деннинг, — что отношения строятся двумя личностями, которые постоянно меняются, взаимодействуя друг с другом».

Однако Анна не могла сосредоточиться и позвонила Ру в редакцию «Мз», где ей сказали, что Ру уехала на пресс-конференцию.

— Не могли бы вы ей передать, что звонила Анна Поттер?

— Анна Поттер, — задумчиво произнес мужчина на другом конце провода голосом курильщика трубки. — Где-то я уже слышал это имя…

— Ну, это очень распространенное…

— Ах, вспомнил. Вы и есть та самая злючка, — засмеялся самый терпимый редактор на свете.

— Что?

— Это же вы написали ту рецензию, правильно? Про Ренату Сорента?

— Да, я.

— Ну, наверное, все смеялись над Христофором Колумбом, когда тот заявил, что земля круглая, — наполовину говорил, наполовину пел редактор, а Анна не знала, что сказать. — Она сейчас на церемонии вручения «Черного колоса», победитель в номинации «открытие года».

— Где?.. — Анна потеряла дар речи.

— Это абсолютно точно. Но не беспокойтесь. — Ее собеседник вдруг поскучнел. — Я передам Ру ваше сообщение.

Вдруг Анна заволновалась. Она представила себе эту картину: Рената на сцене получает свою награду. «Боюсь, что сегодня я не буду благодарить ужасную Анну Поттер…» После этого газетчики ринутся на поиски Анны. В газете «Миррор» напечатают номер специальной телефонной линии «Для тех, кто знает местонахождение ужасной Анны Поттер». Ее разыщут и заставят публично признаться в том, что она намеренно пыталась разрушить карьеру восходящей звезды, обладательницы премии «Черный колос» Ренаты Сорента.

— Кажется, ты витаешь в облаках, — сказал Майк, подходя к Анне сзади. Он улыбнулся и постучал пальцами по компьютерному монитору. — Завтра очень важный день. Заключительная передача о преодолении прошлого. Так что давай соберись с мыслями и снова принимайся за работу.

Анне не надо было напоминать о том, что завтра последний день работы Шона. Она снова начала писать, но ее мысли были далеко.

Как писала Пэмми Ловенталь в книге «Трудно быть женщиной, особенно рядом с мужчиной» (изд-во «Магнус», £1599), «нередко даже старая бездомная кошка оказывается в более завидном положении, чем женщина, связанная несчастливыми отношениями. Эту кошку даже кормят время от времени, но это не означает, что ее любят».

Часто, когда разрываешь несчастливые взаимоотношения, к тебе возвращается самоуважение, потому что ситуация учит принимать себя таким, какой ты есть. Как пишет Гроэ, «прежде чем вступать в какие-либо отношения, необходимо научиться быть самим собой».

Майк вышел из офиса, и Анна решила воспользоваться его отсутствием, чтобы позвонить Ру. Сейчас она хотела не только извиниться («Мне не следовало говорить про Уоррена; ты же знаешь, он мной не интересуется»), но скорее просто услышать голос Ру, чтобы та успокоила Анну в ее метаниях между Томом и Шоном. Она хотела услышать что-нибудь вроде: «Ну и что, что Шон уходит из “SOS!”? Это не значит, что он уходит из твоей жизни». А еще она хотела услышать что-нибудь по поводу Ренаты Сорента в таком роде: «Господи, каждый, кто разбирается в искусстве, знает, что Рената Сорента никуда не годится. Я бы на твоем месте не переживала на этот счет». В этот раз трубку сняла Ру.

— Это Анна. Я хочу поговорить о…

— Убирайся! — Ру повесила трубку.

Анна снова позвонила. Важно дать выход своему гневу и любому чувству разочарования. Она звонила снова и снова и сдалась только тогда, когда Шон, направляясь по своим делам, остановился у ее стола. Почему у Анны такой смятенный вид? Не хочет ли она пойти пообедать в «Короне»? У Шона ключи от дома Себастьяна, и они должны отпраздновать успех дела с новой квартирой для Анны.

— Сейчас, только закончу вступление, — сказала она, радуясь тому, что он стоит так близко.

— Разве эти шпаргалки пишет не Майк?

Но сегодня Анна непременно должна была успеть закончить вступительное слово. Она хотела доказать Майку, что смогла отшлифовать вступление и что сейчас она понимает любую проблему, проходящую через ее коммутатор.

До настоящего момента Анна не видела смысла в своей работе. Офисы казались ей школами, которые слишком много возомнили о себе. Она думала, что ей время от времени дают мелкие поручения только для того, чтобы проверить ее способности. Изнывая от скуки, она считала минуты до конца рабочего дня. «Что вы хотите, чтобы я сделала?» Она была подрывным элементом в любом офисе. Людям всегда приходилось выдумывать для нее какое-нибудь дело, чтобы заполнить ее рабочее время с девяти до пяти. Так было до сегодняшнего дня.

— Майк попросил меня написать это вступление. Он работает над твоей заключительной завтрашней передачей.

— Хорошо, — бросил он.

— Но я уже почти закончила. Да. Я встречусь с тобой в «Короне».

— Хорошо, — повторил он отрывисто.

Когда заканчиваются одни отношения, то могут начаться новые. «Мистер Совершенство даже не взглянет на вас, если вы в объятиях Мистера Ошибки», — говорит Деннинг. «Разрыв может быть очень болезненным. Но что, если между вами вообще нет внутренней близости?» — спрашивала Молли Левертон в одной из предыдущих передач (стенограмма: 12/12/93). Если мужчина скучен, не пытайтесь к нему приспособится. Привычка быть с кем-то — необязательно хорошая привычка.

Задайте себе вопрос: вы с этим мужчиной только потому, что вы к нему привыкли? Он вас еще волнует? Он говорит вам, что любит вас? Делает ли он вам комплименты насчет вашей внешности? Если ответ на все эти вопросы — «нет», то, возможно, вам пора расстаться и найти кого-то другого, кто в ответ на все вышеперечисленные вопросы заставит вас кричать: «Да. Важно помнить, что, когда заканчиваются одни отношения, другие не могут начаться тотчас же. Вам потребуется определенный восстановительный период. Как писала Каролин Райе в своей статье “Любовь — состояние души”, “если вы торопитесь перескочить от одних отношений к другим, то вы переносите боль, обиды и хаос старых отношений в новые отношения. Таким образом, вы оказываетесь в замкнутом круге дурных отношений”. В конечном счете невозможно стать свободным от прошлого, перескакивая из одних эмоционально сложных отношений в другие».

Майк вернулся в кабинет и прочитал написанное на экране монитора вступление.

— Великолепно. На самом деле просто здорово, — сказал он, глядя на Анну так, будто только что поднял с ее лица белую вуаль. — У тебя отлично получается. Хм. Только вот… Можно?..

Он взял ее клавиатуру и напечатал в конце еще одну фразу: «Как писала Пэмми Ловенталь, “отношения — это не американские горки, а — отношения”».

— Вот так. Всегда оставляй за Пэмми последнее слово. Иначе она тебя уволит. А это будет большой ошибкой, — улыбнулся он.

Рецепт Вильгельма Гроз для поддержания разума в состоянии счастья:

• Употребляйте в пищу еду, стимулирующую работу мозга, — бобы, хлеб с отрубями, картофель.

• Избегайте сладкого.

• Попробуйте продукты счастья: киви и орехи.

• Избегайте продуктов несчастья: шоколада и чипсов.

• Избегайте соленого.

• Никогда не употребляйте алкоголь.

Анна никогда по-настоящему не ощущала свою принадлежность к культуре пабов. Даже в таком пабе, как «Корона», где благосклонно относились к женщинам, Анна постоянно боялась, что вот-вот кто-нибудь обратит внимание на ее пол и отпустит какую-нибудь непристойную шутку в адрес женщин.

В пабе Анна чувствовала себя не в своей тарелке, и в этом она винила своего отца, который не познакомил ее с культурой пабов. Вместо этого Дон познакомил ее с политикой. В то время как другие родители приобщали своих детей к британской культуре — усаживали их, дрожащих от холода, за дачные столики, расставленные снаружи пабов, и угощали солеными, пропитанными уксусом чипсами, — Анну всегда брали с собой на беседы с избирателями и ежегодные конференции консервативной партии.

Дон был не из тех отцов, которые проводят свободное время с пивом у телевизора. Он не понимал, почему люди просиживают столько времени в пабах, забившись в угол и затевая драки. Если молодежь чувствует в себе столько злобы, почему бы им не использовать эту энергию в «мирных» целях и прославиться на весь мир? Дон мечтал в то время стать политическим деятелем.

— Спасибо, дружище, — сказал Шон, расплачиваясь за напитки. На нем было шелковое кашне, в котором не ходят просто так по улице. Анна знала, что Том назвал бы такой аксессуар претенциозным и излишним.

Шон сел и поднял свою кружку с пивом.

— За тебя и за твой переезд на квартиру Себастьяна. Я очень рад.

— Жаль, что моей соседки сейчас нет на месте, — сказала Анна, обхватив руками свой стакан с томатным соком так, как будто это был вовсе не сок, а горячий чай. — Я не хочу сообщать ей об этом по телефону. Так не поступают, прожив вместе десять лет. И ее отец очень болен.

— Анна, снова ты за свое ты слишком много думаешь о… Дункан!

Он поднялся, чтобы поприветствовать грузного супервайзера передач «Радио-Централ» по прозвищу Толстый Ревизор, и Анна, оставшись одна, снова почувствовала себя не в своей тарелке.

Она подумала о своей матери, которая как-то спросила ее, что она делает в пабах.

— Пью, конечно, — ответила Анна.

Но Барбара не могла этого понять. Она никогда не понимала, в чем заключается прелесть таких заведений, где продают только спиртное.

Неодобрение Барбары привело к тому, что в старших классах школы Анна проводила вечера главным образом в пабе «Белл», попивая вместе с подругами спиртное и покуривая сигареты.

— Извини, — сказал Шон, вернувшись, — ты же знаешь Дункана.

— Какие пабы есть в том районе, где квартира Себастьяна? — спросила Анна, быстро меняя тему разговора, потому что она не была знакома с Дунканом.

— Теперь это твоя квартира, — сказал Шон, доставая и бросая на стол связку ключей. — Я не думаю, что Себастьян проводит много времени в пабах.

— Почему бы и нет?

— Ну, у него нет времени — то новая книга, то серия передач.

— В самом деле.

Она не решилась спросить о названиях книг или телепередач. Она просто кивнула головой в ответ, как будто знала о Себастьяне все что нужно и могла поддержать беседу.

— Послушай. — Шон подался вперед, обхватив свою кружку обеими руками. — Каким образом они заставили тебя писать вступительное слово для нашей всеми любимой Пэмми Ловенталь?

— О, я совсем не против. Мне даже понравилось, а у Майка было так много работы.

— Но Майк зарабатывает больше, чем ты.

Это была правда.

— Что ты этим хочешь сказать? То, что я должна была отказаться?

— Ну, ты знаешь, что я думаю. Они используют тебя. Я хочу сказать, что тебе вряд ли это может нравиться. — Он посмотрел на нее оценивающим взглядом.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что Пэмми тобой помыкает, а Майк тебя использует. — Он резко смял подставку под стакан. — Мне неприятно это видеть, — разочарованно покачал он головой. — Ты молода. Ты должна наслаждаться жизнью, жить на полную катушку, или как там говорит современная молодежь…

— Так что ты там говорил по поводу пабов неподалеку от дома Себастьяна?

— Ну, там есть «Коуч».

— Какой он?

— Думаю, такой же, как этот.

Она посмотрела вокруг. Стены в «Короне» были обшиты панелями — очень изящно. Повсюду стояли стеклянные пепельницы, хотя в таких заведениях практически никто не курит. Лишь время от времени зажигалась сигарета какого-нибудь заядлого курильщика, и до Анны с Томом долетал табачный запах. Большинство обычных посетителей этого бара были офисными служащими, работающими в Сити, которые забегали сюда во время обеденного перерыва выпить после тренировки в спортзале. В этом пабе не было ни единого запаха, который напоминал бы ей о «Лебеде» на Финчли-роуд с его кроваво-красным ковром, табачным дымом, промокшими и грязными куртками.

В «Лебеде» пахло ужасно, но Анна часто заходила в него — в основном из-за Тома. Он всего три недели прожил в ее квартире на Финчли-роуд, но уже был на короткой ноге с новым барменом Стюартом — Стю. Анне приятно было думать, что она знает бармена местного заведения по имени, хотя Стюарт работал в нем по краткосрочному контракту. Она тоже уедет из того района в пятницу.

— Анна! — сказал Стюарт вчера вечером таким тоном, как будто она была одной из изношенных скатертей в его заведении. — Непривычно видеть тебя так поздно в будний день. Скоро мы уже закрываемся. Ты ищешь Тома?

— Он здесь? — спросила она, еще не придя в себя после ссоры с Ру. Ссора произошла меньше часа назад, и ее все еще трясло.

— Да, он где-то здесь. Что новенького?

Что новенького? Том помог ей подняться на эту ступень отношений с барменом. Сама Анна никогда не осмелилась бы завязать такое близкое знакомство с работниками паба. Она никак не могла понять, как людям удается начать вечер, заказав пинту пива, а закончить его, раскрывая интимные подробности своей личной жизни.

— Так, ничего особенного. Апельсиновый сок, пожалуйста.

— Рад тебя видеть, — улыбнулся Стюарт и, с хлопком открыв бутылку, налил сок в стакан. — Ты сможешь утихомирить Тома.

— Почему? Что он натворил? — спросила она, расплачиваясь за сок. Сейчас она чувствовала себя намного лучше, решительно настроившись не поддаваться слабости и не думать о Ру.

— Да все эти разговоры о политике, — страдальчески вздохнул Стюарт.

Анна нашла Тома в соседнем зале, он разговаривал с какими-то пожилыми мужчинами об англо-ирландском соглашении 1984 года.

Дон знал, что Анна совершенно не интересуется политикой. Том тоже об этом помнил. Он быстро сменил тему разговора, представив Анну Джону, Эндрю, еще одному Джону и Дональду. Анна удивилась, что ее знакомят с «завсегдатаями». За все те годы, что Анна ходила в «Лебедь», она ни разу не видела ни Джона, ни Эндрю, ни Дональда, ни второго Джона. Она вообще никого здесь не знала.

Но, должно быть, эти парни проводили тут все свое время, так как Джон знал историю этого места. А Дональд знал все об Анне.

— Значит, ты работаешь на радио? — спросил один из них, и она, неожиданно для самой себя, подумала: а не рассказать ли им все про передачу «SOS!» и про свою стерву-начальницу Пэмми Ловенталь. Анна смотрела сериал «Коронейшн-стрит» и знала, как ведутся такого рода беседы.

Они могли бы обсудить тяжелую болезнь отца Мирны и быстренько собрать деньги ему на подарок Джона и Дональда делегируют навестить Мирну и доставить ей несколько пирожных. Они навестят ее под предлогом доставки пирожных, но на самом деле чтобы посплетничать. Они также захотят услышать в подробностях о ее ссоре с Ру или о романе Дона с той кандидаткой в 1980 году.

Но застенчивость не позволила ей сказать ничего кроме:

— Да, на «Радио-Централ».

— Так ты пришла сюда, чтобы забрать Тома домой? — спросил один из Джонов.

— Он постоянно здесь околачивается, правда? — вставил Дональд.

— Во-во, — сказал другой Джон.

— Ему пора делать домашнюю работу, — с улыбкой, немного повеселев, сказала Анна.

— Ты студент? — спросил Джон Тома.

— Нет, — рассмеялась Анна при одной только мысли, что Том мог быть студентом. «Он еще не дорос», — подумала она.

Пока Анна жила с Томом, у нее было такое ощущение, что она живет со взрослым сыном. Том не убирал за собой еду, оставляя ее повсюду на тарелках, и курил в форточку. Пришлось прочитать ему нотацию о том, что в их доме больше не курят. Анне приходилось напоминать ему, чтобы он проверил домашние задания десятиклассников. Директриса школы, в которой работал Том, вызвала его к себе в кабинет, чтобы поговорить с ним о письменных работах. Директриса сказала, что если бы все зависело только от нее, то Том мог бы проводить свои опыты дни и ночи напролет. Но, к сожалению, они — все без исключения — не должны забывать, что теперь существует единая образовательная программа.

— Я учитель, — сказал Том. — Ты ничего не выпьешь? — спросил он у Анны.

— Нет. Я больше не пью спиртное.

Том, Джон, Джон и Дональд посмотрели на Анну так, как будто она только что объявила о своем намерении наложить на себя руки.

— Я уверен, что существует специальная телефонная линия для тех, кто желает обсудить эту проблему, — ухмыльнулся Джон. Дональд тряхнул головой и уставился на бильярдный стол.

— Почему? — поинтересовался Том.

— Я думаю, что у меня аллергия на алкоголь, — ответила она, зная, что люди не любят спорить с аллергией.

— Я тоже. Стоит мне выпить — и я пьянею.

— У меня экзема, — сказала Анна, пресекая любые комментарии со стороны Джона, Джона и Дональда. Но только не Тома.

— У тебя аллергия на Шона, — сказал он. — Проведя с ним всего один час за обедом, ты уходишь от него вся взбудораженная.

— Шон сам пьет спиртное, — уточнила Анна. — И моя аллергия не имеет к Шону никакого отношения. Как говорит Вильгельм Гроэ: «Заботьтесь о своем здоровье. Во всех смыслах слова», — выспренно произнесла она.

— Алкоголь полезен, — сказал Джон, поспешно отпивая из своего стакана. — В умеренных количествах.

— Дело даже не столько в физическом здоровье, сколько в духовной энергии, — весело сказала Анна.

— О, боже! — покачал головой Том. — Ты что, предупреждение Минздрава?

— Сыграем? — предложил Дональд, беря в руки кий. Оба Джона тут же поднялись со своих мест с озабоченным видом, словно боялись вступать в спор.

— Том, мне надо с тобой поговорить, — сказала Анна, когда последний из Джонов ушел. — Мне необходимо кое-что узнать у тебя. Тебе нравится Ру?

— Конечно, нравится, — ответил он.

— Я имею в виду, тебе очень нравится Ру?

Шон пристально смотрел на Анну, словно на ней была надета совершенно другая одежда.

— Тебе надо носить более яркие цвета, — наконец произнес он.

— Правда?

Она уже давным-давно ждала этого момента — чтобы кто-то научил ее, как одеваться. Обычно представление о моде она черпала по последним новинкам, продаваемым в сети магазинов какой-нибудь одной фирмы.

— Да. Проблема в том, что в любых сетях магазинов продаются вещи, сделанные из дешевых материалов. И все их товары серийного производства можно узнать за версту.

— Да.

Она слишком долго ждала такого момента, когда привлекательный мужчина начнет давать ей советы о таких важных мелочах, как одежда. Но теперь, когда это произошло, Анна почувствовала себя неловко. Ей страшно захотелось броситься домой и выбросить всю свою одежду.

— Я считаю, что ты должна больше заботиться о создании собственного стиля. Ты носишь слишком много черного. Черного, коричневого и зеленого. Создается такое впечатление, что ты хочешь быть незаметной.

— А как ты думаешь, что я должна носить?

— Есть одна важная деталь: ты должна себя чувствовать комфортно. Я представляю тебя в яркой летней одежде. Ты достаточно общительная, поэтому запросто можешь носить красный и желтый. Да, желтый на тебе будет смотреться очень хорошо. Желтый или белый.

— Да, я как раз собиралась пройтись сегодня по магазинам. Но я должна закончить это вступительное слово для Майка.

— Я не понимаю, почему Майк сам не мог выполнить свою работу, — раздраженно сказал Шон.

— Ну, он работал над завтрашней передачей.

— Моей последней передачей, — вздохнул Шон.

— Я знаю, — кокетливо сказала Анна. — Без тебя работа будет совсем не такой.

«Не с кем будет обмениваться электронными сообщениями».

— Ты все равно можешь продолжать писать мне по электронной почте, — улыбнулся Шон. — А я буду писать тебе с «Шоу Шелли». Ты знала, что я с ними тоже работаю над одним проектом?

— Ну, я надеюсь, что мы все равно будем с тобой видеться, — сказала Анна, неожиданно испугавшись. — Я хочу сказать, ты же будешь заходить ко мне в гости, правда? На квартиру Себастьяна. На мою квартиру.

Несмотря на то, что у нее было двести двадцать друзей, в последнее время никто из них не звонил ей. За исключением Притти, которая поинтересовалась, будет ли у Анны в декабре свободное время, чтобы с ней поужинать. До декабря у нее абсолютно не было свободного времени.

— Конечно, — ответил Шон так, что Анна впервые усомнилась в его словах. И в самом Шоне. Разве они не стояли на пороге новых взаимоотношений? Разве он не мог дождаться того момента, когда она получит ключи от квартиры Себастьяна, чтобы сделать следующий шаг?

Она боялась того момента, когда Шон уйдет.

Она ненавидела, когда кто-нибудь из коллег уходил, а она оставалась с таким чувством, будто ее предали. Стоило Анне привыкнуть к ним и начать обмениваться с ними сплетнями и канцелярскими принадлежностями, как они поднимались и уходили, нагло улыбаясь напоследок и рассказывая о своей шикарной новой работе.

Она всегда принимала такие сцены близко к сердцу, чувствуя себя брошенной и обездоленной, и потом все вспоминала их.

— Знаешь, она совершает ошибку, — говорила Анна, покачивая головой. — Ее новая работа совершенно бесперспективна. Не понимаю, почему она ушла из «Часа Джимми Сэлада»!

Она была последней, кто ушел из команды, работавшей над программой Джимми Сэлада. Однажды утром она пришла на работу и обнаружила, что в офисе полным-полно деловых молодых людей, оболваненных на один манер.

Все они родились позже 1972 года. Эта оболваненная молодежь знала о радио больше Анны. Чтобы как-то компенсировать это, Анна преувеличивала свои знания об оргтехнике, успокаивая себя тем, что она одна знает, как менять тонер в ксероксе.

Ру уговорила Анну подать прошение о переводе ее на работу в «SOS!».

— Это же почти вечернее эфирное время для водителей, — сказала она так, как будто Анна всегда в тайне мечтала о работе над передачей в вечернее время, когда все водители возвращаются домой.

— Будет забавно думать о том, как ты упорно продолжаешь работать в «SOS!». Изо дня вдень, — улыбнулся Шон. — А Пэмми будет тебя мучить. День за днем.

— Да. Я даже не знаю, как меня взяли на эту работу. Еще во время собеседования, когда я устраивалась в «SOS!», Пэмми ясно дала мне понять, что невзлюбила меня с первого взгляда.

— Кажется, ты слишком много знаешь о шоу-бизнесе, — сказала тогда Пэмми. — Ну, а какая от этого польза для всех нас, работающих в «SOS!»? Мы же имеем дело с эмоциональной действительностью.

Должно быть, воля вышестоящего руководства все же пересилила неприязнь Пэмми, так как Анна все-таки получила эту работу. Однажды утром она пришла на работу и нашла на своем столе записку от Джимми Сэлада с поздравлениями. «Сходим пообедать, — говорилось в записке, — чтобы отпраздновать твой переход на новую работу».

«Вот увидите, — думала про себя Анна. — Без меня у вас сломается ксерокс. И никто не будет мыть ваши кружки из-под кофе».

— Пэмми — ужасный человек, да? — Анна пристально смотрела на Шона, желая навсегда запечатлеть в памяти его лицо.

— Она тебя задирает. Даже моя бывшая подруга с этим согласилась, — рассеянно сказал Шон.

— Ты говорил с ней обо мне?

«Блондинка ревновала?»

— Да, мы говорили о том, что может заставить такого человека, как ты, продолжать работать на такого человека, как она. Я объяснил, что это результат твоей низкой самооценки и что такая низкая самооценка может…

— Ты сказал ей, что у меня низкая самооценка? — спросила она, кипя от ярости.

За последние несколько дней Анна проштудировала много книг по психологии: она прочитала Деннинга, Джорджа и Уэри и уже почти закончила толстенную книгу Гроэ «Один месяц до счастья» — и она знала, что у нее проблемы с самооценкой. И все равно Анне не нравилось, когда на нее вешали ярлыки.

— Я бы предпочла, чтобы ты не говорил с ней об этом.

В последнее время у нее прибавилось уверенности в себе. Она знала, что проделала большой путь, — хотя бы потому, что осознала свой внутренний конфликт и перешла от размышления к действию. В последнее время она очень много думала над своей жизнью. Такие ярлыки, как низкая самооценка, претили ей. Но в то же время Анна понимала, что эта реакция неприятия — защитная реакция. Она пыталась объяснить это Тому, но он сказал, что все это «дерьмо», — очень в духе Тома.

— Почему? Поверь мне, когда мы познакомились, ее самооценка была просто никакая, — сказал Шон и сам рассмеялся своим воспоминаниям. — В то время она работала продавцом автомобилей.

— Ты шутишь?

«Блондинка работала продавцом автомобилей?» — Анна не могла в это поверить.

— Я не шучу. Она была безнадежно несчастной. Она работала на самого большого ублюдка на свете. Этот ленивый развратник заставлял ее делать практически все. Обещал ей продвижение по службе, но так ничего и не сделал. Так или иначе, сейчас она счастлива. Она переквалифицировалась на психотерапевта.

— Вот это да! Наверное, она училась несколько лет?

— Пять лет. Но она говорит, что эти пять лет потрачены не зря. Она бы закончила раньше, но была вынуждена одновременно работать, так как ей нужны были деньги.

— Правда?

— Ну, когда мы познакомились, у нее было трое детей. — По его лицу пробежала тень беспокойства, но потом он улыбнулся. — А какое у тебя оправдание?

— Майк работает над завтрашней передачей, — сказала Анна в качестве своего оправдания. — Ты же знаешь, какой бывает Пэмми, и сегодня она хотела, чтобы был подведен итог всех тем, имеющих отношение к проблеме преодоления прошлого. На одном листе формата A4 с двух сторон.

— Один лист? — кивнул Шон. — Да ладно тебе. Это не так уж много. Так или иначе, весь этот текст абсолютно бесполезен. Что бы Майк тебе ни говорил, ведущие всегда игнорируют вступительное слово. Нет, мне действительно придется серьезно подумать над завтрашней передачей. Мне, а не Майку. Мне надо будет подумать, как связать воедино все то, о чем я все это время говорил. Еще апельсинового сока?

— Да.

— Что ты хочешь выпить? — спросил Том прошлым вечером в пабе.

— Я хочу поговорить о Ру, — мрачно сказала Анна. — Именно поэтому я сюда пришла и нашла тебя.

— Я хочу еще пива. Ну, что, Анна, взять тебе полстакана пива?

Она не могла не улыбнуться.

— Нет, серьезно. Я же сказала тебе, что я не буду пить. И когда ты вернешься, я хочу поговорить с тобой о Ру.

— О, боже… — пробурчал он.

— Что?

— Я не совсем уверен, куда может нас завести этот разговор.

— Ну, я не совсем уверена, куда нас могут завести такие отношения, Том.

— Анна, тебе, право, надо стараться пореже употреблять слово «отношения». Поверь мне, ты начала употреблять это слово каждый день даже в обиходной речи.

Он широко улыбнулся и ушел. Она сидела и смотрела, как играют в бильярд. Как раз в тот момент, когда один из игроков загнал в лунку черный шар, вернулся Том со своей расплескавшейся пинтой пива.

— Ну, что там насчет Ру?

— Я хочу знать: ты встречаешься со мной только потому, что хочешь заполучить Ру?

— Что-что? Во-первых, она замужем…

— Ах, так это единственное, что тебя останавливает?

— Нет. Я могу тебя заверить, что не нахожу Ру привлекательной. Что бы она там тебе ни наговорила.

Но в других разговорах Том упоминал, что не находит привлекательной и Мэрилин Монро, и даже Кайли Миноуг. Анна решила, что мужчины вроде Тома всегда отрицают тот факт, что их привлекают симпатичные женщины, как будто это делает их более привлекательными в глазах менее симпатичных и более доступных женщин. Вроде нее самой.

— Так, значит, Ру некрасива, так?

— Анна, я не говорил, что она некрасива.

«Это его лазейка на тот случай, если вдруг Кайли Миноуг когда-нибудь обратит на него внимание».

— Конечно, Ру симпатичная, просто я смотрю только на тебя.

— Ну, это неправда, — сказала она, так как она видела, как он смотрит по телевизору «Бэйвотч» — его глаза не успевали следить за снующими блондинками в купальниках. — В тебе нет романтической жилки.

— Почему ты так решила?

— Да ладно тебе. Хоть бы раз сказал, что я нравлюсь тебе. Ты же уже практически переехал ко мне и…

— А разве я переехал? Я думал, что я переезжаю только в конце недели.

— Тогда почему все твое барахло находится в моей квартире?

— Потому что там находится твоя постель, — удивленно сказал он.

— Послушай, я даже ни разу не слышала от тебя ни одного комплимента о том, как я выгляжу. Ни разу.

— Боже. Ну хорошо. У тебя глаза словно жемчужины. А твои губы словно капустные листья…

— Можешь не остроумничать. Проблема в том, что я знаю, что ты думаешь по поводу практически всех телевизионных передач, но не знаю, что думаешь ты по поводу таких важных вещей, как брак и дети.

— Анна, мы же знакомы всего один месяц. Чего ты хочешь?

— Я имела в виду — в принципе. В принципе, ты хочешь жениться?

— Для меня это принципиальный вопрос, — серьезно сказал он.

— Неужели?

Возможно, если бы они поговорили как следует о своих взаимоотношениях, обсудив все свои проблемы одну за другой, то смогли бы во всем разобраться.

— Э-э-э… Брак — это отличная идея.

— Правда?

— Ну, хотя бы с точки зрения уменьшения налогов.

— Тебе обязательно из всего устраивать комедию? Есть вещи очень серьезные. Я хочу сказать, что мы никогда не разговариваем ни о чем таком серьезном. Мы, например, никогда не разговариваем о моей карьере.

— А я думал, что мы только и делаем, что говорим о Шоне и его теориях.

— Я даже не имею в виду «SOS!». Я говорю о карьере, которую я хочу иметь. Я хочу играть на сцене.

Анна не хотела говорить о Шоне из тех же соображений, по которым она не хотела говорить о своих сексуальных фантазиях. Некоторые темы лучше не затрагивать.

— Ты хочешь быть актрисой?

— Да, черт побери.

— Но это же смешно.

Как правило, мужчины бывали ошеломлены амбициями Анны.

Они были в состоянии забыть про ее скучную банальную работу и представить себе, что однажды она станет звездой театра и кино. Все мужчины Анны: Альфонсо, Дэнни, Брайан и даже ОН — понимали, что пока Анна ждет своего звездного часа, она должна каждый день ходить на работу. Потому что у всех у них тоже были свои амбиции. ОН хотел быть писателем. Альфонсо мечтал стать личным телохранителем.

— И почему же это смешно?

Том не ответил. Казалось, он подбирает правильные слова, чтобы обескуражить ее, поэтому она сидела молча и ждала, уставившись на нераспечатанный пакет чипсов.

В «Лебеде» всегда было одно и то же. Вечер начинался с пинты крепкого пива; пока все еще по-женски изящно сидели на табуретах у стойки. Но вскоре осанки портились, раскрывались пакеты с чипсами, половина которых просыпалась в лужицы расплескавшегося пива на стойке или на пол, под пьяные ноги. Мысли Анны отвлеклись в сторону.

«Моя жизнь не должна быть такой, — думала она, глядя на Тома. — Вероятно, у меня даже оргазмы какие-то не такие».

— Вот, держи. — Шон вернулся с новым стаканом сока для Анны. Официантка принесла их заказ — две тарелки салата из зелени, изящно украшенной соусом.

— Гренки? — спросила официантка, раскладывая столовые приборы, завернутые в чистые салфетки.

— Мне не надо.

— Не надо, — подтвердил Шон.

Официантка унесла с собой серебряную мисочку с гренками, и Шон принялся за еду. Попробовав салат, он вытер салфеткой губы.

— Так ты терпишь Пэмми потому, что у тебя есть амбиции, связанные с радио?

— Боже, нет. Я хочу быть актрисой, — сказала Анна и выжидательно замолчала.

— Правда? — вдруг заинтересовался он. — Ты уже где-то играла?

— А ты случайно не видел «Видение о Петре-пахаре» с моим участием? — спросила она с улыбкой. — Только этот театрик далеко не в Уэст-Энде. «Актон», короче говоря.

— Нет, не видел. Значит, этим ты и хочешь заниматься? Играть в театре?

— Нуда.

— Тогда почему ты не играешь?

— Ну, потому что… А ты знаешь, как это трудно? — Он, по крайней мере, воспринимал ее серьезно.

— Насколько трудно? Теперь тебе не придется платить за квартиру Так что дерзай. — Он произнес это таким тоном, как будто советовал Анне найти себе новое, что-нибудь вроде аква-аэробики. — Скажи Пэмми, куда она может засунуть свои претензии.

— О, нет, — рассмеялась она, — я не могу.

— Анна, жизнь коротка. Мы говорим о работе, только и всего. Не будь такой театральной. — Он улыбнулся своей невольной шутке. — Или, по крайней мере, получай за свою работу деньги.

— Видел бы ты рецензию про меня… — Анна собиралась повторить слова Ренаты Сорента, но передумала. Шон мог подумать, что в рецензии, коль скоро она вышла из печати, могла быть доля правды. — Не забывай, что у автора этой рецензии на меня зуб, — добавила она.

— Да? Ну, ты же знаешь наверняка, какая месть самая лучшая, а?

— Да, я это уже пробовала.

— Успех.

— Ноты же говорил… — Ведь раньше он имел в виду совсем другое.

— Добивайся всего, на что только способна. Это все, что я говорил. Выкладывайся на полную катушку.

— Я просто не представляю тебя актрисой, — наконец сказал Том. Он улыбнулся и добавил: — Ты же терпеть не можешь, когда на тебя смотрят.

— Ну, это лишь говорит о том, насколько плохо ты меня знаешь.

— Анна, перестань. Какая из тебя актриса! — рассмеялся он, стараясь обратить все в шутку. — Ты и так уже вся измучалась, просто пытаясь быть самой собой.

— Ну, спасибо тебе за поддержку.

— Хорошо, если уж говорить серьезно…

— Аллилуйя!

— Анна, я признаю, что я не видел тебя на сцене. Поэтому я не могу…

— Вот именно.

— Я знаю только одно — у тебя есть хорошая работа, и кажется, тебе начинают давать какие-то ответственные поручения.

— Вступительное слово для одного выпуска передачи.

— Если говорить начистоту, то я не представляю тебя в роли женщины, помешанной на карьере, которая прет напролом, распихивая всех локтями. Ты не слишком пробивная. И это одно из тех качеств, которые мне в тебе нравятся.

— Сенсация, сенсация, — сказала она.

— Я на самом деле так думаю.

— Мы знаем друг друга всего один месяц, — сказала она.

— Я знаю, — сказал он, отхлебнув пива. — Или вернее… Хорошо, не важно.

— Том, ты даже меня не знаешь. В отличие от Шона. — Вот она и смогла это произнести.

— О, да, конечно! Куда такому обыкновенному смертному, как я, соперничать с самим Шоном!

— В тебе нет энергии Шона. Вот и все. В тебе нет… непосредственности.

— Я бы мог быть непосредственным, — грустно сказал он, — если бы ты дала мне время подготовиться.

— Я не думаю, что из этого что-нибудь получилось бы, — сказала она серьезно. — Я имею в виду нас, наши взаимоотношения. Тебе даже не нравится это слово, так что нет никакой надежды, что ты будешь обсуждать наше совместное будущее. По правде говоря, я не понимаю, почему ты не можешь говорить вслух о своих чувствах. Шон может говорить, а его вряд ли можно назвать недостаточно мужественным. — Анна тщательно выбирала слова, не желая бессмысленного спора. — Том, сейчас не викторианский век. Сейчас мужчины и женщины разговаривают друг с другом. Они строят партнерские отношения и черпают из них силу. Потому что отношения, которые действительно имеют ценность — настоящую, интимную ценность, — требуют большой отдачи. Напряженной, тяжелой работы.

— Иными словами, ты хочешь преодолеть прошлое? — спросил Том, крепко сжимая кружку с пивом.

— Верно.

Он что, смеется над ней?

— Хорошо. Отлично, — сказал он со злостью и покраснел. — Хорошо, отлично. Я буду серьезным. Если серьезно, то я тебя любил.

— Ты…

— Да. Я не хотел тебе этого говорить. Это прозвучало бы очень странно, учитывая, что мы с тобой знакомы всего один месяц. Но, может быть, так оно и должно было случиться. Честно говоря, я не знаю, как это должно было случиться, потому что до этого я еще никогда не влюблялся. Но вот так все произошло. — Его лицо окаменело. — Но сейчас… — продолжил он после паузы. — Знаешь, ты просто эгоистичная сука. Боже, мне потребовалось так много времени, чтобы наконец понять это. Анна, ты не достойна каких-то там чувств. На самом деле ты достойна только того, чтобы тебя трахали.

Он был действительно очень зол. «Бесполезная злость», — подумала Анна, пока он допивал свое пиво. Если бы Анна не знала Тома так хорошо, она бы подумала, что он собирается ее бросить тут, в пабе, одну.

— Ты любишь меня? — спросила она, осознавая, что до этого никто, кроме родных, не любил ее.

— Любить такую суку, как ты? — Он поднялся. Ей не было видно его лица. — Нет, Анна. Ты даже нисколечко мне не нравишься.

— О чем же ты тогда только что мне говорил?.. Ты уходишь? Не уходи… Я хочу поговорить о… — Она запнулась в растерянности.

— Нет, я говорил тебе о том, что я чувствовал. Но с тех пор я изменился. Я имею право меняться, ты не согласна? Сейчас, когда мужчины настолько близко взаимодействуют с женской сущностью, — ухмыльнулся он. — Анна, отправляйся к Шону.

— Хорошо, давай поговорим про это, — сказала она, вдруг испугавшись.

— Ах, так ты хочешь преодолеть прошлое. В таком случае, до свидания, — сказал он и, выплеснув на нее всю свою бесполезную злость, ушел.

— Подожди минуточку… Она еще не все высказала.

— Послушай, ты подала мне идею для завтрашней передачи, — сказал Шон. — Потому что, знаешь, это как раз и есть преодоление прошлого. Перемена, вот что! Развитие.

— Знаешь, что замечательно? — сказала Анна. — То, что ты серьезно относишься к моим амбициям. Ты не отмахиваешься от них… называя их смешными.

— Они не смешные. А кто так говорит?

— Мой бывший бойфренд сказал так вчера вечером.

— Твой… м-м… А почему бывший? Что между вами произошло?

Теперь она не боялась назвать Шону имя Тома — теперь, когда Том ушел из ее жизни.

— В этом-то и была проблема. В остальном все было замечательно. Я была с Томом только потому, что мне было комфортно. Но потом я осознала, что чувствовала себя с ним в безопасности только потому, что знала — наши отношения обречены.

— И как твой «друг» отреагировал на то, что ты порвала с ним?

— Он не из тех, кто говорит о своих чувствах Я пыталась с ним поговорить, но он даже не слушал.

Шон вздохнул:

— Да, такое часто случается. Один человек берет на себя всю ответственность за неудавшиеся отношения.

— Я очень обиделась на то, как он отреагировал, когда я призналась ему, что хочу быть актрисой.

— Знаешь, мне иногда кажется, что ты живешь ради того, чтобы тебя похвалили другие люди.

— Ты так думаешь?

— Да. Такое впечатление, что ты живешь такой жизнью, которую тебе навязали как якобы самую для тебя правильную и подходящую. Но на самом деле это не та жизнь, которую хочешь ты. Ну, например: почему тебе так трудно бросить работу, которую ты ненавидишь, и устроиться на работу, которая могла бы сделать тебя счастливой? Может быть, театр — это твое призвание.

— Да, я думаю, так и есть.

— Тогда действуй.

— Да, ты прав. И я очень скоро уволюсь из «SOS!». Но я проработала всего один месяц, так что…

— Лучшего времени и не придумаешь, — сказал он, доедая салат. — Я серьезно. Ты еще не погрязла в рутине, как некоторые. Так уходи же. Прямо сейчас. Уходи вместе со мной. Да. Уходи вместе со мной завтра.

Анна рассмеялась. Он словно бы просил ее тайно сбежать вместе с ним. В ее фантазиях молодой человек в мокрых бриджах — ее принц — говорил ей то же самое. Но тот мужчина из ее мечтаний, естественно, не разговаривал с ней о карьере.

«Я не могу уйти раньше, чем через три месяца после заявления», — подумала она. Но она вряд ли решилась бы напомнить Шону о своих договорных обязательствах. Это было бы все равно что спросить в разгаре страстной любовной сцены, чья очередь мыть посуду.

— Твоя проблема в том, что ты слишком много думаешь, — сказал Шон. — Бога ради, просто напиши заявление об увольнении. Неужели это так трудно? Я готов поспорить, что ты еще даже не позвонила Эйлин.

— Эйлин?

— Психотерапевт, о которой я тебе говорил.

— А что бы она сказала? Чтобы я бросила все ради того, чтобы стать актрисой?

— Я думаю, она сказала бы тебе, что ты должна перестать жить ради других людей, — сказал он так медленно, словно взвешивал эффект от воздействия каждого слова. — Я думаю, она сказала бы тебе, что ты очень сильно сужаешь границы своего мира. Что перемены — это не только преодоление страха, например, страха полетов.

— Кажется, эта Эйлин очень хорошо меня знает, — сказала Анна: она действительно боялась летать.

— Нет, правда. Зачем испытывать себя на имитаторе полета? Попробуй настоящий полет. По крайней мере, тоща у тебя появится надежда, что ты сможешь попасть в совершенно другое место.

— Я правда скоро брошу эту работу, — решительно сказала она. — Во всяком случае, я хочу этого…

— Анна, просто объяви дату и свое намерение.

— Хорошо, решено, я так и сделаю. Завтра же.

— Завтра.

— Черт возьми! Что же скажет мой отец?

— Без комментариев.

— Я знаю. Ты прав. Я уволюсь.

— Завтра?

— Завтра.

— Мы уйдем, высоко подняв головы.

— Да.

«Я очень надеюсь на это», — подумала она, потому что иногда ей нравилась неопределенность.

— Выпьем за преодоление прошлого, — сказал Шон, поднимая пустую пивную кружку.

— За преодоление прошлого, — согласилась Анна, и в эту минуту появилась Пэмми, желая знать, почему ее «талантливая подчиненная» задерживается, и поздравляя ее с написанием «отличного вступительного слова».

— А теперь пошевеливайся, — деловито поторопила Пэмми. — Анни, Майк желает тебя снова видеть в офисе. Сегодня Лина будет сидеть за операторским пультом. И ты мне нужна в студии.

Анна улыбнулась Шону, забирая свое пальто и сумочку и следуя за Пэмми к выходу. Она чувствовала себя ребенком, за которым пришла мать.

— Я же не очень сильно опоздала, правда? — спросила она, когда они вышли из «Короны».

Сильный ветер пробирал ее насквозь через петлицы. На дворе все еще стоял сентябрь, прохладный, пахнущий опавшей листвой. Она была без пальто. Они вошли в тепло стеклянной башни, где располагалось «Радио-Централ», и прошли мимо Мауры, сидящей при входе за стойкой секретаря.

— Нет, не поздно. Но ведь это очень важная для тебя передача, или я не права? Майк доверил тебе важное дело. И все-таки, Анни, я знала, что найду тебя в пабе, где ты будешь страдать по Шону Харрисону.

Сплетница Маура.

— Ни по кому я не страдала, — беспомощно проговорила Анна. Пока они шли к лифту, она начала сочинять письмо: «Дорогая Пэмми Ловенталь, это письмо — заявление об увольнении…»

— Когда я была в твоем возрасте, то не растрачивала свое время, бегая за мужчинами, — сказала Пэмми, в нетерпении нажимая кнопку лифта — снова и снова.

— Я и не бегаю… И мне тридцать один год, — мрачно ответила Анна.

«Я вынуждена уволиться из-за вашего отношения ко мне. Несмотря на то, что я проработала на “Радио-Централ” уже восемь лет, я больше не могу мириться с…»

— И можешь прекратить разговаривать со мной этим угрюмым голосом, о котором мы с тобой уже имели беседу. Я полагала, что мы с тобой заключили «договор», но это, очевидно, никак не повлияло на твое отношение…

Лифт приехал, они зашли в него. Двери закрылись.

— Я и не предполагала, что наш «договор» будет висеть на офисном стенде… — начала Анна.

«Я не могу больше мириться с вашими постоянными придирками. Я надеялась, что мы сможем уладить наши разногласия и ужиться друг с другом, но я ошибалась».

— Тебе приятно будет услышать, что Майк снял его.

— Приятно слышать.

«Мне было приятно работать со всеми остальными членами команды “SOS!”. И мне будет жаль с ними расставаться. Но, к сожалению…»

— Ну, так или иначе, ты написала сегодня очень хорошее вступление. Оно показало, что в тебе скрывается потенциал, о котором я не подозревала. Майк был очень впечатлен, и мы с ним даже поговаривали о твоем повышении.

Они доехали до своего этажа, и двери лифта открылись. Они пошли по коридору и прошли мимо женщины, которая помахала Анне своим сникерсом, как будто они были знакомы.

— Ах, я должна заскочить к Саре, — пробормотала Пэмми. — Проверить, как у нее идут дела, после того как она начала принимать новое лекарство. А ты иди.

Задумавшись, Анна пошла дальше.

«К сожалению, о повышении говорят очень часто, но дальше разговоров дело не идет. Я больше не могу работать на женщину, которая не уважает чувства других людей, своих коллег. И я надеюсь, что когда-нибудь вы поймете, какую боль мне причинили…» — Нет, не то. Она не хотела разжалобить Пэмми. — «Я надеюсь, что когда-нибудь у меня появится причина, чтобы поблагодарить вас. Вы дали мне толчок, который был так необходим мне для достижения своей мечты…» — Но с какой стати ей благодарить Пэмми? — «Но я никогда не вспомню о вас с благодарностью. Я только надеюсь, что однажды вы пожалеете…» — Нет, нет. — «Сожалею, что вы не смогли найти применения моему многолетнему опыту работы на радио, который я принесла в “SOS!”…» — Эти слова могут создать Пэмми неприятности с Толстым Ревизором. — «Не могу не отметить, что это показывает ваше неумение работать с людьми.

Искренне ваша,

Мисс Анна Поттер».

Глава четырнадцатая

Все, чего она хотела от жизни, — это счастья. Но счастья не было. Анна включила свой компьютер, и на экране появилась желтая заставка со словом «УЛЫБНИСЬ». Анна увидела на мониторе дату, и на нее вдруг нахлынула жалость к самой себе. «Четверг, 11:08утра, 30 сентября». Последний рабочий день Шона.

— Ты в порядке? — спросил Майк, забирая из факса сообщение.

— Да, — ответила она. Свободное время, оставшееся до начала передачи, Анна решила посвятить поиску своего имени в Интернете. «Нет, не в порядке», — подумала она про себя.

— Нет, она не в порядке, — сказала Пэмми, заходя в студию. — Как она может быть в порядке? Сегодня же уходит Шон. И мы все должны относиться к нашей бедной Анни снисходительно.

— У меня все хорошо, — сказала Анна, думая, что в ее жизни бывали такие моменты, когда она была необычайно счастлива (но осознавала это только потом, задним числом). В такие минуты она жутко боялась, что в любой момент может стать несчастной. — И я не нуждаюсь в снисхождении, — сказала она, стуча по клавиатуре, стараясь произвести впечатление, что она занята полезным делом. В Интернете она нашла несколько сот ссылок, содержащих имя «Анна Поттер», но, разумеется, ни одна из них не имела к ней никакого отношения. Но, с другой стороны, разве Анна чего-то достигла в этой жизни?

— Анни, сегодня я хочу мужчину, — сказала Пэмми.

«Неужели опять начинает?» — подумала Анна.

— Ну, Лина, — сказала Пэмми на прошлой неделе секретарше, — как ты думаешь, как мне поступить с Брюсом и Борисом теперь, когда Арчи сделал свой выбор и бросил меня? Как ты думаешь: должна ли я связать себя обязательствами с Борисом? Или мне следует надавить на Брюса и выдвинуть ему ультиматум? Просто я точно знаю, что в противном случае Брюс никогда не решится на серьезный шаг. О боже…

Лина только было открыла рот, чтобы ответить, но Пэмми опередила ее:

— Лина, так приятно разговаривать с такой женщиной, как ты, которая испытала в этой жизни столько разочарований и неудач с мужчинами. Которая знает, что такое депрессия. Я слишком много времени провела с теми, кто многого добился в своей жизни. Видишь ли, все женщины моего поколения имеют по пять детей и место на бирже. Вот только не надо мне говорить про Арчи.

Лине даже не пришлось упоминать имя Арчи. Все и так уже все знали. Каждый раз, когда Арчи рвал отношения с Пэмми, от этого страдал весь персонал. Например, в один из таких моментов Пэмми послала Майку служебную записку, в которой, используя самые любезные выражения, просила от него объяснений, почему он так бездарно выполняет свою работу.

«Я тревожусь за тебя. Неужели на тебя так подействовала мастэктомия Фрэн? В последнее время ты допустил ряд серьезных ошибок. Я знаю, что после такой операции многие мужчины перестают считать своих жен привлекательными.

Если тебя беспокоит именно это, то можешь прийти ко мне и поговорить о Фрэн. Мне нужен расторопный продюсер, а не какая-то размазня. С наилучшими пожеланиями, Пэмми».

Анна сохранила это письмо на сервере в общей папке, чтобы каждый мог иметь к нему доступ.

Всю неделю Пэмми кружила вокруг рабочего стола Анны в ожидании, когда же та допустит ошибку. И наконец она атаковала.

— Ты просто некомпетентна, — сказала она во вторник, придравшись к одному из сравнений, придуманных Анной. Во время передачи Пэмми выплескивала свою злобу на самых разных ничего не подозревающих мужчин, звонящих в студию.

— Ладно, я могу сказать только то, Юан, что «мужчины» вроде тебя, у которых серьезные проблемы с ответственностью, очень сильно меня раздражают. Мужчине, как биологическому виду, пора бы повзрослеть. И мне очень жаль, но большая стрелка часов уже показывает, что пора заканчивать сегодняшнюю передачу. Но не выключайте свои приемники, потому что я передаю вас в большие и надежные руки Брюса Джуса из передачи «3а рулем». Его руки крепко держат руль…

В среду утром Пэмми собрала всех в офисе. Она хотела сделать заявление.

— Я думаю, каждый из вас уже знает, что Арчи больше не является частью моей жизни. — Она глубоко вздохнула. — Все вы были для меня настоящей поддержкой. — Лина взяла ее за руку. — Спасибо, Лина. Спасибо. Я хочу, чтобы вы все знали, что с настоящего момента я собираюсь посвятить всю свою жизнь Брюсу. Я рискну сделать ставку на Брюса.

Анна с трудом подавила смех.

— Мы встречаемся сегодня за обедом, — продолжала Пэмми, бросив пристальный взгляд на Анну. — И я думаю — скрестите пальцы, — что Брюс наконец сделает серьезный шаг и посвятит мне свою жизнь.

Но этому не суждено было случиться. За обедом Брюс сказал ей, что ему нужна свобода, чтобы встречаться с другими женщинами. Что он любит Пэмми, что он по-настоящему ее любит. Но только он любит ее так же, как и всех остальных женщин.

Она заставила его заплатить за свои слова. В тот же самый день.

— Вот и все на сегодня. Наша передача подошла к концу, — сказала она вчера, в среду, в эфире. — После окончания нашей передачи вас ждет выпуск программы «За рулем» и ее ведущий Брюс, который всем известен своей агрессивностью и шагает к своей цели по трупам. Так что оставайтесь с нами на «Радио-Централ», если у вас хватит терпения. Хотя почему бы вам просто не выключить радио и вместо этого написать мне — Пэмми Ловенталь?

— Ты хочешь мужчину? — переспросила Анна.

— Я хочу мужчин. В общем смысле, — уточнила Пэмми. — Я хочу сказать — в моей передаче, — простонала она. — Сегодня Дункан отправил мне записку о том, что нам необходимо увеличить количество звонков от мужской аудитории. Иначе страховые компании перестанут заказывать нам рекламу.

Она замолчала. Тревога пробежала по ее лицу, а затем оно исказилось яростью.

— Это в том случае, если мы хотим сохранить наше эфирное время. Иначе наше эфирное время перенесут на середину утра — время для домохозяек. А мы этого не хотим! — брызнув слюной, вскричала она, как будто только что заметила Анну. — Не так ли?

— Я постараюсь что-нибудь придумать, — сказала Анна, которая была уже знакома подобная ситуация по старой работе в «Часе Джимми Сэлада», где ей, напротив, приходилось отсеивать звонки от мужчин. — Хотя, кажется, мужчины не очень-то любят говорить о своих чувствах.

— Ну так заставь их, — раздраженно бросила Пэмми и пошла обратно к себе в остекленную студию.

Майк вздохнул и проворчал:

— У тебя никогда не бывает желания взять и уйти? Просто послать все к черту и уволиться?

Их с Майком отношения настолько изменились, что Анна чуть было не рассказала ему о своем заявлении об уходе, которое уже лежало на столе Пэмми. Однако зазвонил телефон, и Майку пришлось отвечать на звонок организаторов кампании «Предубеждения против физических недостатков», которые выражали свое недовольство. Во время вчерашней передачи Пэмми сказала, что «душевные раны все еще уродуют гораздо сильнее, чем обычные физические недостатки».

— Я знал, что это произойдет, — сказал Майк, вешая трубку. Этой женщине хоть кол на голове теши, она все равно…

— Она что? — резко спросила Пэмми, возвращаясь в офис и распространяя вокруг себя аромат дорогих духов. Анну слегка затошнило от этого аромата. — Передача вот-вот начнется, так что будьте любезны — пройдите на свои места.

Анна поставила на удержание три звонка еще до того, как началась передача. На экране ее монитора было напечатано:

Четверг, 30 сентября: заключительная передача по теме «преодоление прошлого».

ПЕРВАЯ ЛИНИЯ: ФЕИ. ХОЧЕТ ПОБЛАГОДАРИТЬ ПЭММИ ЗА ПОМОЩЬ В РЕШЕНИИ ПРОБЛЕМ С МУЖЕМ. ОНИ СНОВА ВМЕСТЕ, КАК И РАНЬШЕ.

ВТОРАЯ ЛИНИЯ: ДЖЕНИФЕР. ЕЕ РЕБЕНОК УТОНУЛ В ФОНТАНЕ ПОДЗЕМНОГО ТОРГОВОГО ЦЕНТРА. КАК ЕЙ ЗАБЫТЬ ЭТУ ТРАГЕДИЮ?

ТРЕТЬЯ ЛИНИЯ: КОЛИН. ПРОСТО НЕТ СЧАСТЬЯ В ЖИЗНИ,

Конечно, всех троих трудно было назвать, как говорила Пэмми, «удачными звонками», но она просила найти ей мужчин, а Колин, судя по имени, был мужчиной. Кроме того, Пэмми любила звонки от благодарных слушателей. Именно поэтому Анна поставила звонок от Фей первым.

Шон улыбнулся Анне, глядя на нее через стекло, и она улыбнулась ему в ответ. Улыбнулась с грустью в глазах, так как сегодня в последний раз их разделяло это стекло.

Более того, Анна боялась, что они вообще больше не увидятся. Что она никогда больше не услышит этот ровный и успокаивающий голос. Пока не включит «Шоу Шелли».

Этот страх зародился в ней сегодня утром и все нарастал, так что сейчас Анна уже просто паниковала. Они так и не договорились конкретно о будущих встречах. Анна, по глупости своей, предполагала, что после отъезда Себастьяна Шон станет ее постоянным гостем. Но с чего она взяла, что он непременно захочет увидеться с Анной в домашней обстановке?

За все время их знакомства он даже ни разу не намекнул ей, что не прочь бы побывать у нее дома. Прежде всего они были коллегами по «SOS!». Да, они вместе ходили в паб недалеко от офиса. Но паб «Корона» больше походил на офисный буфет, где сослуживцы и за обедом продолжают обсуждать дела работы. «Корона» притворялась настоящим пабом, но пивные насосы и развешанные по стенам оленьи головы больше походили на вычурные неуместные декорации. Здесь царила офисная атмосфера.

«Я буду скучать по твоим сообщениям», — написал Шон, и Анна успокоила себя мыслью о том, что если бы Шон не планировал и дальше встречаться с ней, то он не послал бы ей такое сообщение.

Еще месяц назад Анна распечатала бы это сообщение, чтобы сохранить его как воспоминание о времени, проведенном вместе с Шоном. «Я буду скучать по твоим сообщениям…» Краткое послание Шона было таким безупречным, что Анна не решилась отвечать на него, опасаясь разрушить очарование минуты. Когда Анна все-таки решила ответить Шону, передача уже шла в прямом эфире, и Пэмми говорила:

— Привет всем и добро пожаловать на программу «SOS!». Сегодня у нас заключительная передача из цикла о преодолении прошлого. Наша передача начинается с рекламы бытового клея «ДорСил», который может склеить реально любую дверь и который должен быть под рукой в каждом доме.

Заиграл музыкальный рекламный проигрыш: “Заприте дверь. Закройте ее поплотнее… И почините ее, “ДорСилом”!»

— Итак, добро пожаловать. Все вы знаете номер, по которому можно бесплатно позвонить к нам в студию — 0800 678771. Сегодня мы разберем целую кучу писем от наших слушателей, и, как это ни удивительно, писем от женщин гораздо меньше, чем от мужчин. Потому что наш дорогой доктор Шон Харрисон сегодня наконец оставит нас в прошлом: наступил его последний рабочий день с нами. Привет — или правильнее сказать «до свидания» — Шон Харрисон.

— Привет, Пэмми. Мне было очень приятно работать здесь с вами, и я хочу поблагодарить вас за ваше радушие. Ваши радиослушатели — очень преданная аудитория, и у меня есть несколько очень милых писем от…

— Да, все наши радиослушатели, все до единого, очень нам преданы, — перебила его Пэмми. — Какой ужас. Заключительная передача. Впрочем, мне кажется, мы уже обсуждали тему расставания. Разве я не говорила, что расставание так же важно, как и знакомство?

— Да, мы затрагивали этот вопрос в передаче про расставание.

— И тем не менее, о чем ты собираешься сегодня рассказать нашим слушателям?

— Ну, вчера у меня состоялся разговор с одной моей знакомой. Она терпеть не может свою работу. Более того, ее шеф, судя по всему, поставил себе цель окончательно подорвать в ней уверенность в себе.

— Хм.

Анну встревожило, что этой «знакомой» была она сама. Пока она слушала разговор в студии, ей вдруг показалось, что ее просто используют. Она до сих пор не привыкла открыто делиться своими проблемами с людьми. Прочитав Гейла Деннинга, она поняла, что люди должны делиться друг с другом своими проблемами точно так же, как «обмениваются подарками». Но в то же время книга Стейси Уэринг «Ложь, проклятая ложь» заставила ее задуматься: не слишком ли она доверчива? Уэринг писала, что в современном обществе личные признания превратились в предмет потребления и товар. Не следует швыряться ими направо и налево. Люди должны осознавать всю ценность и значимость своих секретов. Эмоции стоят очень дорого.

— Она несчастлива и мечтает стать актрисой.

— Она испытывает негативные чувства по отношению к себе?

— О да. Она будто бы застряла в той жизни, которую себе не выбирала и которая ей не нравится.

— И каков же был твой совет?

— Ну, мой совет этой знакомой, как, впрочем, и всем остальным, — это взглянуть на жизнь по-новому. Ей следует забыть, чего от нее ожидают. И реализовать свою собственную индивидуальность. Иными словами, она должна побороть свои страхи.

— Ты не шутишь? Ты действительно думаешь, что ее проблема в том, что ей просто не хватает смелости?

— Вряд ли я первый, кто это сказал. Но надо жить своей мечтой — вот что я имел в виду. Противостоять своим страхам. Преследовать свою цель, идя своей собственной дорогой.

— Понятно, дорогой. Все ясно. Нужно противостоять тирании. И все это имеет отношение к преодолению прошлого?

Конечно же, он был прав. Или, вернее, Анна была права, собираясь покинуть «SOS!». Она думала о своем заявлении, которое оставила на столе Пэмми.

— Да, это действительно так. Ведь ты начинаешь жизнь с чистого листа, оставив прошлое с его хаосом позади.

— Очень ценный совет. Очень ценный. И я догадываюсь, что самые страшные слова в мире — «если бы только».

— Ну, я бы так не упрощал. Хотя, по большому счету, думаю, что так оно и есть.

— Отлично. А мы начинаем отвечать на ваши звонки, затрагивающие тему сегодняшней передачи — «Как начать жизнь заново» — а также все другие темы, которые мы обсуждали в течение этого месяца, прошедшего под рубрикой «Преодоление прошлого». Фэй, мы тебе можем чем-то помочь?

— Ох, Пэмми… — задыхаясь, прошелестела Фэй. — Спасибо, что ответила на мой звонок.

— Душечка, спасибо тебе за то, что позвонила нам в студию.

— Я хотела сказать спасибо. Ты изменила мою жизнь.

— Ну, спасибо тебе за то, что нашла время, чтобы поблагодарить нас. У меня очень часто складывается такое ощущение, — и, пожалуй, супервайзеру, слушающему нашу передачу, не мешало бы взять мои слова на заметку, — что наша передача — это не только развлечение. Мы являемся своего рода социальной службой.

— Пэмми, ты мне так помогла, — сказала Фэй. — Ты спасла мой брак!

— И как же я его спасла, душечка?

— Ты помнишь, как ты посоветовала попробовать управление гневом?

— Нуда. И это сработало?

— Это помогло мне увидеть, что хороший брак возможен и тогда, когда не живешь вместе.

— Да, прежде чем решать проблему изнутри, необходимо серьезно поработать, чтобы определить ее снаружи.

— Именно это я и говорю своему мужу…

— И он с этим не согласен?! — в ужасе спросила Пэмми.

— Пэмми, он такой упрямый, несговорчивый человек… Но мы вместе работаем над нашей проблемой, а дети живут с ним на выходных…

— Ну, хорошо. Прекрасно. Я люблю истории со счастливым концом. Вы можете назвать меня старомодной, но мне нравится, когда мои истории имеют хороший конец. Фэй, спасибо тебе за звонок. А сейчас мы прервемся на рекламную паузу. Помните, что эта передача выходит при поддержке компании «ДорСил» — производителя самого лучшего средства для починки не закрывающихся дверей.

«Внимательно слушай истории, прежде чем посылать их в эфир. Я ожидала от этого звонка совсем другого», — написала Пэмми в сообщении Анне.

— Дженифер. Переходим к звонку Дженифер на второй линии. Дженни, душечка, чем мы можем тебе помочь?

— Алло? Пэмми? Я уже сто лет жду на линии, пока ты ответишь…

— Ну, я надеюсь, что мой оператор не настолько плох, — рассмеялась Пэмми, приводя Анну в ярость.

— Дженифер, продолжай. Что тебя беспокоит? В трубке послышалось громкое дыхание, затем Дженифер сказала:

— Пэмми, это произошло несколько лет назад. Но только сейчас я чувствую, что я могу… — Она умолкла, чтобы перевести дух.

— Не торопись. Все хорошо. Попытайся расслабиться.

— Хорошо.

Но Дженифер тут же заплакала.

— Дженни, милочка, расслабься. Помни, что жизнь не состоит из несчастных случаев. И мы живем не в пункте первой помощи, хотя это было бы не так уж плохо. — Она рассмеялась, явно рассчитывая на то, что ее смех звучит очень сексуально. — Я и сама не отказалась бы от свидания с Джорджем Клуни.

— Да, — шмыгая носом, сказала Дженифер и попробовала рассмеяться. — Это произошло много лет назад. Теперь у меня трое детей, но было четверо. Я… — Она снова зарыдала.

— У тебя есть под рукой носовой платок? Всегда подходите к телефону, держа наготове носовой платок. Сколько раз можно повторять! А иначе нет смысла звонить, — разозлилась Пэмми. — Мы теряем драгоценное время, пока вы отходите искать платок.

— Я уже тут, — сказала Дженифер, сморкаясь в трубку.

— Замечательно, милочка. Продолжай.

— В общем, у меня была девочка… восемнадцатого февраля 1992 года рождения, и она умерла, когда ей было всего три месяца. Я была в одном из этих универсальных торговых центров и положила пакет с покупками и мою малышку Джемайму на бортик фонтана. О, я не могу говорить… Даже сейчас.

— Она утонула? — осторожно спросила Пэмми? — Да?

— Да, она утонула в считанные секунды. Никто ничего не мог сделать. Никто не помог…

— И ты никак не можешь забыть свое горе?

— Да. Мы просто больше не говорим на эту тему В нашей семье это табу.

— Хорошо, я дам тебе свой совет. Во-первых, позволь мне сказать, какая ты храбрая женщина, раз набралась смелости нам сегодня позвонить. Это доказывает, что ты уже проделала большую эмоциональную работу. Во-вторых, тебе должно быть известно, что Рим построен не за один день; точно так же любая вера не может быть восстановлена за один день. Все, что тебе сейчас необходимо, — вера в будущее, а это — не манна небесная, она не достается даром. Так ведь?

— Могу я вмешаться? — деликатно попросил Шон. — Мне хотелось бы знать, была ли у Дженифер реабилитационная консультация с психотерапевтом.

— Да, сразу же после того, как все это случилось. Но та женщина только и говорила, что о моем отце, и старалась восстановить разные события из моего прошлого…

— Сходи к своему лечащему врачу, — посоветовала Пэмми. — Это важно. Ты должна рассчитывать только на себя, а не на помощь от кондуктора автобуса.

— Да, — попыталась рассмеяться Дженифер.

— Это похоже на пробку, только не на дороге, а в сознании.

— Я настаиваю на том, что Дженифер следует поговорить со специалистом о своей проблеме.

— Да, если видишь проблему, то считай, что часть проблемы уже решена. Ты работаешь?

— Да, я работаю при церкви.

— Замечательно. Работа заполняет твое время, так? Она отвлекает тебя от мыслей о своем горе.

— Осмелюсь заметить, — вставил Шон, — что Дженифер сможет помочь себе только в том случае, если обсудит эту проблему. Сама собой она не исчезнет…

— Дженифер, душка, конечно, Доктор Харрисон прав. Та должна начинать решать проблему с ее основания, а не с вершины. А у нас, как говорят в театре, сейчас будет антракт.

Пэмми убавила голос Дженифер до шепота. В эфире пошла реклама качественной кухонной утвари всего за половину розничной цены. Стали поступать новые звонки, и Анна снова надела наушники, стараясь изложить в одной строчке историю проблемы, которая длилась целых пять лет.

До слуха Анны доносился разговор, который происходил в соседней комнате при выключенных микрофонах. Пэмми посмеивалась над Дженифер за то, что та оставила своего ребенка на бортике фонтана в торговом центре. Лина ругала Дженифер за ее очевидную глупость. Майк рассуждал, стоит ли вывешивать в торговых центрах специальные знаки, предупреждающие о потенциальной опасности. Тодд вообще не хотел ни во что вмешиваться.

У Анны было такое ощущение, что она слушает дрязги в своей собственной семье.

Когда они снова вернулись в эфир, на каждой телефонной линии было по одному звонку.

— Добро пожаловать на передачу, в которой вы играете наиважнейшую роль. Я не верю в культ ведущего. Эта передача про вас, а не про меня. Колин, чем мы можем тебе помочь?

— Привет, Пэмми. Я просто несчастлив, — сказал Колин.

— Несчастлив? И в чем же причина?

— Если честно, то я и сам не знаю, — сокрушенно признался Колин, точно этот вопрос был для него настоящей головоломкой. — Я только уверен, что жизнь моя — самая обыкновенная. То есть я хочу сказать, что она пуста и я не вижу в ней смысла.

— Колин, тебе ведь уже известно, что, прежде чем разбираться с сутью проблемы, необходимо определить ее внешние проявления? Согласен? Давай с этого и начнем. У тебя есть работа?

— Да, я директор небольшой фирмы, которая занимается производством нижнего белья особых размеров — для крупных женщин.

— Отличная работа! — воскликнула Пэмми.

— А эта работа приносит тебе удовлетворение? — поинтересовался Шон. — Это и есть то, чем ты мечтал заниматься всю жизнь?

— Нет и еще раз нет.

— Давай в этом разберемся, — сказала Пэмми. — Потому что, знаешь ли, Колин, чувство неудовлетворенности не возникает само по себе. Для него должна быть какая-то скрытая причина. Ты, например, можешь сказать, что ты себя любишь безоговорочно?

— Нет, вечно находятся какие-то «но». Например, сколько бы я ни занимался спортом, у меня все равно есть маленький животик.

— Чем бы тебе хотелось заниматься? — спросил Шон. — Я имею в виду работу.

— Может быть, это звучит глупо, но я всегда мечтал стать фокусником. Я даже ходил на курсы и…

— Колин, все мы хотим сбежать от рутины в цирк, но… — съехидничала Пэмми.

— Но некоторые из нас так и поступают, — поспешно встрял Шон. — Некоторые из нас действительно бросают все и идут работать в цирк, если они по-настоящему хотят этого. Колин, твоя мечта не такая уж и странная. В этом мире полно фокусников.

— Может, оно и так, — согласилась Пэмми, — но разве они зарабатывают себе на жизнь своими фокусами?

— Я не предлагаю Коли ну просто взять и бросить свой бизнес…

— О, нет, я не могу этого сделать. Много людей зависит от меня. Иммигранты. Они не могут получить работу обычным путем. Беженцы, некоторые из которых…

— Хорошо-хорошо, давай взвесим это. И когда я говорю «взвесим», я имею в виду не те весы, на которых мы взвешиваемся, а — весовой дозатор, который используют люди, сидящие на диете, для взвешивания пищи…

— Я больше думал о фокусах как о развлечении, — уточнил Колин.

— Хорошо, существуют различные конкурсы талантов, — с энтузиазмом сказал Шон.

— И давайте помнить, прежде чем говорить на всё «нет», что именно «нет» всегда стоит на пути к «да»… — добавила Пэмми.

Шон:

— Чтобы по-настоящему выйти из кризиса, ты должен пересмотреть всю свою жизнь. Если работа делает тебя несчастливым, подумай о том, чтобы сменить ее… Пэмми:

— Доктор Харрисон, ладно тебе. У Колина хорошая работа. Ему просто не хватает…

Шон:

— Я бы сказал, что ему необходимо тщательно проанализировать, что для него действительно важно. Безусловно, он должен расставить приоритеты. Чуда не произойдет, когда, лежа на смертном одре, мы вдруг вспомним, что нам следовало бы давным-давно разобраться с завещанием. Если у Колина есть амбиции…

— Хорошо-хорошо, — резко оборвала Пэмми. — Спасибо, Колин. Я надеюсь, что тебе это помогло. Запомните, что начиная со следующего понедельника мы начинаем цикл передач с участием небезызвестного Вильгельма Гроэ, который будет рассказывать о своей книге «Один месяц до счастья». Может быть, будет лучше, если Колин позвонит самому Вильгельму Гроэ, потому что в сравнении с ним мы с доктором Харрисоном — просто любители, — тонким голоском рассмеялась она. — Конечно же, в тех вопросах, которые касаются счастья.

— Ты несчастлива? — в недоумении спросила Пэмми.

Она снова привела Анну в студию «Б», чтобы они в частном порядке могли обсудить заявление Анны об увольнении. Заявление, которое Анна переписывала несколько раз, получая от этого процесса неимоверное удовольствие.

— Признаюсь, твое письмо меня очень удивило, — сказала Пэмми, делая преувеличенно удивленное лицо. — Я думала, тебе нравится твоя работа.

Анна сидела на вращающемся стуле, на котором обычно сидел Шон, и чувствовала его незримое присутствие. Перед ней стоял микрофон — как будто для того, чтобы усилить каждое сказанное ею слово. Анна понимала: признавшись, что ей иногда нравится ее работа, она тем самым предаст Шона. У нее в ушах так и звучал его терпеливый голос: «Нет, Анна, тем самым ты только предашь саму себя».

— Дело не только в этом, — сказала Анна. — Я сомневаюсь, что ты осознаешь, как сильно меня угнетает твое отношение. Это же просто каждодневное издевательство, если на то пошло.

Она взглянула на Пэмми — та читала ее заявление. Анну охватило какое-то странное раздражение, как будто Пэмми не имела никакого права читать ее личные мысли. Ведь ее заявление об уходе больше напоминало прощальную записку перед самоубийством. Анна писала это заявление с таким чувством, словно это был ее последний шанс сказать миру, что она действительно думает, прежде чем выброситься из окна. Но она никак не ожидала, что Пэмми будет читать заявление в ее же присутствии. Вопиющая бесцеремонность.

Анна слишком часто вверялась другим людям. С этим надо что-то делать. Она была слишком щедрой и почти сразу же сожалела о своей щедрости и обижалась. Денвил Джордж в книге «Камень с души» описал те чувства, которые она переживала. Джордж не любил ставить себя в один ряд с другими психологами, пишущими о самосовершенствовании. Но он очень помог Анне. Все больше и больше она начинала понимать причину своего несчастья.

— Ты думаешь, что я над тобой издеваюсь?

— Да, я думаю, что ты унижаешь меня. Причем постоянно.

— И поэтому ты увольняешься?

По правде говоря, с уходом Шона у нее больше не было причин оставаться. Но, разумеется, в этом Анна не собиралась признаваться.

Неужели она увольняется только ради того, чтобы поучаствовать в этом представлении? В ней даже откуда-то взялась смелость. Сидеть на стуле ведущего было очень приятно. Микрофон, конечно, был выключен, но она чувствовала его присутствие, и оно придавало всей сцене ее увольнения подобие настоящего шоу. До сих пор Анна не осознавала, какой властью может обладать голос как таковой. А сейчас она чувствовала, что может сказать все что угодно, не неся при этом никакой ответственности за свои слова. Ее голос казался ей чужим.

— Я считаю, что ты неверно судишь о моих побуждениях, — продолжала Анна. — Я считаю, что ты недооцениваешь мою работу. Ты слишком преувеличиваешь мои ошибки…

— Что ж, ты права, — к удивлению Анны, тихо сказала Пэмми. — Я знаю, что действительно виновата во всем этом. Возможно… даже не знаю… я тебе немного завидовала.

— Завидовала мне?

— Тому, как тебе удается вести себя с мужчинами. Я видела тебя с Шоном. У меня никогда так не получалось, отчасти из-за огромных размеров груди, а отчасти из-за… — Она умолкла и подалась вперед. Анна почувствовала запах ее дорогих духов. — А отчасти из-за моего прошлого. Я не знаю, известно ли тебе это, но мой отец пытался убить мою мать. А меня он постоянно оскорблял. Все это привело меня к попытке самоубийства.

— Гм. Я читала «Пэмми без купюр», — сказала Анна, но у нее не получилось выразить голосом сочувствие. За время работы на передаче она хорошо усвоила одну вещь: в своих проблемах все люди равны. Анна не была обязана сочувствовать Пэмми.

— Ах, милочка, спасибо, что купила мою книгу. Спасибо.

Анна не стала говорить, что взяла книгу в публичной библиотеке. Теперь у нее уже не было причин кого-то обижать или расстраивать. Через три месяца она уволится. ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА.

— Так ты принимаешь мои извинения?

— Я принимаю твои извинения, но мое решение остается неизменным. Я ухожу.

— Какая жалость, — сказала Пэмми. — Я и вправду собиралась ввести новую должность для передач. Мы с Майком уже обсуждали это. Нам нужен аналитик.

— А кто будет сидеть за операторским пультом?

— По правде говоря, я всегда хотела видеть оператором Лину. Я не возражала, когда они вдруг решили назначить тебя; и поверь мне, только из-за этого я могла бы превратить твою жизнь в настоящий ад с самого начала. Но ты же знаешь, все мы люди, — сказала она, весьма похожая в эту минуту на монстра с другой планеты.

— Конечно, что касается профессионализма, у тебя гораздо больше опыта, чем у нее, но именно поэтому я хочу, чтобы ты стала аналитиком, а не оператором. У тебя светлая голова. Похоже, ты очень быстро схватываешь все те проблемы, которые мы обсуждаем. И это очень впечатляет, особенно учитывая то, что ты пришла к нам из развлекательной программы. Как бы там ни было, я все еще жду одобрения из отдела Дункана, в смысле фондов на новую должность. Но он был очень доволен данными по нашей аудитории за последний месяц, несмотря на то что состав аудитории его всегда расстраивает. Слишком много женщин. И маловато мужчин.

«Как обычно», — подумала Анна.

— Как обычно, — улыбнулась Пэмми. — Ну хорошо, — вздохнула она. — Значит, я все-таки не могу заставить тебя изменить решение?

— Извини. — Анна покачала головой. Почему она все время извиняется?

— Хорошо, я поговорю с Линой, чтобы она уже начинала готовиться занять твое место.

У Анны поднялось настроение — она хорошо знала, что никто не сможет ее заменить. Что не бывает незаменимых людей — это все миф. Однажды Анна вернулась в «Час Джимми Сэлада», чтобы забрать несколько книг, и увидела, в каком состоянии находится фотокопировальная машина: ее дверца была открыта, а объявление на стене гласило, что она сломана. А все, что нужно было сделать, — это заменить красящий порошок.

— Ну, мы можем пользоваться твоими услугами еще целых три месяца, — сказала Пэмми, поерзав на стуле. — Кажется, именно такой срок указан в твоем заявлении?

— Да.

— Не беспокойся, я больше никому не покажу твое письмо.

— Спасибо.

На самом деле Анна надеялась, что его зачитают по всему «Радио-Централ». Она даже позволила себе покритиковать последние перемены в политике радиостанции, направленные на повышение рейтинга любой ценой, новый режим под предводительством Толстого Ревизора и отношение служащих «Радио-Централ» к работникам столовой, таким как Ада.

— Чем ты собираешься заниматься? — Пэмми засунула письмо Анны обратно в конверт, как бы давая понять, что лучше предать его забвению.

Анна знала, что ей зададут этот вопрос. Пэмми использовала малейшую возможность в своей передаче, чтобы подчеркнуть, как важно иметь полноценную работу. Она всем давала этот совет, как частичку своей «философии». Она считала, что работа заполняет человеческую жизнь.

— Я возвращаюсь к актерской игре. Это именно то, чем я всегда хотела заниматься.

— Правда? В театре или кино?

— Не имеет значения, — ответила Анна, удивляясь про себя: надо же, ей даже предоставили выбор.

— Что же, по-моему, это замечательно, — сказала Пэмми, но при этом посмотрела на Анну с беспокойством, как будто Анна решила уйти не только с работы, но и из жизни. — Хорошо.

Что еще могла сказать Пэмми? У нее уже не осталось сил, чтобы предотвратить профессиональное самоубийство своей подчиненной, тем более под конец рабочего дня.

— Я жду этого с нетерпением, — сказала Анна, чтобы успокоить совесть Пэмми. Она с нетерпением ждала, когда же сможет уйти отсюда, вырваться из этого офиса с его химическими запахами оргтехники. Анна давно поняла, что она творческая личность, и потому скрепя сердце тянула лямку офисной службы, пусть бы даже она была и высокооплачиваемой. Каждый день одно и то же — нажимаешь одни и те же кнопки: А6 — кофе, затем тонкая струйка сливок и лавина сахара.

— Может, сходим как-нибудь вместе пообедать? — спросила Пэмми.

— Да, если хочешь. Это было бы замечательно.

Анна всегда поражалась, когда Пэмми поднималась со стула. Ее тело было таким рыхлым, что казалось, стоит лишь ткнуть его пальцем, и оно расползется, как желе.

— Потому что мне действительно надо знать, что ты думаешь насчет Брюса.

Анна увидела впереди высокого брюнета, выходящего из дверей «Радио-Централ» на улицу. Шон? Она бросилась вслед за мужчиной, врезавшись в живот Толстого Ревизора и извинившись на ходу. Анну разозлило, что другие служащие совсем не торопятся и толпятся на выходе из здания, в то время как Шон уходит от нее, быть может, навсегда.

— Шон! — окликнула она, наконец догнав его. Она немного запыхалась. — Я так и думала, что это ты.

Конечно, он попрощался. Но это было официальным прощанием с командой «SOS!». Шон поблагодарил каждого. Он выразил надежду на то, что когда-нибудь Пэмми и Майк снова пригласят его поучаствовать в программе. А потом добавил: «А также отдельное спасибо обслуживающему персоналу: Лине, Анне и Тодду».

— Ты же не уходишь прямо сейчас? — спросила Анна, стараясь казаться беззаботной.

Он улыбнулся и потрепал ее волосы.

— Ну, рабочий день ведь кончился, а? — Он взглянул на часы.

— Да, но… — Она закусила губу, почувствовав себя вдруг любимой ученицей, осаждающей своего учителя в последний день перед каникулами.

— Школа закрывается, наступили летние каникулы, — сказал он, как будто прочитав ее мысли, и потянулся всем своим длинным телом. Одна пуговица на его рубашке была расстегнута, и сквозь щелку белела грудь. Анна вдруг почувствовала, что прохожие останавливают на них любопытные взгляды. Какая жалость, что она не может запросто пригласить его куда-нибудь, чтобы спокойно поговорить о личном. А еще лучше — заняться любовью.

Однако они были знакомы всего лишь месяц, и их отношения были еще не настолько крепкими.

— Я переезжаю на квартиру Себастьяна завтра вечером, — сказала она.

— Я рад, что все получилось, — ответил он, глядя ей через плечо. Анна надеялась, что он не увидел кого-то, с кем ему необходимо было переговорить.

— Я тоже рада, — сказала она почти с восторгом.

— Ему позарез нужен был человек, чтобы присматривал бы за его дурацкой кошкой. И район тоже хороший, — быстро добавил он. Но было уже слишком поздно — воодушевление Анны угасло.

— Надо бы тебе как-нибудь зайти в гости, — сказала она, сознавая, что он хочет сбежать от нее. Ей очень хотелось удержать его, схватив за манжету рубашки.

— А, да-да, — удивленно отозвался Шон. — Да, — повторил он уже чересчур вежливо.

— Я только что подала записку об уходе, — сказал она, стараясь заинтересовать его.

— Молодец, — рассеянно сказал он. Затем сделал полшага в сторону: — Послушай, я желаю тебе всего наилучшего. Искренне желаю. И не забудь сходить к Эйлин. — Это была тот психотерапевт, которого он ей порекомендовал. — Тебе потребуется серьезная поддержка, если ты действительно хочешь изменить себя. Ну, до свидания.

Естественно, он имел в виду профессиональную поддержку. Но ведь Анна рассчитывала на поддержку в более личном плане? Пока она благодарила его, ее голос становился все слабее и слабее. К тому моменту, как Шон попрощался, он уже превратился практически в шепот.

Шон обернулся и подмигнул ей. При желании в его взгляде можно было бы прочесть вожделение, но, учитывая, насколько сильно ей везло в последнее время, этот взгляд скорее говорил о его усталости. Она попыталась улыбнуться в ответ так же широко, как он, как будто ей было все равно. Но, к несчастью, ей было не все равно. Многочисленные книги по психологии убедили Анну в том, что она — всего лишь одна из большого количества «женщин, которые принимают все слишком близко к сердцу».

Глава пятнадцатая

До настоящего момента Анна считала их квартиру (повсюду лужицы каких-то пролитых жидкостей, наполовину использованные тюбики лосьона для автозагара, рваные обои, пульты дистанционного управления, коробки из-под готовых блюд, музыкальные компакт-диски, груды старых мятых журналов) стандартным жильем одиноких женщин чуть за тридцать. Но сейчас весь этот хлам выглядел просто по-детски.

У Мирны, вернувшейся из родительского дома, был подавленный вид.

— Проклятый общественный транспорт… — проворчала она.

Анна с отвращением посмотрела на пластиковое ведерко с жареной курицей, которое Мирна держала у себя на коленях.

— Почему ты в пижаме?

Мирна выругалась — все ее пальцы были в курятине. «Вот-вот», — согласилась Анна, почувствовавшая запах еще в парадной.

— Мне нужны калории, — сказала Мирна, читая «Что дальше сделала Кэти». Во время депрессий она всегда читала детские книжки: «Клодин в Сен-Клер», «Рева-корова», «Боже, ты там, это же я — Маргарет?». Кроме того, она утешалась готовой едой из кафе, которую приносила домой в коробках, завернутых в белые полиэтиленовые пакеты. После этого она складировала пустые коробки из-под еды возле общественного мусорного бака, словно рождественские подарки.

— Как работа? — поинтересовалась Мирна.

— Тоска, — ответила Анна.

Без Шона офис «SOS!» словно опустел. Каждый звук бил по мозгам. Весь день Анну все раздражало. Она попросила Тодда, чтобы тот перестал так сильно стучать по клавиатуре. Во время планового совещания в пятницу утром она назвала идею Лины абсурдной. Блондинка согласилась с этим.

Анна была рада увидеть Блондинку на этом совещании. Ведь Блондинка имела хоть какое-то отношение к Шону. Возможно, сейчас она даже разделяла горе Анны в связи с уходом Шона с передачи.

Все в «SOS!», безусловно, восхищались новым, октябрьским, гостем программы — Вильгельмом Гроэ. Его книга «Один месяц до счастья» продавалась во всех книжных магазинах, и его имя часто упоминали в средствах массовой информации. Интервью с ним можно было обнаружить везде, начиная от колонки новостей в центральных газетах («Психолог обнаружил новый путь к счастью»), и заканчивая сенсационными заметками в «Картофельном еженедельнике» («Кузнец счастья любит отварной картофель»). Анна сожалела только о том, что не могла посмотреть телепередачи с его участием, так как они шли в дневное время. Они с Блондинкой были удивлены, что такой гуру в области самоусовершенствования согласился участвовать в «SOS!».

— А, Вильгельм, — махнула рукой Пэмми. — Он сделает что угодно, лишь бы выступить на радио.

Анна предположила, что Пэмми просто завидует огромной популярности. Анна была взволнована мыслью о предстоящей встрече с ним. Но она все еще пребывала в трауре из-за ухода Шона из «SOS!». Шона в шелковом кашне, с небрежно болтающейся челкой. Весь день Анна думала: «Слава богу, что я тоже скоро уволюсь».

— Как твой отец? — спросила Анна из вежливости.

— Честно говоря, не знаю. Завтра я снова возвращаюсь в этот сумасшедший дом. Я вернулась сюда, чтобы забрать кое-какие вещи.

— А что с ним такое? — раздраженно спросила Анна. Семья Мирны не могла жить без какой-нибудь очередной проблемы. Мирна была слишком привязана к своим детским воспоминаниям. Будучи уже взрослой женщиной, она, казалось, не осознавала, что ей давным-давно пора иметь свои собственные проблемы.

— Я знаю, что это звучит глупо, но я точно не знаю. Никто мне не отвечает на мои вопросы, — сказала Мирна. — Даже Грим пытался поговорить об этом с отцом, но…

— Грим тоже был там?

— О, вся семья была в сборе. Нас созвали, как на экстренное совещание. Были все, за исключением Мэтью. Последний раз, когда я с ним разговаривала, он был в Бангладеше.

— Почему в Бангладеше?

— Мэтью в кругосветном путешествии, — устало сообщила Мирна.

— Он разве поехал без Марка?

— Нет, Марк остался дома.

— Понятно.

Анна была удивлена, узнав, что Близнецы оказались двумя отдельными личностями. Мирна всегда говорила о них как об одном человеке. Они были как две капли воды. Они учились в одной и той же школе, а потом в одном и том же университете. Всегда «Мэтью и Марк». Болезнь мистера Ломонда словно поделила их на двух разных людей. На Марка и на Мэтью.

— Это ужасно, — произнесла Мирна. Лицо у нее было мягкое и розовое, точно пудинг.

— Так что, все действительно очень серьезно? — сомневалась Анна.

В конце концов с кем-нибудь из Ломондов вечно случалось что-то ужасное. Один из них простужался — другой страдал от осложнений. Умирала тетушка в Африке — и Мирна переживала по поводу плохой наследственности. Болезни распространялись среди Ломондов со стремительностью эпидемий. Ломондов было так много. У Мирны были тысячи родственников, разбросанных по всему миру. И они постоянно воссоединялись по тому или иному случаю — лишь бы заразить друг друга какой-нибудь новой болезнью.

У Анны же были только ближайшие родственники. Ее мать время от времени упоминала дорогую тетушку, или умершую тетушку, или ужасную тетушку — но этим все и ограничивалось.

Ее отец недавно оборвал все связи со своими уэльскими родственниками. Он говорил, что все Поттеры и Джоунсы похожи друг на друга в своей заурядности. Дон пользовался любой отговоркой, чтобы не знаться с ними. Он не любил ни одну из своих сестер и не одобрял то, как они воспитывают своих детей или внуков.

— Отец хотел, чтобы все мы разъехались по своим домам и перестали загаживать его дом, — продолжила Мирна.

— Это в духе твоего отца.

— Хм. Да. Но когда я заикнулась о его коллекции из гольф-клуба, он ничего не ответил. Ты же знаешь моего отца. Если бы все было в порядке, он обязательно прошелся бы насчет моего «тупого умничанья». В общем, мама что-то от нас скрывает. Поэтому мы все ходили на цыпочках… Я даже старалась быть женственной, чтобы порадовать папу. Ну, большую часть времени я проводила на кухне. Делала бутерброды. И мы все делали вид, что все в порядке. Как-то так получилось, что упоминание о папиной болезни превратилась в табу, хотя именно из-за нее мы все и собрались. Ну разве не смешно?

— Да, — согласилась Анна. — Вам надо было сесть всем вместе, как взрослым людям, и обсудить эту проблему.

Мирна долго смеялась.

— Я думала, что ты знаешь мою семью. Папа вечно нудит об эмоциях Грима.

— Ну, возможно, это только потому, что он не умеет выражать свои собственные.

— Нет. Он просто думает, что чувства Грима каким-то странным образом связаны с его сексуальностью.

Анну беспокоило, что Грим — гомосексуалист. Он был единственным мужчиной в ее жизни, который по-настоящему потерял от нее голову. Он бегал за ней все эти годы — с тринадцати до тридцати. Его страсть придавала Анне уверенности в себе. Она чувствовала себя роковой женщиной — по крайней мере, для одного мужчины. Так было до тех пор, пока в прошлом году Грим не объявил о своей гомосексуальности. И после этого Анна почувствовала себя каким-то идолом гомосексуализма, этакой провинциальной Джуди Гарланд[46].

Ее посетила мысль, что, если бы она не дала Гриму от ворот поворот, то сейчас они были бы уже женаты и у них было бы двое детей. Они были бы счастливы. До тех пор, пока в один прекрасный день во время их поездки в торговый центр садоводства он вдруг не признался бы ей, что все это время он был геем. Плоская грудь Анны заставила его поверить в то, что вообще-то она была мужчиной. Как же они объяснят все это своим четырем детишкам?

— Почему бы тебе не вернуться сегодня? — предложила Анна. Если бы Мирны не было дома, переезд на квартиру Себастьяна прошел бы менее болезненно для всех них.

— ТЫ шутишь? Чтоб я рисковала жизнью и разъезжала на метро в такую темень! — По словам Мирны, проблема общественного транспорта состояла в его доступности для широких масс.

— Между прочим, звонил твой отец, — сообщила Мирна.

— Да, он помогает мне переезжать.

Слова Анны повисли в воздухе. Они были почти видимыми.

— Что он помогает тебе делать? — переспросила Мирна, хотя, разумеется, все отлично слышала.

— Нууу… Я как раз собиралась тебе рассказать. Все это произошло, пока тебя не было. Мне предложили пожить полгода в отличной квартире в Челси. Фактически бесплатно. Один из друзей Шона искал человека для присмотра за своей кошкой. Целая квартира, — добавила Анна. — Одна спальня и…

— Ну-ну, — удивленно протянула Мирна.

— Квартира действительно очень милая. Тебе понравится.

Откуда это нелепое чувство вины, будто у нее тайный роман? Этак она докатится до того, что предложит Мирне забрать себе половину ее посуды.

— У Себастьяна в Нью-Йорке будет практически все, что нужно для жизни, так что я оставлю тебе свою посуду, — сказала она.

— У Себастьяна?..

— И если ты не возражаешь, то Том хотел бы переехать сюда, в мою комнату.

— Конечно, нет проблем, — ответила Мирна таким тоном, будто Анна бросала ее в ужасной ситуации на произвол судьбы. — Себастьян? — снова спросила она недоуменно, как будто никогда не знала, что такие аристократические имена действительно существуют.

— Он такой красивый — даже трудно себе представить. Как и все его друзья.

— Так, значит, Том не переезжает вместе с тобой? К тебе и ко всем твоим новым и «красивым» друзьям.

— Ему никто и не предлагал.

— Он что, недостаточно красив?

Было очевидно, что сегодня Мирна еще не виделась с Томом. Иначе он уже сказал бы ей, что переселяется в комнату Анны. Он объяснил бы ей, что они разошлись почти полюбовно. Что их пути разошлись. И что Анна, без всяких сомнений, скоро начнет спать с Шоном.

Когда-нибудь Том тоже найдет свое счастье.

Может быть, Том найдет свое счастье с Мирной?

От этой мысли Анне стало как-то не по себе. Она решила сменить тему.

— Вообще-то, м-м… я переезжаю сегодня вечером. Да. Он оставил кошку… — Она твердо намеревалась довести дело до конца.

— А ты вообще собиралась поставить меня в известность? — Мирна покачала головой. Она снова погрузилась в свою детскую книжку — с еще большим самозабвением. Можно было подумать, что в ней скрывается ответ на все ее вопросы. Кэти никогда бы не предала Кловер подобным образом.

— Конечно, собиралась. Просто мне нужно переехать прямо сейчас, вот и все.

Неужели Мирна не понимает, что Анна больше не может жить так и дальше, — делить с ней кухню, мужчину и микроволновку? Скрепя сердце слушать любимые радиопередачи Мирны для меньшинств. Усаживаясь перед телевизором, спрашивать у Мирны, не хочет ли она сесть с другой стороны. Ей никогда не нравилось, как Мирна загружает посудомоечную машину. Полный хаос. Ножи лежали там, где должны стоять стаканы.

— Ну, мой отец будет доволен, — сказала наконец Мирна, пытаясь рассмеяться.

— Почему?

— Ну, я наконец-то начну жить с мужчиной. Хотя, естественно, он предпочел бы, чтобы я жила с ним во грехе. Он сказал бы, что это более по-женски. Может быть, я буду врать и притворяться, что Том — мой бойфренд. И брать его с собой на семейные обеды. Насколько я знаю своего отца, он обязательно найдет какой-нибудь недостаток — даже в Томе.

— Да. Он скажет, что Том слишком обыкновенный.

— А Том далеко не обыкновенный.

— Как бы там ни было, я все равно буду часто заходить. Если ты меня впустишь, — добавила Анна со смехом. Она знала, что эта квартира, с оборванными обоями, с двуспальными кроватями как из борделя, — впустит кого угодно.

— Да, можешь приходить сюда, чтобы переспать с Томом, — задумчиво проговорила Мирна. — И поужинать.

— Да, — неуверенно сказала Анна. — Я хочу сказать, что все останется по-прежнему, разве что теперь у меня будет ванна-джакузи и чистые ковры.

Но она покривила душой. На самом деле Анна надеялась, что с переездом в квартиру Себастьяна изменится вся ее жизнь. Она даже надеялась завести себе новых друзей, которые гармонировали бы с ее кремовым диваном.

— А еще корзинка под яйца, — добавила она уже более серьезно. — И автомат для льда.

«И Шон», — подумала она. Окунувшись в жизнь Шона, она сможет позабыть о своей собственной жизни.

— Ну, я полагаю, что все рано или поздно меняется, — сказала Мирна.

— Да.

— Хотя я никогда не могла понять, почему все обязательно должно меняться.

— Да, весело было вдвоем, — сказала Анна, понимая, что им никогда не было так же «весело», как должно быть соседкам по квартире. Например, они никогда вместе не делали аэробику, лежа перед телевизором, и никогда не обсуждали, лакомясь мороженым, проблемы карьеры.

Для Мирны веселье заключалось в том, что она валялась в постели, утешая себя тем, что «все могло бы быть гораздо хуже». Она часто радовалась, что ей, например, не приходится скрываться от полиции в каком-нибудь бомбейском борделе или быть в заложниках в Ливане.

У Мирны был настоящий талант видеть во всем только плохое. Гроэ в четырнадцатой главе писал: «Окружайте себя людьми, которые заряжены положительной энергией. Их положительный заряд может отразиться и на вас. Люди, настроенные негативно, оказывают на вас только негативное влияние». Именно поэтому Анна и переезжала. А еще потому, что там были кремовые ковры и ванна-джакузи. И Шон.

Шон и Анна могли бы заниматься сексом, утопая в ковре. Правда, им придется быть очень осторожными, чтобы не испачкать его, — придется заниматься сухим сексом.

Нет, они займутся сексом на той узкой кровати, заваленной подушками и заправленной импортным покрывалом, похожим на экзотический десерт из малины. Разумеется, Анна не могла представить Шона в своей постели здесь на Финчли-роуд. Шон был слишком чистоплотен, чтобы лежать в этой кровати, застеленной серым, в пятнах бельем. Он вообще смотрелся бы нелепо в этой квартире, словно Харрисон Форд, прогуливающийся по съемочной площадке Майка Ли[47]. Гостиная вся пропахла никотином. Ковер не сочетается с портьерами.

Даже сидя Шон абсолютно не вписывался в этот интерьер. Не говоря уже о сексе. А что бы он сказал Мирне? Все его друзья были холеными парнями с безупречно правильным произношением. Ничего похожего на северный акцент Тома.

— Думаю, мне пора укладывать свои вещи.

— Все это так неожиданно… — вдруг проговорила Мирна с тревогой.

— Я знаю. Прости, что не предупредила тебя заранее. Но ты же знаешь, как бывает…

— Конечно, — вежливо ответила Мирна.

— Я надеюсь, ты не очень сильно расстроилась?

— Нет, я в порядке. — Мирна прижала к животу ведерко с курицей, словно грелку. — Спасибо.

Крыльцо дома Себастьяна показалось ее отцу очень высоким и крутым — он тащил на спине тяжелую стерео-аппаратуру Анны. Остановившись, чтобы отдышаться, он увидел в окне первого этажа женщину, подающую им знаки.

— Анна, твоя новая соседка, — сказал Дон, расстегивая молнию на куртке на тот случай, если им придется познакомиться. Женщина вышла на улицу, и Дон улыбнулся, вытирая с головы пот.

— Что здесь происходит? — Очевидно, женщина подумала, что они украли аппаратуру. Но, покосившись левым глазом на пожитки Анны, женщина поняла, что среди них не было ничего такого, что стоило украсть.

«Что же тогда происходит?» — говорил ее правый глаз.

— Все хорошо, спасибо, — сказала Анна с некоторым вызовом. — Я переезжаю в квартиру Себастьяна Ландсмана.

— Со второго этажа? — По тону женщины было понятно, что она не жалует Себастьяна. Она молча кивнула и через несколько секунд исчезла.

Какая жалость, сказал Дон, он был уверен, что узнал эту женщину: она работала в координационной группе Комитета развития южного региона. Казалось, что Дон весь сжался в своей кожаной куртке из-за пренебрежительного отношения этой женщины. Даже после того, как они занесли в квартиру последнюю коробку Анны, он все еще сокрушался, что женщина не дала ему шанса как следует представиться.

Дону понравилась атмосфера, царящая в квартире Себастьяна. Он восхищался книгами, которые после Себастьяна остались стоять стройными рядами на полке. Ему понравилось, что все эти книги, казалось, были прочитаны. Дон выбрал одну из них, под названием «Эмоциональная культура», и полистал ее с притворным интересом. Да, этот Себастьян, судя по всему, был неплохим парнем.

В доме Дона были прочитаны лишь некоторые книги. Он всегда прятал любовные романы Барбары, когда к ним приходил какой-нибудь важный гость. Анна помнила неприятный случай, когда председатель консервативной партии забрел в «телевизионную» комнату и обнаружил за спинкой дивана стопку любовных романов Барбары.

— Дон, это твое любимое чтение? — поинтересовался он, возвращаясь в гостиную с одним из них. А потом разразился громким хохотом.

Анна посмотрела на кошку. Та бесшумно прокралась из другой комнаты, позвякивая колокольчиком на шее.

Дон поставил «Эмоциональную культуру» обратно на полку, очень медленно и осторожно. Анна уже видела, что Дон ведет себя точно так же в домах других важных «друзей». Он, как ребенок, восхищался всем вокруг. Казалось, он ужасно боится, как бы кто не узнал, что его отец был строителем, а мать — уборщицей.

— Анна, твоя мама очень плохо себя чувствует.

— Мама?

Обычно он говорил — «твоя мать» и жаловался Анне на то, что Барбара транжирит слишком много денег на всякую ерунду, например на фасонные пирожные. Не могла бы Анна сказать «своей матери», что он уже пенсионер и не может себе позволить финансировать все ее прихоти? Барбара никогда не запаздывала с ответным выпадом. Не могла бы Анна сказать «своему отцу», что он очень громко шумел, когда вернулся из своего клуба консерваторов?

— Да, — ответил Дон, делая театрально глубокий вдох. — Она в ужасном состоянии. Похоже, вы с ней поругались, — сказал он и присел на диван с такой осторожностью, словно вообще не имел права находиться здесь. — Она чувствует себя…

— А разве тебе не все равно? — едко спросила Анна. Ему всегда было все равно, даже когда Анна еще училась в школе и уезжала на каникулы в кемпинг. Всегда было одно и то же — «твоя мать» и жалобы на то, что она швыряет его деньги на всякие роскошества вроде шоколадных эклеров.

Было время, когда они вместе совершали покупки. Муранское стекло, например. Велосипед для Анны.

Но Анна не смогла ни сдать экзамен по вождению велосипеда, ни сохранить брак своих родителей. В тот день, когда она завалила экзамен, не сумев проехать прямо через обручи, она вернулась домой и узнала от матери, что ее отец крутит роман с Кэтрин, кандидатом от консерваторов.

С тех самых пор их отношения покатились под откос. Родители Анны пытались начать все сначала и даже съездили на второй медовый месяц, но два года спустя Дон переехал в отдельную свободную комнату.

Он превратил эту комнату в свое убежище. Фактически, эта комната стала выглядеть как офис его избирательного округа. На стенах висели карты, а также подписанные и вставленные в рамку фотографии Маргарет Тэтчер. Комната Барбары, напротив, стала напоминать спальню подростка пятидесятых годов с цветастыми оттоманками и куклами, наряженными в вычурные платья с оборками.

Анна пошла в шестой класс. Дон начал проводить много времени в клубе консерваторов. Барбара говорила, что ей без разницы, где обедает муж, лишь бы он оплачивал ее библиотекарские курсы. Но к тому времени она начала замечать, что в жизни есть более интересные вещи, чем стирка подштанников мужа.

После того как Анна покинула дом и уехала в Арндейл, Барбара и заинтересовалась садоводством. Она говорила, что кроме садоводства ей больше нечем заняться. Дон вышел на пенсию, чтобы посвятить всего себя партии. Он занимался организацией митингов, обедов и танцевальных вечеров. И он никогда не уставал рассказывать про все это Анне, даже несколько лет спустя, во время обеда на «Радио-Централ». Что же касается Барбары, то Анна видела ее только дома.

Дон рассматривал их дом как очередной «проект». Находясь дома, он либо сидел у себя в комнате, либо стоял на стремянке — ремонтировал, перекрашивал. Когда бы он ни находился в доме, он постоянно его подновлял: срывал обои, отскабливал краску, наклеивал обои или красил заново. Всегда находилась какая-нибудь работа — оклеить обоями кухонные шкафы или затянуть болты.

К тому времени, как Анна закончила учебу в Арндейле, у ее родителей практически не осталось ничего общего. Конечно, их связывал дом, хотя Дон беспокоился только о его внешнем виде, а Барбара — о саде. Их связывала Анна, и у них все еще были общие финансы. Или, вернее, сбережения Дона. Он урезал бюджет хозяйственных расходов Барбары. Все равно он каждый раз обедал у себя в клубе. А Барбара, работая в местной библиотеке, зарабатывала достаточно, чтобы позволить себе «шиковать».

Тем не менее, несмотря на все это, родители Анны оставались верны самому понятию брака. Во времена Барбары — и она не уставала это повторять — люди не разводились только потому, что их отношения заканчивались крахом. Они оставались в браке. Дон считал — и неустанно повторял это Анне, — что брак — это на всю жизнь, а не на пару лет молодости.

Таким образом, родителей Анны связывала также супружеская жизнь. «Если только это можно было назвать жизнью», — думала Анна.

— Мне не все равно, — ответил Дон, задумавшись на одно мгновение. — Конечно, не все равно, — повторил он несколько секунд спустя. — Как бы там ни было, мы больше сорока лет прожили вместе в Лландундо-коттедже.

Он произнес «Лландундо-коттедж» с такой грустью. Анна удивилась, что отец помянул название дома, которое было написано на обшарпанной деревянной дощечке, висящей возле корзины с цветами над крыльцом. Ее родители назвали дом таким именем в честь магазина, в котором они покупали продовольствие во время своего отпуска, проведенного в уэльском кемпинге.

Но она уже много лет не слышала, чтобы отец называл их дом Лландундо-коттеджем. Он всегда называл его «номер шесть», а когда чувствовал, что дом нуждается в ремонте (то есть почти всегда), то называл его «этот дом».

Дон тяжело вздохнул и окинул взглядом гостиную Анны, словно радуясь, что его дочь наконец обзавелась приличным жильем.

— Если это можно назвать жизнью вместе, — безжалостно сказала Анна.

— Ну, мы больше и не живем вместе, — сказал Дон как бы между прочим и кашлянул.

— Что?

— Вообще-то я живу с Кэтрин. В ее квартире. Твоя мама должна была тебе… Всего несколько дней. — Он откашлялся. — Да. С Кэтрин.

Анна ненавидела это имя. Кэтрин. Это имя вызывало у нее образы чопорных женщин средних лет в деловых костюмах, связанных сексуальными отношениями с такими стариками, как ее отец. Эти женщины произносили речи, в которых утверждали, что не существует такого понятия, как общество, и проповедовали, что все матери должны сидеть дома и воспитывать своих детей. А сами тем временем крали их отцов.

— Кэтрин?

Это имя навевало на Анну воспоминания об экзамене по профессиональному вождению велосипеда и о днях, которые хотелось забыть. Забыть, как она вернулась домой и увидела, что в доме все перевернуто вверх дном, точно после обыска. Все важные бумаги отца были разбросаны по маминому саду. С тех самых пор она ни разу не слышала, чтобы произносили это имя. Но в те дни она достаточно часто слышала это имя, чтобы запомнить его на всю жизнь.

— Нет, только не она.

— Это лучший выход из положения. Это и есть ответ на все наши проблемы. Глупо…

— Ты хочешь сказать, что все это время ты был с Кэтрин? — С тех самых пор, как Анна еще была подростком. Она побледнела.

— Нет, — медленно ответил он. — Ты же знаешь, что я тогда дал обещание. А это случилось уже позже, когда ты уехала в свой Политех.

— Это был твой шанс, верно?

— Признаться, я не видел больше смысла оставаться дома. Все равно у твоей матери были свои интересы. Сад. Илейн. Все эти годы она старательно разыгрывала спектакль… Как только ты уехала из дома… больше не было никакого смысла продолжать все это. У твоей матери начался климакс.

— Ты винишь мамин климакс в своем типичном мужском чертовом…

— Анна, я никого не обвиняю. — Он смиренно воздел руки. — Я не думаю, что твоя мать все еще винит меня или Кэтрин. Или Мэлкома. Никто не виноват.

— Что еще за Мэлкам, черт возьми?

— Бывший муж Кэтрин. — Он на секунду задумался, вспомнив, очевидно, что-то веселое. — На самом деле, он бы тебе понравился. Он работает на «Бритиш Телеком».

— Да не хочу я, чтобы он мне нравился! Так, значит, Кэтрин была замужем? Теперь понятно, почему ты не сбежал вместе с ней, когда я была маленькой.

— Это тут ни при чем. Я не намеревался бросать твою мать ради Кэтрин. До прошлой недели я и не думал уходить от нее. И даже на прошлой неделе я все равно не хотел покидать ее…

Ну и язык! Прямо-таки мыльная опера. Скоро он объявит, что у нее есть незаконнорожденный брат по имени Шон Харрисон.

— Я не знала, что она была замужем.

— Анна, из-за этого-то и возник весь сыр-бор. Только из-за этого была снята кандидатура Кэтрин. Это нормально для мужчины, но… Вот видишь, вот тебе и феминистские принципы.

— Так тебе пришлось сначала отделаться от Мэлкома? Где сейчас Мэлком? Закопан где-нибудь под верандой?

— Шутишь? Ладно, шути, — грустно сказал Дон. — Нет, Кэтрин ушла после всей той заварушки. Она только сейчас постепенно возвращается к прежней работе в партии.

— Примазывается обратно.

— Ради меня она от многого отказалась. Все знают, что она могла бы стать второй Маргарет Тэтчер. Или, по крайней мере, Джиллиан Шепард[48].

— Какая утрата.

— Быть в разлуке все эти годы. Она скучала по своей партии.

— И по тебе, видимо, тоже. — Опять сарказм.

— Нет, не настолько. Но у нас обоих ничего не было. А с твоей матерью у меня тоже ничего не было многие годы.

— Не было секса, надо понимать? — Анна заметила, что отец снова начал называть Барбару «твоя мать».

— Секса. Разговоров. Тебя.

Анна смутилась. Неужели обязательно было ставить ее рядом со словом «секс»?

Дон, судя по всему, тоже чувствовал себя неловко, так как его дочь только что показала, что знакома с таким понятием, как «секс». Он поднялся, снова подошел к книжной полке и провел пальцем по корешку книги «История консервативной партии».

— Нет, мы пытались. У нас был второй медовый месяц и третий тоже. После второго мы все время спорили. Она посвятила всю свою жизнь сначала тому, чтобы родить тебя, а потом — чтобы быть с тобой. Кэтрин говорит, что это извращение.

— Я думаю, ты понимаешь, что это не так, — сказала Анна, удивляясь про себя. Неужели она всегда была тем самым цементом, который до сих пор скреплял их семью? Стоило ей только поругаться с матерью, как они распались на три разные семьи.

— Неправда. Она приучила тебя спать в ее постели. Мы никогда… не разговаривали. Хотя через какое-то время привыкаешь и к этому.

— А что же будет с мамой? Ты подумал о ней? Я сомневаюсь, что она захочет разойтись.

Анна знала, что ее матери совершенно необходимо быть замужем. Барбара не могла позволить Дону уйти. Она была такой; ничего не любила выбрасывать, тряслась над своими кухонными тряпками до тех пор, пока они не начинали гнить и вонять в раковине. Детская одежда Анны до сих пор хранилась в шкафу для сушки белья, выглаженная, аккуратно сложенная и теплая. В кухонных шкафах Барбара хранила продукты, у которых давно истек срок годности. В чемонадах, сложенных в комнате для гостей, были припрятаны почти все ошибки молодости Анны — ошибки в смысле моды: красные гамаши, сиреневое платье-одуванчик, ярко-голубые полуботинки с острыми носами, рыжевато-коричневые брюки с ручной вышивкой.

Утрата чего бы то ни было всегда была для Барбары мучительна, поэтому она целых несколько десятилетий держала мужа при себе, несмотря на его высоколобую надменность, явное раздражение, которое она у него вызывала, и его другую, более умную женщину.

— Ну, так не могло продолжаться вечно, — сказал Дон, а Анна про себя подумала: «А почему бы и нет?» Ведь ее мать была счастлива. Она была счастлива работать библиотекарем, сплетничать с Илейн, ухаживать за садом, иметь мужа (на расстоянии). И Дон тоже был счастлив, занимаясь своей политикой и домом, который он сам подновил в магнолиевых и лимонных тонах.

— Но почему ты переезжаешь именно сейчас? Почему не пять лет назад? Почему не давным-давно?

— Потому что, когда на прошлой неделе я пришел домой, а ты уже к тому времени ушла, я услышал, как твоя мать плачет. Она плакала, да… — Он опять прочистил горло. Было такое ощущение, что Дон плохо подготовился к произнесению слова «плакать». — Я уже было стал подниматься наверх, потому что, ты же знаешь, я устанавливаю… собирался установить стробоскопическое освещение там, наверху… — Он замолчал и на мгновение показался Анне таким обездоленным. Казалось, он сам не может понять, где находится.

— В общем, я не мог этого вынести. Я пошел к ней, остановился в дверях, а Барбара продолжала плакать, что на нее совсем непохоже, верно? Всегда это суровое лицо. Ну, ты знаешь, с тех самых пор… Она терпеть не могла показывать свою слабость передо мной. И я, правда, ее не виню. Она так и сидела, вся в слезах. А потом и говорит: «Я никудышная мать, да? Стать матерью — единственное, чего я хотела в этой жизни. Я пожертвовала всем, и, выходит, напрасно».

— Ну, этого я не мог вынести, — продолжал Дон, играя молнией на своей куртке. — Что бы там ни было, я всегда испытывал благоговейный трепет перед тем, как она с тобой обращалась. Ты всегда приходила именно к ней. Вы двое всегда были против меня, а я старался открыть вам глаза на мой мир… — Он помолчал. — Знаешь, чего бы мне хотелось больше всего? Чтобы ты решила заняться политикой. Если бы ты стала как Тэтчер в детстве, которая хочет порадовать своего папочку и хорошо учится…

— Папа! — Теперь Анна уже научилась выражать свои чувства словами. — Пожалуйста, не пытайся использовать меня для осуществления своей мечты. Я не могу…

— Барбара продолжала в том же духе, — перебил Дон, — и я не мог больше слушать все это. «Знаешь, она меня ненавидит. Она как будто заглянула наконец мне в душу и поняла то, что я и сама знала уже много лет…»

— Что именно? — тихо спросила Анна.

— То, что она не заслужила ребенка. То, что Господь или кто бы то ни был знал об этом, но допустил ошибку, случайно подарив ей ребенка. Ребенка, о котором она не могла позаботиться…

— Она должна трезво взглянуть на вещи, — сказала Анна, думая о том, что бы сказал на это Шон. — Ребенок — это не подарок. Я была самостоятельной личностью со своими потребностями и чувствами.

— Ну, мы поговорили, — решительно сказал Дон. — И все вышло наружу. Она рассказала мне о тебе. О том, как ты от нее ушла. Ты, которая была ее жизнью. Я сказал, что ты вернешься, и мы все обсудим. Ты, я, Кэтрин.

— Вот и хорошо, — сказала Анна, а сама подумала: «Почему вы не можете быть счастливы вместе, как родители Мирны?»

— Я рада, что ты наконец открыто говоришь о своих проблемах, — рассудительно сказала Анна.

— Конечно, Барбара сказала, что знала о Кэтрин. Уже больше года. Она просто выкинула это из головы, как обычно делает. Илейн видела нас вместе… как мы смеялись.

Анна представила, как Илейн Квили шепотком докладывает Барбаре: «Я видела, как они смеялись вдвоем — среди бела дня!»

— Думал, раз она призналась, что знала о Кэтрин, то что-то должно было произойти. Твоя мама очень гордая женщина, — с гордостью сказал он и снова погрустнел. — Как только она сказала, что все знала, браку наступил конец. Так больше не могло продолжаться. И не может продолжаться, так как я знаю, что она знает. Я пообещал ей сказать Кэтрин, что наша дружба должна прекратиться. Но Барбара сказала «нет», с нее хватит. «Я будто бы прозрела», — сказала она.

— Понимаешь, — Анна постаралась привести в порядок хаос своих переживаний, — наш с мамой разговор, возможно, был очень неприятным, тем не менее он придал ей силы, чтобы сказать тебе, что с нее…

— Но она не была сильной, — растерянно возразил Дон. — Она как будто сломалась. Я ее такой не знал, совсем не знал. Она не просто плакала. Ее будто бы выпотрошили. Она казалась… опустошенной.

— Но вы поговорили? — настаивала Анна.

— Она перестала плакать, и мы поговорили…

— Вот видишь, вы поговорили. Это хорошо.

— Да, мы поговорили. Она держалась холодно и сурово велела мне съехать тотчас же, хотя моя работа над освещением была в самом разгаре. Она потребовала у меня развода. Я, конечно же, возражал. — Он подобрался. — Тебе известны мои взгляды на брак и семью. Я ведь участник кампании нашей партии в защиту семьи.

— Я знаю, — сказала она.

Вдруг он посмотрел на нее так, будто вот-вот расплачется. Но не расплакался, только с усилием сглотнул и улыбнулся.

— Но я не мог с ней спорить… В тот день она была совершенно другой. И с того самого дня стала совсем другая. Она даже вынесла из моей комнаты все мои вещи. Сложила в чемодан все важные документы, связанные с партией. Я был так зол. Казалось, что вышвыривают не только меня, но и все напоминания обо мне… И я переехал к Кэтрин.

Он отвел взгляд в сторону, словно стараясь сдержать слезы.

— Мне пришлось разбирать весь этот хлам. Большую часть я повыкидывал. Раньше я как-то не задумывался, что многие бумаги абсолютно не нужны. — Он жалко улыбнулся.

— Почему тебе пришлось выбросить документы?

«Почему отец несчастлив даже теперь?» — недоумевала Анна.

— Ну, у Кэтрин немножко тесновато. Крошечная жилплощадь… Но поживем — увидим… Кэтрин сказала, что подновлять у нее нечего, и я, конечно, согласился. Даже полок не повесить, потому что, мол, все и так прекрасно. Знаешь, у нее трое детей. Все взрослые, как ты. Я не знаю, получится ли у нас. Вообще-то мне кажется, что я действую ей на нервы, — сказал он с невеселым смешком. — А прошла всего одна неделя. Никто из нас уже больше не молод, верно?

— Ну, я не знаю, как ты… — пошутила Анна. Она была еще в состоянии шутить.

«Счастливые люди всегда смеются», — писал Вильгельм Гроэ.

Она посмотрела на отца и на его рыжевато-коричневую кожаную куртку с большими карманами и молниями в самых неожиданных местах.

— ТЫ не хочешь снять свою куртку? — спросила Анна. Она была рада, что он, по крайней мере, разговаривает с ней. Она уже взрослая и больше для него не обуза.

За последние несколько недель Анна много узнала о человеческой психологии, и она поняла, что отец уже нашел решение своей проблемы — что делать со своей первой семьей. Выкинув из головы мысли о Барбаре, он казался более раскованным и веселым человеком. Он даже расстегнул ворот на рубашке.

Анна знала, что ему было не так просто расстегнуть эти две пуговицы. Без сомнения, за этой переменой в его стиле стояла Кэтрин. «Дон, расстегни ворот, — говорила она. — И надень повседневную куртку, которую мы купили. Внешний вид в политике — это все». «Ах, да. Я забыл про нее», — отвечал он.

Брак ее родителей умер еще несколько лет назад. Они должны были признать это как состоявшийся факт. Как сказал Троэ, и его слова подтвердил Денвил Джордж — «Дистанцироваться от ситуации — это так легко». Все, что требовалось от Анны, — это не забывать, что она больше не ребенок, не школьница. Помнить, что у нее достаточно своих проблем.

— Папа, а сейчас ты счастлив? С Кэтрин, — спросила Анна, полная решимости вести себя как взрослая.

— Счастлив ли? А что значит — «счастлив»? — сказал он раздраженно. — Я скучаю по Лландундо-коттеджу. Мне нравилось жить в доме номер шесть, — заявил он, точно капризный ребенок — Я потратил много сил на его подновление, как тебе известно. И я думаю, что увеличил его стоимость…

— И что, ты не мог найти способ, как тебе в нем остаться? — спросила Анна медовым голосом, сознавая, что копирует манеру Пэмми.

Но она старалась посмотреть на проблемы своих родителей бесстрастно, как чужой, посторонний человек.

— Ну, после нашего разговора… По-видимому, ты сказала Барбаре, что лучше не молчать, а говорить обо всем открыто?..

— Нуда. Но что ты этим хочешь сказать? То, что я виновна в том, что ваш брак разрушился?

— Анна, вряд ли это так, — усмехнулся Дон.

— Виновата в том, что тебе пришлось уйти? Дон глубоко вздохнул.

— Если бы ты могла съездить навестить свою маму, — сказал он, меняя тему разговора. — Кэтрин опасается, что у нее может случиться нервный срыв. Она видела Барбару в магазине. Та покупала дорогие готовые блюда. Кэтрин показалось, что она вот-вот упадет в обморок.

— Ну, существуют специальные организации, которые могут ей помочь.

В мире есть много организаций, созданных на общественные деньги специально для того, чтобы помогать людям, которые нуждаются в помощи. Все зависит только от самой Барбары, все, что ей нужно сделать, — это найти номер телефона нужной службы.

— Если ей одиноко, то пусть позвонит в организацию «Один дома», — решила Анна. — Они помогают как раз таким людям. Людям, которые совершили ошибку, посвятив всю свою жизнь детям, вместо того чтобы жить собственной жизнью. Она может узнать номер телефона в местном подразделении службы социального обеспечения.

— Я не могу себе представить, чтобы Барбара позвонила в какую-то организацию. Она слишком застенчивая, у нее не хватит смелости пожаловаться даже на обслуживание в ресторане, — сердечно рассмеялся Дон. — Потому-то в том числе я и влюбился в нее много лет назад. Ты это знаешь? — спросил он, как будто сам себе удивляясь. — Она была такой стеснительной. Готова была извиняться за сам факт своего существования. Мне это нравилось. Эта скромность. — Он снова овладел собой и откашлялся. — Кэтрин, разумеется, говорит, что такие, как Барбара, осложняют жизнь женщинам вроде нее самой, которые хотят сделать карьеру. Знаешь, она считает Барбару занудой.

— Ну, если она захочет получить поддержку, на это есть соответствующие организации, — живо сказала Анна. — В любом случае, я рада, что ты во всем для себя разобрался. Я собираюсь осмотреть квартиру. — Она поднялась, стараясь воскресить в себе радостное возбуждение по поводу переезда в эту квартиру.

Квартира по-прежнему была великолепной, однако каждая комната без вещей Себастьяна выглядела как-то по-другому. Кровать смотрелась сиротливо без красного покрывала, расшитого стеклянными глазами. Она выглядела голой и словно старалась прикрыться простыней. Без подушек, сложенных друг на друга в высокую башню, эта кровать легко могла бы сойти за кровать ее родителей. Она выглядела такой новой, как будто с нее только что содрали упаковочную пленку. Более того, без покрывала и подушек Себастьяна она казалась очень жесткой. Создавалось впечатление, что к ней никто не притрагивался вот уже тридцать лет.

Анне не терпелось увидеть свою новую одежду, висящую в шкафу. Легкая белая льняная юбка. Узкие желтые брюки из шотландки. Красное обтягивающее платье. Как писал Карл Бенсон: «Это не вы носите свою одежду, а одежда носит вас».

Слава богу, ванная осталась такой же, какой и была, стерильной и чистой. Она попробовала включить кран и пустить воду в джакузи. Анна привезла с собой лишь горстку гигиенической косметики, упакованной в черный пакет для мусора.

Она оставила на старой квартире дезодорант с запахом сирени, который вонял словно цветастые простыни в стариковском доме. Она выбросила баночки с уже засохшим увлажняющим кремом. Одноразовые станки для бритья, которыми она пользовалась на протяжении уже нескольких лет. Шампунь с повышенным очищающим эффектом, который должен был придавать волосам естественный блеск и такой объем, как будто вы только что вышли из салона красоты. Несмотря на регулярное использование этого шампуня, волосы Анны все равно оставались жидкими и непышными.

Возвращаясь в гостиную, она мысленно поблагодарила Себастьяна за то, что тот оставил ей свои книги. Они придавали комнате особую атмосферу. Анна не удержалась и открыла шкаф, чтобы проверить, остался ли телевизор.

Она включила телевизор, но ей было не совсем удобно смотреть его, так как дверцы постоянно закрывались. Даже стереоаппаратура выглядела по-другому без компакт-дисков Себастьяна, которые он аккуратно сложил в коробки.

— В этом я фанатик, — сказал он.

Он забыл убрать только один диск Сонаты для фортепиано Бетховена. Анна вставила диск в CD-проигрыватель и пошла на кухню. Дон, застигнутый врасплох, отпрянул от измельчителя пищевых отходов. На кухне стоял пустой холодильник и несколько проволочных корзин для яиц. Но яиц не было.

— Я бы угостила тебя чаем, но ничего с собой не взяла из продуктов, — сказала Анна, открывая один из шкафов, забитый кошачьим кормом.

— Просто осматриваюсь, — сказал Дон, выпрямляясь. — Кажется, здесь есть все необходимое, — добавил он.

Она обернулась и увидела большое, во весь рост, зеркало, повешенное на странном месте — на кухонную дверь. В этом зеркале ее лицо было серым. Изможденным.

— Не беспокойся, — сказал Дон, заметив выражение ее лица. — На самом деле ты выглядишь не так.

Они услышали, как в соседней комнате заиграла музыка. Бетховен.

— Очень мило. Приятная музыка для фона, — сказал Дон, а Анне невольно подумалось, что такую успокаивающую музыку, должно быть, используют в какой-нибудь психиатрической клинике строгого режима.

Впрочем, эта музыка заглушала шум бойлера. До этого Анна не замечала, как он гудит. Раньше, сидя здесь в компании Себастьяна, Шона и их друзей, она слышала только смех да приятное жужжанье тестомешалки.

— Надо посмотреть, почему он так шумит. Уверен, ничего серьезного, — сказал Дон, мастер на все руки. Анна отвела его в подсобку, где стояла сломанная стиральная машина.

Внутри шкафа с бойлером они увидели истекающую пеной банку пива и забытый бутерброд с сыром, которые подпрыгивали и тряслись на крышке бойлера.

— Бедолага, — сказал Дон, изучая водонагреватель устаревшей модели. — Хммм… — Он поглядел на выключатели, расположенные рядом с бойлером. — Я думаю, что сегодня он тебе еще послужит, — наконец сказал Дон. — Но завтра я бы вызвал мастера. Придется, может быть, его заменить.

Они вернулись в гостиную. Анна со страхом ожидала, когда отец соберется уходить. Она не хотела оставаться в новой квартире наедине с сердитым бойлером, который в любую минуту мог взорваться.

— Ну, я, пожалуй… — Дон поправил воротник на своей куртке.

— Пожалуйста, не уходи… побудь еще, — сказал Анна, опускаясь на колени перед картонной коробкой. Он колебался — вероятно, вспомнил, сколько горя причинил Анне в ее детские годы.

— Хорошо, — сказал он, словно вспомнив о своих родительских обязанностях.

Она снова почувствовала себя зависимой. Последнее время Анна чувствовала себя такой взрослой. Она смогла получить эту квартиру без чьей-либо помощи. Она была так счастлива, рассматривая высокий дом в центре города, который вскоре должен был стать ее домом. (Ну, счастлива настолько, насколько может быть человек, который тащит на себе тяжелые коробки.) Она будет жить среди всей этой роскоши, толстых ковров, реек для подвешивания картин.

Сейчас Анна заметила темные пятна, там, где раньше стояла мебель. Она почувствовала себя так, как будто провалила испытание.

Она часто жалела, что нет какой-нибудь независимой организации вроде Международного валютного фонда, которая бы определяла, насколько человек преуспевает в жизни. Сейчас она осознала, что такой орган с успехом мог бы заменить Дон Поттер. Дон, который смотрел сейчас на нее так, будто она не оправдала его надежды.

— Ты почувствуешь себя, как в старой квартире, если не будешь распаковывать коробки, — сказал он разочарованно, усаживаясь поудобнее. Он всегда чувствовал себя уютнее рядом с неудачником. — Эти пятна не будут бросаться в глаза, когда ты разложишь свои вещи, — добавил он на всякий случай, чтобы его дочь вдруг не подумала, что ей удалось провести его и заставить поверить в свое преуспевание.

Кошка осклабилась и свернулась калачиком на шкафчике с телевизором.

— Я рада, что мы поговорили, — горько сказала Анна.

— Я тоже.

— Хорошо, что мы научились говорить, как двое взрослых людей.

— Да? А, нуда.

— И, будучи взрослыми людьми, мы имеем право принимать свои собственные решения и жить своей собственной жизнью.

— Да. Абсолютно верно. — Он заерзал, снова почувствовав себя неловко. — Ну так что, как у тебя идут дела на работе? — Это его всегда интересовало.

— Я ухожу из «SOS!», — ответила Анна, стараясь дышать ровно.

— Ты уходишь из «SOS!»? — Он с любопытством подался вперед. — Ну, это… И в какую передачу ты переходишь? Я же говорил, что переход в «SOS!» будет очередной ступенькой к…

— Нет. Вообще-то я решила снова стать актрисой.

— Актрисой? — Дону показалось, что он ослышался. Может быть, Анна сказала: министром радиовещания?

— Да.

Она жутко боялась этого момента.

Дон привык распределять всех, кого знал, по разным ступенькам иерархической лестницы. Он классифицировал людей в соответствии с их социальным статусом. Актрисы и иже с ними располагались на самой низкой ступени его иерархии. Рынок определял все. Большинство так называемых актрис не получали приличного жалованья. Так же как и официантки. Все они что-то получали, но Дон в любом случае не считал эти деньги достаточными. По его мнению, на свете не могло быть второй Джуди Денч[49]. Все остальные актрисы были бывшими порнозвездами. Многие — даже проститутками.

Анна очень боялась увидеть на лице отца это разочарованное выражение. Он видела его всякий раз, как меняла работу. Дон выбился в люди. Почему этого не может сделать Анна? Его отец был каким-то мелким служащим. Дон же стал инженером-строителем. В свободное время он работал в крупнейшей политической партии. Значит, Анна намерена перечеркнуть все достигнутое и стащить их обратно вниз? До уровня актрис и иже с ними?

— Ты хочешь быть актрисой? — спросил он, как будто эта мысль только что пришла ей на ум.

— Именно. Я уже сообщила о своем уходе.

— Тогда почему ты сказала… — Его дыхание участилось.

— Я пойду на публичное прослушивание. Сейчас как раз проходит одно такое прослушивание. Я видела в газете «Сцена» объявление о том, что набираются актеры для пьесы, которую будут играть на Эдинбургском фестивале.

— Я ничего не слышал о… Ты сказала — «Сцена»?

— Да.

— На каком фестивале?

— Не может быть, чтобы ты ничего не слышал про Эдинбургский фестиваль…

— Так, какой именно актерской деятельностью ты собираешься заняться? — Казалось, он сейчас расплачется.

— Это то, чем я хочу заниматься, — проговорила Анна слабым голосом. — И ты должен уважать мой выбор.

Дон выдержал паузу, стараясь подобрать нужные слова.

— Нет, Анна. Извини, — наконец сказал он, — но я не могу позволить тебе сделать это. Мы живем в мире конкуренции, а ты жертвуешь годами профессионального опыта ради какой-то глупой затеи.

— Папа, не старайся меня переубедить, это бесполезно. Жаль, что ты не можешь меня в этом поддержать. Но игра на сцене всегда была моим призванием. У меня тоже есть свои мечты, и пора мне начать жить своим умом. Я рада, что ты переехал к Кэтрин. Если это сделало тебя счастливым, то я за тебя только рада…

— Я переживаю за тебя, — сказал Дон. — Я не думаю, что работа актрисы сделает тебя сча…

— А я думаю, что тебе больше не стоит переживать за меня, — спокойно ответила Анна. — И покончим на этом. Мне тридцать один год, и я не дура. Мое решение — это мое решение. И оно не должно волновать тебя или маму. Оно никого не должно волновать, кроме меня.

— Но ты потеряешь все, что ты уже наработала на «Радио-Централ»!

— Может быть, папа. Но я никогда не была там счастлива. Верно? Я несчастлива.

— А кто из нас счастлив?

— Папа, у меня очень низкая самооценка. Это мой способ противостоять моим проблемам. И если я буду делать то, что хочу, то я стану…

— О чем ты говоришь? У тебя очень хороший послужной список. Твоя начальница сказала, что ты сможешь заниматься аналитической работой, так? Все, что тебе надо делать, это…

— Папа, пожалуйста, — решительно прервала она. — Это бесполезно.

Она слишком устала, чтобы распаковывать свои вещи, хотя Дон ушел уже час назад. Коробки так и стояли, будто их хозяйка так и не решила, стоит ли ей здесь оставаться. Анна все еще не могла успокоиться. Она решила с пользой провести время и дочитать Вильгельма фоэ. «Счастье — это не просто состояние ума, — писал он в заключительной части, — это целая новая жизнь».

Она подумала о своем вчерашнем незаконченном разговоре с Шоном и решила ему позвонить. Номер его домашнего телефона она узнала из картотеки на работе, где имя Шона Харрисона значилось в папке под названием «Преодоление прошлого».

Она тоже хотела преодолеть прошлое. Об этом и думала Анна, когда набирала его номер. И о том, что один-единственный коротенький телефонный звонок никому не навредит. В крайнем случае, только ей самой. Когда она услышала его «алло», то поняла, что он страшно занят; возможно, она оторвала его от работы, или, еще хуже, он в постели с Блондинкой.

— Шон? — спросила Анна спокойным и уверенным голосом, полностью контролируя себя.

— Слушаю.

— Извини, что беспокою тебя, это Анна. Я только что переехала в квартиру Себастьяна и хотела узнать…

— Анна, — наконец произнес он. Но было такое впечатление, что до него только сейчас дошло, кто такая Анна. — Оператор Анна?

— Ну…

Она растерялась. Оператор Анна… Выходит, для него она всего лишь «оператор Анна»?

— Теперь уже актриса Анна, — поправила она и улыбнулась в надежде, что разговор еще можно спасти. Она скинула правую туфлю, которая болталась у нее на одном пальце.

— С квартирой все в порядке? Я думал, что ты обо всем договорилась с Себастьяном. О боже, я надеюсь, он тебя вконец не запутал. У меня не было времени, чтобы выступить в роли хозяина квартиры. Почему все в его жизни шиворот-навыворот? Срывается в Нью-Йорк, не разобравшись здесь со своими женщинами. А теперь еще и квартира… — Он умолк.

Анна почесала свою экзему, думая о том, стоит ли ей говорить Шону про старый бойлер.

— Нет, я позвонила, чтобы просто поболтать, — грустно сказала она, надеясь, что все еще как-то образуется. Голос Шона станет таким, как прежде. Их отношения продолжатся с того места, на котором остановились.

— Да?

— Я подумала, раз уж мы соседи…

— Бог мой… Послушай…

— Честно говоря, мне очень надо с тобой поговорить об отце. Я только что сообщила ему…

— Анна. Я сейчас очень занят. Мне бы очень хотелось подольше поговорить с тобой, но в понедельник я начинаю работать в «Шоу Шелли», и мне надо расписать сценарий. Поэтому…

— Извини. Я просто хотела…

— Не надо извиняться. Проблема только в том, что я занят. Я знаю, ты во всем видишь подтекст… Послушай, поговори с Эйлин о своем отце. Нет, правда. За один час работы она берет совсем недорого. Мне, правда, нужно идти. Мне нужно, чтобы в понедельник все прошло как по маслу. У меня просто совсем нет времени на разговоры и о Шелли и о…

— Я думала, что ты терпеть не можешь «Шоу Шелли»…

— Они улучшили сценарий, и теперь там больше… Но я не обязан оправдываться ни перед тобой, ни перед кем-то еще. Это работа, которая дает мне кусок хлеба.

— Ты же шутишь, да?

— Анна, пожалуйста. Я действительно очень занят. — Он понизил голос почти до шепота. — И, кроме того, здесь моя девушка.

Блондинка?

— Да пошел ты…

Ей захотелось выкурить сигарету.

Глава шестнадцатая

Ко всему прочему, у психотерапевта был сильный нью-йоркский акцент. У Анны было такое ощущение, что она по ошибке оказалась в фильме Вуди Алена[50]. В любой момент могла начаться серия кадров из ее прошлого. Или на потолке могло появиться крупным планом огромное лицо одного из родственников Мирны.

— Итак, — сказала Эйлин Вайзфельд. — Спасибо, что ты очень внятно все изложила. Я ценю, что ты подробно и откровенно описала мне свои чувства к Шону Харрисону.

— Да. Но все это произошло несколько месяцев назад. Как я уже сказала, с тех самых пор я больше его не видела. Я видела только его подругу. Она работает в моем офисе.

— Для тебя это, должно быть, невыносимо, — посочувствовала Эйлин.

— Вовсе нет. Или, вернее, так было поначалу. Но сейчас я ничего такого не чувствую. Я знаю, что мои переживания были бесполезными и детскими. Как сказал Шон — хотя в тот момент я его не поняла — мне слишком часто мерещится нечто многозначительное в самых тривиальных вещах. Но с тех пор я стараюсь не принимать слишком близко к сердцу свои взаимоотношения с другими людьми.

— Хорошо, хорошо, — рассеянно сказала Эйлин. — На самом деле наш первый сеанс окончен, но мы можем поговорить об этом на следующей неделе, если ты решишь продолжить. Поговорить об этом и о твоих отношениях с родителями, которые в данном случае, я считаю, являются ключевой проблемой.

— Ты думаешь, что сможешь мне помочь?

— Ну, — Эйлин глубоко вздохнула и сложила свои красивые руки на коленях, — я не обещаю, что смогу предложить тебе панацею. Терапия не может этого сделать.

— Спасибо. — Анна взяла свою ручку. Больше она сюда не вернется.

Ей как раз была нужна панацея.

Было Рождество, и на улице стоял мороз. Тепло было только в магазинах, где уже вовсю продавали всякую всячину в подарочных упаковках Дом 113 «б» тоже выглядел довольно празднично.

Кое-где на оконных стеклах таял искусственный иней, только что выпущенный из распылителя. От кучки мусора на газоне поднимался дымок. Это было время, когда сжигали всякий домашний хлам. Возле зеленого мусорного бака, словно рождественский подарок, высилась башня из коробок, в которых продают еду навынос. Откуда-то доносились детские голоса. «Отвали, говнюк!»

Дом был неаккуратно выкрашен в кирпичный цвет. Везде виднелись подтеки, а под подоконником свисали сосульки из засохшей краски.

Анна нажала на звонок под буквой «Б», где сейчас висела табличка с надписью «Мирна и Том». Она поморщилась. Мирна и Том — их имена так хорошо сочетались. Их имена, стоящие рядом, словно они были семейной парой, лишь подтвердили то, чего боялась Анна, — ее бывшая соседка спит теперь с ее бывшим любовником. Из домофона раздался голос:

— Нет, мне ничего не надо.

— Мирна, это Анна.

— Анна Поттер?

— Да. Впусти меня, холод собачий.

Дверь запикала, оповещая, что замок открыт. Анна встала в теплой парадной, дожидаясь, пока Мирна откроет дверь квартиры. Доносившиеся с улицы крики шпаны оправдывали траты на установку в прошлом году трех замков, напоминающих застежки на бюстгальтере Мирны и таких же нерушимых.

Анна уже несколько месяцев не была в этой парадной. Как в старые времена, она просмотрела почту и обнаружила четыре счета на свое имя, а также ворох ярких рекламок. Наконец дверь открылась. В дверях показалась Мирна с копной кудряшек на голове.

— Ты что-нибудь забыла? — вежливо осведомилась Мирна.

— Я принесла твою вешалку, — ответила Анна, ставя тяжелую вешалку на пол. — Кажется, тебе она была нужна.

— Ой, спасибо. — Мирна с легкостью, точно пушинку, подхватила вешалку и понесла ее в квартиру, оставив дверь открытой.

Анна пошла за ней и услышала успокаивающие звуки работающего телевизора. Шелли говорила: «Некоторые люди заявляют, что пары всегда ссорятся. То, что делает нашу чрезвычайно хорошую телепередачу, пардон, интересной и, пардон, ужасной, — это то, что…»

— А, это же «Шоу Шелли», — сказал Анна, радуясь тому, что снова оказалась в своей бывшей гостиной. Анна скучала по запаху старого дивана и цветов Мирны, таких огромных и буйно разросшихся. — И на что похож их новый сценарий?

— На старый, — пробурчала Мирна, усаживаясь обратно в свое кресло и укрываясь одеялом. Анна тоже присела на диван и взяла в руки зеленую рождественскую открытку: «Дорогая Мирна, спасибо тебе за письмо. С Рождеством. Лав…» (Лав, дочь серийного убийцы???)

— А с кем сегодня беседует Шелли? — спросила Анна.

— С женщиной, которой надоело быть игрушкой в руках своего мужа. Ты что, читать разучилась? — раздраженно ответила Мирна. Внизу экрана, под героиней передачи, Анна прочла: «Кармен — устала быть игрушкой в руках своего мужа».

— Я рада, что ты дома, — сказала Анна, вдохнув старые запахи. — Нелегко было тащить эту вешалку через весь Лондон.

— Сожалею, что тебе пришлось тащиться в такую даль. А где мне еще быть, как не дома?

— Ты разве не собиралась пойти на учительские курсы?.. — Анна старалась поймать взгляд Мирны.

— С сентября. Со следующего учебного года.

— Ах да, точно.

— А я думала, ты снова играешь в театре.

— Хм.

— Или ты занимаешься этим только после работы?

Вечером пятого ноября Анна пошла на прослушивание. Небо было расцвечено фейерверком, который освещал путь Анны через Темзу по мосту Воксхол. Старинный холл оказался битком набит молодыми, полными надежд женщинами, такими же, как сама Анна. «Актрисы на роль тридцатилетней женщины в пьесе, которая будет участвовать в Эдинбургском фестивале». Все ждали уже довольно долго. Комната вся провоняла чипсами, но у всех женщин был холеный вид. Они нервно улыбались друг другу и демонстрировали наигранную солидарность. Одна из них держала в руках свою фотографию так, чтобы все могли видеть ее. «Голливудская улыбка», — подумала про себя Анна, хотя в жизни обладательница фотографии производила довольно жалкое впечатление. Несмотря на маникюр, пальцы у нее были короткие, желтые и заскорузлые от грубой работы.

Другая женщина делала дыхательные упражнения: «А-а-а-х. А-а-а-х. О-о-о-х О-о-о-х. Ах, ах, о-о-о».

Женщина, сидящая радом с Анной, посмеивалась. Анна отметила про себя, что она очень хорошенькая и напоминает со своими черными кудряшками юную Элизабет Тейлор, спрыгивающую с коня в фильме «Национальный вельвет».

— Нас заставляют ждать, а? — сказала соседка Анны.

— Это точно, — согласилась Анна. Слишком громким голосом.

— Как тебя зовут?

— Анна.

— А меня Мэдлин. Они не должны нас так долго задерживать, — сказала она. — Уже поздно.

Наконец из другой комнаты вышел упитанный мужчина. Он был одет в блестящую фиолетовую рубашку, которая с трудом на нем застегивалась. Он представился как режиссер Питер. Не будут ли дамы столь любезны подождать, пока он займется прослушиванием каждой из них по очереди? Анна пыталась дышать ровно, но она была в бешенстве.

— Вам не кажется, что было бы проще назначить всем нам разное время для прослушивания? — начала она. — Мы уже прождали полчаса.

Всегда найдется женщина, которая поднимет шум. Вылезет вперед. Возвысит голос. До сих пор Анна всегда предпочитала молча стоять в очередях, терпеливо ожидая, когда до нее дойдет черед. Так было всегда до этой минуты.

— Вы! Как вас зовут? — спросил Питер, поглаживая свою маленькую бородку.

— Анна. Анна Поттер.

Обычно Анна ни за что не стала бы вот так лезть на рожон, но тут она рассердилась за всех женщин, находящихся в этой комнате. И за всех женщин вообще. Будет уже совсем темно, когда дойдет очередь до последней женщины.

— Анна Поттер… Интересное имя, — произнес он, будто насосом вытягивая из себя каждое слово. Анна могла видеть, как активно работает его диафрагма над каждой интонацией. — Вот что, Анна Поттер. Почему бы вам не позволить мне самому решать, как проводить прослушивание? Я думаю, что у меня в этом больше опыта, чем у вас. — Он приподнял брови и окинул взглядом других женщин, потом взял резюме Анны и пробежал по нему глазами. — «Видение о Петре-пахаре»? — насмешливо произнес он. — Девочки, вы только послушайте: «Женщина, не стоящая внимания».

Все остальные женщины, как по команде, потупили взоры, демонстрируя внезапный интерес к своим собственным резюме.

Конечно, Анне следовало бы уйти прямо сейчас, но она все еще верила в свои книги по самосовершенствованию. «Многие люди полагают, что их начнут притеснять, если они посмеют отстаивать свою правоту, — писал Гриэ Лаутон. — Но верно как раз обратное. Очень важно посылать правильные сигналы. Если вы верите в себя, другие тоже поверят в вас».

— Смелый поступок, — сказала Анне Мэдлин, когда режиссер ушел.

— Я знаю. Меня всю трясет.

— Ой, слушай, прости, что я ничего не сказала.

— Ничего страшного.

Другие женщины, поглядывавшие на Анну, как на диковинку, снова начали в ожидании курить, шептаться и тихо посмеиваться.

— Просто я очень хочу играть в этой пьесе, — спокойно сказала Мэдлин. — Я уже несколько месяцев без работы — даже во второй состав не берут…

— Мэдлин Бучанан? — Питер, появившись в дверях, прервал их разговор.

— Удачи, — прошептала Анна.

Она была последней, кто прошел за эти двери. К этому времени Анна уже прочитала четыре журнала из пяти, лежащих на столе. В одном из них, в разделе о ночных клубах, была статья о клубе Джастин Квили «Фуксия».

«Открытие нового ночного клуба в Стормонте. Конечно, каждый называет его “Факсия”, но нет сомнений в теш, что именно на это рассчитывала продвинутая Джастин Квили, когда открывала ночной клуб, дизайн которого может поспорить с клубом “Мертвец”».

Итак, Джастин получила добро на утверждение своего проекта и без помощи Анны.

Это напомнило Анне о силе Джастин — силе, на которую Анна полагалась много раз. Она вспомнила вечеринку у Рассела Кокера. Туалет. Когда Чарли Секер начал орать: «Анна Поттер — девственница!», Джастин крикнула ему в ответ: «Да, и тебе наступит конец, если ты не прекратишь врать про мою лучшую подругу…»

И Чарли мигом заткнулся.

Джастин украла галстук Чарли и разрезала его на мелкие кусочки. Анна взяла один такой кусочек себе. Она хранила его в своей шкатулке для воспоминаний вместе со всем остальным: фотографиями Джастин и Анны, восковыми карандашами, значками членов Тайного Союза. «Открытие нового ночного клуба в Стормонте», — снова прочитала она и захотела поделиться с кем-нибудь, что в лучшие времена они с Джастин были лучшими подругами. Но у нее больше не было этому доказательств, даже в виде фотографий.

Анна очнулась от воспоминаний, только когда громко произнесли ее имя.

Она прошла в комнату, которая напомнила ей школьный актовый зал, продуваемый сквозняками. В одном конце комнаты возвышалась эстрада.

— Хорошо, дорогая. Поднимайся на сцену. Давай посмотрим, как ты умеешь использовать свою энергию в мирных целях, — спокойным голосом сказал Питер. Он прислонился к школьной парте, на которой стояла пара стаканчиков капуччино и лежал потеющий в целлофане рулет с джемом.

Анна поднялась на сцену и посмотрела вниз на Питера. Ее переполняла вера в себя. Она могла сыграть кого угодно, стать послушным воском в руках любого постановщика. И она была уверена, что Питер будет восхищен ее подготовленным монологом. Это была сцена из трагедии Лорки «Дом Бернарды Альбы», которую она очень долго репетировала.

— Хм, — сказал он, когда она закончила. — Давай посмотрим твою импровизацию.

Он попросил Анну рассмеяться, но она не могла рассмеяться по команде.

— Ну!.. Боже, это же просто смешно, — сказал Питер. — Я же не прошу тебя родить мне Вильяма Хейга[51], — всего лишь, черт возьми, рассмеяться. Отлично, отправляйся домой. Уходи, я устал.

Анна наклонилась, чтобы сложить обратно в сумочку свой реквизит: черную нарукавную повязку, кольцо с жемчугом, салфетки. Она спускалась со сцены, стараясь вспомнить, сколько актрис в начале своего пути, должно быть, слышали точно такие же слова: Джуди Гарланд, Джуди Денч…

Наверное, Питер видел даже слезы, потому что он окликнул ее и подозвал к своему столу. Он смягчился и посмотрел на нее почти по-доброму:

— Могу я дать тебе один совет?.. Э-э-э… — он посмотрел в ее резюме, — Анна.

— Да, — сказала она, наблюдая, как его друг кладет сахар в капуччино Питера.

— Питер, тебе сколько сахара? — спросил друг.

— Две, — ответил он и вздохнул, глядя на Анну. — Так вот, дорогуша… Знаешь, я провел уже много прослушиваний. Я видел нескольких блестящих актрис, по-настоящему хороших актрис. И я также видел ужасных актрис. Но, знаешь ли, в этом бизнесе даже хорошие актрисы не работают несколько месяцев подряд… — Он взял печенье. — Милочка, ты понимаешь, к чему я клоню? — Он обмакнул половинку печенья в кофе и опять вздохнул. — Твой послужной список не слишком-то велик, верно?

— Ну, на самом деле я только начинаю. Я проработала на радио почти десять лет.

— Почему же ты тогда бросаешь эту работу, дорогуша? — мягко спросил он, и у него изо рта посыпались крошки печенья.

— Потому что я хочу быть актрисой, даже если этот отрывок не…

— Я скажу тебе, что я думаю. — Он взял еще одно печенье и шумно выдохнул. — Мне кажется, ты не поняла. Я говорю серьезно, милочка. Мне очень жаль, что именно мне приходится говорить это тебе, но войди в мое положение.

Неужели я должен позволить тебе бросить свою работу? Ради чего? Потому что, любовь моя, ты не сможешь получить новую работу. Тем более в Голливуде. Актрисы, которые в шестьдесят раз лучше тебя, счастливы получить хотя бы недельную работу в театре с постоянной труппой. Зачем тебе все это? Лучше вместо этого играй в каком-нибудь любительском театре. Это просто мое мнение, милочка.

— Так ты уже побывала на многих прослушиваниях? — спросила Мирна без всякого интереса.

— На одном. Но режиссер имел на меня зуб после того, как я… И публичных прослушиваний проводится не много. Нужно быть членом профсоюза, иначе на тебя и глядеть не станут.

— Тогда вступи в профсоюз, — решительно сказала Мирна.

— Если бы это было так просто, — улыбнулась Анна. — Сначала надо стать профессиональной актрисой. Либо стриптизершей. Но я не за этим сюда пришла… Как ты поживаешь?

— Какого черта тебя это волнует?

— Конечно, волнует. Что ты этим хочешь сказать?

— Ну, можешь называть меня ранимой, — театрально ответила Мирна. — Но после тридцать второго звонка я просто-напросто плюнула на все.

— Ты мне звонила столько раз?

Но Анна знала, что Мирна звонила ей не переставая. Сначала она намеренно не отвечала на звонки подруги. Какой смысл в том, чтобы жить в центре Лондона и поддерживать отношения с Мирной, живущей на северной окраине города? С женщиной, у которой нет работы и у которой проблемы с весом.

Однако прошел месяц, и Анна начала скучать по ней. По Мирне и по Тому. Именно тогда она начала о них думать как о паре. Ну, они же жили в одной квартире. Разве не должны они были неизбежно оказаться в одной постели? Конечно, Анна не собиралась становиться у них на пути. Это естественное развитие событий, не правда ли? В один прекрасный вечер они оба хорошенько выпьют, и Мирна скажет что-нибудь остроумное. Том ответит мечтательно: «Мирна, ты такая умная». А потом возьмет ее за руку, и они…

Она запрещала себе думать о них. Эти мысли причиняли ей боль. Но она больше не могла заставить себя думать о них как раньше, так, будто между ними ничего нет.

— Ты же прослушивала звонки, так? — спросила Мирна, в то время как Анна осматривала гостиную, замечая повсюду следы присутствия Тома. Учебник Пустая банка из-под пива. Записка с мыслями Тома о некоторых «изобретениях», которые необходимо запатентовать. Она позабыла, какая у него светлая голова. Генератор идей.

— Каждый раз я слышала шикарный голос Себастьяна, — сказала Мирна. — Так что я подумала, что ты вечно болтаешься на вечеринках с красивыми людьми.

Позвонила Мэдлин. Не хочет ли Анна пойти куда-нибудь выпить? Они могли бы поговорить о режиссере Питере.

Они встретились в баре «Стегз-Хед», расположенном в Сохо.

Но Мэдлин оказалась — при более близком знакомстве — самой обыкновенной старушкой Мэдс. Без кудряшек. Она была довольно развязной, что несколько смущало Анну, и не переставала восхищаться Питером, который пригласил ее на второе прослушивание. Она была похожа на Лиз, разве что не смеялась. Этакая вторая Лиз, только без заразительного чувства юмора и в туфлях на высоких каблуках. Мэдс была из тех, кто говорит «береги себя» вместо «до свидания».

Анна не представляла себе свою новую жизнь в квартире Себастьяна без того Шона. Когда бы она ни представляла себя сидящей в джакузи, вместе с ней всегда был полуобнаженный Шон.

Она ошиблась, поверив в Шона. Теперь Анна уже понимала это. В конце концов, он всего лишь простой смертный. Анна знала, что у нее есть склонность сосредоточивать все свои желания на одном мужчине. Как писала Каролин Райе в книге «Открытие противоположностей», ни одному мужчине не нужна женщина, которая нуждается в нем: «Такие женщины виноваты в разрыве отношений. Они выбирают себе одного мужнину и переносят на него все свои идеалы. Они хотят верить, что этот мужчина умен, красив и непогрешим. А все отрицательные эмоции выплескиваются на прочих людей. Обычно на членов семьи или на друзей. Как показало исследование Хайнекера-Биллоуз, чаще всего негативным эмоциям подвержены женщины, имеющие очень узкий круг друзей. Женщинам, у которых много друзей, легче обрести позитивный настрой в жизни».

Анна обзвонила, как ей казалось, почти всех своих двести двадцать друзей, чтобы сообщить им свой новый номер телефона в Челси. Но первоначальный бурный поток гостей, заскакивающих посмотреть квартиру или просто поболтать, вскоре иссяк, и Анна осталась коротать свои вечера в одиночестве.

Гостиная стала походить на лучшую комнату для приема гостей в доме ее матери. Даже сама обстановка и расположение вещей как будто говорили о том, что Анна с нетерпением ждет гостей. Внутри у нее было пусто.

Она скучала по Ру и поехала навестить старую подругу. Теперь она стояла перед ее дверью и не решалась позвонить, тем более что в окне она видела Уоррена. Анна помнила, что она сказала Ру про его заигрывания с ней, и знала, что Уоррен, конечно же, будет все отрицать перед женой. Более того, он скажет, что Анна выдумала все это. Чтобы он захотел Анну Поттер! Да этого просто не может быть. Даже после нескольких бутылок виски.

Анна стояла там, жалкая, брошенная, тоскуя по подруге. Но сейчас в окне она видела Ру и не хотела вторгаться в семейную сцену, которая стояла у нее перед глазами. Уоррен, сидя рядом с Ру, смеется. Ру наклоняется, чтобы поднять с пола Оскара.

Уоррен предлагает Дэйзи глоток пива.

Анна знала, что за закрытыми дверями они, может быть, орут друг на друга. Ру кричит Уоррену, чтобы тот не травил их дочь алкоголем. Уоррен кричит на Ру, чтобы та прекратила делать из его сына «паиньку».

Но Анна, конечно, не могла слышать, о чем они говорят. Все четверо выглядели прелестно, как на семейной фотографии.

Она отошла от дома со слезами и захотела позвонить Лиз, чтобы просто посмеяться, как в старые добрые времена. Но вспомнила их последний разговор… Ей было необходимо кому-то выговориться — Джастин, кому угодно.

Ей отчаянно хотелось поговорить с кем-нибудь из родителей. Но она взяла себя в руки, чувствуя в себе слишком много глупой сентиментальности, и позвонила вместо этого Притти.

У Притти не было времени встречаться с Анной. Лишь после настойчивых уговоров старой подруги она согласилась оторвать целый час от своей работы — работы терапевта и по совместительству мамы своей Моники.

Во время ее визита к Анне пришел сантехник, чтобы починить бойлер. Анна провела его в подсобку. Притти последовала за ними.

— Ну, давайте начнем с того, что уберем этот бутерброд, — сказал мужчина. Но даже Притти не решилась взять его в руки. Мастер покачал головой — ох уж эти современные молодые девушки, — осторожно взял бутерброд с сыром и выбросил его в мусорное ведро на кухне.

Анна предложила ему кофе в качестве благодарности, чтобы он не спросил с нее лишних денег.

— Анна, я сварю кофе, — очень кстати предложила Притти.

— Первым делом расскажите мне его историю, — сказал сантехник, похлопывая бойлер, чтобы тот успокоился.

— О, я только что въехала…

— Какой вы любите кофе? — спросила Притти.

— Главное, чтобы…

— Черный, разумеется, — прорычал мужчина и покосился на Притти.

Анна уставилась на него во все глаза.

— Ушам своим не верю! — вскинулась она. — По-моему, вы даже не осознаете, что от ваших слов разит самым настоящим расизмом.

— О, нет, я ничего такого…

— Что он сказал?

— Вы думаете, что можете вот так в разговоре делать какие-то расистские намеки, и никто этого не заметит?

— Дамочка, одну минуту. Я не имел в виду…

— Анна, в чем дело?

— Очевидно, вы думаете, что Притти — какая-нибудь услужливая азиатская красотка, так? Лишь потому, что она была настолько любезна, что предложила сварить вам кофе. Так вот, она — врач. И прежде чем следовать стереотипам…

— Анна, пожалуйста!

— Думаю, мне лучше уйти, — сказал сантехник Притти, как будто они состояли в заговоре.

— Нет, вы не можете вот так взять и уйти! — возмутилась Анна, пока он застегивал свою сумку.

Притти посмотрела на Анну.

— Было очень неловко, — сказал Притти, когда мастер ушел. — И совсем ни к чему было устраивать этот цирк.

Кошка ухмыльнулась. Это напомнило Анне о Дэйзи. Кошка смотрела на нее таким же насмешливым взглядом и охраняла телевизор. Она свернулась калачиком перед шкафом с телевизором и весь вечер пролежала там. Если Анна пыталась ее согнать, кошка выпускала когти Доказательством зловредности этого животного были царапины на руках у Анны.

— О, какой ужас… — покачала головой Мирна, рассматривая руки Анны. — Думаю, что Себастьян должен платить тебе за то, что ты ухаживаешь за… Как, говоришь, ее зовут — Дэйзи?

— Да. Я ее переименовала в честь моей крестницы.

— Значит, ты поругалась и с Ру тоже?

— Что значит «тоже»?

— Ну, ты же и с матерью поругалась. Ты сильно разозлилась, что я попросила ее тебе позвонить? На мои же звонки ты не отвечала.

— Где ты узнала этот номер? — спросила Анна у Барбары, когда та позвонила.

— У твоей подруги Мирны.

Они умолки, ожидая, кто же заговорит первый.

Первой оказалась Барбара:

— Не переживай. Я долго тебя не задержу.

— Нет проблем, — сказала Анна, смягчившись. Она подумала, что один короткий телефонный разговор с матерью — это не страшно.

— Я звоню по просьбе Мирны, — деловито сообщила Барбара. — Ей нужна ее вешалка. Очевидно, ты забрала ее с собой, когда переезжала.

— Почему ты звонила на мою старую квартиру? — сурово спросила Анна.

— Мне надо передать тебе письмо из твоего политехнического.

— Не беспокойся, не надо пересылать мне эту макулатуру.

— Вот и Мирна сказала, что тебе будет неинтересно все, что касается прошлого… — безжизненно пробормотала Барбара.

— Как дела у Мирны? — поспешила спросить Анна, чтобы Барбара не попрощалась и не положила трубку. Только не сейчас.

— Похоже, она в ужасном состоянии.

— Почему? — поинтересовалась Анна, а сама подумала: «Я прекрасно знаю почему. Это потому, что я уехала от нее». Но она хотела услышать это из уст матери. Но ответ Барбары застал ее врасплох:

— Из-за смерти отца.

— Отец Мирны умер?..

— Да. Разве ты не знала? — полюбопытствовала Барбара.

— Нет.

Анне хотелось бы знать, как Мирна пережила это событие. Но потом она подумала, что у Мирны есть Том — он ее поддержит. Том в такой ситуации будет очень кстати, он успокоит Мирну.

— Мы больше не поддерживаем отношений, — сухо ответила она.

Интересно, если бы они с Мирной все еще дружили, пригласили бы ее на похороны? Вот уже много лет мистер Ломонд относился к Анне с неприкрытой враждебностью. Он считал, что его сын стал гомосексуалистом по ее вине. Почему она ни разу не сходила с Гримом на свидание? Этого могло бы оказаться достаточно, чтобы его сын уверовал в брак. Так ведь нет! Она украла у Грима шанс когда-нибудь иметь своих детей.

— Я о тебе беспокоюсь, — сказала Барбара, прерывая ход ее мыслей. — Дон сказал, что ты уходишь с работы.

— О, теперь, значит, Дон, — усмехнулась Анна. — Значит, он больше не «твой отец, который сидит в клубе консерваторов».

— Анна, пожалуйста…

— Почему бы тебе ни перестать волноваться за меня и не начать волноваться о своих собственных проблемах?

— Но у меня столько…

Барбара разрыдалась.

— Пожалуйста, не плачь, — смягчилась Анна. Не мать очень редко плакала — если такое вообще когда-нибудь бывало. Теперь же, казалось, она плачет постоянно.

«Пожалуй, пусть лучше выплачется», — решила Анна, так как почувствовала, что сама сейчас разрыдается.

— Ты не знаешь, какие у меня проблемы.

— Ах, какие у тебя могут быть проблемы! — вздохнула Барбара.

— О, ты даже себе не представляешь. Ты просто представить себе не можешь, — снисходительно сказала Анна. Она снова почувствовала себя ребенком, на четвереньках ползущим в материнские объятия. Только не вредна ли такая инфантильность?.. Ну, в конце концов, рассудила Анна, это всего лишь короткий телефонный разговор, и даже Вильгельм Гроэ верит в открытое выражение чувств, особенно когда они предназначаются родной матери.

— Анна, я тебя знаю, — сказала Барбара, шмыгая носом. — Твое решение бросить свою работу — это все твои фантазии. То же самое было с тем мальчиком в школе. Как там его звали? Чарли Сакер?

— Секер.

— У тебя прекрасная скромная работа. Зачем ее бросать?

— Мама, запомни, теперь на меня уже не действует эмоциональный шантаж.

— То же самое было, когда ты захотела стать собаководом.

— Мне же было всего семь… — возразила Анна, стараясь сохранить серьезность.

— И косметологом. Помнишь? Ты тогда сказала, что это твоя «мечта».

Анна действительно так сказала, когда, закончив Политех, умоляла родителей оплатить ее учебу в Лондонском институте красоты и моды.

Брошюра, в которой рекламировался этот курс, представляла все в радужном свете, на фотографиях были запечатлены красавицы, делающие стрижки на красивых головах или маникюр на тонких, изящных руках. Были там и глянцевые фотографии студенческого кафе, где холеные студенты попивали капуччино. Но Анна и не подозревала, что красота может быть такой серьезной научной дисциплиной — с лекциями, курсовыми работами, зачетами. В реальности ей приходилось возвращаться домой, сгибаясь под тяжестью учебников с иллюстрациями женщин, страдающих всякими заболеваниями кожи. В первый же день на нее обрушилась информация о сыпи, фурункулах и прыщах.

Она бросила учебу после первого же семестра.

— Анна, это было то, чем ты «всегда» хотела заниматься.

— Мама, тогда я была очень молода, — сказала она, изо всех сил сопротивляясь возвращению к своей старой роли — роли ребенка Барбары, которая в свою очередь играла (бездарно) роль матери.

— Твоя «мечта»… — повторила Барбара, но без тени осуждения или насмешки. — Ты не могла без этого жить. Ты хотела быть косметологом всех звезд Голливуда.

— Я про это забыла.

Анна уже начала улыбаться.

— Так, значит, папа съехал? — Она села на диван и подтянула колени к груди. Ей нравилось это состояние — снова быть ребенком.

— Да, но я позвонила тебе не затем, чтобы… Давай поговорим о более счастливых моментах, — оживилась Барбара.

— Что ты думаешь по поводу развода? — спросила Анна, обнимая колени.

— Ну… — Казалось, что слова даются Барбаре с трудом. — Зачем об этом говорить?

— Просто я знаю, как важен был для тебя брак — в принципе.

— Ну, тогда знай, что я не хотела развода. Но после нашего разговора… Слишком многое было между нами сказано, а сказанного не воротишь. Проблема Дона в том, что он не знает, когда счастлив. Он никогда не успокоится. Правда, в этом, на мой взгляд, виновата партия, которая вдалбливает людям в голову всякую чепуху. Это партия заставила Дона поверить в то, что ему нужны такие вещи, как, например, портьеры в складочку. Или Кэтрин. Все это сидит у него в голове. Но я-то знаю твоего отца. Он не будет счастлив с той женщиной.

Анна не знала, стоит ли ей пригласить мать к себе на новую квартиру. Ей хотелось услышать ее мнение о квартире; она прекрасно знала, что, во всяком случае, наружный вид дома уж точно произведет на Барбару впечатление, как бы она ни старалась скрыть это.

— Но он и раньше не был счастлив, так ведь? Никто из вас не был счастлив.

Любой приличный психолог сказал бы Анне, что тем самым она напрашивается на отповедь со стороны матери. «Зачем так делать? — слышала она призрачный голос Шона Харрисона. — Чтобы лишний раз подтвердить, что у тебя заниженная самооценка?»

— Ох, счастливы, — повторила Барбара таким тоном, словно это было какое-то неприличное слово. — Не будем больше об этом. Давай поговорим про Рождество. Чем ты будешь заниматься? Приедешь ко мне, как обычно?

— Ну, если выбор станет между тобой и Кэтрин…

— Ну, тогда лучше пойти к дьяволу, знаешь ли.

Анна почувствовала, как при этих словах ее мать улыбнулась.

— A «SOS!» выйдет в Рождество? — спросила Мирна у Анны, в то время как Шелли в знак соболезнования повесила на шею Кармен мишуру.

— Еще бы! Рождество — это самая горячая пора. Как раз в это время мы наживаемся за счет распадающихся семей и самоубийств. Количество слушателей нашей аудитории резко увеличивается. Это здорово. Нам поступают очень возбуждающие звонки о смерти…

Она посмотрела на Мирну и вдруг вспомнила:

— О боже, прости меня. Послушай, я так тебе сочувствую… насчет отца.

— Ну… Это не было неожиданностью.

— Я понимаю.

— Я к тому, что он тоже был смертен.

Анна задумалась. Она уже отрепетировала речь о смерти, но сейчас, когда она находилась в своей старой гостиной, был как будто не совсем подходящий момент. Так или иначе, Мирна быстро сменила тему:

— Каково тебе сейчас работать в «SOS!», зная, что ты увольняешься?

Сначала у Анны создалось такое впечатление, что коллеги готовятся к ее похоронам, причем еще при ее жизни.

Все они были шокированы, узнав о предстоящем уходе Анны, и глазели на нее с удивлением. Майк в особенности принял ее решение близко к сердцу и умолял ее остаться.

Однако неделю спустя все они стали вести себя так, как будто Анна зазналась и бросает их ради какой-то грандиозной карьеры. Члены команды «SOS!» собиралась кучками и шушукались. «Знаешь, она совершает боооль-шую ошибку…» При виде ее все заговорщически улыбались. Ее решение привело к тому, что в офисе наконец воцарился корпоративный дух и Анна ощутила, что такое общество, несмотря на то что сама была теперь в этом обществе изгоем.

То же самое она чувствовала, когда погибла принцесса Диана. Этот день мог бы принести ей массу удовольствия, если бы только она стояла на хорошем месте. К сожалению, с ее места был очень плохой вид — задний фасад Вестминстерского аббатства. Должно быть, в войну, во время бомбежек Лондона, люди чувствовали примерно то же самое. Им бы тоже понравилось это чувство единения, будь они в безопасности, в каком-нибудь красивом местечке за городом.

Анна хотела сказать Пэмми, что передумала и решила остаться до тех пор, пока не будет точно знать дату своего первого спектакля.

Но Пэмми уже сделала все необходимые приготовления для замены Анны. Лина запрыгала от радости, когда узнала, что ее ждет место оператора. Потом она увидела Анну и снова притихла. С точки зрения Лины, будущая жизнь Анны была пустой и бессмысленной. Почему она отказывается от стабильной работы в офисе?

Так или иначе, жизнь продолжалась. В передачу пришел новый гость — Вильгельм Гроэ. Анна очень хотела увидеть человека, который помог ей поверить, что она чего-то стоит. Но ей было очень трудно связать сухую фигурку в кресле второго ведущего с автором революционной, перевернувшей ее жизнь книги «Один месяц до счастья». У Гроэ была бородка, словно нарисованная ребенком, — бурые клочки разной длины торчали из его подбородка в разные стороны. Его астматический голос резал слух. Его широкие ноздри раздувались, как, впрочем, зачастую и ширинка на его брюках.

К счастью, Анна уже начала читать таких авторов, как Гриэ Лаутон, Лесли Шредер и Каролин Райе, которые критики вали теории Гроэ за надуманность и неубедительность. Она больше не воспринимала слова Гроэ, как священное писание. Гораздо больше ее интересовали работы Гертруды Саламанд и Денвила Джорджа. Саламанд заметила, что книги Вильгельма Гроэ относятся к «поп»-психологии, поскольку представляют собой выдержи из научных журналов, перефразированные для широких масс. Кроме того, сам Гроэ раздражал Анну.

Ему не нравились вступления, написанные Майком. Ему не нравилась Пэмми в качестве ведущей. Чрезвычайно популярный в Германии и скандинавских странах, он сделал одолжение своему старому другу Дункану, пожертвовав целый месяц своего бесценного времени на участие в передаче «SOS!». Оператор — Анна — не произвела на него впечатления. Лина ему тоже не понравилась — она была непочтительна. Блондинка слишком много строила из себя.

Команда «SOS!» начала игнорировать Вильгельма. Во время обеда пятеро главных сотрудников сидели за одним столиком и не пускали Гроэ в свою компанию («Извини, Вильгельм, у нас занято»). Пэмми говорила, что ее искушает мысль взять и разорвать контракт с Вильгельмом. Майк признался, что он еще никогда в жизни не видел такого лентяя. Лина говорила, что она еще никогда не встречала более противного типа. Анна пыталась примирить Вильгельма-человека и Вильгельма-писателя. Тодд бурчал, что не желает ни во что вмешиваться.

Пришел ноябрь, и Вильгельм Гроэ покинул передачу, недовольно ворча.

— У меня такое ощущение, будто я снова могу дышать, — сказал Майк, когда на передачу пришел Морис Стоу. В этом месяце они обсуждали смерть.

Стоу вечно улыбался.

— Жизнь слишком коротка, чтобы быть несчастным, — сказал он, стоя в очереди за кофе после Анны. Но декабрь угрожающе надвигался, и Анна занервничала. Ее увольнение стало запретной темой. Никто уже не обсуждал ее, и Анне стало страшно. Актрисы, играющие в шестьдесят раз лучше ее, были счастливы получить хотя бы недельную работу в театре с постоянной труппой.

К тому времени Морис Стоу уже ушел с передачи. Его место заняла Кристин Тейт с темой «рождественский стресс».

Анна была в ужасе. Она увольняется в январе, и никому до этого нет дела. Она выпадает из офисной жизни в никуда.

Никого не волновало, чем дальше займется Анна. За исключением Пэмми. Она попросила Анну прочитать книгу Джеральда Стоупа «Саморазрушение», в которой более чем на пятистах страницах анализировались случаи, когда человек под влиянием бредовой прихоти бросает место, на котором проработал всю жизнь.

Пэмми позвала Анну в свободную студию, чтобы они могли обсудить эту книгу и проблемы, которые она затрагивает. Нашли ли они хоть какой-то отклик в душе Анны?

— Ну, честно говоря, я не очень много помню из этой книги. В последнее время я прочитала много других книг. Все они начинают сливаться у меня в голове. А почему ты спрашиваешь? — заинтересовалась она. — Ты хочешь, чтобы я написала для тебя вступительное слово?

— Анна, я не планировала передачу по этой теме. Я хотела, чтобы ты прочитала эту книгу лично для себя.

— Понятно.

— А вообще, похоже, ты берешь на дом слишком много работы. Я одолжила тебе эту книгу, потому что хотела, чтобы ты еще раз подумала о своем намерении уволиться.

— Я не хочу увольняться, — призналась Анна. Пэмми облегченно вздохнула.

— Знаешь, Дункан только что согласился увеличить бюджет, — сказал она. — Тебе надо будет пройти собеседование на должность аналитика. Ничего не могу обещать. Но я постараюсь.

— Спасибо.

— Я не увольняюсь, — сообщила она Мирне. — Теперь я аналитик передачи. Не бог весть какой шик, но отец будет рад.

— Такова вся наша жизнь, — выразительно сказала Мирна. — Мы угождаем им даже после их смерти.

— О боже, мне так жаль, что я пропустила похороны.

— Не начинай все заново.

Анна соскучилась по Мирне, по ее резким замечаниям. Теперь она поняла это. Она скучала по лицу Мирны, ее темным глазам и копне вьющихся волос. Мирна была такой растрепой. В школе ее блейзер вечно был невыглаженным, и складки рассекали ее спину, словно молнии. Ее юбка морщилась, словно земная кора. Отец Мирны называл ее Великой Грязнулей.

Анна хотела, чтобы у них произошло настоящее, пылкое воссоединение с крепкими объятиями, как у настоящих соседок, каких показывают в телевизионных мелодрамах Мирна сказала бы: «О, Анна, ты самая лучшая подруга, которая когда-либо у меня быта». Анна сказала бы: «О, Мирна, нет ничего удивительного в том, что Том предпочитает тебя мне. Ты умнее, веселее, и у тебя нет экземы».

— Что не начинай? — вместо этого спросила Анна.

— Не будь такой отзывчивой.

— Что плохого в том, что люди открыто проявляют свое небезразличие?

— Господи, Анна! Послушай себя. С тех пор, как ты работаешь в «SOS!», ты стала такой отзывчивой. Эта твоя терпеливая, улыбчивая, раздражающая отзывчивость. Ради бога, неужели ты не видишь?

— Да, наверно, я была немного… — улыбнулась Анна.

— Тсс! Мой любимый момент.

Шелли стояла у подножия лестницы, как в «Унесенных ветром».

«Ну, вот вы и выслушали моих гостей и их проблемы. Теперь настал их черед подняться со своими проблемами к Нему. Кэрри, Бекка, Кармен, следуйте за мной вверх по лестнице Шелли…»

Шелли остановилась посередине лестничного пролета.

«Бекка, не отставай. Наступает минута, которую я люблю называть моим моментом истины. Вы уже слышали, что думают гости нашей студии по поводу ваших раздоров с мужьями. Все они анонимно проголосовали, и вот результаты. 66 % из них полагают, что вам лучше развестись. Нельзя ли показать это на том экране?.. 32 % думают, что вам лучше остаться вместе. 2 % не уверены. А сейчас давайте поднимемся по этим ступенькам».

Они дошли до картонных ворот, украшенных перламутром.

«Итак, пришел судный день в стиле Шелли. За этими жемчужными воротами сидит Шон Харрисон, наш постоянный психолог. Он слышал обо всех ваших проблемах, которые мы обсуждали в нашей передаче и… У нас что, сегодня проблема с жемчужными воротами?»

— У них вечно проблемы с жемчужными воротами, — пояснила Мирна.

Но вот «ворота» наконец открылись, и за ними показался невозмутимый Шон Харрисон.

— Не может быть… — Анна не поверила своим глазам, когда увидела его на троне Шелли.

— Анна, ты же не принимаешь это за чистую монету? — пошутила Мирна.

Анна хохотнула.

— Я и не подозревала, что передача Шелли такая увлекательная, — сказала она, расчесывая экзему на руках.

— Да, по мне, лучше уж смотреть на ругающихся мужей и жен, чем на тех, которые изо дня в день ходят на работу.

— Я думаю, что…

— Тсс! Шон выносит свой вердикт.

«Мой совет Кэрри, Бекке и Кармен будет следующим: относиться к своему браку как к деловому сотрудничеству. Конечно, их мужья неидеальны. Но и сама жизнь, черт возьми, неидеальна. Не правда ли?»

— Хорошо, — сказала Мирна, когда Шелли поблагодарила Шона и жемчужные ворота закрылись. — Хорошо ровно настолько, насколько хороша любая мораль.

— Хотя и довольно примитивно.

— Том расстроится, что пропустил Шона. Обычно я записываю для него Шелли на видео.

— Как вы вдвоем ладите? Что-нибудь произошло? В смысле — романтическое… — с наигранной беззаботностью поинтересовалась Анна.

«Пожалуйста, скажи “нет”!» — мысленно взмолилась она. На кресло был наброшен один из джемперов Тома.

— Что? С Томом? — удивилась Мирна. — Ты шутишь! Он для меня слишком крут. Я же родом из Мидлсборо, не забывай. Ты знаешь, что он учился в частной закрытой школе?

— Далеко не престижной.

Вне себя от радости, что ошибалась насчет Мирны и Тома, Анна затараторила об отце Тома, который был заметной фигурой в лейбористском движении. Он не одобрял частное образование, но Тому предложили бесплатное обучение в Уэслидейле. Мать Тома настояла на том, чтобы они приняли это предложение. Его родители развелись. Он ненавидел школу и школьные вечера.

— Ты говоришь, точно участница какой-то телевикторины, — сказала Мирна, прерывая ее монолог. — Расскажи мне все про Тома за тридцать секунд, время пошло. — Она улыбнулась. — Анна, не переживай. Если ты знаешь о нем достаточно, то я отдам его тебе в качестве главного приза. Отдам на тарелочке вместе с другими блюдами, которые он любит разогревать в микроволновке каждый вечер. Точно так же, как ты.

— Я уже несколько месяцев не ела полуфабрикатов, — призналась Анна.

— Вообще-то, — продолжала Мирна, — ему не следовало говорить мне про Уэслидейл. Это еще один повод поиздеваться над ним. Правда, у меня и так полно поводов для этого — его псевдосоциализм, его страдания по тебе…

«Он страдает по мне?» — поразилась Анна.

— Он использует слово «любовь», чтобы замаскировать свою маниакальную одержимость сексом, свойственную почти всем мужчинам. Я к тому, что вы были вместе только…

Она замолчала, так как в эту минуту в комнату вошел Том. В руке у него было две пачки сигарет «Силк Кат».

— Мирна, снова рассказываешь, как ты втайне жаждешь моего тела? — спросил он и бросил на Анну такой взгляд, будто она сидела тут с единственной целью — удивить его. — Посмотрите-ка, у нас в гостях призрак из прошлого. Привет.

У него был очень чувственный голос. К тому же в этом свитере у Тома был очень колючий вид. Колючий и пушистый. Анне всегда нравилось, как он выглядит в своих теплых свитерах.

— У тебя уже начались рождественские каникулы? — спросила она, разглядывая отвратительно розовую сыпь от экземы у себя на руках и запястьях.

— Нет. Я взял больничный. У меня болит горло.

— Сегодня у них в школе ревизоры, — пояснила Мирна, — поэтому Том наложил в штаны от страха и…

— Ты знакома с Мирниным дружком? — перебил ее Том. — Грегори. Они познакомились на художественных курсах…

— Вы с Грегори снова вместе? — спросила Анна у подруги. Как приятно было снова беседовать с Мирной и Томом, как в старые времена.

Том сел в кресло напротив дивана. Напротив Анны.

— Боже, Анна, неужели ты опять начинаешь о «взаимоотношениях»? — смутилась Мирна. Она подтянула свои гетры, давным-давно лишившиеся резинок. — Тогда я пойду поливать цветы. Оставлю вас вдвоем «поговорить». — Она поднялась, и Анна сглотнула, испугавшись при мысли, что останется с Томом наедине. Она вспомнила их последний, не очень-то приятный разговор.

Без Мирны комната вдруг показалось Анне очень большой. Том закурил.

— Так ты не бросил? — хрипло спросила она, проклиная себя за то, что похожа на мальчишку, у которого ломается голос.

— Бросаю с завтрашнего дня. Это мои последние сигареты.

— Где-то я уже это слышала. — Анна попыталась беспечно рассмеяться. Но смех получился слишком громким и затянувшимся.

— Не сомневаюсь. — Том, сощурившись, приглядывался к ней. — Итак, Мирна, смотрю, получила назад свою любимую вешалку. Затем ты сюда и пришла? Чтобы вернуть вешалку?

Анна посмотрела в его сощуренные глаза. Том не был похож на человека, который по кому-то страдает, а по ней и тем паче.

— Да, именно поэтому, — сухо ответила она, стараясь держать себя в руках. Она не должна забывать о том, что Том назвал ее эгоистичной сучкой, которая достойна только того, чтобы ее трахали.

Том посмотрел на пустой экран телевизора и сказал:

— Значит, я пропустил выступление твоего дружка на «Шоу Шелли»?

— Что?

— Твоего дружка. Или Шон Харрисон слишком стар, чтобы быть твоим бойфрендом? Ему ведь, должно быть, уже за сорок. Старик. — Он криво улыбнулся и стряхнул пепел в пепельницу. — Настоящий старпер.

— Он мне не дружок, — сердито возразила Анна.

Она взяла с журнального столика газету, и какое-то время они сидели молча. Анна читала о загрязнении воды в Уэльсе.

— Рад это слышать. — Теперь Том позволил себе улыбнуться во всю ширь лица. Он снова стряхнул пепел. — Он просто шарлатан.

— Зато умеет хорошо развлекать, — ответила Анна, смягчившись.

— Так я тоже был у тебя только ради развлечения?

— Нет, мне требуются более утонченные развлечения, — пошутила она, понимая, что это — тактика уклонения. Конечно, им нужно было обсудить свои отношения. Но Анна не знала, как высказать то, что у нее на душе.

Очевидно, Том тоже не знал, как это сделать. Он затушил наполовину выкуренную сигарету, поднялся и подошел к старомодной каминной полке — будто для того, чтобы взять политический журнал. Но было понятно, что он просто пытается уклониться от необходимости что-то говорить.

Анна так и сидела, уставясь в сливающиеся газетные строчки. Конечно, проработав не один месяц в «SOS!», она могла ясно высказать, что она чувствует и чего ждет от их отношений. Тогда бы Том понял, как она дорожит им, и мог бы откровенно рассказать о том, что волнует его самого.

Но Анна боялась, что если она начнет говорить, то залпом выпалит все, что накопилось у нее на душе. Она разрыдается и замямлит, как ей было одиноко все это время. И тогда они набросятся друг на друга и займутся сексом, так и не поговорив о серьезных вещах, как полагается взрослым людям.

Поэтому она молчала, и Том тоже молчал, пока в гостиную не вернулась Мирна с кувшином грязной воды, расплескивая ее на всем своем пути. Она поставила кувшин на телевизор и уселась в кресло, в котором только что сидел Том.

Том с недовольным видом сел на диван возле Анны. Он вытянул ноги и стал листать журнал.

— Ну?.. — с улыбкой спросила Мирна, подавшись вперед. — Вы снова вместе?

— Мирна!.. — ужаснулась Анна.

— Ой, пардон. — Сама невинность. Она откинулась на спинку кресла. — Неужели я дала вам недостаточно времени, чтобы утрясти ваши разногласия? Если они у вас вообще есть. Анна, знай, что жить с Томом было то же самое, что жить с тобой. Он, как и ты, не смывает с раковины зубную пасту.

— Мирна, бога ради… — отмахнулся Том с усталостью.

— Том, бога ради! — передразнила Мирна с притворной сварливостью. — Уверена, будь здесь вместо тебя Шон, он бы в считанные секунды разложил по полочкам их отношения с Анной. Они бы обсудили все свои чувства. Все доселе скрытое вмиг обнажилось бы. Включая Анну.

— Уверяю тебя, — решительно заявила Анна, — у меня нет ни малейшего желания обнажаться перед Шоном Харрисоном.

Анна глядела в газету, чувствуя на себе пристальный взгляд Мирны. Казалось, что Мирна оценивает ее для какого-то антропологического исследования.

— Ну так что, Анна, — наконец сказала Мирна, — ты скучаешь по этой квартире? Хочешь вернуться назад?

— Ну, вообще-то да. Скоро возвращается Себастьян и… — сказала она, поднимая глаза. У нее в душе вдруг зажглась надежда. До этого она не отдавала себе отчета, что есть такой вариант, как переезд обратно к Мирне.

— Мирна, так ты хочешь, чтобы я съехал? — спросил Том, оторвав взгляд от журнала.

Анна покосилась на него. Он в удивлении уставился на Мирну, как будто его только что предали — и не одна только Мирна, а сразу все женщины на свете.

— Том, я только хочу сказать, что ты один занимаешь комнату для двоих, — проворчала Мирна. — Я могла бы сдать ее двоим человекам, которые платили бы мне вдвое больше. Каким-нибудь милым супругам, которые вечно грызутся между собой.

— Мирна, к чему ты клонишь? — недоуменно спросил Том.

— Всего лишь к тому, что ты должен делить эту комнату с кем-то еще.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулся он. — С кем?

— Кажется, ты сказала, что я могу въехать обратно?.. — тихо произнесла Анна.

— Можешь, — подтвердила Мирна.

— Подожди-ка, подожди-ка… — вмешался Том.

— Но тебе придется жить в комнате с кем-то еще. Это ведь ты, Анна, захотела эту большую двуспальную кровать. Зачем же потрачены деньги, если она будет стоять наполовину пустая? Так что дели-ка ты эту кровать с Томом. А иначе я сдам комнату другой паре.

Анна почувствовала, как пальцы Тома почти коснулись ее пальцев. Последовала долгая пауза.

— Короче, — произнесла наконец Мирна и поднялась с кресла. — Что вы оба на это скажете? — Она уперлась кулаками в свои необъятные бедра.

— Я не против того, чтобы делить эту кровать, — наконец ответила Анна. Том ничего не ответил, но взял ее за руку.

Заметив это, Мирна улыбнулась. Она подняла кувшин с водой и подошла к своей юкке.

— Мне жаль нарушать такую патетическую сцену, но этот цветок умирает, поэтому… — Дальше она еще что-то пробурчала про жизнь, а юкка, напоенная водой, оживала и вытягивалась вверх.

«Как символично, черт подери», — подумала Анна, надеясь, что Том не почувствует ее экзему.

Примечания

1

Район Лондона, известный своими ресторанами и ночными клубами.

2

Клуб болельщиков уэльской регбийной команды.

3

Клуб любителей кино.

4

Известный британский комик.

5

Знаменитое американское телешоу.

6

Бывший американский политик, мэр города Цинциннати, в настоящее время работает телеведущим развлекательного ток-шоу, которое очень напоминает нашу программу «Окна».

7

Спортивная игра, напоминающая хоккей на траве.

8

Лэнгленд Уильям — английский писатель второй половины XIV в., автор аллегорической поэмы «Видение о Петре-пахаре».

9

Популярная британская телеведущая.

10

Американский развлекательный телеканал.

11

Деловая часть Лондона.

12

«Арсенал» и «Челси» — лондонские футбольные клубы.

13

Ведущая шоу-приколов «Тактика Паники», бывшая звезда «Зачарованных» и «Беверли-Хиллз 90210».

14

Британская телеведущая на Би-би-си, написала книгу «Руководство для работающих матерей».

15

Соль лития и прозак (торговая марка) — препараты-антидепрессанты.

16

Препарат-стимулянт.

17

Американский киноактер (р. 1942).

18

Генеральный Секретарь ООН, предшественник Кофи Аннана; вероятно, вел жесткую политику против наркотрафика под патронажем ООН.

19

Рафинированный кокаин, используется для курения.

20

Американская киноактриса.

21

Музыкант, продюсер, писатель, диджей.

22

Американский киноактер, певец.

23

Карл Роджерс (1902–1987) — психолог, основатель направления в психотерапии, а также образовательной психологии и экспериментального обучения.

24

Итальянское блюдо: трубочки из теста с мясной, сырной и т. п. начинкой.

25

Итальянский хлеб.

26

Пригород Лондона.

27

Главная героиня одноименного американского телесериала.

28

Известная британская комедийная актриса, прославившаяся ролью воспитательницы в детском саду.

29

Алфред Хичкок (1899–1980) — англо-американский кинорежиссер.

30

Известный американский телесериал про спасателей, работающих на пляжах Лос-Анджелеса.

31

Актриса, снимавшаяся в телесериале «Бэйвотч».

32

Американская киноактриса.

33

Джейн Торвилл и Кристофер Дин, олимпийские чемпионы по фигурному катанию из Великобритании.

34

Американский актер и кинорежиссер.

35

«Большие проблемы» — журнал наподобие нашей газеты «На дне», который распространяется бездомными.

36

Одиннадцатилетний герой серии детских рассказов про Вильяма Брауиа, написанных детской писательницей Ричмал Кромптон.

37

Орсган — растение из семейства мяты, приправа.

38

Председатель Национального союза шахтеров Великобритании. Был сталинистом, а его партия СЛП состоит главным образом из покинувших ряды Коммунистической партии Великобритании (КПВ).

39

Знаменитое стекло, которое производили на острове Мурано недалеко от Венеции.

40

Обычно засушенные листья и цветы, которые сбрызгивают сильно пахнущей эссенцией и ставят в специальном сосуде как украшение и ароматизатор.

41

Американская актриса (р. 1931).

42

Британская популярная телевизионная ведущая.

43

Популярный американский сериал 1980-х годом про безупречную семью.

44

Нашумевшее дело о похищении и убийстве трехлетнего Джеймса двумя одиннадцатилетними мальчиками в 1993 г.

45

Престижный район Лондона.

46

Американская киноактриса (1922–1969).

47

Британский режиссер, снявший лучший фильм 2002 г. «Все или ничего».

48

Британский политик от консервативной партии, была министром разных министерств и госсекретарем (р. 1940).

49

Знаменитая английская киноактриса, игравшая в фильмах про Джеймса Бонда, «Миссис Браун», «Шоколад».

50

Легендарный американский актер и кинорежиссер.

51

Лидер консерваторов, проигравший выборы Тони Блэру.

Content

Сара Харрис
Маленький секрет

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Примечания