Мизес Людвиг фон

Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции

Предисловие к русскому изданию

А.В. Куряев, кандидат экономических наук

Знакомство российского читателя с творчеством одного из величайших мыслителей XX в. – Людвига фон Мизеса началось недавно, в начале 90-х годов. Он прославился прежде всего как экономист – основатель неоавстрийской школы в экономической науке, которую часто называют экономическим либерализмом. Однако менее известно, что Мизес также являлся глубоким философом и политологом.

Его философское наследие, конечно, неразрывно связано с экономической наукой. Мизес всесторонне разработал эпистемологические основания экономической науки и заложил основы новой общей теории познания (последнее остаётся наименее известным и неоценённым аспектом научного наследия Мизеса, так что нашего читателя ждёт ещё много открытий). И кроме того, на прочном фундаменте выводов экономической теории он заново сформулировал основные положения утилитаристской этики, уточнив при этом значение основных понятий философии утилитаризма. Правда, большинство современных последователей Мизеса не разделяет его этической теории (что, на наш взгляд, ошибочно). Этическая доктрина современных «австрийцев» базируется на одной из разновидностей теории естественного права.

Возможно, многих удивит тот факт, что в ходе политологического и политического анализа Мизес постоянно обращается к проблемам эпистемологии, а обсуждая эпистемологические вопросы, приходит к политическим выводам. К примеру, он считал позитивизм «эпистемологическим обоснованием тоталитаризма». Но именно в своих эпистемологических сочинениях Мизес разработал, по его собственной оценке, «новую методологию, незаменимую для проведения научного анализа серьёзных политических проблем».

Книга «Теория и история» является главным сочинением Людвига фон Мизеса в области теории познания и методологии. В ней содержатся не только эпистемологические основы разработанного им уникального методологического подхода к экономической науке, но и эпистемология, и методология исторической науки. Ядро эпистемологии Мизеса составляет концепция методологического дуализма, основанного на простом, но ключевом положении о том, что метод изучения поведения человеческих существ должен радикально отличаться от метода, с помощью которого анализируются камни, планеты, атомы или молекулы.

Все эпистемологические рассуждения Мизеса начинаются с признания того, что существует фундаментальное различие между областью событий, которые исследуются естественными науками, и сферой человеческой деятельности, являющейся предметом экономической науки и истории. Вообще, предположение о том, что эпистемологические характеристики одной отрасли знания обязательно должны быть применимы во всех остальных, Мизес считал одним из наихудших эпистемологических предрассудков.

В своём произведении Мизес также всесторонне исследует важное для его методологической системы различие между теорией и историей. В центре внимания эпистемологические особенности метода исторической науки – метода специфического понимания посредством идеальных типов (в отличие от категорий и понятий, с одной стороны, естественных наук, а с другой – праксиологии, теоретической науки о человеческой деятельности, частью которой является экономическая теория).

В условиях методологического вакуума, образовавшегося в результате утраты монопольного положения марксистского метода, издание книги Мизеса на русском языке, безусловно, станет заметным явлением в развитии всех общественных наук в России, и ни одно исследование в области общественных наук не сможет считаться серьёзным, если в нём не будет сформулирована позиция автора по отношению к идеям, сформулированным в этом произведении.

Предисловие

За свою долгую и продуктивную жизнь Людвиг фон Мизес опубликовал много книг и статей. Каждая из них стала важным вкладом в теорию и применение экономической науки. Но в их ряду четыре великих шедевра, четыре бессмертных памятника величайшему экономисту и исследователю человеческой деятельности нашего столетия. Первый – Теория денег и кредита (1912). С этой работой Мизес утвердился как первоклассный экономист. В ней он впервые интегрировал теорию денег и теорию относительных цен, а также наметил в общих чертах разработанную позже теорию делового цикла. Второе великое произведение Мизеса – Социализм (1922), в котором была дана окончательная и исчерпывающая критика социализма и показано, что в условиях социалистического порядка корректный экономический расчёт невозможен. Третьим был колоссальный трактат Человеческая деятельность (1949), в котором изложена целостная структура экономической теории и анализа действующего человека. Эти три работы оставили след в экономической теории и сыграли важную роль в австрийском возрождении, происходившем в США на протяжении последних десятилетий.

Однако четвёртое и последнее великое произведение Л. Мизеса Теория и история (1957) не имело большого резонанса и редко цитируется даже молодыми экономистами недавнего австрийского возрождения. Оно остаётся забытым шедевром Мизеса. Однако это произведение представляет собой философскую опору и дальнейшее развитие философии, лежащей в основании Человеческой деятельности. Эта великая методологическая книга Людвига фон Мизеса объясняет основы его подхода к экономической теории и даёт блестящую критику таких ложных альтернатив, как историзм, сциентизм и марксистский диалектический материализм.

Несмотря на свою важность, Теория и история не получила известности, потому что в нашу эпоху слепой академической специализации экономическая наука не желает иметь дело ни с чем, что имеет привкус философии. Безусловно, гиперспециализация играет свою роль, но в последние несколько лет интерес к методологии и фундаментальным основам экономической теории резко усилился. Так что можно было предположить, что уж специалисты в этой области найдут что обсудить и почерпнуть в этой книге, а экономисты не настолько увязли в жаргоне и путаном стиле, чтобы не откликнуться на ясную и искромётную прозу Мизеса.

Весьма вероятно, что игнорирование Теории и истории связано как раз с содержанием её философского посыла. Многие знают о той долгой и одинокой борьбе, которую Мизес вёл против этатизма во имя laissez-faire, но мало кто понимает, что в среде экономистов существует намного более сильное сопротивление методологии Мизеса, чем его политике. В конце концов, сегодня среди экономистов приверженность свободному рынку не является редким явлением (хотя и не отличается мизесовской безошибочной последовательностью). Но немногие готовы принять на вооружение типично австрийский метод, систематизированный Мизесом и названный им праксиологией.

В основе подхода Мизеса и праксиологии лежит концепция, с которой он начинает Теорию и историю: методологический дуализм, ключевое положение о том, что способ и методология изучения и анализа людей должны радикально отличаться от анализа камней, планет, атомов или молекул. Почему? Очень просто: потому что сущность людей состоит в том, что они имеют цели и намерения и что они пытаются достичь этих целей. Камни, атомы, планеты не имеют целей или предпочтений; следовательно, они не выбирают между альтернативными курсами действий. Атомы и планеты движутся или их движут; они не могут выбирать, производить отбор путей действий, менять свои намерения. Мужчины и женщины могут и делают это. Поэтому атомы и камни можно подвергнуть исследованию, можно вычертить их курсы и предсказать траектории. С людьми этого проделать нельзя; каждый день люди учатся, обретают новые ценности и цели, меняют свои намерения; в отношении людей невозможно сформулировать предсказаний, как это можно сделать в отношении объектов, не имеющих мозга или не обладающих способностью учиться и выбирать.

Сейчас нам понятно, почему экономисты так упорно сопротивляются подходу Людвига фон Мизеса. Дело в том, что экономическая наука, подобно всем остальным социальным наукам, находится во власти мифа, который Мизес справедливо и пренебрежительно называл сциентизмом идеи о том, что единственным подлинно научным подходом к изучению человека является подражание подходу физических наук, в частности, наиболее престижной из них физике. Чтобы стать столь же подлинно научной, как физика и другие естественные науки, экономическая наука должна избегать таких концепций, как намерения, цели и обучение; она должна отвлечься от разума человека и просто описывать события. Она должна не обсуждать изменение намерений, а утверждать, что события предсказуемы, так как по первоначальному девизу Эконометрического общества наука это предсказание. А чтобы стать твёрдой и настоящей наукой, экономическая теория должна рассматривать людей не как уникальные создания, а как однородные и потому предсказуемые части данных. Одна из причин, по которой ортодоксальная экономическая теория всегда испытывала огромные трудности с ключевой концепцией предпринимателя, состоит в том, что каждый предприниматель очевидно уникален, а неоклассическая экономическая теория не умеет справляться с индивидуальной уникальностью.

Кроме того, предполагается, что настоящая наука должна опираться на один из вариантов позитивизма. Так, в физике учёный сталкивается с большим количеством однородных, единообразных составных частей события, которые можно исследовать на предмет выявления количественных регулярностей и констант, например, скорости, с которой объекты падают на землю. Соответственно, для объяснения классов поведения или движений учёный формулирует гипотезы и затем дедуцирует различные утверждения, с помощью которых он может проверить теорию сравнением с реальным, эмпирическим фактом, с наблюдаемыми частями событий. (Например, теория относительности может быть проверена изучением определённых эмпирически наблюдаемых характеристик затмения.) В версии старого позитивизма учёный верифицирует (т.е. подтверждает) теорию посредством её эмпирической проверки. В более нигилистичном неопозитивизме Карла Поппера, в ходе эмпирической проверки исследователь может только фальсифицировать (т.е. опровергнуть) или нефальсифицировать теорию. В любом случае, его теории всегда являются предварительными и никогда несомненно истинными, поскольку он всегда обнаружит, что другие, альтернативные теории смогут лучше объяснить более широкий класс явлений, что новые факты могут войти в противоречие с теорией. Учёный должен всегда носить маску скромности и непредвзятости.

Одним из проявлений гениальности Людвига фон Мизеса было осознание, что здравая экономическая теория не следует этим путём, и разработал убедительное обоснование этого любопытного факта. Вокруг скорее идиосинкразического использования Мизесом термина априори существовало много ненужной путаницы, что давало энтузиастам современных научных методов шанс воспользоваться ею, чтобы отвергать Мизеса как просто ненаучного мистика. Мизес увидел, что исследователи человеческой деятельности находятся, с одной стороны, в лучшем, а с другой в худшем, но, вне всяких сомнений, в отличающемся положении, по сравнению с представителями естественных наук. Физик видит перед собой события, состоящие из однородных составных частей, и путём проб и ошибок формулирует и проверяет объясняющие, или причинные теории для этих эмпирических событий. Но в человеческой истории мы, сами будучи людьми, уже знаем причины событий; а именно тот первичный факт, что люди имеют цели и намерения и действуют, чтобы их достичь. И этот факт известен не предварительно и с какими-то колебаниями, а абсолютно и аподиктически.

Чтобы продемонстрировать разницу между двумя фундаментальными подходами к человеческому поведению, Мизес на своих лекциях приводил пример: наблюдение за поведением людей на станции Грэнд Сентрал в час пик. Объективный, или подлинно научный бихевиорист, говорил он, будет наблюдать эмпирические события: например, людей, бесцельно мечущихся взад и вперёд в определённое предсказуемое время дня. И это всё, что он узнает. Но истинный исследователь человеческой деятельности начнёт с факта, что любое человеческое поведение является целеустремлённым, и поймёт, что цель состоит в том, чтобы утром добраться из дома до поезда, чтобы доехать до работы, а вечером, наоборот, и т.д. Не возникает никаких сомнений, кто из них узнает больше о человеческом поведении, и, следовательно, кто будет подлинным учёным.

Именно из этой аксиомы, факта целеустремлённого человеческого действия, дедуцируется вся экономическая теория; экономическая наука исследует логические следствия всепроникающего факта действия. Так как мы обладаем абсолютным знанием, что человеческая деятельность является целеустремлённой, то знание выводов на каждом шаге логической цепочки обладает такой же достоверностью. В проверке этой теории нет никакой необходимости, если эта концепция вообще имеет какой-либо смысл в этом контексте.

Является ли факт человеческой целеустремлённой деятельности верифицируемым? Является ли он эмпирическим? Да, но определённо нет в точном, или количественном понимании, в котором его применяют те, кто подражает физике. Этот эмпиризм широкий и качественный, вытекающий из сущности человеческого опыта; он не имеет ничего общего со статистикой и историческими событиями. Кроме того, он зависит от того факта, что все мы являемся людьми и поэтому можем использовать это знание, применяя его к другим представителям этого биологического вида. В ещё меньшей степени аксиома целеустремлённой деятельности является фальсифицируемой. После того, как это упомянуто и обсуждено, становится таким очевидным, что она составляет самую суть нашего опыта в этом мире.

Точно также экономическая теория не нуждается в проверке, так как её невозможно проверить путём сличения её утверждений с однородными составными частями единообразных событий. Таких событий просто не существует. С помощью использования статистики и количественных данных можно попытаться замаскировать этот факт, но их кажущаяся точность основывается на исторических событиях, которые не являются однородными ни в каком смысле. Любое историческое событие представляет собой сложную, уникальную равнодействующую влияния многих причинных факторов. Так как оно уникально, его нельзя использовать для позитивистских проверок. Так как оно уникально, его также нельзя объединять с другими событиями в форме статистических корреляций и получать при этом какой-либо осмысленный результат. К примеру, при анализе деловых циклов недопустимо считать каждый цикл строго однородным по отношению ко всем другим и, следовательно, складывать, умножать, манипулировать и сопоставлять данные. Усреднение двух временных рядов и гордое заявление, что ряд Х имеет четырехмесячное опережение по сравнению с рядом Y в некоторой фазе цикла, не несёт никакого смысла. Так как: (а) ни один конкретный временной ряд может не иметь четырехмесячного опережающего лага, и эти лаги могут иметь широкий разброс значений; и (b) среднее любых прошлых рядов не имеет никакого отношения к будущим данным, которые будут иметь в конечном итоге непредсказуемые отличия от предшествующих циклов.

Благодаря тому что Людвиг фон Мизес разрушал все попытки использовать статистику для построения или проверки теории, его обвиняли в том, что он является чистым теоретиком и не испытывает никакого интереса к истории. Наоборот, и это является центральной темой Теории и истории, именно позитивистам и бихевиористам недостаёт уважения к уникальному историческому факту, когда они пытаются втиснуть сложные исторические факты в прокрустово ложе движений атомов или планет. В человеческой деятельности сложное историческое событие само нуждается в объяснении, насколько это возможно, посредством различных теорий; но оно никогда не может быть полностью или точно детерминировано ни одной теорией. Проблемы, возникающие от того, что предсказания кандидатов в экономические прорицатели всегда сталкиваются с морем данных, особенно тех, которые предъявляют претензии на количественную точность, в главном течении экономической науки решаются путём очередной тонкой настройки модели и повторных попыток. Именно Людвиг фон Мизес признал, что самую суть человеческого бытия составляет свобода разума и выбора, и понял, что, следовательно, научное стремление к детерминизму и полной предсказуемости является поиском невозможного и поэтому глубоко ненаучно.

Нежелание некоторых молодых австрийцев бросать вызов господствующей методологической ортодоксии ведёт либо к открытому принятию позитивизма, либо вообще к отказу от теории в пользу туманно эмпирического институционализма. Погружение в теорию и историю заставило бы осознать, что истинная теория не оторвана от мира реального, действующего человека и что можно отказаться от научных мифов, продолжая использовать аппарат дедуктивной теории.

Подлинного возрождения австрийской теории не произойдёт до тех пор, пока экономисты не прочитают и не усвоят жизненно важные уроки этого, к сожалению, игнорируемого произведения. Без праксиологии никакая экономическая теория не будет истинно австрийской или истинно здравой.

Мюррей Ротбард

Нью-Йорк, 1985

Введение

1. Методологический дуализм

Смертный человек не знает, какой представляется Вселенная и всё что в ней содержится, сверхчеловеческому интеллекту. Возможно, этот величественный разум будет в состоянии дать логически последовательное и всеобъемлющее объяснение всех явлений. К великому сожалению, по крайней мере до сих пор, человек путался, пытаясь преодолеть пропасть между разумом и материей, наездником и лошадью, каменщиком и камнем. Было бы нелепо представлять эту неудачу в качестве достаточного доказательства правильности дуалистической философии. Единственный вывод, который можно из этого сделать, это то, что наука, – по крайней мере на данном этапе – должна принять на вооружение дуалистический подход не столько в качестве философского объяснения, а скорее как методологический приём.

Методологический дуализм воздерживается от любых утверждений по поводу сущностей и метафизических концепций. Он просто учитывает тот факт, что мы не знаем, каким образом внешние события – физические, химические и физиологические – влияют на человеческие мысли, идеи и ценностные суждения. Всё это расщепляет царство знания на две отдельные области: царство внешних событий, обычно называемое природой, и царство человеческого мышления и деятельности.

Наши предки смотрели на эту проблему с этической или религиозной точек зрения. Материалистический монизм отвергался как несовместимый с христианским дуализмом Создателя и создания, бессмертной души и смертного тела. Детерминизм отвергался как несовместимый с основополагающими принципами морали, а также с уголовным кодексом. Большая часть аргументов, выдвигавшихся в этих спорах в поддержку соответствующих догм, были несущественными и неуместны с точки зрения методологии сегодняшнего дня. Детерминисты ограничивались постоянным повторением своего тезиса, почти не делая попыток как-то его обосновать. Индетерминисты не признавали утверждения своих противников, но были неспособны атаковать их слабые места. Длительные дебаты оказались не очень плодотворными.

Когда на сцене появилась новая наука – экономика, предмет споров изменился. Политические партии страстно отвергали все практические выводы, к которым необходимо приводила экономическая мысль, но, не будучи способными выдвинуть ни одного здравого возражения против их истинности и корректности, уводили спор в область эпистемологии и методологии. Экспериментальные методы естественных наук были провозглашены единственно адекватным способом исследования, а индукция на основе чувственного опыта – единственно допустимым способом научного рассуждения. Они вели себя так, как будто никогда не слышали о логических проблемах, связанных с индукцией. Всё, что не было ни экспериментированием, ни индукцией, в их глазах являлось метафизикой, – термин, который они использовали как синоним бессмыслицы.

2. Экономическая наука и метафизика

Науки о человеческой деятельности начинают с того факта, что человек целенаправленно стремится к выбранной им цели. Именно эту целеустремлённость все разновидности позитивизма, бихевиоризма и панфизикализма стремятся либо вообще отрицать, либо обойти молчанием. Однако было бы глупо отрицать, что человек, очевидно, ведёт себя так, как будто стремится к определённым целям. Поэтому отрицание целеустремлённости в установках человека можно отстоять, только если предположить, что выбор и целей, и средств всего лишь кажущийся и что человеческое поведение в конечном итоге определяется психологическими событиями, которые можно полностью описать на языке физики и химии.

Даже самые фанатичные поборники «единой науки» [1] избегают недвусмысленно поддерживать столь резкую формулировку своего фундаментального тезиса. До тех пор пока не будет открыта определённая связь между идеями и физическими или химическими событиями, из которых они возникают как регулярное следствие, тезис позитивистов остаётся эпистемологическим постулатом, выведенным не из научно установленного опыта, а из метафизического мировоззрения.

Позитивисты говорят, что когда-нибудь появится новая научная дисциплина, которая выполнит свои обещания и опишет во всех деталях процессы, производящие в теле человека определённые идеи. Давайте не будем сегодня ссориться по поводу подобных проблем будущего. Но очевидно, что это метафизическое утверждение никоим образом не способно лишить обоснованности результаты дискурсивного рассуждения наук о человеческой деятельности. По эмоциональным причинам позитивистам не нравятся необходимые выводы, к которым человека приводят экономические учения. Но будучи не в состоянии найти никаких изъянов ни в рассуждениях экономистов, ни в получаемых на их основе выводах позитивисты прибегают к метафизическим схемам с целью дискредитировать эпистемологические основания и методологический подход экономической науки.

В метафизике нет ничего плохого. Без неё человек обойтись не может. К сожалению, позитивисты ошибочно использовали термин «метафизика» как синоним бессмыслицы. Но ни одно метафизическое утверждение не должно противоречить выводам дискурсивного рассуждения. Метафизика не является наукой, и апеллирование к метафизическим понятиям в контексте исследования научных проблем бесполезно. Это верно также и в отношении метафизики позитивизма, которой её сторонники дали название антиметафизика.

3. Регулярность и предсказание

Эпистемологически отличительным признаком того, что называется природой, следует считать устанавливаемую и необходимую регулярность взаимосвязи и последовательности явлений. С другой стороны, отличительным свойством того, что мы называем областью человеческого или историей, или лучше сферой человеческой деятельности, является отсутствие такой универсально господствующей регулярности. В идентичных условиях камни всегда одинаково реагируют на одинаковые стимулы; мы можем что-то узнать об этих постоянных моделях реагирования и можем использовать это знание, направляя свои действия к определённым целям. Наша классификация естественных природных объектов и присваивание названий этим классам есть результат этого познания. Камень суть вещь, которая реагирует определённым образом. Люди по-разному реагируют на одинаковые стимулы, и в разные моменты времени реакция одного и того же человека может отличаться от его предшествующего или более позднего поведения. Людей нельзя сгруппировать в классы, члены которых всегда реагировали бы одинаковым образом.

Это не значит, что будущие человеческие действия абсолютно непредсказуемы. В определённой степени их можно предвосхитить. Но методы, применяемые в подобных прогнозах, и рамки их применимости логически и эпистемологически совершенно отличны от методов, которые применяются в прогнозировании природных событий.

4. Концепция законов природы

Опыт всегда представляет собой опыт прошлых событий. Опыт относится к тому, что было и больше не существует, к событиям, навсегда исчезнувшим в потоке времени.

Осведомлённость о регулярности во взаимной связи и последовательности многих явлений не затрагивает того факта, что опыт имеет отношение к тому, что случилось когда-то в прошлом в определённом месте в определённое время при обстоятельствах, существовавших там и тогда. Познание регулярности также имеет отношение исключительно к прошлым событиям. Самое большее, чему нас может научить опыт, заключается в следующем: во всех случаях, наблюдавшихся в прошлом, существовала выявляемая регулярность.

С незапамятных времён люди всех рас и цивилизаций принимали как само собой разумеющееся, что регулярность, наблюдаемая в прошлом, будет также наблюдаться и в будущем. Категория причинности и идея, что явления природы в будущем будут следовать тем же моделям, которые они продемонстрировали в прошлом, представляют собой фундаментальные принципы как человеческого мышления, так и человеческой деятельности. Наша материальная цивилизация суть продукт направляемого ими поведения. Любое сомнение относительно их действительности в сфере человеческой деятельности рассеивается результатами технологического проектирования. История неопровержимо учит нас, что, приняв их на вооружение, наши предки и мы сами, поступили мудро. Они истинны в том смысле, который прагматизм приписывает понятию истины. Они работают, или точнее, они работали в прошлом.

Оставив в стороне проблему причинности вместе с её метафизическими следствиями, мы должны осознать, что естественные науки целиком и полностью основываются на предположении, что в исследуемой ими области существует постоянная связь явлений. Естественные науки ищут не просто частое совпадение, а регулярность, которая присутствовала во всех без исключения случаях, наблюдавшихся в прошлом, и которая, как ожидается, будет точно так же присутствовать во всех случаях, которые будут наблюдаться в будущем. Когда обнаруживают лишь частое совпадение – как бывает, например, в биологии, – то предполагают, что именно неадекватность наших методов исследования временно мешает открыть строгую регулярность.

Концепцию неизменного и концепцию частого совпадения ни в коем случае недопустимо смешивать. Ссылаясь на неизменную связь люди имеют в виду, что никогда не наблюдалось никакого отклонения от постоянной модели – закона – и что они уверены, насколько могут быть в чём-то уверены, что никакое отклонение невозможно и никогда не случится. Наилучшим разъяснением идеи неумолимой регулярности во взаимной связи природных явлений является концепция чудес. Чудесное событие – это нечто, что просто не может случиться при нормальном развитии событий в мире, как мы его знаем, потому что такое событие не может быть объяснено законами природы. Если тем не менее сообщается, что чудесное событие произошло, этому даются две интерпретации, обе полностью принимающие неизбежность законов природы как данность. Верующие говорят: «При нормальном ходе событий это не могло случиться. Это произошло только потому, что Господь в своих действиях не ограничен законами природы. Это событие непостижимо и необъяснимо, это таинство, чудо». Рационалисты говорят: «Этого не может быть и потому не было. Свидетели либо лжецы, либо жертвы иллюзии». Если бы концепция законов природы обозначала бы не неумолимую регулярность, а просто частую связь, то в понятии чуда не было бы никакой необходимости. Можно было бы просто сказать: за А часто следует В, но в некоторых случаях этот эффект не проявляется.

Никто не говорит, что камни, брошенные вверх под углом 45 градусов, часто падают на землю, или что конечность, потерянная в результате несчастного случая, часто не вырастает вновь. Всё наше мышление и все наши действия направляются знанием о том, что в этих случаях мы сталкиваемся не с частым повторением одной и той же связи, а с постоянным повторением.

5. Ограниченность человеческого знания

Человеческое знание ограничено силой человеческого разума и пределами, в рамках которых объекты воздействуют на человеческие ощущения. Возможно, во Вселенной существуют вещи, которые наши чувства не способны воспринять, и отношения, которые наш разум не может постичь. Вне орбиты того, что мы называем Вселенной, могут также существовать системы вещей, о которых мы ничего не можем узнать, потому что пока никакие следы их существования не проникают в нашу область так, чтобы оказывать воздействия на наши ощущения. Кроме того, возможно, наблюдаемая нами регулярность во взаимной связи природных явлений является не вечной, а преходящей, что она преобладает только на данном этапе (который может длиться миллионы лет) истории Вселенной, и однажды её могут сменить другие соотношения.

Эти и аналогичные мысли могут побудить добросовестного учёного к крайней осторожности при формулировании результатов своих исследований. В связи с этим философам надлежит быть ещё более сдержанными в обращении с априорными категориями причинности и регулярности в последовательности явлений природы.

Априорные формы и категории человеческого мышления и рассуждения нельзя проследить до того, из чего они возникли бы как логически необходимый вывод. Было бы противоречивым ожидать, что логика может чем-то помочь в доказательстве обоснованности фундаментальных логических принципов. О них можно сказать только то, что отрицание их правильности или обоснованности представляется человеческому разуму бессмысленным и что мышление, руководствующееся ими, приводило к успешным способам действий.

Скептицизм Юма был реакцией на постулат абсолютной уверенности, которая для человека никогда недостижима. Те теологи, которые считали, что ничто, кроме откровения, не может дать человеку абсолютной уверенности, были правы. Человеческое научное исследование не может выйти за границы, очерченные несовершенством органов чувств человека и узостью его разума. Невозможно дедуктивно доказать принцип причинности и синтетический вывод неполной индукции; можно прибегнуть только к не менее недоказуемому утверждению, что существует строгая регулярность во взаимной связи всех явлений природы. Если бы мы не ссылались на это единообразие, то все утверждения естественных наук выглядели бы поспешными обобщениями.

6. Регулярность и выбор

Основной факт человеческой деятельности состоит в том, что относительно неё во взаимной связи явлений такая регулярность отсутствует. И то, что наукам о человеческой деятельности не удалось открыть детерминированные модели стимул-реакция, не является их недостатком. Невозможно найти того, что не существует.

Если бы в природе не существовало регулярности, то невозможно было бы ничего утверждать относительно поведения классов объектов. Нужно было бы изучать каждый отдельный случай и объединять то, что стало о них известно, в историческом объяснении.

Давайте на мгновение предположим, что все физические величины, которые мы называем постоянными, в действительности непрерывно изменяются и что только неадекватность наших методов исследования не позволяет нам узнать об этих медленных изменениях. Мы не учитываем их потому, что они не оказывают ощущаемого воздействия на обстоятельства нашей жизни и не влияют заметно на результаты наших действий. Поэтому можно сказать, что эти величины, установленные экспериментальными естественными науками, вполне можно считать постоянными, поскольку они остаются неизменными на протяжении периода времени, который намного превосходит горизонт планирования наших действий.

Но недопустимо аналогичным образом рассуждать относительно величин, наблюдаемых в области человеческой деятельности. Эти величины очевидно изменчивы. Их изменения оказывают отчётливое влияние на результаты наших действий. Любая величина, которую мы можем наблюдать, является историческим событием, фактом, который мы не можем полностью описать, не оговаривая время и географический пункт.

Эконометрист неспособен опровергнуть этот факт, который разбивает строй его рассуждений. Он не может не признать, что «поведенческих констант» не существует. Тем не менее он стремится ввести какие-то величины, произвольно выбранные на основе исторического факта, в качестве «неизвестных поведенческих констант». Единственное выдвигаемое им оправдание заключается в том, что эти гипотезы «говорят только о том, что эти неизвестные величины остаются достаточно постоянными на протяжении периодов, длящихся годы» <см.: Cowles Commission for Research in Economics. Report for period January 1, 1948 – June 30. 1949. University of Chicago. P. 7.>. Но продолжается ли ещё период предположительного постоянства определённой величины, или уже произошло изменение её значения, можно установить только впоследствии. Ретроспективно можно, хотя лишь в редких случаях, утверждать, что на протяжении некоторого периода (возможно, очень короткого) существует приблизительно стабильное соотношение – которое эконометрист решает назвать «достаточно» постоянным соотношением – между числовыми значениями ценности двух факторов. Но в отличие от констант в физике это нечто совершенно иное. Это утверждение об историческом факте, а не о константе, к помощи которой можно прибегнуть, пытаясь предсказать будущие события.

Не касаясь пока проблемы человеческой воли или свободной воли, мы можем сказать: нечеловеческие объекты реагируют в соответствии с регулярными шаблонами; человек выбирает. Сначала человек выбирает конечные цели, а затем средства их достижения. Акты выбора определяются мыслями и идеями, о которых, по крайней мере в настоящее время, естественные науки ничего не могут нам сообщить.

В математической трактовке физики разграничение между константами и переменными имеет смысл; оно существенно в любом технологическом расчёте. В экономической науке не существует постоянных соотношений между различными величинами. Следовательно, все получаемые данные являются переменными или, что то же самое, историческими величинами. Экономисты-математики постоянно повторяют, что плодотворность математической экономической теории в том, что существует огромное множество переменных. Но дело в том, что есть только переменные и нет констант. Бессмысленно говорить о переменных там, где нет постоянных величин.

7. Средства и цели

Выбрать – это означает отобрать из двух или большего числа способов поведения один и отказаться от других альтернативных вариантов. Там, где человеческое существо оказывается в ситуации, когда ему открыты различные, исключающие друг друга способы поведения, оно выбирает. Таким образом, жизнь подразумевает бесконечную последовательность актов выбора. Деятельность – поведение, направляемое актами выбора.

Мыслительные действия, определяющие содержание выбора, касаются либо конечных целей, либо средств достижения этих целей. Первые называются ценностными суждениями. Последние представляют собой технические решения, выводимые из фактических утверждений.

В строгом смысле слова действующий человек стремится только к одной конечной цели, к достижению состояния дел, которое подходит для него больше, чем другие альтернативные варианты.

Философы и экономисты описывают этот неопровержимый факт, провозглашая, что человек предпочитает то, что делает его более счастливым, тому, что делает его менее счастливым, что он стремится к счастью <нет нужды опровергать аргументы, выдвинутые более двух тысяч лет назад, против принципов эвдемонизма, гедонизма и утилитаризма. Объяснение формального и субъективною характера концепций «удовольствие» и «боль», в котором они применяются в этих доктринах, см.: Мизес Л. Человеческая деятельность. – М.: Экономика, 2000. С. 17–18; Feuerbach L. «Eudamonismus.» Sammtliche Werke, ed. Bolin and Jodl. – Stuttgart, 1907. Bd. 10. S. 230–93. Разумеется, те, кто не признаёт иного счастья, кроме того, что даёт секс, алкоголь и так далее, повторяют старые ошибки и передёргивания>. Счастье – в чисто формальном смысле, в котором этот термин применяется в этике – является единственной конечной целью, а все остальные вещи и состояния, к которым стремится человек, являются просто средствами осуществления высшей конечной цели. Однако обычно используются менее строгие выражения, которые часто приписывают имя конечной цели всем средствам, подходящим для производства удовлетворения непосредственно и немедленно.

Отличительное свойство конечных целей – полная зависимость от личных и субъективных суждений каждого индивида, которые любой другой человек не может ни исследовать, ни измерить, ни в ещё меньшей степени скорректировать. Каждый индивид является единственным и конечным арбитром в делах, касающихся его собственного удовлетворения и счастья.

Поскольку часто считают, что это фундаментальное положение несовместимо с христианской доктриной, возможно уместно проиллюстрировать эту истину примерами из ранней истории христианской веры. Чтобы обрести спасение и высшее блаженство мученики отвергали то, что другие считали высшими удовольствиями. Они не обращали внимания на своих собратьев, призывавших их сохранить себе жизнь, поклоняться статуе божественного императора; а мученики выбрали смерть во имя своего дела. Какие аргументы может выдвинуть человек, желающий отговорить своего ближнего от мученичества? Он может попытаться подорвать духовные основы его веры, содержащиеся в Евангелиях, и их интерпретацию Церковью. Это было бы попыткой поколебать веру христианина в эффективность его религии как средства достижения спасения и блаженства. Если бы это не удалось, то все остальные аргументы не стоили бы ничего, ибо оставалось бы только принять решение в пользу одной из двух конечных целей, выбрать между вечным блаженством и вечным проклятием. Мученичество представляется средством достижения цели, которая, по мнению мученика, оправдывает высшее и вечное счастье.

Как только люди решают поставить под сомнение цель и подвергнуть её исследованию, они больше не рассматривают её как цель, а трактуют её как средство достижения цели более высокого порядка. Конечная цель не подлежит какому бы то ни было рациональному исследованию. Все остальные цели временны. Они оказываются средствами как только сравниваются с другими целями или средствами.

Средства судят и оценивают в соответствии с их способностью производить определённые эффекты. В то время как ценностные суждения являются личными, субъективными и окончательными, суждения о средствах представляют собой по существу выводы из фактических утверждений относительно силы рассматриваемых средств производить определённые эффекты. По поводу силы средств производить определённые эффекты между людьми могут существовать разногласия и споры. Что касается оценки конечных целей, то здесь не существует никаких межличностных стандартов.

Выбор средств является, так сказать, технической проблемой, где термин «технический» берётся в самом широком смысле. Выбор конечных целей является делом личным, субъективным, индивидуальным. Выбор целей – это дело разума, выбор конечных целей – дело души и воли.

Часть 1. Ценность

Глава 1. Ценностные суждения

1. Ценностные суждения и утверждения о существовании

Суждения, утверждающие существование (утвердительные утверждения о существовании) или несуществование (отрицательные утверждения о существовании) являются описательными. Они утверждают нечто о Вселенной в целом или о части Вселенной. Относительно них проблемы истинности и ложности существенны. Их нельзя смешивать с ценностными суждениями.

Ценностные суждения произвольны. Они выражают чувства, вкусы или предпочтения индивида, который их высказывает. Относительно них не может быть никакой проблемы истинности или ложности. Они окончательны и не подлежат никакому доказательству или засвидетельствованию.

Ценностные суждения представляют собой мыслительные акты конкретного индивида. В качестве таковых их следует чётко отличать от предложений, посредством которых человек пытается сообщить другим людям о содержании своих ценностных суждений. Человек имеет причины лгать о своих оценках. Мы можем описать это состояние дел следующим образом. Каждое ценностное суждение само по себе может быть также фактом действительного состояния Вселенной и как таковое может быть объектом утверждения о существовании. Предложение «Я предпочитаю Легару Бетховена» касается ценностного суждения. Оно выглядит как утверждение о существовании. Оно истинно, если я действительно предпочитаю Бетховена и соответственно действую, и ложно, если на самом деле я предпочитаю Легара и по некоторым причинам лгу о моих реальных чувствах, вкусах или предпочтениях. Аналогичным образом утверждение о существовании «Пол предпочитает Легару Бетховена» может быть истинным или ложным. Заявляя, что относительно ценностных суждений не может существовать проблемы истинности или ложности, мы говорим о суждении как таковом, а не о предложении, сообщающем содержание этого суждения ценности другим людям.

2. Определение ценности и действие

Ценностное суждение является чисто академичным, если не побуждает высказывающего его человека ни к какому действию. Есть суждения, которые должны оставаться академичными, потому что действия, направляемые ими, превышают силы отдельного человека. Человек может предпочитать звёздное небо беззвёздному, но он не может пытаться заменить второе состояние, нравящееся ему меньше, первым, которое нравится ему больше.

Значимость ценностных суждений заключается именно в том, что они представляют собой источник человеческих действий. Направляемый этими оценками, человек стремится заменить обстоятельства, которые он считает менее удовлетворительными, обстоятельствами, которые нравятся ему больше. Чтобы достичь преследуемые цели, он применяет средства.

Следовательно, история дел человеческих должна изучать ценностные суждения, побуждающие людей действовать и направляющие их поведение. То, что случилось в истории, не может быть обнаружено и изложено безотносительно к разнообразным оценкам действующих индивидов.

В задачу историка как историка не входит давать оценки индивидам, поведение которых является темой исследования. Как отрасль знания история высказывает только утверждения о существовании. Но эти утверждения о существовании часто касаются наличия или отсутствия определённых ценностных суждений в умах действующих индивидов. Именно установление содержания ценностных суждений действующих индивидов является одной из задач специфического метода понимания исторических наук.

Именно задачей истории, например, является свести происхождение кастовой системы в Индии к ценностям, направлявшим поведение поколений, её разрабатывавших, совершенствовавших и сохранявших. Затем её задача – выяснить, каковы были последствия этой системы и какое влияние они оказали на ценностные суждения последующих поколений. Но не дело историка высказывать ценностные суждения относительной системы в целом, восхвалять или осуждать её. Он должен обсуждать её значимость для хода событий, он должен сравнить её с замыслами и намерениями её авторов и сторонников, а также описать последствия и результаты её функционирования. Он должен спросить, годились ли применённые средства для достижения целей, преследуемых действующими индивидами.

В действительности, нет историка, полностью свободного от субъективных оценок. Но подобные суждения всегда второстепенны относительно подлинных задач истории. Высказывая их, автор говорит как индивид, судящий с точки зрения своих личных оценок, а не как историк.

3. Субъективность оценок

Все ценностные суждения являются личными и субъективными. Не существует иных ценностных суждений, кроме утверждающих: я предпочитаю, мне больше нравится, я хочу.

Никто не может отрицать, что между разными людьми существуют широкие разногласия относительно их ощущений, вкусов и предпочтений и что даже одни и те же индивиды в различные моменты своей жизни ценят одни и те же вещи по-разному. Учитывая это, бесполезно говорить об абсолютных и вечных ценностях.

Это не означает, что каждый индивид выводит свои ценности на основе собственного разума. Подавляющее большинство людей берёт свои оценки из социального окружения, в котором они родились и выросли, которое сформировало их личность и в котором они получили образование. Немногие имеют силы отклониться от традиционного набора ценностей и установить свою собственную шкалу того, что представляется лучшим, и того, что кажется худшим.

Теорема субъективности оценок означает, что мы не располагаем критериями, которые позволили бы отвергнуть какое-либо конечное ценностное суждение как неправильное, ложное или ошибочное подобно тому, как мы можем отвергнуть утверждение о существовании как очевидно ложное. Бессмысленно спорить о конечных ценностных суждениях, как мы спорим об истинности и ложности утверждения о существовании. Как только мы с помощью аргументов начинаем доказывать несостоятельность конечных ценностных суждений, мы начинаем рассматривать их как средства достижения определённых целей. Но тогда мы просто переводим дискуссию в другой план. Мы представляем рассматриваемый принцип уже не как конечную ценность, а как средство достижения конечной ценности, и снова сталкиваемся с той же проблемой. Например, мы можем продемонстрировать буддисту, что если действовать в соответствии с учениями его веры, то это приведёт к результатам, которые мы считаем катастрофичными. Но мы ничего не сможем сказать, если он ответит, что на его взгляд эти последствия являются меньшим злом или вообще не являются злом по сравнению с результатами несоблюдения его правил поведения. Его представления о высшем благе, счастье, блаженстве отличаются от наших. Он не разделяет ценности, которые волнуют его критиков, и ищет другие источники удовлетворения.

4. Логическая и синтаксическая структура ценностных суждений

Ценностное суждение смотрит на вещи с точки зрения высказывающего его человека. Оно ничего не утверждает о вещах как они есть. В них проявляется эмоциональная реакция человека на конкретные обстоятельства по сравнению с другими конкретными обстоятельствами .

Ценность не является имманентной категорией. Она содержится не внутри вещей и обстоятельств, а внутри оценивающего субъекта. Нельзя приписать ценность только одной вещи или состоянию дел. Оценка неизбежно сравнивает предмет или обстоятельство с другим предметом или обстоятельством. Оценка ранжирует различные состояния внешнего мира. Она противопоставляет один предмет или состояние, реальное или воображаемое, другому предмету или обстоятельству, реальному или воображаемому, и упорядочивает их на шкале предпочтений субъекта.

Может случиться так, что индивид считает оба представляемых предмета или обстоятельства равноценными. Его не интересует ни наличие А, ни наличие В. Тогда ценностное суждение выражает безразличие. Результатом такого нейтрального отношения не может стать никакое действие.

Иногда высказываемое ценностное суждение сжато и имеет смысл, если будет соответствующим образом дополнено слушателем. «Я не люблю корь» означает «я предпочитаю отсутствие кори её наличию». Такая незаконченность – знак любой ссылки на свободу. Свобода всегда означает свободу от (отсутствие) чего-либо, явно упоминаемого или неявно подразумеваемого. Грамматическая форма такого суждения может быть квалифицирована как отрицательная. Но бессмысленно из идиоматического облика этого класса ценностных суждений выводить какие-либо утверждения о их содержании и обвинять их в так называемом негативизме. Любое ценностное суждение допускает формулировку, в которой более высоко ценимая вещь или состояние логически выражается как положительно, так и в форме отрицания, хотя в языке соответствующий термин может и отсутствовать. Свобода печати подразумевает отвержение или отрицание цензуры. Но выраженное явно она означает положение дел, при котором автор один определяет содержание своих публикаций, в отличие от положения, при котором полиция имеет право вмешиваться в этот вопрос.

Действие неизбежно предполагает отказ от чего-то, чему приписана более низкая ценность, чтобы достигнуть или сохранить нечто чему приписана более высокая ценность. Таким образом, например, отказываются от определённого количества досуга, чтобы получить продукт определённого количества труда. Отказ от досуга является средством достижения более высоко ценимого предмета или состояния.

Некоторые люди столь чувствительны, что трудно переносят голые факты физиологии человеческого тела и праксиологический характер человеческой деятельности. Таких людей обижает констатация, что человек должен выбирать между возвышенными идеалами, с одной стороны, и потребностями тела, с другой. Они считают, что такие заявления принижают благородство высших вещей и отказываются замечать, что в жизни человека бывают ситуации, когда он вынужден выбирать между верностью высоким идеалам и такой физиологической потребностью, как еда.

Когда человек сталкивается с необходимостью выбора между двумя предметами или состояниями, его решения представляют собой ценностные суждения вне зависимости от того, высказываются они в грамматической форме, обычно используемой для выражения таких суждений, или нет.

Глава 2. Знание и ценность

1. Доктрина предвзятости

Обвинение в предвзятости выдвигалось против экономистов задолго до того, как Маркс интегрировал его в свои доктрины. Сегодня оно разделяется почти всеми авторами и политиками, которые хотя во многих отношениях и находятся под влиянием марксистских идей, не могут просто считаться марксистами. Смысл их упрёков отличается от смысла в контексте диалектического материализма. Поэтому мы должны разграничить две разновидности доктрины предвзятости: марксистскую и немарксистскую. Первая будет обсуждаться ниже по ходу критического анализа марксистского материализма. В этом параграфе рассматривается только последняя.

Сторонники обеих разновидностей доктрины предвзятости признают, что их позиция была бы крайне слаба, если бы они обвиняли в предвзятости только экономистов, не возлагая ту же самую вину на все отрасли науки. В результате, они расширили доктрину предвзятости, – но нам нет необходимости обсуждать здесь эту расширенную доктрину. Мы можем сконцентрироваться на его ядре – утверждении, что экономическая наука неизбежно не является wertfrei <ценностно нейтральный (нем.) – Прим. перев.>, а заражена предвзятостью и предубеждениями, укоренёнными в ценностных суждениях. Ибо все аргументы, выдвинутые в поддержку доктрины общей предвзятости, также используются в попытках доказать специальную доктрину предвзятости, касающуюся экономической науки, тогда как некоторые из аргументов, выдвинутые в пользу специальной доктрины предвзятости, явно неприменимы в общей доктрине.

Некоторые современные защитники доктрины предвзятости пытались связать её с фрейдистскими идеями. Они утверждают, что предвзятость экономистов не является сознательной. Последние не отдают себе отчёта в своих предубеждениях и непреднамеренно ищут результаты, которые полностью подтвердят их предрешённые выводы. Из глубин подсознания подавленные желания, неизвестные самому размышляющему человеку, оказывают возмущающее влияние на его рассуждения и направляют его мысли к результатам, согласующимся с вытесненными в подсознание его желаниями и побуждениями.

Однако разделяемый вариант доктрины предвзятости не имеет значения. Любой из них вызывает одни и те же возражения.

Ибо ссылка на предвзятость, намеренную или подсознательную, неуместна, если обвинитель не в состоянии ясно показать, каковы недостатки рассматриваемой теории. Имеет значение лишь одно: является теория обоснованной или необоснованной. Это устанавливается дискурсивным рассуждением. Раскрытие психологических сил, движущих автором никак не умаляет обоснованности и правильности теории. Мотивы мыслителя не играют никакой роли для оценки его достижений. Сегодня биографы истолковывают творчество гениев как продукт их комплексов и эротических импульсов и сублимации сексуальных желаний. Их исследования могут быть ценным вкладом в психологию или скорее в тимологию (см. ниже, гл. 12, раздел 1), но никак не влияют на поведение тех, чьи биографии пишутся. Самые изощрённые психоаналитические исследования жизни Паскаля ничего не скажут о научной обоснованности или необоснованности его математических и философских теорий.

Если недостатки и ошибки теории раскрываются посредством дискурсивного рассуждения, историки и биографы могут попытаться найти их причину в предвзятости автора. Но если против теории нельзя выдвинуть никаких разумных возражений, не имеет значения, какие мотивы двигали её автором. Пусть он был предвзят. Но тогда мы должны признать, что его так называемая предвзятость произвела на свет теоремы, успешно выдержавшие все возражения.

Ссылки на предвзятость автора не заменят опровержения его теорий логичными аргументами. Те, кто обвиняют экономистов в предвзятости, просто демонстрируют, что затрудняются опровергнуть учения экономистов с помощью критического анализа.

2. Общее благо против особых интересов

Экономическая политика направлена на достижение определённых целей. При их обсуждении экономическая наука не подвергает сомнению ценность, которую действующие люди присваивают этим целям. Она просто исследует два момента: во-первых, пригодна ли эта политика для достижения целей, которые стремятся достичь те, кто её рекомендует и реализует. Во-вторых, не приводит ли эта политика к результатам, которые являются нежелательными с точки зрения тех, кто рекомендует и реализует её.

Надо признать, что язык, которым экономисты, особенно предшествующих поколений, излагали результаты своих изысканий, можно было легко истолковать неправильно. Обсуждая конкретную экономическую политику, они выражались языком, который был бы адекватным с точки зрения тех, кто рассматривал возможность её использования для достижения определённых целей. Именно потому, что экономисты не были предвзятыми и не ставили под сомнение выбор целей действующих людей, они представляли результаты своих размышлений в форме, принимавшей оценки действующих субъектов без доказательств. Устанавливая пошлины или декретируя минимальные ставки заработной платы, люди стремятся к достижению определённых целей. Если экономисты полагали, что та или иная политика приведёт к достижению целей, преследуемых её сторонниками, они называли её хорошей без доказательств, подобно тому, как врач называет определённое лечение хорошим, так как он достигает цели – излечения своего пациента.

Одной из самых известных теорем, выработанных экономистами классической школы – теории сравнительных издержек Рикардо – не страшна никакая критика, если судить по тому, что сотни страстных противников на протяжении ста сорока лет не сумели выдвинуть против неё ни одного состоятельного аргумента. Это гораздо больше, чем просто теория, трактующая результаты свободной торговли и протекционизма. Это утверждение о фундаментальных принципах человеческого сотрудничества в условиях разделения труда, специализации и интеграции профессиональных групп, происхождения и последующего усиления общественных связей между людьми, и поэтому должна быть названа законом образования связей. Теория Рикардо необходима для понимания происхождения цивилизации и развития истории. В отличие от распространённого понимания, она не говорит о том, что свободная торговля – это хорошо, а протекционизм – плохо. Она просто показывает, что протекционизм не является средством повышения предложения произведённых товаров. Таким образом, она не говорит о пригодности или непригодности протекционизма для достижения других целей, например, для защиты независимости страны в случае войны.

Те, кто обвиняют экономистов в предвзятости, ссылаются на якобы стремление экономистов обслуживать «интересы». В этом контексте обвинения заключаются в том, что экономисты эгоистично стремятся к повышению благосостояния особых групп в ущерб общему благу. Однако следует напомнить, что идея общего блага в смысле гармонии интересов всех членов общества является современной идеей и что своим возникновением она обязана как раз учениям экономистов классической школы. До этого люди были уверены в существовании неразрешимого конфликта интересов между людьми и между группами людей. Выигрыш для одного неизбежно означает ущерб для других; ни один человек не получает прибыли иначе как за счёт убытков для других людей. Мы можем назвать этот принцип догмой Монтеня, потому что в новое время первым её сформулировал именно Монтень. Эта догма составляла суть учений меркантилизма и была главной мишенью в критике меркантилизма со стороны классической школы [2]; последняя противопоставила ей свою доктрину гармонии правильно понимаемых или долгосрочных интересов всех членов рыночного общества. Социалисты и интервенционисты отрицают доктрину гармонии интересов. Социалисты заявляют, что между различными классами одной нации существует непримиримый конфликт; в то время как интересы пролетариата требуют замены капитализма социализмом, интересы эксплуататоров требуют сохранения капитализма. Националисты заявляют, что интересы различных народов противоречат друг другу.

Очевидно, что антагонизм таких несовместимых доктрин может быть разрешён только при помощи логических рассуждений. Но оппоненты доктрины гармонии не готовы подвергнуть свои взгляды такой проверке. Как только кто-либо начинает критиковать их аргументы и пытается доказать доктрину гармонии, они кричат о предвзятости. Сам факт, что только они, а не их противники – сторонники доктрины гармонии – выдвигают упрёк в предвзятости, ясно показывает, что они не в состоянии опровергнуть утверждения своих оппонентов с помощью рациональных доводов. К исследованию рассматриваемых проблем социалисты подходят с предубеждением, что только предвзятые апологеты неправедных интересов могут оспаривать правильность их социалистических и интервенционистских догм. По их мнению, сам факт, что человек не согласен с их идеями, есть доказательство его предвзятости.

Такое отношение, если довести его до конечных логических следствий, подразумевает доктрину полилогизма. Полилогизм отрицает единообразие логической структуры человеческого разума. Каждый общественный класс, каждая нация, раса или период истории вооружён логикой, которая отличается от логики других классов, народов, рас или поколений. Следовательно, буржуазная экономическая наука отличается от пролетарской экономической науки, немецкая физика от физики других наций, арийская математика от семитской математики. Здесь нет необходимости разбирать основные положения различных ветвей полилогизма <см.: Мизес Л. Человеческая деятельность. С. 73–78>. Ибо полилогизм никогда не выходил за границы простых деклараций о том, что существует многообразие логической структуры разума. Он никогда не указывал, в чём именно состоят эти различия, например, чем логика пролетариев отличается от логики буржуазии. Поборники полилогизма просто отвергали определённые утверждения, ссылаясь на неуточняемые особенности логики их автора.

3. Экономическая наука и ценность

Аргументация классической доктрины гармонии интересов начинается с разграничения краткосрочных и долгосрочных интересов. И о последних говорят как о правильно понимаемых интересах. Давайте исследуем влияние этого разграничения на проблему привилегий.

Одна группа людей, безусловно, выигрывает от предоставленных ей привилегий. Группа производителей, защищаемая пошлинами, дотациями или любыми иными современными протекционистскими методами от конкуренции более эффективных соперников, извлекает выгоду в ущерб потребителей. Но будет ли остальная часть нации, налогоплательщики и покупатели изделия, находящегося под защитой протекционистских мер, терпеть привилегии меньшинства? Они согласятся с этим, если сами будут иметь выгоду из аналогичных привилегий. Тогда каждый человек в роли потребителя теряет столько же, сколько выигрывает в роли производителя. Более того, всем наносится ущерб в результате замены более эффективных методов производства менее эффективными.

Если трактовать экономическую политику с точки зрения различения долгосрочных и краткосрочных интересов, то нет никаких оснований обвинять экономиста в предвзятости. Экономист не осуждает сохранение штата железнодорожных рабочих по требованию профсоюзов на том основании, что оно приносит выгоду железнодорожникам за счёт других групп, которые ему нравятся больше. Он показывает, что железнодорожники не могут помешать превращению раздувания штатов во всеобщую практику, что в долгосрочной перспективе причинит им не меньший вред, чем остальным.

Разумеется, возражения экономистов, выдвигаемые против планов социалистов и интервенционистов, не имеют никакого значения для тех, кто не одобряет цели, которые люди западной цивилизации принимают как само собой разумеющееся. Те, кто предпочитает нужду и рабство материальному благосостоянию и всему, что только может развиться там, где существует материальное благосостояние, могут считать все эти возражения неуместными. Но экономисты постоянно акцентируют внимание на том, что они обсуждают социализм и интервенционизм с точки зрения широко разделяемых ценностей западной цивилизации. Социалисты и интервенционисты не только не отрицали –по крайней мере открыто – эти ценности, но и настойчиво заявляли, что реализация их программы осуществит их гораздо лучше, чем это сделает капитализм.

Правда, большая часть социалистов и многие интервенционисты провозглашают в качестве одной из ценностей выравнивание уровня жизни всех индивидов. Но экономисты не ставят под сомнение подразумеваемое здесь ценностное суждение. Всё, что они делают, это указывают на неизбежные последствия уравнивания. Они не говорят: цель, к которой вы стремитесь, плоха: они говорят: осуществление этой цели вызовет последствия, которые вы сами считаете более нежелательными, чем неравенство.

4. Предвзятость и нетерпимость

Очевидно, что рассуждения многих людей находятся под влиянием ценностных суждений и что предвзятость часто искажает мышление людей. Что необходимо отвергнуть, так это популярную доктрину, утверждающую, что невозможно заниматься экономическими проблемами без предвзятости и что простой ссылки на предвзятость без вскрытия ошибок в цепочке рассуждений, достаточно, чтобы опровергнуть теорию.

В действительности, появление доктрины предвзятости неявно означает безоговорочное признание неуязвимости учений экономической науки, против которых выдвинут упрёк в предвзятости. Это был первый шаг на пути возвращения к нетерпимости и преследования инакомыслящих, являющихся главной особенностью нашей эпохи. Так как несогласные виновны в предвзятости, правильным будет их «ликвидировать».

Глава 3. Поиск абсолютных ценностей

1. Проблема

Рассматривая ценностные суждения, мы обращаемся к фактам, т.е. к способу, которым люди выбирают конечные цели в реальной действительности. Несмотря на то, что ценностные суждения многих людей идентичны, несмотря на то, что допустимо говорить о некоторых почти повсеместно разделяемых ценностях, отрицание существования различий в ценностных суждениях явно противоречило бы фактам.

С незапамятных времён подавляющее большинство людей достигли согласия в предпочтении результатов мирного сотрудничества – по крайней мере между ограниченным количеством людей – по сравнению с последствиями изолированности каждого индивида и гипотетической войны всех против всех. Естественному состоянию они предпочли цивилизованное состояние, ибо они стремились к максимально возможному достижению определённой цели – сохранению жизни и здоровья – что, как они справедливо полагали, требовало общественного сотрудничества. Но в действительности существовали и другие люди, отвергавшие эти ценности и соответственно предпочитавшие уединённую жизнь отшельников.

Очевидно, что любое научное исследование проблемы ценностных суждений должно полностью принимать во внимание то, что ценностные суждения субъективны и изменчивы. Наука пытается узнать о том, что существует и сформулировать утверждения о существовании, описывающие Вселенную как она есть. Относительно ценностных суждений она не может утверждать ничего сверх того, что некоторые люди их высказывают, и исследует, к каким результатам приводят действия, которые ими направляются. Любой шаг за эту границу равносилен подмене знания реальной действительности личными ценностными суждениями. Наука и организованный массив нашего знания учит нас тому, что есть, а не тому, чему следует быть.

Доктрины, утверждающие, что существуют вечные абсолютные ценности, открытие которых является такой же задачей научного или философского исследования, как и открытие законов физики, отвергают разграничение области науки, имеющей дело исключительно с утверждением о существовании, и области ценностных суждений. Сторонники этих доктрин настаивают на том, что существует абсолютная иерархия ценностей. Они пытаются определить высшее благо. Они говорят, что допустимо и необходимо разграничивать истинные и ложные, правильные и неправильные ценностные суждения, аналогично тому, как различаются истинные и ложные, правильные и неправильные утверждения о существовании <Brentano F. Vom Ursprung sittlicher Erkenntnis. 2d ed. – Leipzig, 1921>. Наука не ограничивается описанием того, что есть. По их мнению, существует другая абсолютно законная отрасль науки – нормативная наука этики, задача которой показать истинные абсолютные ценности и установить нормы правильного поведения людей.

Беда нашей эпохи согласно сторонникам этой философии, в том, что люди больше не признают вечных ценностей и не руководствуются ими в своих действиях. В прошлом, когда народы западной цивилизации были едины в одобрении ценностей христианской этики, положение было лучше.

Ниже мы рассмотрим проблемы, поднятые этой философией.

2. Конфликты в обществе

Обсудив тот факт, что люди расходятся в своих ценностных суждениях и выборе конечных целей, мы должны подчеркнуть, что многие конфликты, которые обычно считаются связанными с ценностями, в действительности вызваны спорами относительно выбора наилучших средств достижения целей, по поводу которых у конфликтующих сторон нет разногласий. Проблема пригодности или непригодности определённых средств должна решаться при помощи утверждений о существовании, а не ценностных суждений. Исследование этих утверждений – основной предмет прикладной науки.

Таким образом, имея дело со спорами относительно человеческого поведения, необходимо знать, касаются эти разногласия выбора целей или выбора средств. Часто это задача не из лёгких, поскольку то, что для одних людей является целью, для других является средством.

За исключением ничтожно малого числа последовательных отшельников, все люди считают определённый вид общественного сотрудничества между людьми основным средством достижения любых целей, которые могут у них появиться. Этот неопровержимый факт обеспечивает общую почву, на которой появляется возможность политических дискуссий между людьми. Духовное и интеллектуальное единство всего вида homo sapiens проявляется в том, что подавляющее большинство людей считает одно и то же – общественное сотрудничество – наилучшим средством удовлетворения биологических побуждений, существующих у любого живого существа: сохранения жизни и здоровья индивида и размножения вида.

Это почти всеобщее признание человеческого сотрудничества допустимо назвать природным явлением. Использование такой манеры выражения и утверждение, что сознательное объединение соответствует человеческой природе, подразумевают, что человек, отличительным признаком которого как человека считается интеллект, способен осознать великий принцип космического становления и эволюции, а именно дифференциацию и интеграцию, и осмысленно использовать этот принцип для улучшения условий существования. Но не следует считать, что сотрудничество между индивидами биологического вида является универсальным феноменом. Средства к существованию любого вида живых существ недостаточны. Следовательно, между членами всех видов существует биологическая конкуренция, непримиримый конфликт жизненных «интересов». Выжить может только часть из тех, кто появляется на свет. Некоторые погибают из-за того, что другие особи его вида отняли у него средства к существованию. Безжалостная борьба за существование между членами одного вида ведётся именно потому, что они принадлежат к одному виду и конкурируют с другими его членами за одни и те же ограниченные возможности выживания и воспроизводства. Лишь человек силой своего разума заменил биологическую конкуренцию – общественным сотрудничеством. Разумеется, общественное сотрудничество стало возможным благодаря природному явлению – более высокой производительности труда, достигнутой использованием принципа разделения труда и специализацией задач. Но необходимо было открыть этот принцип, понять его влияние на человеческие дела и сознательно использовать в качестве средства в борьбе за существование.

Фундаментальные факты общественного сотрудничества были неверно истолкованы школой социального дарвинизма, а также многими её критиками. Первые утверждали, что войны между людьми представляют собой неизбежное явление, и все попытки установить вечный мир между странами противоречат природе. Вторые возражали, что борьба за существование ведётся не между представителями одного вида животных, а между членами разных видов. Как правило, тигр нападает не на других тигров, а на более слабых животных. Следовательно, заключают они, война между людьми, являющимися представителями одного вида, неестественна <об этом споре см.: Barth P. Die Philisophie der Geschichte als Soziologie. 4th ed. – Leipzig, 1922. S. 289–92>.

Обе школы неверно интерпретируют дарвиновскую концепцию борьбы за выживание. Её смысл не в непосредственном противоборстве. Концепция метафорически означает неодолимое стремление каждого существа оставаться живым, невзирая на все факторы, угрожающие его существованию. Поскольку средства к существованию недостаточны, то между индивидами, – не важно, одного или разных видов, – питающимися одинаковой пищей, существует биологическая конкуренция. Не имеет значения, дерутся тигры друг с другом или нет. Каждая особь животного вида становится смертельным врагом любой другой особи просто из-за их соперничества не на жизнь, а на смерть за достаточное количество пищи. Это постоянное соперничество происходит среди животных, мигрирующих стадами и стаями, между муравьями одного муравейника и пчёлами одного роя, между потомством общих родителей и между семенами, созревшими на одном растении. Только человек имеет силы в определённой степени вырваться из-под господства этого закона с помощью намеренного сотрудничества. До тех пор пока существует общественное сотрудничество и население не увеличивается сверх оптимального размера, биологическая конкуренция приостановлена. Именно поэтому нецелесообразно ссылаться на животных и растения, имея дело с социальными проблемами человека.

Всеобщее признание принципа общественного сотрудничества не привело к согласию относительно всех межчеловеческих отношений. Почти все люди согласны считать общественное сотрудничество основным средством осуществления всех человеческих целей, какими бы они ни были, но расходятся в том, что касается степени, в какой мирное общественное сотрудничество является подходящим средством для достижения их целей и как далеко следует заходить в его использовании.

Те, кого называют сторонниками теории гармонии, основывают свои аргументы на законе образования связей Рикардо и на принципе народонаселения Мальтуса. Они не предполагают, как считают некоторые их критики, что все люди биологически равны. Они полностью учитывают тот факт, что существует врождённые биологические различия между различными группами людей, так же как и между индивидами, принадлежащими к одной группе. Закон Рикардо продемонстрировал, что сотрудничество на основе принципа разделения труда положительно сказывается на всех участниках. Любому человеку выгодно сотрудничать с другими людьми, даже если последние во всех отношениях – умственные и телесные способности и навыки, старательность и моральные качества – находятся ниже него. Из принципа Мальтуса следует вывод, каждому данному состоянию запаса капитальных благ и знаний о том, как лучше всего использовать природные ресурсы, соответствует оптимальный размер численности населения. До тех пор пока численность населения не превысила эту величину, добавление новых членов скорее улучшает, чем ухудшает условия существования тех, кто уже участвует в сотрудничестве.

В философии противников теории гармонии, различных школ национализма и расизма необходимо выделять два различных направления. Одно представляет собой доктрину непримиримого антагонизма, существующего между разными группами, такими, как нации или расы. По мнению противников теории гармонии, общность интересов существует только в пределах группы, между её членами. Интересы каждой группы и каждого из её членов противоположны интересам всех других групп и каждого из их членов. Так что постоянные войны между разными группами вполне «естественны». Естественное состояние войны каждой группы против всех других групп может иногда прерываться периодами перемирия, ошибочно определяемыми как периоды мира. Также иногда во время войны группы сотрудничают с другими группами в рамках союзов. Подобные альянсы являются временными паллиативами политики. В долгосрочном плане они не оказывают влияния на неумолимый естественный конфликт интересов. Ведущая группа коалиции в сотрудничестве с некоторыми союзными группами наносит поражение нескольким враждебным группам и разворачивается против бывших союзников, чтобы их уничтожить и установить своё мировое господство.

Вторая догма националистических и расистских философий рассматривается их сторонниками как логический вывод из первой догмы. По их мнению, условия существования людей подразумевают наличие неразрешимых конфликтов сначала между различными группами, сражающимися друг против друга, а после окончательной победы группы господ, между последней и порабощённой частью человечества. Следовательно, эта элитная группа всегда должна быть готова к борьбе, сначала, чтобы сокрушить соперничающие группы, а затем, чтобы подавлять восстания рабов. Состояние постоянной готовности к войне приводит к необходимости организовать общество на армейский манер. Армия является не инструментом, предназначенным служить государству, а скорее, квинтэссенцией общественного сотрудничества, которой подчиняются все остальные общественные институты. Индивиды являются не гражданами сообщества, а солдатами вооружённых сил, и в качестве таковых безусловно повинуются приказам верховного главнокомандующего. Они не имеют гражданских прав, у них только военные обязанности.

Таким образом, даже факт, что подавляющее большинство людей смотрит на общественное сотрудничество как на главное средство достижения желаемых целей, не является основой широкого согласия относительно либо целей, либо средств.

3. Замечание о мнимом средневековом единодушии

Рассматривая доктрины вечных абсолютных ценностей, мы должны спросить, действительно ли в истории был период, когда все народы Запада были единодушны в принятии единой системы этических норм.

До начала IV века христианская вера распространялась путём добровольного обращения. И позже бывали случаи добровольного обращения в христианство отдельных людей и целых народов. Но со времён Феодосия I меч стал играть заметную роль в распространении христианства. Язычников и еретиков силой оружия заставляли подчиняться христианским учениям. На протяжении многих веков религиозные проблемы решались с помощью войн. Религиозную принадлежность народов определяли военные компании. Христиан Востока вынудили принять ислам, а язычников Европы и Америки – христианство. Светская власть была орудием в борьбе между Реформацией и Контрреформацией [3].

Религиозное единство в средневековой Европе установилось, когда огнём и мечом истребили и язычников, и еретиков. Вся Западная и Центральная Европа признала Папу наместником Христа. Но это не означает, что все сошлись в своих ценностных суждениях и принципах, направляющих их поведение. Лишь немногие люди в средневековой Европе строили свою жизнь на принципах Евангелий. Много написано о христианском духе рыцарского кодекса, а также о религиозном идеализме рыцарей. Хотя вряд ли можно представить себе нечто менее совместимое с Евангелием от Луки 6:27-9 [4], чем рыцарские правила. Доблестные рыцари определённо не любили своих врагов, не благодарили тех, кто проклинал их, и не подставляли левую щёку тому, кто ударял их по правой. Католическая церковь имела достаточно власти, чтобы помешать учёным и писателям бросить вызов догмам, сформулированным Папой и церковными соборами, а также заставить светских правителей уступить некоторым из её политических притязаний. Но Католическая церковь смогла сохранить свои позиции только попустительствуя поведению мирян, которое открыто игнорировало большую часть, если не все принципы Евангелий. Ценности, определявшие действия правящих классов абсолютно отличались от церковных. И крестьяне не жили в согласии с Евангелием от Матфея 6:25-8 [5]. А суды и судьи открыто бросали вызов заповеди Евангелия от Матфея 7:1: «Не судите, да не судимы будете».

4. Идея естественного права

Важнейшей попыткой отыскать абсолютные и вечные критерии ценности стала доктрина естественного права [6].

Термином «естественное право» пользовались разные школы философии и юриспруденции. Многие доктрины апеллировали к природе с целью обосновать свои постулаты. Под маркой естественного права было выдвинуто множество ложных тезисов. Не составляет особого труда вскрыть ошибки, общие для большей части этих направлений мысли. И не удивительно, что у многих философов появляется насторожённость, как только кто-то ссылается на естественное право.

Несмотря на это было бы серьёзной ошибкой игнорировать тот факт, что все разновидности этой доктрины содержали здравую идею, которую невозможно ни скомпрометировать связью с необоснованными причудами, ни дискредитировать какой-либо критикой. Задолго до экономистов классической школы, открывших, что в сфере человеческой деятельности существует регулярность в последовательности явлений, поборники естественного права смутно осознавали этот неотвратимый факт. Из сбивающего с толку многообразия доктрин, проходивших под рубрикой естественного права, выкристаллизовался набор теорем, которым не страшны никакие придирки. Во-первых, это идея существования заданного природой порядка вещей, к которому человек, если он хочет добиться успеха, должен приспосабливать свои действия. Во-вторых, единственным средством, которым располагает человек для познания этого порядка, является мышление и рассуждение, и ни один существующий общественный институт не является исключением из числа подлежащих исследованию и оценке посредством дискурсивного рассуждения. В-третьих, не существует никаких иных критериев оценки любого образа действий либо индивида, либо группы индивидов, кроме результатов этих действий. Будучи доведённой до своих конечных логических следствий, идея естественного права в конечном счёте привела к рационализму и утилитаризму [7].

Движение социальной философии к этому неизбежному выводу замедлялось множеством препятствий, устранение которых было непростым делом. На этом пути было множество (мешавших философам) ловушек и запретов. Исследовать превратности эволюции этих доктрин – задача историков философии. В контексте нашего исследования достаточно упомянуть только две из этих проблем.

Между учениями разума и догматами церкви существовал непримиримый антагонизм. Некоторые философы были готовы отдать безусловное верховенство последним. Истину и определённость, заявляли они, можно найти только в откровении. Разум человека может ошибаться, и человек не может быть уверен, что в своих умозрениях, он не сбит с истинного пути дьяволом. Другие мыслители не приняли такого решения этого антагонизма. По их мнению, заранее отвергать разум абсурдно. Разум также исходит от Бога, наделившего им человека, так что подлинного противоречия между догматами и правильными учениями разума быть не может. И задача философов состоит именно в том, чтобы продемонстрировать, что они соответствуют друг другу. Центральной проблемой схоластической философии было показать, что человеческий разум без помощи откровения и Священного писания, посредством свойственных ему методов логического рассуждения, способен доказать аподиктические истины догматов откровения <Rougier L. La Scholastique et le Thomisme. – Paris, 1925. P. 102–105, 116–117, 460–562>. Между верой и разумом подлинного конфликта не существует. Законы природы и божественные законы не противоречат друг другу.

Однако такой способ решения проблемы не устранил антагонизма; он просто сместил его в другую область. Конфликт существует уже не между верой и разумом, а между томистской философией [8] и другими способами философского рассуждения. Мы можем оставить в стороне настоящие догматы, такие, как Сотворение мира, Воплощение, Троица, поскольку они не оказывают прямого влияния на проблемы отношений между людьми. Но остаётся много проблем, в отношении которых христианские церкви и конфессии не готовы уступить мирскому рассуждению и оценке с точки зрения общественной пользы. Таким образом, признание естественного права со стороны христианской теологии было всего лишь условным. Оно касалось только определённого типа естественного права, не противоречившего учению Христа в интерпретации этих церквей и конфессий. Оно не признавало верховенства разума и было несовместимо с принципами утилитарной философии.

Вторым фактором, затруднявшим эволюцию естественного права в сторону превращения в последовательную и всеобъемлющую систему человеческой деятельности, была ошибочная теория биологического равенства людей. В неприятии аргументов, выдвигавшихся в защиту правовой дискриминации людей и сословного общества, многие защитники равенства перед законом зашли слишком далеко. Заявлять, что «при рождении человеческие младенцы, несмотря на их особенности, одинаковы как «форды»» <Kallen H. М. Behaviorism // Encyclopedia of the Social Sciences. – Macmillan. 1930-35. V. 3. P.498>, означает отрицать факты столь очевидные, что это подмочило репутацию всей философии естественного права в целом. Настаивая на биологическом равенстве доктрина естественного права оттолкнула все здравые аргументы, выдвигавшиеся в пользу принципа равенства перед законом. Тем самым она позволила распространиться всевозможным разновидностям правовой дискриминации индивидов и групп индивидов. Она вытеснила учения либеральной социальной философии. Она разбудила ненависть и насилие, международные войны и внутренние революции, она подготовила человечество к принятию агрессивного национализма и расизма.

Основным достижением идеи естественного права было отрицание доктрины (иногда называемой правовым позитивизмом), согласно которой конечным источником «писаного закона» следует считать военную силу законодателя, который в состоянии насильно заставить повиноваться всех, кто пренебрегает его декретами. Естественное право учит, что «писаные законы» могут быть плохими законами, и плохим законам противопоставляет хорошие законы, которым приписывает божественное или естественное происхождение. Но было бы иллюзией отрицать, что наилучшая система законов не может быть внедрена в практику, если не поддерживается и не проводится в жизнь с помощью оружия. Философы закрывали глаза на очевидные исторические факты. Они отказались признавать, что дело, которое они считали правым, добилось успеха только потому, что его приверженцы разбили защитников неправого дела. Христианская вера обязана своим успехом длинной серии военных побед в многочисленных сражениях между римскими императорами и цезарями и удачных походах, открывших Восток для деятельности миссионеров. Американская независимость победила, потому что английские войска были разгромлены повстанцами и французами. Грустная правда заключается в том, что Марс помогает большим батальонам, а не правому делу. Поддержка противоположного мнения подразумевает веру, что исход вооружённого конфликта является судом божьим, в ходе которого Бог всегда дарует победу сторонникам правого дела. Но такое допущение уничтожило бы суть доктрины естественного права, основная идея которого – противопоставление позитивного права, провозглашаемого и проводимого в жизнь властями предержащими, и «высшего» права, опирающегося на глубинную природу человека.

Однако все недостатки и противоречия доктрины естественного права не должны помешать нам признать её здравое ядро. В груде иллюзий и совершенно произвольных предубеждений была спрятана идея о том, что любой действующий закон страны открыт для критического исследования посредством разума. О критериях, которые следует применять в таком исследовании, старые представители школы имели лишь смутные представления. Они обращались к природе и с неохотой признавали, что конечные критерии добра и зла должны быть найдены в результатах, порождаемых законом. Утилитаризм окончательно завершил интеллектуальную эволюцию, начало которой было положено греческими софистами.

Но ни утилитаризм, ни один из вариантов доктрины естественного права не смогли и не нашли способа устранить конфликт антагонистичных ценностных суждений. Бесполезно делать акцент на том, что природа – окончательный арбитр в том, что правильно и что неправильно. Природа явно не спешит раскрыть человеку свои планы и замыслы. Таким образом, апеллирование к естественному праву не разрешает спор. Оно просто заменяет разногласия, касающиеся интерпретации естественного права, разногласиями в ценностных суждениях. С другой стороны, утилитаризм вообще не имеет дела с конечными целями и ценностными суждениями. Он неизменно обращается только к средствам.

5. Откровение

Богооткровенная религия черпает свой авторитет и аутентичность из сообщения человеку воли Вседержителя. Она даёт неопровержимую достоверность.

Однако люди сильно расходятся во взглядах на содержание открытой истины, так же, как и по поводу его правильной – ортодоксальной – интерпретации. Несмотря на грандиозность, величие и возвышенность религиозных чувств, между различными верами и вероисповеданиям существуют неразрешимые конфликты. Даже если единство может быть достигнуто в вопросах исторической аутентичности и достоверности откровения, проблема точности разных интерпретаций текста всё равно останется.

Любая вера претендует на абсолютную достоверность. Но ни одна религиозная фракция не знает никакого мирного средства, которое бы всегда побуждало инакомыслящих добровольно отказаться от своих ошибок и принять истинную веру.

Если бы люди различных вероисповеданий встретились для мирного обсуждения своих разногласий, то не смогли бы найти никакой общей основы для своей конференции, кроме утверждения: по плодам их узнаете их [9]. Однако этот утилитаристский метод бесполезен до тех пор, пока люди не пришли к согласию относительно критериев оценки результатов,

Религиозное апеллирование к абсолютным вечным ценностям не ликвидирует конфликтующие ценностные суждения. Оно просто приводит к религиозным войнам.

6. Атеистическая интуиция

Другие попытки обнаружить абсолютный критерий ценностей делались без обращения к божественной реальности. Подчёркнуто отвергая все традиционные религии и претендуя на присвоение своим учениям эпитета «научный», разные авторы пытались подменить новой верой старую. Они претендовали на знание того, что непостижимая сила, направляющая всё космическое становление, приуготовила человечеству. Они провозглашали абсолютный критерий ценностей. Добро – это то, что ведёт по пути, по которому эта сила хочет, чтобы следовало человечество; всё остальное – зло. В их словаре «прогрессивный» – синоним добра, а «реакционный» – синоним зла. Прогресс неизбежно одерживает триумф над реакцией, поскольку люди не в силах отклонить ход истории от направления, предначертанного непостижимой движущей силой. Такова метафизика Карла Маркса – вера современного самозванного прогрессизма.

Марксизм является революционной доктриной. Марксизм недвусмысленно провозглашает, что замысел движущей силы будет осуществлён при помощи гражданской войны. Это подразумевает, что в конечном итоге в этих битвах правое дело, т.е. дело прогресса, должно победить. Тогда все конфликты по поводу ценностных суждений должны исчезнуть. Ликвидация инакомыслящих установит не вызывающее сомнения господство абсолютных вечных ценностей.

Эта формула решения конфликта ценностных суждений, безусловно, не нова. Этот метод известен и практикуется с незапамятных времён. Убивайте неверных! Сжигайте еретиков! Новое здесь заключается в том, что теперь это продаётся публике под маркой «науки».

7. Идея справедливости

Одним из мотивов, побуждающих людей искать абсолютный и непреложный критерий ценности, является предположение, что мирное сотрудничество возможно только среди людей, которые руководствуются одинаковыми ценностными суждениями.

Очевидно, что общественное сотрудничество не возникло и не могло поддерживаться, если бы подавляющее большинство людей не рассматривало бы его в качестве средства для достижения всех своих целей. Стремясь к сохранению собственной жизни и здоровья и к максимально возможному устранению ощущаемого беспокойства, индивиды видят в обществе средство, а не цель. Даже относительно этого пункта полное единодушие отсутствует. Однако мы можем пренебречь несогласием аскетов и отшельников не потому что их мало, а потому что их планы не нарушаются, если люди в стремлении осуществить свои планы сотрудничают в обществе.

Между членами общества существуют разногласия относительно наилучших методов его организации. Но это разногласия по поводу средств, а не конечных целей. Возникающие при этом проблемы могут быть решены без обращения к ценностным суждениям.

Разумеется, почти все, кто руководствуется традиционным подходом к этическим рецептам, категорически отвергают такую интерпретацию этого вопроса. Общественные институты, утверждают они, должны быть справедливыми. Недостойно оценивать их просто в соответствии с их пригодностью для достижения определённых целей, как бы ни были эти цели желательны с любой иной точки зрения. Справедливость прежде всего. Экстремальную формулировку этой идеи можно найти во фразе: fiat justicia, pereat mundus <Да свершится правосудие, и да погибнет мир (лат.). – Прим. перев.>. Пусть справедливость восторжествует, даже если мир будет разрушен. Большинство сторонников постулата справедливости отвергнет эту максиму как экстравагантную, абсурдную и парадоксальную. Но она не более абсурдна, а просто более скандальна, чем любая другая ссылка на произвольное понятие абсолютной справедливости. Она со всей ясностью демонстрирует ложность методов, применяемых в дисциплине интуитивной этики.

Метод этой нормативной квазинауки – вывод определённых заповедей из интуиции и исследование их, как если бы их принятие в качестве руководства к действию не оказывало бы влияния на достижение остальных целей, рассматриваемых как желаемые. Моралисты не беспокоятся о неизбежных последствиях воплощения их постулатов в жизнь. Нам нет нужды ни обсуждать позицию людей, для которых обращение к справедливости лишь явный предлог, выбранный сознательно или подсознательно, чтобы замаскировать свои краткосрочные интересы, ни разоблачать ханжество таких сомнительных понятий, как справедливые цены и справедливая заработная плата <см.: Мизес Л. Человеческая деятельность. С. 673–677>. Философы, приписывающие в своих трактатах по этике высшую ценность справедливости и применяющие мерку справедливости ко всем общественным институтам, не виноваты в этих уловках. Они не поддерживали эгоистичные групповые интересы, провозглашая только их справедливыми, честными и добродетельными, и не порочили всех несогласных, описывая их как апологетов неправого дела. В существование вечной идеи абсолютной справедливости и в обязанность человека организовать все человеческие институты в согласии с этим идеалом верили платоники. Познание справедливости даётся человеку его внутренним голосом, т.е. интуицией. Поборники этой доктрины не задаются вопросом, каковы будут последствия реализации их проекта. Они молчаливо предполагают, что либо эти последствия будут благоприятными, либо человечество обязано смириться даже с очень болезненными последствиями справедливости. Ещё меньше внимания эти учителя нравственности обращают на тот факт, что люди могут расходиться (и на самом деле расходятся) в интерпретации внутреннего голоса и что невозможно найти метод мирного урегулирования подобных разногласий.

Все эти этические доктрины не могут понять, что вне общественных уз нет ничего, чему можно было бы присвоить эпитет «справедливый». Гипотетически изолированный индивид под давлением биологической конкуренции должен смотреть на всех остальных людей как на смертельных врагов. Его единственная забота – сохранить собственную жизнь и здоровье; ему не нужно обращать внимание на последствия, которые его выживание будет иметь для других людей; он не нуждается в справедливости. Он озабочен только гигиеной и обороной. Но в рамках общественного сотрудничества с другими людьми индивид вынужден воздерживаться от поведения, несовместимого с жизнью в обществе. Только в этом случае возникает различие между тем, что является справедливым и тем, что является несправедливым. Оно всегда относится только к межчеловеческим общественным отношениям. То, что выгодно индивиду и не оказывает неблагоприятного влияния на окружающих, например соблюдение правил приёма некоторых лекарств, остаётся гигиеной.

Конечным критерием справедливости является содействие сохранению общественного сотрудничества. Поведение, способствующее сохранению общественного сотрудничества, является справедливым, поведение, наносящее ущерб сохранению общества – несправедливым. Не может стоять вопрос об организации общества на основе произвольных предвзятых представлений о справедливости. Задача в том, чтобы организовать общество для максимально возможного осуществления тех целей, которых посредством общественного сотрудничества стремятся достигнуть люди. Общественная польза – единственный критерий справедливости. Она является единственным ориентиром законодательства.

Таким образом между эгоизмом и альтруизмом, между экономической наукой и этикой, между интересами индивида и интересами общества не существует непримиримого конфликта. Философия утилитаризма и её самый прекрасный продукт – экономическая наука – сводят этот кажущийся антагонизм к противопоставлению краткосрочных и долгосрочных целей. Общество не смогло бы возникнуть или сохраниться без гармонии правильно понимаемых интересов всех его членов.

Существует только один способ трактовки всех проблем общественной организации и поведения членов общества, а именно метод, применяемый праксиологией и экономической наукой. Никакой другой метод не может способствовать прояснению этих вопросов.

Концепция справедливости, используемая в юриспруденции, ссылается на легальность, т.е. на законность с точки зрения действующего права страны. Она подразумевает справедливость de lege lata <с точки зрения действующего закона (лат.). – Прим. перев.>. Наука о праве ничего не может сказать о de lege ferenda <с точки зрения законодательного предположения (лат.). – Прим. перев.>, о законах, какими они должны быть. Введение в действие новых законов и отмена старых является задачей законодательного органа, единственный критерий которого – общественная польза. Помощь, которую законодатель может ждать от юристов, касается только технических деталей, а не существа законов или декретов.

Нормативной науки, науки о том, что должно быть, не существует.

8. Доктрина утилитаризма: новая формулировка

Суть учений философии утилитаризма в применении к проблемам общества может быть переформулирована следующим образом.

Человеческие усилия на основе принципа разделения труда в условиях общественного сотрудничества добиваются, при прочих равных условиях, большей отдачи на единицу затрат, чем изолированные усилия одиноких индивидов. Разум человека способен осознать этот факт и соответствующим образом приспособить своё поведение. Таким образом, общественное сотрудничество почти для каждого человека становится средством достижения всех целей. Специфически человеческий общий интерес – сохранение и интенсификация общественных связей, заменяет собой безжалостную биологическую конкуренцию – существенный признак жизни животных и растений. Человек становится общественным существом. Неизбежные законы природы больше не вынуждают его смотреть на всех остальных особей своего зоологического вида как на смертельных врагов. Другие люди становятся его собратьями. Для животных каждый новый член данного вида означает нового соперника в борьбе за жизнь. Для человека, пока не достигнут оптимальный размер населения, это означает скорее улучшение, чем ухудшение его материального благополучия.

Несмотря на все социальные достижения, человек по своей биологической структуре остаётся млекопитающим. Его самые насущные потребности – питание, тепло и кров. Только когда эти потребности удовлетворены, он может заняться другими, присущими только человеческому виду и потому называемыми специфически человеческими или высшими потребностями. Удовлетворение последних также, как правило, зависит, по крайней мере в определённой степени, от наличия различных материальных осязаемых вещей.

Так как для действующего человека общественное сотрудничество является средством, а не целью, то чтобы заставить его работать, нет необходимости в единодушии относительно ценностных суждений. Факт, что почти все люди сходятся в стремлении к определённым целям, к тем удовольствиям, которые кабинетные моралисты презирают как низменные и недостойные. Но точно также факт, что люди не могут преследовать даже самые возвышенные цели, пока не удовлетворят нужды своего животного тела. Самые величественные творения философии, искусства и литературы никогда не были бы созданы людьми, живущими вне общества.

Моралисты превозносят благородство людей, стремящихся к вещи ради неё самой. «Deutsch sein heisst eine Sache um ihrer selbst willen tun» <быть немцем – значит хотеть что-то сделать исключительно ради дела (нем.). – Прим. перев.>, провозгласил Рихард Вагнер <Deutsche Kunst und Deutsche Politik. Samtlische Werke. 6th ed. – Leipzig: Breitkopf and Hartel. Bd. 8. S. 96.>, и нацисты всех народов признали этот афоризм в качестве фундаментального принципа своей веры. Но то, что преследуется в качестве конечной цели, ценится в соответствии с непосредственным удовлетворением, получаемым в результате её достижения. Нет ничего страшного в том, чтобы кратко заявить, что цель преследуется ради неё самой. Тогда фраза Вагнера сводится к трюизму: конечные цели являются целями, а не средствами достижения других целей.

Кроме того, моралисты выдвигают против утилитаристов обвинение в (этическом) материализме. Здесь они также искажают доктрину утилитаризма. Её суть заключается в понимании того, что действие преследует выбранную цель и что, следовательно, не может быть никаких иных критериев оценки поведения, кроме желательности или нежелательности его результатов. Заповеди этики предназначены сохранять, а не разрушать «мир» (world). Они призывают людей примириться с нежелательными краткосрочными последствиями, чтобы не вызвать ещё более нежелательных долгосрочных последствий. Но они никогда не должны рекомендовать действия, последствия которых они сами считают нежелательными, только потому, что не намерены бросать вызов произвольному правилу, выведенному интуитивно. Формула fiat justicia, pereat mundus развенчана как полный абсурд. Этическая доктрина, не учитывающая все последствия действий, представляет собой плод фантазии.

Утилитаризм не учит людей стремиться только к чувственным удовольствиям (хотя он признаёт, что большинство или, по крайней мере, многие люди ведут себя именно таким образом). Не позволяет он себе также и ценностных суждений. Признавая, что для подавляющего большинства людей общественное сотрудничество является средством достижения своих целей, он развеивает представления об обществе, государстве, нации или любом другом общественном образовании как конечной цели и о том, что отдельный человек является рабом этого образования. Он отвергает философии универсализма, коллективизма и тоталитаризма. В этом отношении имеет смысл называть утилитаризм философией индивидуализма.

Коллективистская доктрина не может понять, что для человека общественное сотрудничество является средством достижения всех его целей. Предполагая, что существует неразрешимый конфликт между интересами коллектива и интересами индивидов, в этом конфликте доктрина безусловно на стороне коллективного образования. Реальным существованием обладают только коллективы: существование индивидов обусловлено существованием коллектива. Коллектив совершенен и не может ошибаться. Индивиды низменны и упрямы; их упорство должно быть обуздано властью, которой Бог или природа доверили управление обществом. Существующие власти, говорит апостол Павел, от Бога установлены <Рим 13:1>. Они предопределены природой или сверхчеловеческим фактором, управляющим космическими событиями, говорят коллективисты-атеисты.

Сразу же возникают два вопроса. Первый: если правда, что интересы коллектива и интересы индивидов непримиримо противоположны друг другу, то как может функционировать общество? Допустим, что индивидов от открытого мятежа удерживает сила оружия. Но нельзя предположить, что их активное сотрудничество обеспечено простым принуждением. Система производства, в которой единственным побуждением к работе является страх наказания, не может быть устойчивой. Именно этот факт заставил исчезнуть рабство как систему управления производством.

Второй: если коллектив не является средством, с помощью которого индивиды могут достигнуть своих целей, если расцвет коллектива требует от индивидов жертв, которые не перевешивает выгода, получаемая за счёт общественного сотрудничества, то что заставляет защитников коллективизма отдавать преимущество интересам коллектива, а не личными желаниям индивидов? Можно ли в пользу такого возвеличивания коллектива выдвинуть какие-либо аргументы, кроме личных ценностных суждений?

Разумеется, ценностные суждения каждого являются личным делом. Если человек приписывает интересам коллектива более высокую ценность, чем своим собственным, и соответствующим образом действует, то это его дело. Пока коллективистские философы идут по этому пути, не может возникнуть никаких возражений. Но у них другая аргументация. Они возводят свои личные ценностные суждения в ранг абсолютного критерия ценности. Они принуждают других людей отказаться определять ценность согласно своей воле и безусловно признать заповеди, которым коллективизм присвоил абсолютную вечную правильность.

Поверхностность и произвольность коллективистской точки зрения становится ещё более очевидной, если вспомнить, что за исключительную лояльность индивидов конкурируют разные коллективистские партии. Даже если свои коллективистские идеалы эти партии выражают одними и теми же словами, разные писатели и лидеры расходятся в толковании сути того, что имеется в виду. Государство, которое Фердинанд Лассаль называл богом и которому он приписывал верховенство, не соответствовало идолу Гегеля и Шталя, государству Гогенцоллернов. Является ли единственным законным коллективом всё человечество или каждая из множества наций? Является ли коллективом, которому обязан быть лояльным немецкоязычный швейцарец, Швейцарская Конфедерация или Volksgemeinschaft <единый немецкий народ (нем.). – Прим. перев.>, включающий в себя всех людей, говорящих на немецком языке? В ранг верховного коллектива, заслоняющего собой все остальные коллективы и требующего подчинения своей индивидуальности всех благонамеренных людей, возводились все крупные социальные образования, такие, как народы, языковые группы, религиозные сообщества, партийные организации. Но индивид может отказаться от автономных действий и безусловно подчинить своё я только одному коллективу. Какой именно это должен быть коллектив, можно определить только при помощи совершенно произвольного решения. Кредо коллектива необходимо является исключительным и тоталитарным. Оно жаждет всего человека и не желает делить его ни с каким другим коллективом. Оно стремится установить исключительное верховенство только одной системы ценностей.

Разумеется, существует только один способ сделать собственные ценностные суждения истиной в последней инстанции. Нужно силой подчинить всех несогласных. Именно к этому стремятся все представители различных коллективистских доктрин. В конечном счёте они рекомендуют использовать насилие и безжалостное уничтожение всех, кого они признают еретиками. Коллективизм является доктриной войны, нетерпимости и гонений. Если бы усилия какого-либо коллективистского кредо увенчались успехом, то все люди, кроме великого диктатора, лишились бы своих сущностных человеческих качеств, превратились просто в бездушные пешки в руках монстра.

Отличительная черта свободного общества – возможность функционировать несмотря на то, что его члены расходятся по поводу многих ценностных суждений. В рыночной экономике бизнес служит не только большинству, но и множеству меньшинств, если они не слишком малы относительно экономических благ, которые требуются для удовлетворения их особых желаний. Философские трактаты публикуются, если предвидится достаточное количество читателей, чтобы покрыть издержки, хотя их читают немногие, а массы предпочитают другие книги или никаких.

9. Об эстетических ценностях

Поиск абсолютных стандартов ценности не ограничивался областью этики. Он также затронул эстетические ценности.

В этике общая основа для выбора правил поведения дана в той мере, в какой люди соглашаются считать сохранение общественного сотрудничества основным средством достижения всех своих целей. Таким образом, в действительности, любой спор о правилах поведения касается средств, а не целей. Следовательно, существует возможность оценить эти правила с точки зрения их адекватности мирному функционированию общества. Даже твёрдые сторонники интуиционистской этики в конце концов прибегают к оценкам поведения с точки зрения его влияния на человеческое счастье <даже Кант. См.: Критика практического разума. Ч. I Кн. II. Гл. I – СПб.: Наука. 1995. С. 217–218. Ср.: Jodl F. Geschichte der Ethik. 2d ed. – Stuttgart. 1912. V. 2. S. 35–8>.

Эстетические ценностные суждения совсем иное дело. В этой области нет такого согласия, какое существует в отношении понимания, что общественное сотрудничество является основным средством достижения всех целей. Здесь все разногласия неизменно касаются ценностных суждений, ни по одному средству достижения какой-либо цели не существует согласия. И нет никакого пути примирения конфликтующих суждений. Не существует никакого критерия, на основе которого можно было бы исправить заключение «это мне нравится» или «это мне не нравится».

Достойная сожаления склонность гипостазировать разные аспекты человеческого мышления и действия привела к попыткам давать определение красоте и затем применять эту произвольную концепцию в качестве мерила. Однако не существует никакого приемлемого определения красоты, кроме «то, что нравится». Нормативов красоты не существует, точно также не существует эстетики как нормативной дисциплины. Помимо исторических и технических наблюдений профессиональный критик искусства и литературы может сказать лишь то, что ему работа нравится или не нравится. Работа может подтолкнуть его к глубоким комментариям и изысканиям, но его ценностные суждения остаются личными и субъективными и не обязательно оказывают влияние на суждения других людей. Понимающий человек с интересом познакомится с тем, что вдумчивый автор говорит о впечатлении, которое произвело на него произведение искусства. Но человек сам определяет, позволит ли он мнению другого человека, каким бы авторитетным оно ни было, оказать влияние на свои собственные суждения.

Наслаждение искусством и литературой предполагает определённую предрасположенность и восприимчивость со стороны публики. Лишь немногие имеют врождённый вкус. Остальные должны культивировать способность наслаждаться произведениями искусства. Чтобы стать знатоком, человек должен узнать и прочувствовать многое. Но как бы ни блистал человек в качестве хорошо информированного эксперта, его ценностные суждения остаются личными и субъективными. Большинство выдающихся критиков и, собственно говоря, также большинство писателей, поэтов и художников расходятся в оценках знаменитых шедевров.

Только ходульные доктринёры считают, что можно сформулировать абсолютные нормы, что является красивым, а что нет. Из работ прошлого они пытаются извлечь свод правил, которым, как они считают, должны подчиняться писатели и художники будущего. Но гении не общаются с учёными мужами.

10. Историческое значение поиска абсолютных ценностей

Полемика о ценности не является схоластическим спором, который интересен только буквоедам. Она затрагивает жизненно важные вопросы человеческой жизни.

Современный рационализм заменил собой мировоззрение, нетерпимо относившееся к раскольническим ценностным суждениям. Сам факт инакомыслия рассматривался как дерзкий вызов, смертельное оскорбление чьих-то чувств. Результатом были длительные религиозные войны.

Несмотря на то, что определённая нетерпимость, фанатизм и жажда преследований в религиозных вопросах ещё сохраняется, маловероятно, что религиозные страсти станут причиной войны в ближайшем будущем. В нашу эпоху дух агрессивности имеет иной источник – стремление сделать государство тоталитарным и лишить индивида автономии.

Это правда, что сторонники социалистических и интервенционистских программ рекомендовали их только в качестве средства достижения целей, общих со всеми другими членами общества. Они считали, что общество, организованное в соответствии с их принципами, лучше всего обеспечит людей теми материальными благами, ради приобретения которых они усиленно трудятся. Разве можно представить более желаемое общественное положение дел, чем «высшая фаза коммунистического общества», когда, как говорит нам Маркс, общество даст «каждому по потребностям»?

Однако все попытки социалистов доказать свои аргументы полностью провалились. Маркс оказался в замешательстве, когда потребовалось было опровергнуть хорошо обоснованные возражения, выдвинутые ещё в его время в адрес второстепенных трудностей социалистических проектов. Именно беспомощность в этом отношении побудила Маркса разработать три фундаментальных доктрины его догматизма <Мизес Л. Социализм. Экономический и социологический анализ. – М.: Catallaxy. 1994. С. 17>. Когда позднее экономисты продемонстрировали, почему социалистический порядок, необходимо лишённый какого-либо метода экономического расчёта, никогда не сможет функционировать как экономическая система, все аргументы, выдвинутые в пользу великой реформы, рухнули. С этого момента социалисты основывают свои надежды не на силе аргументов, а на чувстве обиды, зависти и ненависти масс. Сегодня даже адепты «научного» социализма полагаются исключительно на эти эмоциональные факторы. Фундаментом современного социализма и интервенционизма являются ценностные суждения. Социализм прославляется как единственно справедливый вариант экономической организации общества. Все социалисты, как марксисты, так и немарксисты, защищают социализм как единственную систему, согласующуюся со шкалой произвольно установленных абсолютных ценностей. Эти ценности, заявляют они, являются единственными действительными ценностями для всех порядочных людей, прежде всего рабочих, составляющих большинство современного индустриального общества. Ценности считаются абсолютными, потому что поддерживаются большинством, а большинство всегда право.

Поверхностный взгляд на проблемы правительства видит разницу между свободой и деспотизмом во внешних проявлениях системы правления и администрации, а именно в количестве людей, осуществляющих прямой контроль над общественным аппаратом сдерживания и принуждения. Подобный количественный критерий является основой известной классификации различных форм правления, предложенной Аристотелем. Концепции монархии, олигархии и демократии до сих пор сохраняют такой подход к проблеме. Однако его неадекватность настолько очевидна, что ни один философ не избежал упоминания фактов, не согласующихся с ним, и поэтому считающихся парадоксальными. В качестве примера можно привести факт, признаваемый уже древнегреческими авторами: тирания часто, или даже регулярно, поддерживалась массами, и в этом смысле была популярным правительством. Современные авторы называют этот тип правления «цезаризмом» и продолжают смотреть на него как на исключительный случай, обусловленный особыми обстоятельствами; но они также затрудняются удовлетворительно объяснить, что делает эти обстоятельства исключительными. Однако зачарованные традиционной классификацией люди молчаливо соглашались с этой поверхностной интерпретацией до тех пор, пока казалось, что она должна объяснять только один эпизод современной европейской истории, – а именно историю Второй империи во Франции [10]. Окончательно доктрина Аристотеля рухнула, когда столкнулась с «диктатурой пролетариата» [11] и автократией Гитлера, Муссолини, Перона и других современных последователей древнегреческих тиранов.

Путь к реалистическому разграничению свободы и зависимости был открыт двести лет назад в бессмертном эссе Давида Юма «О первоначальных принципах правления». Правление, учит Юм, всегда является правлением немногих над многими. Поэтому сила всегда находится на стороне тех, кем правят, а правителей не поддерживает ничего, кроме мнения. Это понимание, логически доведённое до своих выводов, полностью изменило характер обсуждения проблем свободы. Механическая и арифметическая точка зрения была отброшена. Если в конечном счёте общественное мнение в ответе за структуру правления, то именно эта сила также определяет, будет ли существовать свобода или зависимость. Фактически, существует только один фактор, во власти которого сделать людей несвободными – тираническое общественное мнение. Борьба за свободу в конечном счёте это не сопротивление деспотам или олигархам, а сопротивление деспотизму общественного мнения. Это не борьба многих против немногих, а борьба меньшинства – иногда меньшинства, состоящего из одного человека, – против большинства. Наихудшей и самой опасной формой абсолютистского правления является нетерпимое большинство. Таков вывод, к которому пришли Токвилль и Джон Стюарт Милль.

В своём эссе о Бентаме Милль указал, почему этот выдающийся философ не сумел понять реальную проблему и почему его доктрина нашла признание у некоторых самых благородных натур. Бентам, говорит он, жил «во времена реакции против аристократического правления современной Европой». Реформаторы его эпохи «привыкли видеть, что численное большинство везде несправедливо притесняется, везде попирается или в лучшем случае игнорируется правительствами». В такую эпоху легко забыть, что «все страны, характеризующиеся поступательным развитием или на протяжении длительного периода остававшиеся великими, были таковыми, потому что существовала организованная оппозиция правящей власти, какого бы рода эта власть ни была. ... Почти все когда-либо жившие великие люди были частью этой оппозиции. Везде, где такого спора не было, везде, где он был прекращён в результате полной победы одного из конкурирующих принципов и на месте старой борьбы не возникла новая, общество либо закостеневало в китайской стационарности, либо подвергалось разложению» <John Stuart Mill on Bentham. F.R. Leavis, ed. under the title: Mill on the Bentham and Coleridge. – N. Y.: Stewart. 1950. P. 85–7>.

Многим из того, что было здравым в политической доктрине Бентама, пренебрегли его современники, многое было отвергнуто последующими поколениями и имело небольшое практическое значение. Но его ошибочное разграничение деспотизма и свободы без колебаний признано большинством авторов XIX в. На их взгляд, подлинная свобода означала необузданный деспотизм большинства.

Не умея мыслить логически и будучи невежественными как в истории, так и в теории широко превозносимые «прогрессивные» писатели отказались от фундаментальных идей эпохи Просвещения: свободы мысли, слова и информации. Не все из них были столь же откровенны, как Конт и Ленин; но все они провозглашали, что свобода означает право говорить только правильные вещи, а фактически вывернули идеи свободы мысли и совести наизнанку. Не «Силлабус» [12] папы римского Пия IX проторил дорогу нетерпимости и преследованию инакомыслящих, а работы социалистов.

После непродолжительного триумфа свободы зависимость под маской свободы вернулась как завершение неоконченной революции и окончательное освобождение индивида.

Концепция абсолютных и вечных ценностей является необходимым элементом этой тоталитарной идеологии. Истиной является то, что провозглашают истиной те, кто находятся у власти. Инакомыслящее меньшинство недемократично, поскольку отказывается признать в качестве истины мнение большинства. Все средства «ликвидации» этих мятежных негодяев являются «демократическими» и поэтому нравственными.

Глава 4. Отрицание ценности

Исследуя ценностные суждения, мы смотрели на них как на предельные данные, не поддающиеся никакому сведению к другим данным. Мы не утверждаем, что ценностные суждения в том виде, как они высказываются людьми и используются в качестве руководства к действию, являются первичными фактами, не зависящими ни от каких условий внешнего мира. Такое допущение противоречило бы здравому смыслу. Человек – часть Вселенной, он продукт действующих в ней сил, и все его мысли и действия подобно звёздам, атомам и животным – элементы природы. Они вплетены в неумолимую взаимозависимость всех явлений и событий.

Утверждение, что ценности являются конечными данными фактами, означает, что человеческий разум не способен найти их причину в тех фактах и событиях, с которыми имеют дело естественные науки. Мы не знаем, почему и каким образом определённые обстоятельства внешнего мира вызывают в человеческом разуме определённую реакцию. Мы не знаем, почему разные люди и одни и те же люди в разные моменты своей жизни по-разному реагируют на одинаковые внешние раздражители. Мы не можем обнаружить необходимых связей между внешними событиями и идеями, которые они порождают в человеческом разуме.

Чтобы прояснить этот вопрос, мы должны проанализировать доктрину, разделяющую противоположное мнение. Мы должны исследовать все разновидности материализма.

Часть 2. Детерминизм и материализм

Глава 5. Детерминизм и его критики

1. Детерминизм

Какой бы ни была истинная природа Вселенной и реальности, человек может узнать о ней только то, что позволяет постичь логическая структура его разума. Разум – единственный инструмент человеческой науки и философии – не даёт абсолютного знания и окончательной мудрости. Бессмысленно заниматься умозрениями о предельных вещах. То, что по ходу изысканий человека предстаёт как конечная данность, не поддающаяся дальнейшему анализу и сведению к чему-либо более фундаментальному, может как оставаться, так и не оставаться тем же для более совершенного интеллекта. Нам это не известно.

Человек не способен мысленно схватить ни концепцию абсолютного ничто, ни возникновение чего-то из ничего. Сама идея творения выходит за пределы его понимания. Бог Авраама, Исаака и Иакова, которого Паскаль в своих «Мыслях» противопоставил Богу «философов и святых», является живым образом и имеет ясное и определённое значение для верующих. Но философы в своих попытках сконструировать концепцию Бога, описать его атрибуты и то, как он управляет мирскими делами, запутываются в неразрешимых противоречиях и парадоксах. Бог, сущность и образ действий которого смертный человек может чётко выделить и определить, не будет похож на Бога пророков, святых и мистиков.

Логическая структура разума предписывает человеку детерминизм и категорию причинности. Человек видит, что всё, что бы ни случилось во Вселенной, представляет собой необходимую эволюцию сил, энергии и качеств, уже присутствовавших в изначальном состоянии X, из которого возникли все вещи. Во Вселенной всё взаимосвязано, и все изменения являются результатами сил, присущих вещам. Не бывает никакого изменения, которое не было бы необходимым следствием предшествующего состояния. Все явления зависят от их причин и обусловлены ими. От необходимого хода событий невозможно никакое отклонение. Всё регулируется вечными законами.

В этом смысле детерминизм является эпистемологической основой человеческого стремления к знанию <«Наука детерминистична. Она является таковой a priori, она постулирует детерминизм, так как без него она не могла бы существовать». Пуанкаре А. Последние мысли // О науке. – М.: Наука. 1983.С. 666>. Человек неспособен даже представить себе образ недетерминированной Вселенной. В таком мире не существует никакого знания о материальных вещах и их изменениях. Всё выглядит бессмысленным хаосом. Ничего нельзя идентифицировать или отличить от чего-то другого, ничего нельзя было бы ожидать и предсказывать. В такой среде человек беспомощен, говорит на неизвестном языке. Невозможно спланировать какое-либо действие, а тем более его осуществить. Но человек является тем, что он есть, потому что живёт в мире регулярности и имеет умственные способности, чтобы постичь отношение причины и следствия.

Любое эпистемологическое размышление должно привести к детерминизму. Но принятие детерминизма создало некоторые теоретические трудности, которые казались неразрешимыми. Хотя ни одна философия не доказала ложность детерминизма, были некоторые идеи, в отношении которых люди не смогли прийти к общему мнению. Они подвергали идеи страстным атакам, поскольку верили, что они в конце концов приведут к абсурду.

2. Отрицание идеологических факторов

Многие авторы предполагали, что детерминизм, подразумевая последовательный материализм, строго отрицает, что мыслительные акты играют какую-то роль в ходе событий. Причинность в контексте этой доктрины означает механическую причинность. Все изменения вызываются материальными предметами, процессами и явлениями. Идеи – всего лишь промежуточные этапы в процессе, посредством которого материальная сила производит определённые материальные следствия. Идеи не имеют самостоятельного существования, а являются лишь отражением вырабатывающих их материальных объектов. Не существует истории идей и направляемых ими действий, есть только история эволюции реальных факторов, порождающих идеи.

С точки зрения такого цельного материализма, единственно последовательной материалистической доктрины, привычные методы историков и биографов должны быть отброшены как идеалистическая чепуха. Бессмысленно изучать развитие определённых идей из других, ранее разделявшихся идей. Например, «ненаучно» описывать, как философские идеи XVII и XVIII вв. развивались из идей XVI вв. «Научная» история должна описать, каким образом из реальных – физических и биологических – обстоятельств каждой эпохи с необходимостью возникают философские принципы. «Ненаучно» описывать эволюцию идей св. Августина, приведшую его от Цицерона к Мани и от манихейства к католицизму [13], как мыслительный процесс. «Научный» биограф должен бы открыть психологические процессы, необходимо ставшие причиной соответствующих философских доктрин.

Задача исследования материализма оставлена для последующих глав. Здесь достаточно установить, что сам по себе детерминизм не подразумевает уступок материалистической точке зрения. Он не отрицает очевидную истину, что идеи имеют самостоятельное существование, вносят вклад в возникновение других идей, оказывают влияние друг на друга. Он не отрицает мыслительной причинности и не отвергает историю как метафизическую и идеалистическую иллюзию.

3. Спор о свободе воли

Человек делает выбор между способами действий, которые несовместимы. Такие решения, говорит доктрина свободы воли, в основе своей неопределенны и беспричинны; они не являются неизбежным исходом предшествовавших условий. Скорее они являются проявлением присущих человеку склонностей, обнаружением его нравственной независимости. Нравственная свобода – свойство, характеризующее сущность человека, ставит его в уникальное положение во Вселенной.

Детерминисты отвергают эту доктрину как иллюзорную. Человек, говорят они, себя обманывает, веря в то, что выбирает сам. Его волю направляет нечто индивиду неизвестное. Он думает, что взвешивает в уме все «за» и «против» альтернативных вариантов, оставленных для выбора, а затем принимает решение. Но не в состоянии понять, что предшествовавшее состояние вещей предписало ему определённую линию поведения и что не существует способа избежать этого давления. Не человек действует, а человеком действуют.

Обе доктрины не обращают должного внимания на роль идей. Выбор, сделанный человеком, определяется принимаемыми им идеями.

Детерминисты правы, утверждая, что всё, что случается, представляет собой последовательность предшествовавших состояний вещей. Всё, что человек делает в любой момент жизни, зависит от его прошлого, т.е. от его психологического наследства, а также от всего, через что он до этого прошёл. Значимость этого тезиса существенно ослабляется отсутствием сведений, каким образом возникают идеи. Детерминизм несостоятелен, если основывается или связывается с материалистической догмой <см. ниже. Часть 2, гл. 6, разделы 1-2>. Если он не выдвигается в связке с материализмом, то в действительности он мало что говорит и определённо не поддерживает неприятие детерминистами методов истории.

Доктрина свободы воли правильно указывает на фундаментальное различие между человеческой деятельностью и поведением животных. В то время как животное в данный момент уступает физиологическому импульсу, человек выбирает между альтернативными вариантами поведения. Человек даже владеет выбором – уступить самому властному инстинкту – инстинкту самосохранения, или стремиться к другим целям. Все язвительные насмешки и ирония позитивистов не могут отрицать факт, что идеи обладают реальным существованием и являются истинными силами, формирующими ход событий.

Результат умственных усилий людей, т.е. идеи и ценностные суждения, направляющие действия индивидов, нельзя проследить до их причин, и в этом смысле они являются конечными данными. Исследуя их, мы обращаемся к концепции индивидуальности. Но используя это понятие, мы ни в коем случае не подразумеваем, что идеи и ценностные суждения возникают из ничего путём стихийного генерирования и никак не связаны и не имеют никакого отношения к тому, что уже существовало во Вселенной до их появления. Мы просто устанавливаем факт, что мы ничего не знаем о мыслительном процессе, производящем внутри человеческого существа мысли, реагирующие на состояние его физического и идеологического окружения.

Это понимание является зерном истины в доктрине свободы воли. Однако страстные попытки опровергнуть детерминизм и спасти понятие свободы воли не затрагивает проблемы индивидуальности. Они были вызваны практическими последствиями, к которым, как считали люди, неминуемо ведёт детерминизм: фаталистической пассивности и освобождению от моральной ответственности.

4. Предопределение и фатализм

Как учат теологи, Бог в своём всеведении заранее знает всё, что случится во Вселенной в любое время. Его предвидение неограниченно, и это не просто знание им законов, определяющих все события. Даже во Вселенной, где царствует свободная воля, его предвидение совершенно. Бог полностью и верно предвосхищает все произвольные решения, которые любой индивид когда-либо примет.

Лаплас гордо провозгласил, что его система не нуждается в гипотезе о существовании Бога. Но он сконструировал свой собственный образ квази-Бога и назвал его сверхчеловеческим интеллектом. Этому гипотетическому разуму известны все вещи и события заранее, но только потому, что он знаком со всеми непреложными и вечными законами, регулирующими все явления, как психические, так и физические.

Идея всеведения Бога популярно изображается в виде книги, где записано всё будущее. Невозможно никакое отклонение от линии предначертанной в этом реестре. Всё случится именно так, как написано. Что должно произойти – произойдёт, не важно, что может предпринять смертный человек для того, чтобы вызвать другой результат. Следовательно, делает вывод последовательный фатализм, человеку бесполезно действовать. К чему утруждаться, если в конце концов всё должно прийти к предопределённой цели?

Фатализм настолько противен человеческой природе, что немногие были готовы сделать выводы, к которым он ведёт, и соответствующим образом скорректировать своё поведение. Это миф, что победы арабских завоевателей в первые века ислама обязаны фаталистическому учению Магомета. Предводители мусульманских армий, которые за невероятно короткий срок завоевали большую часть Средиземноморья, не полагались на фаталистическую надежду на Аллаха. Наоборот, они верили, что их Бог находится на стороне большого, хорошо оснащённого и умело руководимого войска. Мужество сарацинских воинов объясняется не слепой верой в судьбу, а другими причинами; христиане в войсках Карла Мартелла и Льва III, остановивших их продвижение, были не менее мужественными, чем мусульмане, хотя фатализм не владел их разумом. И летаргия, позднее распространившаяся среди мусульманских народов, не была вызвана фатализмом их религии. Инициативу подданных парализовал деспотизм. Жестокие тираны, угнетавшие массы, явно не были вялыми и апатичными. Они были неутомимы в стремлении к власти, богатству и удовольствиям.

Прорицатели заявляют, что обладают заслуживающим доверия знанием, по крайней мере, некоторых страниц великой книги, где записаны все будущие события. Но никто из этих пророков не был достаточно последовательным в отрицании активизма и в советах своим ученикам, предлагавших спокойно ждать исполнения событий.

Наилучшей иллюстрацией является марксизм. Он учит полной предопределённости, а тем не менее стремится разжечь в людях революционный дух. Какая польза от революционной деятельности, если события происходят в соответствии с предопределённым планом что бы человек не делал? Зачем марксисты столь усердно занимаются организацией социалистических партий и подрывом рыночной экономики, если социализм должен наступить в любом случае «с неумолимостью закона природы»? Заявление о том, что задача социалистических партий – не создание социализма, а просто оказание акушерской помощи при его рождении, является неудовлетворительным объяснением. Акушер также отклоняет ход событий от пути, по которому они пошли бы без его вмешательства. В противном случае будущие матери не просили бы его помощи. Однако в марксистском диалектическом материализме нет места положению, что какой-либо политический или идеологический факт может повлиять на ход исторических событий, так как последний в своей основе определяется эволюцией материальных производительных сил. Социализм появляется на свет в результате «игры имманентных законов самого капиталистического производства» <Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 772.>. Идеи, политические партии и революционные действия – это просто надстройка; они не могут ни отсрочить, ни ускорить ход истории. Социализм придёт, когда материальные условия его появления созреют в чреве капиталистического общества, ни раньше, ни позже <ср. ниже. С. 82 и 96>. Если бы Маркс был последователен, то не занимался бы политической деятельностью <не написал бы он и часто цитируемый одиннадцатый тезис о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» (Маркс К. Тезисы о Фейейрбахе // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 42. С. 263.) Согласно учениям диалектического материализма только эволюция материальных производительных сил, а не философы, могут изменить мир>, а спокойно ждал дня, когда «[про]бьёт час капиталистической частной собственности» <Маркс К. Капитал. Т. I // Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 773>.

Говоря о фатализме, мы можем пренебречь заявлениями предсказателей. Детерминизм не имеет ничего общего с искусством гадалок, прорицателей и астрологов, или с более претенциозными излияниями авторов «философий истории» [14]. Он не предсказывает будущие события. Он утверждает, что во Вселенной существует регулярность во взаимной связи всех явлений.

Те теологи, которые полагали, что для опровержения фатализма они должны взять на вооружение доктрину свободы воли, сильно ошиблись. Их образ всеведущего Бога был очень несовершенен. Их Бог знал бы только то, что содержится в совершенной книге естественных наук и не знал, что происходит в человеческих умах. Он бы не ожидал, что некоторые люди воспримут доктрину фатализма и, сидя со сложенными руками, станут праздно ждать событий, которые Бог, ошибочно предполагая, что они не впадут в пассивность, распределил на их долю.

5. Детерминизм и пенология

Фактором, часто присутствующим в дискуссиях о детерминизме, было неправильное понимание его практических последствий.

Все неутилитаристские системы этики смотрели на правила морали как на что-то внешнее по отношению к связям средств и целей. Моральный кодекс не имеет никакого отношения к благосостоянию и счастью людей, целесообразности и мирскому преследованию целей. Он гетерономен, т.е. предписан человеку силой, которая не зависит от человеческих идей и которую не волную человеческие заботы. Некоторые верят в то, что этой силой является Бог, другие, что это мудрость предков, третьи, что это мистический внутренний голос, живущий в сознании любого порядочного человека. Тот, кто нарушает заповеди этого кодекса, совершает грех, и за свою вину подлежит наказанию. Наказание не служит человеческим целям. Наказывая нарушителей, светские или церковные власти оправдывают себя тем, что выполняют обязанность, возложенную на них моральным кодексом и его автором. Они вынуждены наказывать грех и вину, какими бы ни были последствия их действий.

Однако метафизические понятия вины, греха и воздаяния несовместимы с доктриной детерминизма. Если все действия людей являются неизбежным следствием их причин, если индивиды не могут не действовать так, как их заставляют предшествовавшие действию условия, то вообще не может быть и речи о какой-либо вине. Что за самонадеянная наглость наказывать человека, который просто делает то, что определено вечными законами Вселенной!

Философы и юристы, на этом основании критикующие детерминизм, не видят, что доктрина всемогущества и всеведения Бога ведёт к тем же самым выводам, которые побудили их отвергнуть философский детерминизм. Если Бог всемогущ, то не может случиться ничего, чего он не желает, чтобы случилось. Если он всеведущ, то он заранее знает всё, что случится. В любом случае человека нельзя считать несущим ответственность <см.: Mauthner F. Worterbuch der Philosophic. 2nd ed. – Leipzig, 1923. Bd. 1. S. 462–467>. Молодой Бенджамин Франклин «из предполагаемых свойств, присущих Богу», выводил доказательство: «Создавая мир и управляя им. Бог, поскольку он бесконечно мудр, знал, что будет лучше всего; поскольку он бесконечно добр, он должен быть склонён это воплотить; и поскольку он бесконечно всемогущ, он должен быть способен это осуществить. Следовательно, всё правильно» <Franklin В. Autobiography. – N. Y: A.L. Burt, n.d. P. 73–74. Франклин очень скоро отказался от этой аргументации. Он заявил: «Крайняя неопределённость метафизических рассуждений стала меня раздражать, я оставил такого рода чтение и изучаю другие, более удовлетворительные объяснения». После смерти Франца Брентано в его бумагах было обнаружено весьма неубедительное опровержение мысли Франклина. Оно было опубликовано Оскаром Краусом в его издании: Brentano F. Vom Ursprung sittlicher Erkenntnis. – Leipzig, 1921. P.91–95>. Фактически, любые попытки обосновать на метафизической и теологической основе право общества наказывать тех, чьи действия нарушают мирное общественное сотрудничество, открыты для критики аргументами, выдвинутыми против философского детерминизма.

Утилитаристская этика смотрит на проблему наказания под другим углом. Правонарушитель карается не потому, что он плох и заслуживает наказания, а для того, чтобы ни он, ни другие не повторяли этот проступок. Наказание налагается не в качестве воздаяния или возмездия, а как средство предотвращения будущих преступлений. Законодатель и судьи не являются уполномоченными метафизического карающего правосудия. Они выполняют задачу охраны спокойного функционирования общества от поползновений со стороны асоциальных индивидов. Тем самым появляется возможность исследовать проблему детерминизма, не вдаваясь в бессмысленные обсуждения практических последствий, касающихся уголовного кодекса.

6. Детерминизм и статистика

В XIX в. некоторые мыслители настаивали, что статистика неопровержимо опровергла доктрину свободы воли. Утверждалось, что статистика демонстрирует регулярность в совершении определённых человеческих действий, например, преступлений и самоубийств; и эта мнимая регулярность была интерпретирована Адольфом Кетле и Томасом Генри Баклом как эмпирическое доказательство верности жёсткого детерминизма.

Однако в действительности статистика демонстрирует не регулярность, а нерегулярность. Количество преступлений, самоубийств и актов забывчивости – которые играют такую заметную роль в умозаключениях Бакла – год от года меняется. Ежегодные изменения, как правило, малы и на протяжении ряда лет часто – но не всегда – демонстрируют определённую тенденцию либо к увеличению, либо к снижению. Эта статистика указывает на исторические изменения, а не на регулярность в том смысле, который придаётся этому термину в естественных науках.

Специфический метод понимания истории попытается истолковать, почему эти изменения случились в прошлом, и спрогнозировать изменения, которые, вероятно, случатся в будущем. При этом он имеет дело с ценностными суждениями, определяющими выбор конечных целей, с рассуждениями и знаниями, определяющими выбор средств, и с тимологическими особенностями индивидов <о тимологии см. гл. 12>. Неминуемо, раньше или позже, но он достигнет точки, в которой обратится только к индивидуальности. С самого начала и до конца трактовка затрагиваемых при этом проблем должна следовать линии любого исследования человеческих дел, быть телеологичной и в качестве таковой радикально отличаться от методов естественных наук.

Но Бакл, ослеплённый позитивистским фанатизмом своей среды, быстро формулирует закон: «При данном состоянии общества определённое количество людей должны свести счёты с жизнью. Это общий закон; а частный вопрос относительно того, кто совершит преступление, разумеется, зависит от частных законов, которые, однако, в своём совокупном действии, должны следовать большому социальному закону, которому все они подчинены. И сила более крупного закона настолько неодолима, что ни любовь к жизни, ни страх перед иным миром, ничем не могут помочь, чтобы всего лишь сдержать его действие» <Buckle Т. Introduction to the History of Civilization in England. J.M. Robertson. ed. London: G. Routledge; N. Y: E.P. Dutton, n.d. Ch. I. V. I. P. 15-16>. Формулировка закона Баклом кажется очень определённой и недвусмысленной. Однако она сама себя уничтожает включением фразы «при данном состоянии общества», которую даже восторженный поклонник Бакла называет «ужасно смутным» <Robertson J.M. Buckle and His Critics. London. 1895. P. 288>. Поскольку Бакл не снабдил нас критериями для определения изменений в состоянии общества, то его формулировку нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть опытом, и таким образом она лишена отличительного признака закона естественных наук.

Через много лет после Бакла выдающиеся физики начали допускать, что некоторые, или даже все, законы механики, возможно, «всего лишь» статистические по своему характеру. Эта доктрина считалась несовместимой с детерминизмом и причинностью. Когда позднее квантовая механика значительно расширила предмет «просто» статистической физики, многие авторы отбросили все эпистемологические принципы, веками направлявшие естественные науки. На макроскопическом уровне, говорят они, мы наблюдаем определённые регулярности, которые прежними поколениями ошибочно интерпретировались как проявление закона природы. В действительности, эти регулярности представляют собой результат статистической компенсации случайных событий. Видимые причинные соотношения в макромире должны быть объяснены при помощи законов больших чисел <Нейман Дж. фон Математические основы квантовой механики. – М.: Наука. 1964. С. 158 и далее>.

Итак, закон больших чисел и статистическая компенсация действуют только в области, где существует макроуровневая регулярность и однородность, уравновешивающие любую нерегулярность и неоднородность, которые, как кажется, существуют на микроуровне. Если допустить, что, по-видимому, случайные события всегда компенсируют друг друга, так что в многократных наблюдениях большого числа этих событий появляется регулярность, то при этом подразумевается, что эти события следуют определённой модели и поэтому не могут больше считаться случайными. Говоря о законе природы, мы подразумеваем, что во взаимной связи и последовательности явлений существует регулярность. Если серия событий на микроуровне всегда вызывает определённое событие на макроуровне, то регулярность существует. Если бы на микроуровне не было регулярности, то её не было бы и на макроуровне.

Квантовая механика имеет дело с тем фактом, что мы не знаем, как в каждом отдельном случае будет вести себя атом. Но нам известны возможные модели поведения и пропорции, в которых эти модели реализуются в действительности. Хотя совершенная форма причинного закона выглядит следующим образом: А «производит» В, также существует и менее совершенная форма: А «производит» С в n процентах всех случаев, D в m процентах всех случаев и т.д. Возможно, позднее мы получим возможность разложить A в законе менее совершенной формы на разные элементы, каждому из которых можно будет приписать определённый «результат» в соответствии с законом совершенной формы. Но случится ли это когда-нибудь или нет не имеет никакого значения для проблемы детерминизма. Несовершенный закон также является причинным законом, хотя и обнаруживает недостатки в нашем знании. А поскольку он выявляет специфический тип как знания, так и незнания, он открывает область применения вычисления вероятности. В отношении определённой проблемы мы знаем всё о поведении целого класса событий, мы знаем, что класс А произведёт определённые результаты в известной пропорции; но всё, что мы знаем о каждом А в отдельности, это то, что он является членом класса А. Математическая формулировка этой смеси знания и незнания звучит так: мы знаем вероятность различных результатов, которые возможно могут быть «произведены» индивидуальным А.

Школа нео-индетерминизма в физике не понимает, что утверждение: А «производит» В в n процентах случаев и С в остальных случаях, эпистемологически не отличается от утверждения: А всегда производит В. Первое утверждение отличается от второго только тем, что объединяет в своём понятии А два элемента, Х и Y, которые совершенная форма причинного закона должна будет разграничить. Но вопроса о случайности не возникает. Квантовая механика не говорит: отдельные атомы ведут себя как клиенты, выбирающие блюда в ресторане, или избиратели, заполняющие бюллетени. Она говорит: атомы неизбежно следуют определённой модели. Это также проявляется в том, что предсказание об атомах не содержит ссылок ни на определённый период времени, ни на определённое местоположение во Вселенной. Если бы атомы неизбежно и полностью не управлялись бы законом природы, то нельзя было изучать поведение атомов в целом, т.е. без ссылки на время и место. Мы можем использовать термин «индивидуальный» атом, но мы никогда не должны приписывать «индивидуальному» атому индивидуальность в том смысле, в котором этот термин применяется к людям и к историческим событиям.

В области человеческой деятельности философы-детерминисты обращаются к статистике с целью опровергнуть доктрину свободы воли и доказать детерминизм в действиях человека. В области физики философы-индетерминисты обращаются к статистике с целью опровергнуть доктрину детерминизма и доказать индетерминизм в природе. Ошибка и тех, и других проистекает из путаницы относительно смысла статистики.

В области человеческой деятельности статистика является методом исторических исследований. Она описывает на языке чисел исторические события, происходящие в определённый период времени с определёнными группами людей в определённой географической области. Её смысл состоит как раз в том, чтобы описать изменения, а не нечто неизменное.

В области природы статистика является методом индуктивных исследований. Её эпистемологическое обоснование и смысл заключается в твёрдой уверенности, что в природе существует регулярность и совершенный детерминизм. Законы природы считаются вечными. В каждый момент они действуют полностью. То, что произошло в одном случае, также должно произойти и во всех других похожих случаях. Поэтому информация, сообщаемая статистическим материалом, имеет всеобщность в отношении классов явлений, к которым они относятся; они не относятся только к определённым периодам истории или определённым географическим местам.

К сожалению, эти две абсолютно отличные друг от друга категории статистики смешиваются. И вопрос ещё более запутывается, когда их смешивают в понятии вероятности.

Чтобы распутать этот клубок ошибок, недоразумений и противоречий, давайте подчеркнём несколько трюизмов.

Как указывалось выше, человеческий разум не может думать о каком-либо событии как о беспричинном. Концепции случайности, если их должным образом проанализировать, в конечном счёте не относятся к течению событий во Вселенной. Они относятся к человеческому знанию, предвидению и деятельности. Они имеют праксиологическую, а не онтологическую коннотацию.

Назвать событие случайным не означает отрицать, что оно – результат предшествовавшего состояния дел. Это означает, что мы, смертные люди, не знаем, случится оно или нет.

Наше понятие природы отсылает к удостоверяемой, перманентной регулярности во взаимной связи и последовательности явлений. Всё, что случается в природе и может быть постигнуто с помощью естественных наук, представляет собой результат действия, повторяющегося снова и снова, одних и тех же законов. Естественные науки и познают эти законы. С другой стороны, исторические науки о человеческой деятельности имеют дело с событиями, которые наши мыслительные способности не могут интерпретировать как проявление общего закона. Они изучают индивидуальных людей и индивидуальные события, даже если изучают развитие масс, народов, рас и человечества в целом. Они исследуют индивидуальность и необратимый поток событий. Если естественные науки подвергают исследованию события, случающееся только однажды, такие, как геологические изменения или биологическую эволюцию видов, они смотрят на него как на пример действия общих законов. Однако история не в состоянии проследить события до действия вечных законов. Поэтому при изучении события первостепенный интерес представляют не черты, которые могут быть общими с чертами других событий, а его индивидуальные характеристики. Исследуя убийство Цезаря, история изучает не убийство, а убийство человека по имени Цезарь.

Само понятие закона природы, сила которого ограничена определённым периодом времени, является внутренне противоречивым. Опыт, будь то обыденные наблюдения в процессе повседневной жизни, или тщательно подготовленные эксперименты, относится к индивидуальным историческим случаям. Но естественные науки, направляемые их необходимым априорным детерминизмом, предполагают, что закон должен проявлять себя в каждом индивидуальном случае, и делают обобщения с помощью того, что называется индуктивным выводом.

Современную эпистемологическую ситуацию в области квантовой механики было бы корректно описать с помощью следующего утверждения: мы знаем различные схемы, в соответствии с которыми ведут себя атомы и мы знаем пропорции, в которых каждая из этих схем становится актуальной. Это описало бы состояние нашего знания как пример вероятности класса: мы знаем всё о поведении всего класса в целом; о поведении отдельного члена класса мы знаем только то, что он входит в число членов класса <о разграничении вероятности класса и вероятности события см.: Мизес Л. Человеческая Деятельность. С. 103–108>. Нецелесообразно и обманчиво применять к данным проблемам термины, используемые при изучении человеческой деятельности. К подобной фигуральной речи прибегал Бертран Рассел: атом «сделает» что-то, «существует определённый набор альтернативных вариантов, открытых для него, и он выбирает иногда один, иногда другой» <Russell В. Religion and Science. (Home University Library). – London: Oxford Universiry Press, 1936. P. 152–158>. Причина, по которой лорд Рассел избирает такие неуместные термины, становится очевидной, если мы примем во внимание тенденцию его книги и всех его работ. Он хочет стереть различие между действующим человеком и человеческой деятельностью, с одной стороны, и с нечеловеческими событиями, с другой. На его взгляд, «различие между нами и камнем только в степени»; ибо «мы реагируем на раздражения, и то же самое делают камни, хотя раздражении, на которые реагируем мы, меньше» <Ibid. P. 131>. Лорд Рассел позволяет себе не упоминать фундаментальную разницу в способе, которым «реагируют» камни и люди. Камни реагируют в соответствии с вечными моделями, которые мы называем законами природы. Реакция людей не отличается таким же единообразием; как говорят и праксиологи, и историки, люди ведут себя индивидуально. Ещё никому не удавалось поделить разных людей на классы, каждый член которого ведёт себя в соответствии с одной и той же моделью.

7. Автономия наук о человеческой деятельности

Фразеология, использовавшаяся в старом противоборстве детерминизма и индетерминизма, неуместна. Она не описывает корректно суть полемики.

Поиск знания всегда касается взаимной связи событий и познания факторов, вызывающих изменения. В этом смысле и естественные науки, и науки о человеческой деятельности подчинены категории причинности и детерминизму. Ни одно действие не может быть успешным, если не направляется истинным – в прагматическом смысле – пониманием того, что обычно называется отношением причины и следствия.

Науки о человеческой деятельности должны отвергнуть не детерминизм, а позитивистское и панфизикалистское искажение детерминизма. Они акцентируют на факте, что действия людей определяют идеи, и что, по крайней мере, при настоящем состоянии человеческой науки невозможно свести возникновение и трансформацию идей к физическим, химическим или биологическим факторам. Именно эта невозможность конституирует автономию наук о человеческой деятельности. Возможно, когда-нибудь естественные науки и будут в состоянии описать физические, химические и биологические явления, которые в теле человека Ньютона необходимо и неизбежно порождают теорию гравитации. А до тех пор мы должны удовлетвориться изучением истории идей как частью наук о человеческой деятельности.

Науки о человеческой деятельности ни в коем случае не отвергают детерминизм. Цель истории – полностью выявить факторы, действовавшие в процессе создания определённого события. История целиком и полностью руководствуется категориями причины и следствия. Ретроспективно вопроса о случайности не возникает. Понятие случайности, используемое при трактовке человеческой деятельности, всегда относится к неопределённости для человека будущих событий и ограничениях специфического исторического метода понимания будущих событий. Оно имеет отношение к ограничениям человеческого поиска знания, а не к условиям Вселенной или какой-то из её частей.

Глава 6. Материализм

1. Две разновидности материализма

В современной речи термин «материализм» имеет два совершенно различных значения.

Первое связано с ценностями. Оно характеризует ментальность людей, которые желают только материального богатства, телесных удовольствий и чувственных наслаждений.

Второе значение является онтологическим. Оно обозначает доктрину, согласно которой все человеческие мысли, идеи, ценностные суждения и волеизъявления – продукты физических, химических и биологических процессов, происходящих в теле человека. В результате в этом смысле материализм отрицает значимость тимологии и наук о человеческой деятельности, праксиологии, а также истории; научными являются только естественные науки. В этой главе мы будем иметь дело только со вторым значением.

Материалистический тезис никогда не был доказан или конкретизирован. Материалисты не выдвигали ничего, кроме метафор и аналогий. Они сравнивают работу человеческого разума с действием машины или с физиологическими процессами. Обе аналогии несущественны и ничего не объясняют.

Машина представляет собой устройство, сделанное человеком. Она является осуществлением замысла и работает в точном соответствии с планом её авторов. Продукт её функционирования производится не чем-то, что находится внутри неё, а целями, которые посредством её создания стремился осуществить конструктор. Именно конструктор и оператор, а не машина, создают продукт. Приписывать машине какую-либо активность – это антропоморфизм и анимизм. Машина не управляет своим функционированием. Она не движется; она приводится в движение и поддерживается в движении людьми. Она – мёртвое орудие, используемое человеком, и останавливается как только действие импульса оператора прекращается. Материалист, прибегающий к метафоре машины, прежде всего должен объяснить: кто сконструировал человека-машину и кто им управляет? В чьих руках он служит орудием? Трудно найти другой ответ на эти вопросы, кроме одного: Создатель.

Автоматические устройства обычно называют самодействующими. Эта идиома также является метафорой. Расчёты производит не ЭВМ, а оператор посредством инструментов, искусно разработанных изобретателем. Машина не имеет интеллекта: она не думает, не избирает цели, не прибегает к средствам для осуществления преследуемых целей. Всё это всегда делает человек.

Физиологическая аналогия более разумна, чем механистическая аналогия. Мышление неразрывно связано с физиологическими процессами. Насколько физиологический тезис просто акцентирует этот факт, он не является метафорическим; но он мало что говорит по существу. Ибо проблема как раз в том, что мы не знаем ничего о физиологических явлениях, составляющих процесс, производящий стихи, теории и планы. Патология предоставляет богатую информацию об ухудшении или полном уничтожении умственных способностей в результате повреждений мозга. Анатомия предоставляет не менее богатую информацию о химической структуре клеток мозга и их физиологическом поведении. Но несмотря на прогресс физиологического знания, о проблеме связи разума и тела нам известно не больше, чем древним философам, первыми задумавшимися над ней. Ни одна из их доктрин не была доказана или опровергнута вновь полученным физиологическим знанием.

Мысли и идеи не являются фантомами. Они реальны. Несмотря на неосязаемость и нематериальность, они являются движущей силой, вызывающей изменения в царстве осязаемых и материальных вещей. Они порождаются какими-то неизвестными процессами, происходящими в теле человеческого существа, и могут быть постигнуты только при помощи процессов такого же рода, происходящих в теле их автора или телах других человеческих существ. Их можно назвать творческими и оригинальными в той мере, в какой сообщаемый ими импульс и вызываемые ими изменения зависят от их возникновения. Мы можем выяснить всё, что хотим о жизни идеи и результатах её существования. О её рождении мы можем узнать только то, что она порождена индивидом. Мы не можем проследить её историю дальше в прошлое. Возникновение идеи суть инновация, новый факт, добавленный к миру. Для разума людей, вследствие недостатка нашего знания, идея являет собой что-то новое, что не существовало прежде.

Удовлетворительная материалистическая доктрина должна описать последовательность событий, происходящих в материи, производящей определённые идеи. Она должна объяснить, почему люди соглашаются или не соглашаются по определённым проблемам. Она должна объяснить, почему один человек добивается успеха в решении проблемы, а другие нет. Но ни одна материалистическая доктрина до сих пор этого не объяснила.

Поборники материализма сосредоточивают свои усилия на доказательстве несостоятельности всех других теорий, выдвигаемых для решения проблемы разума и тела. Особенно неистово они сражаются с теологическими интерпретациями. Однако опровержение теории не доказывает обоснованность другой теории, с ней не согласной.

Возможно, рассуждая о своей природе и происхождении, человеческий разум поступает слишком дерзко и самонадеянно. Может быть, действительно, как утверждает агностицизм, данное знание навсегда скрыто от смертных людей. Но даже если это так, это не оправдывает признание логическими позитивистами вопросов, возникающих в связи с данной проблемой, бессодержательными и бессмысленными. Вопрос не является бессмысленным только потому, что человеческий разум не может дать на него удовлетворительного ответа.

2. Аналогия секреции

Печально известная формулировка материалистического тезиса утверждает, что мысли находятся в таком же отношении к мозгу как жёлчь к печени или моча к почкам <Vogt С. Kohlerglaube und Wissenschaft. 2d ed. – Giessen. 1855. S. 32>. Как правило, материалистические авторы более осторожны в своих высказываниях. Но по существу всё, что они говорят, равносильно этому наводящему на размышление изречению.

Физиологи проводят различие между мочой химически нормального состава и другими типами мочи. Отклонение от нормального состава объясняется определёнными отклонениями физического состояния тела или функционирования органов тела от того, что считается нормальным и здоровым. Эти отклонения также следуют регулярным моделям. Определённое ненормальное или патологическое состояние тела отражается в соответствующем изменении химического состава мочи. Усвоение определённых продуктов, напитков и лекарств вызывает соответствующие явления в составе мочи. У здоровых людей, тех, что обычно называют нормальными, моча, в определённых узких границах, имеет одинаковую химическую природу.

С мыслями и идеями всё обстоит совсем иначе. Относительно них не возникает вопроса нормальности и отклонений от нормальности, следующих определённым моделям. Некоторые телесные повреждения или усвоение некоторых лекарств и напитков затрудняет и расстраивает способность человека мыслить.. Но даже эти расстройства не протекают одинаково у разных людей. Разные люди имеют разные идеи, и ни одному материалисту ещё не удалось свести эти различия к факторам, которые можно описать на языке физики, химии или психологии. Любые ссылки на естественные науки и на материальные факторы, с которыми они имеют дело, бесполезны когда мы задаёмся вопросом, почему одни люди голосуют за республиканцев, а другие – за демократов.

По крайней мере до сегодняшнего дня естественным наукам не удалось обнаружить какие-либо телесные или материальные свойства, наличию или отсутствию которых можно приписать содержание идей и мыслей. Фактически, проблема разнообразия содержания идей и мыслей никогда не ставилась в естественных науках. Они могут изучать только объекты, которые влияют на чувственные ощущения или модифицируют их. Но идеи и мысли не оказывают прямого влияния на ощущения. Они характеризуются смыслом, а для постижения смысла методы естественных наук не годятся.

Идеи оказывают влияние друг на друга, они стимулируют появление новых идей, они вытесняют или трансформируют другие идеи. Всё, что материалисты могут предложить для трактовки идей – это метафорические ссылки на понятие инфицирования. Это сравнение поверхностно и ничего не объясняет. От тела к телу заболевания передаются посредством миграции бактерий и вирусов. Никому ничего не известно о миграции агента, который передавал бы мысли от человека к человеку.

3. Политический подтекст материализма

Материализм возник как реакция на первобытную дуалистическую интерпретацию бытия и сущностной природы человека. В свете этих верований живой человек был соединением двух отдельных частей: смертного тела и бессмертной души. Смерть разделяет эти две части. Душа исчезает из поля зрения живых и подобно тени продолжает существовать вне досягаемости земных сил в царстве мёртвых. В исключительных случаях душе позволяется ненадолго вновь появиться в чувственном мире живых, а ещё живому человеку нанести короткий визит в загробное царство.

Эти грубые представления были облагорожены религиозными доктринами и идеалистической философией. Если примитивные описания царства душ и активности его обитателей не выдерживают критической проверки, и их легко подвергнуть осмеянию, то утончённые догматы религий не в силах убедительно опровергнуть ни априорные рассуждения, ни естественные науки. История может разрушить исторические повествования теологической литературы. Но это никак не отражается на сути веры. Разум не может ни доказать, ни опровергнуть фундаментальных религиозных доктрин.

Но материализм в том виде, как он возник в XVIII в. во Франции, был не просто научной доктриной. Он был также частью словаря реформаторов, которые боролись против злоупотреблений «старого режима» [15]. Прелаты церкви в королевской Франции за небольшим исключением принадлежали к аристократии. Их больше интересовали придворные интриги, чем исполнение церковных обязанностей. Их заслуженная непопулярность сделала популярными антирелигиозные тенденции.

Дебаты о материализме утихли бы к середине XIX в., если бы к ним не примешивалось никаких политических проблем. Люди осознали бы, что современная наука ничего не внесла в прояснение и анализ психологических процессов, генерирующих определённые идеи, и, сомнительно, будут ли будущие учёные удачливее в решении этой задачи. Материалистическая догма рассматривалась бы как предположение о проблеме, удовлетворительное решение которой, по-видимому, по крайней мере в настоящее время, не досягаемо для человеческого поиска знаний. Её сторонники не могли бы считать её неопровержимой научной истиной и не смели бы обвинять её критиков в мракобесии, невежестве и суеверии. Материализм был бы заменён агностицизмом.

Однако в большинстве европейских и латиноамериканских стран христианские Церкви сотрудничали, по крайней мере в определённой степени, с силами, которые противостояли представительному правительству и всем институтам, обеспечивающим свободу. В этих странах вряд ли можно было избежать критики религии, если бы кто-либо вознамерился реализовать программу, в общем и целом соответствующую идеалам Джефферсона и Линкольна. Политический подтекст спора о материализме не позволил ему увянуть. Отчаянные попытки спасти политически очень удобный лозунг «материализм» делались не из эпистемологических, философских или научных соображений, а по чисто политическим причинам. В то время как тип материализма, процветавший до середины XIX в., отошёл на задний план, уступив дорогу агностицизму, и уже не мог быть возрождён такими сырыми и наивными работами, как работы Геккеля, Карл Маркс разработал новый тип материализма под названием диалектический материализм.

Глава 7. Диалектический материализм

1. Диалектика и марксизм

Диалектический материализм Карла Маркса и Фридриха Энгельса является самой популярной метафизической доктриной нашей эпохи. Сегодня это официальная философия советской империи и всех школ марксизма за её пределами. Она доминирует в идеях многих людей, не считающих себя марксистами, и даже многих авторов и партий, считающих себя антимарксистами и антикоммунистами. Именно эту доктрину подразумевают большинство наших современников, когда обращается к материализму и детерминизму.

Во времена молодости Маркса в германской мысли господствовали две метафизические доктрины, учения которых были несовместимы друг с другом. Одной был гегельянский спиритуализм, официальная доктрина прусского государства и прусских университетов. Второй был материализм, доктрина оппозиции, склонной к революционному свержению политической системы Меттерниха и христианской ортодоксии. Маркс попытался смешать их в единое соединение, чтобы доказать, что социализм обязан наступить с «неумолимостью закона природы».

В философии Гегеля логика, метафизика и онтология в сущности тождественны. Процесс реального становления – это аспект логического процесса мышления. Схватывая законы логики при помощи априорного мышления, разум обретает точное знание реальности. Не существует дороги к истине, кроме той, которая обеспечивается изучением логики.

Специфическим принципом логики Гегеля является диалектический метод. Мышление движется трехчастным путём. От тезиса к антитезису, т.е. к отрицанию тезиса, а от антитезиса к синтезу, т.е. к отрицанию отрицания Тот же самый тройственный принцип проявляется и в реальном становлении. Ибо единственной реальной вещью во Вселенной является Geist (разум или дух). Материальные вещи не обладают для себя бытием. Субстанция материи находится вне её, дух есть у себя бытие. То, что называется действительностью – помимо разума и божественного действия – в свете этой философии есть нечто гнилое или косное (ein Faules), которое может казаться, но не является в себе действительным <см.: Гегель Г. Философия истории. – СПб.: Наука, 1993. С. 70–73, 87>.

Между гегелевским идеализмом и любой разновидностью материализма невозможен никакой компромисс. Пленённые престижем гегельянства в Германии 1840-х гг., Маркс и Энгельс опасались слишком радикально отклоняться от единственной философской системы, с которой были знакомы их сограждане. Они не были достаточно отважными, чтобы полностью отвергнуть гегельянство, как это было сделано несколькими годами позже, даже в Пруссии. Они предпочли предстать в роли продолжателей и реформаторов Гегеля, а не в роли иконоборцев-раскольников. Они хвастались тем, что трансформировали и улучшили гегелевскую диалектику, вывернули её наизнанку, или вернее перевернули её с головы на ноги <Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 301–303>. Они не понимали, что бессмысленно отрывать диалектику от её идеалистической основы и пересаживать в систему, называемую материалистической и эмпирической. Гегель был последователен, предполагая, что логический процесс точно отражается в процессах, происходящих в том, что обычно называется реальностью. Он не противоречит себе, применяя логическое априори к интерпретации Вселенной. Но совсем иное дело доктрина, основанная на наивном реализме, материализме и эмпиризме. Такой доктрине не будет никакой пользы от схемы интерпретации, которая выведена не из опыта, а из априорного рассуждения. Энгельс заявил, что диалектика является наукой об общих законах движения как внешнего мира, так и человеческого мышления; два ряда законов, которые по сути дела тождественны, а по своему выражению различны лишь постольку, поскольку человеческая голова может применять их сознательно, между тем, как в природе, – а до сих пор большей частью в человеческой истории – они прокладывают себе путь бессознательно, в форме внешней необходимости среди бесконечного ряда кажущихся случайностей <там же. С. 302>. Он сам, говорит Энгельс, никогда не имел никаких сомнений в этом отношении. Его интенсивные занятия математикой и естественными науками, которым он посвятил, по его признанию, восемь лет, были, как он заявляет, стимулированы желанием детально проверить обоснованность законов диалектики на конкретных примерах <Энгельс Ф. Анти-Дюринг// Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 10–11>. Эти штудии привели Энгельса к поразительным открытиям. Так, он обнаружил, что «вся геология представляет собой ряд отрицаний отрицаний». Бабочки «появляются на свет из яичка путём отрицания его ... и вновь отрицаются, т.е. умирают», и т.д. Нормальный жизненный путь ячменя выглядит следующим образом: «Ячменное зерно . .. отрицается и вытесняется растением, отрицанием зёрна. Оно растёт ... оплодотворяется и наконец производит вновь ячменные зёрна, а как только последние созревают, стебель отмирает, подвергаясь в свою очередь отрицанию. Как результат этого отрицания отрицания мы здесь имеем снова ячменное зерно, но не просто одно зерно, а в десять, двадцать, тридцать раз большее количество зёрен» <там же. С. 139–140>.

Энгельсу не казалось, что он просто жонглирует словами. Применять терминологию логики к явлениям реальности – пустое времяпрепровождение. Подтверждать или отрицать можно утверждения о явлениях, событиях и фактах, но не сами эти явления, события или факты. Но если кто-то привержен такому неуместному и логически порочному метафорическому языку, не менее разумно называть бабочку подтверждением личинки, чем называть её отрицанием. Разве появление бабочки не является самоподтверждением личинки, вызреванием её внутренней цели, завершением её просто преходящего существования, раскрытием всех её потенциальных возможностей? Однако нет нужды долго распространяться об ошибочности интегрирования гегелевской диалектики в философию, не разделяющую основополагающий принцип Гегеля, тождественность логики и онтологии, и не отвергает идею, что из опыта можно что-то узнать. Ибо в сущности диалектика играет всего лишь роль обрамления в построениях Маркса и Энгельса и не оказывает существенное влияние на ход рассуждений <Hammacher E. Das philosophische-okonomische System des Marxismus. Leipzig, 1909. S. 506–511>.

2. Материальные производительные силы

Неотъемлемой концепцией марксистского материализма являются «материальные производительные силы общества». Они представляют собой движущую силу, являющуюся причиной всех исторических фактов и изменений. В процессе общественного производства средств к существованию человек вступает в определённые отношения – производственные отношения – которые являются необходимыми и независимыми от их воли и соответствуют уровню развития материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений образует «экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возникает юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определённые формы общественного сознания». Способ производства материальной жизни обусловливает процесс социальной, политической и духовной (интеллектуальной) жизни в целом (в каждом из её проявлений). Не сознание (идеи и мысли) людей определяет их бытие (существование), а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На определённом этапе своего развития материальные производительные силы вступают в противоречие с существующими производственными отношениями, или с тем, что является просто их правовым выражением, с отношениями собственности (общественной системой законов о собственности), в рамках которой они до тех пор функционировали. Бывшие до этого формами развития производительных сил производственные отношения превращаются в их оковы. Наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы вся колоссальная надстройка медленно или быстро трансформируется <термин, используемый Марксом, umwalzen, Umwalzung. является немецким эквивалентом «революции»>. В этой трансформации следует всегда различать материальную трансформацию экономических условий производства, которые всегда можно установить методами естественных наук, и правовые, политические, религиозные, художественные <немецкий термин Kunst охватывает все отрасли поэзии, прозы и драматургии> или философские, одним словом, идеологические формы, в которых человек осознаёт этот конфликт и разрешает его. Эпоху трансформации нельзя уже оценивать согласно её собственному сознанию, как индивида нельзя оценивать по тому, как он сам себя представляет: необходимо объяснить это сознание исходя из противоречий материальной жизни из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями. Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она даёт достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созревают материальные условия их существования в недрах самого старого общества. Следовательно, человечество никогда не ставит перед собой задач, которых не может решить, ибо при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия её решения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления <Маркс К. К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 7>.

Самое замечательное в этой доктрине, – в ней не дано определение основной концепции – материальных производительных сил. Маркс нигде не говорит нам, что он имеет в виду, когда ссылается на материальные производительные силы. Мы должны вывести это из редких исторических иллюстраций его доктрины. Самый откровенный из этих случайных примеров можно найти в его книге «Нищета философии», опубликованной в 1847 г. на французском языке. Читаем: Ручная мельница даёт вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница – общество с промышленным капиталистом <Маркс К. Нищета философии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.4. С. 133>. Это означает, что состояние практического технологического знания или технологическое качество инструментов и механизмов, используемых в производстве, должно считаться существенной чертой материальных производительных сил, которые однозначно определяют производственные отношения и тем самым «надстройку». Производственные методы являются реальными вещами, материальным бытием, которое в конечном счёте определяет социальные, политические и интеллектуальные проявления человеческой жизни. Эта интерпретация подтверждается всеми другими примерами, приводимыми Марксом и Энгельсом и откликом, который каждый новый технологический прорыв, у них вызывал. Они с энтузиазмом их приветствовали, потому что были убеждены, что каждое новое изобретение приближает их к осуществлению их надежд, приходу социализма <Маркс и некоторые его последователи иногда включали в понятие «материальные производительные силы» также и природные ресурсы. Но эти замечания делались случайно и не получили развития, очевидно потому, что это привело бы его к доктрине, которая объясняет, что история определяется структурой географической среды страны>.

И до Маркса, и после Маркса многие философы подчёркивали выдающуюся роль, которую в истории цивилизации играет совершенствование технологических методов производства. Взгляд на популярные учебники истории, опубликованные за последние сто пятьдесят лет показывает, что их авторы должным образом подчёркивают важность новых изобретений и изменений, которые они вызывают. Они никогда не оспаривали трюизм, что материальное благосостояние является необходимым условием моральных, интеллектуальных и художественных достижений.

Но Маркс говорит совершенно иное. В его доктрине инструменты и механизмы суть конечные вещи, материальные вещи, а именно материальные производительные силы. Всё остальное является необходимой надстройкой этого материального базиса. Этот фундаментальный тезис открыт для трёх неопровержимых возражений.

Во-первых, технологические изобретения не являются чем-то материальным. Это продукты умственного процесса, рассуждений и порождения новых идей. Инструменты и машины можно назвать материальными, но действие разума, их создавшего, является духовным. Марксистский материализм не прослеживает «надстроечные» и «идеологические» явления до их «материальных» корней. Он объясняет эти феномены как вызванные по своей сути умственным процессом, а именно изобретением. Он приписывает этому умственному процессу, ошибочно определяемому как изначальный, природный, материальный факт, исключительную силу порождать все остальные социальные и интеллектуальные феномены.

Во-вторых, изобретение и конструирование технологически новых инструментов недостаточно, чтобы их произвести. В дополнение к технологическому знанию и планированию требуется капитал, предварительно накопленный в результате сбережения. Каждый шаг по пути к технологическому усовершенствованию предполагает соответствующий капитал. Страны, называемые сегодня развивающимися, знают что требуется для того, чтобы улучшить их отсталый производственный аппарат. Планы строительства всех механизмов, которые они хотят приобрести, готовы или могут быть завершены в очень короткое время. Их сдерживает только недостаток капитала. Но сбережение и накопление капитала предполагает общественную структуру, в которой существует возможность сберегать и инвестировать. Производственные отношения, таким образом, являются не продуктом материальных производительных сил, а наоборот, необходимым условием их появления на свет.

Маркс, разумеется, не мог не признать, что накопление капитала является «одним из самых необходимых условий для эволюции промышленного производства» <Маркс К. Нищета философии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 154>. Часть его самого объёмистого трактата – «Капитал» – даёт историю – совершенно искажённую – накопления капитала. Но как только он переходит к доктрине материализма, он забывает всё, что сам сказал по этому предмету. Инструменты и механизмы уже создаются как бы путём стихийного порождения.

Кроме того, необходимо помнить, что использование механизмов предполагает общественное сотрудничество в условиях разделения труда. Ни один механизм не может быть создан и использован в условиях, когда разделение труда не существует вообще или находится на рудиментарной стадии развития. Разделение труда означает общественное сотрудничество, т.е. общественные связи между людьми, общество. Как в таком случае можно объяснить существование общества, находя его причину в материальных производственных силах, которые сами могут появиться только в рамках предварительно существующих общественных связей? Маркс не понимал этой проблемы. Он обвинил Прудона, описавшего использование механизмов как следствие разделения труда, в незнании истории. Начинать с разделения труда и изучать механизмы только после этого, кричал Маркс, является искажением истории. Ибо механизмы являются «производительными силами», а не «общественными производственными отношениями», не «экономической категорией» <там же. С. 152>. Здесь мы сталкиваемся с упрямым догматизмом, не пытающимся уклониться ни от какого абсурда.

Мы можем суммировать марксистскую доктрину следующим образом: В самом начале существуют «материальные производительные силы», т.е. технологическое оборудование человеческих производственных усилий, инструменты и механизмы. Никакие вопросы об их происхождении не допускаются; они есть – и всё; мы должны предположить, что они упали с неба. Эти материальные производительные силы заставляют людей вступать в определённые производственные отношения, которые не зависят от их воли. Эти производственные отношения далее определяют правовую и политическую надстройку общества, а также религиозные, художественные и философские идеи.

3. Классовая борьба

Как будет отмечено ниже, любая философия истории должна продемонстрировать механизм, посредством которого высшая сила побуждает индивидов идти именно по тому пути, которые непременно приведут человечество к поставленным целям. В системе Маркса для ответа на этот вопрос предназначена доктрина классовой борьбы.

Неустранимая слабость этой доктрины заключается в том, что она имеет дело с классами, а не с индивидами. Требуется показать, каким образом индивиды побуждаются к таким действиям, чтобы человечество в конце концов достигло пункта, который намечен для него производительными силами. Маркс отвечает, что поведение индивидов определяется осознанием интересов своего класса. Всё равно необходимо объяснить, почему индивиды отдают предпочтение интересам своего класса перед своими собственными интересами. Пока мы воздержимся от вопроса, а как индивид узнаёт, в чём состоят подлинные интересы его класса. Но даже Маркс не может не признать, что между интересами индивида и интересами класса, к которому он принадлежит, существует конфликт <так, мы читаем в «Манифесте Коммунистической партии»: «Эта организация пролетариев в класс, и тем самым – в политическую партию, ежеминутно вновь разрушается конкуренцией между самими рабочими». (Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 433.)>. Он проводит различие между классово сознательными пролетариями, т.е. теми, кто ставит интересы своего класса выше своих личных интересов, и теми, кто таковыми не являются. Он считает, что одна из целей социалистической партии – пробудить классовое сознание в той части пролетариата, которая не является стихийно классово сознательной.

Маркс запутывает проблему, смешивая понятия касты и класса. Там, где существуют сословные и кастовые различия, все члены каждой касты, кроме самой привилегированной, имеют один общий интерес, а именно – уничтожить правовые ограничения своей собственной касты. Всех рабов, например, объединяла кровная заинтересованность в отмене рабства. Но таких конфликтов не существует в обществе, где все граждане равны перед законом. Против выделения различных классов среди членов такого общества нельзя выдвинуть никакого логического возражения. Любая классификация логически допустима, как бы произвольно ни был выбран признак классификации. Но абсурдно классифицировать членов капиталистического общества в соответствии с их положением в схеме разделения общественного труда, а затем отождествлять эти классы с кастами сословного общества.

В сословном обществе индивид наследует кастовую принадлежность от своих родителей, на протяжении всей своей жизни он остаётся в своей касте, и его дети рождаются её членами. Только в исключительных случаях удача может поднять человека в более высокую касту. Для подавляющего большинства каста неизменно определяет их положение в жизни. Классы, выделяемые Марксом в человеческом обществе, имеют другую природу. Их состав колеблется. Принадлежность к классу не является наследственной. Она присваивается как бы ежедневно повторяющимся плебисцитом всех людей. Публика своими расходами и покупками определяет тех, кто должен владеть и управлять заводами, кто должен играть роли в театральных постановках, кто должен работать на фабриках и шахтах. Богатые люди становятся бедными, а бедные богатыми. Как наследники, так и те, кто сами приобрели богатство, должны сохранять свои позиции, защищая свои активы от конкуренции уже признанных фирм и честолюбивых новичков. В свободной рыночной экономике не существует никаких привилегий, никакой защиты капиталовложений, никаких барьеров, препятствующих кому-либо стремится к любому призу. Доступ в любой марксистский класс свободен для каждого. Члены любого класса конкурируют друг с другом, они не объединены общим классовым интересом и не противостоят членам других классов, вступая в союз либо с целью защиты общих привилегий, которые те, кого они задевают желают видеть отменёнными, либо пытаясь уничтожить институциональные ограничения, которые желают сохранить те, кто извлекает из них выгоду.

Либералы – приверженцы laissez faire утверждают: если старые законы, учреждавшие сословные привилегии и поражения в правах отменены, и не введена практика, имеющая такой же характер – например, пошлины, субсидии, дискриминационное налогообложение, потакание негосударственным учреждениям, таким как церкви, профсоюзы и т.д. в применении принуждения и угроз – то существует равенство всех граждан перед законом. Никакие законодательные препятствия не стесняют их стремлений и амбиций. Каждый свободен состязаться за любое социальное положение или функцию, занять которые позволяют его личные способности.

Коммунисты отрицают, что именно так действует капиталистическая система, организованная на основе либеральной системы равенства перед законом. В их глазах частная собственность на средства производства предоставляет их владельцам – буржуазии или капиталистам, по терминологии Маркса – привилегию, фактически не отличающуюся от когда-то пожалованных феодальным лордам. «Буржуазная революция» не уничтожила привилегии и дискриминацию масс; она, говорят марксисты, просто вытеснила старый правящий и эксплуататорский класс аристократов новым правящим и эксплуататорским классом – буржуазией. Эксплуатируемый класс, пролетариат, не получил от этих реформ никакой выгоды. У него просто сменились хозяева, но сам он остался угнетаемым и эксплуатируемым. Нужна новая и окончательная революция, которая, путём уничтожения частной собственности на средства производства, установит бесклассовое общество.

Социалистическая, или коммунистическая доктрина абсолютно не учитывает существенную разницу между условиями сословного или кастового общества и условиями капиталистического общества. Феодальная собственность возникала либо в результате завоевания, либо в результате дара со стороны завоевателя. Она прекращалась либо вследствие аннулирования дара, либо вследствие завоевания со стороны более сильного завоевателя. Это была собственность «божией милостью», потому что в конечном итоге исходила от военной победы, которую смирение и тщеславие государей приписывало вмешательству Бога. Владельцы феодальной собственности не зависели от рынка, они не служили потребителям; в пределах своих прав собственности они были реальными властителями. Однако положение капиталистов и предпринимателей в рыночной экономике совсем иное. Они приобретают и умножают свою собственность посредством услуг, предоставляемых ими потребителям, и удержать её они могут, только продолжая ежедневно предоставлять услуги максимально высокого качества. Эту разницу нельзя ликвидировать, метафорически называя успешного производителя спагетти «королём спагетти».

Маркс никогда не ставил перед собой безнадёжной задачи опровергнуть описание экономистами действия рыночной экономики. Вместо этого он стремился показать, что в будущем капитализм приведёт к весьма неудовлетворительному состоянию. Он взялся продемонстрировать, что действие капитализма должно неизбежно привести к концентрации богатства в руках всё уменьшающегося количества капиталистов, с одной стороны, и к прогрессирующему обнищанию подавляющего большинства, с другой стороны. Выполнение этой задачи он начал с железного закона заработной платы, в соответствии с которым средняя заработная плата представляет собой то количество средств к существованию, которое необходимо для того, чтобы обеспечить рабочим уровень простого выживания и дать возможность вырастить потомство <разумеется, Марксу не нравился немецкий термин «das eherne Lohngesetz». потому что он был изобретён его соперником Фердинандом Лассалем>. Этот так называемый закон уже давно скомпрометирован, и даже самые фанатичные марксисты от него отказались. Но даже если в порядке дискуссии назвать этот закон верным, очевидно, что он ни в коем случае не служит основой для доказательства того, что развитие капитализма ведёт к прогрессивному обнищанию наёмных работников. Если ставки заработной платы при капитализме всегда столь низки, что по физиологическим причинам они не могут упасть ещё ниже, не ликвидировав целый класс наёмных работников, то невозможно обосновать тезис «Манифеста Коммунистической партии» о том, что с развитием промышленности рабочие «всё более опускаются» [16]. Подобно всем остальным аргументам Маркса, его доказательство противоречиво и само себя опровергает. Маркс хвастался тем, что открыл имманентные законы капиталистической эволюции. Самым важным из этих законов он считал закон прогрессивного обнищания масс наёмных работников. Именно действие этого закона вызовет окончательный крах капитализма и возникновение социализма <Маркс К. Капитал. T. I // Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 772>. Когда будет показано, что он ложен, будет разрушен фундамент как экономической системы Маркса, так и его теории эволюции капитализма.

В связи с этим мы должны установить тот факт, что в капиталистических странах уровень жизни наёмных рабочих беспрецедентно и невообразимо улучшился с момента публикации «Манифеста Коммунистической партии» и первого тома «Капитала». Маркс во всех отношениях неверно понимал функционирование капиталистической системы.

Неизбежным следствием голословно утверждаемого прогрессивного обнищания наёмных рабочих является концентрация всего богатства в руках класса капиталистических эксплуататоров, количество которых постоянно уменьшается. Рассматривая эту проблему Маркс не учитывал, что появление крупных предприятий не обязательно подразумевает концентрацию богатства в немногих руках. Предприятия большого бизнеса почти все без исключения являются корпорациями именно потому, что они слишком велики, чтобы отдельные индивиды владели ими целиком. Рост предприятий оставил далеко позади рост индивидуальных состояний. Активы корпораций не тождественны богатству их акционеров. Значительная часть этих активов – эквивалент выпущенных привилегированных акций и облигаций и привлечённых кредитов – фактически принадлежит, хоть и не в смысле юридической концепции собственности, другим людям – владельцам облигаций и привилегированных акций и кредиторам. Там, где этими ценными бумагами владеют сберегательные банки и страховые компании, а кредиты выданы такими банками и компаниями, фактическими владельцами являются люди, которые владеют их обязательствами. Аналогично, простые акции корпорации, как правило, также не концентрируются в руках одного человека. Как правило, чем больше корпорация, тем шире распределены акции.

По своей сути, капитализм представляет собой массовое производство для нужд широких масс. Но Марксом всегда владела вводящая в заблуждение концепция, что рабочие трудятся исключительно ради выгоды высшего класса праздных паразитов. Он не понимал, что рабочие сами потребляют намного большую часть всех производимых потребительских товаров. Миллионеры потребляют ничтожную часть того, что называется национальным продуктом. Все отрасли большого бизнеса прямо или косвенно обеспечивают потребности простого человека. Отрасли, производящие предметы роскоши, всегда состоят из малых и средних предприятий. Появление большого бизнеса само по себе является доказательством того, что именно массы, а не денежные мешки являются главными потребителями. Те, кто изучают феномен большого бизнеса под рубрикой «концентрация экономической власти», не понимают, что экономическая власть принадлежит покупающей публике, от покровительства которой зависит процветание фабрик. В ипостаси покупателя наёмный работник является потребителем, который «всегда прав». Однако Маркс заявляет, что буржуазия «неспособна обеспечить существование своего раба в рамках его рабства».

Маркс выводит превосходство социализма из того, что движущие силы исторической эволюции, материальные производительные силы, непременно приведут к социализму. Поскольку им владел гегельянский сорт оптимизма, то он не считал нужным дальше доказывать достоинства социализма. Для него было очевидно, что социализм, будучи более поздним этапом истории, чем капитализм, также является и лучшей стадией <об ошибке, содержащейся в этом рассуждении см. ниже. Гл. 8, раздел 4, и далее>. Сущее богохульство сомневаться в его достоинствах.

Осталось показать механизм, посредством которого природа вызывает переход от капитализма к социализму. Инструмент природы – классовая борьба. Поскольку с развитием капитализма положение рабочих всё более ухудшается, их страдания, угнетение, рабство и деградация увеличиваются, это приводит к мятежу, и устанавливает социализм.

Вся логическая цепочка этого рассуждения рушится в результате установления факта, что капитализм не усиливает пауперизацию наёмных рабочих, а наоборот, повышает их уровень жизни. Почему массы должны неизбежно подталкиваться к восстанию, если они получают больше и имеют лучшие по качеству пищу, жильё и одежду, автомобили и холодильники, радиоприёмники и телевизоры, нейлон и другие синтетические продукты? Даже если бы, в порядке дискуссии, мы признали, что рабочие доводятся до бунта, то почему их революционное восстание должно быть нацелено именно на установление социализма? Единственный мотив, который может побудить их требовать социализм, это убеждение, что им самим при социализме будет лучше, чем при капитализме. Но марксизм, стремившийся избежать изучения экономических проблем социалистического сообщества, ничем не доказал превосходство социализма над капитализмом, кроме рассуждения в круге: социализм неизбежно наступит на следующем этапе исторической эволюции. Будучи более поздней стадией, чем капитализм, он необходимо выше и лучше, чем капитализм. Почему он обязательно наступит? Потому что рабочие, при капитализме обречённые на прогрессирующее обнищание, восстанут и установят социализм. Но какие иные мотивы могут побудить их стремиться к установлению социализма, кроме убеждения, что социализм лучше, чем капитализм. А превосходство социализма выводится Марксом из того факта, что приход социализма неизбежен. Круг замкнулся.

В контексте марксистской доктрины превосходство социализма доказывается тем, что пролетариат стремится к социализму. То, что думают философы – утописты – не считается. Имеют значение только идеи пролетариата, класса, которому история доверила задачу формирования будущего.

Но дело в том, что концепция социализма возникла не в «пролетарском разуме». Ни один пролетарий или сын пролетария не внёс ни одной существенной идеи в социалистическую идеологию. Интеллектуальными отцами социализма были члены интеллигенции, отпрыски «буржуазии». Сам Маркс был сыном состоятельного адвоката. Он посещал немецкую Gimnasium, школу, которую все социалисты разоблачали как часть буржуазной системы образования, и его семья содержала его на протяжении всех лет его учёбы; он не работал, когда учился в университете. Он женился на дочери немецкого аристократа, его шурин был министром внутренних дел Пруссии и в этом качестве – прусской полиции. В его доме служила горничная, Хелена Демут, никогда не бывавшая замужем, которая следовала за семейством Маркса при всех переездах – идеальная модель эксплуатируемой прислуги, фрустрация и подавленная сексуальная жизнь которой неоднократно описаны в немецком «социальном» романе. Фридрих Энгельс был сыном состоятельного фабриканта и сам был фабрикантом; он отказался жениться на своей любовнице Мэри, потому что она была необразованной и «низкого» происхождения <после смерти Мэри, Энгельс в качестве любовницы взял её сестру. Он женился на ней, когда она была на смертном одре «чтобы доставить ей последнее удовольствие». Gustav М. Frederick Engels. – The Hauge, Martinus Nijhorf, 1934. V. 2 Р. 329>; он любил развлечения британского мелкопоместного дворянства, такие, как верховая охота с собаками.

Рабочие никогда не горели энтузиазмом по поводу социализма. Они поддерживали профсоюзное движение, стремление которого к высоким зарплатам Маркс презирал как бесполезное <Маркс К. Заработная плата, цена и прибыль // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 16. С. 153–154. См. ниже. гл. 7, раздел 6>. Рабочие требовали всех тех мер государственного вмешательства в экономику, которые Маркс определял как мелкобуржуазные. Они противодействовали технологическому совершенствованию, в прошлом они разрушали машины, сейчас посредством профсоюзного давления принуждают к раздуванию штатов. Синдикализм – присвоение предприятий рабочими, которые на них заняты – вот программа, которая стихийно рождается в среде рабочих [17]. А социализм был привнесён в массы интеллектуалами буржуазного происхождения. За обедами в роскошных домах Лондона и загородных поместьях позднего викторианского «общества» леди и джентльмены в модных вечерних туалетах придумывали программы обращения английского пролетариата в социалистическую веру.

4. Идеологизированность мышления

Из предположительно непримиримого конфликта классовых интересов Маркс выводит свою доктрину идеологизированности мышления. В классовом обществе человек неспособен постигнуть теории, которые являются в значительной степени истинным описанием реальной действительности. Поскольку его классовая принадлежность, его общественное бытие определяет его мысли, то продукты его интеллектуальных усилий оказываются идеологически окрашенными и искажёнными. Они суть не истина, а идеологии. Идеология в марксистском смысле этого термина представляет собой ложную доктрину, которая, однако, именно за счёт своей ложности, служит интересам класса, из которого происходит её автор.

Мы можем не обсуждать здесь некоторые аспекты этой идеологической доктрины. Нет нужды заново опровергать доктрину полилогизма, согласно которой логическая структура разума у членов разных классов различна <Мизес Л. Человеческая деятельность. С. 71–88>. Более того, мы можем даже признать, что главная забота мыслителя – содействовать исключительно интересам своего класса, даже если они входят в противоречие с его интересами как индивида. Наконец, мы можем даже воздержаться от того, чтобы ставить под сомнение догму, что незаинтересованного поиска истины и знания не существует, и что все человеческие изыскания направляются практической целью – обеспечить успешные действия умственными инструментами. Доктрина идеологии останется несостоятельной, даже если будут отклонены все неопровержимые возражения, которые можно выдвинуть с точки зрения этих трёх аспектов.

Можно как угодно оценивать адекватность прагматического определения истины, но очевидно, что по крайней мере одной из характерных признаков истинной теории является то, что действия, основывающиеся на ней, успешно добиваются ожидаемых результатов. В этом смысле истина работает, тогда как ложь не работает. Как раз в том случае, если мы допустим, вместе с марксистами, что целью теоретизирования всегда являются успешные действия, то неизбежно возникает вопрос, почему и каким образом идеологическая (т.е. в марксистском смысле ложная) теория должна быть более полезна для класса, чем правильная теория? Нет никаких сомнений, что изучение механики было мотивировано, по крайней мере, в определённой степени, практическими соображениями. Люди хотели использовать теоремы механики, чтобы решить разнообразные инженерные проблемы. Именно стремление получить практические результаты побудило их искать правильную, а не просто идеологическую (ложную) науку механики. С какой стороны ни взглянуть на эту проблему, ложная теория никак не может служить человеку или классу или человечеству в целом лучше, чем правильная теория. Как Маркс пришёл к этой доктрине?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны вспомнить мотивы, подтолкнувшие Маркса к созданию всех его литературных произведений. Он был движим одной страстью – борьбой за социализм. Но он полностью отдавал себе отчёт в своей неспособности хоть как-то разумно возразить против разрушительной критики экономистами социалистических планов. Он был убеждён, что система экономической доктрины, разработанная экономистами классической школы, была неуязвимой и оставался в неведении о серьёзных сомнениях, которые уже вызывали в некоторых умах важнейшие теоремы этой доктрины. Подобно своему современнику Джону Стюарту Миллю он верил, что «в законах ценности нет ничего, что осталось бы выяснить современному или любому будущему автору; теория этого предмета является завершённой» <Милль Дж. С. Основы политической экономии. Т. 3. – М.: Прогресс, 1980. С. 172>. Когда в 1871 г. работы Карла Менгера и Уильяма Стенли Джевонса провозгласили новую эпоху в экономических исследованиях, карьера Маркса как экономиста уже подходила к концу. Первый том «Капитала» был опубликован в 1867 г.; рукопись следующих томов была почти готова. Нет никаких указаний на то, что он осознал значение новой теории. Экономические учения Маркса по существу представляют собой искажённое перефразирование теорий Адама Смита, и прежде всего Рикардо. У Смита и Рикардо не было возможности опровергнуть социалистические доктрины, так как они были выдвинуты только после их смерти. Поэтому Маркс оставил их в покое. Но он излил всё своё негодование на их последователей, попытавшихся критически проанализировать социалистические программы. Он высмеивал их, называя «вульгарными экономистами» и «сикофантами буржуазии» [18]. И поскольку ему необходимо было их опорочить, он изобрёл свою схему идеологии.

«Вульгарные экономисты» по причине своего буржуазного происхождения органически неспособны открыть истину. Все продукты их рассуждений могут быть только идеологическими, т.е., в соответствии с использованием термина «идеология» Марксом, искажением истории, обслуживающим интересы буржуазии. Нет нужды опровергать логику их аргументации с помощью дискурсивного рассуждения и критического анализа. Достаточно вскрыть их буржуазное происхождение и тем самым «необходимо» идеологический характер их доктрин. Они неправы, потому что являются буржуа. Ни один пролетарий не должен придавать значения их умозрениям.

Чтобы скрыть, что эта схема была изобретена специально для того, чтобы дискредитировать экономистов, её необходимо было возвести в ранг всеобщего эпистемологического закона, действительного для всех отраслей знания. Так доктрина идеологии стала ядром марксистской эпистемологии. Маркс и все его последователи сконцентрировали свои усилия на обосновании этого паллиатива и подборе иллюстраций его действия. Не было такой нелепости, от которой они пытались бы уклониться. Они интерпретировали все философские системы, физические и биологические теории, всю литературу, музыку и живопись с «идеологической» точки зрения. Но, разумеется, они недостаточно последовательны, чтобы приписывать своим доктринам всего лишь идеологических характер. Подразумевается, что марксистские догматы не являются идеологией [19]. Они суть предвидение [20] знания о будущем бесклассовом обществе, которое, освобождённое от пут классовых конфликтов, будет в состоянии постичь чистое знание, не искажённое идеологическими недостатками.

Таким образом, мы можем понять тимологические мотивы, которые привели Маркса к его теории идеологии. Однако это не ответ на вопрос, почему идеологическое искажение истины более выгодно интересам класса, чем правильная доктрина. Маркс никогда не рискнул объяснить это, возможно, отдавая себе отчёт в том, что любая попытка сделать это затянет его в трясину неразрешимых противоречий и нелепостей.

Нет нужды подчёркивать смехотворность утверждения, что идеологические физические, химические или терапевтические теории более выгодны для любого класса или индивида, чем правильные. Можно оставить без внимания заявления марксистов по поводу идеологического характера теорий, разработанных представителями буржуазии Менделем, Герцем, Планком, Гейзенбергом и Эйнштейном. Достаточно подвергнуть исследованию якобы идеологический характер буржуазной экономической науки.

В глазах Маркса, буржуазное происхождение подвигло классических экономистов на разработку системы, из которой логически следовало оправдание несправедливых притязаний капиталистических эксплуататоров. (Здесь он противоречит себе, так как на основе этой системы сделал противоположные выводы.) Теоремы классической школы, из которых, якобы, можно вывести оправдание капитализма, Маркс атакует наиболее яростно: что редкость материальных факторов производства, от которых зависит благосостояние человека, является неизбежным, естественным условием человеческого существования; что никакая система экономической организации общества не способна создать государства изобилия, где каждому можно дать по потребностям; что повторение периодов экономических спадов внутренне не присуще действию свободной рыночной экономики, а наоборот – неизбежный результат государственного вмешательства в экономику с ложной целью – понизить ставку процента и вызвать экономический бум при помощи инфляции и кредитной экспансии. Однако мы должны задать вопрос, какую пользу, с марксистской точки зрения, подобное оправдание капитализма может принести капиталистам? Сами они не нуждались ни в каком оправдании системы, которая – согласно Марксу – причиняла ущерб рабочим и была выгодна им самим. Им не нужно было успокаивать свою совесть, так как, опять же согласно Марксу, любой класс безжалостен в преследовании собственных интересов.

Точно также, с точки зрения марксистской доктрины, недопустимо предполагать, что польза, которую идеологическая теория, происходящая из «ложного самосознания» и потому искажающая истинное положение дел, приносила эксплуататорскому классу, заключалась в том, чтобы обмануть эксплуатируемый класс, сделать его податливым и заставить подчиняться, и тем самым сохранить или по меньшей мере продлить несправедливую систему эксплуатации. Ибо согласно Марксу, срок жизни определённой системы производственных отношений не зависит от каких-либо духовных факторов. Он определяется исключительно состоянием материальных производительных сил. Если изменяются производительные силы, то производственные отношения (т.е. отношения собственности) и вся идеологическая надстройка также должны измениться. Никакие человеческие усилия не могут ускорить эту трансформацию. Ибо, как говорил Маркс, «ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она даёт достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созревают материальные условия их существования в недрах самого старого общества» <Маркс К. К критике политической экономии // Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.13. С.7. (см. выше. гл. 7, раздел 2 и далее)>.

Это ни в коем случае не просто случайное замечание Маркса. Это один из главных пунктов его доктрины. Именно на основе этой теоремы он требует называть его доктрину научным социализмом, в отличие от утопического социализма его предшественников. На его взгляд, отличительной чертой утопического социализма была вера, что осуществление социализма зависит от духовных и интеллектуальных факторов. Вы должны убедить людей, что социализм лучше, чем капитализм, и затем они заменят капитализм социализмом. В глазах Маркса эта утопическая вера была абсурдной. Наступление социализма никоим образом не зависит от мыслей и желаний людей; оно является результатом развития производительных сил. Когда придёт время и капитализм достигнет своей зрелости, наступит социализм. Он не может появиться ни раньше, ни позже. Буржуазия может изобретать любые самые тщательно разработанные идеологии – всё тщетно; она не может отсрочить день крушения капитализма.

Возможно, некоторые, желая спасти марксистскую концепцию «идеологии», будут рассуждать следующим образом: капиталисты стыдятся своей роли в обществе. Они чувствуют вину за то, что являются «баронами-разбойниками, ростовщиками и эксплуататорами» и присваивают прибыль. Они нуждаются в классовой идеологии, чтобы вновь обрести уверенность в себе. Но почему они должны краснеть? С точки зрения марксистской доктрины в их поведении нет ничего, чего стоило бы стыдиться. Согласно марксизму капитализм является необходимым этапом в исторической эволюции человечества. Он представляет собой необходимое звено в последовательности событий, которые в конце концов приведут к блаженству социализма. Капиталисты, будучи капиталистами, суть просто орудие истории. Они исполняют то, что согласно предначертанному плану эволюции человечества должно быть сделано. Они подчиняются вечным законам, независимым от человеческой воли. Они не могут не делать того, что делают. Они не нуждаются ни в какой идеологии, ни в каком ложном самосознании, которые говорили бы им, что они правы. В свете марксистской доктрины они правы. Если бы Маркс был последователен, то он призывал бы рабочих: не вините капиталистов; «эксплуатируя» вас они делают вам лучше: они прокладывают дорогу социализму.

Как ни крути, невозможно найти никакой причины, почему идеологическое искажение истины должно быть более полезным для буржуазии, чем правильная теория.

5. Конфликт идеологий

Классовое сознание, говорит Маркс, порождает классовую идеологию. Классовая идеология обеспечивает класс интерпретацией реальной действительности и в то же время учит, как действовать ради блага своего класса. Содержание классовой идеологии однозначно определяется исторической стадией развития материальных производительных сил и ролью, которую данный класс играет на этом этапе истории. Идеология – это не произвольное дитя разума. Она – отображение материальных условий существования класса её автора, отразившихся в его голове. Поэтому она не является индивидуальным феноменом, зависящим от фантазии мыслителя. Она предписывается разуму реальностью, т.е. классовым статусом того человека, который мыслит. Разумеется, не каждый товарищ по классу является литератором и публикует то, что он думает. Но все литераторы, принадлежащие к данному классу, рождают одинаковые идеи, и все другие члены класса одобряют их. В марксизме нет места допущению, что разные члены одного класса могут серьёзно расходиться в идеологии. Для всех членов класса существует только одна идеология.

Если человек выражает идеи, расходящиеся с идеологией определённого класса, то это потому, что он не принадлежит к данному классу. Нет необходимости опровергать его идеи с помощью дискурсивного рассуждения. Достаточно вскрыть его происхождение и классовую принадлежность. Это решает вопрос.

Однако если от правильной марксистской веры отклоняется человек, чьё пролетарское происхождение и принадлежность к рабочему классу не могут быть оспорены, то он является предателем. Невозможно предположить, что он может искренне отвергать марксизм. Будучи пролетарием, он неизбежно должен думать как пролетарий. Его внутренний голос безошибочно указывает ему, что является правильной пролетарской идеологией. Он поступает непорядочно, подавляя свой внутренний голос и открыто исповедуя неортодоксальные мнения.

Маркс и Энгельс, два человека бесспорно буржуазного происхождения, произвели на свет классовую идеологию класса пролетариев. Они никогда не рисковали обсуждать свою доктрину с несогласными аналогично тому, как учёные, например, обсуждают все «за» и «против» теорий Ламарка, Дарвина, Менделя и Вейсмана. На их взгляд, их противники были либо буржуазными идиотами <например, «буржуазная глупость» (о Бентаме, Маркс К. Капитал. Т. I // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 624.), «буржуазный кретинизм» (о Дестюте де Траси. Маркс К. Капитал. Т. II // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 24. С. 555), и т.д.>, либо пролетарскими предателями. Как только социалист хоть на дюйм отклонялся от ортодоксального кредо, Маркс и Энгельс яростно нападали на него, высмеивали и оскорбляли, выставляли негодяем и безнравственным и продажным монстром. После смерти Энгельса должность верховного арбитра, решающего что является правильным и неправильным марксизмом, перешла к Карлу Каутскому. В 1917 г. она перешла к Ленину и стала функцией высшего советского руководства. В то время как Маркс, Энгельс и Каутский были вынуждены довольствоваться уничтожением репутации своих оппонентов, Ленин и Сталин могли уничтожать их физически. Постепенно они подвергли анафеме тех, кого когда-то все марксисты, включая самих Ленина и Сталина, считали великими поборниками дела пролетариата: Каутского, Макса Адлера, Отто Бауэра, Плеханова, Бухарина, Троцкого, Рязанова, Радека, Зиновьева и многих других. Те, кого они могли схватить, были брошены в тюрьмы, подвергнуты пыткам и, в конце концов, убиты. Выжили и спокойно умерли в своих постелях только те, кто имел счастье жить в странах, где господствовала «плутодемократическая реакция».

С марксистской точки зрения можно привести веские доводы в пользу принятия решений большинством. Если возникают сомнения относительно правильности содержания пролетарской идеологии, то идеи, разделяемые большинством пролетариев, должны считаться тем, что верно отражают подлинно пролетарскую идеологию. Так как марксизм предполагает, что подавляющее большинство народа составляет пролетариат, это будет равносильно передаче компетенции принимать окончательные решения в конфликтах мнений парламентам, избираемым взрослыми избирателями. Однако несмотря на то, что отказ сделать это означает подрыв всей доктрины идеологии, ни Маркс, ни его последователи не были готовы подвергнуть свои мнения голосованию большинства. На протяжении всей своей карьеры Маркс не доверял народу и относился с крайним подозрением к парламентским процедурам и принятию решений путём голосования. Он с восторгом принял Парижскую революцию июня 1848 г., в которой небольшое меньшинство парижан восстало против правительства, поддерживаемого парламентом, избранным всеобщим голосованием мужского населения. Парижская Коммуна весны 1871 г., в ходе которой опять парижские социалисты боролись против режима, установленного подавляющим большинством представителей французского народа, ещё больше пришлась ему по душе. Здесь он нашёл осуществление своего идеала диктатуры пролетариата, диктатуры шайки лидеров, назначивших самих себя. Он старался убедить марксистские партии всех стран Западной и Центральной Европы основывать свои надежды не на выборной компании, а на революционных методах. В этом отношении русские коммунисты были его верными последователями. В русском парламенте, избранном под контролем ленинского правительства всеми взрослыми гражданами, несмотря на давление, оказываемое на избирателей правящей партией, было менее 25% коммунистов. Три четверти народа проголосовало против коммунистов. Но Ленин разогнал парламент силой оружия и прочно установил диктаторское правление меньшинства. Главой советской власти стал верховный первосвященник марксисткой секты. Данное им название этой должности вело своё происхождение из того факта, что он нанёс поражение своим соперникам в кровавой гражданской войне.

Поскольку марксисты не признают, что различие мнений может быть урегулировано путём обсуждения и убеждения или разрешено путём голосования большинством голосов, то не существует иного решения, кроме гражданской войны. Признак хорошей идеологии, т.е. идеологии, соответствующей подлинным классовым интересам пролетариев, – успех её сторонников в покорении и ликвидации своих оппонентов.

6. Идеи и интересы

Маркс молчаливо предполагал, что общественное положение класса однозначно определяет его интересы и что не может быть никаких сомнений в том, какая политика лучше всего соответствует этим интересам. Класс не должен выбирать из нескольких различных видов политики. Историческая ситуация предписывает ему вполне конкретную политику. Альтернативы не существует. Отсюда следует, что класс не должен действовать, так как действие подразумевает выбор из разных возможных вариантов поведения. Посредством членов класса действуют материальные производительные силы.

Однако Маркс, Энгельс и все другие марксисты игнорировали эту фундаментальную догму своего кредо, как только они выходили за границы эпистемологии и начинали комментировать исторические и политические проблемы. Причём они не только обвиняли непролетарские классы во враждебности к пролетариату, но и критиковали их политику за то, что она не способствует достижению интересов их собственных классов.

Самым важным политическим памфлетом Маркса является Воззвание «Гражданская война во Франции» (1871). Он яростно нападает на французское правительство, которое, поддерживаемое подавляющим большинством нации, стремилось подавить восстание Парижской Коммуны. Он безответственно клевещет на всех ведущих членов этого правительства, называя их мошенниками, лжецами и растратчиками. Жюль Фавр, как он обвиняет, «сожительствовал с женой некоего горького алкоголика» [21], а генерал де Галиффе наживался на проституции своей жены [22]. Одним словом, памфлет стал образцом тактики диффамации социалистической прессы, которую, когда её на вооружение приняла бульварная пресса, марксисты с возмущением критиковали как одно из худших уродств капитализма. Тем не менее эту порочащую ложь, как бы она ни была достойна порицания, можно интерпретировать как партизанскую военную уловку в безжалостной войне против буржуазной цивилизации. Она по крайней мере не является несовместимой с марксистскими эпистемологическими принципами. Однако другое ставит под сомнение целесообразность буржуазной политики с точки зрения классовых интересов. Воззвание утверждает, что политика французской буржуазии разоблачила главное учение своей идеологии, единственной целью которой является «отодвинуть на более позднее время классовую борьбу»; с этого момента классовое господство буржуазии уже не может больше «прикрываться национальным мундиром». С этого момента не может быть никакого вопроса о мире или перемирии между рабочими и их эксплуататорами. Борьба будет возобновляться вновь и вновь и не может быть ни малейшего сомнения в конечной победе рабочих <Маркс К. Гражданская война во Франции // Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 17. С. 365>.

Необходимо отметить, что эти замечания сделаны с учётом ситуации, в которой большинство французов должны были выбирать между безусловной капитуляцией перед незначительным меньшинством и борьбой с ним. Ни Маркс, ни кто-либо ещё никогда не ожидали, что большая часть народа без сопротивления уступит вооружённому нападению со стороны меньшинства.

Ещё более важно то, что Маркс в этих высказываниях приписывает политике, принятой французской буржуазией, решающее влияние на ход событий. Этим он противоречит всему, что писал в других работах. В «Манифесте Коммунистической партии» он объявил непримиримую и безжалостную классовую борьбу без какого-либо учёта оборонительной тактики, к которой может прибегнуть буржуазия. Он вывел неизбежность классовой борьбы из классового положения эксплуататоров и эксплуатируемых. В марксистской системе нет места предположению о том, что политика, принимаемая на вооружение буржуазией, может оказать какое-либо влияние на возникновение классовой борьбы и её исход.

Если верно, что один класс, французская буржуазия 1871 г., был в состоянии выбирать между альтернативными вариантами политики и посредством этого решения оказать влияние на ход событий, то то же самое должно быть верно и для других классов в других исторических ситуациях. В таком случае рушатся все догмы марксистского материализма. Тогда неверно, что классовое положение указывает классу, в чём состоят его подлинные классовые интересы и какая политика лучше всего служит этим интересам. Неверно, что только идеи, способствующие реальным интересам класса, встречают одобрение со стороны тех, кто направляет политику класса. Может случиться, что политика направляется иными идеями и тем самым оказывает влияние на ход событий. Но тогда неверно, что в истории имеют значение только интересы и что идеи суть просто идеологическая надстройка, однозначно определяемая этими интересами. Появляется настоятельная необходимость исследовать идеи, чтобы выделить те, которые действительно выгодны интересам конкретного класса, и отсеять те, которые таковыми не являются. Становится необходимым обсуждать конфликтующие идеи с помощью методов логического рассуждения. Паллиатив, посредством которого Маркс стремился объявить вне закона беспристрастное взвешивание всех «за» и «против» определённой идеи, рушится. Вновь открывается путь к изучению достоинств и недостатков социализма, которое Маркс стремился запретить как «ненаучное».

Другим важным выступлением Маркса был его доклад 1865 г. «Заработная плата, цена и прибыль». В этом документе Маркс критикует традиционную политику профсоюзов. Они должны отказаться от своего консервативного девиза: «Справедливая заработная плата за справедливый рабочий день!» и должны написать на своём знамени революционный лозунг: «Уничтожение системы наёмного труда!» . Это явно спор о том, какая политика лучше всего отвечает классовым интересам рабочих. В этом случае Маркс отходит от своего обычного метода клеймения всех своих оппонентов-пролетариев. Он неявно признаёт, что даже между честными и искренними защитниками классовых интересов рабочих могут существовать разногласия и что эти расхождения можно урегулировать при помощи обсуждения этих вопросов. Возможно, по зрелому размышлению он сам обнаружил, что данная трактовка проблемы несовместима со всеми его догмами, ибо он не опубликовал этот доклад, который прочитал 26 июня 1865 г. в Генеральном совете Международного товарищества рабочих [23]. Впервые он был опубликован в 1898 г. одной из его дочерей.

Однако мы обсуждаем не то, что Марксу не удалось последовательно придерживаться своей собственной доктрины, и не примеры его рассуждений, несовместимые с ней. Мы должны исследовать состоятельность марксистской доктрины и поэтому должны обратить внимание на специфический смысл термина «интересы» в её контексте.

Каждый индивид и по этой причине каждая группа индивидов стремятся заменить положение дел, которое им подходит меньше, положением дел, которое они считают более удовлетворительным. Не обращая внимание ни на какие оценки этих двух положений дел с любой другой точки зрения, мы можем сказать, что в этом смысле он преследует свои собственные интересы. Но вопрос о том, что является более, а что менее желательным решается действующим индивидом. Это результат выбора из множества возможных решений. Он суть ценностное суждение. Выбор определяется представлениями индивида о последствиях, которые эти различные состояния могут иметь для его собственного благополучия. Но в конечном счёте он зависит от ценности, которую он приписывает ожидаемым последствиям.

Имея это в виду, неразумно провозглашать, что идеи являются продуктами интересов. Идеи говорят человеку, в чём состоят его интересы. Позже, оглядываясь на свои прошлые действия, индивид может посчитать, что он ошибался, и что другой образ действий лучше бы соответствовал его интересам. Но это не значит, что в критический момент действия он вёл себя не в соответствии со своими интересами. Он действовал в соответствии с тем, что в тот момент ему казалось будет лучше всего служить его интересам.

Если незаинтересованный наблюдатель взглянет на действия другого человека, он может подумать: «Этот парень ошибается; то, что он делает, не будет служить тому, что он считает своими интересами; другой образ действий больше подходил бы для достижения целей, к которым он стремится». В этом смысле историк может сказать сегодня или рассудительный современник мог сказать в 1939 г.: вторгаясь в Польшу, Гитлер и нацисты совершили ошибку; вторжение нанесло ущерб тому, что они считали своими интересами. Такая критика разумна до тех пор, пока касается средств, а не конечных целей действий. Выбор конечных целей является ценностным суждением, зависящим исключительно от оценки индивида, принимающего решение. Другой человек может сказать об этом только следующее: я бы сделал другой выбор. Если бы римлянин сказал христианину, осуждённому на растерзание дикими зверями на арене: в твоих интересах лучше всего было бы поклоняться и почитать нашего божественного императора, то христианин бы ответил: для меня важнее всего соблюдать заповеди моей веры.

Но марксизм, как философия истории, претендуя на знание целей, к которым обязаны стремиться люди, использует термин «интересы» в ином смысле. Интересы, к которым она обращается, это не интересы, выбираемые людьми на основе ценностных суждений. Это цели, к которым стремятся материальные производительные силы. Эти силы нацелены на установление социализма. В качестве средства осуществления этой цели они используют пролетариат. Сверхъестественные материальные производительные силы преследуют собственные интересы, не зависящие от воли смертных людей. Класс пролетариев – просто орудие в их руках. Действия класса являются не его собственными действиями, а действиями, которые выполняются материальными производительными силами, использующими класс в качестве инструмента, не имеющего собственной воли. Классовые интересы, на которые ссылается Маркс, по существу являются интересами материальных производительных сил, стремящихся освободиться от «пут, сковывающих их развитие».

Разумеется, такого рода интересы не зависят от идей простых людей. Они определяются исключительно идеями человека по имени Маркс, который породил как фантом материальные производительные силы, так и антропоморфический образ их интересов.

В мире реальности, жизни и человеческой деятельности не существует интересов, которые не зависят от идей, предшествующих им как по времени, так и логически. То, что человек считает своим интересом, является результатом его идей.

Если есть какой-то смысл в утверждении, что интересам пролетариата лучше всего соответствовал бы социализм, то он заключается в следующем: цели, к которым стремится каждый отдельный пролетарий лучше всего достигаются при социализме. Это утверждение требует доказательств. Бесполезно вместо доказательств прибегать к произвольно скроенной философии истории.

Всё это никогда не могло прийти на ум Марксу. Потому что им владела идея о том, что человеческие интересы целиком и полностью однозначно определяются биологической природой человеческого тела. На его взгляд, человек заинтересован исключительно в приобретении максимального количества реальных благ. Эта проблема не качественная, а чисто количественная проблема предложения товаров и услуг. Потребности зависят не от идей, а исключительно от физиологических условий. Ослеплённый этим предубеждением, Маркс игнорировал то, что одной из проблем производства является решение, какие товары следует производить,

В случае животных и первобытных людей, балансирующих на грани голодной смерти, действительно верно, что имеет значение только количество съедобных вещей, которые можно добыть. Нет нужды указывать, что у людей ситуация совершенно иная, даже на самых ранних стадиях цивилизации. Цивилизованный человек сталкивается с проблемой выбора между удовлетворением множества потребностей и между разнообразными способами удовлетворения одной и той же потребности. Его интересы разнообразны и определяются идеями, которые оказывают влияние на его выбор. Предлагая человеку, желающему получить пальто, пару ботинок, или человеку, желающему послушать симфонию Бетховена, – билет на бокс, нельзя удовлетворить его интересы. Именно идеи несут ответственность за то, что интересы людей различны.

В связи с этим можно отметить, что неправильное определение человеческих потребностей и интересов помешало Марксу и другим социалистам понять разницу между свободой и рабством, между условиями жизни человека, который сам решает, как расходовать свой доход, и условиями жизни человека, которого патерналистские власти обеспечивают теми вещами, в которых, как считают власти, он нуждается. В рыночной экономике потребители выбирают и тем самым определяют количество и качество производимых товаров. При социализме заботу об этом берут на себя власти. На взгляд Маркса и марксистов, между этими двумя методами удовлетворения потребностей не существует никакой разницы; не имеет значения, кто выбирает, «презренный» индивид для себя или власти для всех подданных. Они не могут понять, что власти дают своим подопечным не то, что хотят получить последние, а то, что они должны получить по мнению властей. Если человек, который хочет получить Библию, получает Коран, он больше не является свободным.

Но даже если мы на мгновение допустили бы, что не существует неопределённости ни в отношении вида благ, которые требуются людям, ни в отношении наиболее целесообразных технологических методов их производства, всё равно остаётся конфликт между краткосрочными интересами и долгосрочными интересами. Здесь снова решение зависит от идей. Именно ценностные суждения определяют величину временного предпочтения, приписываемого ценности настоящих благ против ценности будущих благ. Следует ли человеку проедать или накапливать капитал? Как далеко должны заходить амортизация или накопление капитала?

Вместо того чтобы рассматривать эти проблемы, Маркс ограничил себя догмой, что социализм будет земным раем, где каждый получит всё, в чём нуждается. Разумеется, если отталкиваться от этой догмы, то можно спокойно объявлять, что интересам каждого, каковы бы они ни были, лучше всего соответствует социализм. В Кокейне [24] людям не будут нужны никакие идеи, им не нужно будет прибегать к ценностным суждениям, не нужно будет думать и действовать. Они будут только открывать рты и позволять жареным голубям в них залетать.

В мире реальной действительности, обстоятельства которого только и являются объектом научного поиска истины, идеи определяют то, что, как считает человек, будет соответствовать его интересам. Интересов, не зависящих от идей, не существует. Именно идеи определяют, что люди рассматривают в качестве своих интересов. Свободные люди действуют не в своих интересах. Они действуют в соответствии с тем, что, как они считают, будет способствовать их интересам.

7. Классовые интересы буржуазии

Одним из исходных пунктов рассуждений Карла Маркса была догма о том, что капитализм, будучи крайне пагубным для рабочего класса, благоприятен для классовых интересов буржуазии и что социализм, идя вразрез только с несправедливыми претензиями буржуазии, крайне выгоден всему человечеству. Эти идеи развивались французскими коммунистами и социалистами, а немецкой публике их представил Лоренц фон Штайн в своей объёмной книге «Социализм и коммунизм в современной Франции». Без малейших сомнений Маркс воспринял эту доктрину и всё, что в ней подразумевалось. Ему никогда не приходило в голову, что его фундаментальная догма может требовать доказательств, а используемые ей концепции нуждаются в определении. Маркс никогда не давал определений концепциям общественного класса и классовых интересов, а также их конфликтов. Он никогда не объяснял, почему социализм больше соответствует классовым интересам пролетариата и истинным интересам человечества в целом, чем любая другая система. Эта позиция вплоть до наших дней является отличительной особенностью всех социалистов. Они считают само собой разумеющимся, что жизнь при социализме будет блаженной. Кто бы ни пытался попросить объяснений, он самим фактом этого требования разоблачается как подкупленный апологет эгоистичных классовых интересов эксплуататоров.

Марксистская философия истории учит, что причиной прихода социализма являются имманентные законы капиталистического производства. С неумолимостью законов природы капиталистическое производство порождает своё собственное отрицание <Маркс К. Капитал. T. I // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 773>. Так как ни одна общественная формация не исчезает прежде, чем разовьются все производительные силы, которым она даёт достаточно простора <см. выше. Гл. 7, разделы 2 и 4>, капитализм полностью разовьётся прежде, чем придёт время для возникновения социализма. Поэтому с марксистской точки зрения, свободная эволюция капитализма, ненарушаемая никаким политическим вмешательством, в высшей степени выгодна – мы должны были бы сказать «правильно понимаемым» или долгосрочным – классовым интересам пролетариата. С развитием капитализма по пути к его зрелости и, следовательно, к его краху, говорит «Манифест Коммунистической партии», рабочий «всё более опускается», он «становится паупером». Но если смотреть sub specie aeternitatis <с точки зрения вечности (лат.). – Прим. перев.>, с точки зрения судеб человечества, долгосрочных интересов пролетариата, то эту «массу нищеты, угнетения, рабства, вырождения и эксплуатации» [25], по существу, следует считать шагом вперёд по дороге к вечному блаженству. Поэтому представляется не только бесполезным, но и очевидно противоречащим (правильно понимаемым) интересам рабочего класса предпринимать (неизбежно тщетные) попытки улучшить положение наёмных работников в рамках капитализма. Как следствие, Маркс отвергал усилия профсоюзов, направленные на повышение ставок заработной платы и сокращение рабочего дня. Самая ортодоксальная из марксистских партий, немецкие социал-демократы, в 80-х гг. XIX в. голосовали в Рейхстаге против всех мероприятий знаменитой Sozialpolitik [26], включая её самую эффектную составляющую – социальную защищённость. Аналогично, по мнению коммунистов, американский Новый курс [27] был всего лишь заранее обречённым на провал планом спасения умирающего капитализма путём отсрочки его крушения и тем самым возникновения социалистического тысячелетнего царства.

Если работники сопротивляются тому, что обычно называют прорабочим законодательством, то, следовательно, их нельзя обвинить в борьбе против того, что Маркс считает истинными интересами класса пролетариев. Наоборот. Фактически освобождая экономическую эволюцию от оков, которыми невежественная мелкая буржуазия, бюрократы и подобные фабианцам утописты и гуманистические псевдосоциалисты планируют её замедлить, они служат делу труда и социалистов. Сама эгоистичность эксплуататоров оборачивается благом для эксплуатируемых и для всего человечества. Не возникло ли у Маркса, если бы он довёл свои собственные идеи до логических следствий, искушения сказать вместе с Мандевилем, «частные пороки, общественная польза», или с Адамом Смитом, что «невидимая рука ведёт» богатых таким образом, что они «без всякого преднамеренного желания, и вовсе того не подозревая, служат общественным интересам»? <Смит А. Теория нравственных чувств. – М.: Республика, 1997. С. 185 и далее>

Однако Маркс всегда стремился закончить свои рассуждения до того, как присущие им противоречия станут очевидными. В этом отношении его последователи копируют позицию мастера.

Буржуазия, и капиталисты, и предприниматели, говорит один из этих непоследовательных учеников Маркса, заинтересованы в сохранении системы laissez faire [28]. Они сопротивляются попыткам облегчить удел самого многочисленного, самого полезного и самого эксплуатируемого класса людей; они стремятся остановить прогресс; они являются реакционерами, посвятившими себя задаче – разумеется, безнадёжной – повернуть вспять часы истории. Об этих страстных излияниях, ежедневно повторяемых газетами, политиками и правительствами, можно думать всё, что угодно, но нельзя отрицать, что они несовместимы с главными догмами марксизма. С последовательно марксисткой точки зрения поборники того, что называется прорабочим законодательством, являются мелкой буржуазией, тогда как те, кого марксисты называют гонителями рабочих, являются предвестниками приближающегося блаженства.

Будучи невежественным во всех деловых проблемах, Маркс не сумел понять, что современные буржуа, уже являющиеся состоятельными капиталистами и предпринимателями, в своей ипостаси буржуазии не заинтересованы в сохранении laissez faire. В условиях laissez faire их выдающемуся положению ежедневно угрожают амбиции безденежных неофитов. Законы, воздвигающие препятствия на пути талантливых выскочек, причиняют ущерб интересам потребителей, но защищают тех, кто уже упрочил своё положение в бизнесе, от конкуренции самозванцев. Делая извлечение прибыли более трудным делом и забирая в виде налогов большую часть полученной прибыли, они препятствуют накоплению капитала новичками и тем самым устраняют стимулы, побуждающие старые фирмы к крайнему напряжению в обслуживании потребителей. Меры, защищающие менее эффективных предпринимателей от конкуренции более эффективных, и законы, нацеленные на снижение и конфискацию прибыли, с марксистской точки зрения являются консервативными, и более того, реакционными. Они препятствуют технологическому развитию и экономическому прогрессу и оберегают неэффективность и отсталость. Если бы Новый курс начался в 1900 г., а не в 1933 г., то американские потребители были бы лишены многих вещей, предлагаемых сегодня отраслями промышленности, которые за первые десятилетия века выросли из отдельных мелких предприятий в массовых производителей национального значения.

Кульминацией ошибочной интерпретации проблем промышленности является враждебность к крупным предприятиям, а также к усилиям мелких производителей стать крупнее. Общественное мнение, околдованное чарами марксизма, считает «величину» одним из наихудших пороков бизнеса и закрывает глаза на любые программы, направленные на обуздание или ущемление действиями правительства большого бизнеса. Люди не понимают, что в бизнесе именно масштаб даёт возможность обеспечить массы всеми теми продуктами, без которых современный простой американец не желает обходиться. Предметы роскоши для немногих могут производиться на небольших фабриках. Политики, профессора и профсоюзные боссы, проклинающие большой бизнес, борются за более низкий уровень жизни. Они определённо не содействуют интересам пролетариата. В конечном итоге они являются, и в первую очередь с точки зрения марксистской доктрины, врагами прогресса и улучшения положения рабочих.

8. Критики марксизма

Материализм Маркса и Энгельса радикально отличается от идей классического материализма. В соответствии с ним человеческие мысли, выбор и действия определяются материальными производительными силами – инструментами и машинами. Маркс и Энгельс не сумели понять, что инструменты и машины сами являются продуктами человеческого разума. Даже если бы их изощрённые попытки описать все духовные и интеллектуальные феномены, которые они называют надстроечными, как результат действия материальных производительных сил, и увенчались успехом, то они всего лишь нашли бы причину всех этих явлений в чём-то, что само является духовным и интеллектуальным феноменом. Их рассуждения идут по кругу. Их так называемый материализм по существу вообще не является материализмом. Он обеспечивает только словесное решение проблем.

Иногда даже Маркс и Энгельс осознавали фундаментальную неадекватность своей доктрины. Когда Энгельс, стоя над могилой Маркса, суммировал то, что, по его мнению, было квинтэссенцией достижений его друга, он вообще не упомянул материальные производительные силы. Энгельс сказал: «Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории: тот до последнего времени скрытый под идеологическими наслоениями простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т.д.; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств к жизни и тем самым каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения и искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой они поэтому должны быть объяснены, – а не наоборот, как это делалось до сих пор» <Энгельс Ф. Похороны Маркса// Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 350–351>. Безусловно, ни один человек не был более компетентным, чем Энгельс, чтобы дать авторитетную интерпретацию диалектического материализма. Но если Энгельс был прав в этом некрологе, тогда весь марксистский материализм исчезает. Он сводится к трюизму, который с незапамятных времён известен всем, и никогда никем не оспаривался. Он говорит не больше, чем избитый афоризм: Primum vivere, deinde philosophari <прежде жить, а уж затем философствовать (лат.). – Прим. перев.>.

В качестве полемического трюка интерпретация Энгельса оказалась очень удачной. Как только кто-либо начинал вскрывать нелепости и противоречия диалектического материализма, марксист возражал: Вы отрицаете, что человек прежде всего нуждается в пище? Вы отрицаете, что человек заинтересован в улучшении материальных условий своего существования? Так как никто не желал оспаривать эти трюизмы, то они делали вывод, что все учения марксистского материализма неопровержимы. И множество псевдофилософов не сумели рассмотреть ложность этого вывода.

Основной мишенью злобных нападок Маркса было прусское государство династии Гогенцоллернов. Он ненавидел этот режим не потому, что тот сопротивлялся социализму, а как раз потому, что он был склонён принять социализм. В то время как его соперник Лассаль заигрывал с идеей осуществления социализма в сотрудничестве с руководимым Бисмарком прусским правительством, Международное товарищество рабочих Маркса стремилось свергнуть Гогенцоллернов. Так как в Пруссии протестантская Церковь была подчинена государству и управлялась государственными чиновниками, Маркс не уставал поливать грязью христианскую религию. Тем более антихристианство стало догмой марксизма в тех странах, где интеллектуалы первыми были обращены в марксизм, как в России и Италии. В России Церковь даже в ещё большей степени зависела от государства, чем в Пруссии. В Италии XIX в. антикатолический уклон отличал всех, кто противостоял реставрации светской власти Папы римского и дезинтеграции только что обретённого национального единства.

Христианские церкви и секты не боролись с социализмом. Постепенно они воспринимали его основные политические и социальные идеи. Сегодня они, за небольшим исключением, откровенно отвергают капитализм и отстаивают либо социализм, либо интервенционистскую политику, которая неминуемо должна привести к установлению социализма. Но, разумеется, христианская церковь не может согласиться с разновидностью социализма, враждебной христианству и стремящегося к её запрещению. Церковь непримиримо противостоит антихристианским аспектам марксизма. Она пытается отделить свою программу социальных реформ от марксистской программы. Изначальную порочность марксизма она видит в материализме и атеизме.

Однако, борясь с марксистским материализмом, апологеты религии не понимают сути. Многие из них смотрят на материализм как на этическую доктрину: людям следует стремиться только к удовлетворению нужд своего тела и к жизни в удовольствиях и шумном веселье, и не следует заботиться о чем-либо ещё. Аргументы, выдвигаемые ими против этической доктрины материализма, не упоминают марксистскую доктрину и не имеют отношения к предмету спора.

Не более разумны и возражения, выдвигаемые против марксистского материализма теми, кто выбирает определённые исторические события (распространение христианства, крестовые походы, религиозные войны) и триумфально утверждает, что им невозможно дать материалистического истолкования. Любое изменение обстоятельств оказывает влияние на структуру спроса и предложения различных материальных вещей и тем самым на краткосрочные интересы некоторых групп людей. Поэтому можно показать, что некоторые группы в краткосрочном периоде получили выгоду, а некоторым в краткосрочном периоде был причинён ущерб. Следовательно, защитники марксизма всегда в состоянии указать на то, что тут замешаны классовые интересы, и тем самым свести на нет выдвинутые возражения. Разумеется, этот метод доказательства правильности материалистической интерпретации истории целиком и полностью ошибочен. Вопрос не в том, нанесён ли ущерб групповым интересам; им неизбежно всегда наносится ущерб, по крайней мере в краткосрочном периоде. Вопрос в том, было ли стремление данной группы к наживе причиной обсуждаемых событий. Например, определялись ли воинственность и войны нашего века краткосрочными интересами военной промышленности? Исследуя эти проблемы, марксисты никогда не упоминают, что там, где есть интересы «за», неизбежно есть также и интересы «против». Они никогда не объясняют, почему последние не преобладают над первыми. Но «идеалистические» критики марксизма по своей тупости не сумели вскрыть ни одной из ошибок диалектического материализма. Они даже не заметили, что марксизм прибегает к интерпретации классовых интересов, основываясь только на явлениях, которые широко осуждаются как негативные, и никогда не имеет дело с явлениями, которые всеми одобряются. Если военные действия приписываются козням военного капитала, а алкоголизм – козням алкогольной промышленности, то чтобы быть последовательным, необходимо приписывать чистоту – замыслам производителей мыла, а расцвет литературы и образования – интригам издательской и полиграфической отраслей. Но ни марксисты, ни их критики даже не задумались над этим.

Самое замечательное, марксистская доктрина исторических изменений никогда не подвергалась никакой разумной критике. Она смогла добиться триумфа потому, что её противники не вскрыли её ошибок и внутренней противоречивости.

Насколько превратно люди понимают марксистский материализм, показывает распространённая практика соединения марксизма и психоанализа Фрейда [29]. В действительности, невозможно представить более резкого контраста, чем между этими двумя доктринами. Материализм стремится свести психические явления к материальным причинам. Психоанализ, наоборот, исследует психические явления как автономную область. Если традиционная психиатрия и неврология пытаются объяснить причины всех изучаемых ими патологических состояний определёнными патологическими состояниями некоторых органов тела, то психоанализу удалось продемонстрировать, что причиной анормальных состояний тела иногда являются психические факторы. Это открытие было достижением Шарко и Йозефа Бройера, и великий подвиг Зигмунда Фрейда состоит в том, что на этой основе он построил всеобъемлющую систематическую дисциплину. Психоанализ является противоположностью всех разновидностей материализма. Если мы посмотрим на него не как на отрасль чистого знания, а как на метод лечения болезней, то назовём его тимологической отраслью (geisteswissenschaftlicher Zweig <гуманитарная отрасль (нем.). – Прим. перев.>) медицины.

Фрейд был скромным человеком. Он не предъявлял непомерных претензий по поводу важности своего вклада. Он был очень осторожен, когда касался проблем философии и отраслей знания, в развитии которых не принимал участия. Он не рискнул покритиковать ни одно из метафизических положений материализма. Он даже заходил так далеко, что признавал, что науке когда-нибудь удастся дать физиологическое объяснение изучаемым им явлениям психоанализа. Психоанализ представлялся ему истинным научно и незаменимым практически только до тех пор, пока этого не произошло. Критикуя марксистский материализм, он был не менее осторожен. Он открыто признавал свою некомпетентность в этой области <Фрейд 3. Введение в психоанализ: Лекции. – М.: Наука, 1989. С. 411–115>. Но всё это не меняет того факта, что психоаналитический подход по своей сути несовместим с эпистемологией материализма.

Психоанализ акцентирует роль, которую в человеческой жизни играет либидо, сексуальный импульс. До этого как психология, так и другие отрасли знания эту роль игнорировали. Психоанализ также даёт объяснение и этому невниманию. Но он ни в коей мере не утверждает, что секс является единственным человеческим побуждением, ищущим удовлетворения, и что все психические феномены вызываются им. Интерес психоанализа к сексуальным импульсам возник из-за того, что он начинался как терапевтический метод, а причиной большей части патологических состояний, с которыми ему приходилось иметь дело, было подавление сексуальных побуждений.

Некоторые авторы связывают вместе психоанализ и марксизм по той причине, что их обоих считали противоречащими теологическим идеям. Однако с течением времени теологические школы и различные вероисповедания стали по другому относиться к учениям Фрейда. Они не просто прекратили радикальное противостояние подобно тому, как они до этого поступили в отношении современных достижений астрономии и геологии и теорий филогенетического изменения строения организмов. Они пытаются интегрировать психоанализ в систему и практику пастырской теологии. Они рассматривают изучение психоанализа в качестве важной части подготовки духовенства <разумеется, немногие теологи будут готовы поддержать интерпретацию видного католического историка медицины профессора Пьетро Л. Энтральго, согласно которому Фрейд «завершил разработку некоторых возможностей, предлагаемых христианством». Entralgo P. L. Mind and Body, trans. by A.M. Espinosa, Jr. – N. Y.: P.J. Kennedy and Sons, 1956. P. 131>.

В настоящее время многие защитники авторитета церкви оказались предоставленными самим себе и сбитыми с толку в своём отношении к философским и научным проблемам. Они осуждают то, что могут или даже должны поддерживать. Борясь с ложными доктринами, они прибегают к помощи несостоятельных возражений, которые скорее усиливают склонность верить в то, что критикуемые доктрины верны, когда люди распознают ошибочность возражений. Будучи неспособными обнаружить реальные изъяны в ложных доктринах, эти апологеты религии в конце концов могут их одобрить. Это объясняет любопытный факт: в наши дни в христианской литературе существует тенденция принимать марксистский диалектический материализм. Так, пресвитерианский теолог профессор Александр Миллер считает, что христианство «может принимать во внимание истину, содержащуюся в историческом материализме, и факт классовой борьбы». Он не только предлагает церкви принять на вооружение основные принципы марксистской политики, что многие выдающиеся лидеры различных христианских конфессий уже делали до него. Он думает, что церковь должна «принять марксизм» как «квинтэссенцию научной социологии». Не странно ли примирять с никейским символом веры [30] доктрину, которая учит, что религиозные идеи суть надстройка над материальными производительными силами!

9. Марксистский материализм и социализм

Подобно многим разочаровавшимся интеллектуалам и подобно почти всем современным ему прусским аристократам, госслужащим, учителям и писателям Марксом двигала фанатическая ненависть к бизнесу и бизнесменам. Он повернулся к социализму, потому что считал его самым худшим наказанием, которое только можно придумать для ненавистных буржуа. В то же время он понимал, что единственная надежда социализма в том, чтобы предотвратить обсуждений всех «за» и «против». Нужно, чтобы люди принимали его эмоционально, не задавая вопросов о его последствиях.

Для этой цели Маркс адаптировал философию истории Гегеля – официальное кредо школ, которые он окончил. Гегель приписывал себе способность открывать публике скрытые планы Господа Бога. Не было причин, по которым доктор Маркс должен отойти в сторону и утаить от людей хорошую новость, которую сообщил ему его собственный внутренний голос. Социализм, объявил этот голос, непременно наступит, потому что судьба ведёт именно по этому пути. Бесполезно предаваться дебатам о том, чего следует ожидать от социалистического или коммунистического способа производства – блаженства или невзгод. Подобные дебаты были бы оправданы только в том случае, если бы люди были свободны в выборе между социализмом и какой-либо другой альтернативой. Кроме того, будучи более поздним в последовательности этапов исторической эволюции, социализм также необходимо является более высоким и более совершенным этапом, и все сомнения относительно его выгодности тщетны <см ниже. Гл. 8, раздел 4 и далее>.

Схема философии истории, которая описывает человеческую историю как достигающую кульминации и завершения в социализме, является сутью марксизма, главным вкладом Карла Маркса в просоциалистическую идеологию. Подобно всем аналогичным схемам, включая схему Гегеля, она порождена интуицией. Маркс назвал её наукой, Wissenschaft, поскольку в его время ни один эпитет не мог обеспечить доктрине большего престижа. В домарксистские времена не принято было называть философии истории научными. Никто не применял термин «наука» к пророчествам Даниила, Откровению святого Иоанна Богослова или произведениям Иоахима Флорского.

По тем же причинам Маркс назвал свою доктрину материалистической. В среде левого гегельянства, в которой Маркс жил до того, как поселился в Лондоне, материализм был признанной философией. Считалось само собой разумеющимся, что философия и наука не признают никакой иной трактовки проблемы духа и тела, кроме той, которой учит материализм. Авторы, которые не желали быть подвергнутыми анафеме в своём кругу, должны были избегать подозрений в каких-либо уступках «идеализму». Поэтому Маркс стремился называть свою философию материалистической. На самом деле, как указывалось выше, его доктрина вообще не затрагивала проблему духа и тела. Она не поднимает вопроса о том, как появляются на свет «материальные производительные силы», а также каким образом и почему они изменяются. Доктрина Маркса является не материалистической, а технологической интерпретацией истории. Но с политической точки зрения Маркс поступил правильно, что назвал свою доктрину научной и материалистической. Эти прилагательные создали ей репутацию, которую без них она бы никогда не завоевала.

Необходимо заметить, что Маркс и Энгельс не приложили никаких усилий, чтобы доказать обоснованность своей технологической интерпретации истории. На заре карьеры они чётко формулировали свои догмы, подобно процитированному выше афоризму о ручной и паровой мельницах <см. выше. Гл. 7, раздел 2>. С годами стали более сдержанными и осторожными; после смерти Маркса Энгельс иногда даже делал удивительные уступки «буржуазной» и «идеалистической» точке зрения. Но ни Маркс, ни Энгельс, ни один из их многочисленных последователей не попытались как-либо конкретизировать действие механизма, который бы на основе определённого состояния материальных производительных сил порождал определённую правовую, политическую и духовную надстройку. Их знаменитая философия никогда не выходила за рамки кратких соблазнительных резюме.

Полемические трюки марксизма имели успех и привлекли множество псевдоинтеллектуалов в ряды революционных марксистов. Но они не подвергли сомнению утверждения экономистов по поводу бедственных последствий социалистического способа производства. Маркс наложил табу на анализ функционирования социалистической системы как утопический, т.е. по его терминологии ненаучный, и как он, так и его последователи порочили всех, кто нарушал это табу. Хотя эта тактика никак не изменила факта, что весь вклад Маркса в дискуссию о социализме ограничился рассказом, что ему сказал его внутренний голос, а именно, что цель и замысел исторической эволюции человечества заключается в экспроприации капиталистов.

С эпистемологической точки зрения следует подчеркнуть, что марксистский материализм не выполняет того, что требует сделать материалистическая философия. Он не объясняет, каким образом в человеческом разуме возникают определённые мысли и ценностные суждения.

Разоблачение несостоятельности доктрины не равносильно подтверждению противоречащей ей доктрины. Потребность в констатации этого очевидного факта возникает в связи с тем, что многие люди его забыли. Разумеется, опровержение диалектического материализма подразумевает признание недействительными марксистские доказательства социализма. Но это не доказывает истинность утверждений о том, что социализм неосуществим, что он разрушит цивилизацию и приведёт к обнищанию всех и что его наступление не является неизбежным.

Маркс и все те, кто симпатизировал его доктрине, отдавали себе отчёт в том, что экономический анализ социализма покажет ложность просоциалистических аргументов. Марксисты остаются верными историческому материализму и отказываются слушать его критиков, поскольку они нуждаются в социализме по эмоциональным причинам.

Глава 8. Философия истории

1. Предмет истории

История имеет дело с человеческой деятельностью, т.е. с действиями, выполняемыми индивидами и группами индивидов. Она описывает обстоятельства, в которых живут люди, и способ, которым они реагируют на эти обстоятельства. Её объектом являются ценностные суждения и цели, к которым стремятся люди, руководимые этими суждениями, средства, к которым прибегают люди, чтобы достичь преследуемые цели, и результаты их действий. История изучает сознательную реакцию человека на состояние окружающей его обстановки, как природной среды, так и социального окружения, определённых действиями предшествующих поколений и его современников.

Каждый индивид рождается в определённой социальной и природной среде. Индивид не является просто человеком вообще, которого история может рассматривать абстрактно. В каждый момент своей жизни индивид является продуктом всего опыта, накопленного его предками, плюс того опыта, который он накопил сам. Реальный человек живёт как член своей семьи, своей расы, своего народа и своей эпохи; как гражданин своей страны; как член определённой социальной группы; как представитель определённой профессии. Он вдохновляется определёнными религиозными, философскими, метафизическими и политическими идеями, которые он иногда расширяет или видоизменяет своим собственным мышлением.

Его действия направляются идеологиями, которые он усвоил в своей среде. Однако эти идеологии не являются неизменными. Они представляют собой продукты человеческого разума и изменяются, когда новые мысли добавляются к старому ассортименту идей или заменяют собой отброшенные идеи. В поисках источника происхождения новых идей история не может идти дальше установления того, что они были произведены мышлением какого-то человека. Конечными данными истории, за пределы которых не может выйти никакое историческое исследование, являются человеческие идеи и действия. Историк может проследить возникновение идеи до другой, ранее разработанной идеи. Он может описать внешние условия, реакцией на которые были эти действия. Но он никогда не сможет сказать о новых идеях и новых способах поведения больше того, что они возникли в определённой точке пространства и времени в мозгу человека и были восприняты другими людьми.

Делались попытки объяснить рождение идей из «естественных» факторов. Идеи описывались как необходимый продукт географического окружения, физической структуры среды обитания людей. Эта доктрина явно противоречит имеющимся фактам. Многие идеи появляются на свет как реакция на раздражения физической среды обитания человека. Но содержание этих идей не определяется внешней средой. На одно и то же внешнее окружение разные индивиды и группы индивидов реагируют по-разному.

Разнообразие идей и действий пытались объяснить биологическими факторами. Человек как биологический вид подразделяется на расовые группы, имеющие чётко различимые наследуемые биологические признаки. Исторический опыт не мешает предположить, что члены определённой расовой группы лучше приспособлены для понимания здравых идей, чем члены других рас. Однако необходимо объяснить, почему у людей одной расы возникают различные идеи? Почему братья отличаются друг от друга?

Тем более сомнительно, является ли культурная отсталость указанием на необратимую неполноценность расовой группы. Эволюционный процесс, превративший звероподобных предков человека в современных людей, длился многие сотни тысяч лет. По сравнению с этим периодом тот факт, что некоторые расы ещё не достигли культурного уровня, который другие расы прошли несколько тысяч лет назад, не кажется имеющим большое значение. Физическое и умственное развитие некоторых индивидов протекает медленнее, чем в среднем, однако впоследствии они далеко превосходят большинство нормально развивающихся людей. Нет ничего невозможного в том, что то же самое явление характерно и для целых рас.

За пределами человеческих идей и целей, к которым стремятся люди, побуждаемые этими идеями, для истории не существует ничего. Если историк ссылается на смысл какого-либо факта, то он всегда ссылается либо на толкование, которое действующие люди дают ситуации, в которой им приходится жить и действовать, а также результатам предпринимаемых действий, либо на интерпретацию, которую результатам этих действий дают другие люди. Конечные причины, на которые ссылается история, всегда являются целями, к которым стремятся индивиды и группы индивидов. История не признаёт в ходе событий никакого иного значения и смысла, кроме того, который приписывают им действующие люди, судящие с точки зрения своих собственных человеческих дел.

2. Предмет философии истории

Философия истории смотрит на историю человечества с другой точки зрения. Она предполагает, что Бог или природа или какая-либо иная сверхчеловеческая сущность провиденциально направляет ход событий к определённой цели, отличной от целей, к которым стремится действующий человек. В последовательности событий есть скрытый смысл, вытесняющий намерения людей. Путь провидения – не является путём смертных людей. Близорукий индивид заблуждается, считая, что он делает выбор и действует в соответствии со своими собственными интересами. На самом же деле, он, не зная об этом, должен действовать так, чтобы в конечном итоге осуществился провиденциальный план. Исторический процесс имеет определённую цель, установленную провидением безотносительно к человеческой воле. Он представляет собой движение к предопределённой цели. Задача философии истории – оценить каждую фазу истории с точки зрения этой цели.

Если историк говорит о прогрессе или регрессе, то он имеет в виду одну из целей, к которым сознательно стремятся люди в своих действиях. В соответствии с этой терминологией прогресс означает достижение состояния дел, которое действующие люди считали или считают более удовлетворительным, чем предыдущие состояния. В терминологии философии истории прогресс означает движение вперёд по пути, ведущему к конечной цели, установленной провидением.

Любая разновидность философии истории должна ответить на два вопроса. Первый: в чём состоит конечная цель, и каким путём она достигается. Второй: какими средствами люди побуждаются или вынуждаются следовать этим курсом? Система является завершённой только в том случае, если даны ответы на оба эти вопроса.

Отвечая на первый вопрос, философ ссылается на интуицию. Чтобы подкрепить свою догадку, он может цитировать мнения более старых авторов, т.е. интуитивные умозрения других людей. Конечным источником знания философа неизменно является догадка – силой его интуиции – о замыслах провидения, до тех пор скрытых для непосвящённых. В ответ на возражения по поводу правильности его догадки, философ может дать только один ответ: внутренний голос мне говорит, что я прав, а вы ошибаетесь.

Большинство философий истории не только указывают конечную цель исторической эволюции, но также показывают путь, который должно пройти человечество, чтобы достигнуть этой цели. Они перечисляют и описывают последовательные состояния или этапы, промежуточные остановки на пути от самого начала до конечной цели. Системы Гегеля, Конта и Маркса принадлежат к этому классу. Другие приписывают некоторым нациям или расам определённую миссию, возложенную на них планами провидения. Такова, например, роль немцев в системе Фихте и роль нордической расы и арийцев в построениях современных расистов.

В соответствии с ответами, даваемыми на второй вопрос, можно выделить два класса философий истории.

Первая группа утверждает, что провидение избирает некоторых смертных людей в качестве особых инструментов для выполнения своего плана. Харизматический лидер наделяется сверхчеловеческими силами. Он является уполномоченным представителем провидения, обязанность которого направлять невежественную чернь по правильному пути. Он может быть наследственным королём или простолюдином, который стихийно захватил власть и которого слепая и злобная толпа из-за своей зависти и ненависти называет узурпатором. Для харизматического лидера значение имеет только одно: добросовестное выполнение своей миссии, не важно, какие средства он вынужден будет применять. Он выше всех законов и нравственных заповедей. Всё, что он делает, всегда правильно, а всё, что делают его оппоненты, – всегда неправильно. Такова была доктрина Ленина, который в этом пункте отклонился от доктрины Маркса <о доктрине Маркса см. выше. Гл. 7, раздел 3 и далее>.

Ясно, что философ не приписывает обязанности харизматического лидерства любому человеку, который претендует на это. Он проводит различие между законным лидером и злокозненным самозванцем, между богопосланным пророком и рождённым в аду искусителем. Законными лидерами он называет только тех героев и провидцев, которые заставляют людей идти к цели, установленной провидением. Так как относительно этой цели философии расходятся, то они расходятся также и при отделении законных лидеров от воплощений дьявола. Они расходятся в своих суждениях о Цезаре и Бруте, Иннокентии III и Фридрихе II, Карле I и Кромвеле, Бурбонах и Наполеонах.

Однако их разногласия идут намного дальше. Между кандидатами на высший пост существует соперничество, причиной которого является исключительно личное честолюбие. Никакие идеологические убеждения не разделяли Цезаря и Помпея, Ланкастерскую и Йоркскую династии, Троцкого и Сталина.

Причина их антагонизма была в том, что они стремились занять один и тот же пост, который, разумеется, мог получить только один человек. Здесь философ должен сделать выбор из разных претендентов. Присвоив себе власть говорить от имени провидения, философ благословляет одних претендентов и осуждает его соперников.

Вторая группа предлагает другое решение проблемы. Они считают, что провидение прибегает к хитрости. Разум каждого человека оно наделило определёнными импульсами, действие которых неизбежно приведёт к осуществлению его плана. Индивид думает, что он идёт своим собственным путём и стремится к своим собственным целям. Но невольно он вносит свой вклад в реализацию цели, которую желает достичь провидение. Таков был метод Канта <Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Соч. в 6-ти тт. Т. 6. С. 5–23>. Затем его переформулировал Гегель и позже восприняли многие гегельянцы, в числе которых был Маркс. Именно Гегель отчеканил фразу «хитрость разума» (List der Vernunft) <Гегель Г. Философия истории. – СПб.: Наука, 1993. С. 84>.

Спорить с доктринами, выведенными из интуиции, бесполезно. Любая система философии истории является произвольной догадкой, которую нельзя ни доказать, ни опровергнуть. В нашем распоряжении нет средств, чтобы одобрить либо отвергнуть доктрину, предложенную внутренним голосом.

3. Разница между точкой зрения истории и точкой зрения философии истории

До XVIII в. большинство трактатов, рассматривающих человеческую историю в целом, а не просто конкретный исторический опыт, интерпретировали историю с точки зрения определённой философии истории. Эта философия редко явно определялась и конкретизировалась. Её догматы принимались как не требующие доказательств и при комментировании событий подразумевались неявно. Только в эпоху Просвещения некоторые выдающиеся философы отказались от традиционных методов философии истории и прекратили размышлять о скрытой цели провидения, направляющего ход событий. Они провозгласили новую социальную философию, абсолютно отличную от того, что называлось философией истории. Они смотрели на события с точки зрения целей, к которым стремятся действующие люди, а не с точки зрения планов, предписанных Богом или природой.

Значимость этого радикального изменения идеологической перспективы лучше всего иллюстрирует ссылка на точку зрения Адама Смита. Но прежде чем проанализировать идеи Смита, обратимся к Мандевилю.

Прежние этические системы были едины в осуждении эгоизма. Они находили простительным эгоизм крестьян и часто пытались оправдывать, или даже прославлять, страсть королей к возвеличиванию, но были непреклонны в осуждении стремления других людей к благополучию и богатству. Ссылаясь на Нагорную проповедь [31], они превозносили самоотречение и безразличие к сокровищам, как к преходящему и развращающему, и клеймили эгоизм как предосудительный порок. Бернар де Мандевиль в своей «Басне о пчёлах» сделал попытку подвергнуть сомнению эту доктрину. Он заметил, что эгоизм и стремление к материальному благополучию, обычно третируемые как пороки, в действительности представляют собой побудительные мотивы, действие которых создаёт благосостояние, процветание и цивилизацию.

Эту идею воспринял Адам Смит. В своём исследовании он не преследовал цель разработать философию истории в соответствии с традиционными образцами. Он не претендовал на то, что разгадал цели, которые провидение устанавливает человечеству и стремится реализовать, направляя его действия. Смит воздерживается от предсказаний по поводу судеб человечества и неотвратимой цели исторических изменений. Он просто хотел определить и проанализировать факторы, определявшие развитие человека от стеснённых условий прежних эпох до более удовлетворительных условий эпохи, в которой он жил. Именно с этой точки зрения он акцентировал тот факт, что «при внимательном исследовании в каждой частичке природы можно найти доказательства заботливости Творца» и «мы можем удивляться его мудрости и благости в самих заблуждениях и слабостях человека». Богатые, стараясь «удовлетворить свои пустые и ненасытные желания» «невидимой рукой направляются» по такому пути, что они «без всякого преднамеренного желания, и вовсе того не подозревая, служат общественным интересам и умножению человеческого рода» <Смит А. Теория нравственных чувств. – М.: Республика, 1997. С 119, 185>. Веря в существование Бога, Смит не мог не находить в нём и его провиденциальной заботе причины всего земного, точно так же, как позже католик Бастиа говорил о персте Божьем <Bastiat. Harmonies economiques 2d ed. – Paris. 1851. P. 334>. Но ссылаясь на Бога никто из них не предполагал делать каких-либо утверждений о тех целях, которые Бог желает реализовать в ходе исторического развития. Цели, исследовавшиеся в их работах, были целями, к которым стремились действующие люди, а не провидение. Упоминаемая ими предустановленная гармония не оказывала влияния на их эпистемологические принципы и способ аргументации. Это было всего лишь средством примирить чисто светские и земные процедуры, применяемые ими в научной работе, и свои религиозные убеждения. Они позаимствовали этот приём у верующих астрономов, физиков и биологов, прибегавших к нему, не отклоняясь в своих исследованиях от эмпирических методов естественных наук.

Причиной, заставившей Адама Смита искать такого примирения было то, что он – как и Мандевиль до него – не сумел освободиться от норм и терминологии традиционной этики, осуждавшей как порочное желание человека улучшить материальные условия своего существования. Соответственно, он столкнулся с парадоксом. Как может быть так, что действия, обыкновенно порицаемые как порочные, приводят к результатам, которые обычно хвалят как благотворные. То, что имеет своим результатом благо, не может отвергаться как нравственно порочное. Порочны только те действия, которые приводят к порочным результатам. Но утилитаристская точка зрения не стала доминирующей. Общественное мнение всё ещё цепляется за домандевилианские идеи. Оно с неодобрением относится к успеху бизнесмена в обеспечении потребителей товарами, которые больше соответствуют их желаниям. Оно косо смотрит на богатство, приобретённое в торговле и промышленности, и находит его простительным только в том случае, если владелец компенсирует его, делая взносы в благотворительные организации.

Историкам и экономистам, придерживающимся агностических, атеистических [32] и антитеистических воззрений, нет нужды обращаться к невидимой руке Смита и Бастиа. Христианские историки и экономисты, отвергающие капитализм как несправедливую систему, считают богохульным описывать эгоизм как средство, избранное провидением для достижения своих целей. Таким образом, теологические взгляды Смита и Бастиа для нашей эпохи не имеют никакого смысла. Но вполне возможно, что христианские церкви и секты однажды обнаружат, что религиозную свободу можно осуществить только в рыночной экономике, и прекратят поддерживать антикапиталистические тенденции. Тогда они либо перестанут осуждать эгоизм, либо вернутся к решению, предложенному этими выдающимися мыслителями.

Столь же важным, как осознание сути различий между философией истории и новой, чисто мирской социальной философией, развиваемой с XVIII в., является понимание разницы между доктриной этапов, подразумеваемой почти в каждой философии истории, и попытками историков разделить тотальность исторических событий на различные периоды и эпохи.

В контексте философии истории различные стадии и этапы, как уже отмечалось, являются промежуточными остановками на пути к конечной стадии, которая полностью осуществит план провидения. Для многих христианских философий истории образец был задан четырьмя царствами Книги Даниила. Современные философии истории заимствовали у пророка Даниила понятие конечной стадии дел человеческих, «владычества вечного, которое не прейдет» <Дан 7:14>. Как бы Гегель, Конт и Маркс ни расходились с пророком Даниилом и друг с другом, все они признают это понятие, являющееся существенным элементом любой философии истории. Они объявляют либо что конечная стадия уже достигнута (Гегель), либо что человечество ещё только вступает в неё (Конт), либо что её наступление ожидается со дня на день (Маркс).

Исторические эпохи, выделяемые историками, имеют иной характер. Историки не претендуют на какое-либо знание относительно будущего. Они имеют дело только с прошлым. Их периодизации имеют целью классификацию исторических явлений, предсказания будущих событий. Желание многих историков втиснуть историю в целом или её специальные области – такие, как экономическая или социальная история или история войн – в искусственные подразделы имело серьёзные недостатки. Оно было скорее помехой, чем помощью в изучении истории. Часто оно побуждалось политической предвзятостью. Современные историки дружно не обращают особого внимания на подобные периодизации. Но для нас важно установить тот факт, что эпистемологический характер периодизации истории историками отличается от выделения стадий философией истории.

4. Философия истории и идея Бога

Три самые популярные додарвиновские <марксистская система философии истории и диалектический материализм были завершены в Предисловии к работе «К критике политической экономии», датированном январём 1859 г. «Происхождение видов» Дарвина появилась в том же году. Маркс прочитал её в начале декабря 1860 г. и заявил в письмах Энгельсу [33] и Лассалю, что несмотря на недостатки, она обеспечивает биологическое основание («естественно-историческую основу или «naturwissenschaftlische Unterlage») его теории классовой борьбы. (Marx К. Chronik seines lebens in Einzeldaten. – Moscow: Marx-Engels-Lenin Institute, 1934. P. 206, 207)> философии истории XIX в. – философии истории Гегеля, Конта и Маркса – были адаптацией идей прогресса эпохи Просвещения. А доктрина человеческого прогресса была адаптацией христианской философии спасения.

Христианская история различает три этапа человеческой истории: благословенность эпохи, предшествовавшей падению человека, эпоха земной греховности и, наконец, грядущее царствие небесное. Сам по себе человек не способен искупить первородный грех и спастись. Но Бог своей милостью ведёт его к вечной жизни. Несмотря на все разочарования и напасти, случающиеся с человеком во время его земных скитаний, существует надежда на блаженное будущее.

Эпоха Просвещения изменила эту схему, чтобы привести её в соответствие с научными воззрениями. Бог наделил человека разумом, который ведёт его по пути к совершенству. В далёком прошлом суеверия и злокозненные интриги тиранов и жрецов сдерживали использование этого самого драгоценного дара, которым наделён человек. Но разум, наконец, разорвал оковы, и была провозглашена новая эпоха. Впредь каждое поколение будет превосходить своих предшественников в мудрости, добродетели и успехах в улучшении земных условий. Движение к совершенству будет продолжаться вечно. Раскрепощённый и занявший должное место разум никогда не будет возращён в неподобающее положение, отводимое ему в веке обскурантизма. Все «реакционные» усилия мракобесов обречены на провал. Тенденция к прогрессу неодолима.

Понятие прогресса имело конкретное, недвусмысленное значение только в доктринах экономистов. Все люди стремятся к выживанию и к улучшению материальных условий своего существования. Они хотят жить и повышать свой уровень жизни. Пользуясь термином «прогресс», экономист воздерживается от выражения ценностных суждений. Он оценивает положение вещей с точки зрения действующих людей. Он называет более хорошим или более плохим то, что представляется таковым на их взгляд. Таким образом, капитализм означает прогресс, так как ведёт к прогрессивному улучшению материальных условий жизни постоянно увеличивающегося населения. Он предоставляет людям определённые удовольствия, которых они не получали прежде и которые удовлетворяют их стремления.

Но для большинства живших в XVIII в. поборников мелиоризма [34] это «низкое, материалистическое» содержание, вкладываемое экономистами в идею прогресса, было омерзительным. Они лелеяли мечты о земном рае. Их представления о существовании человека в этом рае были скорее отрицательными, чем утвердительными. Они рисовали состояние дел, свободное от всего того, что они, оглядываясь вокруг, находили неудовлетворительным: нет тиранов, нет угнетения или преследований, нет войн, нет бедности, нет преступлений; свобода, равенство, братство; все люди счастливы, объединились мирно и сотрудничают в братской любви. Так как они предполагали, что природа щедра, а все люди будут доброжелательными и разумными, то они не могли видеть иных причин для существования всего, что они клеймили как зло, помимо внутренних недостатков социальной и политической организации человечества. Всё, что необходимо, – это конституционная реформа, которая заменит плохие законы – хорошими. Все, кто сопротивлялся этой реформе, продиктованной разумом, считались безнадёжно порочными индивидами, врагами общего блага, которых хорошие люди будут вынуждены физически уничтожать.

Основным недостатком этой доктрины было непонимание либеральной программы, разработанной экономистами и реализованной предвестниками капиталистического свободного предпринимательства. Последователи Жана Жака Руссо, восторгавшиеся природой и блаженством человека в естественном состоянии, не учитывали того, что средства к существованию недостаточны и что естественным состоянием человека является крайняя нужда и незащищённость. Усилия деловых людей, направленные на устранение, насколько это возможно, нужды и бедности, они поносили как алчность и хищный эгоизм. Являясь свидетелями зарождения новых способов экономического управления, которым предназначалось обеспечить беспрецедентное повышение уровня жизни для беспрецедентно увеличившегося населения, они предавались мечтам о возвращении к природе или к мнимой целомудренной простоте раннереспубликанского Рима. Пока производители занимались совершенствованием методов производства и производили всё больше всё более качественных товаров для массового потребления, последователи Руссо разглагольствовали о разуме, добродетели и свободе. Бесполезно говорить просто о чистом прогрессе. Сначала необходимо определить цель, которую предполагается достигать. Только тогда допустимо называть прогрессом продвижение по пути, которая ведёт к этой цели. В этом направлении философы эпохи Просвещения не сделали абсолютно ничего. О характеристиках цели, которую они имели в виду, они не сказали ничего определённого. Они лишь превозносили эту недостаточно описанную цель как состояние совершенства и осуществление всего, что является хорошим. Однако неясно, что обозначают эпитеты совершенный и хороший.

В противовес пессимизму античных и современных авторов, описывавших человеческую историю как прогрессирующее ухудшение совершенного состояния мифического золотого века прошлого, эпоха Просвещения высказала оптимистический взгляд. Как уже указывалось выше, философы этой эпохи черпали свою веру в неизбежность движения к совершенству из доверия, которое они питали к разуму человека. Силой своего разума человек узнаёт из опыта всё больше и больше. Каждое новое поколение наследует сокровища мудрости от своих предков и что-то к ним добавляет. Таким образом, потомки неизбежно превосходят своих предков.

Проповедникам этой идеи не приходило на ум, что человек не является непогрешимым и что разум может ошибаться в выборе как конечной цели, к которой необходимо стремиться, так и средств, к которым необходимо прибегнуть для её достижения. Их теистическая вера подразумевала веру в благость всемогущего провидения, которое будет направлять человечество по правильному пути. Их философия исключила Воплощение и все остальные христианские догматы, кроме одного: спасения. Великолепие Бога проявляет себя в том, что деятельность его творения необходимо подчинена поступательному совершенствованию.

Философия истории Гегеля ассимилировала эти идеи. Миром правит Разум (Vernunft) и это знание равносильно пониманию, что миром правит провидение. Задача философии истории – проникнуть в планы провидения <Гегель Г. Философия истории. – СПб.: Наука. 1993. С. 64, 66–67>. Оптимизм Гегеля в оценке направления исторических событий и будущего человечества основывался на его твёрдой вере в бесконечное добро Бога. Бог суть истинное добро. «Знание философии заключается в том, что никакая сила не превосходит мощи добра, т.е. Бога, и не может помешать Богу осуществлять себя, что Бог прав в конечном итоге, что человеческая история не что иное, как план провидения. Бог правит миром; содержание его правления, осуществление его плана есть всемирная история» <там же. см. Гл. 7, раздел 3>.

В философии Конта, так же как и в философии Маркса, места Богу и его бесконечному добру не нашлось. В системе Гегеля разговоры о необходимом прогрессе человечества от менее удовлетворительных к более удовлетворительным условиям имеют смысл. Бог решил, что каждое более позднее состояние дел человеческих должно быть более высоким и лучшим этапом. От всемогущего и бесконечно доброго Господа нельзя было ожидать никакого иного решения. Но атеисты Конт и Маркс не должны были просто предполагать, что ход времени с необходимостью суть движение ко всё более лучшему состоянию, и в конце концов ведёт к совершенному состоянию. Они должны были доказать, что прогресс и совершенствование неизбежны и возвращение к неудовлетворительному состоянию невозможно. Но они никогда не пытались это доказать.

Если бы кто-либо был готов согласиться с произвольным предсказанием Маркса о том, что общество «с неумолимостью законов природы» движется к социализму, всё равно будет необходимо исследовать вопрос о том, можно ли считать социализм работающей системой экономической организации общества и не означает ли он скорее разрыв общественных связей, возвращение к первобытному варварству, нищете и всеобщему голоду.

Цель философии истории Маркса – заставить замолчать критические голоса экономистов, указав, что социализм будет следующей и последней стадией экономического процесса и поэтому более высокой и лучшей стадией, чем предыдущие; что, более того, он будет последним состоянием человеческого совершенства, конечной целью человеческой истории. Но этот вывод не вытекает из схемы философии истории, не включающей в себя Бога. Идея неодолимой тенденции к спасению и установлению совершенного состояния вечного блаженства представляет собой в высшем смысле теологическую идею. В рамках атеистической системы это суть просто произвольное предположение, лишённое всякого смысла. Без Бога нет теологии. Атеистическая система философии истории не должна основывать свой оптимизм на уверенности в бесконечную благость Всемогущего Господа.

5. Активистский детерминизм и фаталистический детерминизм

Любая философия истории является примером упоминавшейся выше <см. выше. Гл. 5, раздел 4> распространённой идеи о том, что будущие события заранее записаны в великой книге судеб. Философам дано особое разрешение читать страницы этой книги и открывать её содержание непосвящённым.

Разновидность детерминизма, присущего философии истории, следует отличать от того детерминизма, который направляет действия человека и поиск знания. Последний тип – мы можем назвать его активистским детерминизмом – является результатом прозрения, что любое изменение является результатом причины и что существует регулярность во взаимной связи причины и следствия. Какими бы неудовлетворительными ни были усилия философии по прояснению проблемы причинности, человеческий разум не способен представить беспричинное изменение. Человек не может не предполагать, что любое изменение вызвано предшествующим изменением и станет причиной дальнейшего изменения. Несмотря на все сомнения, высказанные философами, человеческое поведение целиком и полностью и во всех областях жизни – деятельности, философии и науке – направляется категорией причинности. Урок активистского детерминизма заключается в следующем: если вы желаете достичь определённой цели, вы должны прибегнуть к определённому средству; другого способа добиться успеха не существует.

Однако в контексте философии истории детерминизм означает: это случится как бы вы не старались этого избежать. Если активистский детерминизм является призывом к действию и крайнему напряжению физических и умственных способностей человека, то этот тип детерминизма – назовём его фаталистическим детерминизмом – парализует волю и порождает пассивность и летаргию. Как уже отмечалось <см. выше. Гл. 5, раздел 4и далее> , он настолько противоречит врождённому импульсу активности, что никогда не мог действительно владеть человеческим разумом и отвратить человека от энергичной деятельности.

Описывая историю будущего, философ истории, как правило, ограничивается описанием событий крупного масштаба и конечным результатом исторического прогресса. Он полагает, что это ограничение отличает его гадание на кофейной гуще от предсказаний обычных гадалок, которые вдаются в детали и маловажные мелкие подробности. На его взгляд, эти второстепенные события являются случайными и непредсказуемыми. Его они не волнуют. Его внимание направлено исключительно на великую судьбу целого, а не на мелочи, которые, как он полагает, не имеют значения.

Однако исторический процесс представляет собой продукт всех этих мелких изменений, идущих сплошной чередой. Тот, кто претендует на знание конечной цели, неизбежно должен знать также и их. Он должен либо охватывать их одним взглядом вместе со всех их последствиями, либо знать принцип, с необходимостью направляющий их результаты к предопределённой цели. Поэтому высокомерие, с которым автор, разрабатывающий систему философии истории, взирает на мелких хиромантов и прорицателей, вряд ли отличается от надменности, которую в докапиталистические времена оптовые торговцы демонстрировали в отношении лавочников и коробейников. В сущности, то, что они продают, является столь же сомнительной мудростью.

Активистский детерминизм вполне совместим с – правильно понимаемой – идеей свободы воли. В действительности, именно он представляет собой корректное изложение этого очень часто неправильно интерпретируемого понятия. Поскольку во Вселенной существует регулярность во взаимной связи и последовательности явлений, и поскольку человек способен овладевать знаниями о некоторых из этих регулярностей, постольку в узких пределах появляется возможность для человеческих действий. Свободная воля означает, что человек может преследовать определённые цели, потому что он знаком с некоторыми из законов, определяющих ход событий в мире. Существует область, в пределах которой человек может выбирать между альтернативами. Он не подчинён неизбежно и безнадёжно действию слепого рока, подобно другим животным. В пределах узких границ он может отклонять события от направления, в котором они бы развивались, если были бы оставлены в покое. Человек суть действующее существо. В этом его превосходство над мышами и микробами, растениями и камнями. В этом смысле он применяет термин – возможно неуместный и вводящий в заблуждение – «свободная воля».

Эмоциональная притягательность знания об этой свободе и порождаемая ею идея моральной ответственности являются такой же реальностью, как и всё, что обычно включается в это понятие. Сравнивая себя с другими существами, человек видит своё величие и превосходство в своей воле. Эта воля непреклонна и не должна поддаваться никакому насилию и принуждению, потому что человек способен выбирать между жизнью и смертью, и предпочитать смерть, если жизнь можно сохранить только ценой подчинения невыносимым условиям. Только человек может умереть во имя общего дела. Именно это имел в виду Данте: «Che volonta, se non vuol, non s'ammorza» <Dante, Paradiso, IV, 76: «The will does not die if does not will.» Данте. Божественная комедия, Рай, Песнь IV, 76 «Затем что волю силой не задуть». Пер. М. Лозинского>.

Одним из фундаментальных условий существования и деятельности человека является то, что он не знает, что случится в будущем. Толкователь философии истории, присваивающий себе всеведение Бога, заявляет, что внутренний голос открыл ему знание о будущих событиях.

Часть 3. Эпистемологические проблемы истории

Глава 9. Концепция исторической идивидуальности

1. Конечная данность истории

Человеческий поиск знания не может продолжаться бесконечно. Раньше или позже он неизбежно достигнет пункта, далее которого он не может продолжаться. В этом случае он сталкивается с конечной данностью – фактом, причину которого разум человека не может найти в других фактах. По ходу развития знания науке удалось найти причину некоторых явлений и событий, которые прежде считались предельными, в других фактах. Но всегда останется нечто, что для человеческого разума будет являться конечной данностью, не поддающейся анализу и упрощению. Человеческий разум не может даже представить знание, не встречающее таких непреодолимых препятствий. Всеведение для человека не существует.

Обсуждая подобные предельные данные, история обращается к индивидуальности. Особенности отдельных людей, их идеи и ценностные суждения, а также действия, направляемые этими идеями и суждениями, невозможно представить как производные от чего-либо. Не существует иного ответа на вопрос, почему Фридрих II вторгся в Силезию, кроме: потому что он был Фридрихом II. Умственные процессы, посредством которых причина некоего факта усматривается в других фактах, принято называть, хотя и не вполне уместно, рациональными. Тогда предельный факт называется иррациональным. Невозможно представить историческое исследование, которое в конце концов не встретило бы подобных иррациональных фактов.

Философии истории заявляют, что избегают ссылок на индивидуальность и иррациональность. Они претендуют на то, что обеспечивают докапывающуюся до сути интерпретацию всех исторических событий. В действительности же они концентрируют конечную данность в двух точках своей схемы, её предполагаемом начале и её предполагаемом конце. Они предполагают, что на старте истории существует не поддающаяся анализу и упрощению сила, например дух в системе Гегеля или материальные производительные силы в системе Маркса. А далее они предполагают, что этот перводвигатель [35] истории стремится к определённой цели, также не поддающейся анализу и упрощению, например, к прусскому государству около 1825 г. или к социализму. Что бы кто ни думал о различных системах философии истории, очевидно, что они не исключают обращения к индивидуальности и иррациональности. Они просто сдвигают её в другую точку своей интерпретации.

Материализм вообще стремится полностью выбросить историю за борт. Все идеи и действия должны быть объяснены как результат определённых физиологических процессов. Но это не даёт возможность отвергать любые ссылки на иррациональность. Подобно истории, естественные науки в конце концов сталкиваются с данными, не поддающимися дальнейшему сведению к другим данным, т.е. с некоей конечной данностью.

2. Роль личности в истории

В контексте философии истории не остаётся места никаким ссылкам на индивидуальность, кроме индивидуальности перводвигателя и его плана, определяющего течение событий. Каждый отдельный человек является просто инструментом в руках неотвратимого рока. Что бы они ни делали, результат их действий необходимо включён в предопределённый план провидения.

Что бы случилось, если лейтенант Наполеон Бонапарт был бы убит в битве при Тулоне [36]? Фридрих Энгельс знает ответ: «Его место занял бы кто-то другой». Ибо «человек всегда находится, как только возникает необходимость» <Letter to Starkenburg, Jan. 25, 1894. Marx К. and Engels F. Correspodence 1846–1895. – London: M. Lawrence, Ltd., 1934. P. 518>. Необходимость для кого и для какой цели? Очевидно, для материальных производительных сил, чтобы впоследствии привести к социализму. Похоже материальные производительные силы всегда имеют в запасе замену, точь-в-точь как предусмотрительный оперный антрепренёр имеет дублёра, готового исполнить партию тенора, если звезда вдруг подхватит простуду. Если бы Шекспир умер в младенческом возрасте, то «Гамлета» и «Сонеты» написал бы другой человек. Но возникает вопрос, а чем реально занимался этот заместитель, так как хорошее здоровье Шекспира освободило его от этой подёнщины?

Эта проблема намеренно запутывается поборниками исторической необходимости, смешивающими её с другими проблемами.

Оглядываясь назад в прошлое, историк должен сказать, что все обстоятельства были такими, как они были, всё случившееся было неизбежным. В любой момент положение дел было необходимым следствием непосредственно предшествовавшего состояния. Но наряду с элементами, детерминирующими данную конфигурацию исторических событий, существуют факторы, которые не могут быть прослежены дальше точки, за которой историк сталкивается с идеями и действиями индивидов.

Когда историк говорит, что Великой Французской революции 1789 г. [37] не произошло бы, если бы некоторые вещи сложились по-иному, он просто пытается установить силы, вызвавшие это событие, и влияние каждой из этих сил. Тэн не предаётся праздным умозрительным рассуждениям, что бы случилось, если бы не были разработаны доктрины, которые он называет l'esprit revolutionare <революционный дух (фр.). – Прим. перев.> и l'esprite classique <классический дух (фр.). – Прим. перев.>. Он стремился каждой из них присвоить её значимость в цепи событий, приведших к вспышке революции и её развитию <Taine. Les Origines de la France contemporaine, 1, Bk. III. 16th ed. – Paris, 1887. P. 221–328>.

Другая путаница касается границ влияния великих людей. Упрощённое объяснение истории, адаптированное к способностям туго соображающих людей, представляло историю как продукт подвига великих людей. Старые Гогенцоллерны создали Пруссию, Бисмарк создал Второй рейх [38], Вильгельм II его разрушил, Гитлер создал и разрушил Третий рейх [39]. Ни один серьёзный историк никогда не разделял этой чепухи. Никогда не оспаривалось, что роль даже величайших исторических фигур намного скромнее. Любой человек, великий или рядовой, живёт и действует в рамках исторических обстоятельств своей эпохи. Обстоятельства эти определяются всеми идеями и событиями предшествовавших эпох, а также идеями и событиями его эпохи. Титан мог пересилить каждого из своих современников; но он не мог справиться с объединёнными силами карликов. Государственный деятель может добиться успеха только в той мере, насколько его планы соответствуют общему настроению его времени, т.е. идеям, которые владеют умами его сограждан. Он может стать лидером только в том случае, если готов вести людей по тому пути, по которому они хотят идти, и к цели, которую они хотят достичь. Государственный деятель, восстающий против общественного мнения, обречён на неудачу. Не важно, является ли он деспотом или чиновником демократии, политик должен давать людям то, что они желают получить, подобно тому как бизнесмен должен снабжать потребителей вещами, которые они желают приобрести.

Совсем другое дело пионеры новых течений мысли и новых направлений искусства и литературы. Первооткрыватель, пренебрегающий аплодисментами, которые он мог бы получить от широких масс своих современников, не зависит от идей своей эпохи. Он волен сказать вместе с шиллеровским маркизом Позой: «Моё столетье для этих идеалов не созрело. Я – гражданин грядущих поколений» [40]. Работа гения также вплетена в последовательность исторических событий, обусловлена достижениями предшествующих поколений и является просто главой в эволюции идей. Но она добавляет к сокровищнице мыслей нечто новое и неслыханное и в этом смысле может быть названо творческое. Подлинная история человечества суть история идей. Именно идеи отличают человека от других существ. Идеи порождают общественные институты, политические изменения, технологические методы производства, и всё, что называется экономическими условиями. И в поисках их происхождения мы неизбежно приходим к точке, в которой всё, что можно утверждать, это то, что у человека возникла идея. Известно имя этого человека или нет – вопрос второстепенный.

Именно этот смысл история вкладывает в понятие индивидуальности. Идеи – конечная данность исторического исследования. Об идеях можно сказать только то, что они появились. Историк может показать, как новая идея вписалась в идеи, разработанные прежними поколениями, и в каком смысле она может рассматриваться в качестве продолжения этих идей и их логического следствия. Новые идеи не возникают из идеологического вакуума. Они порождаются существующей идеологической структурой; они являются реакцией разума человека на идеи, разработанные его предшественниками. Однако безосновательно предполагать, что они обязаны появиться и что если бы их не породил А, то это сделали бы В или С.

В этом смысле то, что ограниченность нашего знания заставляет нас называть случайностью, играет свою роль в истории. Если бы Аристотель умер в детском возрасте, то интеллектуальной истории был бы нанесён ущерб. Если бы Бисмарк умер в 1860 г., то мировые события развивались бы в ином направлении. В какой степени и с какими последствиями, никто не знает.

3. Химера группового разума

В стремлении исключить из истории любые ссылки на индивидов и индивидуальные события, коллективистские авторы прибегают к помощи химерической конструкции – групповому разуму или общественному разуму.

В конце XVIII – начале XIX вв. немецкие филологи начали изучать средневековую поэзию, давным-давно преданную забвению. Большая часть эпосов, извлечённых ими из древних манускриптов, была имитациями французских работ. Имена авторов – главным образом рыцарей на службе герцогов и графов – были известны. Вряд ли этими эпосами стоило гордиться. Но два эпоса были совсем иного свойства, подлинно оригинальные работы высокой литературной ценности, намного превосходящие продукцию придворных стихотворцев: «Песнь о Нибелунгах» и «Кудрун» [41]. Первая – одна из великих книг мировой литературы и, безусловно, одна из самых выдающихся поэм, рождённых Германией до эпохи Гёте и Шиллера. Имена авторов этих шедевров не дошли до потомков. Возможно, поэты принадлежали к классу профессиональных актёров, которые не только презирались знатью, но и были ограничены в правах. Они могли быть еретиками или евреями, и духовенство стремилось заставить людей их забыть. Как бы то ни было, но филологи назвали эти две работы «народным эпосом» (Volksepen). Этот термин навевает наивному уму идею, что они были написаны не конкретными авторами, а «народом». Такое же мистическое авторство было приписано народным песням (Volkslieder), чьи авторы были неизвестны.

Опять же в Германии после наполеоновских войн [42] обсуждалась проблема всеобъемлющей кодификации законодательства. В этом споре историческая школа юриспруденции во главе с Савиньи отрицала компетентность любого века и любых людей писать законодательство. Подобно Volksepen и Volkslieder, заявляли они, законы страны суть эманация Volksgeist <дух народа (нем.). – Прим. перев.>, духа и специфического характера народа. Подлинные законы не пишутся произвольно законодателями: они органически вырастают и расцветают из Volksgeist.

Доктрина Volksgeist была разработана в Германии как сознательная реакция на идеи естественного права и «не-германский» дух Великой Французской революции. Но в дальнейшем она была развита и возведена в ранг всеобъемлющей социальной доктрины французскими позитивистами, многие из которых не только придерживались принципов, проповедуемых самыми радикальными революционными лидерами, но и стремились завершить «незаконченную революцию» путём насильственного свержения капиталистического способа производства. Эмиль Дюркгейм и его школа исследовали групповой разум, как если бы он был реальным феноменом, особым фактором, мыслящим и действующим. На их взгляд не индивиды, а группы являются субъектами истории.

Чтобы скорректировать эти фантазии, необходимо подчеркнуть трюизм о том, что мыслят и действуют только индивиды. Исследуя мысли и действия индивидов, историк устанавливает факт, что некоторые индивиды в своих мыслях и действиях оказывают друг на друга более сильное влияние, чем их влияние и испытываемое ими влияние со стороны других индивидов. Он замечает, что сотрудничество и разделение труда существует среди одних, а среди других – в гораздо меньшей степени или вообще отсутствует. Дюркгейм использует термин «группа» для обозначения совокупности индивидов, сотрудничающих друг с другом более тесно. Однако разграничение групп факультативно. В отличие от биологического вида группа не является онтологическим образованием. Различные концепции групп пересекаются друг с другом. В соответствии с планом своего исследования историк выбирает характеристики и признаки, определяющие классификацию индивидов по различным группам. Группировка может объединять либо людей, разговаривающих на одном языке, либо людей, исповедующих одну религию, либо занимающихся одним занятием или имеющих одну профессию, либо потомков одного рода. Концепция группы Гобино отличается от концепции группы Маркса. Одним словом, концепция группы представляет собой идеальный тип и в качестве такового является производным от понимания историком исторических сил и событий.

Мыслят и действуют только индивиды. Мышление и деятельность каждого индивида испытывает влияние мышления и деятельности окружающих. Эти влияния весьма разнообразны. Мысли и поведение отдельного американца невозможно объяснить, если приписывать его к одной группе. Он не только американец, но и член определённой религиозной группы, либо агностик, либо атеист; он работает на определённой должности, принадлежит к политической партии, испытывает влияние традиций, оставленных в наследство его предками и переданных ему в процессе воспитания, семьёй, школой, соседями, а также влияние идей, доминирующих в его городе, штате и стране. Разговоры об американском складе ума являются чудовищным упрощением. Каждый американец имеет свой склад ума. Абсурдно приписывать какие-либо достижения и добродетели или преступления и пороки отдельных американцев Америке как таковой.

Большинство людей являются заурядными людьми. Они не имеют собственных мыслей; они только воспринимают. Они не создают новых идей; они повторяют то, что слышали и подражают тому, что видели. Если бы мир был населён только такими людьми, то не существовало бы никаких изменений и никакой истории. Изменения порождаются новыми идеями и направляемыми ими действиями. Одну группу от другой отличают результаты таких нововведений. Нововведения осуществляются не групповым разумом; они всегда представляют собой достижения индивидов. Что отличает американский народ от любого другого народа, так это совместный эффект, производимый мыслями и действиями бесчисленных выдающихся американцев.

Мы знаем имена людей, которые изобрели и постепенно совершенствовали автомобиль. Историк может написать подробную историю эволюции автомобиля. Мы не знаем имён людей, которые на заре цивилизации сделали величайшие изобретения – например, разожгли огонь. Но это незнание не позволяет нам приписывать это фундаментальное изобретение групповому разуму. Применять новые методы выполнения различных вещей всегда начинает индивид, а затем другие люди подражают его примеру. Обычаи и мода всегда провозглашаются индивидами и распространяются другими людьми путём подражания.

В то время как школа группового разума старалась исключить индивида, приписав активность мистическому Volksgeist, марксисты стремились, с одной стороны, преуменьшить вклад индивида, а с другой – приписать нововведения рядовым людям. Таким образом, Маркс пришёл к выводу, что критическая история технологии показала бы, что ни одно из изобретений XVIII века не принадлежит тому или иному отдельному лицу <Маркс К. Капитал. Т. I // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 383. Сн. 89>. Что это доказывает? Никто не отрицает, что технологический прогресс является постепенным процессом, цепью последовательных шагов, совершаемых длинным рядом людей, каждый из которых что-то добавляет к достижениям своих предшественников. История любого технического приспособления, если её рассказать полностью, возвратит нас назад к самым примитивным изобретениям, сделанным пещерными людьми на заре человечества. Выбор любой, более поздней отправной точки является произвольным обрывом изложения. Историю беспроволочного телеграфа можно начать с Максвелла и Герца, но, кроме того, можно вернуться к первым экспериментам с электричеством или к любым предыдущим технологическим подвигам, необходимо предшествовавшим созданию радиосети. Всё это ни в малейшей степени не влияет на ту истину, что каждый шаг вперёд делался индивидом, а не какой-либо мистической безличной силой. Признание того, что вклад Максвелла, Герца, Маркони мог быть сделан только благодаря тому, что другие до этого внесли свой вклад, не умаляет их заслуг.

Чтобы проиллюстрировать разницу между новаторами и тупой толпой рутинёров, которые даже представить себе не могут, что возможны какие-либо улучшения, нам нужно только сослаться на пассаж в самой известной книге Энгельса <Энгельс Ф. Анти-Дюринг// Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 2>. В 1878 г. Энгельс категорично заявил, что оружие «теперь так усовершенствовано, что новый прогресс, который имел бы значение какого-либо переворота, больше невозможен». С этого времени «все дальнейшие [технологические] усовершенствования для полевой войны более или менее безразличны. Таким образом, в этом направлении эра развития в существенных чертах закончена» <там же. С. 174>. Этот самодовольный вывод показывает, в чём заключается достижение новатора: он совершает то, что другие люди считают немыслимым и неосуществимым.

Энгельс, считавший себя экспертом в военном искусстве, любил иллюстрировать свои доктрины ссылками на стратегию и тактику. Изменения в военной тактике, заявлял он, происходят не благодаря изобретательным военачальникам. Они являются достижениями рядовых, которые обычно толковее своих офицеров. Рядовые находят их благодаря своим инстинктам (instinktmassig) и отстаивают их вопреки противодействию начальства <там же. С. 172–175>.

Любая доктрина, отрицающая роль в истории «отдельного жалкого индивида» <Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 176> в конечном счёте должна приписывать изменения и улучшения действию инстинктов. По мнению тех, кто разделяет подобные доктрины, человек является животным, который обладает инстинктом производить поэмы, соборы и самолёты. Цивилизация представляет собой результат бессознательной и непреднамеренной реакции человека на внешние раздражители. Любое достижение суть автоматическое творчество инстинкта, которым человек наделён именно для этой цели. Инстинктов существует столько, сколько на свете человеческих достижений. Излишне углубляться в критический анализ этих небылиц, изобретённых бездарностями для третирования достижений лучших людей и апеллирования к чувству обиды тупиц. Но даже основываясь на этой паллиативной доктрине, невозможно отрицать различий между человеком, обладавшим инстинктом к написанию книги «Происхождение видов» и теми, у кого данный инстинкт отсутствует.

4. Планирование истории

Индивиды действуют, чтобы вызвать к жизни определённые результаты. Добьются ли они успеха, зависит от адекватности используемых средств и реакции со стороны окружающих, с которой сталкиваются их действия. Очень часто результат действия существенно отличается от того, которого стремился достичь индивид. Пределы, в которых человек, каким бы великим он ни был, может действовать успешно, весьма узки. Ни один человек не способен посредством своих действий направлять ход событий на протяжении более чем относительно короткого промежутка времени, а тем более на протяжении всего будущего.

Тем не менее, любое действие что-то добавляет к истории, оказывает влияние на ход будущих событий и в этом смысле является историческим фактом. Тривиальнейшее исполнение ежедневной рутины апатичными людьми является исторической данностью в не меньшей степени, чем самые потрясающие нововведения гения. Историческая роль простого человека заключается в том, чтобы вносить свою лепту в структуру огромной власти обычая.

История делается людьми. Сознательные преднамеренные действия индивидов, великих и ничтожных, определяют ход событий в той мере, в какой он является результатом взаимодействия всех людей. Но исторический процесс не задуман индивидами. Он представляет собой составной результат преднамеренных действий всех индивидов. Ни один человек не может планировать историю. Он может планировать и пытаться воплотить в жизнь только свои действия, которые вместе с действиями других людей составляют исторический процесс. Отцы-пилигримы не планировали основывать Соединённые Штаты [43].

Разумеется, всегда были люди, составляющие планы на вечность. В большинстве случаев очень скоро их планы проваливались. Иногда их конструкции существовали довольно долго, но их результаты были не такими, как планировали строители. Монументальные гробницы египетских фараонов существуют до сих пор, но их строители не имели в виду сделать современный Египет привлекательным для туристов и обеспечить мумиями наши музеи. Ничто столь категорически не доказывает временную ограниченность человеческого планирования, чем древние руины, разбросанные по земной поверхности.

Идеи живут дольше, чем стены и другие памятники материальной культуры. Мы до сих пор наслаждаемся шедеврами поэзии и философии древней Индии и Греции. Но они не значат для нас того, что они значили для своих авторов. Мы можем задаться вопросом, одобрили бы Платон и Аристотель способ, которым их мысли были использованы в более поздние эпохи.

Планирование на вечность с целью заменить историческую эволюцию вечным состоянием стабильности, жёсткости и неизменности является темой особого класса литературы. Авторы утопий стремятся организовать будущие обстоятельства в соответствии со своими собственными идеями и раз и навсегда лишить остальное человечество дара выбирать и действовать. Исполняться должен только один план, а именно план автора, всех остальных людей необходимо заставить замолчать. С этого момента автор, а после его смерти его преемник, в одиночку определяют ход событий. Больше не будет никакой истории, так как история представляет собой составной результат взаимодействий всех людей. Вселенной будет править диктатор-сверхчеловек, который низведёт всех остальных людей до уровня пешек в своих планах. Он будет обращаться с ними, как инженер обращается с сырьём, из которого он строит, методом, очень точно называемым социальной инженерией.

В настоящее время подобные проекты очень популярны. Они приводят интеллектуалов в полный восторг. Немногочисленные скептики отмечают, что их воплощение противоречит человеческой природе. Но сторонники этих проектов убеждены, что путём подавления всех несогласных они могут изменить человеческую природу. Тогда люди будут столь же счастливы, как кажется должны быть счастливы муравьи в своих муравейниках.

Основной вопрос: готовы ли все люди подчиниться диктатору? Не будет ли таких, кто бросит вызов его господству? Не будут ли разработаны идеи, идущие вразрез с идеями, лежащими в основе плана диктатора? Будут ли все люди безропотно подчиняться тирании одного или нескольких диктаторов после тысяч лет «анархии» мысли и действий?

Возможно ли такое, чтобы за несколько лет все страны внедрили у себя всестороннее планирование и регламентирование? Численность оппонентов очень мала, а их прямое политическое влияние почти нулевое. Но даже победа планирования не означает конец истории. Между кандидатами на верховную должность разразятся жестокие войны. Тоталитаризм может уничтожить цивилизацию, и даже весь людской род. Тогда, разумеется, история также закончится.

Глава 10. Историзм

1. Смысл историзма

Историзм возник в конце XVIII в. как реакция на социальную философию рационализма. Реформам и политике сторонников различных авторов эпохи Просвещения он противопоставляет программу сохранения существующих институтов, и иногда даже возвращение к упразднённым институтам. В ответ на постулат разума историзм апеллирует к авторитету традиции и к мудрости ушедших веков. Основной мишенью его критики были идеи, инспирировавшие американскую и французскую революции и аналогичные движения в других странах. Его сторонники гордо именовали себя антиреволюционерами и подчёркивали свой несгибаемый консерватизм. Однако впоследствии политическая ориентация историзма изменилась. Он начал считать капитализм и свободную торговлю – как внутреннюю, так и международную – главным злом и объединил усилия с «радикальными» или «левацкими» врагами рыночной экономики, агрессивным национализмом, с одной стороны, и революционным социализмом, с другой. Насколько историзм ещё имеет политическое значение, он представляет собой дополнение к социализму и национализму. Его консерватизм почти улетучился. Он выжил только в доктринах некоторых религиозных групп.

Люди постоянно подчёркивают сходство историзма и романтизма в живописи и литературе. Эта аналогия весьма поверхностна. Оба движения демонстрируют влечение к обстоятельствам ушедших веков и до крайности переоценивают старые обычаи и институты. Однако энтузиазм в отношении прошлого не отражает суть историзма. Историзм прежде всего является эпистемологической доктриной и должен рассматриваться в качестве таковой.

Фундаментальным тезисом историзма является утверждение о том, что помимо естественных наук, математики и логики не существует никакого иного знания, кроме того, которое даётся историей. В сфере человеческой деятельности отсутствует регулярность во взаимной связи и последовательности событий. Следовательно, все попытки разработать экономическую науку и открыть экономические законы тщетны. Единственным разумным методом изучения человеческой деятельности, подвигов и институтов является исторический метод. Историк прослеживает каждый феномен к его истокам. Он описывает изменения, происходящие в человеческих делах. К своему материалу, документам прошлого, он подходит безо всяких предубеждений и предвзятых идей. На предварительных чисто технических и вспомогательных этапах исследования историк иногда использует результаты естественных наук, как, например, при определении возраста материала, на котором написан документ оспариваемой аутентичности. Но в своей епархии – изложении прошлых событий – он не полагается ни на какую другую отрасль знания. Критерии и общие правила, к которым он прибегает в процессе исследования исторического материала, должны выводиться из самого этого материала. Они не должны заимствоваться ни из какого иного источника.

Крайность этих требований была несколько умерена после того, как Дильтей подчеркнул роль, которую в работе историка играет психология <см. ниже. Гл. 14, раздел 4>. Поборники историзма признали эти ограничения и не настаивали на своём крайнем описании исторического метода. Просто их интерес заключался в осуждении экономической теории, а не в споре с психологией.

Если бы сторонники историзма были последовательны, то они бы заменили экономической историей – на их взгляд поддельную – науку экономики. (Мы можем обойти вопрос о том, каким образом можно трактовать экономическую историю без экономической теории.) Но это не соответствовало их политическим планам. Их целью была пропаганда своих интервенционистских или социалистических программ. Огульное отрицание экономической науки было только одним из пунктов их стратегии. Оно освобождало их от смятения, вызванного неспособностью справиться с разрушительной критикой экономистами социализма и интервенционизма. Но само по себе оно не доказывало правильности просоциалистической или интервенционистской политики. Чтобы обосновать свои «неортодоксальные» учения, сторонники историзма разработали внутренне противоречивую дисциплину, называвшуюся по-разному, например реалистическая или институциональная или этическая экономическая теория, или экономические аспекты политической науки (wirtschaftliche Staatswissenschaften <экономические общественно-политические науки (нем.). – Прим. перев.>) <о других названиях см.: Артур Шпихоф «Предисловие» к английскому изданию его трактата о «Деловых циклах» International Economic Papers, N. Y., 1953. No. 3. Р. 75>.

Большинство сторонников этого направления мысли не беспокоились об эпистемологическом объяснении своих процедур. Немногие пытались обосновать свой метод. Мы можем назвать их доктрины периодализмом, а их сторонников – периодалистами.

Основная идея, лежащая в основе всех этих попыток построить квазиэкономическую доктрину, которую можно было бы использовать с целью обоснования политики борьбы с рыночной экономикой, заимствована из позитивизма. Будучи сторонниками историзма периодалисты неустанно твердят о чём-то, что они называют историческим методом, и утверждают, что являются историками. Однако на деле они исповедуют основные принципы позитивизма, отвергающего историю как бесполезную и бессмысленную болтовню и стремящегося заменить её новой наукой, построенной по модели ньютоновской механики. Периодалисты разделяют тезис о том, что из исторического опыта можно апостериори вывести законы, которые, будучи открытыми, образуют новую – ещё не существующую – науку: социальную физику, социологию или институциональную экономику.

Версия этого тезиса, принадлежащая периодалистам, только в одном отношении отличается от версии позитивистов. Говоря о законах позитивисты имеют в виду, что эти законы будут характеризоваться всеобщностью. Периодалисты считают, что каждый период истории имеет свои собственные законы, отличающиеся от законов другого периода экономической истории.

Периодалисты разбивают ход исторических событий на разные периоды. Очевидно, что критерием, в соответствии с которым производится разбиение на периоды, являются характеристики экономических законов, определяющих экономическое становление каждого периода. Таким образом, аргументация периодалистов движется в круге. Периодизация экономической истории предполагает знание экономических законов, свойственных каждому периоду, тогда как эти законы могут быть открыты только путём исследования каждого периода без каких-либо ссылок на события, случающиеся в другие периоды.

Представления периодалистов о ходе истории выглядят следующим образом. Существуют различные периоды или этапы экономической эволюции, следующие один за другим в определённом порядке; на протяжении каждого из этих периодов экономические законы остаются неизменными. Ничего не говорится о переходе от одного периода к следующему. Если мы предположим, что он не происходит одним махом, то мы должны предположить, что существует интервал перехода, так сказать, переходный период. Что происходит в этом интервале? Какой тип экономических законов действует в это время? Является ли это временем беззакония или оно имеет свои собственные законы? Кроме того, если допустить, что законы экономического становления являются историческими фактами и поэтому изменяются с течением исторических событий, то это очевидно противоречит утверждению о существовании периодов, на протяжении которых не происходит никаких изменений, т.е. периодов, на протяжении которых нет никакой истории, и что между двумя такими периодами покоя есть период перехода.

Та же самая ошибка содержится в концепции текущей эпохи, используемой современной псевдоэкономической наукой. Исследования, изучающие экономическую историю ближайшего прошлого, определяются как изучающие текущие экономические обстоятельства. Если мы определяем некоторый период времени как настоящий, то мы подразумеваем, что относительно какой-то проблемы на протяжении этого периода условия остаются неизменными. Поэтому концепция настоящего в разных областях деятельности различна.<Мизес Л. Человеческая деятельность. С. 97> Кроме того, никогда точно не известно, как долго будет продолжаться это отсутствие изменений и, соответственно, какую часть будущего следует захватить. Всё, что человек может сказать о будущем, всегда представляет собой просто спекулятивное предвидение. Изучение каких-либо условий недавнего прошлого под рубрикой «текущие условия» всегда является неправильным названием. Самое большее, что можно сказать: таковы были вчерашние обстоятельства; мы ожидаем, что они не изменятся ещё какое-то время.

Экономическая теория имеет дело с регулярностью во взаимной связи и последовательности явлений, действительной во всей области человеческой деятельности. Поэтому она может внести вклад в прояснение будущих событий; она способна делать предсказания в границах, определённых праксиологическому предсказанию <там же. С. 112. См. ниже. Гл. 14, раздел 3>. Если кто-то отвергает идею экономического закона, необходимо действительного для всех эпох, то он уже больше не имеет возможности обнаружить какую-либо регулярность, которая оставалась бы неизменной в потоке событий. Тогда ему остаётся только сказать: если условия остаются неизменными на протяжении некоторого времени, то они останутся неизменными. Но действительно ли они остаются неизменными или нет, можно узнать только по прошествии этого времени.

Честный сторонник историзма должен был бы сказать: о будущем нельзя утверждать ничего определённого. Никто не может знать, как конкретная экономическая политика будет работать в будущем. Мы можем быть уверены только в том, что знаем, как похожая политика работала в прошлом. При условии, что все соответствующие условия останутся неизменными, мы можем ожидать, что будущие результаты не будут сильно отличаться от результатов, полученных в прошлом. Но мы не знаем, останутся ли интересующие нас условия неизменными. Следовательно, мы не можем делать никаких предсказаний о – необходимо будущих – последствиях любого рассматриваемого мероприятия. Мы имеем дело с историей прошлого, а не с историей будущего.

Догма, разделяемая многими историками, утверждает, что тенденции социальной и экономической эволюции, проявившиеся в прошлом, и особенно в недавнем прошлом, будут также существовать и в будущем. Поэтому изучение прошлого, заключают они, раскрывает характер событий, который произойдут в будущем.

Оставляя в стороне все метафизические представления, обременяющие эту философию тенденций, мы лишь должны осознать, что тенденции могут изменяться, изменялись в прошлом и будут продолжать изменяться в будущем <Mises L. Planning for Freedom. South Holland, III., 1952. P. 163–169>. Сторонник историзма не знает, когда произойдёт следующее изменение. Всё, что он может сказать о тенденциях, относится только к прошлому и никогда – к будущему.

Некоторые немецкие приверженцы историзма любили сравнивать свою периодизацию экономической истории с периодизацией истории искусства. Подобно тому как история искусства изучает последовательность различных стилей художественной деятельности, экономическая история изучает последовательность различных стилей экономической деятельности (Wirtschaftsstile). Эта метафора не хуже и не лучше других метафор. Но последователи историзма не сказали, что историки искусства говорят только о стилях прошлого и не разрабатывают доктрин о стилях в искусстве будущего. В отличие от этого, авторы исторической школы пишут и читают лекции об экономических условиях прошлого только для того, чтобы сделать выводы относительно экономической политики, которая необходимо направлена на экономические условия будущего.

2. Неприятие экономической науки

По мнению историзма, главная ошибка экономической науки заключается в её предположении, что человек неизменно эгоистичен и стремится исключительно к материальному благополучию.

Согласно Гуннару Мюрдалю, экономическая наука утверждает, что действия людей «мотивируются исключительно экономическими интересами» и рассматривает в качестве экономического интереса «желание более высокого дохода и более низких цен и, дополнительно, возможно, стабильность заработков и занятости, разумное время на досуг и среду, способствующую его удовлетворительному использованию, хорошие условия труда и т.д.» Это, говорит он, является ошибкой. Простая регистрация экономических интересов не полностью объясняет человеческие мотивации. В действительности человеческое поведение определяется не только интересами, но и социальными установками. «Социальная установка – это эмоциональный стереотип реакции индивида или группы на реальные или потенциальные ситуации». «К счастью <существует> много людей, социальные установки которых не идентичны их интересам» <Myrdal G. The Political Element in the Development of Economic Theory, trans. by P. Streeten. – Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1954. P. 199–200>.

Так вот, утверждение о том, что экономическая наука всегда настаивала на том, что людьми движет исключительно стремление к более высокому доходу и более низким ценам, является ложным. Вследствие провала попыток распутать кажущийся парадокс концепции потребительной ценности, классические экономисты и их эпигоны не сумели дать удовлетворительной интерпретации поведению потребителей. Фактически они изучали только поведение обслуживающих потребителей деловых людей, для которых оценки их покупателей являются конечным критерием. Когда они ссылаются на принцип покупки на самом дешёвом рынке и продажи на самом дорогом рынке, они пытались интерпретировать действия коммерсанта в роли поставщика, обслуживающего покупателей, а не в роли потребителя, расходующего собственный доход. Они не вдавались в анализ мотивов, побуждающих индивидов покупать и потреблять. Так что они не исследовали, пытаются ли индивиды только набить своё брюхо, или их расходы связаны также с другими целями, например, с исполнением того, что они считают своими этическими и религиозными обязанностями. Разграничивая чисто экономические мотивы и остальные мотивы, экономисты классической школы обращались только к приобретательской стороне человеческого поведения. Они никогда и не думали отрицать, что человек движим также и другими мотивами.

Подход экономистов классической школы представляется в высшей степени неудовлетворительным с точки зрения современной субъективной экономической теории. Современная экономическая наука отвергает как совершенно ошибочную аргументацию, эпистемологически обосновывающую классические методы, выдвинутые их последними приверженцами, особенно Джоном Стюартом Миллем. Согласно этой неудачной апологии, чистая экономическая теория изучает только «экономический» аспект функционирования человечества, только феномены производства богатства, «поскольку эти феномены не видоизменяются преследованием какой-либо иной цели». Однако, говорит Милль, чтобы адекватно трактовать реальную действительность «дидактический автор, пишущий на эти темы, в своём изложении к истине чистой науки будет органически добавлять столько практических модификаций, сколько по его оценке необходимо для повышения полезности его работы» <Mill J. S. Essays on Some Unsettled Questions of Political Economy. 3d ed. – London, 1877. P. 140–141>. Безусловно, это подрывает утверждение Мюрдаля в той части, которая касается классической школы.

Современная экономическая наука находит причины всех человеческих действий в ценностных суждениях индивидов. В отличие от того, в чём её обвиняет Мюрдаль, она не настолько глупа, чтобы считать, что все люди стремятся к более высоким доходам и более низким ценам. В ответ на эту необоснованную критику, сотни раз повторённую, Бём-Баверк уже в первой своей работе по теории ценности, а затем снова и снова недвусмысленно подчёркивал, что термин «благополучие» (Wohlfahrtszwecke), используемый им при изложении теории ценности, относится не только к заботам, обычно называемым эгоистическими, но и охватывает собой всё, что индивиду представляется желательным и к чему стоит стремиться (erstrebenswert) <Бём-Баверк Е. Основы теории ценности хозяйственных благ // Австрийская школа в политической экономии / К. Менгер, Е. Бём-Баверк, Ф. Визер. – М.: Экономика, 1992. С. 259 сн.>.

В деятельности человек отдаёт предпочтение одной вещи перед другой, и выбирает между различными вариантами поведения. Результат психического процесса, заставляющего человека отдавать предпочтение одной вещи перед другой, называется ценностным суждением. Говоря о ценностях и оценках экономическая наука имеет в виду эти ценностные суждения, каким бы ни было их содержание. Для экономической теории, наиболее разработанного раздела праксиологии, не важно, стремится ли индивид как член профсоюза к более высоким ставкам заработной платы или как святой к наилучшему исполнению религиозных обязанностей. «Институциональный» факт, что подавляющее большинство людей стремится к получению большего количества осязаемых благ, является данностью экономической истории, а не теоремой экономической науки.

Все разновидности историзма – немецкая и британская исторические школы социальных наук, американский институционализм, адепты Сисмонди, Ле Плея и Веблена, а также множество родственных «неортодоксальных» сект – категорически не признают экономическую науку. Однако их работы полны следствий из общих утверждений о результатах различных образов действий. Разумеется, невозможно изучать любую «институциональную» или историческую проблему, не ссылаясь на такие общие утверждения. Любое историческое свидетельство, не важно, касается оно обстоятельств или событий отдалённого прошлого или вчерашнего дня, неизбежно основано на определённой экономической теории Сторонники историзма не исключают экономических рассуждений из своих трудов. Отвергая экономические доктрины, которые им не нравятся, при трактовке событий они пользуются ложными доктринами, давно опровергнутыми экономической наукой.

Теоремы экономической науки, говорят сторонники историзма, бессодержательны, поскольку являются продуктом априорного рассуждения. Только исторический опыт может привести к реалистичной экономической науке. Они не могут понять, что исторический опыт – это всегда опыт сложных явлений, опыт совместных результатов, вызванных действием огромного множества элементов. Такой исторический опыт не предоставляет в распоряжение наблюдателя фактов в том смысле, в каком естественные науки применяют этот термин к результатам, полученным в лабораторных экспериментах. (Люди, называющие свои здания, кабинеты и библиотеки «лабораториями» экономических, статистических и социальных исследований, являются безнадёжными путаниками.) Исторические факты требуют интерпретации на основе предварительно имеющихся теорем. Они не объясняют себя сами.

Антагонизм между экономической наукой и историзмом касается не исторических фактов. Он касается интерпретации фактов. Изучая и излагая исторические факты, учёный может внести ценный вклад в историю, но он не способствует увеличению и совершенствованию экономического знания.

Давайте ещё раз обратимся к часто повторяемому утверждению то, что экономисты называют экономическими законами, является просто принципами, действительными для капитализма, и бесполезны для общества, организованного по-иному, особенно для грядущего социалистического управления делами. На взгляд этих критиков только капиталисты с их приобретательством беспокоятся об издержках и о прибыли. Как только производство ради потребления заменит производство ради прибыли, категории издержек и прибыли станут бессмысленными. Главная ошибка экономической науки заключается в том, что она рассматривает эти и другие категории в качестве вечных принципов, определяющих деятельность в условиях любого типа институциональных условий.

Однако издержки являются элементом любого вида человеческой деятельности, какими бы индивидуальными характеристиками не отличался каждый конкретный случай. Издержки суть ценность тех вещей, от которых субъект деятельности отказывается, чтобы достичь того, чего он хочет добиться; это ценность, которую он присваивает самому настоятельно желаемому удовольствию среди тех удовольствий, которые он не может иметь из-за того, что предпочёл им другое. Это цена, которая платится за вещь. Если молодой человек говорит: «Эти экзамены стоили мне выходных с друзьями на природе», он имеет в виду: «Если бы я не выбрал подготовку к экзаменам, то я провёл бы эти выходные с друзьями на природе». Вещи, для достижения которых не требуется никаких жертв, являются не экономическими благами, а бесплатными благами, и в качестве таковых не являются целью никаких действий. Экономическая наука их не изучает. Человек не должен выбирать между ними и другими удовольствиями.

Прибыль представляет собой разницу между более высокой ценностью полученного блага и более низкой ценностью блага, пожертвованного для его получения. Если деятельность, вследствие путаницы, ошибки, неожиданного изменения условий или иных обстоятельств, приводит к получению чего-либо, чему действующий субъект присваивает меньшую ценность, чем уплаченная цена, то деятельность приводит к убыткам. Так как действие неизменно нацелено на то, чтобы заменить положение дел, которое действующих субъект считает менее удовлетворительным, положением дел, которое он считает более удовлетворительным, то действие всегда нацелено на прибыль и никогда – на убытки. Это действительно не только для действий индивидов в рыночной экономике, но и в не меньшей степени для действий экономического директора социалистического общества.

3. Поиск законов исторических изменений

Очень часто историзм ошибочно отождествляют с историей. Однако они не имеют между собой ничего общего. История является изложением прошлых событий и обстоятельств, утверждением фактов и об их следствиях. Историзм представляет собой эпистемологическую доктрину.

Некоторые школы историзма заявляют, что история – единственный способ изучения человеческой деятельности и отрицают адекватность, возможность и содержательность общей теоретической науки о человеческой деятельности. Другие школы осуждают историю за её ненаучность и, что достаточно парадоксально, с сочувствием относятся к негативной части доктрин позитивистов, требующих создать новую науку, которая по образцу ньютоновской физики должна из исторического опыта вывести законы исторической эволюции и «динамических» изменений.

Естественные науки на основе второго закона термодинамики Карно сформулировали доктрину о ходе истории во Вселенной. Свободная энергия, способная работать, зависит от термодинамической нестабильности. Процесс производства этой энергии необратим. Как только истощится вся свободная энергия, производимая нестабильными системами, жизнь и цивилизация прекратятся. В свете такого понимания Вселенная в том виде, как мы её знаем, появляется как мимолётный эпизод в потоке вечности. Она движется к собственному угасанию.

Но закон, из которого сделан этот вывод, второй закон Карно, сам по себе не является историческим или динамическим законом. Подобно всем другим законам естественных наук он выведен из наблюдений за явлениями и подтверждён экспериментально. Мы называем его законом, потому что он описывает процесс, который повторяется всякий раз, когда существуют условия для его действия. Этот процесс необратим, и из этого факта учёные делают вывод о том, что условий, требующихся для его действия, не будет существовать, как только исчезнет всякая термодинамическая нестабильность.

Понятие закона исторических изменений внутренне противоречиво. История представляет собой последовательность явлений, характеризующихся единичностью. Те свойства, которые у одного события являются общими с другими событиями, не являются историческими. То, что есть общее в делах об убийствах, относится к уголовному кодексу, психологии и к технике убийства. Как исторические события убийства Юлия Цезаря и Генриха IV совершенно различны. Для истории имеет значение важность события для производства дальнейших событий. Влияние, оказываемое событием, уникально и неповторимо. С точки зрения американского конституционного права президентские выборы 1860 и 1956 гг. принадлежат к одному классу. Для истории они являются двумя разными событиями в потоке событий. Если историк их сравнивает, он делает это с целью выявить существующие между ними различия, а не для того, чтобы открыть законы, управляющие любым случаем президентских выборов в Америке. Иногда люди формулируют определённые эмпирические правила в отношении таких выборов, например: партия, находящаяся у власти, выигрывает, если экономика процветает. Эти правила являются попыткой понять поведение избирателей. Никто не приписывает им необходимости и аподиктической действительности, являющихся главным логическим признаком законов естественных наук. Каждый отдаёт себе отчёт в том, что избиратели могут повести себя иначе.

Второй закон Карно не является результатом изучения Вселенной. Он представляет собой утверждение о явлениях, которые повторяются ежедневно и ежечасно именно так, как описывает закон. Из этого закона наука дедуцирует определённые следствия, касающиеся будущего Вселенной. Это выведенное знание само по себе не является законом. Это применение закона. Это предсказание будущих событий, сделанное на основе закона, который описывает то, что считается неизбежной необходимостью в последовательности повторимых и повторяемых событий.

Точно также принцип естественного отбора Дарвина не является законом исторической эволюции. Он пытается объяснить биологические изменения действием биологического закона. Он интерпретирует прошлое, а не предсказывает то, что случится. Несмотря на то, что можно считать, что принцип естественного отбора действует вечно, недопустимо делать вывод, что человек неизбежно должен развиться в сверхчеловека. Линия эволюционных изменений может вести в тупик, за которым не происходит никаких дальнейших изменений, или к деградации к предшествующим состояниям.

Из наблюдений исторических изменений нельзя вывести никаких общих законов; программу «динамического» историзма можно реализовать только открыв, что действие одного или нескольких праксиологических законов должно неизбежно привести к возникновению определённых условий в будущем. Праксиология и её к настоящему моменту самая разработанная отрасль, экономическая наука, никогда не заявляли, что им что-либо известно об этом. Ввиду того, что историзм отвергает праксиологию, он с самого начала перекрывает себе возможность проведения такого исследования.

Всё, что говорилось о неизбежно грядущих будущих исторических событиях, проистекает из пророчеств, разработанных метафизическими методами философии истории. С помощью интуиции эти авторы угадывают планы перводвигателя, и вся неопределённость в отношении будущего исчезает. Автор Апокалипсиса [44], Гегель, и особенно Маркс, считали, что им точно известны законы исторического развития. Но не наука была источником их знания; это было откровение внутреннего голоса.

4. Релятивизм историзма

Идеи историзма можно понять, если принять во внимание, что они преследуют одну цель: опровергнуть всё, что установили рационалистическая социальная философия и экономическая наука. Преследуя эту цель, многие адепты историзма не пытаются избегать даже полного абсурда. Так, утверждению экономистов о существовании неизбежной редкости природных факторов, от которых зависит человеческое благополучие, они противопоставляют фантастическое утверждение о наличии изобилия и достатка. Причину нужды и нищеты они усматривают в несовершенстве социальных институтов.

Когда экономист говорит о прогрессе, он смотрит на обстоятельства с точки зрения действующих людей. В его концепции прогресса нет ничего метафизического. Подавляющее большинство людей хотят жить, и они желают быть здоровыми и избегать болезней; они желают жить комфортно, а не существовать на грани голода. В глазах действующих людей движение к этим целям означает улучшение, обратное движение означает ухудшение. В этом заключается смысл применяемых экономистами терминов «прогресс» и «регресс». В этом смысле снижение младенческой смертности и борьбу с инфекционными заболеваниями они называют прогрессом.

Вопрос не в том, делает ли этот прогресс людей счастливыми Он делает их более счастливыми, чем они были бы в противном случае. Большинство матерей чувствуют себя более счастливыми, если их дети выживают, и большинство людей чувствуют себя более счастливыми, не болея туберкулёзом. Смотря на обстоятельство со своей личной точки зрения, Ницше высказывал опасения о «слишком много» [45]. Однако объекты его презрения думали иначе.

Исследуя средства, которые люди используют в своих действиях, история, так же как и экономическая наука, различает средства, подходящие для достижения преследуемых целей, и средства, не годящиеся для этого. В этом смысле прогресс – это замена менее подходящих методов действия более подходящими. Всё происходящее относительно и должно оцениваться с точки зрения своей эпохи. Хотя ни один поборник историзма не осмелится настаивать на том, что изгнание нечистой силы когда-либо было подходящим средством лечения больных коров, тем не менее сторонники историзма менее осторожны при обращении с экономической наукой. Например, они заявляют, что учение экономической науки о последствиях контроля над ценами неприменимо к условиям Средних веков. Исторические работы авторов, находящихся под влиянием идей историзма, невнятны именно вследствие их неприятия экономической науки.

Подчёркивая, что они стремятся не судить прошлое по каким-либо предвзятым критериям, фактически, сторонники историзма пытаются оправдать экономическую политику «доброго старого времени». Вместо того, чтобы подходить к предмету своего исследования, вооружившись лучшими интеллектуальными инструментами, они полагаются на небылицы псевдоэкономистов. Они суеверно считают, что декретирование и удерживание цен ниже уровня потенциальных цен, которые установились бы на свободном рынке, является подходящим средством создания лучших условий для покупателей. Они замалчивают документальные свидетельства краха политики справедливых цен и её последствий, которые, с точки зрения прибегавших к ней правителей, были более нежелательными, чем предшествовавшее состояние дел, которое они намеревались изменить.

Один из упрёков, предъявляемых приверженцами историзма экономистам, состоит в якобы отсутствии у последних исторического чувства. Они утверждают, что экономисты считают, что материальные условия жизни более ранних эпох можно было бы улучшить, если бы люди были знакомы с теориями современной экономической науки. Действительно, нет никаких сомнений, что положение дел в Римской империи было бы существенно иным, если бы императоры не занимались порчей денег и не приняли бы на вооружение политику ценовых потолков. Не менее очевидно и то, что массовая нищета в Азии была вызвана тем, что деспотичные правительства пресекали в зародыше все попытки накопить капитал. Азиаты, в отличие от западноевропейцев, не выработали правовую и конституционную систему, предоставлявшую возможность крупномасштабного накопления капитала. А народ, движимый старым заблуждением, что богатство деловых людей является причиной нищеты остального народа, рукоплескал всякий раз, когда правители конфисковывали имущество удачливых купцов.

Экономисты всегда отдавали себе отчёт в том, что эволюция идей – медленный, требующий много времени процесс. История знания – это описание последовательных шагов, совершаемых людьми, каждый из которых что-то добавляет к мыслям его предшественников. Не удивительно, что Демокрит из Абдер не разработал квантовую теорию или что геометрия Пифагора и Евклида отличается от геометрии Гильберта. Никто никогда не предполагал, что современники Перикла могли бы создать философию свободной торговли Юма, Адама Смита и Рикардо и превратить Афины в центр капитализма.

Нет необходимости анализировать мнение многих представителей историзма, считающих, что душе некоторых народов практика капитализма представляется столь омерзительной, что они никогда её не воспримут. Если такие народы существуют, то они навсегда останутся бедными. Иной дороги к процветанию и свободе не существует. Может ли кто-нибудь из сторонников историзма опровергнуть эту истину на основании исторического опыта?

Из исторического опыта невозможно вывести никаких общих правил относительно последствий различных способов действия и конкретных общественных институтов. В этом смысле верен известный афоризм о том, что изучение истории учит только одному: а именно что история ничему не учит. Поэтому мы можем согласиться с адептами историзма в том, чтобы не обращать особого внимания на тот неоспоримый факт, что ни один народ не поднялся до сколько-нибудь удовлетворительного уровня благосостояния и цивилизации без института частной собственности на средства производства. Не история, а экономическая наука вносит ясность в наши мысли о влиянии прав собственности. Однако мы должны категорически отвергнуть рассуждение, очень популярное среди многих авторов XIX в.: тот факт, что институт частной собственности якобы был неизвестен людям на первобытной ступени цивилизации якобы является веским аргументом в пользу социализма. Начав как предвестники будущего общества, которое уничтожит всё социальное зло и превратит землю в рай, многие социалисты, например, Энгельс, фактически стали адвокатами якобы блаженных условий мифического золотого века далёкого прошлого.

Адептам историзма никогда не приходило на ум, что за любое достижение человек должен платить свою цену. Люди платят только в том случае, если считают, что выгоды от получаемой вещи перевешивают потери от жертвования чем-то другим. Трактуя этот вопрос, представители историзма питаются иллюзиями романтической поэзии. Они проливают слёзы по поводу уродования природы цивилизацией. Как прекрасны были нетронутые девственные леса, водопады, пустынные берега до того, как жадность алчных людей испортила их красоту! Эти романтики от историзма обходят молчанием то, что леса вырубались для получения пахотной земли, а водопады использовались для производства электроэнергии и света. Нет сомнений, Кони-Айленд во времена индейцев был более идилличным, чем сегодня. Но в его нынешнем состоянии он даёт миллионам ньюйоркцев возможность отдохнуть. Все разговоры о великолепии нетронутой природы бессмысленны, если не учитывать то, что получает человек, «оскверняя» природу. Безусловно, красоты Земли были великолепны, пока на них редко ступала нога визитёров. Коммерчески организованный поток туристов сделал их доступными для многих. Человек, думающий: «Как жаль, что я не один на этой вершине! Незваные гости портят мне всё удовольствие», забывает, что он, возможно, не смог бы взобраться на этот пик самостоятельно, если бы фирма-оператор не предоставила всё необходимое оборудование.

Метод, с помощью которого приверженцы историзма предъявляют обвинение капитализму, в действительности весьма прост. Все его достижения они воспринимают как само собой разумеющееся, и винят его в исчезновении некоторых несовместимых с ним удовольствий, а также в некоторых несовершенствах, всё ещё искажающих его результаты. Они забывают, что за свои достижения человечество должно платить определённую цену – эта цена платится добровольно, потому что люди считают, что получаемая выгода, например увеличение средней продолжительности жизни, более желательна.

5. Растворение истории

История – это последовательность изменений. Каждая историческая ситуация обладает своей индивидуальностью, своими собственными характеристиками, отличающими её от любой другой ситуации. Река истории никогда не возвращается в однажды пройденную точку. История неповторима.

Утверждение этого факта не является выражением какого-либо мнения относительно биологической и антропологической проблемы происхождения человечества от общих человеческих предков. Нет необходимости поднимать вопрос, случилась ли трансформация человекообразных приматов в вид homo sapiens только один раз в определённое время и в определённой части земной поверхности или происходила несколько раз, что привело к возникновению различных первоначальных рас. Установление этого факта не означает также существования единства цивилизации. Даже если мы предположим, что все люди являются потомками общих человеческих предков, всё равно остаётся фактом, что редкость средств к существованию заставила людей рассеяться по всему земному шару. Рассеивание привело к изоляции различных групп. Каждая из этих групп решала для себя специфическую проблему жизни: как реализовать сознательное стремление к улучшению условий существования, гарантирующих выживание. Так возникли разные цивилизации. Возможно, мы никогда не узнаем, до какой степени конкретные цивилизации были изолированы и независимы друг от друга. Но несомненно, что в некоторых случаях культурная изоляция длилась тысячи лет. И только экспедиции европейских мореплавателей и путешественников в конце концов положили ей конец.

Многие цивилизации зашли в тупик. Они либо были разрушены иностранными завоевателями, либо разложились изнутри. Рядом с руинами удивительных построек потомки их строителей живут в нищете и невежестве. Культурные достижения предков, их философия, технология, а часто даже язык, преданы забвению, а люди впали в варварство. В некоторых случаях литература угасшей цивилизации была сохранена и, будучи заново открытой учёными, оказала влияние на последующие поколения и цивилизации.

Другие цивилизации развились до определённой точки и затем остановились. Они были застойными, как выразился Бэйджхот <Bagehot W. Physics and Politics. – London, 1872. Р. 212>. Люди пытались сохранить достижения прошлого, но больше уже не планировали добавлять к ним что-либо новое.

Непоколебимым догматом социальной философии XVIII в. был мелиоризм. Как только суеверия, предрассудки и ошибки, приведшие к гибели древних цивилизаций, уступят место господству разума, условия человеческого существования выйдут на траекторию постоянного улучшения. Мир с каждым днём будет становиться всё лучше. Человечество уже никогда не вернётся в мрачную эпоху обскурантизма. Прогресс к высшим ступеням благосостояния и знания неодолим. Все реакционные движения обречены на неудачу. Современная философия больше не придерживается таких оптимистических взглядов. Мы понимаем, что наша цивилизация также уязвима. Правда, она защищена от атак со стороны внешних варваров. Но она может быть разрушена изнутри варварами доморощенными.

Цивилизация является продуктом человеческих усилий, достижений людей, жаждущих побороть силы, враждебные их благополучию. Эти достижения зависят от использования людьми подходящих средств. Если избранные меры не годятся для достижения преследуемых целей, то наступает катастрофа. Плохая экономическая политика может разрушить нашу цивилизацию, как было разрушено множество других цивилизаций. Но ни разум, ни опыт не подтверждают предположения, что мы не можем избежать выбора плохой экономической политики и тем самым разрушения нашей цивилизации.

Некоторые доктрины гипостазируют понятие цивилизации. На их взгляд, цивилизация – это в определённом смысле живое существо. Она появляется на свет, некоторое время цветёт и, в конце концов, умирает. Все цивилизации, какими бы разными они ни представлялись поверхностному наблюдателю, имеют одинаковую структуру. Они неизбежно должны пройти одну и ту же последовательность стадий. Истории не существует. То, что ошибочно называют историей, в действительности представляет собой последовательность событий, принадлежащих к одному и тому же классу; как выразился Ницше, вечное повторение.

Эта идея очень стара, и её истоки можно найти в античной философии. Её контуры намечены Джамбаттиста Вико. Идея играла определённую роль в попытках некоторых экономистов проследить параллелизм в экономической истории разных стран. Своей популярностью в наши дни она обязана книге Освальда Шпенглера «Закат Европы». В несколько смягчённом виде и оттого непоследовательная, она явилась основной идеей объёмного труда «Постижение истории», над которым Арнольд Дж. Тойнби ещё продолжает работать. Нет никаких сомнений в том, что и Шпенглером, и Тойнби двигало широко распространённое пренебрежительное отношение к капитализму. Шпенглер явно стремился предсказать неизбежное крушение нашей цивилизации. Несмотря на то, что он не поддался хилиастическим пророчествам марксистов [46], сам он был социалистом и находился под влиянием диффамации социалистами рыночной экономики. Он был достаточно благоразумен, чтобы понять катастрофические последствия политики немецких марксистов. Однако, не имея никаких экономических знаний и, более того, испытывая презрение к экономической науке, он пришёл к выводу о том, что наша цивилизация вынуждена выбирать одно из двух зол, любое из которых обязательно её разрушит. Доктрины Шпенглера и Тойнби ясно демонстрируют, что игнорирование экономической науки в любом обсуждении дел человеческих, приводит к плачевным результатам. Действительно, западная цивилизация приходит в упадок. Но её упадок заключается как раз в одобрении антикапиталистических убеждений.

Мы можем сказать, что Шпенглер растворяет историю в жизнеописаниях частных образований, различных цивилизаций. Он не сообщает нам в точных терминах, какие особенности характеризуют отдельную цивилизацию как таковую и чем она отличается от других цивилизаций. Всё, что мы узнаём об этом важном вопросе, носит метафорический характер. Цивилизация подобна биологическому существу; она рождается, растёт, взрослеет, увядает и умирает. Подобные аналогии не заменяют собой недвусмысленных пояснений и определений.

Историческое исследование не может изучать всё сразу: оно должно разделять и подразделять тотальность событий. Из целостного тела истории оно вырезает отдельные главы. Применяемые при этом принципы определяются тем, как историк понимает явления и события, ценностные суждения и вызываемые ими действия, а также отношение этих действий к дальнейшему ходу событий. Почти все историки соглашаются с тем, что историю разных, более или менее изолированных народов и цивилизаций следует рассматривать по отдельности. Различие мнений относительно применения этой процедуры к конкретным проблемам можно урегулировать путём тщательного исследования каждого отдельного случая. Против идеи выделения из исторической тотальности различных цивилизаций нельзя выдвинуть никаких эпистемологических возражений.

Но доктрина Шпенглера подразумевает нечто совсем иное. В её контексте цивилизация представляет собой Gestalt, целое, индивидуальность определённой природы. То, что определяет её зарождение, изменение и исчезновение, проистекает из её собственной природы. Исторический процесс состоит не из идей и действий индивидов. По сути дела, никакого исторического процесса не существует. Цивилизации на Земле появляются на свет, живут некоторое время и умирают точно так же, как отдельные экземпляры любого вида растений рождаются, живут и увядают. Что бы человек ни делал, это не имеет никакого значения для конечного исхода. Любая цивилизация должна прийти в упадок и умереть.

Нет ничего плохого в том, чтобы сравнивать разные исторические события и разные события в истории разных цивилизаций. Но утверждение, что любая цивилизация должна пройти последовательность неизбежных стадий, ничем не обосновано.

Г-н Тойнби слишком непоследователен, чтобы лишить нас всякой надежды на выживание нашей цивилизации. В то время как весь смысл его исследования в том, чтобы указать, что процесс цивилизации состоит из периодически повторяющихся движений, он добавляет, что это «не подразумевает, что сам процесс имеет такой же циклический характер, как они». Приложив огромные усилия, чтобы показать, что шестнадцать цивилизаций уже погибло, а девять других находятся при смерти, он выражает смутный оптимизм относительно двадцать шестой цивилизации <Toynbee A.J. A Study of History. Abridgment of Volumes I-IV by D.C Somervell. – Oxford University Press, 1947. P. 254. [См.: Тойнби А. Постижение истории. – М.: Прогресс, 1991. 732 с.]>.

История есть летопись человеческой деятельности. Человеческая деятельность – это сознательные усилия людей, направленные на то, чтобы заменить менее удовлетворительные обстоятельства более удовлетворительными. Идеи определяют, что должно считаться более, а что менее удовлетворительными обстоятельствами, а также к каким средствам необходимо прибегнуть, чтобы их изменить. Таким образом идеи являются главной темой изучения истории. Идеи не представляют собой постоянного запаса, неизменного и существующего от начала вещей. Любая идея зародилась в определённой точке времени и пространства в голове индивида. (Разумеется, постоянно случается так, что одна и та же идея независимо появляется в головах разных индивидов в разных точках пространства и времени.) Возникновение каждой новой идеи суть инновация; это добавляет нечто новое и прежде неизвестное к ходу мировых событий. Причина, по которой история не повторяется, состоит в том, что каждое историческое событие – это достижение цели действия идей, отличающихся от тех, которые действовали в других исторических состояниях.

Цивилизация отличается от простых биологических и физиологических аспектов жизни тем, что является результатом идей. Сущность цивилизации составляют идеи. Если мы пытаемся разграничить различные цивилизации, то differentia specifica <отличительный признак (лат.). – Прим. перев.>, может быть найден только в различном смысле идей, который их определяет. Цивилизации отличаются одна от другой именно качеством содержания, характеризующего их как цивилизацию. В своей сущностной структуре цивилизации они являются уникальными индивидами, а не членами класса. Это не позволяет нам сравнивать превратности их судьбы с физиологическими процессами, происходящими в жизни отдельного человека или отдельного животного. В каждом животном теле происходят одни и те же физиологические изменения. Ребёнок созревает в утробе матери, рождается, растёт, взрослеет, увядает и умирает в результате одного и того же цикла жизни. С цивилизациями всё обстоит иначе. Цивилизации несопоставимы и несоизмеримы, поскольку они приводятся в движение разными идеями и поэтому развиваются по-разному.

Идеи не должны классифицироваться безотносительно к здравости их содержания. Люди имеют различные представления о лечении рака. До настоящего времени ни одна из этих идей не дала полностью удовлетворительных результатов. Однако это не оправдывает вывод о том, что вследствие этого будущие попытки лечения рака также будут безуспешными. Историк прошлых цивилизаций может заявить: что-то не так с идеями, на которых были построены цивилизации, разложившиеся изнутри. Но из этого факта он не должен делать вывод, что другие цивилизации, построенные на других идеях, также обречены. В телах животных и растений действуют силы, которые в конце концов должны их разрушить. В «теле» цивилизации невозможно обнаружить никаких сил, которые не были бы результатом их специфических идеологий.

Не менее тщетны попытки найти в истории разных цивилизаций параллелизм или идентичные этапы на протяжении их жизни. Мы можем сравнивать историю различных народов и цивилизаций. Но эти сравнения должны изучать не только сходство, но и различие. Стремление обнаружить сходство побуждает авторов игнорировать или даже утаивать отличия. Первая задача историка – изучать исторические события. Сравнения, которые проводятся после получения максимально полного знания событий, могут быть безобидными, а иногда даже поучительными. Сравнения, которые сопутствуют или даже предшествуют изучению источников, порождают путаницу, если не откровенные небылицы.

6. Отмена истории

Всегда существовали люди, прославляющие старые добрые деньки и проповедующие возвращение к счастливому прошлому. Сопротивление юридическим и конституционным новшествам со стороны тех, кому они причиняют вред, часто кристаллизуется в программы, предлагающие восстановление древних институтов, или предположительно древних институтов. В некоторых случаях реформы, нацеленные на нечто новое, рекомендовались как восстановление древнего закона. Самый известный пример – роль Великой хартии вольностей [47] в идеологиях антистюартовских партий в Англии XVII в.

Но именно адепты историзма первыми открыто предложили устранить исторические изменения и вернуться в исчезнувшие условия отдалённого прошлого. Нет нужды исследовать экстремистские крайности этого движения, как, например, попытки немцев возродить культ Одина. Более умеренные аспекты этих тенденций также не заслуживают ничего, кроме иронических комментариев.

(Журнальная карикатура, изображающая членов Ганноверско-Кобургской династии, шествующих в одеяниях шотландского рода сражавшегося при Гуллодене [48], сильно удивила бы «Мясника» Камберлендского.) Внимания требуют имеющиеся здесь языковые и экономические проблемы.

По ходу истории в лету канули многие языки. Некоторые исчезли, не оставив никакого следа. Другие сохранились в старых документах, книгах и надписях, так что учёные могут их исследовать. Некоторые «мёртвые» языки – санскрит, древнееврейский, древнегреческий и латынь – оказывают влияние на современную мысль благодаря философской и поэтической ценности идей, высказанных в их литературе. Остальные являются просто объектами филологических исследований.

Процесс, приводящий к исчезновению языка, во многих случаях представлял собой просто лингвистический рост и трансформацию разговорной речи. Длинная последовательность небольших изменений настолько трансформировала фонетические формы, словарь и синтаксис, что более поздние поколения уже не могли прочитать документы, оставленные их предками. Разговорный язык развился в новый, совершенно другой язык. Старый язык могли понимать только те, кто прошёл специальное обучение. Смерть старого языка и рождение нового были результатом медленной, мирной эволюции.

Однако во многих случаях лингвистические изменения были следствием политических и военных событий. Народ, говорящий на иностранном языке, достигал политического и экономического господства либо путём военного завоевания, либо благодаря превосходству своей цивилизации. Те, кто разговаривал на местном наречии, оттеснялись на подчинённые позиции. По причине их социальной и политической недееспособности, не играло большой роли, что они должны были говорить и как они это говорили. Важные дела велись исключительно на языке их господ. Власть, суды. церковь и школы пользовались только этим языком; он был языком законов и литературы. Старый местный язык использовался только необразованным населением. Если кто-то хотел повысить свой статус, то должен был выучить язык господ. Разговорный язык предназначался для самых неповоротливых и наименее честолюбивых: он вызывал презрение и в конце концов исчезал с лица земли. Иностранный язык вытеснял местное наречие.

Политические и военные события, являвшиеся движущей силой этого лингвистического процесса, во многих случаях характеризовались тиранической жестокостью и безжалостным преследованием всех оппонентов. Подобные методы встречали одобрение со стороны некоторых философов и моралистов докапиталистических эпох, также они иногда удостаивались похвалы со стороны современных «идеалистов», когда к их помощи прибегали социалисты. Однако «ложному рационалистическому догматизму либералов» они казались шокирующими. В исторических работах последних отсутствовал высокий релятивизм, побуждавший самозванных «реалистических» историков объяснять и оправдывать всё, что происходило в прошлом, а также отстаивать сохранение деспотических институтов. (Как укоризненно заметил один критик, у утилитаристов «древние институты не вызывают трепета; они являются просто воплощением предрассудков» <Stephen L. The English Utilitarians. – London. 1900. V. 3. Р. 70 (sо Дж. Ст. Милле)>.) Не требует объяснения, почему потомки жертв этих репрессий и угнетения иначе оценивали опыт своих предков, тем более почему они стремились уничтожить те последствия прошлого деспотизма, которые продолжали причинять им вред. В некоторых случаях, не удовлетворившись устранением существующего угнетения, они планировали отменить также и те изменения, которые больше не причиняли им никакого вреда, каким бы вредным и пагубным в далёком прошлом ни был вызвавший их процесс. Именно на это нацелены попытки отменить лингвистические изменения.

Самый яркий пример – Ирландия. Иноземцы вторглись и завоевали эту страну, экспроприировали землевладельцев, разрушили её цивилизацию, установили деспотичный режим и пытались силой оружия обратить людей в вероисповедание, которое они презирали. Насаждение чуждого вероисповедания не заставило ирландцев отказаться от католицизма. Но английский язык вытеснил гэльский язык. Когда позднее ирландцы постепенно обуздали иностранных угнетателей и, в конце концов, обрели политическую независимость, большинство из них лингвистически уже не отличались от англичан. Они разговаривали на английском языке, а их выдающиеся писатели писали английские книги, некоторые их которых входят в число самых выдающихся образцов мировой литературы.

Такое положение дел затрагивает чувства многих ирландцев Они стремятся побудить своих сограждан вернуться к наречию, на котором их предки разговаривали в давно ушедшем прошлом. Мало кто выступает против этих попыток. Немногие имеют мужество открыто бороться против популярных движений, а радикальный национализм, после социализма, является самой популярной идеологией. Никто не хочет рисковать получить клеймо врага народа. Но лингвистической реформе молчаливо противостоят мощные силы. Люди цепляются за язык, на котором говорят, вне зависимости от того, кто желает его подавить – иноземные деспоты или отечественные фанатики. Современные ирландцы полностью отдают себе отчёт в преимуществах, которые они получают за счёт того, что английский язык является основным языком современной цивилизации, который должен учить каждый, чтобы прочитать много важных книг или принять участие в международной торговле, в мировых делах и в великих идеологических движениях. Именно потому, что ирландцы являются цивилизованной нацией, чьи авторы пишут не для ограниченной аудитории, а для всех образованных людей, шансы, что английский язык будет заменён гэльским, незначительны. Никакая ностальгическая сентиментальность не может изменить этих обстоятельств.

Следует отметить, что лингвистические устремления ирландских националистов опирались на одну из самых распространённых политических доктрин XIX в. Принцип национализма, разделявшийся всеми народами Европы, постулирует, что каждая лингвистическая группа должна образовывать независимое государство, и это государство должно охватывать всех людей, говорящих на одном языке <Mises L. Omnipotent Government. – New Haven: Yale University Press, 1944. P. 84–9>. С точки зрения этого принципа англоговорящая Ирландия должна принадлежать Соединённому Королевству Великобритании и Ирландии, а простое существование Ирландского Свободного Государства выглядит незаконным. Престиж, которым принцип национализма пользовался в Европе, был столь огромен, что многие народы, желавшие образовать собственное государство. пытались изменить свой язык, чтобы оправдать свои претензии на независимость. Это объясняет позицию ирландских националистов, но не никак не влияет на то, что было сказано о последствиях их лингвистических планов.

Язык – это не просто совокупность фонетических знаков. Это инструмент мышления и деятельности. Его словарь и грамматика приспособлены к складу ума индивидов, которым он служит. Живой язык – на котором разговаривают, пишут и читают живые люди – непрерывно изменяется в соответствии с изменениями, происходящими в умах тех, кто им пользуется. Язык, вышедший из употребления, является мёртвым, потому что больше не изменяется. Он отражает склад ума давно исчезнувшего народа. Он бесполезен для людей другой эпохи, вне зависимости от того, являются ли они биологическими потомками тех, кто им когда-то пользовался, или просто считают себя их потомками. Проблема не в терминах, обозначающих осязаемые вещи. Их можно дополнить неологизмами. Неразрешимой проблемой являются абстрактные термины. Будучи продуктом идеологических споров людей, их идей, касающихся проблем чистого знания и религии, правовых институтов, политической организации и экономической деятельности, эти термины отражают превратности их истории. Узнавая их смысл, подрастающее поколение погружается в интеллектуальную среду, в которой ему придётся жить и работать. Смысл слов находится в постоянном течении, реагируя на изменения в идеях и обстоятельствах.

Тот, кто хочет воскресить мёртвый язык, в сущности, должен из его фонетических элементов создать новый язык, словарь и синтаксис которого будет приспособлен к условиям нынешней эпохи, полностью отличной от условий далёкого прошлого. Язык предков бесполезен для современных ирландцев. Законы современной Ирландии нельзя написать с помощью старого словаря; Шоу, Джойс и Йейтс не смогли бы использовать его в своих пьесах, романах и стихах. Никто не в силах стереть историю и вернуться в прошлое.

С другой стороны, кроме попыток воскресить мёртвые языки, составляются планы поднять местные диалекты до уровня языка литературы и других проявлений мышления и деятельности. Когда связь между разными частями территории страны была непостоянной вследствие недостаточной развитости межрегионального разделения труда и примитивности транспортной инфраструктуры, существовала тенденция разрушения лингвистического единства. В данной местности развивались различные диалекты языка, на котором разговаривали люди, её населявшие. Иногда эти диалекты развивались в литературный язык, как это было с голландским языком. В других случаях только один диалект становился литературным языком, а остальные оставались говором, используемым в повседневной жизни, но не используемым в школах, судах, книгах и в разговоре образованных людей. Так, например, случилось в Германии, где работы Лютера и протестантских теологов поставили диалект «саксонской канцелярии» в преимущественное положение, а остальные диалекты низвели до второстепенных.

Под влиянием историзма появились движения, стремящиеся обратить этот процесс вспять, путём придания диалектам статуса литературных языков. Самой заметной из этих тенденций является фелибриж, проект восстановления господства провансальского языка, которое он когда-то имел как Langue d'Oc <провансальский язык (фр.). – Прим. перев.>. Фелибры [49], возглавляемые поэтом Мистралем, были достаточно разумны, чтобы не планировать полную замену французского языка своим диалектом. Однако даже перспективы их более скромных амбиций – создать новую провансальскую поэзию – выглядят безнадёжными. Невозможно представить ни одного современного французского шедевра, сочинённого на провансальском языке.

Местные диалекты различных языков используются в романах и пьесах, описывающих жизнь необразованных слоёв населения. Часто в таких произведениях изначально присутствует неискренность. Автор снисходительно спускается на уровень людей, ментальность которых он никогда не разделял или давно перерос. Он поступает как взрослый, который снисходительно пишет детские книжки. Ни одно современное литературное произведение не может уйти от влияния идеологий нашей эпохи. Если автор прошёл школу этих идеологий, то он не сможет успешно замаскироваться под простого человека и воспринять его речь и взгляды на жизнь.

История – процесс необратимый.

7. Отмена экономической истории

История человечества представляет собой прогрессирующее углубление разделения труда. Животные живут в условиях полной автаркии каждого индивида или каждой квазисемьи. Человеческое сотрудничество становится возможным благодаря тому, что работа, выполняемая в условиях разделения труда, более производительна, чем изолированные усилия автаркичных индивидов, и что разум человека способен постичь эту истину. Если бы не эти два факта, то люди так навсегда и остались бы одинокими собирателями еды, принуждаемыми неизбежными законами природы к немилосердной и безжалостной борьбе друг с другом. В мире, где каждый видел в других людях соперников в биологической конкуренции за строго ограниченный запас пищи, не сложились бы никакие общественные связи, не развились бы симпатии, доброжелательность и дружба, не возникло цивилизации.

Одним из величайших достижений социальной философии XVIII в. стало раскрытие роли, которую в истории сыграл принцип более высокой производительности вследствие разделения труда. Именно против этих учений Смита и Рикардо были направлены самые яростные нападки адептов историзма.

Действие принципов разделения труда и его следствие – сотрудничество – в конечном итоге имеет тенденцию к созданию системы производства, охватывающей весь мир. В той мере, в какой географическое распределение естественных ресурсов не ограничивает тенденции к специализации и интеграции обрабатывающих отраслей, свободный рынок стремится развивать заводы, оперирующие в сравнительно узких областях специализированного производства, но обслуживающих всё население земного шара. С точки зрения людей, предпочитающих большее количество товаров более высокого качества по сравнению с меньшим количеством более плохих товаров, идеальная система состояла бы в наивысшей концентрации каждого вида производства. Тот же самый принцип, который вызвал появление таких специалистов как кузнецы, плотники, портные, пекари, а также врачи, учителя, художники и писатели, в конце концов привёл бы к появлению одной фабрики, обеспечивающей одним изделием всю ойкумену. Несмотря на то, что упомянутый географический фактор противодействует полной реализации этой тенденции, международное разделение труда всё же возникло и будет углубляться до тех пор, пока не достигнет границ, установленных географией, геологией и климатом.

Каждый шаг по пути углубления разделения труда в краткосрочной перспективе ущемляет личные интересы некоторых людей. Экспансия более эффективных заводов ущемляет интересы менее эффективных конкурентов, которых они вынуждают уходить с рынка. Технологические нововведения ущемляют интересы рабочих, которые больше не могут зарабатывать на жизнь, цепляясь за отвергнутые устаревшие методы производства. На краткосрочных имущественных интересах мелких предприятий и неэффективных рабочих неблагоприятно отражается любое новшество. Это не является новым явлением. Также не ново, что те, кому причинён вред экономическими усовершенствованиями, требуют привилегий, которые защитили бы их от более эффективных конкурентов. История человечества представляет собой длинную летопись препятствий, возводимых на пути более эффективных людей, ради получения выгоды менее эффективными.

Настойчивые попытки остановить экономические усовершенствования обычно объясняют ссылками на «интересы». Это объяснение весьма неудовлетворительно. Оставляя в стороне тот факт, что нововведение ущемляет только краткосрочные интересы некоторых людей, мы должны подчеркнуть, что, ущемляя интересы незначительного меньшинства, оно выгодно подавляющему большинству. Хлебозавод, безусловно, причиняет вред мелким пекарням. Но он причиняет им вред только потому, что улучшает условия жизни всех людей, потребляющих хлеб. Импорт иностранного сахара и часов вредит интересам незначительного меньшинства американцев. Но это благо для тех, кто хочет есть сахар и покупать часы. Вопрос стоит так: почему новшества непопулярны, хотя они приносят пользу огромному большинству людей?

Привилегия, предоставленная определённой отрасли в краткосрочной перспективе, выгодна только тем, кому в данный момент случилось в ней работать. Однако до определённой степени она причиняет вред всем остальным людям. Если каждый имеет какую-либо привилегию, в роли потребителя он теряет столько же, сколько выигрывает в качестве производителя. Более того, все несут потери в результате того, что во всех отраслях внутреннего производства из-за этих привилегий производительность снижается <см. выше. Гл. 2, раздел 3 и далее>. В той мере, насколько эффективно американское законодательство сдерживает большой бизнес, потери несут все, поскольку продукция производится с более высокими издержками на заводах, которые были бы вытеснены, не проводись данная политика. Если бы в борьбе с крупными предприятиями Соединённые Штаты зашли бы также далеко, как это сделала Австрия, то средний американец жил бы не намного лучше среднего австрийца.

Не интересы являются движущей силой борьбы против дальнейшего углубления разделения труда, а ложные идеи о так называемых интересах. Как и во всех остальных отношениях, историзм, исследуя эти проблемы, также видит только краткосрочный ущерб, выпадающий на долю некоторых людей, и игнорирует долгосрочные выгоды для всех людей. Рекомендуя конкретные мероприятия, он не упоминает о цене, которую за них необходимо заплатить. Каким весельем было изготовление обуви во времена Ганса Закса и менестрелей! Нет нужды критически анализировать подобные романтические грёзы. Сколько людей ходило в то время босиком! Каким позором являются крупные химические концерны! Но смогли бы аптекари в своих примитивных лабораториях произвести лекарства, убивающие микробы?

Те, кто желают запустить вспять часы истории, должны сказать людям, каковы будут издержки их политики. С разукрупнением большого бизнеса нет никаких проблем, если вы готовы мириться с последствиями. Если бы нынешние американские методы налогообложения доходов и имущества были внедрены пятьдесят лет назад, то большая часть тех новых вещей, без которых ни один американец не захочет сегодня обходиться, вообще не были разработаны или, если бы всё же выпускались, то были бы недоступны для большинства людей. То, что такие авторы, как профессора Зомбарт и Тауни говорят о блаженстве Средних веков, представляет собой просто плод фантазии. Попытки «достигнуть непрерывного и неограниченного повышения материального богатства», говорит профессор Тауни, ведёт к «разрушению души и беспорядку в обществе» <Tawney R.H. Religion and the Rise of Capitalism. – N. Y.: Penguin Book, n.d. P. 38 and 234>. Нет необходимости подчёркивать, что некоторые люди могут считать, что если душа так чувствительна, что её губит осознание того, что в первый год жизни умирает меньше младенцев и меньше людей умирает от голода, чем в Средние века, то её стоит погубить. Беспорядок в общество вносится не богатством, а попытками адептов историзма, таких, как профессор Тауни, дискредитировать «экономические потребности». В конце концов именно природа, а не капиталисты имплантировала человеку потребности организма и заставляет их удовлетворять. В коллективистских институтах Средних веков, таких как церковь, приход, деревенская община, клан, семья и гильдия, говорит Зомбарт, индивид «был обогрет и защищён подобно фрукту в кожуре» <Sombart W. Der proletarische Socialismus. 10th ed. – Jena. 1924. V. 1. P. 31>. Является ли это достоверным описанием времени, когда людей изнуряли голод, эпидемии, войны, преследование еретиков и другие бедствия?

Вне всякого сомнения, можно остановить дальнейший прогресс капитализма, или даже возвратиться в состояние, когда доминировали мелкие предприятия и более примитивные методы производства. Полицейский аппарат, организованный по образцу советской полиции, способен достичь многого. Вопрос только в том, будут ли готовы народы, создавшие современную цивилизацию, заплатить за это соответствующую цену.

Глава 11. Вызов сциентизма

1. Позитивизм и бихевиоризм

Царство естественных наук и науки о человеческой деятельности отличаются друг от друга категориальными системами, посредством которых они интерпретируют явления и создают теории. Естественные науки не знают ничего о конечных причинах [50]; научные изыскания и теоретизирование целиком и полностью направляется категорией причинности. Область наук о человеческой деятельности является сферой замысла и сознательного преследования целей; она телеологична.

Обе категории использовались первобытными людьми и до сегодняшнего дня используются каждым человеком в повседневном мышлении и деятельности. Простейшие навыки и приёмы подразумевают знание, собранное элементарными исследованиями причинности. Там, где люди не знали, как искать связь причины и следствия, они искали телеологическое объяснение. Они изобрели богов и дьяволов, целеустремлённым действиям которых приписали определённые явления. Один бог метал громы и молнии. Другой бог, сердясь на некоторые действия людей, убивал нарушителей стрелами. Злой глаз ведьм делал женщин бесплодными, а коров лишал молока. Такие взгляды порождали определённые методы действий. Поведение, приятное божеству, приношение жертв и молитвы считались подходящими средствами смягчить гнев божества, для нейтрализации колдовства использовались магические обряды. Постепенно люди узнали, что метеорологические явления, болезни и распространение эпидемий представляют собой природные феномены, а эффективную защиту обеспечивают громоотводы и антисептические средства, тогда как магические обряды бесполезны. Только в нынешнюю эпоху естественные науки в своих областях заменили финализм причинными, или каузальными исследованиями.

Удивительные достижения экспериментальных естественных наук способствовали появлению материалистической метафизической доктрины – позитивизма. Позитивизм категорически отрицает, что какая-либо область исследования открыта для телеологических исследований. Экспериментальные методы естественных наук являются единственно подходящими методами для исследования любого рода. Только они научны, а традиционные методы наук о человеческой деятельности являются метафизическими, т.е. по терминологии позитивизма, суеверными и ложными. Позитивизм учит, что задача науки состоит исключительно в описании и интерпретации чувственного опыта. Он отвергает как интроспекцию психологии, так и все исторические дисциплины. Особенно фанатичен он в осуждении экономической науки. Огюст Конт, который ни в коей мере не является основателем позитивизма, а просто изобрёл его название, предложил в качестве замены традиционных методов изучения человеческой деятельности новую отрасль науки – социологию. Социология должна быть социальной физикой, построенной в соответствии с эпистемологическим образцом механики Ньютона. Этот план был настолько поверхностным и непрактичным, что не предпринималось никаких серьёзных попыток его осуществить. Вместо этого, первое поколение последователей Конта обратилось к тому, что, как они считали, является биологическим и органическим объяснением общественных явлений. Они свободно изъяснялись метафорическим языком и вполне серьёзно обсуждали такую проблему, как, что в социальном «теле» следует классифицировать как «межклеточное вещество». Когда абсурдность биологизма и органицизма стала очевидной, социологи полностью отказались от честолюбивых претензий Конта. Об открытии апостериорных законов общественных изменений речи больше не ведётся. Под маркой социологии выходят различные исторические, этнографические и психологические исследования. Многие из этих исследований отличались дилетантизмом и путаностью; некоторые стали признанным вкладом в различные области исторических исследований. С другой стороны, не представляли никакой ценности произведения тех, кто называл социологией свои произвольные метафизические излияния о скрытом смысле и конце исторического процесса, прежде проходившие по ведомству философии истории. Так Эмиль Дюркгейм и его школа под видом обращения к групповому мышлению возродили старый призрак романтизма и немецкой школы юриспруденции, Volksgeist.

Несмотря на очевидный провал метафизической программы, возникло неопозитивистское движение. Оно упрямо повторяло все ошибки Конта. Этих авторов вдохновляли те же мотивы, что и Конта. Ими двигала ненависть к рыночной экономике и её политическим следствиям: представительному правительству, свободе мыслей, слова и печати. Они жаждали тоталитаризма, диктатуры и жестокой тирании; само собой разумеется, конечно, что они сами или их ближайшие друзья получат в своё распоряжение высшие должности и власть заставить замолчать оппонентов. Конт бесстыдно отстаивал подавление всех доктрин, которые ему не нравились. Самым бесцеремонным поборником неопозитивистской программы в отношении наук о человеческой деятельности был Отто Нейрат, который в 1919 г. был одним из знаменитых вождей недолго просуществовавшего Советского режима в Баварии, а затем сотрудничавший в Москве с бюрократией большевиков <Neurath O. Foundations of the Social Sciences // International Encyclopedia of Unified Science. V. 2. No. I>. Зная, что они не в силах выдвинуть никаких состоятельных аргументов против критики их планов экономистами, эти страстные коммунисты пытаются дискредитировать экономическую науку огульно, на эпистемологической основе.

Двумя основными разновидностями неопозитивистской атаки на экономическую науку являются панфизикализм и бихевиоризм. Обе они претендуют на то, чтобы заменить – как они заявляют ненаучную – телеологическую трактовку чисто причинной трактовкой человеческой деятельности.

Панфизикализм учит, что процедуры физики являются единственно научным методом всех отраслей науки. Он отрицает наличие существенных различий между естественными науками и науками о человеческой деятельности. Это отрицание лежит в основе лозунга панфизикалистов о «единой науке». Чувственный опыт, сообщающий человеку информацию о физических явлениях, также обеспечивает ему информацию о поведении окружающих его людей. Изучение способов, которым другие люди реагируют на различные раздражители, в сущности не отличается от изучения способов реакции других объектов. Язык физики является универсальным языком всех без исключения отраслей знания. Всё, что нельзя выразить на языке физики, является метафизической бессмыслицей. Вера, что роль человека во Вселенной отличается от роли других объектов, – проявление высокомерной претенциозности человека. В глазах учёного все предметы равны. Все разговоры о сознательности, волеизъявлении и преследования целей бессодержательны. Человек суть просто один из элементов Космоса. Прикладная наука социальной физики, социальная инженерия сможет обращаться с человеком точно так же, как технология обращается с медью и водородом.

Панфизикалист может признать только одно существенное различие между человеком и объектами физики. Камни и атомы не размышляют ни о своей собственной природе, свойствах и поведении, ни о природе, свойствах и поведении человека. Они не являются инженерами ни себя, ни человека. Человек отличается от них по меньшей мере настолько, насколько он является физиком и инженером. Трудно понять, как можно изучать деятельность инженера, не отдавая себе отчёта в том, что он выбирает между различными возможными линиями поведения и стремится достичь определённых целей. Почему он строит мост, а не паром? Почему он строит один мост грузоподъёмностью десять тонн, а другой – грузоподъёмностью двадцать тонн? Почему он стремится строить мосты так, чтобы они в один прекрасный день не рухнули? Или может быть это случайность, что мосты не рушатся? Если из трактовки человеческой деятельности исключить понятие сознательного преследования определённых целей, то его необходимо заменить (действительно метафизической) идеей, что некая сверхчеловеческая сила ведёт людей, независимо от их воли, к предопределённой цели: что мостостроителем движет предопределённый план Духа (Geist) или материальных производительных сил, который смертный человек вынужден выполнять.

Заявление о том, что человек реагирует на раздражители и приспосабливается к условиям внешней среды, не является удовлетворительным ответом. На раздражение, предлагаемое Ла-Маншем, одни люди реагируют тем, что остаются дома; другие пересекают его на гребных шлюпках, парусниках, пароходах, а в наше время – просто вплавь. Одни перелетают через него на самолётах; другие разрабатывают проекты прокладки под ним туннеля. Бесполезно приписывать различие реакций различиям сопутствующих обстоятельств, таких, как технологическое знание и предложение труда и капитальных благ. Эти обстоятельства также имеют человеческое происхождение и могут быть объяснены только при помощи телеологических методов.

Подход бихевиоризма в некоторых отношениях отличается от подхода панфизикализма, но напоминает последний безнадёжными попытками изучать человеческую деятельность без обращения к сознательности и преследованию целей. В основе его рассуждений лежит понятие «приспособление». Подобно всем остальным существам, человек приспосабливается к условиям среды. Но бихевиоризм не может объяснить, почему разные люди по-разному приспосабливаются к одним и тем же условиям. Почему одни люди спасаются бегством, когда на них нападают, а другие сопротивляются? Почему народы Западной Европы приспособились к редкости всего того, от чего зависит человеческое благополучие, совершенно иначе, чем народы Востока?

Бихевиоризм предлагает изучать человеческое поведение методами, разработанными психологией животных и детской психологией. Он пытается исследовать рефлексы и инстинкты, автоматизм и бессознательные реакции. Но это не говорит нам ничего о рефлексах, построивших храмы, железные дороги и крепости, об инстинктах, породивших философию, стихи и системы права, об автоматизме, приводящем к росту и упадку империй, о бессознательных реакциях, расщепляющих атом. Бихевиоризм стремится наблюдать человеческое поведение извне и изучать его просто как реакцию на определённую ситуацию. Он скрупулёзно избегает всяких ссылок на смысл и намерения. Однако невозможно описать ситуацию, не анализируя смысл, усматриваемый в ней данным человеком. При уклонении от изучения этого смысла, игнорируется существенный фактор, в решающей степени определяющий способ реагирования. Реакция является не автоматической, а напротив, целиком зависит от интерпретации и ценностных суждений индивида, который стремится вызвать, насколько возможно, ситуацию, которую он предпочитает больше, чем то положение дел, которое сложится, если он не вмешается. Попробуйте представить себе бихевиориста, описывающего ситуацию, которая создаётся предложением продать что-либо, без ссылок на смысл, который приписывает ей каждая сторона!

По сути, бихевиоризм ставит вне закона изучение человеческой деятельности и заменяет её психологией. Бихевиористам никогда не удавалось прояснить разницу между физиологией и бихевиоризмом. Уотсон заявлял, что физиология уделяет «особое внимание функционированию частей животных … , с другой стороны, бихевиоризм, будучи чрезвычайно заинтересованным в исследовании всех аспектов функционирования этих частей, прежде всего интересуется как будет вести себя животное в целом» <Watson J. Behaviorism. – N. Y.: W.W. Norton, 1930. P. 11>. Однако такие физиологические феномены, как сопротивление тела инфекции или рост и старение индивида определённо не могут быть названы поведением частей. С другой стороны, если кто-то хочет назвать такой жест, как движение руки (чтобы либо ударить, либо приласкать) поведением человеческого животного как единого целого, то идея может быть только в том, что этот жест нельзя вменить никакой отдельной части существа. Но чем ещё может быть то, чему он должен быть вменён, если не смыслом и намерением действующего субъекта или тем, не имеющим названия явлением, которое порождает этот смысл и намерение? Бихевиоризм утверждает, что он желает предсказывать человеческое поведение. Но невозможно предсказать реакцию человека, к которому другой человек обращается со словами: «Ты, предатель!», не обращаясь к смыслу, который говорящий вкладывает в этот эпитет.

Обе разновидности позитивизма отказываются признавать тот факт, что люди преднамеренно стремятся к определённым целям. На их взгляд, все события можно интерпретировать в терминах стимул – реакция, и для поиска конечных целей не остаётся места. В ответ на этот косный догматизм, необходимо подчеркнуть, что отказ от финализма при изучении явлений вне сферы человеческой деятельности предписывается науке только несовершенством человеческого разума. Естественные науки должны воздерживаться от поиска конечных причин, потому что они неспособны обнаружить никаких конечных причин, а не потому, что они могут доказать отсутствие действия конечных причин. Знание о взаимной связи всех явлений и о регулярности в их взаимосвязи и последовательности, а также о том, что каузальные исследования работают и увеличивают человеческое знание, не исключают допущения, что во Вселенной действуют конечные причины. Естественные науки не интересуются конечными причинами и поглощены исключительно каузальными исследованиями потому, что их метод работает. Механизмы, сконструированные в соответствии с научными теориями, работают так, как предсказывают эти теории, и тем самым обеспечивают прагматическое подтверждение их правильности. С другой стороны, магические приёмы не оправдывают ожиданий и не удостоверяют магическую картину мира.

Очевидно также, что невозможно путём логического рассуждения удовлетворительно доказать, что alter ego <другое я (лат.). – Прим. перев.> является существом, которое намеренно стремится к достижению целей. Но то же самое прагматическое доказательство, которое можно выдвинуть в пользу исключительного использования каузальных исследований в области природы, можно выдвинуть в пользу исключительного использования телеологических методов в области человеческой деятельности. Они работают, тогда как идея изучения людей как если бы они были камнями или мышами, не работает. Они работают не только при поиске знаний и теорий, но и в повседневной практике.

К этой точке зрения позитивист приходит тайком. Он отказывает другим людям в способности выбирать цели и средства достижения этих целей, но в то же время сам он претендует на способность сознательно делать выбор между различными методами проведения научных исследований. Он меняет позицию, как только подходит к проблемам инженерии, технологической или «социальной». Он разрабатывает планы, которые не могут быть интерпретированы иначе, чем просто автоматические реакции на раздражители. Он хочет лишить всех окружающих его людей права действовать, чтобы оставить эту привилегию исключительно одному себе. Фактически, он является диктатором.

Как утверждает бихевиорист, человека можно представить как «собранную органическую машину, готовую к работе» <Watson. P. 269>. Он игнорирует тот факт, что если машина работает так, как её заставляют работать инженер или оператор, то человек действует спонтанно, то так, то иначе. «При рождении человеческие младенцы, независимо от их наследственности, одинаковы как «форды»» <Kallen Н.М. Behaviorism // Encyclopedia of the Social Sciences. V. 2. P. 498>. Отталкиваясь от этого очевидного подлога, бихевиорист предлагает управлять «человеческим 'фордом'» точно так же, как водитель управляет автомобилем. Он ведёт себя так, как если бы род людской находился в его собственности, а он был призван управлять им и формировать его в соответствии с его собственными проектами. Ибо сам он – находящийся над законом ниспосланный богом правитель человечества. <Карл Манхейм разработал всеобъемлющий план производства «наилучших» человеческих типов путём «обдуманной» реорганизации различных групп социальных факторов. «Мы», то есть Карл Манхейм и его друзья, будем определять, что требуется для «максимального блага общества и душевного покоя индивида». Затем «мы» переделаем человечество. Ибо нашей «профессией» является «планомерное руководство жизнью людей». (Manheim С. Man and Society in the Age of Reconstruction. – London: Routledge and Kegan Paul, 1940. P 222.) Самое замечательное состоит в том, что в 30–40-х годах эти идеи назывались демократическими, либеральными и прогрессивными. Йозеф Геббельс был более скромным, чем Манхейм, ибо хотел переделать только немецкий народ, а не всё человечество. Но его подход к этой проблеме в сущности не отличается от подхода Манхейма. В письме от 12 апреля 1933 г. Вильгельму Фуртвенглеру он ссылался на «нас», на кого «была возложена ответственная задача из сырья масс сформировать прочную и хорошо выстроенную структуру нации (denen die verantwortungsvolle Aufgabe anvertraut ist, aus dem rohen Stoff der Masse das feste und gestalthafte Gebilde des Volkes zu formen).» (Geissmar B. Musik im Schaften der Politik. – Zurich: Atlantis Verlag, 1945. P. 97–99.) К сожалению, ни Манхейм, ни Геббельс не сказали нам, кто возложил на них задачу реконструкции и воссоздания человечества>

До тех пор, пока позитивизм не объяснит философию и теории, а также планы и политику, из них выводимую, на языке своей схемы стимул–реакция, он будет оставаться внутренне противоречивым.

2. Коллективистская догма

Современная коллективистская философия является вульгарным ответвлением старой доктрины концептуального реализма. Она отгородилась от общего философского противоборства реализма и номинализма и едва ли обращает внимание на продолжающийся конфликт этих двух школ. Это политическая доктрина и используемая ей терминология по внешнему виду отличается от терминологии, используемой как в схоластических спорах об универсалиях, так и от терминологии современного неореализма. Но ядро её учений не отличается от ядра учений средневековых реалистов. Она приписывает универсалиям объективное реальное существование, стоящее выше существования индивида, иногда даже решительно отрицает автономное существование индивидов, единственно реальное существование.

Отличие коллективизма от концептуального реализма философов заключается не в способе подхода, а в подразумеваемых политических тенденциях. Коллективизм трансформирует эпистемологическую доктрину в этические требования. Он говорит людям, что они должны делать. Он проводит границу между подлинными коллективными сущностями, которым люди должны быть лояльны, и ложными псевдосущностями, на которых они вообще не должны обращать внимание. Единой коллективистской идеологии не существует. Каждая из многочисленных коллективистских доктрин расхваливает какую-то свою коллективистскую сущность и просит всех разумных людей подчиниться именно ей. Каждая секта поклоняется своему идолу и нетерпима ко всем соперничающим идолам. Каждая предполагает полное подчинение индивида, каждая тоталитарна.

Спецификой различных коллективистских доктрин легко пренебречь, потому что все они, как правило, начинают с противопоставления общества вообще и индивидов. В этой антитезе есть только один коллектив, охватывающий всех индивидов. Поэтому не может возникнуть никакого конфликта между множеством коллективных образований. Однако по ходу анализа всеобъемлющий образ уникального великого общества незаметно подменяется особым коллективом.

Давайте исследуем концепцию общества вообще.

Люди сотрудничают друг с другом. Обществом называется совокупность межчеловеческих взаимоотношений, порождаемая этим сотрудничеством. Общество само по себе не является сущностью. Оно суть аспект человеческой деятельности. Общество не существует и не живёт вне поведения людей. Оно представляет собой ориентацию человеческой деятельности. Общество не мыслит и не действует. Индивиды, по ходу мышления и деятельности, создают комплекс отношений и фактов, которые называются общественными отношениями и фактами.

Этот вопрос запутан арифметической метафорой. Спрашиваетcя, является ли общество суммой индивидов или оно больше этого, и тем самым является сущностью, обладающей независимой реальностью? Вопрос не имеет смысла. Общество не является ни суммой индивидов, ни чем-то большим или меньшим. Здесь арифметические концепции неприменимы.

Другая путаница возникает из не менее бессодержательного вопроса о том, предшествует ли общество – логически или по времени – индивидам или нет. Эволюция общества и эволюция цивилизации были не двумя самостоятельными процессами, а одним и тем же процессом. Биологический выход некоторых видов приматов за границу простого животного существования и их превращение в первобытных людей уже подразумевали развитие первых рудиментов общественного сотрудничества. Человек разумный появился на сцене земных событий не в качестве одинокого собирателя пищи, не в качестве члена стаи стадных животных, а как существо, сознательно сотрудничавшее с другими подобными существами. Только в сотрудничестве со своими собратьями он мог развить язык, незаменимый инструмент мышления. Мы даже не можем представить себе разумное существо, живущее в совершенной изоляции и не сотрудничающее по меньшей мере с членами своей семьи, клана или племени. Человек необходимо является общественным животным. Определённое сотрудничество – существенное свойство его природы. Но знание этого не оправдывает изучения общественных отношений как если бы они были чем-то ещё, кроме отношений, или изучения общества как если бы оно было независимой сущностью вне и над действиями отдельных людей.

Наконец, существует неверное понимание, вызванное организмической метафорой. Мы можем сравнивать общество с биологическим организмом. Tertium comparationis <третий член сравнения, основание для сравнения (лат.). – Прим. перев.> является тот факт, что между разными частями биологического тела существует разделение труда и сотрудничество, подобно сотрудничеству между разными членами общества. Но биологическая эволюция, результатом которой стало возникновение структурно-функциональных систем тел растений и животных, – чисто физиологический процесс, в котором невозможно обнаружить никаких следов сознательной активности со стороны клеток. С другой стороны, человеческое общество – это интеллектуальный и духовный феномен. В сотрудничестве с окружающими людьми индивиды не лишаются своей индивидуальности. Они сохраняют возможность действовать асоциально, и часто ею пользуются. Каждой клетке определено своё неизменное место в структуре тела. В отличие от этого, индивиды стихийно выбирают способ, которым они интегрируются в общественное сотрудничество. Человек имеет идеи и преследует избранные цели, тогда как клетки и органы тела лишены такой автономности.

Гештальтпсихология [51] яростно отвергает психологическую теорию ассоционизма. Она высмеивает концепцию «мозаики чувств», которую никто никогда не наблюдал» и учит, что «анализ, если он желает показать универсум во всей его полноте, должен останавливаться на целостностях, какими бы ни были их размеры, обладающих функциональной реальностью» <Koffka K. Gestalt // Encyclopedia of the Social Sciences. V. 6. P. 644>. К гештальтпсихологии можно относиться по-разному, однако, очевидно, она не имеет никакого отношения к проблемам общества. Очевидно, что никто ещё не наблюдал общество как целое. Всё, что можно наблюдать, является действиями индивидов. Интерпретируя различные аспекты действий индивидов, теоретики разрабатывают концепцию общества. Не может идти и речи о понимании «свойств частей из свойств целого» <Ibid. P. 635>. У общества нет никаких свойств, которые нельзя было бы обнаружить в поведении его членов.

Противопоставляя общество и индивида и отрицая «подлинную» реальность последнего, коллективистские доктрины смотрят на индивида просто как на непокорного бунтовщика. Этот преступный негодяй имеет наглость отдавать предпочтение своим мелочным эгоистичным интересам, а не возвышенным интересам великого божественного общества. Разумеется, коллективист приписывает эту возвышенность только законному социальному идолу, а не идолу самозванцев, не имеющих законных прав.

But who pretender is, and who is king,

God bless us all – that's quite another thing.

<Но кто король и самозванец кто же,

Другой вопрос, о, милостивый Боже.

(Пер. B.C. Автономова)>

Когда коллективист восхваляет государство, то он имеет в виду не любое государство, а только тот режим, который он одобряет, независимо от того, существует это законное государство или должно быть создано. Для чешских ирредентистов в старой Австрии и ирландских ирредентистов в Соединённом Королевстве [52] государства, правительства которых находились в Вене и Лондоне были узурпаторами; их законное государство ещё не существовало Особенно замечательна терминология марксистов. Маркс был настроен резко враждебно по отношению к государству Гогенцоллернов. Чтобы ясно обозначить, что государство, которое он хотел видеть всемогущим и тоталитарным, не было государством, правители которого находились в Берлине, он называл будущее государство его программы не государством, а обществом. Новшество было чисто терминологическим. Маркс стремился уничтожить все области инициативной деятельности индивида путём передачи контроля всей экономической активности общественному аппарату сдерживания и принуждения, обычно называемому государством или правительством. На этот трюк попались многие. И по сей день находятся простаки, которые полагают, что существует разница между государственным социализмом и другими типами социализма.

Смешение концепций общества и государства породили Гегель и Шеллинг. Обычно выделяются две школы гегельянства: правогегельянство и левое гегельянство. Разница между ними только в отношении авторов к Королевству Пруссия и к доктринам Прусской церкви. Политическое кредо и тех, и других в сущности одно и то же. Оба крыла отстаивают всемогущество правительства. Именно левый гегельянец Фердинанд Лассаль яснее всего выразил фундаментальный тезис гегельянства: «Государство – это Бог» <Mayer G. Lassalleana // Archiv fur Geschichte der Sozialismus. Bd. I. S. 196>. Сам Гегель был немного осмотрительнее. Он всего лишь заявлял, что «государство – это шествие Бога в мире» и что в процессе изучения государства следует созерцать «Идею Бога как действительное на земле» <Гегель Г. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 284>.

Философы-коллективисты не понимают, что государство создаётся действиями индивидов. Законодатели, навязывающие законы силой оружия, и те, кто подчиняется диктату законов и полиции, составляют государство своим поведением. Только в этом смысле государство реально. Вне этих действий отдельных людей не существует никакого государства.

3. Концепция социальных наук

Коллективистская философия отрицает существование индивидов и действий индивидов. Индивид суть простой фантом, не имеющий реальности, иллюзорный образ, изобретённый псевдофилософией апологетов капитализма. Соответственно, коллективизм отвергает концепцию науки о человеческой деятельности. По его мнению, единственную законную трактовку тех проблем, которые не изучаются традиционными естественными науками, обеспечивают социальные науки.

Предполагается, что социальные науки изучают групповую деятельность. Индивид их интересует только как член группы <Seligman E.R.A. What Are the Social Sciences? // Encyclopedia of the Social Sciences. V. 1. P. 3>. Но это определение подразумевает, что существуют действия, в которых индивид ведёт себя не как член группы, и которые поэтому не интересуют социальные науки. Если это так, то становится очевидным, что социальные науки изучают только произвольно выбранные области единой сферы человеческой деятельности.

Действуя, человек неизбежно выбирает между различными способами действий. Ограничивая свой анализ только одним классом действий, социальные науки заранее отказываются от всяких попыток исследовать идеи, определяющие выбор индивидами определённого способа поведения. Они не смогут изучать ценностные суждения, которые в каждой реальной ситуации заставляют человека предпочитать поведение члена группы иному поведению. Точно также они не смогут изучать ценностные суждения, побуждающие человека действовать как члена группы А, а не как члена любой группы не-А.

Человек не является членом только одной группы, и он не появляется на сцене человеческих событий исключительно в роли члена одной определённой группы. Говоря об общественных группах, следует помнить, что члены одной группы одновременно являются членами других групп. Конфликт между группами не является конфликтом между чётко интегрированными стадами людей. Это конфликт между различными заботами в умах индивидов.

Членство в группе создаётся тем, как человек действует в конкретной ситуации. Следовательно, оно не является чем-то жёстким и неизменным. От случая к случаю членство может меняться. Один и тот же человек в течение одного дня может выполнять действия, каждое из которых квалифицирует его как члена разных групп. Он может сделать пожертвования в благотворительный фонд своей конфессии и отдать свой голос за кандидата, противоречащего этому вероисповеданию по некоторым существенным вопросам. В одном случае он может действовать как член профсоюза, в другом – как член религиозного сообщества, в третьем – как член политической партии, в четвёртом – как член лингвистической или расовой группы. Либо он может действовать как человек, работающий, чтобы получить больший доход, отправить сына в колледж, купать дом, автомобиль, холодильник. На самом деле, он всегда действует как индивид, всегда преследует собственные цели. Присоединяясь к группе и действуя как её член, он в не меньшей степени стремится к выполнению своих собственных желаний, чем действуя без всяких ссылок на группу. Он может влиться в религиозную общину в поисках спасения своей души или обретения спокойствия духа. Он может вступить в профсоюз, так как считает, что это поможет получать более высокую зарплату или избежать физического насилия со стороны членов профсоюза. Он может присоединиться к политической партии, потому что ожидает, что осуществление её программы сделает условия жизни его самого и его семьи более удовлетворительными.

Изучать «деятельность индивида как члена группы» <Seligman, loc. cit.>, исключая всякую иную активность индивида, бесполезно. Групповая деятельность представляет собой, по сути и с необходимостью, деятельность индивидов, образующих группы, чтобы достичь своих целей. Общественных явлений, не ведущих своего происхождения от деятельности различных индивидов, не существует. Группа создаётся определённой целью, которую преследуют индивиды, и верой этих индивидов в то, что сотрудничество в этой группе является подходящим средством достижения искомой цели. Группа – продукт человеческих желаний и представлений о средствах осуществления этих желаний. Её корни – в ценностных суждениях индивидов и в разделяемых индивидами мнениях относительно результатов, которые следует ожидать от определённых средств.

Чтобы адекватно и всесторонне изучать общественные группы, начинать необходимо с действий индивидов. Ни одну разновидность групповой деятельности нельзя понять без анализа идеологии, которая формирует эту группу и заставляет её жить и работать. Идея изучения групповой активности без изучения всех аспектов человеческой деятельности абсурдна. Не существует области, отличной от области наук о человеческой деятельности, которую можно было бы исследовать в рамках так называемых социальных наук.

Те, кто предлагал заменить науки о человеческой деятельности социальными науками, разумеется, руководствовались определённой политической программой. Они считали, что предназначение социальных наук – разрушить социальную философию индивидуализма. Поборники социальных наук изобрели и популяризовали терминологию, характеризующую рыночную экономику, где каждый индивид стремится реализовать свой план, как бесплановую и потому хаотичную систему и зарезервировали термин «план» для замыслов органа, который, при поддержке полицейской силы правительства, или совпадая с ней, не позволяет ни одному гражданину реализовывать собственные планы и замыслы. Вряд ли можно переоценить роль, которую комплекс идей, порождённый этой терминологией, играет в формировании политических убеждений наших современников.

4. Природа массовых явлений

Некоторые считают, что предмет социальных наук – изучение массовых явлений. Не проявляя особого интереса к изучению индивидуальных особенностей, они надеются, что изучение поведения общественных совокупностей даст информацию подлинно научного характера. Главный недостаток традиционных методов исторического исследования они видят в том, что эти методы направлены на изучение индивидов, и высоко ценят статистику именно потому, что, как они полагают, статистика наблюдает и регистрирует поведение социальных групп.

В действительности, статистика регистрирует индивидуальные особенности членов произвольно выбранных групп. Каковы бы ни были принципы, побуждающие учёного выделять какую-либо группу, регистрируемые характеристики относятся прежде всего к индивидам, составляющим группу, и только косвенно – к группе. Единицей наблюдения являются индивидуальные члены группы. Статистическая информация относится к поведению индивидов, формирующих группы.

Современная статистика пытается обнаружить неизменные связи между статистически установленными величинами путём измерения их корреляции. В области наук о человеческой деятельности этот метод абсурден. Это со всей очевидностью доказывается тем, что многие численно высокие коэффициенты корреляции не являются выражением какой-либо связи между двумя группами фактов <Cohen M.R. and Nagel E. An Introduction to Logic and Scientific Method. – N. Y.: Brace. 1934. P. 317>.

Общественные и массовые явления не являются чем-то, что находится вне и над индивидуальными явлениями. Они не являются причиной индивидуального явления. Они порождаются либо сотрудничеством индивидов, либо параллельным действиями. Последние могут быть либо независимыми, либо подражательными. То же самое действительно по отношению к асоциальным действиям. Преднамеренное лишение жизни одного человека другим как таковое представляет собой просто человеческое действие и не имело бы никакого иного смысла в гипотетическом (и неосуществимом) состоянии, в котором не существовало бы сотрудничества между людьми. Оно становится преступлением, убийством при таком положении дел, когда общественное сотрудничество препятствует человекоубийству, за исключением случаев, строго определённых законами этого общества.

То, что обычно называется массовыми явлениями, представляет собой частое повторение и повторяемость определённого индивидуального явления. Утверждение: на Западе хлеб является предметом массового потребления, означает: на Западе подавляющее большинство людей едят хлеб ежедневно. Они едят хлеб не потому, что он является предметом массового потребления. Хлеб является предметом массового потребления, потому что практически каждый из нас ест хлеб каждый день. С этой точки зрения можно оценить попытку Габриэля Тарде изобразить подражание и повторение фундаментальными факторами социальной эволюции <Tarde G. Les lois de l'imitation. 3rd ed. – Paris, 1900>.

Поборники социальных наук критикуют историков за то, что последние концентрируют своё внимание на действиях индивидов и игнорируют поведение народа, подавляющего большинства, масс. Это ложная критика. Историк, изучающий распространение христианской веры и различных церквей и вероисповеданий, события, результатом которых стало появление интегрированных языковых групп, европейскую колонизацию западного полушария, подъём современного капитализма, определённо не пренебрегает поведением масс. Однако основная задача истории – указать на связь действий индивида с ходом событий. Разные индивиды оказывают разное влияние на исторические изменения. Есть пионеры, придумывающие новые идеи и разрабатывающие новые способы мышления и деятельности; есть лидеры, ведущие людей по пути, по которому люди желают идти; и есть безликие массы, следующие за лидером. История христианства не может обойти молчанием таких людей, как апостол Павел, Лютер и Кальвин. История Англии XVII в. не может не анализировать роль Кромвеля, Мильтона и Вильгельма III Оранского. Приписывание идей, порождающих исторические изменения, душе масс является метафизическим .предрассудком. Интеллектуальные новации, справедливо рассматривавшиеся Огюстом Контом и Баклом основной темой истории, не являются достижением масс. Олицетворением массовых движений являются не безликие люди толпы, а личности. Нам не известны имена людей, совершавших великие подвиги на заре цивилизации. Но мы убеждены, что технологические и институциональные нововведения того времени также были не внезапными вспышками вдохновения, озарявшего массы, а работой немногих индивидов, далеко превосходивших окружающих их людей,

Не существует ни души масс, ни разума масс, только идеи и действия, разделяемые и выполняемые большинством, одобряющим мнение пионеров и лидеров и подражающих их поведению. Сборища и толпы также действуют только под руководством главарей и вожаков. Рядовые люди, из которых состоят массы, отличаются недостатком инициативы. Они не пассивны, они тоже действуют, но действуют только по науськиванию подстрекателей.

Упор социологов на массовые явления и обожествление ими простых людей идёт от мифа, что все люди биологически равны. Утверждается, что причинами всех различий между людьми являются постнатальные обстоятельства. Если бы все люди пользовались выгодами хорошего образования, то подобные различия никогда бы не появились. Сторонники этой доктрины затрудняются объяснить различия между выпускниками одной и той же школы и тот факт, что многие самоучки далеко превосходят докторов, магистров и бакалавров самых знаменитых университетов. Они не понимают, что университеты могут сообщить своим студентам только знание преподавателей. Обучение растит последователей, подражателей и рутинёров, а не пионеров новых идей и творческих гениев. Школы являются не колыбелью прогресса и улучшений, а оранжереей традиций и неизменных способов мышления. Отличительной чертой творческого разума является то, что он отвергает часть того, чему он научился или, по меньшей мере, добавляет к этому нечто новое. Сведение подвигов пионера к знаниям, полученным им от учителей, чрезвычайно искажает эти достижения. Каким бы эффективным ни было школьное обучение, оно приводило бы только к застою, ортодоксальности и косному педантизму, если не существовало бы незаурядных людей, прорывающихся за пределы мудрости своих наставников.

Вряд ли можно заблуждаться более глубоко относительно смысла истории и эволюции цивилизации, нежели сконцентрировав своё внимание на массовых явлениях и игнорируя отдельных людей и их подвиги. Ни одно массовое явление не может быть адекватно истолковано без анализа идей, которые лежат в его основе. А мистический разум масс не является источником ни одной новой идеи.

Глава 12. Психология и тимология

1. Естественнонаучная психология и тимология

Многие авторы считали, что психология является фундаментом социальных наук, и даже что она заключает все их в себе.

В той мере, в какой психология имеет дело с экспериментальными методами психологии, эти претензии явно необоснованны. Проблемы, исследуемые в лабораториях различных школ экспериментальной психологии, к проблемам наук о человеческой деятельности имеют не большее отношение, чем проблемы любой другой научной дисциплины. Большая их часть для праксиологии, экономической науки и всех исторических дисциплин бесполезна. По сути дела, ещё никто не попытался показать, каким образом результаты естественнонаучной психологии можно использовать в какой-либо из этих наук.

Однако термин «психология» применяется и в другом значении. Он обозначает познание человеческих эмоций, мотиваций, идей, ценностных суждений и желаний, способность, необходимую каждому в его повседневных делах, и необходимую авторам стихов, романов и пьес в не меньшей степени, чем историкам. Современная эпистемология называет этот умственный процесс историков специфическим пониманием исторических наук о человеческой деятельности. Его функция двояка: оно, с одной стороны, устанавливает факт, что, побуждаемые определённым ценностным суждением, люди вовлекаются в определённые действия и применяют определённые средства, чтобы достичь преследуемых ими целей. С другой стороны, оно пытается оценить последствия и силу влияния результатов действия на дальнейший ход событий.

Специфическое понимание исторических дисциплин не является умственным процессом, к которому прибегают только историки. Каждый человек применяет его ежедневно при общении с другими людьми. Эта методика используется во всех межчеловеческих отношениях. Она практикуется детьми в яслях и детских садах, коммерсантами в торговле, политиками и государственными деятелями в делах государства. Каждый стремится получить и точно оценить информацию об оценках и планах других людей. Как правило, люди называют такое проникновение в разум других людей психологией. Так, они говорят, что продавец должен быть хорошим психологом, а политический лидер должен быть экспертом в психологии масс. Это популярное использование термина «психология» нельзя смешивать с психологией любой естественнонаучной школы. Когда Дильтей и другие эпистемологи заявляли, что история должна основываться на психологии, они имели в виду это обыденное и отвечающее здравому смыслу значение этого термина.

С целью предотвратить ошибки, проистекающие из-за смешения этих двух абсолютно различных отраслей знания, целесообразно оставить термин «психология» для обозначения естественнонаучной психологии, а знания о человеческих оценках и желаниях называть «тимологией». <Некоторые авторы, например Сантаяна, используют термин «литературная психология». Смотри его книгу «Skepticism and Animal Faith», ch. 24. Однако использование этого термина представляется нецелесообразным не только потому, что оно используется Сантаяной, а также многими представителями естественнонаучной психологии в уничижительном смысле, но и потому что от него нельзя образовать соответствующего прилагательного. «Тимология» происходит от греческого θυμός, которое Гомер и другие авторы определяют как местонахождение эмоций, а также психических способностей живого тела, посредством которого управляются мышление, желания и чувства. См.: Volkmann W. von. Lerbuch der Psychologie. – Cothen. 1884. Bd. 1. S. 57–94; Rohde E. Psyche, trans. by W.B. Hillis. – London: 1925. P. 50; Onians R. B. The Origin of European Thought about the Body, the Mind, the Soul, the World, the Time, and Fate. – Cambridge, 1951. P. 49–56. Недавно профессор Герман Фридмаy использовал термин Thymologie в несколько ином смысле. См. его книгу Das Gemut, Gedanken zu einer Thymologie. – Munich: C.H. Beck. 1956. P. 2–16>

С одной стороны, тимология является ответвлением интроспекции, а с другой – осадком исторического опыта. Это то, что каждый узнаёт из общения с окружающими. Это то, что человек знает о способе, которым люди оценивают различные обстоятельства, об их желаниях и стремлениях. Это знание о социальном окружении, в котором человек живёт и действует, или знание историка о чужом окружении, которое он почерпнул, изучая специальные источники. Если эпистемолог утверждает, что история должна основываться на таком знании как тимология, то он просто выражает трюизм.

В то время как естественнонаучная психология вообще не имеет дела с содержанием человеческих мыслей, суждений, желаний и действий, область тимологии занимается исследованием именно этих явлений.

Различие между естественнонаучной психологией и физиологией, с одной стороны, и тимологией, с другой, лучше всего можно проиллюстрировать, обратившись к методам психиатрии. Традиционная психопатология и невропатология исследует физиологические аспекты заболеваний нервов и мозга. Психоанализ изучает их тимологические аспекты. Объектом его исследований являются идеи и сознательное стремление к целям, которое вступает в конфликт с психологическими импульсами. Идеи побуждают индивидов подавлять определённые естественные внутренние импульсы. В особенности это касается полового влечения. Однако попытки его подавления не всегда увенчиваются успехом полностью. Влечения, не искоренённые полностью, просто переводятся в скрытую форму и мстят за себя. Из глубины они оказывают возмущающее влияние на сознательную жизнь и поведение индивида. Психоаналитическая терапия пытается устранить это невротическое беспокойство путём доведения этого конфликта до сознания пациента. Она лечит идеями, а не лекарствами или хирургическими операциями.

Обычно утверждают, что психоанализ имеет дело с иррациональными факторами, влияющими на человеческое поведение. Это заявление требует объяснения с тем, чтобы предотвратить путаницу. Все конечные цели, к которым стремятся люди, находятся вне всякой критики со стороны разума. Ценностные суждения не могут быть ни обоснованы, ни опровергнуты посредством рассуждений. Термины «рассуждение» и «рациональность» всегда относятся только к пригодности выбранных средств для достижения конечных целей. В этом смысле выбор конечных целей всегда является иррациональным.

Половое влечение и побуждение сохранить собственные жизненные силы присущи животной природе человека. Если бы человек был только животным и не являлся бы одновременно также и оценивающей личностью, то он всегда подчинялся бы импульсу, который в данный момент является самым сильным. Выдающаяся особенность человека как раз и заключается в том, что у него есть идеи и, руководствуясь ими, он производит выбор между несовместимыми целями. Он выбирает между жизнью и смертью, между едой и голодом, между совокуплением и воздержанием.

Прежде люди были готовы предположить, что в необычном поведении невротиков нет никакого смысла. Фрейд доказал, что за кажущейся бессмысленностью действий невротиков сказывается стремление достичь определённых целей. Цели, преследуемые невротиками, могут отличаться от целей, к которым стремятся нормальные люди, и – очень часто – средства, которыми пользуются невротики, не пригодны для их реализации. Но тот факт, что выбранные средства не годятся для достижения преследуемых целей, не квалифицирует действие как иррациональное.

Ошибки в преследовании своих целей – широко распространённая человеческая слабость. Одни люди ошибаются реже, чем другие, но ни один смертный не является всеведущим и непогрешимым. Ошибки, неэффективность и неудачи нельзя смешивать с иррациональностью. Стреляющий, как правило, желает поразить мишень. Если он промахивается, то он не «иррационален»; он просто плохой стрелок. Врач, выбравший неправильные метод лечения пациента, не иррационален; возможно, он некомпетентный терапевт. Фермер, который в далёком прошлом пытался увеличить урожай, прибегая к помощи магических обрядов, действовал не менее рационально, чем современный фермер, вносящий в почву больше удобрений. Он делал то, что по его – ошибочному – мнению способствовало его цели.

Невротика как такового характеризует не то, что он прибегает к помощи негодных средств, а то, что ему не удаётся разрешить конфликты, с которыми сталкивается цивилизованный человек. Жизнь в обществе требует, чтобы индивид подавлял инстинктивные побуждения, присутствующие в каждом животном. Мы можем оставить открытым вопрос о том, является ли импульс агрессии одним из таких внутренне присущих побуждений. Несомненно, что жизнь в обществе несовместима с потаканием животным привычкам удовлетворения полового инстинкта. Вполне может быть, что существуют лучшие методы регулирования половых отношений, чем те, что существуют в реальном обществе. Как бы то ни было, фактом является то, что принятые методы вызывают слишком сильное напряжение в рассудке некоторых индивидов. Эти мужчины и женщины теряются, когда им приходится решать проблемы, с которыми справляются более счастливые люди. Необходимость выбора и смятение делают их невротиками.

Против философии рационализма было выдвинуто множество ложных возражений. Многие направления мысли XIX в. полностью исказили суть рационалистической доктрины. В ответ на эти искажения важно осознать, что классический рационализм XVIII в. был несовершенен только в трактовке некоторых второстепенных и случайных вопросов и что эти незначительные недостатки могли легко сбить с толку некоторых недалёких критиков.

Основополагающий тезис рационализма неопровержим. Человек является рациональным существом; т.е. его действия направляются разумом. Утверждение: человек действует, равносильно утверждению: человек стремится заменить состояние, которое ему подходит меньше, состоянием, которое ему подходит больше. Чтобы этого добиться, он должен применить подходящие средства. Именно разум позволяет ему выяснить, что является подходящим средством достижения цели, а что нет.

Кроме того, рационализм был прав, подчёркивая, что между людьми существует имеющее далеко идущие последствия единство в выборе конечных целей. За ничтожным исключением, все люди стремятся сохранить свою жизнь и здоровье и улучшить материальные условия своего существования. Именно этим фактом определяется как сотрудничество, так и конкуренция между людьми. Но в этом пункте философы-рационалисты допустили серьёзные ошибки.

Прежде всего, они предположили, что все люди наделены одинаковой силой рассуждения. Они проигнорировали различия между умными людьми и тупицами, даже различия между гениальными первопроходцами и огромной массой простых рутинёров, в лучшем случае способных поддержать доктрины, разработанные великими мыслителями, но чаще всего даже неспособных их понять. Рационалисты полагали, что каждый нормальный взрослый человек достаточно умен, чтобы понять смысл самой сложной теории. Если у него это не получалось, то виноват был не его интеллект, а его образование. Если бы все люди имели доступ к совершенному образованию, то все были бы столь же мудрыми и рассудительными, как и самый великий мудрец.

Вторая ошибка рационализма заключалась в пренебрежении проблемой ошибочного мышления. Большинство философов-рационалистов не сумели понять, что даже самые честные люди, искренне преданные поиску истины, могут ошибаться. Этот предрассудок помешал им по достоинству оценить идеологии и метафизические доктрины прошлого. Доктрина, к которой они относились отрицательно, по их мнению, могла быть создана только в результате преднамеренного мошенничества. Многие из них отвергали все религии как продукт преднамеренного обмана со стороны злонамеренных самозванцев.

Однако эти недостатки классического рационализма не извиняют яростных атак современного иррационализма.

2. Тимология и праксиология

Тимология не имеет особого отношения к праксиологии и экономической науке. Распространённое убеждение, что современная субъективная экономическая теория – школа предельной полезности – основана или близко связана с «психологией», ошибочно.

Сам акт определения ценности является тимологическим феноменом. Но праксиология и экономическая наука не изучают тимологические аспекты определения ценности. Их предметом является деятельность в соответствии с выбором, сделанном действующим субъектом. Конкретный выбор является результатом определения ценности. Но праксиология не интересуется событиями, которые в душе, рассудке или мозге вызывает определённое решение в пользу А или В. Она принимает как данное, что природа Вселенной навязывает человеку выбор между несовместимыми целями. Её предмет – не эти акты выбора, а то, что является их результатом: действие. Её волнует не то, что человек выбирает, а тот факт, что он выбирает и действует в согласии со сделанным выбором. Она нейтральная по отношению к факторам, которые определяют выбор, и не присваивает себе право рассматривать, проверять или исправлять ценностные суждения. Она – wertfrei.

Почему один человек выбирает воду, а другой – вино, представляет собой тимологическую (или по традиционной терминологии, психологическую) проблему. Это не касается праксиологии и экономической науки.

Предметом праксиологии и той её части, которая на данный момент лучше всего разработана – экономической науки – является действие как таковое, а не мотивы, побуждающие человека преследовать определённые цели.

3. Тимология как историческая дисциплина

Психология в том смысле, в каком этот термин применяется сегодня в дисциплине, называемой психологией, является естественной наукой. В рамках эпистемологической монографии, посвящённой наукам о человеческой деятельности, нет необходимости поднимать вопрос о том, что отличает эту отрасль естественных наук от общей психологии.

Психология в значении тимологии является ветвью истории. Своё знание она черпает из исторического опыта. В следующем параграфе мы будем обсуждать интроспекцию. Здесь нам достаточно подчеркнуть тот факт, что тимологическое наблюдение как выбора других людей, так и собственного процесса выбора наблюдателя, всегда относится к прошлому, точно так же, как и любой исторический опыт. Не существует метода, который в этой области мог бы создать нечто аналогичное тому, что естественные науки принимают как экспериментально установленный факт. Тимология может нам сообщить только то, что в прошлом определённые люди или группы людей придерживались определённых оценок и действовали определённым образом. Будут ли они и в будущем придерживаться тех же оценок и действовать таким же образом, остаётся неопределённым. Всё, что можно утверждать об их будущем поведении, представляет собой спекулятивное предвосхищение будущего на основе специфического метода понимания исторических отраслей наук о человеческой деятельности.

В этом отношении нет никаких различий между тимологией индивидов и тимологией групп. То, что называется Volkerpsychologie <этническая психология (нем.). – Прим. перев.> и психологией масс, также является психологическими дисциплинами. То, что называется национальным «характером», в лучшем случае представляет собой характерные особенности, демонстрировавшиеся членами этого народа в прошлом. Остаётся неясным, будут ли те же самые особенности проявляться и в будущем.

Все животные наделены инстинктом самосохранения. Они сопротивляются силам, пагубным для их выживания. Подвергнувшись нападению, они или защищаются, или контратакуют, или спасаются бегством. Биология в состоянии предсказать на основе наблюдений за поведением различных видов животных, как будет реагировать на атаку здоровый индивид каждого вида. Относительно поведения людей такое аподиктическое предсказание невозможно. Действительно, подавляющее большинство людей подчиняются животному инстинкту самосохранения. Однако есть и исключения. Некоторые люди, руководствуясь определёнными идеями, выбирают непротивление. Другие от отчаяния воздерживаются от любых попыток сопротивляться или спасаться бегством. До события невозможно знать с определённостью, как будет реагировать индивид.

Ретроспективно исторический анализ пытается показать нам, что исход не мог отличаться от того, что случилось в реальности. Разумеется, результат всегда является равнодействующей действующих факторов. Однако, на основе тимологического опыта невозможно со всей определённостью вывести будущее поведение людей, будь то индивиды или группы индивидов. Все предсказания, базирующиеся на тимологическом знании, представляют собой специфическое понимание будущего, к помощи которого ежедневно прибегает каждый в своих действиях, а особенно государственные деятели, политики и деловые люди.

Тимология разрабатывает каталог характерных черт людей. Кроме того, она может установить факт, что определённые черты возникали в прошлом, как правило, во взаимосвязи с некоторыми другими свойствами. Но она никогда не сможет делать такие предсказания, которые делают естественные науки. Она никогда заранее не может знать, с какой силой будут действовать различные факторы в конкретном будущем событии.

4. История и художественная литература

История пытается описать события так, как они случились в действительности. Она стремится к правдивому изображению. Её концепция истины соответствует тому, что когда-то было реальностью.

Эпическая и драматическая художественная литература описывают то, что считается истинным с точки зрения тимологического знания, не важно происходило то, о чём рассказывается на самом деле, или нет. В нашу задачу не входит исследование результатов, которые автор желает вызвать своим произведением и его метафизического, эстетического и нравственного содержания. Многие писатели стремятся только развлекать читателей. Другие более честолюбивы. Излагая фабулу, они пытаются предложить общий взгляд на судьбу, жизнь и смерть человека, его усилия и страдания, успехи и разочарования. Их послание радикально отличается от послания как науки, так и философии. Наука, описывая и интерпретируя окружающий мир, целиком и полностью полагается на разум и опыт. Она избегает утверждений, которых нельзя доказать посредством логики (в самом широком смысле этого термина, включающего в себя математику и праксиологию) и опыта. Она анализирует части Вселенной, не утверждая ничего о вещах в целом. Философия на основе науки пытается построить всеобъемлющую картину мира. Стремясь к этой цели, она чувствует себя обязанной не противоречить хорошо обоснованным тезисам современной науки. Таким образом, её путь также ограничен разумом и опытом.

Поэты и художники подходят к вещам и проблемам с другим настроением. Имея дело с одним аспектом универсума, они всегда имеют дело с целым. Повествование и описание, изображение индивидуальных предметов и конкретных событий для них является только средством. То, что отражает суть их работы, находится вне слов, рисунков и цветов. Именно непередаваемые чувства приводят в возбуждение творца и затрагивают душу читателя и зрителя. Когда Конрад Фердинанд Майер описывал римский фонтан, а Райнер Мария Рильке пантеру в клетке, они не просто описывали реальность. Они поймали мгновение универсума. В романе Флобера интерес представляет прежде всего не печальная история мадам Бовари; есть нечто, что выходит за пределы участи этой несчастной женщины. Существует фундаментальная разница между самой достоверной фотографией и портретом, написанным художником. Литературное или живописное произведение характеризуют не сообщаемые факты, а способ, которым оно открывает какой-то аспект универсума и отношение к нему человека. Не опыт и знания как таковые делают художником, а специфическая реакция на проблемы человеческого существования и удел человека: Erlebnis <переживание (нем.). – Прим. перев.> – исключительно личная реакция на реальность своего окружения и своего опыта.

Поэты и художники стремятся донести какое-то послание. Но это послание относится к невыразимым ощущениям и идеям. Его невозможно однозначным образом выразить в словах именно потому, что оно непередаваемо. Мы никогда не можем знать, является ли то, что мы переживаем – erleben – наслаждаясь их произведением, тем, что переживали они, когда его создавали. Ибо их произведение – это не просто сообщение. Не считая того, что оно сообщает, оно будит в читателе или зрителе чувства и идеи, которые могут отличаться от чувств и идей его автора. Толкование симфонии, картины или романа – бесперспективная задача. Толкователь в лучшем случае пытается рассказать нам о своей реакции на произведение. Он не может сказать нам определённо, что имел в виду автор или что здесь могут увидеть другие люди. Даже если своё произведение комментирует его создатель, – как в случае с программной музыкой – всё равно неопределённость остаётся. Не существует слов, чтобы описать непередаваемое.

Общее у истории и художественной литературы то, что в их основе лежит знание человеческого разума. Они оперируют тимологическим опытом. Их метод – специфическое понимание человеческих оценок, способа, которым люди реагируют на вызов их естественного и социального окружения. Однако затем их пути расходятся. Всё, что историк может рассказать, полностью отражено в его отчёте. Он сообщает читателю всё, что он установил. Его послание экзотерично. Нет ничего, что выходило бы за пределы содержания его книги как понятное только компетентным читателям.

Бывает, что изучение истории или, уж коли на то пошло и изучение естественных наук, вызывает в уме индивида те невыразимые мысли и взгляды на Вселенную как на целое, которые являются отличительной чертой эмфатического охвата всей совокупности целиком. Но это не меняет природы и характера работы историка. История, безусловно, является поиском фактов и событий, которые реально случились.

Художественная литература может описывать события, которые никогда не случались. Писатель выдумывает сюжет. Он свободен отклоняться от реальности. Проверки на истинность, применяемые к работе историка, не применимы к его работе. Хотя его свобода ограничена. Он не свободен отвергать уроки тимологического опыта. От романов и пьес не требуется, чтобы соответствующие события действительно происходили. Нет даже необходимости в том, чтобы они вообще могли происходить; здесь могут действовать языческие идолы, феи, звери, ведущие себя как люди, призраки и другие фантомы. Однако все персонажи романа или пьесы должны вести себя тимологически понятным образом. Концепции истины и лжи, используемые в эпических и драматических работах, опираются на тимологическую правдоподобность. Автор свободен создавать вымышленные персонажи и сюжеты, но он не должен пытаться изобрести тимологию – психологию – отличную от наблюдаемой в человеческом поведении.

Художественная литература, подобно истории, изучает не среднего человека, или человека абстрактно, или обыкновенного человека – homme general – а отдельных людей и отдельные события. Но даже здесь существуют заметные различия между историей и художественной литературой.

Индивиды, которых изучает история, могут быть и часто бывают группами индивидов, а индивидуальные события, с которыми она имеет дело, являются событиями, оказывающими влияние на такие группы индивидов. Единичный индивид – предмет интереса историка прежде всего либо с точки зрения влияния, которые его действия оказывают на большое число индивидов, либо как типичный представитель группы индивидов в целом. Другие люди историка не интересуют. Но для автора художественного произведения имеет значение только индивид как таковой, независимо от его влияния на других людей или того, может ли он считаться типичным, или нет.

Некоторые теории литературы, появившиеся во второй половине XIX в., неверно это интерпретировали. Авторы этих доктрин были введены в заблуждение происходившими в то время изменениями в трактовке истории. Старые историки писали главным образом о великих людях и проблемах государства, современные историки переключились на историю идей, институтов и социальных условий. В то время престиж науки намного превосходил престиж литературы, а ревнители позитивизма глумились над литературой как над бесполезным времяпрепровождением. Писатели попытаюсь оправдать свою профессию, провозгласив её разновидностью научного исследования. По мнению Эмиля Золя, роман является чем-то вроде дескриптивной экономической теории и социальной психологии, основанной на скрупулёзном исследовании конкретных условий и институтов. Другие авторы шли ещё дальше и утверждали, что в романах и пьесах должна рассматриваться только судьба классов, наций и рас, а не индивидов. Они стирали различие между статистическим отчётом и «социальным» романом или пьесой.

Книги и пьесы, написанные по рецептам этой натуралистической эстетики, были весьма топорны. Все выдающиеся писатели признавали эти принципы только на словах. Сам Золя был очень сдержан в применении этой доктрины.

Темой романов и пьес является отдельный человек, его жизнь, чувства и действия, а не безликие коллективные целостности. Окружающая среда – это фон, на котором автор пишет портреты; двигаясь и действуя, персонажи реагируют на внешние события. Нет таких романов и пьес, где героем выступала бы абстрактная концепция – раса, нация, каста или политическая партия. Только человек является вечным субъектом литературы, отдельный реальный человек, его жизнь и действия.

Теории априорных наук – логики, математики и праксиологии – и экспериментальные факты, установленные естественными науками, могут рассматриваться без обращения к личности их авторов. Занимаясь проблемами евклидовой геометрии, мы не интересуемся Евклидом как человеком и можем вообще забыть, что он когда-то жил. Произведения историков неизбежно окрашены специфическим пониманием историком соответствующих проблем, но всё же здесь всё ещё можно обсуждать различные вопросы, без обращения к тому историческому факту, что они ведут своё происхождение от определённого автора. Такая объективность недопустима, если имеешь дело с художественным произведением. Роман или пьеса всегда имеют на одного героя больше, чем указывается в сюжете. Это воззрения автора, которые о нём говорят не меньше, чем о персонажах повествования. Они вскрывают тайники его души.

Иногда говорят, что в художественной литературе больше правды, чем в истории. Это безусловно верно в той мере, в какой роман или пьеса рассматриваются как раскрытие личности автора. Поэт всегда пишет о себе, всегда анализирует свою собственную душу.

5. Рационализация

В изучении истории тимологический анализ необходим. Он сообщает всё, что мы знаем о конечных целях и ценностных суждениях. Но как указывалось выше, для праксиологии это не представляет никакой ценности и не помогает в изучении средств, применяемых для достижения искомых целей.

В отношении выбора средств имеет значение лишь их пригодность для достижения преследуемых целей. Других критериев оценки средств не существует. Существуют только подходящие средства и неподходящие средства. С точки зрения действующего субъекта, выбор неподходящих средств всегда является ошибкой и непростительной неудачей.

История призвана объяснить происхождение подобных ошибок с помощью тимологии и специфического понимания. Так как человеку свойственно ошибаться, а поиск подходящих средств – дело очень трудное, то человеческая история вообще говоря представляет собой серию ошибок и разочарований. Оглядываясь назад с высоты нашего сегодняшнего знания, мы иногда склонны принижать прошлые эпохи и похваляться эффективностью нашего времени. Однако даже учёные мужи «века атома» не гарантированы от ошибок.

Недостатки в выборе средств и поведении не всегда вызваны ошибочными размышлениями и неэффективностью. Иногда фрустрация является результатом нерешительности в выборе целей. Колеблясь в процессе выбора между несовместимыми целями, действующий субъект не столь уверенно ведёт свои дела. Нерешительность мешает ему двигаться прямо к его цели. Он бросается в разные стороны. Сначала он идёт налево, потом направо. Так он ничего не добьётся. Политическая, дипломатическая и военная история полна примерами такого рода колеблющихся действий в управлении делами государства. Фрейд показал, какую роль в повседневной жизни индивида подсознательные подавленные побуждения играют в забывчивости, ошибках, оговорках или описках и в несчастных случаях.

Человек, вынужденный оправдывать своё руководство какими-либо делами перед другими людьми, часто прибегает к отговоркам. В качестве мотива, заставившего его отклониться от самого подходящего курса, он называет другую причину, чем та, что двигала им в действительности. Он не осмеливается признать свой реальный мотив, потому что знает, что его критики не примут его в качестве достаточного оправдания.

Придумывание отговорок, нацеленное на оправдание поведения действующего субъекта в своих собственных глазах, психоанализ называет рационализацией. Действующий субъект либо не желает самому себе признаваться в реальном мотиве, либо он не знает о подавленных побуждениях, которые им управляют. Он маскирует подсознательные импульсы, приписывая своим действиям причины, приемлемые для его сверх-я [53]. Он обманывает и лжёт не сознательно. Он сам жертва иллюзий и выдавания желаемого за действительное. Ему не хватает мужества смотреть в глаза реальности. Так как он смутно подозревает, что знание истинного положения дел было бы неприятным, подорвало бы его самоуважение, ослабило бы его решительность, то он старается особенно не углубляться в анализ проблем. Конечно, это весьма опасная установка, уход от неприятной реальности в воображаемый мир фантазий, доставляющих большее удовольствие. В конце концов, это может привести к умопомешательству.

Однако в жизни индивидов есть некоторые факторы, которые препятствуют превращению такой рационализации в безудержное и губительное помешательство. Именно потому что рационализация является широко распространённым типом поведения, люди ведут себя внимательно и часто подозревают её там, где её нет. Некоторые всегда быстро разоблачают лукавые попытки окружающих повысить своё самоуважение. Самые хитро составленные легенды рационализации в долгосрочной перспективе не могут выдержать повторяющихся атак разоблачителей.

Совершенно иначе дело обстоит с рационализацией, нацеленной на получение выгоды общественными группами. Она может цвести пышным цветом, поскольку не сталкивается с критикой со стороны членов группы, а любая критика со стороны людей, не входящих в эту группу, отвергается как явно пристрастная. Одной из главных задач исторического анализа является изучение различных проявлений рационализации во всех областях политических идеологий.

6. Интроспекция

Яростные споры сторонников и противников интроспекции относятся к проблемам естественнонаучной психологии и не касаются тимологии. Ни один из методов и процедур, рекомендуемых антиинтроспекционистскими школами не могут сообщить никакой информации и знания о явлениях, изучаемых тимологией.

Будучи сам оценивающим и действующим субъектом, каждый человек знает смысл и процесса оценки, и действия. Он знает, что не является нейтральным относительно различных состояний своей внешней среды, что одни состояния он предпочитает другим и что он сознательно пытается, если имеются условия для такого вмешательства с его стороны, заменить состояние, которое ему нравится меньше, на состояние, которое ему нравится больше. Невозможно представить, каким образом существо, не понимающие этого, может обрести это понимание посредством опыта или обучения. Категории ценности и действия являются первичными и априорными элементами, присутствующими в каждом человеческом разуме. Никакая наука не должна и не может приступать к анализу соответствующих проблем без предварительного знания этих категорий.

Только потому, что мы осознаём эти категории, мы знаем, в чём смысл средства, и имеем ключ к интерпретации активности других людей. Эта осведомлённость заставляет нас различать во внешнем мире две самостоятельные области: область дел человеческих и область вещей, не принадлежащих к роду человеческому, или царство конечных причин и царство причинности. Исследование причинности не является нашей задачей. Однако мы должны подчеркнуть, что концепция конечных причин не вытекает из опыта или наблюдений чего-то внешнего; она присутствует в разуме каждого человеческого существа.

Необходимо постоянно подчёркивать, что невозможно сформулировать никакого утверждения или заявления, касающегося человеческой деятельности, не подразумевающего ссылки на преследуемые цели. Сама концепция деятельности финалистична и лишена всякого смысла и значения, если не относится к сознательному преследованию выбранных целей. В области человеческой деятельности нельзя получить никакого опыта, не прибегая к категории целей и средств. Если наблюдатель не знаком с идеологией, технологией и терапевтикой людей, за поведением которых он наблюдает, то он не сможет в нём разобраться. Он видит людей, бегающих туда-сюда, машущих руками, но он начнёт понимать, что всё это значит, только когда начнёт узнавать, чего они хотят достичь.

Если используя термин «интроспекция» ссылаются на утверждение, выраженное в последних четырёх словах предложения «Поль бежит, чтобы успеть на поезд», тогда мы должны сказать, что ни одно человеческое существо, находящееся в здравом уме, не может не прибегать к помощи интроспекции в каждой мысли.

Глава 13. Смысл и польза изучения истории

1. «Почему» истории

По мнению философов-позитивистов, изучение математики и естественных наук является подготовкой к действию. Технология оправдывает труд экспериментатора. Никакого подобного оправдания не может быть выдвинуто в пользу традиционных методов, используемых историками. Они должны отказаться от своего ненаучного антиквариата, говорит позитивист, и обратиться к изучению социальной физики или социологии. Эта дисциплина извлечёт из исторического опыта законы, которые принесут социальной «инженерии» такую же пользу, какую законы физики приносят технологической инженерии.

По мнению философа исторической школы, изучение истории обеспечивает человека дорожными указателями, показывающими ему путь, по которому он должен идти. Человек может добиться успеха только в том случае, если его действия согласуются с тенденцией эволюции. В обнаружении этих тенденций и состоит главная задача истории.

Банкротство как позитивизма, так и историзма заново ставит вопрос о значении, ценности и пользе исторических исследований.

Некоторые мнимые идеалисты полагают, что ссылка на жажду знаний, являющуюся врождённой у каждого человека, или по крайней мере у высших типов людей, даёт на эти вопросы удовлетворительный ответ. Однако существует проблема проведения границы между жаждой знаний, заставляющей филолога исследовать язык африканского племени, и любопытством, побуждающим людей вмешиваться в частную жизнь кинозвёзд. Многие исторические события интересуют среднего человека, потому что процесс чтения или слушания о них или наблюдение их на сцене или экране вызывает приятные, хоть иногда и бросающие в дрожь ощущения. Массы, с жадностью поглощающие газетные репортажи о преступлениях и судах, движимы не стремлением Ранке знать события такими, как они происходили на самом деле. Переполняющая их страсть – предмет исследований психоанализа, а не эпистемологии.

Оправдание философами-идеалистами истории как знания ради самого процесса познания не учитывает, что есть вещи, которые не стоят того, чтобы о них узнавать. Задача истории регистрировать не все прошлые события, а только исторически значимые. Поэтому необходимо найти критерий, который позволил бы отфильтровать то, что является исторически значимым от того, что таковым не является. Это невозможно сделать с точки зрения доктрины, которая считает похвальным простое знание чего-нибудь.

2. Историческая ситуация

Действующий человек сталкивается с определённой ситуацией. Его действия являются ответом на вызов, предлагаемый этой ситуацией – это его реакция. Он оценивает последствия, которые эта ситуация может иметь для него, т.е. он пытается установить, что она значит для него. Затем он делает выбор и действует, чтобы достичь выбранной цели.

В той мере, насколько ситуацию можно полностью описать методами естественных наук, как правило, естественные науки также предоставляют интерпретацию, позволяющую индивиду принять решение. Если в трубопроводе обнаружена утечка, то действия, которые следует предпринять, в большинстве случаев достаточно просты. Там, где полное описание ситуации требует большего, чем ссылки на учения прикладных естественных наук, неизбежно привлечение на помощь истории.

Люди часто не могут этого понять, потому что введены в заблуждение иллюзией, что между прошлым и будущим существует протяжённый промежуток времени, который может быть назван настоящим. Как я уже отмечал раньше <Мизес Л. Человеческая деятельность. С. 96. См. также выше. Глава 9, раздел 1 и далее>, концепция такого настоящего представляет собой не астрономическое или хронометрическое понятие, а праксиологическое. Оно относится к продолжению условий, делающих возможным определённый вид деятельности. Поэтому оно различно для различных видов деятельности. Более того, никогда нельзя знать заранее, какая часть будущего времени, которое ещё не прошлое, следует включить в то, что мы сегодня называем настоящим. Это можно решить только ретроспективно. Если человек говорит: «В настоящем отношения между Руританией и Лапутанией мирные», неясно, включат ли более поздние ретроспективные обзоры то, что мы сегодня называем завтрашним днём, в этот период настоящего времени. Ответ на этот вопрос может быть получен только послезавтра.

Не существует неисторического анализа текущего положения дел. Изучение и описание настоящего неизбежно является историческим отчётом о прошлом, которое заканчивается только что прошедшим мгновением. Описание настоящего состояния политики или производства неизбежно является повествованием о событиях, которые вызвали настоящее состояние. Если в фирме или в правительстве у руля встанет новый человек, его первая задача – выяснить, что было сделано до последнего мгновения. Как государственный деятель, так и предприниматель узнают о текущей ситуации, изучая отчёты о прошлом.

Историзм был прав, когда подчёркивал, чтобы в сфере человеческих дел узнать о чём-то, необходимо ознакомиться с тем, как оно развилось. Но роковая ошибка сторонников историзма заключалась в их вере, что сам по себе анализ прошлого сообщает информацию о том, какой курс будущих действий следует выбрать. Исторический отчёт даёт лишь описание ситуации; реакция зависит от того, какое значение придаёт ему субъект действия, от целей, которые он хочет достичь и от средств, которые он выберет для их достижения. В 1860 г. во многих штатах Северной Америки существовало рабство. Самая тщательная и достоверная регистрация истории этого института вообще и в Соединённых Штатах в частности не позволяла составить план будущей политики этой страны по отношению к рабству. Ситуация с производством и продажей автомобилей, которую обнаружил Форд перед тем, как начать массовое производство, не указывала на то, что следовало делать в этой сфере бизнеса. Исторический анализ ставит диагноз. В части выбора целей реакцию человека определяют ценностные суждения, а в части выбора средств – весь корпус учений праксиологии и технологии, которыми он располагает.

Если кто-то не согласен с предыдущими утверждениями, то пусть он попытается описать любую текущую ситуацию – в философии, политике, на поле боя, на фондовой бирже, на отдельном предприятии – без ссылок на прошлое.

3. История отдалённого прошлого

Скептик может возразить: если некоторые исторические исследования действительно являются описанием текущего положения дел, то этого нельзя сказать обо всех исторических исследованиях. Можно согласиться, что история нацизма позволяет лучше понять различные явления в текущей политической и идеологической ситуации. Но какое отношение к нашим нынешним заботам имеют книги о культе Митры, о древней Халдее, о первых династиях египетских фараонов? Подобные исследования – просто антиквариат, проявление любопытства. Они бесполезны и являются пустой тратой времени, денег и человеческих сил.

Подобные критики противоречат сами себе. С одной стороны, они признают, что текущую ситуацию можно описать, только полностью учитывая события, которые вызвали её появление. С другой стороны, они заранее провозглашают, что определённые события не могут оказывать влияние на ход событий, который привёл к сегодняшнему положению. Однако эти отрицательные утверждения можно сделать только после тщательного исследования всего имеющегося материала, а не заранее на основе каких-то поспешных заключений.

Простой факт, что событие случилось в далёкой стране в отдалённом прошлом, сам по себе не доказывает, что он не влияет на настоящее. События еврейской истории трехтысячелетней давности влияют на жизнь миллионов американских христиан сильнее, чем то, что случилось с американскими индейцами не далее второй половины XIX в. Истоки некоторых элементов современного конфликта между римской католической церковью и Советской Россией можно проследить вплоть до великого раскола Восточной и Западной церквей, произошедшего более тысячи лет назад. Этот раскол нельзя всесторонне исследовать, не обратившись ко всей истории христианства с первых его дней; изучение христианства предполагает изучение иудаизма и различных сформировавших его влияний – халдейских, египетских и т.д. В истории нет точки, где бы мы могли остановить наше исследование, полностью удовлетворившись тем, что мы не пропустили ни одного важного фактора. Не важно следует ли рассматривать цивилизацию в виде последовательного процесса, или, скорее, выделять множество цивилизаций. Ибо между этими автономными цивилизациями происходил взаимный обмен идей, масштаб и вес которых должен быть установлен историческими исследованиями.

Поверхностный наблюдатель может подумать, что историки просто повторяют то, что уже сказали их предшественники, в лучшем случае иногда подправляя второстепенные детали в общей картине. В действительности, прошлое представляет собой бесконечный поток. Процесс исторических изменений приводится в движение, или, скорее, состоит из беспрестанных трансформаций идей, определяющих человеческую деятельность. Среди этих идеологических изменений изменения, касающиеся специфического исторического понимания прошлого, играют заметную роль. Более поздние эпохи от более ранних отличаются, помимо других идеологических изменений, также изменением понимания предшествующих эпох. Постоянно пересматривая и изменяя наше историческое понимание, историки вносят свой вклад в то, что называет духом эпохи <иногда историческому исследованию удаётся вскрыть глубоко укоренившиеся ошибки и заменить неадекватное объяснение событий правильным даже в областях, которые до тех пор считались полностью и удовлетворительно исследованными и описанными. Известным примером являются поразительные открытия в истории римских императоров Максенция, Лициния и Константина, а также события, положившие конец преследованиям христиан и начало пути к победе христианской церкви. (См.: Gregoire H. Les Persecutions dans 1'Empire Romain in Memoires de 1'Academie Royale de Belgique, Tome 46, Fascicule 1, 1951, особенно с. 79–89, 153–156.) Однако фундаментальные изменения в историческом процессе чаще происходят без всякого или с незначительным пересмотром описания внешних событий>.

4. Искажение истории

Поскольку изучение истории является не бесполезным времяпрепровождением, а научным занятием чрезвычайной практической важности, люди стремятся исказить исторические свидетельства и неверно истолковать ход событий. Попытки ввести потомство в заблуждение по поводу произошедшего в действительности и заменить достоверные свидетельства фальшивками часто инициируются теми, кто сам играет активную роль в событиях; попытки предпринимаются в тот самый момент, когда происходит событие, а иногда даже предшествуют ему. Ложь об исторических фактах и уничтожение улик, по мнению многих государственных деятелей, дипломатов, политиков и писателей, является законной частью ведения государственных дел и написания истории. Разоблачение этого обмана – одна из основных проблем исторического исследования.

Фальсификаторы чаще всего желают оправдать собственные действия или действия своей партии с точки зрения морального кодекса тех, чью поддержку или, по крайней мере, нейтральность они стремятся завоевать. Такое обеление весьма парадоксально, если данные действия выглядят приемлемыми с точки зрения моральных представлений того времени, когда они происходили, и осуждаются только моральными стандартами современников фальсификатора.

Махинации лжецов и фальсификаторов не создают особых сложностей для историков. Историкам намного труднее не попасть на удочку ложных социальных и экономических доктрин.

Историк подходит к историческим свидетельствам, вооружившись знаниями в сфере логики, праксиологии и естественных наук. Если это знание будет иметь недостатки, то отрицательно повлияет на результаты исследований и анализ исторического материала. За последние восемьдесят лет значительная часть вклада в экономическую и социальную историю не представляет почти никакой ценности из-за неудовлетворительного понимания авторами экономической науки. Тезис историзма, что историку не нужно знать экономическую науку, а напротив, следует её презирать, обесценил работу нескольких поколений историков. Ещё разрушительнее историзм повлиял на тех, кто называл свои публикации, рассматривающие различные социальные и хозяйственные проблемы недавнего прошлого, экономическими исследованиями.

5. История и гуманизм

Прагматическая философия высоко ценит знание, потому что оно даёт силу и позволяет людям выполнять намеченное. С этой точки зрения позитивисты отвергают историю за бесполезность. Мы попытались показать пользу, приносимую историей действующему человеку; она позволяет понять ситуацию, в рамках которой он действует. Мы сделали попытку дать практическое оправдание истории.

Но в истории есть нечто большее. Она не только обеспечивает знание, необходимое для подготовки политических решений. Она помогает понять природу и судьбу человека. Она увеличивает мудрость. Она отражает сущность столь часто неправильно интерпретируемой концепции – либерального образования. История – это самый верный путь к гуманизму, знанию специфических забот, отличающих человека от других живых существ.

Новорождённый ребёнок наследует от своих предков физиологические особенности вида. Он не наследует идеологические характеристики человеческого существования, стремление к обучению и познанию. То, что отличает цивилизованного человека от варвара, должно усваиваться каждым индивидом заново. Требуются длительные напряжённые усилия, чтобы овладеть духовным наследием человечества.

Личная культура – это нечто большее, чем простое знакомство с наукой, технологией и гражданской жизнью. Это больше, чем знакомство с книгами и картинами, путешествия и походы по музеям. Это усвоение идей, поднявших человечество с колен животного существования и возвысивших его до уровня духовной жизни. Это старание индивида очеловечить себя, перенимая лучшие традиции, завещанные прежними поколениями.

Позитивистски настроенные хулители истории утверждают, что поглощенность прошлым отвлекает внимание людей от главной задачи – улучшения будущих условий жизни. Трудно придумать более незаслуженного обвинения. История оглядывается назад в прошлое, но преподносимые ею уроки касаются будущих событий. Она не учит праздной пассивности; она побуждает человека превзойти достижения предыдущих поколений. Она обращается к людям подобно тому, как Улисс Данте обращался к своим спутникам:

Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены.

<Данте А. Божественная комедия. Ад. Песня XXVI, 118–120. Пер. М. Лозинского>

Мрачное Средневековье было мрачным до тех пор, пока интеллектуальные сокровища, оставленные античной греческой цивилизацией, оставались скрыты и бездействовали. Как только они снова появились на свет и начали стимулировать умы передовых мыслителей, зародилось то, что сегодня называют Западной цивилизацией. Часто критикуемый термин «эпоха Возрождения» уместен тем, что подчёркивает роль, которую античное наследие сыграло в развитии всех духовных особенностей Запада. (Вопрос о том, не следует ли начало Ренессанса датировать несколькими столетиями раньше, чем это сделал Бурхардт, здесь не обсуждается.)

Когда потомки варваров-завоевателей начали серьёзно изучать античность, их охватил благоговейный трепет. Они поняли, что столкнулись с идеями, которые сами не смогли бы выработать. Они не могли не считать философию, литературу и искусства классических Греции и Рима непревзойдёнными. Они не видели иного пути к знанию и мудрости, кроме того, что проложили мыслители античности. Определение духовных достижений как современных имело для них уничижительный оттенок. Однако постепенно, с XVII в., люди осознали, что Запад достиг совершеннолетия и создал собственную культуру. Они больше не оплакивали золотой век искусств и учёности как безвозвратную утрату и не считали античные шедевры образцами для подражания, с уровнем которых невозможно сравниться, не говоря уже о том, чтобы превзойти. Разделявшуюся прежде идею прогрессирующей деградации они заменили идей прогрессирующего улучшения.

В интеллектуальном развитии, позволившем современной Европе узнать свою ценность, а современной Западной цивилизации почувствовать уверенность в своих силах, изучение истории занимает первое место. Развитие событий больше не рассматривается как простая борьба честолюбивых государей и военачальников за власть, богатство и славу. Историки открыли в потоке фактов действие иных сил, чем те, которые обычно именуются политическими и военными. Они открыли, что исторический процесс приводится в движение человеческим стремлением к совершенствованию. Их ценностные суждения и оценки различных целей, преследуемых правительствами и реформаторами, расходились в широких пределах. Но они были почти едины в том, что главная забота каждого поколения – улучшить условия жизни по сравнению с тем, что были у предков. Они объявили движение к лучшему состоянию гражданских дел – главным объектом человеческих усилий.

Верность традиции для историка означает соблюдение фундаментального правила человеческой деятельности, а именно безостановочного стремления к улучшению условий жизни. Это не означает сохранения негодных старых институтов и верности доктринам, давно дискредитированным более состоятельными теориями. Это не подразумевает никаких уступок точке зрения историзма.

6. История и подъём агрессивного национализма

Историк должен использовать в своих исследованиях всё знание, которое предоставляется в его распоряжение другими дисциплинами. Неадекватность этого знания отразится и на результатах его работы.

Если бы мы рассматривали поэмы Гомера просто как историческое повествование, то оценили бы их как неудовлетворительные из-за использования теологии и мифологии в интерпретации и объяснении фактов. Личные и политические конфликты между правителями и героями, эпидемия чумы, метеорологические условия и другие события приписывались вмешательству богов. Современные историки воздерживаются от объяснения земных событий сверхъестественными причинами. Они избегают утверждений, которые очевидно противоречат данным естественных наук. Однако историки зачастую невежественны в экономической науке и придерживаются несостоятельных теорий в области экономической политики. Многие исповедуют неомеркантилизм, социальную философию, принятую на вооружение практически всеми без исключения политическими партиями и правительствами и преподающуюся во всех университетах. Они одобряют основополагающий тезис меркантилизма: выигрыш одной страны является ущербом для других стран; что ни одна страна не может выиграть, не нанеся ущерба другим странам. Они считают, что между странами существует непримиримый конфликт интересов. Многие, или даже большинство историков, интерпретируют все события именно с этой точки зрения. Ожесточённые столкновения между странами, на их взгляд, представляют собой необходимое следствие естественного и неизбежного антагонизма. Этот антагонизм не может быть устранён никакими соглашениями в сфере международных отношений. По их мнению, сторонники свободной торговли, либералы манчестерской школы, или laissez-faire, нереалистичны и не видят, что свободная торговля вредит жизненным интересам любой страны, проводящей эту политику.

Неудивительно, что средний историк разделяет ошибки и ложные представления, господствующие в среде его современников. Однако не историки, а антиэкономисты разработали современную идеологию международного конфликта и агрессивного национализма. Историки просто приняли её на вооружение и применили. Вряд ли нужно удивляться тому, что в своих произведениях они встали на сторону своей страны и попытались оправдать её требования и претензии.

Книги по истории, особенно по истории своей страны, предназначены для широкого читателя в большей степени, чем трактаты по экономической политике. Аудитория историков шире, чем аудитория авторов книг по платёжному балансу, валютному контролю и тому подобным проблемам. Это объясняет, почему историков часто считают главными подстрекателями к возрождению воинственного духа и разгоревшихся в результате этого войн. На самом деле они просто популяризовали учения псевдоэкономистов.

7. История и ценностные суждения

Предмет истории – деятельность и ценностные суждения, направляющие деятельность к определённым целям. История имеет дело с ценностями, но сама оценок не выносит. Она безучастный наблюдатель событий. Это, разумеется, отличительная черта объективного мышления и научных поисков истины. Истина обращается к тому, что есть или было, а не к которому кого нет или не было, но которое больше бы соответствовало желаниям искателя истины.

Нет нужды что-либо добавить к сказанному в первой части этого эссе о тщетности поисков абсолютных и вечных ценностей. У истории не больше возможностей, чем у любой науки, обеспечить критерии ценности, которые были бы чем-то большим, чем личными мнениями, которые, будучи высказанными одними смертными людьми, тут же не отвергались бы другими смертными людьми.

Некоторые авторы утверждают, что логически невозможно изучать исторические факты, не выражая ценностные суждения. На их взгляд, о событиях нельзя сказать ничего важного, не формулируя одного ценностного суждения за другим. Если, например, изучаются такие явления, как группы давления или проституция, то следует отдать себе отчёт, что эти явления сами «некоторым образом, составлены из ценностных суждений» <Strauss L. Natural Right and History. – Chicago: University of Chicago Press. 1953. P. 53>. Действительно, следует признать, что многие люди, применяют такие термины, как «группы давления», – а термин «проституция» почти все – таким образом, что при этом подразумевается ценностное суждение. Но это не означает, что феномены, к которым относятся эти термины, созданы ценностными суждениями. Джефри Мей определяет проституцию, как «практику постоянных или периодических сексуальных связей, более или менее беспорядочных, из корыстных побуждений» <May G. Prostitution // Encyclopedia of the Social Sciences. V. 12. P. 553>. Группа давления представляет собой группу, стремящуюся добиться законодательства, которое считается выгодным для интересов членов этой группы. В простом использовании этих терминов или в обращении к этим явлениям не подразумевается никакой оценки. Неверно, что история, если она должна будет избегать ценностных суждений, не сможет говорить о жестокости <Strauss. P. 52>. Первым значением слова «жестокий» в Concise Oxford Dictionary является «безразличный, получающий удовольствие от причинения боли другому» <3rd ed., 1934. P. 273>. Это определение не менее объективно и свободно от всяких оценок, чем приведённое в том же словаре определение садизма: «сексуальное извращение, характеризующееся любовью к жестокости» <Ibid. P. 1042>. Психиатры используют термин «садизм» для описания состояния пациента, историк говорит о «жестокости», описывая определённые действия. Спор, что является причиной боли, а что нет, или причиняется ли боль в данном конкретном случае, потому что это доставляет удовольствие действующему субъекту, или по иным причинам, касается установления фактов, а не высказывания ценностных суждений.

Нейтральность истории относительно ценностных суждений не следует путать с искажением исторических свидетельств. Некоторые историки пытаются представить проигранные сражения, как победы, и присваивают своему народу, расе, партии или вероисповеданию всё, что они считают похвальным, и оправдывают во всём, что они считают предосудительным. Учебники по истории для общеобразовательных школы отличаются наивной ограниченностью и шовинизмом. Нет нужды глубоко вдаваться в обсуждение подобной поверхностности. Тем не менее следует признать, что и для самого добросовестного историка воздержание от ценностных суждений может представлять определённые трудности.

Как человек и как гражданин историк принимает участие во многих антагонизмах и противоречиях своей эпохи, поддерживая ту или иную сторону. Соединять научную беспристрастность в исторических исследованиях с защитой мирских интересов нелегко. Но это возможно, и выдающиеся историки добиваются этого. Мировоззрение историка накладывает отпечаток на его работу. Изложение фактов, насыщенное замечаниями, выдаёт чувства и желания и обнаруживает партийную принадлежность автора. Тем не менее постулат воздержания научной истории от ценностных суждений не нарушается случайными замечаниями, выражающими предпочтения историка, если это не оказывает влияния на общий смысл всего исследования. Если автор о неумелом командующем вооружёнными силами своей страны или партии говорит, «к сожалению», генерал не смог справится со стоящей перед ним задачей, то он не изменяет своему долгу историке. Историк может сожалеть об уничтожении шедевров древнегреческого искусства при условии, что это не влияет на его отчёт о приведших к этому событиях.

Проблему Wertfreiheit <ценностная нейтральность (нем.). – Прим. перев.> следует чётко отделять от проблемы выбора теорий, используемых для интерпретации фактов. Для этого историку необходимы все знания, предоставляемые другими дисциплинами – логикой, математикой, праксиологией и естественными науками. Если того, чему учат эти дисциплины, недостаточно, или если историк выбирает ошибочную теорию из нескольких противоречащих друг другу теорий, разделяемых специалистами, то он пойдёт по неправильному пути, и его работа окажется бесполезной. Вполне может быть, что он выбрал несостоятельную теорию вследствие своей предубеждённости, а эта теория лучше всего отвечала его партийному духу. Однако принятие на вооружение ложной доктрины часто может быть просто следствием невежества или того, что она пользуется большей популярностью, чем более правильные доктрины.

Основным источником разногласий среди историков являются расхождения относительно учений всех других отраслей знания, на которых они основывают своё изложение. Историку прежних эпох, верившему в колдовство, магию и вмешательство дьявола в человеческие дела, события виделись в ином свете, по сравнению с историком-агностиком. Неомеркантилистские доктрины платёжного баланса и нехватки долларов рисуют совершенно иной образ ситуации в современном мире, нежели современная субъективная экономическая теория.

Глава 14. Эпистемологические особенности истории

1. Предсказание в естественных науках

В естественных науках существует два способа предсказания будущих событий: обобщающее предсказание и статистическое предсказание. Первое говорит: из а следует b. Второе говорит: в х% всех случаев из а следует b; в (100-х)% всех случаев из а следует не-b.

Ни одно из этих предсказаний не может быть названо аподиктическим [54]. Оба основываются на опыте. Опыт необходимо является опытом прошлых событий. Для предсказания будущих событий к нему можно прибегнуть только при помощи допущения, что в стечении и последовательности природных явлений существует неизменное единообразие. Опираясь на это априорное допущение, естественные науки переходят к синтетической индукции, выводящей из регулярности, наблюдаемой в прошлом, такую же регулярность в будущих событиях.

Синтетическая индукция является эпистемологической основой естественных наук. Тот факт, что различные механизмы и устройства, сконструированные в соответствии с теоремами естественных наук, управляются и работают ожидаемым образом, обеспечивает практическое подтверждение как соответствующих теорем, так и индуктивного метода. Однако это подтверждение также касается только прошлого. Оно не исключает возможность того, что однажды силы, до сих пор нам неизвестные, могут внести хаос в наше знание и технологические навыки. Философ должен признать, что не существует способа, с помощью которого смертный человек может получить определённое знание о будущем. Но у действующего человека нет причин придавать какое-либо значение логической и эпистемологической ненадёжности естественных наук. Они являются единственным имеющимся в его распоряжении умственным инструментом, который можно использовать в безостановочой борьбе за жизнь. Они доказали свою практическую ценность. Поскольку у человека нет другого пути к знанию, у него не остаётся другой альтернативы. Если он желает выжить и сделать свою жизнь более сносной, он должен признать естественные науки в качестве проводника к технологическим и терапевтическим успехам. Он должен вести себя как если бы предсказания естественных наук были истиной, пусть не вечной, непоколебимой истиной, но по крайней мере остающейся истиной на тот период времени, на который человек может планировать свои действия.

Уверенность, с которой естественные науки объявляют добытые сведения, не основывается исключительно на этом как если бы. Она выводится также из интерсубъективости и объективности опыта, т.е. сырья естественных наук и отправного пункта их рассуждений. Способность восприятия внешних объектов характеризуется тем, что все, кто способен их воспринимать, легко приходят к согласию относительно природы этого восприятия. Не существует расхождений по поводу считывания показаний, которые не могут привести к окончательному решению. Учёные могут спорить по поводу теорий. Споры относительно того, что называется чистыми фактами, никогда не бывают продолжительными. Невозможны никакие дебаты о том, является ли данное вещество медью или железом или весит ли оно два фунта или пять.

Нелепо не признавать важности эпистемологических дискуссий по поводу индукции, истины и математического вычисления вероятности. Однако эти философские изыскания не помогают нам в анализе эпистемологических проблем наук о человеческой деятельности. Всё, что эпистемология наук о человеческой деятельности должна помнить о естественных науках, это то, что их теоремы, несмотря на то, что они выведены из опыта, т.е. из того, что случилось в прошлом, успешно применяются для планирования будущих действий.

2. История и предсказание

С точки зрения логики процедуры, применяемые в самых сложных исследованиях в области естественных событий, не отличаются от повседневных занятий любого человека. Логика науки не отличается от логики, используемой любым индивидом в размышлениях, предшествующих его действиям, или в оценке их результатов впоследствии. Существует только одно a priori, только одна логика, понятная человеческому разуму. Следовательно, существует только один корпус знаний естественной науки, который может выдержать критическое исследование имеющегося опыта посредством логического анализа.

Так как существует только один способ логического мышления, то существует только одна праксиология (и, коли на то пошло, только одна математика), действительная для всех. Как не существует человеческого мышления, которое не может разграничить А и не-А, так и не существует человеческой деятельности, которая не сможет разграничить средства и цели. Это разграничение подразумевает, что человек даёт оценку, т.е. что он предпочитает А по сравнению с В.

Для естественных наук пределом знания является установление конечной данности, т.е. факта, который не может быть сведён к другому факту, из которого он возникает как необходимое следствие. Для наук о человеческой деятельности конечной данностью являются ценностные суждения действующих субъектов и порождающие эти ценностные суждения идеи.

Именно этот факт не позволяет использовать методы естественных наук для решения проблем человеческой деятельности. Наблюдая природу, человек обнаруживает неумолимую регулярность в реакции объектов на раздражения. Он классифицирует предметы в соответствии со схемой их реакции. Конкретное вещество, например медь, представляет собой нечто, что реагирует точно так же, как реагируют другие образцы того же класса. Так как схема этой реакции известна, то инженер знает, какой реакции в будущем следует ожидать от меди. Это предвидение, несмотря на эпистемологические оговорки, упомянутые в предыдущем параграфе, считается аподиктическим. Вся наша наука и философия, вся наша цивилизация мгновенно будут поставлены под сомнение, если бы хоть в одном случае хоть на мгновение схемы этих реакций изменились.

Отличительной особенностью наук о человеческой деятельности является то, что такого предвидения не существует в отношении ценностных суждений индивидов, целей, к которым они хотят стремиться под воздействием этих ценностных суждений, средств, к помощи которых они желают прибегнуть, чтобы достичь преследуемых целей, и результатов их действий, поскольку они не определяются полностью силами, знание о которых предоставляется естественными науками. Нам кое-что известно об этих вещах, но наше знание их и о них категориально отличается от типа знания, которое сообщается нам экспериментальными естественными науками о природных событиях. Мы могли бы назвать это историческим знанием, если бы термин не подвергался неправильному толкованию, предполагающему, что историческое знание служит преимущественно для разъяснения прошлых событий. Однако самую важную сферу его использования следует видеть в предвосхищении будущих событий и планировании деятельности, которое всегда нацелено на оказание влияние на будущие состояния.

Пусть что-то произошло в области внутренней политики какой-либо страны. Как будет реагировать сенатор X, выдающийся деятель зелёной партии? Многие информированные люди могут иметь своё мнение по поводу ожидаемой реакции сенатора. Возможно, одно из этих мнений окажется правильным. Однако может случиться, что все они оказались не правы, и никто из них не смог спрогнозировать реакцию сенатора. Затем точно такая же дилемма возникает в связи с оценкой последствий, к которым приведёт реакция сенатора. Вторую дилемму нельзя разрешить так же легко, как первую, как только станут известны действия сенатора. Историки столетиями могут спорить по поводу последствий, вызванных конкретными действиями.

Традиционная эпистемология, занимавшаяся исключительно логическими проблемами естественных наук и даже не ведавшая о сфере действия праксиологии, пыталась изучать эти проблемы с точки зрения своей узколобой, догматической ортодоксии. Она клеймила все науки, которые не являлись экспериментальными естественными науками, как отсталые и приверженные устаревшему философскому и метафизическому, т.е. по их терминологии – глупому, методу. Она путала вероятность, как этот термин использовался в разговорных выражениях, относящихся к истории и повседневной практической деятельности, с вероятностью, используемой в математических вычислениях вероятности. В конечном итоге, на свет появилась социология. Она обещала заменить истинной наукой вздорную и пустую болтовню историков, разработав апостериорную науку о «социальных законах», выводимых из исторического опыта.

Такое умаление методов истории поставила в оппозицию сначала Дильтея, затем Виндельбанда, Риккерта, Макса Вебера, Кроче, Коллингвуда. Их интерпретации были во многих случаях неудовлетворительными. Они были введены в заблуждение многими фундаментальными ошибками историзма. Все они, за исключением Коллингвуда, совершенно не сумели осознать уникальный эпистемологический характер экономической науки. Их ссылки на психологию весьма туманны. Более того, первые четверо были несвободны от шовинистических предрассудков, побуждавших в век пангерманизма даже самых выдающихся немецких мыслителей к принижению учений того, что они называли западной философией. Тем не менее им блестяще удалось прояснить эпистемологические особенности изучения истории. Они навсегда разрушили престиж эпистемологических доктрин, обвинявших историю в том, что она является историей, а не «социальной физикой». Они продемонстрировали тщетность поисков апостериорных законов исторических изменений или исторического становления, которые сделали бы возможным предсказание будущей истории наподобие того, как физик предсказывает будущее поведение меди. С их помощью история обрела самосознание.

3. Специфическое понимание истории

Праксиология, априорная наука о человеческой деятельности, и, более конкретно, её самый разработанный раздел – экономическая наука, обеспечивает в своей области законченную интерпретацию зафиксированных прошлых событий и совершенное предвидение результатов, которые следует ожидать от будущих действий определённого рода. Ни интерпретация, ни предвидение ничего не говорят о действительном содержании и качестве ценностных суждений действующих индивидов. И то, и другое предполагает, что индивиды формулируют оценки и действуют. Для наук о человеческой деятельности эти характеристики являются конечной данностью, тем, что называется исторической индивидуальностью.

Однако между конечной данностью естественных наук и наук о человеческой деятельности существует большая разница. Конечная данность природы – временна, т.е. до тех пор, пока кому-нибудь не удастся представить её в виде необходимого следствия какой-либо другой конечной данности – конечным пунктом человеческой рефлексии. Это есть то, что оно есть, вот и всё, что человек может сказать об этом.

Иначе обстоит дело с конечной данностью человеческой деятельности – ценностными суждениями индивидов и вызываемыми ими действиями. Они не представляют собой конечную данность, так как их нельзя представить в виде необходимых следствий чего-либо ещё. В отличие от конечной данности естественных наук они не являются конечным пунктом человеческой рефлексии. Они являются отправным пунктом особого способа рефлексии – специфического понимания исторических наук о человеческой деятельности.

Если экспериментатор установил в лаборатории факт, который, по крайней мере пока, нельзя свести к другому факту, производным от которого его можно представить, то об этой проблеме больше ничего нельзя сказать. Но если мы сталкиваемся с ценностным суждением и вызываемым им действием, то можем попытаться понять, каким образом они возникли в уме действующего субъекта. Специфический метод понимания человеческой деятельности, как он применяется каждым во всех межчеловеческих отношениях и действиях, представляет собой умственную процедуру, которую нельзя смешивать ни с какими логическими схемами, используемыми естественными науками и каждым человеком в чисто технологической и терапевтической деятельности.

Специфическое понимание направлено на познание действий других людей. Оно ретроспективно задаётся вопросами: что он делал, к чему он стремился? Что он имел в виду, выбирая эту конкретную цель? Каков результат его деятельности? Либо оно задаёт аналогичные вопросы по поводу будущего: какие цели он выберет? Что он сделает, чтобы их достигнуть? Каковы будут результаты его деятельности?

В реальной жизни все эти вопросы редко задаются изолированно. В большинстве случаев они связаны с другими вопросами, относящимися либо к праксиологии, либо к естественным наукам. Категориальные разграничения, которые вынуждена проводить праксиология, представляют собой инструменты наших мысленных операций. Реальные события являются сложными явлениями и могут быть схвачены нашим разумом только в том случае, если каждый из множества имеющихся инструментов будет применяться только в тех целях, для которых предназначен.

Основная эпистемологическая проблема специфического понимания заключается в следующем: каким образом человек может получать какое-либо знание о будущих ценностных суждениях и действиях других людей? Традиционный метод трактовки этой проблемы, обычно называемой проблемой alter ego или Fremdverstehen <понимание чужого (нем.). – Прим. перев.>, нельзя признать удовлетворительным. Он концентрирует внимание на понимании смысла поведения других людей в «настоящем», или точнее, в прошлом. Но задача, с которой действующий субъект, т.е. каждый из нас, сталкивается во всех отношениях с окружающими, касается не прошлого. Первая задача действующего субъекта – знать будущую реакцию других людей. Знание об их прошлых ценностных суждениях и действиях представляет собой пусть и необходимое, но всего лишь средство достижения этой цели.

Очевидно, что знание, обеспечивающее человеку возможность до некоторой степени предвосхищать будущее отношение людей, не является априорным знанием. Априорная дисциплина о человеческой деятельности – праксиология – не занимается изучением действительного содержания ценностных суждений; она имеет дело только с тем фактом, что люди формулируют оценки и затем действуют в соответствии со своими оценками. Всё, что нам известно о действительном содержании ценностных суждений может быть выведено только из опыта. Мы располагаем опытом только прошлых ценностных суждений и действий других людей; кроме того, мы располагаем опытом наших собственных ценностных суждений и действий.

Последний обычно называется интроспекцией. В одной из ранних глав был предложен термин тимология для той отрасли знания, которая имеет дело с человеческими ценностными суждениями и идеями, чтобы отделить её от экспериментальной психологии.

Вильгельм Дильтей особо подчёркивал роль, которую тимология – разумеется, он говорил психология – играет в Geistwissenschaften <науки о духе (нем.). – Прим. перев.> – науках, изучающих мысли, идеи и ценностные суждения, и их действия во внешнем мире <См.: Dilthey. Einleitung in die Geistwissenschaften. – Leipzig. 1883; См. также: Hodges H.A. The Philosophy of Wilhelm Dilthey. – London, 1952. P. 170>. В нашу задачу не входит прослеживание идей Дильтея в идеях более ранних авторов. Нет никаких сомнений в том, что он многим обязан своим предшественникам, особенно Давиду Юму. Однако исследование этих влияний следует оставить тем, кто занимается историей философии. Его главный вклад заключается в том, что он показал, в каком отношении тот вид психологии, к которому он обращался, эпистемологически и методологически отличается от естественных наук, а в связи с этим и от экспериментальной психологии.

4. Тимологический опыт

Тимологическим опытом является то, что мы знаем о человеческих ценностных суждениях, определяемых ими действиях и реакциях, которые эти действия вызывают в других людях. Как уже упоминалось, этот опыт приобретается либо в результате интроспекции, либо в результате взаимодействия с другими людьми, благодаря нашему участию в разнообразных межчеловеческих отношениях. Как и любой опыт, тимологический опыт также неизбежно является опытом о вещах, которые случились в прошлом. По причинам, достаточно ясным из предыдущих параграфов, ему недопустимо приписывать смысл, который естественные науки приписывают результатам экспериментирования. То, что мы узнаём из тимологического опыта, никогда не имеет значимости того, что в естественных науках называется экспериментально установленным фактом. Это всегда остаётся историческим фактом. Тимология является исторической дисциплиной.

Ввиду того, что мы не располагаем более совершенным инструментом, мы должны прибегать к помощи тимологии, если мы хотим предвидеть будущее отношение и действия других людей. Из нашего общего тимологического опыта, приобретённого либо непосредственно из наблюдения за окружающими нас людьми или ведения с ними дел, либо косвенно благодаря чтению и молве, а также из особого опыта, приобретённого в предыдущих контактах с данными индивидами или группами, мы пытаемся сформировать мнение об их будущем поведении. Легко увидеть, в чём состоит фундаментальная разница между этим типом предвидения и предвидением инженера, составляющего план возведения моста.

Тимология говорит только о том, что человеком движут различные врождённые инстинкты, различные страсти и различные идеи. Прогнозирующий человек оставляет в стороне те факторы, которые очевидно не играют никакой роли в рассматриваемом конкретном случае. Затем он делает выбор из оставшихся.

Обычно подобные прогнозы квалифицируются как более или менее вероятные и противопоставляются предсказаниям естественных наук, которые когда-то были названы определёнными и всё ещё считаются определёнными и точными людьми, не знакомыми с проблемами логики и эпистемологии. Не касаясь этих проблем мы должны подчеркнуть, что вероятность прогнозов относительно будущей человеческой деятельности имеет мало общего с категорией вероятности, имеющей дело с математическим вычислением вероятности. Первая представляет собой вероятность события, а не вероятность класса <см. выше. Гл. 5, раздел 6>. Чтобы предотвратить путаницу, целесообразно относиться к вероятности события как к правдоподобию.

В специфическом понимании будущих событий можно установить, как правило, правдоподобие двух типов. Первый касается перечисления факторов, которые, возможно, могут участвовать или уже приняли участие в производстве рассматриваемого результата. Второй касается определения веса каждого из этих факторов в производстве результата. Как легко видеть, намного легче выявить действующие факторы, чем определить их силу. Однако точность или неточность прогноза зависит от точности или неточности последней оценки. Ненадёжность предсказаний зависит главным образом от запутанности второй проблемы. Этот вопрос вызывает затруднения не только при составлении прогнозов будущих событий. Не меньшие затруднения он вызывает и у историков при ретроспективном рассмотрении событий.

Государственному деятелю, политику, генералу или предпринимателю недостаточно знать все факторы, которые возможно могут способствовать будущему событию. Для правильного предвидения они также должны правильно предвидеть так сказать количество вклада каждого фактора и момент, в который этот фактор начинает действовать. А позднее с этой же трудностью столкнутся историки, анализируя и объясняя это событие ретроспективно.

5. Реальные типы и идеальные типы

Естественные науки классифицируют предметы внешнего мира в соответствии с их реакцией на раздражители. Так как медь суть нечто, что реагирует определённым образом, то наименование «медь» не применимо к веществу, которое реагирует иначе. Устанавливая факт, что вещество является медью, мы можем предсказывать его будущее поведение. То, что является медью, не может быть железом или кислородом.

В своей деятельности – как в повседневном поведении, так и в технологии и терапевтике, а также в истории – люди используют «реальные типы», т.е. концепции классов, группирующих людей и институты в соответствии с чётко определёнными свойствами. Такая классификация может основываться на концепциях праксиологии или экономической науки, юриспруденции и естественных наук. Например, она может обращаться к итальянцам либо как к жителям определённой области, либо как к людям, обладающим особыми правовыми характеристиками, а именно итальянским гражданством, либо как к определённой лингвистической группе. Этот тип классификации не зависит от специфического понимания. Он указывает на нечто, являющееся общим для всех членов класса. Все итальянцы в географическом смысле этого термина испытывают влияние геологических и метеорологических событий, затрагивающих их страну. Правовые акты, касающиеся граждан Италии, затрагивают всех итальянцев. Все итальянцы в лингвистическом смысле этого термина в состоянии понимать друг друга. Ничего, кроме этого не подразумевается, когда человека называют итальянцем в одном из этих трёх значений этого слова.

С другой стороны, отличительной особенностью «идеального типа» является то, что он подразумевает некоторые утверждения, касающиеся оценок и деятельности. Если идеальный тип относится к людям, то это подразумевает, что в некоторых отношениях эти люди оценивают события и действуют одинаково или похожим образом.

Идеальные типы создаются и используются на основе определённого способа понимания хода событий – либо с целью предсказания будущего, либо с целью анализа прошлого. Если изучая выборы в Америке исследователь обращается к избирателям-итальянцам, то это значит, что существуют избиратели итальянского происхождения, на голосование которых в определённой степени влияет их итальянское происхождение. Вряд ли можно отрицать, что такая группа избирателей существует; однако существуют значительные расхождения по числу граждан, включаемых в эту группу, и степени, до которой их голосование определяется итальянским мировоззрением. Именно неопределённость власти этого мировоззрения, невозможность выяснения и измерения его действия на умы индивидуальных членов группы характеризует идеальный тип как таковой и отличает его от реального типа. Идеальный тип – это концептуальный инструмент понимания и приносимая им польза целиком и полностью зависит от пригодности конкретного способа понимания.

Идеальные типы не следует смешивать с типами, относящимися к моральному «долгу» или политическому «долгу», которые мы можем назвать «должными типами» [«ought types»]. Марксисты утверждают, что все пролетарии необходимо ведут себя определённым образом, а нацисты делали аналогичные заявления относительно всех немцев. Однако ни одна из этих партий не может отрицать, что её декларации как утверждения о том, что есть, несостоятельны, так как существуют пролетарии и немцы, отклоняющиеся от образа действий, которые эти партии называют соответственно пролетарским и немецким. В действительности, то, что они имели в виду, делая свои заявления, является моральным обязательством. Они подразумевали следующее: каждый пролетарий должен делать то, что партийная программа и её законные толкователи объявляют пролетарским; каждый немец должен действовать в соответствии с представлением националистической партии о подлинно немецком. Те пролетарии или немцы, чьё поведение не соответствует этим правилам, клеймятся как предатели. Должный тип принадлежит к терминологии этики и политики, а не к терминологии эпистемологии наук о человеческой деятельности.

Кроме того, необходимо отделить идеальные типы от организаций, имеющих такое же название. При изучении французской истории XIX в. мы часто сталкиваемся со ссылками на иезуитов и масонов [55]. Эти термины могут относиться к действиям организаций, обозначаемых этими именами, например, «орден иезуитов открыл новую школу» или «масонская ложа сделала денежное пожертвование в помощь людям, пострадавшим от пожара». Или они могут относиться к идеальным типам, указывая на то, что члены этих организаций и их друзья в определённых отношениях действуют под влиянием определённой иезуитской или масонской идеологии. Существует разница между заявлением, что политическое движение организовано, направляется и финансируется организацией или ложей как таковой, и высказыванием, что оно вдохновляется идеологией, типичными и выдающимися представителями которой считаются эти организации или ложи. Первое утверждение не имеет никакого отношения к специфическому пониманию. Оно касается фактов и может быть подтверждено и опровергнуто путём изучения письменных и устных свидетельств. Второе утверждение имеет отношение к пониманию. Для того чтобы сформулировать суждение по поводу его адекватности или неадекватности, необходимо подвергнуть анализу доктрины и их влияние на действия и события. Методологически существует фундаментальная разница между анализом влияния идеологии марксистского социализма на умонастроения и поведение наших современников и изучением действий различных коммунистических и социалистических правительств, партий и подпольных организаций. <Существуют различия между коммунистической партией, или коммунистической партией как организованной группой людей, с одной стороны, и коммунистической (марксистской) идеологией, с другой. Имея дело с современной историей и политикой, люди часто не осознают того, что многие люди, не являющиеся членами партийной организации, – имеющими партбилет или платящими взносы – могут находиться либо полностью, либо в определённом отношении, под влиянием партийной идеологии. Это привело к серьёзной ошибке при оценке силы идей коммунизма, а также идей нацизма в Германии или фашизма в Италии. Кроме того, необходимо знать, что идеология иногда может также оказывать влияние на умы тех, кто считает, что они никак ею не затронуты, или тех, кто даже считает себя её смертельными врагами и страстно с ней сражается. В Германии нацизм добился успеха благодаря тому, что подавляющее большинство немцев, даже те, кто голосовал бюллетенями марксистских партий, католической партии Центра и различных «буржуазных» партий, были подвержены идеям радикального агрессивного национализма, тогда как сами нацисты придерживались основных принципов социалистической программы. Великобритания не стала бы социалистической, если бы консерваторы, не говоря уже о «либералах», не разделяли бы фактически социалистические идеи>

Польза, которую определённый идеальный тип приносит действующему человеку в его попытках предвидеть будущие события и историку в его анализе прошлого, зависит от специфического понимания, которое привело к его созданию. Для того чтобы поставить под сомнение полезность идеального типа для объяснения определённой проблемы, необходимо подвергнуть критике подразумеваемый им способ объяснения.

В условиях Латинской Америки может быть полезен идеальный тип «генерал». Существовало определённое идеологическое течение, которое в определённых отношениях устанавливало роль многих – но не всех – армейских лидеров, занявших важное место в политике. Во Франции также имели распространение идеи, которые в общих чертах описывали положение генералов в политике и роль таких людей, как Кавеньяк, Мак-Магон, Буланже, Петен и де Голль. Но в Соединённых Штатах использование идеального типа политического генерала или генерала в политике не будет иметь никакого смысла. В Америке не существует идеологии, которая рассматривала бы вооружённые силы в качестве отдельного образования, обособленного и противостоящего «гражданскому» населению. Соответственно, в армии не существует политического esprit de corps <честь мундира, кастовый дух (фр.). – Прим. перев.>, а её лидеры не пользуются авторитарным престижем среди «гражданских». Генерал, ставший президентом, перестаёт не только юридически, но также и политически быть членом армии.

Историк прошлого и историк будущего как действующий человек, обращаясь к идеальным типам никогда не должен забывать, что существует фундаментальная разница между реакциями объектов естественных наук и реакцией людей. Именно это различие люди желают подчеркнуть, противопоставляя разум и материю или свободу воли и индивидуальность. Идеальные типы являются средством упрощения сбивающего с толку разнообразия и сложности человеческих дел. Применяя их, всегда следует отдавать себе отчёт в недостатках любого упрощения. Многообразие и изменчивость человеческой жизни и деятельности не может быть схвачено концепциями и дефинициями. Всегда остаются какие-то не получившие или даже не имеющие ответа вопросы, какие-то проблемы, решение которых превышает возможности даже величайших умов.

Часть 4. Ход истории

Глава 15. Филосовская интерпретация истории

1. Философия истории и философская интерпретация истории

Попытки дать философскую интерпретацию истории не следует путать ни с одной из схем философии истории. Они не направлены на открытие цели, к которой стремится процесс человеческой истории. Они пытаются выделить силы, которые играют главную роль в определении направления исторических событий. Они изучают цели, к которым стремятся индивиды и группы индивидов, но воздерживаются от каких-либо оценок цели и смысла исторического процесса в целом или о предопределённой судьбе человечества. Они полагаются не на интуицию, а на изучение истории. Они пытаются доказать правильность своей интерпретации, ссылаясь на исторические факты. В этом смысле их можно назвать дискурсивными и научными.

Обсуждать отдельные достоинства и недостатки той или иной схемы философии истории бесполезно. Философия истории должна либо приниматься как целое, либо отвергаться как целое. Ни за, ни против философии истории не может быть выдвинуто никаких аргументов и никаких ссылок на факты. О ней невозможно рассуждать; имеет значение только вера или неверие. Вполне возможно, что через несколько лет весь земной шар будет покорён социализмом. Если это случиться, то это ни в коем случае не будет служить подтверждением марксистской разновидности философии истории. Социализм не будет следствием закона, действующего «независимо от воли людей» с «неумолимостью закона природы». Наоборот, он будет именно следствием идей, овладевших людьми; разделяемого большинством убеждения, что социализм будет им более выгоден, чем капитализм.

Политическая пропаганда может злоупотреблять выводами философской интерпретации истории. Однако не представляет особого труда отделить научное ядро доктрины от его политических искажений и модификаций.

2. Теория влияния внешней среды

Теория влияния внешней среды представляет собой доктрину, объясняющую исторические изменения действием внешней среды, в которой живут люди. Существует две разновидности этой доктрины: доктрина физической, или географической среды, и доктрина социальной, или культурной, среды.

Первая доктрина утверждает, что важнейшие отличительные особенности цивилизации какого-либо народа формируются под воздействием географических факторов. Физические, геологические и климатические условия, а также флора и фауна региона определяют мысли и действия его обитателей. В самых радикальных формулировках этого тезиса сторонники антропогеографического направления стремятся найти причину всех различий между расами, народами и цивилизациями в действии природного окружения человека.

Ошибка такой интерпретации заключается в том, что география рассматривается как активный, а человеческая деятельность как пассивный фактор. Однако географическая среда является только одним из компонентов ситуации, в которую человек помещается своим рождением, заставляющих его ощущать беспокойство и побуждающих его использовать свой разум и свои телесные силы, чтобы, насколько в его силах, избавиться от этого беспокойства. География (природа), с одной стороны, обеспечивает побуждение к действию, а с другой – предоставляет средства, которые могут быть использованы в деятельности, создаёт непреодолимые ограничения на человеческое стремление к совершенству. Природа обеспечивает стимулы, а не реакции. География ставит задачу, а человек должен её решить. Человек живёт в определённой географической среде и вынужден приспосабливать свои действия к условиям этого окружения. Но способ, которым он приспосабливается, методы его социальной, технологической и моральной адаптации не определяются внешними физическими факторами. Североамериканский континент не создавал ни цивилизацию индейских аборигенов, ни цивилизацию американцев европейского происхождения.

Человеческая деятельность является сознательной реакцией на раздражения, предлагаемые условиями, в которых живёт человек. Так как некоторые компоненты ситуации, в которых он живёт и призван действовать, в различных частях Земного шара различны, то это порождает географические различия цивилизации. Деревянная обувь голландских рыбаков не принесла бы пользы швейцарским горцам. Меховая одежда удобна в Канаде и не удобна на Таити.

Доктрина социальной и культурной среды просто подчёркивает, что в человеческой цивилизации необходимо существует непрерывность. Подрастающее поколение не создаёт новой цивилизации с нуля. Оно вписывается в социальное и культурное окружение, созданное предшествующими поколениями. Индивид появляется на свет в определённый момент истории в конкретной ситуации, определяющейся географией, историей, общественными институтами, нравами и идеологиями. Он ежедневно сталкивается с изменениями в структуре его традиционного окружения, вызываемых действиями его современников. Он живёт не в мире вообще, а в конкретной ограниченной местности. Всё, что специфически присуще данной местности, может способствовать, а может и препятствовать его деятельности. Но он этим не детерминирован.

Зерно истины, содержащееся в теории влияния внешней среды, состоит в том, что каждый индивид живёт в определённую эпоху в определённом географическом пространстве и действует в условиях, определяемых его окружением. Среда определяет ситуацию, а не реакцию. В одной и той же ситуации мыслимы и осуществимы различные способы реакции. Какой из них выбирают действующие субъекты, зависит от их индивидуальности.

3. Эгалитарная интерпретация истории

Многие биологи утверждают, что существует только один человеческий вид. Тот факт, что все люди могут скрещиваться и давать плодовитое потомство, считается доказательством зоологического единства человечества. Однако в рамках вида homo sapiens существует огромное разнообразие, заставляющее различать подвиды и расы.

Между членами разных рас существуют значительные телесные различия; кроме того, существуют заметные, но не столь важные различия между представителями одной расы, подрасы, племени или рода, даже между братьями и сёстрами, даже между двуяйцевыми близнецами. Каждый индивид уже от рождения имеет телесные отличия от всех остальных особей и отличается собственными индивидуальными признаками. Но как бы ни были велики эти отличия, они не влияют на логическую структуру человеческого разума. Нет никаких доказательств тезиса, разработанного различными философскими школами, о том, что логика и мышление различных рас категориально отличаются друг от друга.

Научная трактовка врождённых различий между индивидами и их биологической и психологической наследственности чрезвычайно запутана и извращена политическими предубеждениями. Бихевиористская психология утверждает, что все различия умственных способностей у людей вызваны факторами внешней среды. Она отрицает всякое влияние физического строения тела на психическую деятельность. Она полагает, что выравнивание внешних условий жизни и образования людей может устранить все культурные различия между индивидами, несмотря на их расовую или родовую принадлежность. Данные наблюдения противоречат этим утверждениям. Они показывают, что существует определённая степень корреляции между физической структурой и психическими особенностями. Индивид наследует от своих родителей и косвенно от предков своих родителей не только специфические биологические характеристики тела, но и склад умственных способностей, обозначающий пределы потенциала его умственных достижений и его личности. Некоторые люди наделены врождёнными способностями к определённому виду деятельности, в то время как другие абсолютно лишены этого дара или обладают им лишь в меньшей степени.

Доктрина бихевиоризма была использована для поддержки программы эгалитарной разновидности социализма. Эгалитарный социализм нападал на принцип равенства перед законом, сформулированного классическим либерализмом. По его мнению, существующее в рыночной экономике неравенство дохода и богатства по своему происхождению и социальному значению не отличается от того, что существовало в сословном обществе. Неравенство – результат узурпации и экспроприации и следующей за этим эксплуатации масс с использованием своевольного насилия. Те, кто в результате этого насилия получает выгоду, образуют господствующий класс, а государство, будучи инструментом в их руках, силой удерживает эксплуатируемых в подчинении. «Капиталист» отличается от «простого человека» тем, что он присоединился к банде бессовестных эксплуататоров. Подлость – единственное качество, необходимое предпринимателю. Его дело, говорит Ленин, учёт и контроль производства и распределения, и эти вещи «упрощены капитализмом до чрезвычайности, до необыкновенно простых, всякому грамотному человеку доступных операций наблюдения и записи, знания четырёх действий арифметики и выдачи соответственных расписок» <Ленин В.И. Государство и революция // Полн. собр. соч. Т. 33. С. 101>. Таким образом, «привилегии собственности» «капиталистов» столь же чрезмерны и поэтому паразитичны, как и сословные привилегии землевладельцев-аристократов накануне промышленной революции. Устанавливая фальшивое равенство перед законом и сохраняя самую чудовищную из всех привилегий, частную собственность, буржуазия одурачила доверчивый народ и отняла у него плоды революции.

Эта доктрина уже смутно присутствовала в произведениях некоторых ранних авторов и была популяризована Жаном Жаком Руссо и Бабёфом, а затем в марксистской доктрине классовой борьбы трансформировалась в интерпретацию всего процесса человеческой истории с точки зрения узурпации. В контексте марксистской философии истории появление сословных и классовых различий было необходимым и исторически неизбежным результатом развития материальных производительных сил. Члены господствующей касты или класса индивидуально не несли ответственность за акты угнетения и эксплуатации. В моральном отношении они были не хуже тех, кого держали в повиновении. Они просто были людьми, которых неисповедимая судьба выбрала для выполнения социально, экономически и исторически необходимой задачи. Так как роль каждого индивида в достижении цели исторического процесса определялась состоянием материальных производительных сил, то их роль заключалась в выполнении всего того, что они совершили.

Однако совершенно иное описание хода человеческих дел даётся в тех произведениях, где Маркс и Энгельс трактуют исторические проблемы или политические вопросы своего времени. Здесь они откровенно придерживаются популярной доктрины врождённого нравственного разложения «эксплуататоров». Человеческая история изображается как процесс поступательного нравственного разложения, начавшегося, когда благословенные условия первобытных деревенских общин были разрушены эгоистичными индивидами. Частная собственность на землю является первородным грехом, который постепенно вызвал все бедствия человечества. Подлость – та сила, которая поднимает «эксплуататора» над уровнем других людей. На протяжении всех трёх томов «Капитала» недобросовестность называется единственным качеством, необходимым «эксплуататору». Совершенствование технологии и накопление капитала Маркс считал необходимым условием социализма и изображал их результатом стихийного развития мистических материальных производительных сил. Нельзя ставить в заслугу «капиталистам» их достижения. Эти негодяи только и делают, что экспроприируют тех, кто по праву должен обладать плодами действия материальных производительных сил. Они присваивают «прибавочную стоимость». Они просто паразиты и человечество вполне может без них обойтись.

Интерпретация истории с эгалитарной точки зрения является официальной философией нашей эпохи. Она подразумевает, что автоматический процесс исторического развития имеет тенденцию совершенствовать технологические методы производства, накапливать богатство и обеспечивать средства для повышения уровня жизни масс. Оглядываясь на условия, сложившиеся на капиталистическом Западе одно–два столетия назад, статистики видят тенденцию роста производительности и блаженно предполагают, что эта тенденция продолжится независимо от того, какова будет организация общества. По их мнению, тренд исторического развития является чем-то, что находится над уровнем действий людей, «научно» установленным фактом, на который не могут повлиять ни люди, ни общественная система. Следовательно, не могут причинить никакого вреда институты, например современное налоговое законодательство, которые направлены на окончательное уничтожение неравенства доходов и богатства.

Эгалитаристская доктрина очевидно противоречит всем фактам, установленным биологией и историей. Только фанатичные сторонники этой теории могут утверждать, что всё, что отличает гения от тупицы, целиком и полностью является результатом постнатальных влияний. Предположение о том, что цивилизация, прогресс и совершенствование происходит в результате действия некоего мистического фактора, – в марксистской философии материальных производительных сил – формирующего мышление людей таким образом, что определённые идеи успешно порождались в их умах одновременно, является нелепой выдумкой.

Велось множество пустопорожних разговоров о том, что между людьми не существует различий. Но никогда не предпринималось попыток организовать общество на эгалитарных принципах. Автор эгалитаристского трактата и вождь эгалитаристской партии самой своей деятельностью противоречат принципам, которые они поддерживают на словах. Историческая роль эгалитарного кредо в том, чтобы замаскировать самые низкие формы деспотической тирании. В Советской России эгалитаризм объявлен одной из основных догм официальной веры. Однако Ленин после смерти был обожествлён, а Сталин при жизни почитался так, как не почитался ни один правитель со времён упадка Римской империи.

Эгалитарные басни не объясняют хода прошлой истории, они неуместны в анализе экономических проблем и бесполезны в планировании будущих политических действий.

4. Расовая интерпретация истории

Историческим фактом является то, что цивилизации, построенные различными расами, различны. В прежние эпохи можно было установить истину, не пытаясь провести различие между высшими и низшими цивилизациями. Можно было сказать, что каждая раса развивала такую культуру, которая соответствовала её желаниям, стремлениям и идеалам. Характер расы находил адекватное выражение в её достижениях. Раса могла перенимать достижения и институты, развитые другими расами, но она не стремилась полностью уничтожить свои культурные модели и заменить их импортированной чужой системой. Если бы две тысячи лет назад Древние Греция, Рим и Китай узнали бы о цивилизациях друг друга, то ни одна раса не признала бы превосходства другой цивилизации.

Но в наше время ситуация иная. Народы, не принадлежащие к белой расе, могут ненавидеть и презирать белого человека, они могут планировать его уничтожение и чрезмерно хвалить свою цивилизацию. Но они тоскуют по его материальным достижениям, его науке, технологии, терапевтике, его методам государственного и промышленного управления. Многие представители этих народов заявляют, что они хотят скопировать только материальную культуру Запада, но даже это сделать только постольку, поскольку это не будет противоречить их местным идеологиям и не подвергнет опасности их религиозные верования и обычаи. Они не понимают, что перенимание того, что они уничижительно называют всего лишь материальными достижениями Запада, несовместимо с сохранением их традиционных обрядов и табу, а также их привычного образа жизни. Они впадают в иллюзию, что их народы могут позаимствовать технологию Запада и достигнуть более высокого материального уровня жизни без того, чтобы сначала в процессе Kulturkampf <культурная борьба (нем.). – Прим. перев.> избавиться от мировоззрения и нравов, унаследованных от их предков. Они утверждаются в своей ошибке благодаря социалистической доктрине, также не способной осознать, что материальные и технологические достижения Запада вызваны философиями рационализма, индивидуализма и утилитаризма и непременно исчезнут, если коллективистские и тоталитарные догмы приведут к замене капитализма социализмом.

Что бы люди ни говорили о западной цивилизации, фактом остаётся то, что все народы с завистью смотрят на её достижения, стремятся их воспроизвести и тем самым неявно признают её превосходство. Именно это положение дел породило современную доктрину расовых различий и её политическую ветвь – расизм. Доктрина расовых различий утверждает, что некоторые расы больше, чем другие преуспели в преследовании тех целей, которые являются общими для всех людей. Все люди стремятся сопротивляться действию сил, вредящих сохранению их жизни, здоровья, благосостояния. Невозможно отрицать, что современный западный капитализм добился в этом направлении самых больших успехов. Он увеличил среднюю продолжительность жизни и добился беспрецедентного повышения уровня жизни. Он сделал доступным для простого человека те высшие человеческие достижения – философию, науку, искусство – которые в прошлом повсеместно были, а за пределами стран западного капитализма и сегодня доступны лишь незначительному меньшинству. Ворчуны могут винить капитализм в материализме и утверждать, что он не приносит пользы никому, кроме немногочисленного класса неотёсанных эксплуататоров. Но их стенания не могут уничтожить фактов. Миллионы матерей стали счастливее благодаря падению младенческой смертности. Голода больше нет, а эпидемии взяты под контроль. Средний человек живёт в более удовлетворительных условиях, чем его предки или его собратья в некапиталистических странах. И позволительно ли обзывать материалистической цивилизацию, которая практически каждому дала возможность наслаждаться симфониями Бетховена в исполнении оркестра под управлением выдающегося мастера.

Тезис о том, что одни расы добились большего успеха в своих попытках построить цивилизацию, чем другие, является неопровержимым утверждением о человеческом опыте. В качестве резюме о том, что произошло в прошлом, совершенно корректно будет сказать, что современная цивилизация является достижением белого человека. Однако это не оправдывает ни самодовольства людей белой расы, ни политических доктрин расизма.

Многие люди гордятся тем, что их предки или родственники совершали великие вещи. Знание о том, что они принадлежат к роду, клану, нации или расе, отличившейся в прошлом, приносит людям особое удовлетворение. Однако это безобидное тщеславие легко превращается в презрение к тем, кто не принадлежит к той же выдающейся группе, и в попытки их унизить и оскорбить. Дипломаты, солдаты, чиновники, коммерсанты западных наций, демонстрирующие властную наглость в ходе контактов с цветными расами, не имеют никакого права бахвалиться свершениями западной цивилизации. Не они были создателями культуры, которую компрометируют своим поведением. Их надменность, выражающаяся в таких объявлениях, как «Собакам и туземцам вход запрещён», отравляет отношения между расами на поколения вперёд. Но эти печальные факты не являются предметом нашего исследования при анализе расистских доктрин.

Исторический опыт подтверждает, что в прошлом попытки некоторых народов белой расы создать цивилизацию привели к закату цивилизаций некоторых народов других рас. Но он не подтверждает никаких утверждений о будущем. Он не позволяет нам предполагать, что превосходство белой расы сохранится и в будущем. На основе исторического опыта невозможно что-либо предсказать с правдоподобием, которое можно сравнивать с вероятностью предсказаний, делаемых в естественных науках на основе фактов, установленных в лабораторных экспериментах. В 1760 г. историки были бы правы, заявив, что западная цивилизация является достижением романских народов и Британии и что вклад немцев был невелик. В то время было допустимо утверждать, что немецкие наука, искусство, литература, философия и технология были незначительны по сравнению с достижениями других наций. Можно было вполне справедливо заявить, что немцы, отличившиеся в этих областях, – среди них прежде всего астрономы Коперник <мы не касаемся вопроса о том, был ли Коперник немцем или поляком. См.: Mises L, Omnipotent Government. Р. 15> и Кеплер и философ Лейбниц – смогли добиться успехов только потому, что полностью усвоили всё, что было сделано не-немцами, что интеллектуально они не принадлежали Германии, что долгое время у них не было немецких последователей, что первыми по достоинству оценили их доктрины преимущественно не-немцы. Но если кто-то на основе этих фактов сделал бы вывод о том, что немцы культурно неполноценны и в будущем будут занимать место далеко позади французов и британцев, то этот вывод был бы опровергнут ходом дальнейшей истории.

Предсказания о будущем поведении тех рас, которые сегодня считаются отсталыми в культурном отношении, могут делаться только биологической наукой. Если бы биологическая наука обнаружила определённые анатомические характеристики представителей небелых рас, которые сдерживают их умственные способности, то могла бы рискнуть сделать такое предсказание. Но пока биология не обнаружила ничего подобного.

В задачи этого эссе не входит исследование биологических аспектов расистской доктрины. Поэтому мы воздержимся от анализа противоречивых проблем расовой чистоты и смешения рас. Не входит в нашу задачу также исследование достоинств политической программы расизма. Это дело праксиологии и экономической науки.

Всё, что можно сказать о расовых проблемах на основе исторического опыта, сводится к двум заявлениям. Первое: существующие различия между разными биологическими породами людей отразились в достижении цивилизаций представителей этих групп. Второе: в нашу эпоху основные достижения цивилизации некоторых народов белой расы подавляющим большинством представителей всех остальных рас считаются более желанными, чем достижения цивилизации, созданной представителями их собственных рас.

5. Секуляризм западной цивилизации

Почти повсеместно признаваемая интерпретация современной цивилизации проводит различие между духовными и материальными аспектами. Это разграничение вызывает подозрения, поскольку порождается не беспристрастным наблюдением фактов, а чувством обиды. Каждая раса, нация или языковая группа хвалится достижениями своих представителей в духовной сфере, даже признавая свою отсталость в материальном отношении. Предполагается, что между этими двумя аспектами цивилизации не существует никакой связи, что духовное более величественно, достойно и похвально, чем «просто» материальное и что озабоченность материальными улучшениями мешает людям уделять достаточно внимания духовным вопросам.

Таковы были в XIX в. представления лидеров народов Востока, которые стремились воспроизвести в своих странах достижения Запада. Изучение западной цивилизации заставило их подсознательно презирать институты и идеологии своих стран и оставило чувство собственной неполноценности. Они восстановили своё психическое равновесие с помощью доктрины, принижающей западную цивилизацию как сугубо материалистическую. Румыны или турки, жаждавшие, чтобы западный капитал построил им железные дороги или фабрики, утешали себя, превознося духовную культуру своих народов. Индусы и китайцы, разумеется, опирались на более прочный фундамент, когда ссылались на литературу и искусство своих предков. Но им, кажется, не приходило в голову, что от поколений, отличившихся философией и поэзией, их отделяют века и что в эпоху знаменитых предков их страны были, если не впереди, то определённо не вторыми в материальной цивилизации по сравнению с любыми своими современниками.

В последние десятилетия доктрина, принижающая современную западную цивилизацию как сугубо материалистическую, получила почти повсеместную поддержку среди народов, которые эту цивилизацию создали. Она утешает европейцев, когда они сравнивают экономическое процветание Соединённых Штатов с современными условиями в их собственных странах. Она служит американским социалистам главным аргументом, когда те пытаются изобразить американский капитализм в качестве проклятия человечества. Вынужденные нехотя признавать, что капитализм рассыпал на людей блага, как из рога изобилия и что предсказания Маркса о прогрессирующем обнищании масс были опровергнуты с театральной эффектностью, они пытаются спасти свою клевету на капитализм, изображая современную цивилизацию как сугубо материалистическую и бутафорскую.

Ожесточённые атаки на современную цивилизацию предпринимаются авторами, которые полагают, что они защищают дело религии. Они упрекают наш век за секуляризм. Они оплакивают утраченный образ жизни, когда, как нас хотят уверить, люди не были озабочены погоней за земными благами, а прежде всего стремились соблюдать свои религиозные обязанности. Они приписывают всё зло распространению скептицизма и агностицизма и страстно отстаивают возвращение к ортодоксальности ушедших времён.

Трудно найти другую доктрину, более радикально искажающую историю, чем антисекуляризм. Во все времена существовали набожные люди, чистые сердцем и посвятившие себя благочестивой жизни. Но набожность искренне верующих не имеет ничего общего с установленной системой религиозности. Это миф, что политические и общественные институты эпох, предшествовавших современной индивидуалистической философии и современному капитализму, были пропитаны подлинно христианским духом. Официальное отношение правительств к религии не определялось евангельским учением. Наоборот, именно мирские интересы светских правителей – абсолютных монархов и аристократической олигархии, а иногда также восставших крестьян и городской черни – превращали религию в инструмент мирских политических устремлений.

Не может быть ничего более несовместимого с истинной религией, чем безжалостные преследования еретиков и ужасы религиозных крестовых походов и войн. Ни один историк никогда не отрицал, что в Церкви XVI в., которую критиковали теологи Реформации, и в Церкви XVIII в., которую критиковали философы эпохи Просвещения, оставалось очень мало от духа Христа.

Идеология индивидуализма и утилитаризма, лежащая у истоков современного капитализма, привнесла свободу также и в сферу религиозных устремлений человека. Она расшатала претензии власть имущих навязывать собственное вероисповедание своим подданным. Религия больше не является соблюдением догматов, навязанных полицейскими и палачами. Она суть то, чему человек, руководствуясь своей совестью, стихийно отдаётся как своей собственной вере. Современная западная цивилизация принадлежит этому миру. Но именно её секуляризм, её религиозная индифферентность способствовала возрождению подлинно религиозных чувств. Сегодня в свободной стране посещать церковь людей заставляет не светская власть, а их совесть. В соответствии с предписаниями своей веры они жаждут спасения и обретения душевного покоя, а не стремятся избежать наказания со стороны земных властей.

6. Отрицание капитализма антисекуляризмом

Враждебность поборников антисекуляризма по отношению к современному образу жизни проявляется в осуждении капитализма как несправедливой системы.

По мнению социалистов, так же как и интервенционистов, рыночная экономика препятствует полному использованию достижений технологии и тем самым сдерживает развитие производства и ограничивает количество производимых товаров. В прежние времена эти критики капитализма не отрицали, что равномерное распределение общественного продукта среди всех людей вряд ли приведёт к заметному улучшению материального положения подавляющего большинства людей. В их планах уравнительное распределение играло подчинённую роль. Обещаемое ими процветание и изобилие для всех, как они полагали, следует ожидать от освобождения производительных сил от сковывающего их эгоизма капиталистов. Цель предлагаемых ими реформ – заменить капитализм более эффективной системой производства и тем самым провозгласить эпоху богатства для всех.

Раз экономический анализ развеял иллюзии и вскрыл ошибки, содержащиеся в осуждении капитализма социалистами и интервенционистами, они пытаются спасти свою программу другими методами. Марксисты разработали доктрину неизбежности социализма, а интервенционисты, следуя в их кильватере, говорят о необратимости тенденции ко всё большему и большему вмешательству государства в экономику. Очевидно, что эти паллиативы предназначены только для того, чтобы прикрыть их поражение и отвлечь внимание людей от катастрофических последствий социалистической и интервенционистской экономической политики.

Аналогичные мотивы движут теми, кто защищает социализм и интервенционизм по нравственным и религиозным причинам. Они считают излишним исследовать сопутствующие экономические проблемы и пытаются перенести дискуссию о «за» и «против» рыночной экономики из области экономического анализа в так называемые высшие сферы. Они отвергают капитализм как несправедливую систему и отстаивают как соответствующие их нравственным или религиозным принципам либо социализм, либо интервенционизм. Отвратительно, говорят они, смотреть на человеческие дела с точки зрения производительности, прибыли и материалистических забот о богатстве и изобилии материальных благ. Человек должен стремиться к справедливости, а не к богатству.

Этот способ аргументации был бы последователен, если бы бедности приписывалась внутренняя нравственная ценность и осуждались любые попытки поднять уровень жизни выше уровня простого выживания. Наука не может возражать против подобных ценностных суждений, так как ценностные суждения представляют собой конечный выбор высказывающих их индивидов.

Однако те, кто отвергает капитализм с нравственной и религиозных точек зрения, не предпочитают нужду благополучию. Наоборот, они говорят своей пастве, что желают улучшить материальное благополучие людей. Они считают главной слабостью капитализма то, что он не обеспечивает широким массам такой уровень благосостояния, который, как они уверены, сможет обеспечить социализм или интервенционизм. Их осуждение капитализма и рекомендации социальных реформ подразумевают тезис, что социализм или интервенционизм повысит, а не понизит уровень жизни простого человека. Таким образом, критики капитализма всецело разделяют учения социалистов и интервенционистов, не изучив дискредитирующие последних аргументы экономистов. В догмах социалистов-марксистов и светских интервенционистких партий они видят единственный недостаток – их приверженность атеизму и секуляризму.

Очевидно, что вопрос о том, что лучше служит делу материального благосостояния – капитализм, социализм или интервенционизм – можно решить только посредством тщательного анализа действия каждой из этих систем. Экономическая наука занимается именно этим. Бессмысленно обсуждать эти вопросы, не принимая во внимание всего, что об этом может сказать экономическая теория.

Можно понять, если этика или религия говорит людям, что они должны лучше использовать благосостояние, данное им капитализмом; если религия пытается побудить верующих найти лучшее применение тратам на предосудительные пирушки, пьянство и азартные игры; если осуждает ложь и мошенничество и восхваляет нравственные ценности, заключённые в чистоте семейных отношений, и милосердие к тем, кто пребывает в нужде. Но безответственно осуждать одну общественную систему и рекомендовать заменить её другой, не подвергнув всестороннему исследованию экономические последствия каждой из них.

Ни в одной этической доктрине и в учениях ни одного вероисповедания, основывающегося на десяти заповедях, нет ничего, что оправдывало бы осуждение экономической системы, которая преумножила население и обеспечивает широким массам в капиталистических странах самый высокий уровень жизни, когда-либо достигавшийся в истории. С религиозной точки зрения снижение младенческой смертности, увеличение средней продолжительности жизни, успешная борьба с эпидемиями и болезнями, исчезновение голода, безграмотности, предрассудков также говорит в пользу капитализма. Церковь права, сокрушаясь по поводу нищеты широких масс в экономически отсталых странах. Но она жестоко ошибается, когда предполагает, что что-либо способно устранить нужду этих несчастных людей, кроме безусловного принятия системы крупномасштабного производства, ориентированного на прибыль, т.е. массового производства, нацеленного на удовлетворение нужд масс.

Добросовестные моралисты или священнослужители не станут вмешиваться в дебаты по поводу технологических и терапевтических методов, не ознакомившись в достаточной степени со всеми соответствующими физическими, химическими и физиологическими проблемами. Несмотря на это, многие из них считают, что невежество в экономической науке не является препятствием для обсуждения экономических вопросов. Они даже кичатся своим невежеством. Они полагают, что проблемы экономической организации общества должны рассматриваться с точки зрения заранее сложившейся идеи справедливости без учёта того, что они называют убогими материалистическими заботами о комфортной жизни. Одни меры они рекомендуют, другие отвергают и не заботятся о последствиях принятия их предложений.

Игнорирование последствий экономической политики, как отвергаемой, так и рекомендуемой, нелепо. Ибо моралисты и христианские сторонники антикапитализма не интересуются экономической организацией общества не по причине своей капризности. Они стремятся реформировать существующие условия, желая вызвать вполне определённые результаты. Они называют несправедливостью капитализма то, что он якобы приводит к распространению нужды и нищеты. Они защищают реформы, которые, как они ожидают, уничтожат нужду и нищету. Поэтому с точки зрения своих собственных оценок и целей, которые они сами стремятся достичь, они непоследовательны, ссылаясь только на что-то, что они называют высшим критерием справедливости и нравственности, и игнорируют экономический анализ как капитализма, так и антикапиталистических мер экономической политики. Их определение капитализма как несправедливого, а антикапиталистических мер как справедливых совершенно произвольно, так как не имеет никакого отношения к результату каждого из этих комплексов экономической политики.

Дело в том, что те, кто борется с капитализмом как системой, противоречащей принципам морали и религии, некритично и легкомысленно признали все экономические учения социалистов и коммунистов. Подобно марксистам, они приписали всё зло – экономические кризисы, безработицу, бедность, преступления и множество других пороков – действию капитализма, а всё положительное – высокий уровень жизни в капиталистических странах, развитие технологии, снижение смертности, и т.д. – действиям правительства и профсоюзов. Они невольно разделяют все догмы марксизма, кроме его (просто случайного) атеизма. Капитуляция философской этики и религии перед лицом антикапиталистических учений является величайшим триумфом социалистической и интервенционистской пропаганды. Это низводит философскую этику и религию до уровня подручных у сил, стремящихся разрушить западную цивилизацию. Называя капитализм несправедливым и заявляя, что его отмена установит справедливость, моралисты и священнослужители оказывают бесценную услугу социалистам и интервенционистам и освобождают их от величайшей обузы – невозможности опровергнуть критику экономистами их планов посредством дискурсивного рассуждения.

Необходимо повторить, что никакая аргументация, основанная на принципах философской этики или христианской веры, не может отвергать экономическую систему, которая добилась успеха в улучшении материальных условий жизни всех людей, как несправедливую в своей основе и присваивать эпитет «справедливая» системе, которая распространяет нищету и голод. Оценка любой экономической системы должна производится на основе тщательного анализа её результатов, а не путём апелляции к произвольной концепции справедливости, пренебрегающей тем, чтобы полностью учесть эти результаты.

Глава 16. Современные тенденции и будущее

1. Обращение вспять тенденции к свободе

С XVII в. философы, обсуждая основное содержание истории, начали акцентировать проблемы свободы и зависимости. Их концепции были весьма неопределенны, заимствованы из политической философии Древней Греции и находились под влиянием преобладающих интерпретаций условий германских племён, вторжение которых разрушило Западную Римскую империю. В соответствии со взглядами этих мыслителей свобода является изначальным состоянием человечества, а правление королей возникло в ходе дальнейшей истории. В библейском повествовании о провозглашении царствования Саула они находили как подтверждение своей доктрины, так и весьма неприглядное описание особенностей царского правления <Цар 8:11–18>. Историческая эволюция, делали они вывод, лишила человека его неотчуждаемого права на свободу.

Философы эпохи Просвещения были практически едины, отвергая претензии на наследственную королевскую власть и рекомендуя республиканскую форму правления. Королевская полиция вынуждала их соблюдать осторожность в выражении своих идей, однако народ мог читать между строк. Накануне американской и французской революций монархия потеряла своё вековое влияние на человеческие умы. Огромный престиж, которым пользовалась Англия, в то время самая богатая и самая могущественная держава, подсказывал компромисс между двумя несовместимыми принципами правления, вполне удовлетворительно функционировавший в Великобритании. Однако древние местные династии континентальной Европы не были готовы смириться с низведением себя до чисто церемониального положения, с которым, в конце концов, хотя и после определённого сопротивления, пришлось согласиться чужеземной династии в Великобритании. Они лишились своих корон, потому что пренебрегли ролью того, кого граф Шамбор назвал «законным королём революции».

В период расцвета либерализма господствовало мнение, что тенденция к власти народа неодолима. Даже консерваторы, отстаивающие возвращение к монархическому абсолютизму, сословным привилегиям дворянства и цензуре, были в большей или меньшей степени убеждены, что их борьба обречена на неудачу. Гегель, сторонник прусского абсолютизма, считал удобным на словах признавать повсеместно признанную философскую доктрину, определяя историю как «прогресс в сознании свободы» [56].

Но затем подросло новое поколение, отвергнувшее все идеалы либерального движения и, в отличие от Гегеля, не скрывающее свои истинные намерения за лицемерным почитанием слова свобода. Несмотря на симпатии к принципам этих самозванных социальных реформаторов, Джон Стюарт Милль не мог не назвать их проекты – а особенно проекты Огюста Конта – гибелью свободы <Письмо к Хариет Милль, 15 янв. 1855 г. Hayek F.A. John Stuart Mill and Harriet Taylor. – Chicago: University of Chicago Press. 1951. P. 216>. В глазах этих радикалов злейшими врагами человечества были не деспоты, а изгнавшая их «буржуазия». Буржуазия, говорили они, обманула народ, провозгласив фальшивые лозунги свободы, равенства перед законом и представительного правительства. В действительности же буржуазия жаждала беззаботно эксплуатировать подавляющее большинство честных людей. Демократия была в сущности плутодемократией, шорами, скрывающими неограниченную диктатуру капиталистов. Массам необходима не свобода и участие в управление делами государства, а всемогущество «подлинных друзей» народа, авангарда пролетариата или харизматического вождя. Ни один читатель книг и памфлетов революционного социализма не может не понять, что их авторы стремятся не к свободе, а к неограниченному тоталитарному деспотизму. Но до тех пор, пока социалисты не захватили власть, для ведения своей пропаганды они крайне нуждались в институтах и биллях «плутократического» либерализма. Как оппозиционная партия они не могут обойтись ни без публичности предоставляемой им парламентской трибуны, ни без свободы слова, совести и печати. Таким образом, им вынужденно приходится включать в свою программу свободы и гражданские права, которые они твёрдо намерены упразднить, как только захватят власть. Ибо, как заявил Бухарин, после захвата России большевиками, было бы смешно требовать от капиталистов свободы для рабочего движения, не требуя свободы для всех <Бухарин Н. И. Программа коммунистов (большевиков). – Калуга, 1918. С. 28>.

В первые годы своего режима Советы и не думали скрывать своего отвращения к народному правительству и гражданским свободам, и открыто превозносили свои диктаторские методы. Но в конце тридцатых годов они осознали, что их незамаскированная программа антисвободы непопулярна в Западной Европе и Северной Америке. Когда испугались перевооружения Германии, то захотели установить дружественные отношения с Западом и внезапно изменили своё отношение к терминам (но не идеям) – демократия, конституционное правительство и гражданские свободы. Они провозгласили лозунг «народный фронт» и заключили союз с соперничающими социалистическими фракциями, которых до этого клеймили как социал-предателей. Россия получила конституцию, которую подобострастные писаки во всём мире восхваляли как самый совершенный документ в истории, несмотря на то, что она основывалась на принципе однопартийности, отрицании гражданских свобод. С тех пор самые варварские и деспотичные правительства стали называть себя «народными демократиями».

История XIX и XX вв. опровергла предсказания и надежды философов эпохи Просвещения. Народы не пошли по дороге свободы, конституционного правительства, гражданских прав, свободной торговли, мира и доброй воли в отношениях между странами. Наоборот, сформировалась тенденция к тоталитаризму и социализму. И более того, есть люди, которые утверждают, что эта тенденция является конечной фазой истории и что она никогда не уступит дорогу никакой другой тенденции.

2. Возникновение идеологии равенства богатства и доходов

С незапамятных времён жизненная философия простого человека без лишних вопросов принимала факт сословных различий и необходимость подчинения тем, кто обладает властью. Первейшей необходимостью для человека является защита от враждебных нападений со стороны других людей и групп людей. Только находясь в безопасности от нападений врагов, он может собирать пищу, строить дом, заводить семью, короче, выживать. Среди всех благ жизнь стоит на первом месте, и никакая цена за её сохранение не казалась высокой для людей, изнурённых хищническими набегами. Остаться живым в качестве раба, полагали они, всё же лучше, чем быть убитым. Иметь доброжелательного хозяина было счастьем, но и жестокий господин был предпочтительнее отсутствия какой бы то ни было защиты. Люди рождаются неравными. Одни рождаются сильными и сообразительными, другие – слабыми и неуклюжими. У последних нет иного выбора, кроме как сдаться и связать свою судьбу с судьбой могущественного сюзерена. Бог, говорили священники, так устроил этот мир.

Эта идеология вызвала к жизни социальную организацию, которую Фергюсон, Сен-Симон и Герберт Спенсер называли военной, а современные американские авторы называют феодальной. Её престиж начал сходить на нет, когда воины, сражавшиеся за своего полководца, начали осознавать, что сохранение власти их вождя зависит от их собственной храбрости и, уверившись в своих силах благодаря этому прозрению, стали требовать участия в управлении государством. Конфликты, возникавшие в результате этих претензий со стороны аристократов, породили идеи, которые поставили под сомнение и в конечном итоге разрушили доктрину общественной необходимости сословных и кастовых различий. Почему, спрашивали мещане, дворянство пользуется привилегиями и правами, в которых нам отказано? Разве наша страна процветает не благодаря нашему труду? Разве государственные дела касаются только короля и баронов, а не огромного большинства народа? Мы платим налоги, наши сыновья проливают кровь на полях сражений, а мы не имеем голоса в советах, где короли и представители аристократии решают нашу судьбу.

Этим претензиям tiers etat <третье сословие (фр.). – Прим. перев.> невозможно противопоставить никаких состоятельных аргументов. Сохранение сословных привилегий, происходивших от давным-давно забытой военной организации, было анахронизмом. Дискриминация мещан королевскими дворами и «высшим обществом» вызывало всего лишь досаду. Но презрительное отношение в армиях и на дипломатической и гражданской службе к тем, кто не имел благородного происхождения приводило к катастрофам. Возглавляемые аристократическими простофилями французские королевские армии были разгромлены; хотя во Франции было много мещан, позднее доказавших свои блестящие способности в армиях Революции и Империи. Частично своими дипломатическими, военными и военно-морскими достижениями Англия была обязана тому, что практически возможности карьеры были открыты для любого гражданина. Передовые умы во всём мире, в Германии Кант, Гёте, Шиллер среди прочих, приветствовали разрушение Бастилии и упразднение привилегий французской аристократии. В имперской Вене Бетховен написал симфонию в честь командира армий Революции, нанёсшего поражение австрийской армии, и был глубоко опечален, что его герой уничтожил республиканскую форму правления. Принципы свободы, равенства всех людей перед законом и конституционного правительства с небольшим сопротивлением были одобрены общественным мнением во всех странах Запада. Общепризнанно, что руководствуясь этими принципами человечество шагнуло в новую эпоху справедливости и процветания.

Однако в интерпретации концепции равенства единства не существовало. Для всех её сторонников она означала отмену сословных и кастовых привилегий и законодательное ограничение дееспособности «низших» слоёв, в особенности рабства и крепостничества. Но были некоторые, кто отстаивал выравнивание богатства и доходов.

Чтобы понять происхождение и власть этой эгалитарной идеологии, необходимо осознать, что к жизни её возродила идея, которая во всём мире на протяжении тысячелетий вдохновляла реформаторские движения, а также просто академичные произведения утопистов – идея равного владения землёй. Всё зло, досаждающее человечеству, приписывалось тому, что некоторые люди присвоили себе больше земли, чем было необходимо для содержания своих семей. Следствием излишеств владельцев поместий была нужда безземельных крестьян. В этой несправедливости видели причину преступлений, разбоя, конфликтов и кровопролития. Всё это зло должно исчезнуть в обществе, состоящем только из крестьян, производящих в собственных хозяйствах только то, что требуется для содержания своих семей, ни больше, ни меньше. В таком сообществе нет никаких соблазнов. Ни индивиды, ни страны не жаждали бы того, что по праву принадлежит другим. Не было бы ни тиранов, ни завоевателей, ибо ни агрессии, ни завоевания не окупались бы. Настал бы вечный мир.

Равное распределение земли было программой, которая двигала Тиберием и Гаем Гракхами в античном Риме, крестьянскими восстаниями, постоянно сотрясавшими все европейские страны, аграрными реформами, к которым стремились различные протестантские секты, а также иезуиты, организовавшие свою знаменитую индейскую коммуну на территории современного Парагвая [57]. Очарование этой утопии соблазнило множество благородных умов, и среди них Томаса Джефферсона. Она оказало влияние на программу эсеров – партии, объединившей подавляющее большинство людей в Российской империи. Сегодня она является программой сотен миллионов людей в Азии, Африке и Латинской Америке, чьи усилия встречают, как это ни парадоксально, поддержку со стороны внешней политики Соединённых Штатов.

Однако идея равного распределения земли – пагубная иллюзия. Её реализация ввергла бы человечество в голод и нищету, и в сущности уничтожила бы саму цивилизацию.

В контексте этой программы нет места никакому разделению труда, кроме региональной специализации в соответствии со специфическими географическими условиями различных территорий. Если довести данную программу до логического конца, то в этой схеме нет места даже для врачей и кузнецов. Она не учитывает, что современное состояние производительности земли в экономически развитых странах является результатом разделения труда, которое предоставляет инструменты и механизмы, удобрения и электроэнергию, бензин и множество других вещей, которые многократно увеличивают количество и улучшают качество продукции. В условиях разделения труда фермер выращивает не то, что он может непосредственно использовать для себя и своей семьи, а концентрирует свои усилия на тех культурах, для производства которых его участок земли предоставляет наиболее благоприятные возможности. Он продаёт продукцию на рынке и покупает на рынке необходимое, в чём нуждается его семья. Оптимальный размер фермы никак не связан с размером семьи фермера. Он определяется технологическими соображениями: максимально возможным объёмом производства на единицу затрат. Как и другие предприниматели, фермер занимается производством ради прибыли, т.е. выращивает то, что в чём испытывает наиболее насущную нужду каждый член общества, а не то, что он и его семья могут непосредственно использовать для своего личного потребления. Но те, кто желают равного распределения земли, упрямо отказываются замечать результаты тысячелетней эволюции и мечтают вернуть землепользование в состояние, давным-давно канувшее в лету. Они хотели бы отменить всю экономическую историю, невзирая на последствия. Они игнорируют тот факт, что в условиях, рекомендуемых ими примитивных методов владения землёй, наш земной шар сможет прокормить только малую часть населяющих его жителей, и даже этой части обеспечить более низкий уровень жизни.

Понятно, что невежественные бедняки в отсталых странах не могут придумать никакого иного способа улучшить своё положения, кроме приобретения участка земли. Но непростительно, что в своих иллюзиях их укрепляют представители передовых наций, называющие себя экспертами, которые должны хорошо знать, какое требуется сельское хозяйство, чтобы сделать людей процветающими. Бедность отсталых стран можно искоренить только с помощью индустриализации и его следствия в сельском хозяйстве – замены использования земли для непосредственного удовлетворения потребностей семьи крестьянина на использование земли с целью поставок на рынок.

Сочувственная поддержка, которую планы перераспределения земли встречают сегодня и встречали в прошлом со стороны людей, наслаждающихся всеми преимуществами жизни в условиях разделения труда, никогда не основывались хоть на сколько-нибудь реалистичной оценке неизбежного естественного состояния дел. Скорее, это результат романтических иллюзий. Разложившееся общество угасающего Древнего Рима, лишённое всякого участия в управлении делами государства, скучающее и разочарованное, мечтало о воображаемом счастье простой жизни самообеспечивающихся фермеров и пастухов. Ещё более праздные, развращённые и разочарованные аристократы «старого режима» во Франции находили удовольствие в развлечении, которое они называли разведением молочного скота. Современные американские миллионеры занимаются фермерством как хобби, которое имеет дополнительное преимущество, так как связанные с ним затраты уменьшают налогооблагаемый доход. Для этих людей фермерство не столько отрасль производства, сколько вид развлечения.

На первый взгляд благовидное оправдание экспроприации землевладений у аристократии можно было сформулировать в тот момент, когда отзывались гражданские привилегии дворянства. Феодальные поместья являлись дарами государей предкам их нынешних владельцев в порядке компенсации за военную службу, как прошлую, так и будущую. Они предоставляли средства на содержание военной свиты короля, а размеры владения, дарованного отдельному вассалу, определялись его рангом и положением в вооружённых силах. Но когда военные условия изменились, и армии уже не состояли из созванных вассалов, существующая система владения землёй стала анахронизмом. Казалось бы, нет никаких причин позволять помещикам иметь доходы, пожалованные в качестве компенсации за услуги, которых они больше не оказывали. Представляется вполне оправданным отобрать поместье.

Такие аргументы не могут быть опровергнуты с точки зрения доктрины, к помощи которой прибегали сами аристократы, пытаясь защитить свои сословные привилегии. Они настаивали на своих традиционных правах, указывая на ценность услуг, которые их предки оказали стране. Но как было очевидно, сами они уже не оказывали таких необходимых услуг, и корректно сделать вывод, что все выгоды, полученные в награду за эти услуги, должны быть отменены, включая пожалованные земли.

Однако с точки зрения либеральных экономистов, такая конфискация представляется ненужным и опасным нарушением непрерывности экономической эволюции. Что было необходимо сделать, так это упразднить все правовые институты, оберегавшие неэффективных собственников от конкуренции более эффективных людей, которые могли использовать землю, чтобы производить лучше и дешевле. Законы, которые выводили с рынка и из-под суверенитета потребителей поместья дворянства – такие, как майорат [58] и невозможность для простолюдина приобрести право собственности посредством покупки – необходимо было отменить. Тогда господство рынка передало бы управление землёй в руки тех, кто знает, как обеспечивать потребителей самым эффективным образом тем, в чём они нуждаются сильнее всего.

Не находясь под впечатлением грёз утопистов, экономисты смотрели на землю как на фактор производства. Правильно понимаемые интересы всех людей требовали, чтобы земля, аналогично всем остальным факторам производства, контролировалась бы самыми эффективными предпринимателями. Экономисты не имели никаких произвольных предпочтений относительно размеров ферм: лучшим является тот размер, который обеспечивает самое эффективное использование. Они не позволяли одурачить себя мифом о том, что в интересах страны иметь как можно больше занятых в сельском хозяйстве. Наоборот, они полностью осознавали, что не только для остальной нации, но и для тех, кто занят в сельском хозяйстве, выгодно, чтобы в этой отрасли производства, как и во всех остальных, рабочая сила не растрачивалась впустую. Рост материального благосостояния происходит благодаря технологическому прогрессу: производить всю необходимую сельскохозяйственную продукцию достаточно постоянно уменьшающегося процента населения. Попытки вмешаться в эту вековую эволюцию (всё больше и больше уменьшающуюся долю сельского населения) неизбежно понизят средний уровень жизни. Чем меньший процент населения от его общей величины занят в производстве всего необходимого объёма продовольствия и сырья, тем более процветающим будет человечество. Если можно приписать какой-либо смысл термину «реакционный», тогда, безусловно, можно назвать реакционными попытки сохранить с помощью специальных мер те мелкие фермы, которые не могут сами выжить в рыночной конкуренции. Они направлены на замену более глубокого разделения труда менее глубоким, и тем самым замедляют или полностью останавливают экономическое развитие. Пусть потребители решают, какой размер ферм лучше всего соответствует их интересам.

Критика экономистами аграрной утопии была чрезвычайно непопулярна. Тем не менее весомость их аргументов сдержала на время пыл реформаторов. Только после первой мировой войны идеал сельского хозяйства, преимущественно или даже исключительно функционирующего в рамках мелких фирм, вновь достиг той роли, которую он играет сегодня в мировой политике.

Великое историческое и политическое значение идеи равного распределения земли следует видеть в том, что она проложила дорогу принятию социализма и коммунизма. В теории социалисты-марксисты ей противостояли и отстаивали национализацию сельского хозяйства. Но они использовали лозунг «равное распределение земельной собственности» для подстрекания народных масс в экономически неразвитых странах. Для неграмотного сельского населения этих стран патентованное «обобществление производства» не имело смысла. Но все их инстинкты зависти и ненависти восстали, когда политики пообещали им землю кулаков и помещиков. Когда во время администрации Рузвельта прокоммунисты в Соединённых Штатах и американская пресса утверждали, что китайские «левые» были не коммунистами, а «просто аграрными реформаторами», то они были правы в той мере, в какой китайские агенты Советов приняли на вооружение хитрый трюк Ленина, начав социалистическую революцию при помощи самых популярных лозунгов и скрыв свои настоящие намерения. Сегодня мы видим, как во всех экономически слаборазвитых странах план конфискации и перераспределения земли является самой эффективной пропагандой Советов.

Этот план явно неприменим в странах западной цивилизации. Городское население промышленных стран невозможно соблазнить перспективами подобной аграрной реформы. Её пагубное влияние на образ мыслей масс в капиталистических странах заключается в том, что она заставляет их сочувственно относиться к программе равенства богатства и доходов. Тем самым она делает популярной интервенционистскую экономическую политику, которая неизбежно должна привести к полному социализму. Подчёркивание этого факта не означает, что какой-либо социалистический или коммунистический режим когда-либо привёл к уравниванию доходов. Это просто указывает на то, что своей популярностью коммунизм и социализм обязаны не только иллюзорной вере в то, что они дадут огромное богатство каждому, но и не менее иллюзорному ожиданию, что никто не будет получать больше, чем другой. Зависть, безусловно, является одной из самых глубоких человеческих эмоций.

Американские «прогрессисты», разжигающие зависть и ненависть как в своих соотечественниках, так и в иностранцах и неистово требующие выравнивания богатства и доходов, не понимают, как их идеи интерпретируются остальным миром. Зарубежные страны смотрят на всех американцев, включая рабочих, с такой же завистью и враждебностью, с какой типичный американский член профсоюза смотрит на тех, чей доход превышает его собственный. На взгляд иностранцев, тратить миллиарды на улучшение условий существования людей за рубежом американских налогоплательщиков заставляют угрызения совести и страх. Общественное мнение в Азии, Африке и Латинской Америке и во многих европейских странах смотрит на иностранную помощь так, как её представляют социалистические агитаторы, т.е. как на деньги, выделяемые богатыми на благотворительность: жалкие гроши, чтобы откупиться от бедных и не допустить, чтобы они взяли принадлежащее им по праву. Государственные деятели и писатели, рекомендующие своим странам заодно с Соединёнными Штатами выступать против России, столь же непопулярны среди своих соотечественников, как и немногочисленные американцы, имеющие мужество защищать капитализм и отвергать социализм, среди своих сограждан. В пьесе Герхарда Хауптманна «Die Weber», – впечатляющем образчике немецкой антикапиталистической литературы, жена бизнесмена поражается, когда понимает, что люди ведут себя так, как будто быть богатым это преступление. За исключением незначительного меньшинства, сегодня каждый готов осуждать богатство как само собой разумеющееся. Эти умонастроения выносят приговор американской внешней политике. Соединённые Штаты подвергаются осуждению и вызывают ненависть, потому что они процветают.

Почти бесспорный триумф эгалитарной идеологии полностью уничтожил все остальные политические идеалы. Движимым завистью массам совершенно безразлично то, что демагоги называют «буржуазной» заботой о свободе совести, мысли, печати, о неприкосновенности личности, о суде присяжных и всём остальном. Они жаждут земного рая, который им обещают социалистические вожди. Подобно последним, они убеждены, что «ликвидация буржуазии» вернёт их в райские кущи. Ирония заключается в том, что сегодня они называют эту программу – либеральной.

3. Химера совершенного состояния человечества

Все доктрины, стремящиеся обнаружить в человеческой истории определённую тенденцию изменений, расходятся с исторически установленными фактами в том, что касается прошлого, а там, где пытались предсказать будущее – опровергнуты последующими событиями.

Большая часть этих доктрин ссылались на состояние совершенства в человеческих делах. Они помещали это совершенное состояние либо в начало истории, либо в её конец, либо и в начало, и в конец. Соответственно, история в их интерпретации выглядела либо как постепенное ухудшение условий, либо как постепенное улучшение условий, либо как период постепенного ухудшения, за которым следует период улучшения. В некоторых из этих доктрин идея совершенного состояния коренится в религиозных верованиях и догмах. Однако в задачи светской науки не входит анализ теологических аспектов этого вопроса.

Очевидно, что в совершенном состоянии человеческих дел не может быть никакой истории. История является летописью изменений. Но сама концепция совершенства подразумевает отсутствие каких бы то ни было изменений, так как совершенное состояние может быть трансформировано только в менее совершенное состояние, т.е. любое изменение может принести ему только вред. Если поместить состояние совершенства в предполагаемое начало истории, то это равносильно утверждению, что эпохе истории предшествовала эпоха, когда не было никакой истории, но однажды какое-то событие, нарушив это совершенство, провозгласило начало эпохи истории. Предположение о том, что история устремлена к осуществлению совершенного состояния, равносильно утверждению, что история однажды закончится.

Беспрестанное стремление к замене менее удовлетворительных условий более удовлетворительными заложено в человеческой природе. Этот мотив стимулирует его умственную энергию и побуждает его действовать. Жизнь в совершенной системе сведёт человека к чисто растительному существованию.

История не начинается с золотого века. С точки зрения последующих эпох условия жизни первобытного человека представляются весьма неудовлетворительными. Он был окружён бесчисленными опасностями, которые цивилизованному человеку вообще не угрожают, или, по крайней мере, не в той степени. По сравнению с последующими поколениями человек был беден и дик. Он был бы безумно рад, если бы мы воспользоваться любым достижением нашей эпохи, например, методами лечения ран.

Точно также человечество никогда не сможет достичь состояния совершенства. Утопическая литература насквозь пропитана идеей о желательности состояния бесцельности и безразличия, представляющего собой самое счастливое состояние, которое когда-либо может достичь человечество. Авторы этих планов описывают общество, в котором не требуется никаких дальнейших изменений, потому что всё обрело наилучшую возможную форму, в утопии больше нет никакой причины стремится к улучшениям, потому что всё уже достигло совершенства. История будет завершена. С этого времени все люди будут полностью счастливы. <В этом смысле Маркса также следует называть утопистом. Он также стремился к такому состоянию, в котором история остановится. По схеме Маркса история представляет собой классовую борьбу. Раз классы и классовая борьба будут уничтожены, то уже не может быть никакой истории. Надо признать, «Манифест Коммунистической партии» просто декларирует, что история всех до сих пор существовавших обществ, или, как позднее добавил Энгельс, точнее, история после разложения золотого века первобытного коммунизма является историей классовой борьбы и, таким образом, не исключает интерпретации, что после установления тысячелетнего царства социализма может возникнуть новое содержание истории. Однако другие произведения Маркса , Энгельса и их последователей не указывают на то, что может возникнуть новый тип исторических изменений, радикально отличающийся по своей природе от изменений, существующих в эпохи классовой борьбы. Какие дальнейшие изменения можно ожидать, когда будет достигнута высшая фаза коммунизма, когда каждый будет получать всё, в чём он нуждается? Граница, которую Маркс проводит между своим «научным» социализмом и социалистическими планами других авторов, которых он определяет как утопистов, касается не только природы и организации социалистического сообщества, но и способа, которым это сообщество предположительно появится на свет. Те, кого Маркс презрительно называет утопистами, создавали проект социалистического рая и пытались убедить людей, что его осуществление крайне желательно. Маркс отвергал этот метод. Он претендовал на открытие закона исторической эволюции, согласно которому приход социализма неизбежен. Недостаток социалистов-утопистов, их утопический характер он видел в том, что они ожидали наступления социализма по воле людей, т.е. в результате их сознательной деятельности, тогда как его научный социализм утверждал, что социализм наступит независимо от воли людей в результате развития материальных производительных сил.> Никому из этих писателей никогда не приходило в голову, что те, кому они желают принести пользу своими реформами, могут иметь другое мнение о том, что является желательным, а что нет.

Позднее на основе полного извращения метода экономической науки возникла новая усовершенствованная версия образа современного общества. Для того, чтобы изучить последствия изменений в рыночной ситуации, усилия по адаптации производства к этим изменениям и феномен прибылей и убытков, экономист создаёт образ гипотетического, хотя и недостижимого, состояния, когда производство всегда полностью приспособлено к осуществлению желаний потребителей и не происходит никаких дальнейших изменений. В этом воображаемом мире завтра не отличается от сегодня, не может возникнуть никаких несоответствий, нет никакой нужды в предпринимательской деятельности. Руководство предприятием не требует никакой инициативы, это самодействующий процесс, бессознательно выполняемый автоматами, движимыми мистическими квазиинстинктами. У экономистов (а по этой причине и у неспециалистов, обсуждающих экономические проблемы) нет иного способа постигнуть, что происходит в реальном, постоянно изменяющемся мире, кроме как противопоставить его вымышленному миру стабильности и отсутствия изменений. Но экономисты полностью отдают себе отчёт, что разработка образа равномерно функционирующей экономики является всего лишь мыслительным инструментом, который не имеет соответствия в реальном мире, в котором живёт и призван действовать человек. Они даже не подозревают, что кто-то может не понять исключительного гипотетического и вспомогательного характера их концепции.

Тем не менее некоторые люди неправильно истолковывают смысл и значение этого мыслительного инструмента. В метафоре, заимствованной из теории механики, математическая экономическая теория называет равномерно функционирующую экономику статическим состоянием, существующие в ней условия – равновесием, а любое отклонение от равновесия – неравновесным состоянием. Этот язык предполагает, что есть что-то порочное в самом факте, что реальной экономике всегда присуще отсутствие равновесия, а состояние равновесия никогда не реализуется в реальной действительности. Всего лишь воображаемое гипотетическое состояние ненарушаемого равновесия изображается в качестве самого желательного состояния реальной действительности. В этом смысле некоторые авторы называют конкуренцию в том виде, в каком она существует в изменяющейся экономике, несовершенной конкуренцией. Дело, однако, в том, что конкуренция может существовать только в изменяющейся экономике. Её функция состоит как раз в том, чтобы устранять неравновесие и генерировать тенденцию к достижению равновесия. В состоянии статического равновесия не может быть никакой конкуренции, потому что в этой ситуации нет точки, куда мог бы вмешаться конкурент, чтобы сделать что-то, что удовлетворит потребителя лучше, чем то, что уже делается. Само определение равновесия подразумевает, что нигде в экономической системе не существует несогласованности, и, следовательно, нет необходимости в каких-либо действиях, чтобы устранить несоответствия, отсутствует предпринимательская деятельность, предпринимательские прибыли и убытки. Именно отсутствие прибылей заставляет экономистов-математиков считать состояние ненарушаемого статического равновесия идеальным состоянием, ибо они заражены предрассудком, что предприниматели являются бесполезными паразитами, а прибыли представляют собой нечестный барыш.

Энтузиасты равновесия также вводятся в заблуждение неоднозначными тимологическими смысловыми оттенками термина «равновесие», которые, разумеется, не имеют никакого отношения к тому, как экономисты используют идеальную (мысленную) конструкцию состояния равновесия. Популярное понятие психического равновесия человека является нечётким и не может быть конкретизировано без включения в него произвольных ценностных суждений. Всё, что можно сказать о таком состоянии психического или морального равновесия – это то, что оно не может побуждать человека ни к какому действию. Ибо действие предполагает ощущение какого-либо беспокойства, поскольку только устранение беспокойства может быть его единственной целью. Аналогия с состоянием совершенства очевидна. Полностью удовлетворённый индивид не имеет целей, он не действует, у него нет стимула думать, он проводит свои дни в досужем наслаждении жизнью. Не важно, является ли такая сказочная жизнь желательной или нет. Бесспорно то, что живые люди никогда не достигнут такого состояния совершенства и равновесия. Не менее бесспорно, что измученные несовершенством реальной жизни люди мечтают о подобном полном выполнении всех их желаний. Это объясняет источник эмоционального восхваления равновесия и осуждения неравновесия.

Однако экономисты не должны смешивать тимологическое понятие равновесия с использованием идеальной конструкции статической экономики. Единственное предназначение этой идеальной конструкции – контрастно оттенить неиссякаемое стремление живых и действующих людей к максимально возможному улучшению условий своего существования. У беспристрастного научного наблюдателя описание неравновесного состояния не вызывает никакого неодобрения. И только неистовый просоциалистический пыл псевдоэкономистов-математиков превращает чисто аналитический инструмент логической экономической теории в утопический образ хорошего и самого желательного состояния дел.

4. Мнимая нерушимая тенденция к прогрессу

Реалистичная философская интерпретация истории должна воздерживаться от любых ссылок на химерическое понятие совершенного состояния человеческих дел. Единственная почва, на которой может базироваться реалистическая интерпретация, – это то, что человеком, как и всеми остальными живыми существами, движет импульс сохранения собственного существования и стремление устранять, насколько возможно, любое ощущаемое им беспокойство. Именно с этой точки зрения подавляющее большинство людей оценивают условия, в которых им приходится жить. Было бы ошибкой презрительно называть их отношение материализмом в этическом смысле этого термина. Преследование всех тех благородных целей, которые моралисты противопоставляют тому, что они принижают как всего лишь материалистические наслаждения, предполагает определённый уровень материального благополучия.

Как указывалось выше <см. выше. Гл. 10, раздел 5 и далее>, полемика о моногенетическом или полигенетическом происхождении homo sapiens для истории не имеет никакого значения. Даже если мы предположим, что все люди являются потомками одной группы приматов, которая единственная развилась в человеческий вид, мы всё равно должны принимать во внимание, что очень рано рассеивание по поверхности земли разбило это изначальное единство на более или менее изолированные части. Тысячи лет эти части жили собственной жизнью с незначительным или вне всякого взаимодействия с другими частями. И только развитие современных методов торговли и транспортировки в конце концов положило конец изоляции разных групп людей.

Утверждение, что развитие человечества от его изначального состояния к современному имело определённое направление, является искажением исторического факта. В последовательности исторических событий не было ни единства, ни непрерывности. Также недопустимо применять к историческим изменениям термины рост и упадок, прогресс и деградация, улучшение и ухудшение, только если историк или философ своевольно не претендует на знание цели, к которой должны быть устремлены человеческие усилия. Среди людей не существует согласия по поводу критерия, в соответствии с которым, достижения цивилизации можно оценить с точки зрения хорошо–плохо, лучше–хуже.

Человечество почти едино в оценке материальных достижений современной капиталистической цивилизации. Подавляющее большинство людей считает более высокий уровень жизни, который цивилизация обеспечивает среднему человеку, в высшей степени желательным. За пределами небольшой и постоянно сокращающейся группы последовательных аскетов трудно найти людей которые не желали бы для себя, своей семьи и друзей удовольствия от пользования материальными атрибутами западного капитализма. Если с этой точки зрения люди утверждают, что «мы» продвинулись вперёд по сравнению с условиями прежних эпох, то их ценностное суждение совпадает с оценками большинства. Но если они предположат, что то, что они называют прогрессом, представляет собой необходимый феномен и что в ходе событий господствует закон, заставляющий прогресс в этом смысле существовать вечно, то они сильно ошибаются.

Чтобы опровергнуть доктрину имманентной тенденции к прогрессу, действующей так сказать автоматически, нет нужды ссылаться на древние цивилизации, в которых за периодами материального улучшения следовали периоды материального упадка или периоды застоя. Нет никаких причин предполагать, что закон исторического развития действует обязательно в направлении улучшения материальных условий существования или что тенденция, господствовавшая в недавнем прошлом, также будет продолжаться и в будущем.

То, что называется экономическим прогрессом, является следствием накопления капитальных благ, темп которого превышает темп прироста населения. Если эта тенденция уступает дорогу застою в дальнейшем накоплении капитала или уменьшению капитала, то прогресса в этом смысле термина больше не будет.

Все, кроме самых фанатичных социалистов, соглашаются, что беспрецедентное улучшение экономических условий, произошедшее в течение последних двухсот лет, является достижением капитализма. Мягко говоря, поспешно предполагать, что тенденция к постоянным экономическим улучшениям будет сохраняться в условиях различных вариантов экономической организации общества. Поборники социализма отвергают как непродуманные все доводы, выдвигаемые экономической наукой, которые доказывают, что социалистическая система, будучи неспособной создать никакой формы экономического расчёта, полностью разрушит систему производства. Даже если социалисты были правы в своём пренебрежении экономическим анализом социализма, то это всё равно не доказывало бы, что тенденция экономического улучшения будет или сможет продолжаться при социалистическом режиме.

5. Подавление «экономической» свободы

Цивилизация является продуктом определённого мировоззрения, и её философия проявляет себя в каждом её достижении. Предметы, произведённые людьми, можно назвать материальными. Но методы, используемые в организации производственной деятельности, являются умственными, они – результат идей, определяющих, что должно быть сделано и как. Всё, из чего состоит цивилизация, приводится в движение духом, пропитывающим её идеологию.

Философия, которая является отличительной чертой Запада и последовательное развитие которой на протяжении последних веков трансформировало все общественные институты, называлась индивидуализмом. Она утверждает, что идеи, как хорошие, так и плохие, зарождаются в уме отдельного человека. Только немногие люди обладают даром рождать новые идеи. Но так как политические идеи могут работать, только когда они приняты обществом, то решение принимается теми, кто сам не способен разработать новых точек зрения с тем, чтобы одобрить или опровергнуть новшества пионеров. Нет никакой гарантии, что массы последователей и рутинёров мудро распорядятся вверенной им властью. Они могут отвергнуть хорошие идеи, принятие которых принесёт им пользу, и поддерживать плохие идеи, которые нанесут им серьёзный ущерб. Но если они выбирают худшее, то вина лежит не только на них. В не меньшей степени вина лежит на пионерах – зачинателях хороших дел: они не смогли сформулировать свои мысли в более убедительной форме. Благоприятное развитие событий в конечном итоге зависит от способности рода людского рождать не только авторов, но и провозвестников и распространителей благотворных идей.

Можно сетовать на то, что судьба человечества определяется разумом – которому свойственно ошибаться – людей. Но подобные сожаления не меняют реальности. В сущности, способность человека выбирать между добром и злом и является отличительной особенностью человека. Именно это имели в виду теологи, когда прославляли Бога за то, что он наделил людей свободой выбирать между добродетелью и пороком.

Опасность, таящаяся в некомпетентности масс, не устраняется посредством передачи власти по принятию окончательных решений диктатуре одного или нескольких людей, пусть и блестящих. Это иллюзия ожидать, что деспотизм всегда будет принимать сторону правого дела. Для деспотизма характерно как раз то, что он старается обуздать все попытки пионеров, направленные на улучшение участи их сограждан. Основной целью деспотического правительства является предотвращение любых новшеств, которые могли бы подвергнуть опасности его господство. Сама его природа толкает его к крайнему консерватизму, к тенденции сохранять то, что есть, независимо от того, насколько желательно для людей могло быть изменение. Оно противится любым идеям и любой стихийности со стороны своих подданных.

В долгосрочной перспективе даже самые деспотичные правительства со всеми их зверствами и жестокостью не справляются с идеями. В конце концов идеология, завоевавшая поддержку большинства, одержит верх и выбьет почву из-под ног тирана. Тогда угнетённые массы восстанут и сбросят своих господ. Однако это может произойти слишком поздно, а за это время общему благу может быть нанесён непоправимый ущерб. Ко всему прочему революция неизбежно означает насильственное нарушение общественного сотрудничества, создаёт непреодолимую пропасть между гражданами, вызывает взаимную ненависть и порождает горечь, которая затем изживается столетиями. Главное преимущество и ценность того, что называется конституционными институтами, демократией и властью, осуществляемой самим народом, следует видеть в том, что они делают возможными мирные изменения в методах и персональном составе правительства. Там, где существует представительное правительство, не требуется ни революций, ни гражданских войн, чтобы устранить непопулярного правителя и его систему. Если руководители и их методы ведения общественных дел больше не нравятся большинству нации, то на следующих выборах они заменяются другими людьми и другой системой.

Тем самым, философия индивидуализма разрушила доктрину абсолютизма, приписывающую государям и тиранам божественное предназначение. Мнимым божественным правам помазанников божиих она противопоставила неотчуждаемые права, дарованные человеку Творцом. В противовес требованию к государству силой навязывать ортодоксию и истреблять то, что считается ересью, она провозгласила свободу совести. В ответ на упорное сохранение старых институтов, ставших с течением времени неприемлемыми, она апеллирует к разуму. Таким образом, она провозглашает эру свободы и движения к процветанию.

Либеральным философам XVIII и начала XIX вв. не приходило в голову, что может возникнуть новая идеология, которая решительно отвергнет все принципы свободы и индивидуализма и провозгласит полное подчинение индивида опеке отеческой власти самой желательной целью политической деятельности, самой благородной целью истории и конечной целью всех планов, которые имел в виду Бог, когда создавал человека. Не только Юм, Кондорсе и Бентам, но даже Гегель и Джон Стюарт Милль отказались бы поверить, если бы кто-либо из их современников предсказал, что в XX в. большинство писателей и учёных Франции и англосаксонских стран будут преисполнены энтузиазмом по отношению к системе, затмившей все тирании прошлого безжалостностью преследований инакомыслящих и попытками лишить индивида возможности самостоятельной деятельности. Они посчитали бы сумасшедшим того, кто сказал бы им, что упразднение свободы, всех гражданских прав и правительства, основывающегося на согласии управляемых, будет называться освобождением. Тем не менее всё это случилось.

Историк может понять и дать тимологическое объяснение этому радикальному и внезапному изменению в идеологии. Но такая интерпретация никоим образом не опровергает анализ и критику философами и экономистами ложных доктрин, породивших это движение.

Краеугольным камнем западной цивилизации является обеспечиваемая индивиду область самостоятельных действий. Попытки обуздать инициативу индивида всегда были, но власть преследователей и инквизиторов не была абсолютной. Она не смогла помешать появлению древнегреческой философии и её древнеримского продолжения или развитию современной науки и философии. Движимые своим врождённым гением, пионеры завершают своё дело, невзирая на враждебность и противодействие. Новатор не должен был ждать приглашения или приказа от кого-либо. Он мог идти вперёд по собственной воле и бросать вызов традиционным учениям. В области идей на Западе в общем и целом всегда существовала свобода.

Затем пришло освобождение индивида в сфере экономической деятельности, явившееся достижением новой отрасли философии – экономической науки. Предприимчивому человеку, знавшему, как сделать людей богатыми при помощи усовершенствования методов производства, были развязаны руки. Благодаря капиталистическому принципу массового производства для удовлетворения потребностей масс блага посыпались на простого человека как из рога изобилия.

Чтобы по заслугам оценить западную идею свободы, мы должны сравнить Запад с условиями, существующими в тех частях мира, где никогда не понимали смысл идеи свободы.

Некоторые народы Востока разработали философию и науку задолго до того, как предки представителей современной Западной цивилизации вырвались из первобытного варварства. Существуют веские причины предполагать, что древнегреческая астрономия и математика получили первоначальный импульс от знакомства с тем, что было сделано на Востоке. Когда позднее арабы овладели знаниями тех народов, которые они завоевали, в Персии, Месопотамии и Испании начался расцвет мусульманской культуры. Вплоть до XIII в. знания арабов были не хуже, чем достижения Запада того времени. Но затем религиозная ортодоксия навязала непоколебимый традиционализм и положила конец всякой интеллектуальной активности и независимому мышлению в мусульманских странах, как прежде это произошло в Китае, Индии и в сфере действия Восточного Христианства. С другой стороны, силы ортодоксии и преследование инакомыслящих не смогли заставить замолчать голоса западной науки и философии, ибо дух свободы и индивидуализма на Западе был уже достаточно силён, чтобы пережить все преследования. С XIII в. все интеллектуальные, политические и экономические новшества рождались на Западе. До тех пор пока несколько десятилетий назад Восток не был обогащён контактами с Западом, история, ведущая летопись великих имён в философии, науке, литературе, технологии, управлении государством и коммерцией, едва ли могла назвать кого-либо из уроженцев Востока. До тех пор, пока западные идеи не начали проникать на Восток, там царил застой и жёсткий консерватизм. Самих жителей Востока не коробило рабство, крепостное право, наличие каст неприкасаемых, традиции, наподобие обычая сати [59], уродование ног девочек, варварские наказания, массовая нищета, невежество, предрассудки и пренебрежение гигиеной. Будучи не в силах понять значение свободы и индивидуализма, сегодня они приходят в восторг от программы коллективизма.

Несмотря на то, что все эти факты хорошо известны, сегодня миллионы людей с энтузиазмом поддерживают политику, направленную на замену автономного планирования своих действий каждым индивидом планированием со стороны власти. Они жаждут рабства.

Разумеется, поборники тоталитаризма выражают протест и говорят, что они хотят упразднить «только экономическую свободу» и что «остальные свободы» никто не собирается трогать. Но свобода неделима. Разграничение экономической сферы человеческой жизни и деятельности и неэкономической сферы является худшим из всех заблуждений. Если всемогущий орган имеет право определять каждому индивиду задание, которое тот должен выполнить, то на долю индивида не остаётся ничего, что можно назвать свободой и автономией. Он может выбирать только между беспрекословным подчинением и смертью от голода <Хайек Ф. Дорога к рабству. – М.: Экономика, 1992. С. 94 и далее; Мизес Л. Социализм. Экономический и социологический анализ. – М.: Catallaxy. С. 373>.

Чтобы решить, следует ли дать молодому человеку возможность получить подготовку и работать в интеллектуальной или художественной сфере, на помощь плановому органу может быть призван комитет экспертов. Однако подобная организация дела может воспитать только учеников, обречённых на попугайское повторение идей предшествующего поколения. Это создаст непреодолимые препятствия на пути новаторов, несогласных с признанным образом мыслей. Невозможно будет внедрить ни одно новшество, если его автор будет вынужден получать разрешение тех, от чьих методов и доктрин он хочет отказаться. Гегель не дал бы благословения Шопенгауэру и Фейербаху, а профессор Pay не благословил бы Маркса или Карла Менгера. Если наделить высший планирующий совет правом выносить окончательные решения по поводу того, что должно публиковаться, кто должен экспериментировать в лабораториях и кто писать картины и лепить скульптуры, а также какие изменения в технологию следует внести, то не будет ни улучшений, ни прогресса. Отдельный человек станет пешкой в руках правителей, которые в своей «социальной инженерии» будут обращаться с ним так же, как инженеры обращаются с материалом, из которого они строят здания, мосты и механизмы. В любой области человеческой деятельности новшество бросает вызов не только всем рутинёрам и экспертам и практикам традиционных методов, а даже в большей степени тем, кто в прошлом сами были новаторами. С самого начала оно встречает прежде всего упорное сопротивление. В обществе, где существует экономическая свобода, эти препятствия можно преодолеть. Но в социалистической системе они непреодолимы.

Суть свободы индивида заключается в возможности отклониться от традиционного образа мыслей и действий. Централизованное планирование препятствует планированию со стороны индивидов.

6. Неопределённость будущего

Самая выдающаяся особенность истории заключается в том, что она представляет собой последовательность событий, которые никто не может предсказать, прежде чем они произойдут. Самое большее, что могут предугадать самые дальновидные государственные деятели и коммерсанты – как сложатся обстоятельства в ближайшем будущем, пока не происходит радикальных изменений идеологии и общих условий. Британские и французские философы, произведения которых вызвали Великую Французскую революцию, мыслители и поэты, с энтузиазмом приветствовавшие первые шаги великих преобразований, не предвидели ни царство террора, ни того, как Бабёф и его последователи очень скоро интерпретировали принцип равенства. Никто из экономистов, чьи теории уничтожили докапиталистические методы ограничения экономической свободы, и никто из деловых людей, деятельность которых ознаменовала промышленную революцию, не ожидали ни беспрецедентных достижений свободного предпринимательства, ни враждебности, с которой отреагируют на него те, кому капитализм принёс больше всего пользы. Идеалисты, приветствовавшие как панацею политику президента Вильсона, направленную на то, чтобы «сделать мир безопасным для демократии», не предвидели, какими будут её последствия.

Ошибка, кроющаяся в предсказаниях хода исторических событий, состоит в том, что пророки предполагают, что умами людей всегда будут владеть идеи, которые уже известны им самим. Гегель, Конт, Маркс, назовём только самых популярных из этих прорицателей, никогда не сомневались в собственном всеведении. Каждый из них был абсолютно убеждён, что именно он тот человек, которого мистические силы, провиденциально направляющие все человеческие события, избрали, чтобы довести до конца эволюцию исторических изменений. С этого момента больше не может произойти ничего значительного. Людям больше нет необходимости думать. Грядущим поколениям остаётся только одна задача – устроить всё в соответствии с рецептами, завещанными вестниками провидения. В этом отношении Маркс не отличался от Магомета, Огюст Конт от инквизиторов.

На Западе пока никому из апостолов стабилизации и оцепенения не удалось истребить врождённую склонность людей мыслить и подходить ко всем проблемам с меркой разума. Обсуждая доктрины, претендующие на точное знание того, что уготовило человечеству будущее, история и философия могут утверждать, только это и ничего больше.

[1]

Единая наука – понятие философии логического позитивизма. Представители логического позитивизма считали, что все науки должны иметь один язык, законы и метод или, по меньшей мере, обладать двумя характеристиками из этого списка. Общность языка означала, что все научные термины могут быть сведены к набору базовых утверждений, или «протокольных» предложений, описывающих непосредственный опыт или восприятие; позже под единством языка стало подразумеваться сведение всех научных терминов к терминам физики. Единство закона означало, что законы всех наук должны дедуцироваться из некоего набора фундаментальных законов, под которыми подразумевались законы физики. Наконец, единство метода означало, что процедуры проверки и подтверждения положений разных наук по своей сути одинаковы и не отличаются от процедур теоретической физики.

[2]

Меркантилизм – совокупность экономических взглядов, развивавшихся на протяжении XV–XVIII вв. М. обосновывал активное вмешательство государства в хозяйственную жизнь с целью поддержания активного торгового баланса с помощью протекционизма и поощрения развития отечественной промышленности. В конце XVII–первой половине XVIII вв. меркантилизм превратился в центральную тенденцию экономической мысли и политики. Меркантилизм не представлял собой единой школы. Термин «меркантилизм» впервые обрёл своё значение в трудах Адама Смита; классическая школа – английская школа экономической мысли, возникшая в конце XVIII в.; достигла зрелости в работах Давида Рикардо и Джона Стюарта Милля. Теории классической школы доминировали в Великобритании до начала 70-х годов XIX в. К. ш. изучала динамику экономического роста. Отстаивала экономическую свободу, идеи laissez faire и свободную конкуренцию.

[3]

Реформация – общественное движение в Западной и Центральной Европе в XVI в., направленное на преобразование католической церкви. Родиной Реформации была Германия, датой возникновения движения считается 31 октября 1517 г. В этот день Мартин Лютер выступил в Виттенберге с 95-ю тезисами против некоторых положений католического вероучения; контрреформация – церковно-политическое движение в Европе середины XVI–XVII вв. во главе с папством, направленное против Реформации. Осуществлялась главным образом посредством инквизиции. Активными проводниками контрреформации были монашеские ордена, в особенности иезуиты (члены монашеского ордена Общества Иисуса, основанного в 1534 г.).

[4]

«Ударившему тебя по щеке подставь и другую; и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку».

[5]

«Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело – одежды? Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут». (Мф 6: 25–28).

[6]

Естественное право – понятие политической и правовой мысли, означающее совокупность исходных ценностей, принципов и прав, вытекающих из природы человека и независимых от социальных условий. Идея естественного права развивалась в трудах древнегреческих философов, а в средние века стала составной частью христианских религиозных учений (например, сочинения Фомы Аквинского). В XVII–XVIII вв. идею естественного права использовали идеологи Просвещения (Локк, Руссо, Монтескьё, Дидро, Гольбах) для борьбы с феодальными порядками как противоречащими естественной справедливости.

[7]

Рационализм – философское направление, признающее разум основой познания и поведения людей. Как целостная система эпистемологических воззрений рационализм развивается в новое время. В противоположность средневековой схоластике и религиозному догматизму классический рационализм XVII–XVIII вв. (Декарт, Спиноза, Лейбниц) исходил из идеи естественного порядка – бесконечной причинной цепи, пронизывающей весь мир; утилитаризм – философско-этическое учение, считающее пользу основой нравственности и критерием человеческих поступков. Получило широкое распространение в Великобритании в XIX в. Основоположник утилитаризма – И. Бентам.

[8]

Томистская философия – направление в схоластической философии и теологии католицизма, развитое под влиянием Фомы Аквинского.

[9]

Мф 7:20

[10]

Вторая империя – во Франции период правления императора Наполеона III (2 декабря 1852 – 4 сентября 1870).

[11]

Диктатура пролетариата – власть рабочего класса, установленная после победы социалистической революции и имеющая целью построение социализма. Учение о диктатуре пролетариата с неизбежностью вытекает из марксистской теории классов и классовой борьбы.

[12]

«Силлабус» (лат. syllabus – перечень) – приложение к энциклике Пия IX (1831), в котором перечислены и осуждены общественно-политические и религиозные движения, научные принципы, противоречащие учению католической церкви, подрывающие авторитет папства.

[13]

Манихейство – дуалистическое учение, появившееся в III в., о борьбе добра и зла, света и тьмы как изначальных и равноправных принципов бытия. Полемизируя с христианством, манихейство учит, что зло – начало столь же самостоятельное и исконное, как и добро. Распространилось в I тысячелетии н.э. от Китая до Испании. Оказало влияние на средневековые дуалистические ереси. Название манихейства происходит от имени его основателя – полулегендарного Мани (ок. 216–277 гг.); католицизм – одно из основных направлений в христианстве. Особенности католицизма (по сравнению с православием): добавление к «символу веры» (в догмат Троицы) филиокве – догмата об исхождении Святого Духа не только от Бога-отца, но «и от сына»; наличие догматов о непорочном зачатии девы Марии и её телесном вознесении, о непогрешимости папы.

[14]

Философия истории – объяснение смысла, закономерностей, основного направления исторического процесса. Термин «философия истории» был предложен Вольтером. Из Франции он проник в Германию. Для философии истории немалое значение имела теория общественного развития Монтескьё, который подчёркивал роль природных факторов, а также теория прогресса, сформулированная Кондорсе и Тюрго.

[15]

«Старый режим» (фр. ancien regime) – термин, часто используемый для обозначения феодальных порядков, существовавших до Великой Французской революции.

[16]

«Современный рабочий с прогрессом промышленности не поднимается, а всё более опускается ниже условий существования своего собственного класса. Рабочий становится паупером, и пауперизм растёт ещё быстрее, чем население и богатство». [Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 435].

[17]

Синдикализм (анархо-синдикализм) – течение в рабочем движении, находившееся под влиянием анархизма. Считало высшей формой организации трудящихся – профсоюзы (синдикаты), которым должны принадлежать средства производства. Выступало за тактику «прямого действия» (саботаж, бойкот, забастовку).

[18]

Сикофанты буржуазии – в «Теориях прибавочной стоимости» Маркс называет сикофантом Мальтуса, но сикофантом земельной аристократии, а не буржуазии (при этом редакторы собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса разъясняют слово «сикофант» как «подхалим», «прислужник»): «...Мальтус – как истинный член английской государственной церкви – был профессиональным сикофантом земельной аристократии, чьи ренты, синекуры, расточительность, бессердечие он экономически оправдывал [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. II. С. 120–121]. В I томе «Капитала» Маркс называет «сикофантом, находящимся на содержании английской олигархии», а затем «на содержании североамериканских колоний» Эдмунда Бёрка, связывая это определение «с продажей себя на самом выгодном рынке» [Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т. 23. С. 770, сн. 249)]. Близкой по смыслу является характеристика К. Марксом современных ему экономистов в предисловии ко второму изданию I тома «Капитала»: «Отныне дело шло уже не о том, правильна или неправильна та или другая теория, а о том, полезна она для капитала или вредна, удобна или неудобна... Бескорыстное исследование уступает место сражениям наёмных писак, беспристрастные научные изыскания заменяются предвзятой, угодливой апологетикой» [Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т. 23. С. 17].

[19]

Энгельс, имея ввиду идеологов старого типа, писал: «И этот процесс, который совершает так называемый мыслитель, хотя и с сознанием, но сознанием ложным. Истинные побудительные силы, которые приводят его в движение, остаются ему неизвестными, в противном случае это не было бы идеологическим процессом. Он создаёт себе, следовательно, представление о ложных или кажущихся побудительных силах. Так как речь идёт о мыслительном процессе, то он и выводит как содержание, так и форму его из чистого мышления – или своего собственного, или своих предшественников. [Маркс К., Энгельс Ф. Избр. произв. Т. 2. – М., 1955, с. 447.] В то же время марксизм коренным образом отличается от всех предшествующих теорий, так как «теоретические положения коммунистов ни в какой мере не основываются на идеях, принципах, выдуманных или открытых тем или другим обновителем мира. Они являются лишь общим выражением действительных отношений происходящей классовой борьбы, выражением совершающегося на наших глазах исторического движения. [Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 438.]

[20]

В работе «Государство и революция» В.И. Ленин писал, что знание о наступлении «высшей фазы развития коммунизма» является «предвидением великих социалистов, что она наступит». [Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 33. С. 97.]

[21]

Маркс К. Гражданская война во Франции // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 17. С. 323.

[22]

Маркс К. Гражданская война во Франции // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 17. С. 336–337.

[23]

Международное товарищество рабочих (I Интернационал) – международная организация, основанная в Лондоне 28 сентября 1864 г. Руководители К. Маркс и Ф. Энгельс. В начале 1870 г. в Женеве была основана Русская секция I Интернационала. В 1870-х гг. деятельность I Интернационала в европейских странах прекратилась; формально он был распущен в 1876 г.

[24]

Кокейн – сказочная страна изобилия и праздности в средневековых легендах.

[25]

Масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения и эксплуатации – Маркс К. Капитал Т. I // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 773.

[26]

Sozialpolitik (нем. социальная политика) – сформулированная в 1878 г. программа социального законодательства, предусматривавшая государственные гарантии широким слоям рабочего класса (особенно в сфере социального страхования) и проведённая в жизнь Бисмарком.

[27]

Новый курс – система мероприятий правительства США в 1933–1938 гг. в целях смягчения последствий Великой депрессии. Сформулирован и реализован под руководством Ф.Д. Рузвельта. В 1933 г. были приняты Закон о восстановлении промышленности (National Industrial Recovery Act – NIRA) и Закон о регулировании сельского хозяйства (Agricultural Adjustment Act – ААА). NIRA предусматривал введение в различных отраслях производства «правил честной конкуренции», которые фиксировали цены на продукцию, уровень производства, распределяли рынки сбыта и т.д. ААА предусматривал подъём цен на сельскохозяйственные продукты и выдачу с этой целью фермерам премий за сокращение посевной площади и поголовья скота. В 1935 г. были приняты Закон о трудовых взаимоотношениях (National Labor Relations Act), закрепивший первоначально зафиксированное в п. 7а NIRA право рабочих на организацию в профсоюзы, первый в истории США Закон о социальном обеспечении (Social Security Act), Закон о справедливом найме рабочей силы (Fair Labor Standards Act), установивший минимум заработной платы и максимальную продолжительность рабочего дня для некоторых категорий занятых. 27 мая 1935 г. NIRA был признан Верховным судом США неконституционным.

[28]

laissez faire – может быть определена как доктрина, требующая минимального вмешательства правительства в экономические и политические дела. Сама эта максима долгое время приписывалась Винсенту де Гурне, французскому экономисту XVIII в. Наиболее вероятно выражение происходит от «Laissez nous faire» (Позвольте нам действовать). Так ответил фабрикант Легон на вопрос, что министр финансов может сделать для промышленности. Другие приписывают эту фразу экс-министру Людовика XV д'Аржансону, известному своей приверженностью теории свободной торговли.

[29]

В 1880–1882 венский врач Йозеф Бройер открыл новый метод, с помощью которого он избавил девушку, страдающую тяжёлой формой истерии, от болезненных симптомов. Ему в голову пришла идея, что симптомы связаны с её волнениями в период ухода за больным отцом. Поэтому во время сеанса гипноза И. Бройер заставил её найти эти связи в её памяти и ещё раз пережить «патогенные» сцены, не подавляя возникающие при этом аффекты. Он обнаружил, что когда она это сделала, симптомы полностью исчезли. Это было до исследований происхождения симптомов истерии Ж.М. Шарко и Пьером Жане. Таким образом, Бройер сделал своё открытие совершенно самостоятельно. К этой проблеме Бройер вернулся только через десять лет, когда стал изучать её совместно с Зигмундом Фрейдом. В 1895 г. они опубликовали книгу «Studien uber Hysterie», в которой было описано открытие Бройера и сделана попытка объяснить его с помощью теории катарсиса. Позднее Фрейд внёс изменения в их методику, заменив гипноз методом ассоциаций. Он изобрёл термин психоанализ, который со временем стал употребляться в двух смыслах: 1) как специфический метод лечения нервных заболеваний и 2) наука о бессознательных психических процессах, которая иначе называется «глубинная психология».

[30]

Никейский символ веры – составленная на Никейском первом вселенском соборе формула христианского вероучения.

[31]

Нагорная проповедь – проповедь Иисуса Христа о «блаженствах», выражающая сущность новозаветного закона в его отличии от ветхозаветного; произнесена на горе Курн-Хаттин. Содержание Нагорной проповеди изложено в Евангелии: Мф 5–7 и Лук 6:17–49.

[32]

Агностицизм – философское учение, согласно которому не может быть окончательно решён вопрос об истинности познания окружающей человека действительности. Агностицизм отрицает абсолютную истину и ограничивает роль науки познанием явлений, доступных органам чувств, считая невозможным познание сущности предметов и закономерностей развития действительности. Соответственно, поскольку для человека невозможно познание сверхчувственного, то невозможно и Богопознание. Термин «агностицизм» введён английским естествоиспытателем Гексли в 1869 г., который противопоставлял агностицизм религиозному убеждению в существовании Бога. Наиболее видными сторонниками агностицизма были Юм и Кант. В настоящее время агностицизм стал широко распространённым учением, оказывает влияние на естественные и общественные науки; атеизм – воззрение, отвергающее религию, т.е. веру в сверхъестественное (в существование бога, духов, оккультных сил, загробного мира и бессмертия души).

[33]

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 30. С. 102

[34]

Мелиоризм – учение об усовершенствовании мира.

[35]

Перводвигатель – центральное понятие космологии и телеологии Аристотеля. Формально учение о перводвигателе представляет собой выделение «движущей причины» применительно к Космосу в целом.

[36]

Битва при Тулоне – 29 августа 1793 г. Тулон открывший ворота англичанам и удерживавшийся небольшим гарнизоном во главе с лордом Малгрейвом, был осаждён 11500 французами под командованием генерала Дюгомье. Именно во время этой осады к Наполеону приходит настоящая известность. Он выдвинул свой план штурма, который был одобрен Дюгомье. Операция началась 16 декабря. В ходе артподготовки ударная волна сбивает Наполеона с ног, а во время штурма удар полупики ранит Бонапарта в бедро. 18-го англичане эвакуируют Тулон, а 22-го комиссары Конвента назначают Бонапарта бригадным генералом. 6 февраля 1794 г. Конвент утвердил присвоение этого звания.

[37]

Великая Французская революция 1789–1794 гг. – буржуазно-демократическая революция во Франции, нанёсшая решающий удар по феодально-абсолютистскому строю. Имеет значение исходного пункта новейшей истории со всеми политическими, социальными и национальными движениями XIX в.

[38]

Второй рейх – Германская империя 1871–1918 гг.

[39]

Третий рейх – нацистская Германия.

[40]

Шиллер И. Дон Карлос // Собр. соч. в 8 т. Т. 3. М.: Академия, 1937. С.149.

[41]

«Песнь о Нибелунгах» – наиболее древний памятник немецкого героического эпоса (XIII в.); «Кудрун» – средневековый немецкий эпос, составленный ок. 1240 г. в Австрии, но сохранившийся только в рукописи нач. XVI в.

[42]

Наполеоновские войны – войны Франции в период Консульства (1799–1804) и империи Наполеона I (1804–1814, 1815).

[43]

Отцы-пилигримы – первые переселенцы из Англии на американский континент – 35 членов английской сепаратистской церкви из Лейдена (Голландия), и 66 английских сектантов отплыли из Плимута (6/16 сентября 1620 г.) на корабле «Мэйфлауэр» и основали Плимутскую колонию в Новой Англии. Хотя англичан было больше, именно лейденская группа стала инициатором и ядром миграции, поэтому слово «пилигримы» ассоциируется прежде всего с лейденской конгрегацией.

[44]

Автор Апокалипсиса – Иоанн Богослов.

[45]

«Слишком много» – Мизес имеет в виду фразу из книги Ф. Ницше «Так говорит Заратустра»: «Рождается слишком много людей: для лишних изобретено государство!» и далее:

«Посмотрите же на этих лишних людей! Они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов: культурой называют они свою кражу – и всё обращается у них в болезнь и беду!

Посмотрите же на этих лишних людей! Они всегда больны, они выблевывают свою жёлчь и называют это газетой. Они проглатывают друг друга и никогда не могут переварить себя.

Посмотрите же на этих лишних людей! Богатства приобретают они и делаются от этого беднее. Власти хотят они, и прежде всего рычага власти, много денег, – эти немощные!

Посмотрите, как лезут они, эти проворные обезьяны! Они лезут друг на друга и потому срываются в грязь и в пропасть.

Все они хотят достичь трона: безумие их в том – будто счастье восседало бы на троне! Часто грязь восседает на троне – а часто и трон на грязи.

По-моему, все они безумцы, карабкающиеся обезьяны и находящиеся в бреду. По-моему, дурным запахом несёт от их кумира, холодного чудовища; по-моему, дурным запахом несёт от всех этих служителей кумира». [Ницше Ф. Так говорил Заратустра. М.: МГУ. С. 44–45.]

[46]

Хилиазм – вера в «тысячелетнее царство» Бога и праведников на земле, т.е. вера в историческую материализацию мистически понятого идеала справедливости. Эта вера основывается на пророчестве Апокалипсиса: «И увидел я престолы, и сидящих на них, которым дано было судить, и души обезглавленных за свидетельство Иисуса и за Слово Божие, которые не поклонились зверю, ни образу его. . . Они ожили и царствовали со Христом тысячу лет» (20:4).

[47]

Великая хартия вольностей – грамота, подписанная королём Англии Иоанном Безземельным 15 июня 1215 г. Первый в истории Англии прецедент ограничения королевской власти в пользу верхушки феодальной аристократии.

[48]

Битва при Гуллодене 6 апреля 1746 г. была последней попыткой Стюартов вернуть себе британскую корону в ходе шотландского восстания 25 июля 1745. Претендент Карл-Эдуард командовал армией горцев, потерпевшей сокрушительное поражение от королевских войск под командованием герцога Камберлендского, сына английского короля Георга II. Невероятная жестокость в обращении с побеждёнными горцами, многие из которых были хладнокровно убиты, а также систематические опустошительные рейды по стране, снискали герцогу Камберлендскому прозвище «Мясник».

[49]

Фелибры – (прованс. felibres; в традиции – «книготворцы», «дети муз») – участники движения (фелибрижа), второй половины XIX в. в Провансе на почве романтизма. Фелибры ставили своей целью возрождение региональной культуры, восходящей к традиции трубадуров, в первую очередь на новопровансальском языке, объединённом на основе южнофранцузских диалектов.

[50]

Конечные причины – понятие философии Аристотеля. По Аристотелю, одна из четырёх причин вещи, а также любого движения и изменения – это конечная причина, или цель, по направлению к которой устремлено движение.

[51]

Гештальтпсихология – одна из крупнейших школ психологии первой половины XX в., выдвинувшая в качестве центрального тезис о необходимости проведения принципа целостности при анализе сложных психологических явлений.

[52]

Чешские ирредентисты в старой Австрии, ирландские ирредентисты – сторонники отделения соответственно Чехии от Австро-Венгрии и Северной Ирландии от Великобритании. (Ирредентизм – националистическое движение в Италии в конце XIX – начале XX вв. под лозунгом присоединения к итальянскому королевству соседних земель.)

[53]

Сверх-я – в психоанализе одна из трёх (наряду с «оно» и «я») основных систем личности, каждая из которых обладает собственными функциями, свойствами, компонентами, механизмами и т.д., но взаимодействующими столь тесно, что трудно, и даже невозможно, распутать линии их влияния и взвесить их относительный вклад в человеческое поведение. Сверх-я – внутренняя репрезентация традиционных ценностей и идеалов общества в том виде, в каком они интерпретируются для ребёнка родителями и насильственно прививаются посредством наград и наказаний, применяемых к ребёнку. Его основная задача – оценить правильность и неправильность чего-то исходя из моральных стандартов, санкционированных обществом. С формированием сверх-я на место родительского контроля встаёт самоконтроль.

[54]

Аподиктический – философский термин, обозначающий высшую степень логической достоверности знания. Достоверность аподиктических суждений вытекает из доказательного обоснования, восходящего к истинным положениям.

[55]

Иезуиты – члены католического монашеского ордена «Общество Иисуса», основанного в 1534 г. в Париже Игнатием Лойолой; масоны – участники религиозно-этического движения – масонства, возникшего в начале XVIII в. в Великобритании, и распространившегося во многих странах.

[56]

Гегель Г. Философия истории. – СПб.: Наука, 1993. С. 72.

[57]

Индейская коммуна в Парагвае – иезуитское государство, существовавшее на территории современного Парагвая с 1610 по 1768 гг. Средства производства принадлежали коммуне, т.е. ордену иезуитов, а работавшие на них индейцы фактически были низведены до положения рабов.

[58]

Майорат – форма наследования недвижимости (прежде всего земельной собственности), при которой она переходит полностью к старшему из наследников.

[59]

Сати – самосожжение вдовы на погребальном костре вместе с телом мужа.

Content

Мизес Людвиг фон Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Введение

Часть 1. Ценность

Глава 1. Ценностные суждения

Глава 2. Знание и ценность

Глава 3. Поиск абсолютных ценностей

Глава 4. Отрицание ценности

Часть 2. Детерминизм и материализм

Глава 5. Детерминизм и его критики

Глава 6. Материализм

Глава 7. Диалектический материализм

Глава 8. Философия истории

Часть 3. Эпистемологические проблемы истории

Глава 9. Концепция исторической идивидуальности

Глава 10. Историзм

Глава 11. Вызов сциентизма

Глава 12. Психология и тимология

Глава 13. Смысл и польза изучения истории

Глава 14. Эпистемологические особенности истории

Часть 4. Ход истории

Глава 15. Филосовская интерпретация истории

Глава 16. Современные тенденции и будущее