Август Кубичек

Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера. 1904-1940

Предисловие к оригинальному изданию

Наше внимание не случайно привлек шестидесятидвухлетний служащий муниципального совета Эфердинга в Верхней Австрии. Нам сказали, что Август Кубичек, работающий дирижером, в юности четыре года был задушевным другом Адольфа Гитлера.

Мы понимали, что рассказ Кубичека чрезвычайно важен для исторической характеристики немецкого диктатора, потому что он был единственным другом Гитлера в его отроческие годы и, вероятно, в большой степени оказал влияние на становление Гитлера. На этом этапе начинает формироваться человеческая личность, и именно отсюда историк должен начинать свое исследование, если имеет намерение заложить фундамент биографии Гитлера как политика и государственного деятеля. По этим причинам мы попросили Августа Кубичека написать свои воспоминания об этих годах так, как они сохранились в его памяти. Мы знали, что на Кубичека можно положиться. Он был идеалистом, который после восстановления связи с Гитлером в 1938 году вежливо, но твердо отвергал любое предложение немецкого вождя оставить государственную службу в Австрии и занять главенствующее положение в музыкальных кругах рейха. Однако, когда в 1942 году звезда Гитлера стала клониться к закату, Кубичек, хотя внутренне и был против национал-социализма, вступил в НСДАП, проявив солидарность с другом юности.

К выполнению своей авторской задачи Кубичек приступил после немалых раздумий и самоанализа. Его книга была впервые опубликована в 1953 году и вызвала сильное волнение у читателей. Она была переведена на английский, французский и испанский языки, а отрывки из нее появились в мировой прессе, и впоследствии на них стали часто ссылаться историки.

К моменту смерти автора 23 октября 1956 года книга Кубичека получила международное признание. Голословное утверждение, появившееся во многих публикациях, о том, что «общие направления» этих мемуаров были еще в 1938 году согласованы Кубичеком с «главным архивом НСДАП», является неправдой. Издательскому дому Леопольда Штекера ничего не известно о таком соглашении, а вдова Кубичека письменно заверила нас, что ее муж никогда не посещал архив НСДАП в Мюнхене.

Во всяком случае, ничто не наводит на мысль о том, что он написал черновик своих мемуаров до войны. Более того, зная его, мы считаем, что Кубичек не был автором, который мог писать по указке; на страницах первого издания его книги на немецком языке он подчеркнул, что его воспоминания «не подвергались ничьему влиянию и не являлись чьим-либо поручением».

Издательство Леопольда Штокера

Предисловие автора

Решение изложить на бумаге воспоминания об Адольфе Гитлере, которого я знал в годы юности, далось мне нелегко, так как слишком велика опасность быть неправильно понятым. Но шестнадцать месяцев, которые я провел в американском лагере для интернированных, будучи пятидесятисемилетним мужчиной, подорвали мое здоровье, и поэтому я должен правильно использовать то время, которое мне осталось.

В период с 1904 по 1908 год я был единственным и исключительным другом Адольфа Гитлера сначала в Линце, а затем в Вене, где мы вместе жили в одной комнате. Об этих годах жизни Гитлера, когда начала формироваться его личность, мало что известно, а многое из той информации, что существует, неверно. В «Майн кампф» его целью было лишь вскользь упомянуть об этом периоде, так что, может быть, мои собственные наблюдения могут помочь подкрепить тот образ Адольфа Гитлера, который по прошествии времени у нас остается, с какой бы позиции мы на него ни смотрели.

Я старался не привнести чего-либо не соответствующего действительности и не упустить чего-то по политическим соображениям. Я хочу иметь возможность сказать: именно так все и происходило. Было бы неправильным, например, приписывать Гитлеру мысли и намерения, которые были присущи именно ему в более поздний период, и я очень заботился о том, чтобы избегать этой ловушки, и составил свое повествование так, как будто этот самый Адольф Гитлер, близким другом которого я был, являлся кем-то, с кем я навсегда потерял связь после 1908 года или который пал в Первой мировой войне.

Я понимаю, как трудно точно вспомнить мысли и события, которые произошли более сорока лет назад, но моя дружба с Адольфом Гитлером с самого начала несла на себе печать чего-то необыкновенного, и подробности отношений ярче отпечатались в памяти, чем если бы это было что-то обыденное. К тому же я был признателен Адольфу Гитлеру за то, что он убедил моего отца в том, что в силу особых музыкальных способностей, данных мне природой, мое место в Венской консерватории, а не в мебельной мастерской. Эта решающая перемена в моей жизни, устроенная Адольфом Гитлером вопреки стойкому сопротивлению моей семьи, придала в моих глазах нашей дружбе большее содержание. Кроме того, у меня, слава богу, отличная память, связанная с моим прекрасным слухом. В процессе написания этой книги у меня была возможность представить вниманию читателей письма, почтовые открытки и наброски, которые я получал от своего друга, и мои собственные короткие записи, которые я сделал довольно давно.

Август Кубичек

Глава 1

Первая встреча

Я родился в Линце 3 августа 1888 года. До женитьбы мой отец работал помощником обойщика у одного мебельного мастера в Линце. Обычно он обедал в небольшом кафе и именно там познакомился с моей матерью, которая работала официанткой. Они полюбили друг друга и в июле 1887 года поженились.

Сначала молодые жили в доме родителей моей матери. Заработки моего отца были невелики, работа была тяжелой, а моей матери пришлось оставить работу, когда она ожидала моего рождения. Так что, когда я родился, они жили в довольно стесненных обстоятельствах. Спустя год родилась моя сестра Мария, но она умерла еще в раннем возрасте. На следующий год на свет появилась моя сестра Тереза; она умерла в возрасте четырех лет. Третья моя сестра Каролина безнадежно заболела и умерла в возрасте восьми лет. Горе моей матери было безгранично. Всю свою жизнь она боялась потерять и меня тоже, потому что я был единственным, оставшимся у нее из четверых детей. Из-за этого вся любовь матери сконцентрировалась на мне.

Заслуживает внимания параллель между судьбами семей Кубичека и Гитлера, матери которых одновременно перенесли много страданий. Мать Гитлера потеряла троих детей: Густава, Иду и Отто. В течение длительного времени Адольф был единственным ребенком. Когда Гитлеру исполнилось пять лет, у него появился брат Эдмунд, но он умер в шестилетнем возрасте. Единственным выжившим ребенком в семье была его сестра Паула, родившаяся в 1896 году. И хотя мы с Адольфом редко упоминали своих умерших братьев и сестер, тем не менее чувствовали себя как уцелевшие потомки рода, находящегося в опасности, что накладывало на нас особую ответственность.

Не осознавая этого, Адольф временами называл меня Густавом вместо Августа; даже в письме, которое он послал мне, на конверте значится это имя – имя его первого умершего брата. Возможно, он просто спутал его с уменьшительно-ласкательным Густл от имени Август или, быть может, хотел доставить удовольствие своей матери, наградив этим именем человека вроде меня, который был принят в семье Гитлера как сын.

Тем временем мой отец начал свое собственное дело и открыл обойную мастерскую в доме номер 9 по Кламмштрассе. Старый Баернрайтерхауз, грубый и неуклюжий, который все еще стоит там, ни в чем не изменившись, стал домом моего детства и юности. Узкая, темная Кламмштрассе выглядела довольно бедно по сравнению со своим продолжением, широкой и просторной аллеей для прогулок с лужайками и деревьями.

Безусловно, нездоровые условия проживания способствовали ранней смерти моих сестер. В Баернрайтерхауз все было по-другому. На первом этаже находилась мастерская, а на втором – наша квартира, в которой имелись две комнаты и кухня. Но теперь у моего отца были постоянные денежные затруднения. Дело шло плохо. Он не раз помышлял о том, чтобы закрыть его и снова пойти на работу к производителям мебели. Но каждый раз в последний момент ему удавалось преодолеть трудности.

Я пошел в школу, что принесло неприятные переживания. Мать плакала над плохими отметками, которые я приносил домой в своем табеле. Ее печаль была единственным, что могло убедить меня учиться лучше. Что же касается отца, то он был уверен, что в свое время я займу его место в бизнесе – а иначе зачем он надрывается с утра до ночи? Это матушка хотела, чтобы я учился, несмотря на мои плохие отметки. Сначала я должен был четыре года отучиться в средней школе, а затем, быть может, пойти в педагогический колледж. Но я не хотел и слышать об этом. Я был рад, что мой отец топнул ногой и, когда мне исполнилось десять лет, отправил меня учиться в школу, находящуюся в ведении местного совета. Отец полагал, что таким образом мое будущее будет решено окончательно.

Однако на протяжении долгого времени в моей жизни существовало нечто, что оказывало на нее влияние и за что я продал бы свою душу. Это была музыка. Эта любовь выразилась в полной мере, когда на Рождество 1897 года в девятилетнем возрасте я получил в подарок скрипку. Я отчетливо помню каждую подробность того Рождества, и, когда теперь, будучи стариком, возвращаюсь мыслями в прошлое, мне кажется, что моя сознательная жизнь началась с этого события. Старший сын нашего соседа был молодым учителем музыки, и он стал давать мне уроки игры на скрипке. Я учился быстро и хорошо.

Когда мой первый учитель музыки нашел себе работу за городом, я поступил в начальную музыкальную школу в Линце. Но там мне не очень понравилось, возможно, потому, что я был более продвинутым учеником. После каникул я опять стал брать частные уроки. На этот раз у пожилого старшины из оркестра австро-венгерской армии, который прямо дал мне понять, что я ничего не знаю, а затем стал учить меня игре на скрипке «на военный манер». Старый Копецкий устраивал мне настоящую казарменную муштру. Временами, когда я уже был сыт по горло его грубыми солдафонскими манерами, он утешал меня, уверяя, что еще немного и меня обязательно возьмут учеником-музыкантом в армию: по его мнению, это была вершина музыкальной славы. Я бросил свои занятия с Копецким и поступил в среднюю музыкальную школу, где меня обучал Генрих Дессауэр, талантливый, знающий свое дело и чуткий преподаватель. Одновременно я учился игре на трубе, тромбоне, изучал теорию музыки и играл в студенческом оркестре.

Я уже начал рассматривать перспективу сделать музыку делом своей жизни, когда суровая реальность дала о себе знать. Едва я окончил школу местного муниципального совета, как мне пришлось пойти учеником в мастерскую отца. Раньше, когда не хватало рабочих рук, мне приходилось помогать в мастерской, так что работа была мне знакома.

Отвратительное занятие – заново обивать старую мебель: снимать старую обивку и делать новую. Во время работы поднимаются тучи пыли, в которой задыхается несчастный ученик. Какие негодные старые матрасы приносили в нашу мастерскую! Все болезни, которые перенесли – а то и не перенесли – лежавшие на них люди, оставили свой след на этих старых тюфяках. Ничего удивительного, что обойщики не живут долго. Но скоро я обнаружил более приятные аспекты своей работы: для этого необходим личный вкус и художественное чутье, и это занятие недалеко ушло от украшения интерьеров. Приходилось посещать дома состоятельных людей, многое видеть и слышать, и, главным образом, зимой делать было почти нечего. И этот досуг я, естественно, посвятил музыке. Когда я успешно сдал экзамен на подмастерье, мой отец захотел, чтобы я поработал в других мастерских. Я понял его цель, но для меня важным было не совершенствовать свое мастерство, а делать успехи в занятиях музыкой. Таким образом, я предпочел остаться в мастерской отца, так как там мог свободнее распоряжаться своим временем, чем у другого хозяина.

«Обычно в оркестре слишком много скрипок и никогда в достаточном количестве нет альтов». И по сей день я благодарен своему учителю Дессауэру за то, что он применил этот принцип и сделал из меня хорошего альтиста. В те дни музыкальная жизнь в Линце была на поразительно высоком уровне; председателем Музыкального общества был Август Гёллерих. Будучи учеником Листа и работая вместе с Рихардом Вагнером в Байройте, Гёллерих был тем самым человеком, который должен был стать предводителем в музыкальной жизни Линца, о котором злословили, что это «крестьянский город». Каждый год Музыкальное общество давало три концерта симфонической музыки и один особый концерт, на котором обычно исполнялись произведения для хора с оркестром. Моя мать, несмотря на свое скромное происхождение, любила музыку и почти никогда не пропускала этих мероприятий. Меня еще маленьким брали на концерты. Мать все объясняла мне, и по мере того, как я овладевал игрой на нескольких инструментах, моя способность оценить эти концерты возрастала. Моей высшей целью в жизни было играть в оркестре либо на альте, либо на трубе.

Но я продолжал обновлять пыльные старые матрасы и клеить на стены обои. В те годы мой отец сильно страдал от обычных профессиональных заболеваний обойщика. Когда однажды он на шесть месяцев слег с длительным легочным заболеванием, мне пришлось управляться в мастерской одному. Так в моей юности существовали бок о бок две вещи: работа, которая сказывалась на моих силах и особенно на легких, и музыка, моя всепоглощающая любовь. Я никогда не подумал бы, что между ними может появиться связь. И тем не менее она была. Один из клиентов моего отца был членом провинциального органа управления, который также руководил театром. Однажды в нашу мастерскую доставили для починки подушки к набору мебели в стиле рококо. Когда работа была выполнена, отец послал меня отвезти их в театр. Помощник режиссера направил меня на сцену, где я должен был вставить подушки в каркас мебели. В это время шла репетиция. Я не знаю, что именно репетировали, но, безусловно, это была опера. Но помню и по сей день восхищение, которое охватило меня, когда я стоял там, на сцене, среди певцов. Я преобразился, как будто в тот момент впервые нашел себя. Театр! Что за мир! Там стоял человек в великолепных одеждах. Мне он показался существом с другой планеты. Он пел так замечательно, что я не мог себе представить, что этот человек может разговаривать как обычные люди. Его могучему голосу вторил оркестр. Это было мне больше знакомо, но в тот момент все, что до этого музыка значила для меня, показалось пустяком. Только в совокупности со сценой музыка, казалось, достигает более высокого, более важного уровня, самого высокого, какой только можно себе представить.

Но я, жалкий маленький обойщик, стоял там и вставлял подушки на их прежние места в мебельном гарнитуре в стиле рококо. Какое жалкое занятие! Какое презренное существование! Театр – вот мир, который я искал. Игра и реальность смешались в моем возбужденном мозгу. Этот неловкий парень со взъерошенными волосами, в фартуке и рубашке с закатанными рукавами, который стоял за кулисами и возился с подушками, словно оправдывая свое присутствие, – был ли он на самом деле лишь бедным обойщиком? Бедный, презираемый простак, гоняемый взад-вперед, с которым клиент обращается так, словно он стремянка, которую ставят по необходимости туда-сюда, а когда она больше не нужна, отставляют в сторону? Было бы абсолютно естественно, если бы этот незаметный обойщик с инструментами в руках вышел к рампе и по знаку дирижера спел бы свою партию, чтобы доказать слушателям в партере и даже всему миру, что в действительности он не бледный долговязый парень из обивочной мастерской на Кламмштрассе и что на самом деле его место – на сцене театра.

С того самого момента я оставался во власти чар театра. Очищая стены в доме клиента, намазывая их клеем, наклеивая на них газеты, а затем обои, я все время мечтал о громе аплодисментов в театре, видя себя дирижером, стоящим перед оркестром. Такие грезы не способствовали моей работе, и временами случалось так, что куски обоев оказывались не на месте. Но когда я возвращался в нашу мастерскую, мой больной отец быстро давал мне понять, какие задачи стоят передо мной.

Так я метался между мечтой и реальностью. Дома никто понятия не имел о моем умонастроении, так как я скорее откусил бы себе язык, чем произнес хоть слово о своих тайных честолюбивых замыслах. Даже от матери я скрывал свои надежды и планы, но она, наверное, догадывалась о том, что занимает мои мысли. Но следовало ли мне добавлять к ее многочисленным заботам новые? Так что не было никого, с кем я мог бы отвести душу. Я чувствовал себя ужасно одиноким, как изгой, таким одиноким, каким только может быть молодой человек, которому впервые открылись красота и опасность жизни.

Театр придал мне смелости. Я не пропускал ни одной оперной постановки. Каким бы усталым я ни был после работы, ничто не могло меня удержать от похода в театр. Естественно, на небольшое жалованье, которое отец платил мне, я мог позволить себе лишь билет на стоячее место. Поэтому я имел обыкновение регулярно ходить на так называемый «променад», откуда можно было все отлично видеть. И к тому же я обнаружил, что ни в каком другом месте нет лучшей акустики. Как раз над «променадом» была расположена королевская ложа, поддерживаемая двумя деревянными колоннами. Эти колонны были очень популярны у завсегдатаев «променада», так как на них можно было опереться, чтобы получить хороший обзор сцены, ведь если опираться о стены, эти самые колонны всегда оказывались в поле зрения. Я был счастлив иметь возможность прислониться своей натруженной спиной к гладким колоннам после тяжелого дня, проведенного на верхней ступени стремянки! Разумеется, приходить надо было рано, чтобы наверняка заполучить это место.

Часто именно простые вещи оставляют долго не проходящий след в человеческой памяти. Я по-прежнему вижу себя, спешащего в театр, раздумывающего, какую колонну выбрать, правую или левую. Но часто одна из двух колонн, та, что справа, была уже занята; кто-то был еще большим энтузиастом, чем я.

Наполовину раздосадованный, наполовину удивленный, я взглянул на своего соперника. Это был удивительно бледный и худой молодой человек приблизительно моего возраста, который следил за происходящим на сцене блестевшими глазами. Я предположил, что он из более зажиточной семьи, так как он всегда был тщательно одет и очень сдержан.

Мы обратили друг на друга внимание, не обменявшись ни единым словом. Но некоторое время спустя в антракте мы разговорились, так как ни один из нас, как оказалось, не одобрил выбора актера на одну из ролей. Мы обсудили это и обрадовались нашему общему негативному отношению к этому вопросу. Меня поразило быстрое, уверенное восприятие нового знакомого. В этом он, без сомнения, превосходил меня. Однако, когда речь зашла о чисто музыкальных моментах, я почувствовал свое превосходство. Я не могу назвать точную дату этой первой встречи, но уверен, что это было незадолго до или вскоре после Дня Всех Святых в 1904 году.

Наше общение продолжалось в течение некоторого времени – он ничего не рассказывал о своих делах, да и я не считал необходимым говорить о себе, – но мы были чрезвычайно поглощены любым спектаклем, который шел на сцене, и чувствовали, что оба испытываем восторг перед театром.

Однажды после спектакля я проводил его до дома. Это был дом номер 31 на Гумбольдтштрассе. Когда мы прощались, он назвал мне свое имя: Адольф Гитлер.

Глава 2

Дружба крепнет

С этого времени мы видели друг друга на каждом оперном спектакле, встречались и вне театра; почти каждый вечер мы вместе ходили прогуляться по Ландштрассе.

Если за последнее десятилетие Линц сделался современным индустриальным городом и стал привлекать людей со всех уголков Дунайского бассейна, то тогда он был всего лишь провинциальным городом. В пригородах все еще располагались основательные, похожие на крепости дома фермеров, а на окрестных полях, на которых пасся скот, вырастали многоквартирные дома. В маленьких трактирах сидели люди и пили местное вино; повсюду можно было услышать резкий сельский говор. В городе был транспорт только на конной тяге, и возницы заботились о том, чтобы Линц оставался «сельским». Городские жители, сами в основном из крестьян и часто имевшие близких родственников на селе, были склонны отдаляться от них тем больше, чем ближе было родство. Почти все влиятельные семьи в городе знали друг друга; коммерсанты, государственные служащие и военные задавали тон в обществе. Каждый человек, который хоть что-то собой представлял, совершал вечерние прогулки по главной улице города, которая ведет от железнодорожного вокзала к мосту через Дунай и многозначительно называется Ландштрассе. Так как в Линце не было университета, молодые люди всех сословий стремились подражать привычкам университетских студентов. Общественная жизнь на Ландштрассе почти могла конкурировать с жизнью венской Рингштрассе; так, по крайней мере, полагали жители Линца.

Мне показалось, что терпение не было одной из характерных черт Адольфа; всякий раз, когда я опаздывал к нему на встречу, он тут же шел за мной в мастерскую, и ему было не важно, что я ремонтировал – старый, черный, набитый конским волосом диван или старомодный стул или делал что-нибудь еще. Моя работа была для него не более чем утомительной помехой нашей личной дружбе. Он нетерпеливо вертел в руках небольшую черную трость, которую всегда носил с собой. Меня удивляло, что у него так много свободного времени, и я невинно спросил, работает ли он.

«Разумеется, нет», – ответил он сердито. Этот ответ, который я счел весьма необычным, он коротко прокомментировал. Он считал, что никакая работа «ради хлеба с маслом», как он выразился, ему не нужна.

Такого я еще ни от кого раньше не слышал. Это противоречило всем принципам, которые до того времени руководили моей жизнью. Сначала я видел в этих высказываниях не более чем юношеское бахвальство, хотя своим поведением, серьезной и уверенной манерой говорить Адольф совсем не производил на меня впечатления хвастуна. Во всяком случае, я очень удивился таким его взглядам, но воздержался от дальнейших вопросов, по крайней мере, в тот момент, потому что он, по-видимому, был очень нетерпим к вопросам, которые его не устраивали; это я к этому времени уже понял. Так что разумнее было разговаривать о «Лоэнгрине», опере, которая приводила нас в восторг больше, чем какая-либо другая, нежели обсуждать наши личные дела.

Вероятно, он сын богатых родителей или только что получил наследство и может позволить себе жить, не имея работы «ради хлеба с маслом», – в его устах это выражение звучало презрительно. Я ни в коем случае не считал его лентяем, так как в нем не было и крупицы от поверхностного, легкомысленного бездельника. Когда мы проходили мимо кафе Баумгартнера, он, бывало, бурно реагировал на молодых людей, которые демонстрировали себя, сидя за мраморными столиками за большими оконными стеклами, и тратили свое время на пустую болтовню; он, очевидно, не понимал, как сильно его негодование противоречит собственному образу жизни. Возможно, некоторые из тех, кто сидел «в витрине», уже имели хорошую работу и гарантированный доход.

Может быть, этот Адольф студент? Таково было мое первое впечатление. Черная эбонитовая трость с изящным набалдашником из слоновой кости была неизменным атрибутом студента. Однако казалось странным, что в друзья себе он выбрал простого обойщика, вечно боявшегося, что люди унюхают запах клея, с которым он работал весь день. Если бы Адольф был студентом, он должен был ходить куда-то учиться. Внезапно я завел речь о школе.

«Школа?» Это был первый взрыв раздражительности, свидетелем которого я стал. Он не желал ничего слышать о школе. По его словам, школа его больше не интересовала. Он ненавидел учителей и даже больше – не здоровался с ними; он также ненавидел и своих одноклассников, которых, как он сказал, школа лишь превращает в бездельников. Нет, упоминать школу мне не разрешалось. Я рассказал ему, как слабо сам учился в школе. Он захотел знать почему. Ему не понравилось, что я так плохо успевал в школе, несмотря на все презрение, которое он проявлял по отношению к школьному обучению. Меня смутило это противоречие. Но вот что я понял из нашего разговора: он, вероятно, до недавнего времени учился в школе, возможно, в средней школе или техникуме; и, очевидно, это закончилось плачевно. В противном случае такое полное неприятие школы вряд ли было объяснимо. Он не переставал меня удивлять постоянными противоречиями и загадками и во всем остальном. Иногда он казался мне почти злым. Однажды, когда мы прогуливались по горе Фрайнберг, он вдруг остановился, вытащил из кармана небольшую черную записную книжку – я до сих пор вижу ее перед глазами и мог бы подробно описать – и прочитал мне написанное им стихотворение.

Я уже не помню самого стихотворения и, если быть точным, не смогу отличить его от других стихотворений, которые Адольф читал мне позже. Но отчетливо помню, какое большое впечатление произвело на меня то, что мой друг пишет стихи и носит их с собой точно так же, как я ношу свои инструменты. Когда позднее Адольф показал мне свои рисунки и эскизы – несколько беспорядочные и сбивающие с толку наброски, которые, вообще говоря, были выше моего понимания, – когда он сказал мне, что у него дома в его комнате гораздо больше лучших работ и что он принял решение посвятить всю свою жизнь искусству, тогда до меня дошло, каким человеком был мой друг. Он принадлежал к той особой породе людей, о которых я грезил в самых смелых мечтах. Это был человек искусства, который презирал простой труд ради куска хлеба с маслом и посвятил себя поэзии, рисованию, живописи и хождению в театр. Это произвело на меня огромное впечатление. Меня взволновала духовная сила, которую я в этом увидел. Мои представления о человеке искусства в те времена были еще очень туманными – вероятно, такими же туманными, как и представления Гитлера. Но от этого все становилось еще более притягательным.

Адольф редко рассказывал о своей семье. Обычно он говорил, что разумнее не слишком много общаться со взрослыми, так как эти люди с их особыми представлениями лишь отвлекают человека от его собственных планов. Например, его опекун, крестьянин из Леондинга по имени Майрхофер, вбил себе в голову, что он, Адольф, должен учиться какому-нибудь ремеслу. Зять Адольфа придерживался такого же мнения.

Я могу только заключить, что отношения Адольфа со своей семьей, вероятно, были довольно своеобразными. Из взрослых он, очевидно, принимал только одного человека, свою мать. Вдобавок ему было всего шестнадцать лет – он был на девять месяцев моложе меня.

Как бы сильно его идеи ни отличались от буржуазных представлений, это меня совсем не волновало – напротив! Именно тот факт, что он выделялся среди всего заурядного, привлекал меня еще больше. Посвятить жизнь искусству было, по моему мнению, самым серьезным решением, которое мог принять молодой человек; ведь я тоже втайне рассматривал идею поменять пыльную и шумную мастерскую обойщика на чистые и благородные сферы искусства, отдать свою жизнь музыке. Для молодых людей ни в коем случае не может быть несущественным то, в какой среде начинается их дружба. Мне показалось символичным, что наша дружба родилась в театре, среди замечательных сцен и под мощные звуки великой музыки. В определенном смысле сама наша дружба существовала в этой счастливой атмосфере.

К тому же мое собственное положение было похоже на положение Адольфа. Школа была позади и ничего больше не могла мне дать. Несмотря на мою любовь и преданность родителям, взрослые не очень много значили для меня. И прежде всего, невзирая на многие проблемы, которые одолевали меня, не было никого, кому я мог бы доверять.

Тем не менее вначале это была трудная дружба, потому что наши характеры были совершенно разными. В то время я был тихим, до некоторой степени мечтательным юношей, очень чувствительным и легко приспосабливающимся, а поэтому всегда готовым уступить. Адольф был чрезвычайно вспыльчивым и взвинченным. Совершенно обычные вещи, такие как несколько необдуманных слов, могли вызвать в нем взрывы раздражительности, которые, на мой взгляд, были совершенно несоразмерны значимости вопроса. Но возможно, я неправильно понимал Адольфа. Может быть, отличие между нами состояло в том, что он воспринимал серьезно все, что казалось мне совершенно не важным. Да, это была одна из его типичных черт характера; все вызывало интерес и волновало его – он ни к чему не был равнодушен.

Но, несмотря на все трудности, вытекавшие из наших разных темпераментов, сама наша дружба никогда не подвергалась серьезной опасности. Подобно многим другим молодым людям, мы не охладели и не стали друг к другу равнодушны со временем. Наоборот! Мы очень старались не сталкиваться во мнениях по повседневным вопросам. Кажется необычным, но он, так упрямо придерживавшийся своей точки зрения, мог также быть таким деликатным, что иногда я чувствовал себя пристыженным. Так что с течением времени мы все больше и больше привыкали друг к другу.

Скоро я начал понимать, что наша дружба продолжается главным образом потому, что я был терпеливым слушателем. Но я не был неудовлетворен этой пассивной ролью, так как она давала мне понять, как сильно мой друг нуждается во мне. Он тоже был совершенно одинок. Его отец к тому времени уже два года как умер. Но как бы он ни любил свою мать, она не могла помочь ему в решении его проблем. Я помню, как он, бывало, читал мне длинные лекции о вещах, которые совсем меня не интересовали, о таких, как, например, взимание пошлины у моста через Дунай или сбор средств на улицах для благотворительной лотереи. Ему просто надо было высказаться, и он нуждался в ком-то, кто бы его выслушал. Я часто пугался, когда он обращался ко мне с речью, сопровождая ее энергичной жестикуляцией исключительно для меня. Его никогда не волновал тот факт, что я был единственным его слушателем. Но молодому человеку, который подобно моему другу страстно интересовался всем, что он видел и пережил, необходимо было найти выход своим бурным чувствам. Напряжение, которое он ощущал, снималось рассуждениями об этих вещах. Эти речи, которые он произносил обычно где-нибудь на открытом воздухе, под деревьями на горе Фрайнберг, в рощах у Дуная, казалось, были извержениями вулкана. Это выглядело так, как будто что-то неведомое, из иного мира, вырывается из него. Такую бурю чувств я видел до этого лишь в театре, когда актер должен был выразить какие-то сильные эмоции, и сначала, столкнувшись с такими «извержениями», я мог лишь пассивно стоять разинув рот и забывая аплодировать. Но вскоре я понял, что это не актерская игра. Нет, он не играл роль, ничего не преувеличивал, он это действительно чувствовал, и я видел, что он совершенно искренен. Я снова и снова поражался тому, как легко он выражает свои мысли, как живо ему удается передавать свои чувства, как свободно текут слова с его языка, когда его захватывают эмоции. Сначала на меня производило впечатление не то, что он говорил, а то, как он это говорил. Для меня это было чем-то новым и удивительным. Я никогда не мог себе представить, что человек может производить такой эффект простыми словами. Но от меня он хотел одного – чтобы я соглашался с ним. Вскоре я это понял. Мне было нетрудно соглашаться с ним, потому что я никогда не задумывался над многими вопросами, которые он поднимал.

Тем не менее было бы неправильным предполагать, что наша дружба ограничивалась лишь этими односторонними отношениями. Это было бы слишком недостойно Адольфа и слишком мало для меня. Важно было то, что мы дополняли друг друга. В нем все вызывало сильную реакцию и заставляло его становиться оратором, ведь его эмоциональные вспышки говорили лишь о его страстном интересе ко всему. Я, с другой стороны, будучи натурой пассивной, безоговорочно принимал все его доводы относительно того, что его интересовало, и поддавался им, за исключением вопросов, связанных с музыкой.

Конечно, я должен признать, что притязания Адольфа на меня были безграничны и занимали все мое свободное время. Так как ему самому не было нужды придерживаться определенного расписания, мне приходилось быть всецело в его распоряжении. Он требовал от меня всего, но также был готов сделать все и для меня. На самом деле у меня не было альтернативы. Моя дружба с ним не оставляла мне времени на дружбу с другими людьми, да я и не чувствовал в них необходимости. Адольф для меня значил столько, сколько значила бы дружба с дюжиной других, обычных друзей. Только одно могло бы заставить нас расстаться – если бы мы оба влюбились в одну и ту же девушку; это было бы серьезно. Так как в то время мне было семнадцать лет, это вполне могло бы произойти. Но именно в этом отношении судьба припасла для нас особое решение. Это было такое уникальное решение – я опишу его позже в главе под названием «Стефания», – что вместо того, чтобы разрушить нашу дружбу, оно углубило ее.

Я знал, что у него тоже не было никакого друга, кроме меня. В этой связи я помню одну совершенно тривиальную деталь. Это случилось, когда мы гуляли по Ландштрассе. Из-за угла вышел молодой человек приблизительно нашего возраста, пухлый, щегольски одетый молодой господин. Он узнал в Адольфе бывшего одноклассника, остановился и, ухмыляясь во весь рот, крикнул: «Привет, Гитлер!» Он фамильярно взял его под руку и вполне заинтересованно спросил, как тот поживает. Я ожидал, что Адольф ответит ему в той же дружеской манере, так как он всегда придавал большое значение корректному и вежливому поведению. Но мой друг покраснел от гнева. По опыту я знал, что эта смена выражения лица не предвещает ничего хорошего. «Тебе-то какое дело?» – возбужденно бросил он в ответ и резко оттолкнул его. Потом он взял меня под руку и пошел вместе со мной, не беспокоясь об этом молодом человеке, покрасневшее недоуменное лицо которого я и по сей день вижу перед собой. «Все они будущие госслужащие, – сказал Адольф, все еще разъяренный, – и с такой компанией мне пришлось сидеть в одном классе». Он не скоро успокоился.

В моей памяти всплывает еще один случай. Умер весьма уважаемый мной мой учитель игры на альте Генрих Дессауэр. Адольф пошел со мной на похороны, что сильно удивило меня, так как он не был знаком с профессором Дессауэром. Когда я выразил ему свое удивление, он сказал:

«Я не вынесу, если ты будешь общаться с другими молодыми людьми, разговаривать с ними».

Не было конца поводам, даже пустячным, которые могли его расстроить. Но больше всего он раздражался, когда ему намекали на то, что ему следует стать государственным служащим. Всякий раз, когда он слышал слова «государственный служащий», даже без всякой связи с его собственной карьерой, он впадал в ярость. Я обнаружил, что эти вспышки гнева были в определенном смысле ссорами с его давно умершим отцом, самым большим желанием которого было сделать из него государственного служащего. Эти вспышки были, так сказать, «посмертной защитой».

Неотъемлемой частью нашей дружбы в то время было то, чтобы мое мнение о государственных служащих было таким же низким, как и его. Зная о его яростном неприятии карьеры в сфере госслужбы, я могу теперь понять, что он предпочитал дружбу простого обойщика дружбе тех испорченных баловней, которым было гарантировано покровительство благодаря их связям и которые заранее точно знали, по какой стезе пойдет их жизнь. Гитлер был совершенной им противоположностью. У него все было неопределенно. Существовал еще один положительный момент, который делал меня в глазах Адольфа человеком, дружба с которым была предопределена: подобно ему я считал, что искусство – это самое лучшее, что существует в жизни человека. Конечно, в те времена мы не могли выразить это чувство такими высокими словами. Но на практике мы следовали этому принципу, потому что в моей жизни музыка уже давно стала решающим фактором; в мастерской я работал, только чтобы заработать себе на жизнь. Для моего друга искусство значило даже еще больше. То, как он настойчиво все впитывал, тщательно исследовал, отвергал, его ужасающая серьезность, его постоянно активный ум требовали уравновешивающей силы. И только искусство могло ее дать.

Таким образом, я отвечал всем требованиям, которые он предъявлял к другу: у меня не было ничего общего с его бывшими одноклассниками; я не имел отношения к государственной службе; и я жил исключительно ради искусства. К тому же я много знал из области музыки. Сходство наших наклонностей, равно как и несходство наших темпераментов, крепко спаяло нас.

Я предоставлю другим судить, выбирают ли себе такие люди, которые, как Адольф, находят свой путь с уверенностью лунатика, товарища, необходимого им на конкретном отрезке их пути, случайно, или судьба выбирает за них. Я всего лишь могу сказать, что начиная с нашей первой встречи в театре и вплоть до того времени, когда он бедствовал в Вене, я был таким товарищем Адольфа Гитлера.

Глава 3

Портрет молодого Гитлера

У меня нет фотографий Адольфа, сделанных в годы нашей дружбы, – вероятно, из этого периода жизни нет ни одной его фотографии. Отсутствие фотографий тех времен совершенно не удивляет. В начале века не было фотокамер, которые можно было бы удобно носить с собой, и даже если бы такие имелись, мы не смогли бы себе такую позволить. Если вы хотели иметь свой портрет, то шли в фотостудию. Это тоже было дорого, и требовалось как следует подумать, прежде чем доставить себе такое удовольствие. Насколько я помню, мой друг никогда не выражал желания сфотографироваться. Он никогда не был тщеславным, даже тогда, когда в его жизнь вошла Стефания. Я полагаю, что существует не более пяти фотографий Адольфа Гитлера, сделанных в годы формирования его личности.

Самая ранняя из известных фотографий изображает Адольфа младенцем в возрасте нескольких месяцев, она была сделана в 1889 году. На ней видны характерные пропорции носа, щек, рта, светлые пронзительные глаза и челка. Что больше всего поражает в этом портрете – огромное сходство мальчика с матерью. Я сразу же заметил его при первой встрече с фрау Гитлер. Его сестра Паула была похожа на отца. Я никогда не знал его, так что я полагаюсь на то, что мне сказала фрау Гитлер.

Фотографии школьных лет Гитлера – это групповые фотографии класса, портретов нет; несмотря на временной интервал между ними, на обеих мы видим все то же инородное лицо, как будто ничто не изменило его. Для меня они отражают неотъемлемую характеристику его личности, этот вид «я остаюсь неизменным». Есть набросок, на котором он изображен в профиль, оставшийся от школьных лет в Штайре (город в Верхней Австрии. – Пер.), когда ему было шестнадцать лет. Художник Штурмлехнер назвал его nach der Natur – «точно воспроизведенный». Конечно, рисунок любительский, но тем не менее я считаю, что он довольно хорошо передал сходство.

Адольф был среднего роста, стройный; в то время он был уже выше своей матери. Телосложение он имел далеко не крепкое, был скорее слишком худым для своего роста и совсем не сильным. В действительности его здоровье было довольно слабым, о чем он первый и сожалел. Ему приходилось особенно заботиться о себе в туманные и сырые зимы, которые преобладали в Линце. Время от времени зимой он заболевал и сильно кашлял. Короче, у него были слабые легкие.

У Адольфа был совершенно прямой и пропорциональный, но ничем не примечательный нос, высокий и слегка скошенный лоб. Я всегда сожалел о том, что даже в те дни он имел привычку зачесывать волосы прямо на лоб. И все-таки это традиционное описание «лоб – нос – рот» кажется мне довольно смешным. Ведь на этом лице глаза выделялись так, что зритель не замечал больше ничего. Никогда в своей жизни я не видел другого человека, во внешности которого – как же мне это сказать?.. – столь доминирующую роль играли бы глаза. Это были светлые глаза его матери, но ее несколько пристальный, пронизывающий взгляд был даже еще более выражен у ее сына и имел еще больше силы и выразительности. Было необъяснимо, как эти глаза могли менять свое выражение, особенно когда Адольф говорил. Для меня его звучный голос значил гораздо меньше, чем выражение глаз. Адольф говорил глазами, и, даже когда его губы не издавали ни звука, я знал, что он хочет сказать. После того как он впервые пришел к нам в дом и я представил его своей матери, она сказала мне вечером: «Какие глаза у твоего друга!» И я вполне отчетливо помню, что в ее словах было больше страха, нежели восхищения. Если меня спросят, в чем можно увидеть исключительные качества человека в годы его юности, я отвечу: «В глазах».

Разумеется, поражало и его необыкновенное красноречие. Но тогда я был слишком неопытным, чтобы придавать ему какое-то особое значение. Я, например, был уверен, что Гитлер когда-нибудь станет великим артистом, поэтом – так я думал сначала, – потом полагал, что он станет великим художником, пока позднее, в Вене, он не убедил меня в том, что его настоящий талант лежит в области архитектуры. Но для этих художественных устремлений его красноречие было бесполезным или даже скорее помехой. И все же мне всегда нравилось его слушать. Его язык был очень грамотным. Он не любил диалект, особенно венский, мягкая мелодичность которого была ему совершенно отвратительна. По-настоящему Гитлер не говорил на австрийском немецком. Пожалуй, в его манере говорить, особенно в ритме речи, было что-то баварское. Возможно, это было благодаря тому, что с трех до шести лет, когда у человека по-настоящему формируется речь, он жил в Пассау, где его отец служил таможенным чиновником.

Нет сомнений в том, что ораторский талант моего друга Адольфа проявился в ранней юности. И он знал это. Он любил говорить, и говорил без остановки. Временами, когда он слишком высоко воспарял в своих фантазиях, я не мог не заподозрить, что все это было лишь упражнением в красноречии. Но потом начинал думать иначе. Разве я не принимал как абсолютную истину все, что он говорил? Иногда Адольф испытывал на мне или других свои ораторские способности. У меня навсегда осталось в памяти то, как, еще не достигнувший восемнадцати лет, он убедил моего отца в том, что тому следует освободить меня от работы в его мастерской и послать меня в Венскую консерваторию. Учитывая трудный, замкнутый характер моего отца, это было значительным достижением. С того момента, как я получил это доказательство его таланта, имевшего для меня решающее значение, я стал считать, что нет ничего такого, чего бы Гитлер не мог добиться убедительной речью.

Он имел привычку акцентировать свои слова размеренными, продуманными жестами. Время от времени, когда он говорил на одну из своих излюбленных тем, например о мосте через Дунай, реконструкции музея или даже о подземной железнодорожной станции, которую он запланировал построить в Линце, я, бывало, прерывал его и спрашивал, как он собирается осуществить эти проекты, – мы были всего лишь жалкими пацанами. И тогда он бросал на меня холодный, враждебный взгляд, как будто совсем не понимал моего вопроса. Он никогда не отвечал; самое большее – делал мне знак замолчать. Позже я привык к этому и перестал считать смешным то, что шестнадцати-семнадцатилетний юноша разрабатывает большие проекты и излагает их мне до последней детали. Если бы я слушал только его слова, весь замысел показался бы мне либо пустой фантазией, либо чистым безумием, но его глаза убеждали меня, что он абсолютно серьезен.

Адольф придавал большое значение хорошим манерам и корректному поведению. Со скрупулезным педантизмом он соблюдал правила поведения в обществе, как бы мало он ни думал о самом обществе. Он всегда подчеркивал положение своего отца, который был в ранге таможенного служащего, приблизительно соответствовавшем чину капитана в армии. Услышав, как он говорит о своем отце, никто никогда бы не подумал, как сильно ему не нравится идея быть государственным служащим. Тем не менее в его манере себя вести было что-то педантичное. Он никогда не забывал передать привет моим домашним, а в каждой открытке от него содержались поклоны моим «достопочтенным родителям».

Когда мы снимали вместе комнату в Вене, я заметил, что каждый вечер он аккуратно кладет свои брюки под матрас, чтобы на следующее утро иметь безупречные «стрелки» на штанинах. Адольф знал цену хорошему внешнему виду и, несмотря на отсутствие у него тщеславия, знал, как лучше всего преподать себя. Он великолепно пользовался своими несомненными актерскими талантами, которые умело сочетал с даром красноречия. Я, бывало, спрашивал себя, почему Адольф, невзирая на все эти явные способности, не сильно преуспел в Вене. И только позже понял, что профессиональный успех совсем не входил в его честолюбивые замыслы. Люди, которые знали его в Вене, не могли понять противоречие между его холеной внешностью, его речью образованного человека и самоуверенным поведением и нищенским существованием, которое он влачил, и считали его либо высокомерным, либо человеком с претензиями. Он не был ни тем ни другим. Он просто не вписывался в буржуазный строй.

Адольф довел голодание до искусства, хотя ел очень хорошо, когда представлялась такая возможность. В Вене у него обычно не хватало денег на еду. Но даже если они у него были, он предпочитал голодать и тратить их на билет в театр. Он не понимал радостей жизни, как их понимали другие. Он не курил, не пил, и в Вене, например, много дней подряд мог питаться лишь молоком и хлебом.

С таким презрением ко всему, что относилось к телу, спорт, который тогда входил в моду, для него ничего не значил. Я где-то прочитал о том, как бесстрашно молодой Гитлер переплыл Дунай. Я не припоминаю ничего подобного; самое большее – мы могли иногда окунуться в речке Родель. Он проявил некоторый интерес к велосипедному клубу, главным образом потому, что зимой они соревновались на катке. И это только потому, что девушка, которую он обожал, каталась там на коньках.

Ходьба была единственным физическим упражнением, которое действительно нравилось Адольфу. Он ходил всегда и везде, и даже в моей мастерской и в моей комнате обычно вышагивал взад и вперед. Я помню, что он всегда был на ногах, мог ходить часами и не уставать. Мы обычно исследовали окрестности Линца во всех направлениях. У него была выраженная любовь к природе, но очень своеобразная. В отличие от других тем природа никогда не привлекала его как объект для изучения. Едва ли я припомню, чтобы видел его с книгой на эту тему. Здесь была граница его жажды знаний. В школе он однажды очень увлекся ботаникой и вырастил небольшой садик различных растений, но это была лишь школьная прихоть, и ничего больше. Подробности его не интересовали, лишь природа как единое целое. Он называл ее «окружающий мир». Это выражение было в его устах таким же привычным, как и слово «дом». Да он и на самом деле чувствовал себя на природе как дома. Еще в первые годы нашей дружбы я обнаружил его особую тягу к длительным ночным прогулкам или даже к ночевкам в каком-нибудь незнакомом месте.

Пребывание на природе оказывало на него необычайное воздействие. Он становился совершенно другим человеком, не таким, каким был в городе. Определенные стороны его характера проявлялись только здесь. Он никогда не бывал таким собранным и сосредоточенным, каким был во время прогулок по уединенным тропинкам в буковых лесах Мюльфиртеля (область севернее Дуная, административный район Верхней Австрии, уголок красивой и несколько мрачной природы. – Пер.) или ночью, когда мы предпринимали недолгую прогулку на гору Фрайнберг. Под ритм шагов его мысли текли более гладко и целенаправленно, чем в каком-то другом месте. В течение длительного времени я не мог понять в нем одно своеобразное противоречие. Когда на улицах ярко светило солнце и свежий, живительный ветер приносил в город запах лесов, непреодолимая сила влекла его с узких, душных улиц в леса и поля. Но едва мы добирались до открытой сельской местности, как он начинал уверять меня, что не смог бы снова жить за пределами города. Для него было бы ужасным оказаться вынужденным жить в деревне. Несмотря на всю любовь к природе, он всегда радовался, когда мы возвращались в город.

По мере того как все лучше узнавал его, я также стал понимать это явное противоречие. Ему нужен был город, разнообразие и изобилие его впечатлений, переживаний и событий; в нем он ощущал, что разделяет его жизнь во всем, что в городе нет ничего, что не вызывало бы его интерес. Ему нужны были люди с их противоположными интересами, честолюбивыми замыслами, намерениями, планами и желаниями. Только в такой атмосфере, полной проблем, он чувствовал себя дома. С этой точки зрения деревня была слишком простой, незначительной, скромной; она не предоставляла достаточного простора для его безграничной потребности в познании всего. Кроме того, для него город был интересен сам по себе как сосредоточение домов и зданий. Понятно было его желание жить только в городе.

Однако ему нужен был достойный противовес городу, который всегда волновал и возбуждал его и постоянно требовал от него талантов и интереса. Такой противовес он находил в природе, которую он не мог пытаться изменить и усовершенствовать, потому что ее вечные законы не находятся во власти человеческой воли. Здесь он снова мог обрести самого себя, так как здесь он не был обязан, как в городе, постоянно вставать на чью-либо сторону.

У моего друга был свой способ заставить природу служить себе. Он имел обыкновение находить уединенный уголок за городом, который посещал снова и снова. Каждый куст и каждое дерево были там знакомы ему. Там ничто не могло побеспокоить его во время размышлений. Природа окружала его, как стены тихой, удобной комнаты, в которой он мог без помех взращивать свои необузданные планы и идеи.

На протяжении некоторого времени в ясные дни он имел обыкновение приходить на одну лавочку на Турмляйтенвег, где устроил себе нечто вроде кабинета на открытом воздухе. Там он читал книги, делал карандашные наброски и рисовал акварелью. Там родились его первые стихи. Другое место, которое позднее стало его любимым, было даже еще более уединенным и укромным. Иногда мы сидели на высоко нависшей скале и глядели вниз на Дунай. Панорама неспешно текущей реки всегда волновала Адольфа. Как часто мой друг рассказывал мне здесь о своих планах! Иногда чувства его переполняли, и он давал волю воображению. Помню, как однажды он так живо описывал мне путешествие Кримхильды в страну гуннов, что мне показалось, будто я вижу могучие корабли царей Бургундии, плывущие по реке.

Совершенно другими были наши дальние экскурсии. Особых приготовлений не требовалось: единственным реквизитом была крепкая палка для ходьбы. Со своей повседневной одеждой Адольф обычно носил разноцветную рубашку и – как знак его намерения предпринять длительное путешествие – вместо обычного галстука надевал шелковый шнурок с двумя свисающими вниз кисточками. Мы не брали с собой еды, но где-нибудь доставали себе кусок черствого хлеба и стакан молока. Какие это были замечательные, беззаботные времена!

Мы презирали железные дороги и автобусы и везде ходили пешком. Когда бы мы ни совмещали наше воскресное путешествие с прогулкой к моим родителям, которая имела для нас то преимущество, что мой отец угощал нас хорошим обедом на постоялом дворе, мы отправлялись в путь достаточно рано, чтобы встретиться с ними в нашем пункте назначения, до которого они ехали на поезде. Мой отец особенно любил небольшую деревушку под названием Вальдинг, которая привлекала нас потому, что поблизости протекала речка Родель, в которой мы любили купаться в теплые летние дни.

В моей памяти остался один случай. Мы с Адольфом вышли с постоялого двора, чтобы искупаться в речке. Мы оба были довольно хорошими пловцами, но моя мать тем не менее нервничала. Она пошла следом и встала на выступающем утесе, чтобы наблюдать за нами. Утес наклонно уходил вниз, к воде, и был покрыт мхом. Моя бедная мать, которая с беспокойством наблюдала за нами, поскользнулась на гладком мхе и съехала в воду. Я находился слишком далеко, чтобы тут же помочь ей, но Адольф немедленно прыгнул за ней в воду и вытащил ее на берег. Он всегда оставался преданным моим родителям. В 1944 году на восьмидесятилетие моей матери он прислал ей продуктовую посылку.

Адольф особенно любил Мюльфиртель. От Пёстлингберга мы, бывало, шли пешком через Хольцпольдл и Элендсиммерль в Грамаштеттен или бродили по лесам, расположенным вокруг Лихтенхагских развалин. Адольф измерял стены, хотя от них немногое осталось, и заносил данные в свой альбом, который всегда носил с собой. Несколькими штрихами он набрасывал изначальный вид замка, пририсовывал ров и подъемный мост, украшал стены причудливыми остроконечными башенками и бельведерами. Там он однажды, к моему удивлению, воскликнул: «Это идеальные декорации к моему сонету!» Но когда я захотел больше узнать об этом, сказал: «Я должен сначала посмотреть, что из этого получится». А по пути домой он признался, что собирается попытаться сделать из этого материала пьесу.

Обычно мы ходили в Сент-Джорджен-он-зе-Гузен, чтобы узнать, какие следы остались от знаменитого сражения Крестьянской войны. Когда наши поиски оказались безуспешны, Адольфу пришла в голову необычная идея. Он был убежден, что люди, которые жили там, должны были иметь какие-нибудь смутные воспоминания об этом великом сражении. На следующий день он снова пошел туда один после тщетной попытки уговорить моего отца дать мне выходной. Он провел там два дня и две ночи, но я не помню, с каким результатом.

Адольф для разнообразия хотел посмотреть на свой любимый Линц с восточной стороны, и мне пришлось совершить вместе с ним неприятное восхождение на гору Пфеннингберг, к которой жители Линца, по его недовольному выражению, не проявляли достаточного интереса. Мне тоже нравилась панорама города, но с этой стороны – меньше всего. Тем не менее Адольф часами оставался в этом непривлекательном месте и делал зарисовки.

Вместе с тем монастырь Святого Флориана и для меня тоже стал местом паломничества, так как в этом месте, где работал и освящал окрестности своей памятью Антон Брукнер (композитор-романтик, органист Линцского собора, преподаватель Венской консерватории (1824—1896); один из крупнейших симфонистов второй половины XIX в., автор 9 симфоний, 4 месс и др., в своем творчестве опирался на традиции церковной католической и народной музыки. – Пер.), мы воображали, что действительно встречали «божественного музыканта» и слышали его вдохновенные импровизации на огромном органе в величественной церкви. Потом мы стояли перед простой могильной плитой, вставленной в пол под хорами, где великий мастер был похоронен десятью годами ранее. Замечательный монастырь вызвал в моем друге величайшее воодушевление. Он стоял перед великолепной лестницей час или больше – по крайней мере, на мой взгляд, слишком долго. А как он восхищался богатством библиотеки! Но самое глубокое впечатление оставил в нем контраст между чрезмерно разукрашенными помещениями монастыря и простой комнатой Брукнера. Когда он увидел ее скромную обстановку, то укрепился в своей вере в то, что на этой земле гений почти всегда идет рука об руку с бедностью.

Такие посещения раскрывали мне характер Адольфа, так как он по своей природе был очень замкнутым. В его личности всегда был определенный уголок, в который он никому не позволял проникнуть. У него были свои непостижимые секреты, и он во многих отношениях всегда оставался для меня загадкой. Но существовал один ключ, который открывал дверь ко многому, что обычно оставалось скрытым:

его восторг перед красотой. Все это разделяло нас, когда мы стояли перед таким величественным произведением искусства, как монастырь Святого Флориана. Затем, воспламененный восторгом, Адольф убирал защитные барьеры вокруг себя, и я в полной мере ощущал радость от нашей дружбы.

Меня часто спрашивали – и даже Рудольф Гесс, который однажды пригласил меня навестить его в Линце, – было ли у Адольфа в те годы, когда я его знал, чувство юмора. Люди из его окружения говорили, что его недостаток ощущается. В конце концов, он был австрийцем, и в нем должна была быть доля знаменитого австрийского чувства юмора. Безусловно, Гитлер, особенно после короткого и поверхностного знакомства с ним, создавал о себе впечатление глубокого и серьезного человека. Эта безмерная серьезность, казалось, затеняла все остальное. Все было точно так же, когда он был молод. К любой проблеме, встававшей перед ним, он подходил с чрезвычайной серьезностью, которая не вязалась с его шестнадцатью или семнадцатью годами. Он был способен любить и восхищаться, ненавидеть и презирать – все это с величайшей серьезностью. Но одного он не мог сделать – отнестись к чему-нибудь с улыбкой. Это касалось даже того, что не интересовало его лично, например к спорту, явлению того времени, – это было так же важно для него, как и что-либо другое. Его проблемам не было конца. Глубокая серьезность не переставала заставлять его энергично браться за новые проблемы, и если в какой-то момент он их не находил, часами размышлял дома над книгами и копался в проблемах прошлого. Эта необыкновенная вдумчивость была самой поразительной чертой его характера. Многие другие качества, характерные для молодости: бездумное времяпрепровождение, жизнь только сегодняшним днем, удобная позиция «чему быть, того не миновать», в нем отсутствовали. Даже «схождение с рельсов» в бурные молодые годы было ему чуждо. Удивительно, но он считал, что все это не приличествует молодому человеку. И поэтому юмор ограничивался самой интимной сферой, словно это было что-то запретное. Обычно его юмор был направлен на людей из ближайшего его окружения, другими словами, на ту область, в которой для него проблем больше не существовало. По этой причине его мрачный и неприятный юмор часто смешивался с иронией, но всегда дружеской. Так, однажды, увидев меня на концерте, где я играл на трубе, он сильно забавлялся, изображая меня, и утверждал, что с раздутыми щеками я был похож на одного из ангелов Рубенса.

Я не могу закончить эту главу, не упомянув об одной из характерных черт Гитлера, которая, как я открыто признаю, кажется сейчас парадоксальной темой для обсуждения. Гитлер был полон глубокого понимания и сочувствия. Он проявлял ко мне самый трогательный интерес. Я мог не говорить ему ни слова, но он точно знал мое настроение. Как часто это помогало мне в трудные времена. Он всегда знал, что мне нужно и чего я хочу. Как бы сильно он ни был занят собой, у него всегда находилось время для дел тех людей, которые его интересовали. И не случайно именно он убедил моего отца разрешить мне изучать музыку и тем самым решающим образом повлиял на мою жизнь. Это, скорее, было результатом его отношения ко мне, стремления участвовать во всем, что касалось меня. Иногда у меня было чувство, что он живет не только своей, но и моей жизнью.

Таким образом, я по памяти нарисовал портрет молодого Гитлера так, как смог. Но на вопрос, тогда неизвестный и невысказанный, который висел над нашей дружбой, я и по сей день не нашел ответа: «Чего хотел Господь Бог от этого человека?»

Глава 4

Портрет его матери

Когда я впервые встретился с Кларой Гитлер, она была уже сорокапятилетней женщиной и два года как вдовой. Она выглядела так, как на единственной существующей своей фотографии, хотя страдания оставили отчетливые следы на ее лице, а волосы начали седеть. Но Клара Гитлер оставалась красивой женщиной до самой смерти. Всякий раз, когда я видел ее, у меня – не знаю почему – появлялось чувство сострадания к ней, и мне хотелось что-нибудь сделать для нее. Она была рада, что Адольф нашел друга, который ему нравился и которому он доверял, и по этой причине фрау Гитлер тоже любила меня. Как часто она делилась со мной тревогами, которые вызывал в ней Адольф! И как горячо надеялась заручиться моей помощью в том, чтобы убедить сына последовать желаниям его отца в выборе карьеры! Я вынужден был разочаровать ее, но она не винила меня, так как, вероятно, чувствовала, что причины поведения Адольфа лежали гораздо глубже и были неподвластны моему влиянию.

Точно так же, как Адольф пользовался гостеприимством дома моих родителей, я часто ходил проведать его мать и, уходя, неизменно получал приглашение от фрау Гитлер заходить еще. Я считал себя частью их семьи – едва ли кто-то еще навещал их.

Когда я рано заканчивал работу, быстро принимал душ, переодевался и отправлялся на Гумбольдтштрассе. Дом номер 31 был трехэтажным, приятным внешне многоквартирным зданием. Гитлеры жили на третьем этаже. Я взбегал по ступенькам и звонил в звонок, фрау Гитлер открывала мне дверь и оказывала радушный прием. Это искреннее дружелюбие, казалось, немного облегчало страдание, которое можно было прочесть на ее лице. Каждая улыбка, которая мелькала на ее серьезном лице, дарила мне радость.

Я до сих пор отчетливо представляю их скромную квартиру. В маленькой кухне с покрашенной в зеленый цвет мебелью было только одно окно, которое выходило во двор. Жилая комната с двумя кроватями для матери и маленькой Паулы выходила окнами на улицу. На боковой стене висел портрет отца Адольфа; это было типичное лицо государственного служащего, довольно мрачное выражение которого смягчали тщательно подстриженные усы в стиле императора Франца-Иосифа. Адольф жил и занимался в чулане неподалеку от спальни.

Младшей сестре Адольфа Пауле было девять лет, когда я познакомился с этой семьей. Эта довольно миловидная девочка, тихая и сдержанная, внешне не походила ни на свою мать, ни на брата. Она не была смешливой. Мы довольно хорошо ладили друг с другом, но Адольф был не слишком близок с ней, возможно, из-за разницы в возрасте – он всегда нежно называл ее «малышка».

Другим человеком, с которым я познакомился в семье Гитлер, была молодая, слегка за двадцать, женщина с удивительной внешностью по имени Ангела. Ее положение в этой семье меня сначала озадачило, хотя она называла Клару Гитлер мамой, совсем как Паула. Позже я узнал разгадку этой тайны. Ангела, рожденная 28 июля 1883 года, то есть шестью годами раньше Адольфа, была ребенком их отца от предыдущего брака. Ее мать Франциска Матцельсбергер умерла через год после родов. Пять месяцев спустя ее отец женился на Кларе Пёльцл. Ангела, которая, естественно, не помнила родную мать, считала Клару своей матерью. В сентябре 1903 года, за год до моего знакомства с Адольфом, Ангела вышла замуж за чиновника департамента государственных сборов по фамилии Раубаль. Она жила с мужем поблизости в гостинице «Пум Вальдхорн» на Бюргерштрассе и часто приходила навестить мачеху, но никогда не приводила с собой господина Раубаля. По крайней мере, я ни разу с ним не встретился. Ангела была совершенно не такая, как фрау Гитлер. Эта веселая девушка радовалась жизни и любила смеяться. Она привносила в эту семью какую-то жизнь. Она была очень красива, свои прекрасные волосы, такие же темные, как и у Адольфа, она заплетала в косы.

Со слов Адольфа, а также по некоторым намекам его матери, я понял, что Раубаль был пьяницей. Адольф его ненавидел. В нем он видел олицетворение всего, что презирал в человеке. Тот проводил свое время в барах, пил и курил, проигрывал деньги в азартные игры и – сверх того! – был государственным служащим. И как будто этого было недостаточно, Раубаль считал своим долгом поддерживать взгляды своего тестя, побуждая и Адольфа стать государственным служащим. Этого было достаточно, чтобы вызвать у Адольфа сопротивление. Когда Адольф разговаривал с Раубалем, его лицо приобретало поистине угрожающее выражение. Возможно, явная ненависть Адольфа к мужу своей единокровной сестры удерживала Раубаля от визитов в дом на Гумбольдтштрассе. Ко времени смерти Раубаля, которая случилась всего несколько лет спустя после его женитьбы на Ангеле, разрыв между ним и Адольфом уже был полным. Позже Ангела повторно вышла замуж, на этот раз за архитектора из Дрездена. Она умерла в Мюнхене в 1949 году.

От Адольфа я узнал, что от второго брака его отца был также сын Алоис, который провел свое детство с семьей Гитлер, но покинул их, когда они жили в Ламбахе. Этот единокровный брат Адольфа, родившийся 13 декабря 1881 года в Браунау, был старше его на семь лет. Пока его отец был жив, тот пару раз приезжал в Леондинг, но, насколько мне известно, никогда не появлялся на Гумбольдтштрассе. Он не играл сколько-нибудь значительной роли в жизни Гитлера, а также не интересовался политической карьерой Адольфа. Однажды он появился в Париже, затем в Вене, а позднее в Берлине. Первым браком он был женат на голландке, и у них родился сын Вильям Патрик Гитлер, который в августе 1939 года опубликовал брошюру «Мой дядя Адольф»; сын от его второго брака Хайнц Гитлер погиб на Восточном фронте в чине офицера.

Фрау Гитлер не любила говорить о себе и своих заботах, но она находила облегчение, когда рассказывала мне о своих сомнениях относительно Адольфа. Конечно, она не получала большого удовлетворения от неясных и для нее бессмысленных высказываний Адольфа о своем будущем художника. Ее забота о благополучии единственного выжившего сына все больше угнетала ее. Я часто сидел с фрау Гитлер и Адольфом в их крохотной кухоньке. «Твой бедный отец не может спокойно лежать в могиле, – обычно говорила она Адольфу, – потому что ты не делаешь абсолютно ничего, что он хотел для твоего будущего. Послушание – вот что отличает хорошего сына, но ты не знаешь значения этого слова. Вот почему ты так плохо учился в школе и у тебя нет никаких перспектив сейчас».

Постепенно я начал понимать ту боль, которую переносила эта женщина. Она никогда не жаловалась, но рассказала мне о тех тяжелых временах, которые пережила в молодые годы.

Так я узнал – отчасти сам, отчасти из рассказов – обстоятельства жизни семьи Гитлер. Случайно были упомянуты какие-то родственники в Вальдфиртеле (живописная область на северо-западе Нижней Австрии, включает в себя часть Богемского массива. – Пер.), но мне было трудно понять, были то родственники его отца или матери. Во всяком случае, у семьи Гитлер родственники имелись только в Вальдфиртеле, что было совершенно не похоже на других австрийских государственных служащих, родственники которых были разбросаны по всей стране. Только позднее я начал понимать, что отцовская и материнская родословные соединились во втором поколении, так что, начиная с деда, у Адольфа была только одна пара предков. Я помню, что Адольф все же навещал каких-то родственников в Вальдфиртеле. Однажды он прислал мне почтовую открытку из Вайтры, расположенной в той части Вальдфиртеля, что ближе всего к Богемии. Я не знаю, что привело его туда. Он никогда охотно не говорил о своих родственниках в этой части страны, а предпочитал описывать ландшафт, бедный, бесплодный край, являвшийся поразительным контрастом богатой и плодородной долине Дуная Вахау. Этот грубый, суровый крестьянский край был родиной его предков как по материнской, так и отцовской линии.

Фрау Клара Гитлер, урожденная Пёльцл, родилась 12 августа 1860 года в Шпиттале, бедной деревушке в Вальдфиртеле. Ее отец Йохан Баптист Пёльцл был простым крестьянином. Ее мать в девичестве звали Йоханна Хюттлер. Фамилия Гитлер в разных документах пишется по-разному. Есть написание «Хидлер» и «Хюттлер», тогда как «Гитлер» впервые пишется отцом Адольфа.

Йоханна Хюттлер, бабушка Адольфа со стороны матери, была, согласно документам, дочерью Йохана Непомука Хидлера. Таким образом, Клара Пёльцл имела прямую родственную связь с семьей Хидлер – Хюттлер, так как Йохан Непомук Хидлер был братом того Йохана Георга Хидлера, который появляется в журнале регистрации крещений Дёллерсхайма как отец отца Адольфа. Клара Пёльцл поэтому была троюродной сестрой своего мужа. До брака с ней Алоис Гитлер всегда относился к ней просто как к своей племяннице.

У Клары Пёльцл было несчастное детство в бедном и жалком доме, где она была одной из младших из двенадцати детей в семье. Я часто слышал ее рассказы о своей сестре Йоханне. Эта тетка довольно часто присматривала за Адольфом, после того как тот остался без отца. Позднее я познакомился еще с одной из ее сестер, Амалией. В 1875 году, когда Кларе было пятнадцать лет, ее родственник, таможенный чиновник в Браунау Алоис Шикльгрубер, пригласил ее приехать, чтобы помогать его жене в доме. Алоис Шикльгрубер, который только на следующий год взял себе имя Хидлер, превратив его в «Гитлер», был тогда женат на Анне Гласл-Хёрер. Этот первый брак Алоиса Гитлера с женщиной на четырнадцать лет его старше был бездетным, и они в конце концов расстались.

Когда его жена умерла в 1883 году, Алоис Гитлер женился на Франциске Матцельсбергер, которая была на двадцать четыре года его моложе. Детьми от этого брака были единокровный брат Адольфа Алоис и единокровная сестра Ангела. Клара, которая работала в доме в то время, когда он разошелся со своей первой женой, уехала после его второй женитьбы в Вену. Когда его вторая жена Франциска тяжело заболела после рождения второго ребенка, Алоис Гитлер позвал племянницу назад в Браунау. Франциска умерла 10 августа 1884 года, спустя два года после замужества. (Алоис, первый ребенок от этого союза, родился внебрачным и был усыновлен отцом.)

7 января 1885 года, через шесть месяцев после смерти второй жены, Алоис Гитлер женился на своей племяннице Кларе, которая уже ждала от него ребенка, первого сына Густава. Тот родился 17 мая 1885 года, то есть через пять месяцев после замужества, и умер 9 декабря 1887 года.

И хотя Клара Пёльцл была всего лишь троюродной сестрой, супружеской паре нужно было получить церковное разрешение на брак. Прошение об этом, написанное аккуратным, четким почерком государственного служащего Австро-Венгрии, и по сей день лежит в архивах епископата в Линце под регистрационным номером 6. 911/II/2 1884. Этот документ гласит:

«Прошение Алоиса Гитлера и его невесты Клары Пёльцл о разрешении на брак.

Ваше высокопреосвященство,

Эти двое, нижеподписавшиеся в смиренной преданности друг другу, приняли решение вступить в брак. Согласно прилагаемой родословной, их браку мешает каноническое препятствие в виде родства в третьем колене, затрагивающем второе. Поэтому они смиренно просят его преподобие милостиво дать им разрешение на брак на основании следующего: согласно прилагаемому свидетельству о смерти, жених является вдовцом с 10 августа сего года и отцом двоих малолетних детей, мальчика двух с половиной лет (Алоиса) и девочки в возрасте одного года и двух месяцев (Ангелы), для ухода за которыми ему необходима женская помощь, так как он, будучи таможенным чиновником, находится на службе весь день и часто ночью и поэтому едва ли может заниматься воспитанием и обучением своих детей. Невеста заботилась о детях после смерти их матери, и они очень привязались к ней, так что можно справедливо предположить, что их воспитание будет успешным, а брак счастливым. К тому же невеста не имеет средств к существованию, и поэтому маловероятно, что у нее когда-либо появится другая возможность составить себе хорошую партию.

По этим причинам нижеподписавшиеся повторяют свою смиренную просьбу дать им милостивое разрешение на брак, несмотря на родство по побочной линии.

Из епархии был получен ответ, что она неправомочна дать разрешение на брак, и прошение было отправлено в Рим, где оно и было удовлетворено постановлением папского собора.

О браке Гитлера с Кларой разные знакомые их семьи отзывались как об очень счастливом, в чем, очевидно, большую роль сыграл покорный и уживчивый характер его жены. Однажды, говоря о своем браке, она мне сказала: «То, на что я возлагала надежды и о чем мечтала в девушках, не осуществилось в моем браке, – и добавила безропотно: – Но разве такое бывает?»

Быстрое рождение детей одного за другим стало тяжелым психологическим и физическим бременем для этой хрупкой женщины: в 1885 году родился сын Густав, в 1886-м – дочь Ида, которая умерла через два года, в 1887-м – еще один сын Отто, который прожил всего три дня, и 20 апреля 1889 года – снова сын, Адольф. Сколько боли скрывается за этими голыми цифрами! Когда родился Адольф, трое других детей уже умерли. С какой заботой страшно уставшая мать должна была ухаживать за этим четвертым ребенком! Однажды она сказала мне, что Адольф был очень слабым ребенком и она всегда жила в страхе потерять и его тоже.

Возможно, в ранней смерти троих детей повинен тот факт, что их родители были кровными родственниками. Выносить окончательный вердикт я предоставляю специалистам. Но в этой связи я хотел бы привлечь внимание к одному моменту, которому, на мой взгляд, следует придавать очень большое значение.

Самой выдающейся чертой в характере моего друга была, как я в этом сам убедился, необыкновенная твердость во всем, что он говорил и делал. В его характере было что-то жесткое, несгибаемое, непреклонное, упрямое и непоколебимое, что проявлялось в его глубочайшей серьезности и лежало в основе всех других его качеств. Адольф просто не мог изменить свое мышление или склад характера. Все, что заключалось в этих жестких границах, оставалось неизменным навсегда. Как же часто я был этому свидетелем! Помню, что он сказал мне, когда мы снова встретились в 1938 году после тридцатилетнего перерыва: «Вы совсем не изменились, Кубичек, вы только постарели». Если это была правда обо мне, то насколько большей правдой это было о нем! Он никогда не менялся.

Я попытался найти объяснение этой главной черте его характера. Влияние окружающей среды и образование едва ли объясняют ее, но я могу предположить – хотя я абсолютный дилетант в вопросах генетики, – что биологически брак между родственниками в семье должен был зафиксировать определенные черты, и, вероятно, эти «задержавшиеся комплексы» дали такой характер. Именно эта несгибаемость причиняла матери Адольфа Гитлера такие бесчисленные горести.

И еще раз материнское сердце жестоко испытала судьба. Через пять лет после рождения Адольфа, 24 марта 1894 года, она родила пятого ребенка, сына Эдмунда, который также умер ребенком 29 июня 1900 года в Леондинге. Если Адольф, разумеется, не мог помнить рождений первых троих детей в Браунау и разговаривать с ними, то своего брата Эдмунда он помнил хорошо, так как к моменту его смерти Адольфу было уже одиннадцать лет. Однажды он сказал мне, что Эдмунд умер от дифтерита. Самый младший ребенок, девочка по имени Паула, родившаяся 21 января 1896 года, выжила.

Таким образом, безвременная смерть лишила Клару Гитлер четверых из шестерых детей. Наверное, эти ужасные испытания разбили ее материнское сердце. Ей оставалось только одно – забота о двоих выживших детях, забота, которую ей пришлось нести одной после смерти мужа. Небольшим утешением было то, что Паула росла спокойным, послушным ребенком; гораздо больше была тревога за единственного сына, которая кончилась только с ее смертью.

Адольф действительно любил мать. Я клянусь в этом перед Богом и людьми. Я помню много случаев, когда он проявлял любовь к матери, которая была глубже и трогательнее всего во время ее последней болезни. Он всегда говорил о матери только с глубокой нежностью. Он был хорошим сыном. Он не в силах был исполнить ее самое заветное желание – увидеть, как он пошел по надежной жизненной стезе. Когда мы вместе жили в Вене, он всегда носил портрет матери при себе в медальоне. В «Майн кампф» он решительно написал о своих родителях: «Я чтил своего отца, но любил мать».

Глава 5

Портрет его отца

Хотя его отец уже почти два года как умер к тому моменту, когда я впервые повстречался с Адольфом, он по-прежнему был «всегда присутствующим» в его семье. Мать всячески сохраняла память о нем, так как она, имея такой уступчивый характер, почти полностью потеряла собственную индивидуальность. А все то, что она думала, говорила и делала, было в духе умершего отца. Но ей не хватало силы и энергии, чтобы осуществлять волю отца. Матери, которая все прощала, в воспитании сына мешала ее безграничная любовь к нему. Я мог себе представить, насколько абсолютным и продолжительным было влияние этого человека на своих домочадцев. Это был настоящий патриархальный отец семейства, чей авторитет непререкаем и почитаем. Теперь его портрет висел на самом почетном месте в комнате. На кухонных полках, как я помню, располагались аккуратно разложенные длинные трубки, которые он курил когда-то. В семье они были почти символом его абсолютной власти. Много раз, разговаривая с ним, фрау Гитлер подчеркивала свои слова, указывая на эти трубки, словно они должны были засвидетельствовать то, насколько верно она следовала традициям, заведенным ее мужем.

Адольф отзывался об отце с величайшим уважением. Я ни разу не слышал, чтобы он сказал что-то против него, несмотря на их расхождения во мнениях относительно его карьеры. Причем со временем он уважал его все больше и больше. Адольф не осуждал то, что его отец, пользуясь своей властью, решил будущую карьеру своего сына, потому что считал, что это отцовское право, даже его долг. Совершенно другое дело было, когда Раубаль, муж его единокровной сестры, этот необразованный тип, который был всего лишь мелким служащим департамента государственных сборов, присвоил себе это право. Адольф, безусловно, не позволял ему вмешиваться в свои личные дела. Но авторитет отца продолжал жить и после его смерти, и в борьбе с ним Адольф развил свои собственные способности. Позиция его отца побудила его сначала к тайному, а затем и к открытому неповиновению. Происходили бурные сцены, которые часто заканчивались тем, что отец устраивал ему хорошую порку, как рассказывал мне сам Адольф. Но Адольф противопоставлял этому насилию свое собственное юношеское упрямство, и антагонизм между отцом и сыном становился все острее.

Таможенный служащий Алоис Гитлер все жизнь проявлял выраженную склонность к церемониалам. В результате у нас есть хорошие фотоснимки, на которых он изображен в различные периоды его жизни. Фотографии делались не столько на его свадьбах, которые всегда проходили под несчастливой звездой, а тогда, когда ему следовало продвижение по службе. На большинстве снимков мы видим благородное лицо государственного служащего в парадной форме, состоящей из белых брюк и темного кителя, на котором сияет двойной ряд начищенных до блеска пуговиц. Лицо этого мужчины впечатляет: большая, массивная голова, самая заметная деталь – бакенбарды, скопированные с бакенбард его высшего начальника, императора. Проницательные и неподкупные глаза, глаза человека, который, работая таможенным чиновником, обязан относиться ко всему с подозрением. Но на большинстве фотографий благородство преобладает над «пытливостью» взгляда. Даже снимки, сделанные в то время, когда Алоис Гитлер уже ушел в отставку, показывают, что этот человек был по духу своему по-прежнему на посту. И хотя ему было уже за шестьдесят, в нем не проявлялись какие-либо типичные признаки возраста. На одной из фотографий, вероятно последней, которую также можно увидеть на его могиле в Леондинге, Алоис Гитлер изображен как человек, чья жизнь состояла из службы и долга. Есть также и более ранняя фотография, относящаяся к периоду жизни в Леондинге, которая изображает его как спокойного, состоятельного горожанина, любящего хорошо пожить.

Возвышение Алоиса Гитлера от положения незаконнорожденного сына бедной служанки до должности уважаемого государственного служащего – это путь от ничтожества и низкого социального статуса до высшего ранга, открывшегося ему на государственной службе.

В «Майн кампф» Гитлер писал о своем отце: «Будучи сыном бедного, мелкого торговца, он никогда и не помышлял идти по стопам своего отца. Когда ему было лишь тринадцать лет, он покинул Вальдфиртель и, пренебрегая советом «опытных» селян, отправился в Вену, чтобы научиться какому-нибудь ремеслу. Это было в пятидесятых годах. Вероятно, это было отчаянное решение – отправиться в неизвестность лишь с тремя справочниками по ремонту. К семнадцати годам он уже закончил обучение, но это не дало ему удовлетворения, скорее, наоборот. Длительный период бедности и бесконечной нужды придал ему смелости искать чего-то «повыше». Если когда-то деревенский священник казался беднякам воплощением самых высоких достижений, то в столице таким человеком был государственный чиновник. С упорством мальчика, который «повзрослел» в последние годы детства, семнадцатилетний юноша с головой ушел в осуществление своего нового плана и стал государственным служащим. Думаю, ему потребовалось двадцать три года, прежде чем он выполнил условия, которые он наметил для своего возвращения: он поклялся не возвращаться в свою деревню, пока не «сделает из себя кого-нибудь». Согласно приказу от 25 июня 1895 года он вышел на пенсию в возрасте пятидесяти восьми лет после почти сорока лет непрерывной службы».

Его коллеги по таможенной службе отзываются о нем как о педантичном, исполнительном служащем, который был очень строг и имел свои слабости. Как начальник Алоис Гитлер не был очень популярным. Вне службы он считался человеком с либеральными взглядами, который не скрывает своих убеждений. Он очень гордился своим служебным положением. Каждый день он утром заходил в гостиницу с чиновничьей пунктуальностью. Товарищи, с которыми он обычно выпивал, считали его приятной компанией, но он мог вспылить из-за пустяка и нагрубить, проявляя врожденную жестокость и суровость, которую приобрел на работе.

Внешне карьера отца на государственной службе ничем не отличалась от карьеры тысяч других людей, которые подчинялись дисциплине австро-венгерской таможенной службы, но если взглянуть на ее неофициальный аспект, то возникает другая картина. «Майн кампф» была политической книгой, а не автобиографией, и в ней Адольф Гитлер рассказал о себе ровно столько, сколько считал подходящим для политических целей этой книги. Вполне понятно, что он мог захотеть оправдать тот факт, что он был ребенком от третьего брака своего отца, что его отец был незаконнорожденным, что его мать была дальней родственницей его отца, что он был потомком от брака между родственниками, что он был не первым, а четвертым ребенком своих родителей, одним из двоих детей, выживших из шестерых родившихся.

Незаконное рождение Алоиса Гитлера подтверждает церковная запись в приходе Штронес, согласно которой сорокадвухлетняя служанка Анна Мария Шикльгрубер 7 июля 1837 года родила сына, который при крещении был наречен Алоисом. Крестным отцом был ее хозяин, крестьянин Йохан Труммельшлагер из Штронеса. Насколько известно, ребенок был у нее первым и единственным. Имя отца ребенка мать не назвала.

Анна Мария Шиклырубер вышла замуж за фабричного рабочего Йохана Георга Хидлера в 1842 году, когда внебрачному ребенку было уже пять лет. В церковной книге Дёллерсхайма содержится следующая запись: «Нижеподписавшиеся подтверждают, что Георг Йохан Хидлер, который хорошо известен нижеподписавшимся свидетелям, признал отцовство в отношении ребенка Алоиса от Анны Марии Шикльгрубер и просит, чтобы его имя было занесено в журнал крещений».

Под этой записью стоят имена приходского священника и четырех свидетелей.

В 1876 году Йохан Георг Хидлер снова признал свое отцовство в официальном документе, касавшемся наследства, в присутствии нотариуса в Вайтре. Тогда ему было сорок восемь лет, мать ребенка к тому моменту уже более тридцати лет как умерла, а сам Алоис Шиклырубер в течение многих лет служил на таможне в Браунау.

Так как мальчик не был официально усыновлен после свадьбы его матери, его имя оставалось прежним: Шиклырубер. Он носил бы это имя всю свою жизнь, если бы Йохан Непомук Хидлер, младший брат Йохана Георга, не составил завещание и не завещал скромную сумму внебрачному сыну своего брата. Но он поставил условие, чтобы Алоис взял фамилию Хидлер. И 4 июня 1876 года имя Алоиса Шикльгрубера в регистрационном журнале прихода Дёллерсхайм было изменено на Алоис Хидлер, а местные власти в Мистельбахе утвердили это изменение 6 января 1877 года. С этого момента Алоис Шиклырубер стал называть себя Алоисом Гитлером, именем, которое значило так же мало, как и прежнее, но которое обеспечивало ему наследство.

Однажды, когда мы разговаривали о родственниках, Адольф рассказал мне историю о том, как его отец поменял фамилию. Ничто из того, что когда-либо сделал «старик», не обрадовало его так, как это, так как фамилия Шиклырубер казалась ему такой грубой, такой неучтивой, не говоря уже о том, что она была такой неуклюжей и непрактичной. Фамилию Хидлер он считал слишком скучной и простоватой, а фамилия Гитлер хорошо звучала и легко запоминалось.

Для его отца было характерно, что вместо того, чтобы принять фамилию Хидлер, как это делали остальные родственники, он придумал новое написание «Гитлер». Это было выражением его страсти к бесконечным переменам. Его начальники не имели к этому никакого отношения, так как за все сорок лет службы его переводили на другое место только четыре раза. Города, в которые он получал назначение: Зальфельд, Браунау, Пассау и Линц, были так удобно расположены, что они образовали идеальное место для карьеры таможенного служащего. Но едва он устраивался в одном из этих мест, как начинал менять место жительства. В период его службы в Браунау было отмечено двенадцать перемен адреса; возможно, их было больше. В течение двух лет работы в Пассау он менял место жительства дважды. Вскоре после своего ухода на пенсию он переехал из Линца в Хафельд, оттуда в Ламбах – сначала в гостиницу «Ляйнгарнер Инн», затем на фабрику при швайгбахской кузнице, то есть два переезда за год, – а затем в Леондинг. Когда я познакомился с Адольфом, он помнил семь переездов и учился в пяти разных школах. Неправильным было бы сказать, что эти постоянные перемены были результатом плохих жилищных условий. Безусловно, гостиница «Поммер Инн» (Алоис Гитлер очень любил жить в гостиницах), где родился Адольф, была одной из самых лучших и презентабельных гостиниц во всем Браунау. Тем не менее отец покинул ее вскоре после рождения Адольфа. В действительности он часто переезжал из приличного жилья в более скромное. Главным был не дом, а переезд. Как можно объяснить это странное стремление к перемене мест?

Возможно, Алоис Гитлер просто не хотел оставаться на одном месте, а так как его служба навязывала ему определенную стабильность, он, по крайней мере, хотел каких-то перемен в домашней обстановке. Как только он привыкал к определенному окружению, оно ему наскучивало. Жить означало менять условия жизни; эту черту я заметил и в Адольфе тоже.

Три раза Алоис менял семью. Возможно, действительно это было из-за внешних обстоятельств. Но если это так, судьба, безусловно, играла ему на руку. Как известно, его первая жена Анна очень страдала от его неугомонности, что в конце концов привело к их расставанию и отчасти стало причиной ее неожиданной смерти. Ведь пока его первая жена была еще жива, Алоис Гитлер завел ребенка от женщины, которая стала его второй женой. И опять, когда его вторая жена тяжело заболела и умерла, Клара, третья жена, уже ожидала от него ребенка. Прошло как раз достаточно времени, чтобы ребенок родился в браке. Алоис Гитлер был мужем, с которым было нелегко. Об этом можно было догадаться даже не столько по случайным намекам фрау Гитлер, сколько по ее усталому, напряженному лицу. Это отсутствие внутренней гармонии было, наверное, частично результатом того, что Алоис Гитлер никогда не женился на женщине своего возраста. Анна была на четырнадцать лет его старше, Франциска на двадцать четыре года моложе, а Клара была моложе его на двадцать три года.

Эта странная и необычная склонность отца всегда менять окружающую обстановку является тем более поразительной, что в его жизни это были спокойные, полные достатка времена и не просматривалось ничего, что оправдывало бы такие перемены. В характере отца я вижу объяснение необыкновенного поведения его сына, постоянная неугомонность которого озадачивала меня так долго. Когда мы с Адольфом прогуливались по знакомым улицам доброго старого города – все вокруг мир, спокойствие и гармония, – мой друг иногда впадал в определенное настроение и начинал изменять все, что видел. Тот дом стоит не на своем месте, его следует снести. Там пустой участок земли, который можно застроить. Эту улицу следует откорректировать, чтобы она производила впечатление более узкой. Долой этот ужасный, абсолютно неумело построенный многоквартирный жилой дом! Пусть откроется вид на замок. Так он всегда перестраивал город. Но дело было не только в строительстве. Нищий, стоящий перед церковью, становился поводом к тому, чтобы он начал рассуждать о необходимости государственной программы для стариков, которая покончит с попрошайничеством. Крестьянка, идущая рядом с тележкой с молоком, которую тащит собака жалкого вида, – вот повод для критики общества за отсутствие инициативы в деле предотвращения жестокости по отношению к животным. Два молодых лейтенанта, бесцельно фланирующие по улицам, гордо бряцая саблями, были для него достаточной причиной, чтобы яростно наброситься на недостатки военной службы, которые позволяют такую праздность. Эта склонность быть недовольным установленным порядком вещей, всегда все изменять и улучшать была в нем неистребима.

И эта особенность никоим образом не была приобретена в результате внешнего воздействия, его воспитания дома или в школе; это было внутренне присущее ему качество, которое также явно просматривается в неуравновешенном характере его отца. Это была сверхъестественная сила, которую можно сравнить с мотором, который приводит в движение тысячу колес.

Тем не менее в отце и сыне это качество проявлялось по-разному. Несдержанную натуру отца обуздывал один стабилизирующий фактор – его должность. Дисциплина, необходимая на его должности, задавала его изменчивой натуре цель и направление. Снова и снова тяжесть его служебных обязанностей спасала его от сложностей.

Форма таможенного чиновника служила прикрытием для всего, что могло происходить в его бурной личной жизни. В частности, находясь на службе, он безгранично принимал власть, на которой эта служба стояла. И хотя Алоису Гитлеру были свойственны либеральные взгляды, что не было необычным на австрийской государственной службе, он никогда не ставил под вопрос власть государства, олицетворенную в личности императора. Полностью подчиняясь этой власти, Алоис Гитлер мог безопасно следовать через все опасные рифы и отмели своей жизни, которые иначе могли бы пустить его на дно.

Это также проливает свет на его упрямые попытки сделать из Адольфа государственного служащего. Для него это было больше, чем обычное занятие отца ради будущего сына. Скорее, его целью было направить сына на должность, которая требовала подчинение власти. Вполне возможно, что сам отец не понимал внутренней причины такого своего отношения. Но его решимость в отстаивании своей точки зрения показывает, что он, вероятно, понимал, сколь многое поставлено на карту для его сына. Так хорошо он его знал.

Но Адольф с такой же решимостью отказывался подчиняться желаниям отца, хотя сам он имел лишь смутные представления о своем будущем. Стать художником было бы самым худшим оскорблением его отца, так как это означало бы именно то бесцельное блуждание, ярым противником которого тот был.

Отказ от поступления на государственную службу резко уводил Адольфа Гитлера от дороги его отца; его дорога пошла в другом направлении окончательно и бесповоротно. Это было действительно важное решение в его жизни. В течение последовавших за этим лет я жил рядом с ним и мог наблюдать, как искренне он пытался найти правильный путь в будущее, не просто работу, которая даст ему средства на жизнь, а настоящие задачи, достойные его талантов.

Незадолго до смерти отец привел тринадцатилетнего Адольфа на таможню в Линце в тщетной надежде показать сыну его будущее окружение и работу. В глубине души Адольфа за упрямым отказом следовать по стопам отца стояло его неприятие существующей государственной власти, которая была абсолютной в глазах его отца. Другая дорога вела в неизвестность и закончилась тем, что Адольф Гитлер стал воплощением всей государственной власти в стране, которая не была ему родной. Кажется, что двойственные качества, которые сформировали его характер, движение по своему пути без угрызений совести, с одной стороны, и стремление изменить существующий порядок – с другой, внутренне противоречат друг другу. Но на самом деле они дополняли друг друга. И хотя он привел все вокруг себя в постоянное движение, сам он оставался в центре этого вихря неизменным.

Смерть Алоиса Гитлера была внезапной. 3 января 1903 года – ему было шестьдесят пять лет, и он все еще оставался сильным и активным мужчиной – он шел, как обычно, ровно в десять часов утра, чтобы выпить свой стаканчик. Не подав никакого знака, он вдруг свалился со стула. И умер до того, как успели позвать врача или священника.

Когда четырнадцатилетний сын увидел отца мертвым, он разразился безудержными рыданиями, что явилось доказательством того, что чувства Адольфа к отцу были гораздо глубже, чем это обычно считается.

Глава 6

Школьные годы Адольфа

Когда я впервые встретился с Адольфом Гитлером, он уже бросил учебу. Формально он посещал реальное училище в Штайре, откуда приезжал домой по воскресеньям, но только ради своей матери согласился предпринять эту «последнюю попытку» как-то использовать свои школьные годы.

Из школьных источников до нас дошли многие подлинные материалы о его успехах. В начальной школе он всегда был среди лучших учеников класса. Он быстро запоминал и добивался успехов без особых усилий. Его школьное обучение, как мне однажды вкратце сообщили, протекало следующим образом.

Фишльхам у Ламбаха, возраст – 6 лет, одноклассная начальная школа, начало занятий 2 мая 1895 года.

Учитель Карл Миттермайер дал ему табель успеваемости, полный высших оценок. Миттермайер был еще жив в 1938 году, когда его попросили вспомнить своего бывшего ученика. Он сказал, что помнит бледного, слабого маленького мальчика, которого каждый день приводила в школу из Хафельда его двенадцатилетняя единокровная сестра Ангела. Маленький Адольф делал все, что ему говорили, и содержал свои вещи в порядке. Больше ему было нечего добавить. В 1939 году, когда Гитлер, будучи государственным канцлером, нанес визит в эту школу, он сел за ту же самую парту, где научился читать и писать. Конечно, он должен был все изменить и поэтому купил старое, хорошо сохранившееся школьное здание и распорядился возвести там новое. Учительница, которая заняла место старого Миттермайера, была приглашена посетить Оберзальцберг со своим классом.

1895—1896 годы. 1-й класс вышеупомянутой школы, Хафельд.

1896—1898 годы. Начальная школа, Ламбах, 2-й и 3-й классы.

В Ламбахе у учителя Франца Рехбергера Гитлер тоже получил все отличные оценки. Он также пел в хоре мальчиков при монастыре.

1898—1900 годы. Начальная школа, Леондинг, 4-й и 5-й классы.

Учителя Сикстль и Браунайс не смогли рассказать ничего особенного о своем ученике, хотя Сикстль вспомнил, что по истории и географии Адольф Гитлер знал больше многих учителей.

1900—1901 годы. Австро-венгерское государственное реальное училище, Штайнгассе, Линц, 1-й класс.

Все переменилось к худшему, как только Гитлер начал учиться в средней школе. В «Майн кампф» он написал о тех годах: «Мой неуспех в школе был гарантирован с самого начала. Я изучал то, что мне нравилось, это было главным, что, по моему мнению, будет полезно художнику. То, что мне казалось не относящимся к делу или не нравилось, я полностью саботировал. Мои школьные табели того периода были полны отметок от «хорошо» и «отлично» до «удовлетворительно» и «неудовлетворительно». Моим коньком были география и всемирная история. Это были мои любимые предметы, по которым я был лучшим учеником в классе».

На основе этого автопортрета можно получить неправильное представление о его школьных годах. И хотя он говорил о них с неохотой и раздражением, тем не менее их тень в определенной степени лежала на нашей дружбе. Так, впечатление, которое у меня осталось от того времени, отличается от всего того, что он написал в своей книге пятнадцатью годами позже.

Сначала одиннадцатилетний мальчик обнаружил, что ему очень трудно влиться в незнакомую окружающую среду. Каждый день ему приходилось совершать долгий путь из города Леондинга до реального училища, расположенного далеко в Штайнгассе. Он часто говорил мне, когда мы, бывало, шли до старой крепостной башни, расположенной на возвышении приблизительно на полпути между Линцем и школой, что переезд был самым замечательным событием в те годы. На дорогу у него уходило больше часа, и это давало ему ощущение свободы, которым он дорожил.

Его одноклассники, главным образом из хороших, зажиточных семей Линца, холодно встретили чужого мальчика, который ежедневно приходил «от крестьян», и преподаватели интересовались им лишь в той мере, в которой этого требовала школьная программа. Это сильно отличалось от начальной школы с ее доброжелательными учителями, которые достаточно близко знали каждого ребенка и проводили вечера с их отцами за выпивкой в гостинице. В начальной школе Гитлер учился в течение всего учебного года без каких-либо существенных усилий. Начав учиться в средней школе, он попытался импровизировать. Это было необходимо, потому что ему не нравилось учить те вещи, которые преподаватели считали важными, но его обычные уловки не могли послужить ему здесь. Он, соответственно, ушел в свою раковину и пустил все на самотек.

В классе его редко кто замечал. У него не было друзей – в противовес начальной школе, – да он их и не хотел. Время от времени один из снобов-одноклассников давал ему понять, что «мальчики, приходящие из города», не должны учиться в реальном училище. Это побуждало его еще больше изолироваться от других учеников. Примечательно то, что ни один одноклассник тех времен никогда, даже много лет спустя, не заявлял о том, что он был с Адольфом в каких-либо близких, дружеских отношениях.

Директор школы Ганс Комменда, который преподавал в 1-м классе математику, поставил Гитлеру «неудовлетворительно». То же самое сделал и учитель естественной истории Макс Энгстлер, которого боялись все. Таким образом, ученик реального училища Гитлер закончил первый год обучения с двумя неудовлетворительными оценками, в результате чего ему пришлось остаться на второй год. Адольф никогда не говорил мне, какова была реакция его отца, но я легко могу ее себе представить.

1901—1902 годы. Реальное училище в Линце, повтор 1-го класса.

Таким образом, ему пришлось начать все сначала. Его классным наставником теперь был преподаватель Эдуард Гуэмер, который преподавал немецкий и французский языки; последний был единственным языком, которым занимался Адольф или, скорее, был вынужден заниматься. Но здесь он, по крайней мере, как-то приспособился к окружающим, пересдал экзамены за 1-й класс и перешел в следующий.

1902—1903 годы. Реальное училище в Линце, 2-й класс.

Он с трудом отучился этот год, и снова его отец был вынужден подписать школьный табель, в котором по математике стояло «неудовлетворительно»: учитель Генрих Драш не преподавал раньше этот предмет Адольфу и поэтому не мог утверждать, что плохая оценка была бунтом против преподавателя. Гитлер ненавидел математику, потому что она была слишком неинтересной наукой и требовала систематического прилежания. Мы часто обсуждали это. В Вене Гитлер понял, что ему понадобится математика, если он хочет стать архитектором, но он не мог преодолеть внутреннюю нелюбовь к этому предмету.

1903—1904 годы. Реальное училище в Линце, 3-й класс.

Третий класс был закончен с двумя неудовлетворительными оценками по математике и немецкому языку, хотя позднее он назвал учителя Гуэмера среди трех преподавателей, к которым питал некоторое уважение. В этом году умер его отец. Преподаватель Гуэмер ясно дал понять фрау Гитлер, что ее сын может перейти в 4-й класс, лишь переведясь в другое реальное училище. Поэтому неправильно было бы говорить, что его выгнали из реального училища в Линце, его просто «передали» в другое учебное заведение.

1904—1905 годы. Реальное училище в Штайре, 4-й класс; осень 1905 года – пересдача выпускных экзаменов для получения аттестата об окончании средней школы.

Сам Гитлер был возмущен тем, как с ним обошлись. Он принял решение «запороть» последний год учебы в Штайре. Он решил, что ему уже хватит школы, и был убежден, что она больше не служит его цели. Те знания, которых ему не хватало, он восполнит путем самообразования. Искусство уже давно существовало в его жизни; с юношеской горячностью он был убежден, что призван стать художником. В противоположность искусству школьная машина страдала серостью и однообразием. Он хотел быть свободным от принуждения и продвигаться вперед самостоятельно. Он презирал своих сверстников, которые были неспособны поступать точно так же. Того, в чем отказали ему его неинтересные знакомые в классах реального училища, он теперь ожидал от своего друга.

Если раньше его держал в школе приказ отца, то теперь к учебе его понуждала любовь к матери. Его учеба в Штайре была протестом, и, прочитав «Божественную комедию» Данте, он стал называть школу «Адским местом». В Шайре Гитлер снимал комнату в доме судебного чиновника Эдлера фон Чикини на Грюнмаркт, 19, но возвращался в Линц, когда только представлялась такая возможность. Результат был плохой, и он не добился ничего, пересдавая выпускные экзамены на аттестат зрелости между 1 и 15 сентября 1905 года: он получил дополнительный неуд по геометрии в добавление к обычному неуду по математике.

Другая, более серьезная борьба шла у него параллельно с постоянными столкновениями с преподавателями: это был духовный конфликт с матерью. Насколько я мог понять, дело было в том, что Адольф старался как можно дольше оберегать ту, которая была для него целым миром, но это оказалось невозможным, раз его провал был окончательным и он не встал на карьерный путь, как того ожидал его отец. Он не мог убедить ее, что должен идти по другой дороге, без указательных знаков, к своей будущей профессии. Что значили плохие отметки в табеле для Адольфа, мы не можем утверждать, но они показали его матери, что ее сын не будет принят в высшее учебное заведение. Какой может быть «другая дорога», он не был уверен сам и оставался в неопределенности еще много лет после ее смерти. Так что свои тревоги о будущем сына она забрала с собой в могилу.

Та темная осень 1905 года была для Адольфа решающей. Ему предстояло либо пересдать экзамены за 4-й класс в реальном училище Штайра, либо бросить образование совсем. Но в действительности ему пришлось решать между тем, чтобы продолжать – ради матери – идти по пути, который он считал ложным и бессмысленным, или признать тот факт, что придется нанести ей тяжелый удар и выбрать «другой путь», о котором он мог сказать только то, что он ведет в искусство. Эти два варианта были равны, но на самом деле никакого решения принимать не пришлось, потому что он уже предпочел бросить школу и следовать по второму пути. Что же касалось мыслей о матери, то я знаю, что они разрывали его на части.

Адольф пережил тяжелый кризис в те осенние месяцы 1905 года, самые ужасные за годы нашей дружбы. Этот кризис обернулся серьезной болезнью. В «Майн кампф» он пишет о респираторном заболевании. Его сестра Паула назвала его кровоизлиянием; другие утверждают, что проблема была с желудком. Я почти каждый день ходил навещать его, лежавшего в постели на Гумбольдтштрассе, главным образом потому, что должен был рассказывать ему о Стефании. Насколько я помню, это была легочная инфекция, вероятно воспаление легких. Я знаю, что еще долгое время после нее он много кашлял, отхаркивая из груди гной, особенно когда погода была сырой и туманной.

Именно по причине этой болезни мать освободила его от посещения школьных занятий, так что в этом отношении это была очень своевременная болезнь. Сейчас невозможно сказать, преувеличивал ли он ее симптомы, была ли она в какой-то степени психосоматической, или же он был предрасположен к такому состоянию. Когда, наконец, он встал с постели, у него в голове уже давно все определилось. Школьные годы для него закончились, и без малейших сомнений или угрызений совести он устремил свои взоры на карьеру художника.

После этого последовали два года без определенной цели. «В суете пустой жизни» он описывает этот этап своей жизни в «Майн кампф» с долей неловкости. Хорошо описывает. Он больше не посещал школу, он не делал ничего, чтобы подготовить себя к какой-то работе, жил со своей матерью и позволял ей содержать себя. Но он не был бездельником: этот период его жизни был заполнен беспокойной деятельностью. Он делал наброски, рисовал, писал стихи, читал. Не могу вспомнить такого времени, чтобы ему было нечем заняться или он скучал. Если случалось так, что ему не нравился спектакль, на который мы пошли, он уходил и с огромным рвением окунался в ту или иную деятельность. Правда, в ней трудно было увидеть какую-либо систему, так как в ней не просматривалось никакой цели или четкой задачи; он просто накапливал впечатления, опыт и материал из окружающей жизни. Цель всего этого он мне никогда не объяснял. Он просто был в поиске – везде, постоянно.

Однако таким путем Адольф нашел способ доказать своей матери, что школьное обучение не имеет полезного завершения, – «можно выучиться гораздо большему самостоятельно», как он объяснил ей. Он вступил в Народное образовательное общество при книжном магазине на Бисмаркштрассе и в Музейное общество, чтобы иметь возможность брать там книги для чтения. Часто посещал отдел абонемента в библиотеке при книжных компаниях Штойера и Л. Хасслингера. Начиная с этого времени я помню Адольфа, всегда окруженного кипами книг, особенно многочисленными томами его любимого произведения Die Deutschen Heldensage – «Саги о немецких героях», – которые всегда были с ним. Часто он просил меня, когда я приходил из шумной обойной мастерской, прочитать ту или иную книгу, чтобы он мог обсудить ее со мной. Внезапно все, чего ему не хватало в школе: трудолюбие, интерес, радость учения, возвратилось. Как Адольф хвастался, он победил школу ее же собственным оружием.

На суде над Адольфом Гитлером за государственную измену, который последовал за неудачной попыткой в 1923 году совершить государственный переворот, преподаватель Гуэмер, бывший его классным учителем в реальном училище Линца на протяжении трех лет, выступил в качестве свидетеля. Он под присягой показал следующее: «(В школьные годы) Гитлер был, без сомнения, одаренным мальчиком, хоть и односторонне одаренным. Он не утруждал себя самодисциплиной, и, так как настойчиво плыл против течения, а также был своевольным, эгоистичным и вспыльчивым, ему, очевидно, пришлось бы приложить большие усилия к тому, чтобы вписаться в школьные рамки. Он также был ленив, так как в противном случае, имея несомненные способности, достиг бы гораздо лучших результатов».

В конце такого неблагоприятного отзыва преподаватель Гуэмер заговорил искренне и добавил: «Тем не менее опыт учит нас, что школьные годы не дают нам много полезного для самой жизни, и, хотя восходящие звезды часто исчезают без следа, школьные отметки не много значат, пока у человека не появится достаточно свободного пространства. Мне кажется, что мой бывший ученик Гитлер подходит под эту категорию, и я от всей души желаю, чтобы он быстро оправился от напряжения и волнений последних событий и дождался воплощения тех идеалов, которые он лелеет в своей груди и которые сделают честь каждому немцу».

Эти слова, написанные в 1924 году, лишены какой бы то ни было «политической» похвалы, которая могла бы окрасить их после 1933 года. Они указывают на поразительное единство между учителем и его бывшим учеником. В словах преподавателя Гуэмера есть намек на то, что идеалы, из-за которых Адольф Гитлер оказался в роли обвиняемого, зародились в годы его обучения в школе. Гитлер не был хорошим учеником даже на уроках немецкого языка, которые вел преподаватель Гуэмер, что доказывают письма и открытки с грамматическими ошибками, присланные мне Адольфом.

Другим учителем, о котором положительно отозвался Гитлер благодаря скорее его политическим взглядам, нежели знаниям, был учитель естественной истории Теодор Гиссингер, который пришел на место Энгстлера. Гиссингер был большим энтузиастом долгих прогулок на открытом воздухе и скалолазания. Он был самым радикальным из учителей в националистическом лагере. Деление людей по политическим взглядам в то время наиболее остро проявлялось среди преподавателей школы, нежели в обществе. Атмосфера, заряженная политическим напряжением, имела более определяющее значение для умственного развития Гитлера, чем школьная программа. Так что получается, что атмосфера больше, чем учебные материалы, определяет ценность школы или ее ненужность. Бросая взгляд назад в прошлое, учитель Гиссингер написал о своем бывшем ученике: «В Линце Гитлер произвел на меня ни плохое, ни хорошее впечатление. Он также не был в классе лидером. Он был худой, с прямой осанкой, его лицо было почти всегда бледно и мрачно, и он выглядел так, будто истощен болезнью; а взгляд его блестящих глаз был очень открытым».

Третьим – и последним – учителем, о котором положительно отозвался Гитлер, был преподаватель истории доктор Леопольд Пётш, единственный из почти дюжины учителей, который, как он сам признался, вызывал его восхищение. Слова, которые он посвятил этому человеку в «Майн кампф», широко известны: «Возможно, для всей моей последующей жизни решающее значение имело то, что судьба дала мне в качестве учителя истории одного из весьма немногих преподавателей, который знал, как четко изложить важные вещи в классе и на экзаменах и отмести несущественное. В моем преподавателе истории докторе Леопольде Пётше в реальном училище в Линце это было воплощено идеально. Пожилой господин, доброжелательный и непреклонный, он имел особый успех благодаря своему дару блистательного красноречия, который не только завораживал, но и воодушевлял нас. Даже сейчас я с теплотой вспоминаю седеющего мужчину, который умел заставить нас забыть о настоящем благодаря своему воодушевлению при изложении материала, умел нас околдовать и провести через прошедшие столетия и во мгле веков наделить живой реальностью все, что относится к сухой исторической памяти. Часто мы сидели переполненные чувствами, а иногда даже были взволнованы до слез».

Леопольд Пётш – единственный человек, имя которого упоминается в «Майн кампф», и Гитлер посвящает ему две с половиной страницы. Такая привязанность, конечно, сильно преувеличена, и доказательством этого является то, что Гитлер окончил школу с единственной удовлетворительной отметкой – по истории, которую, наверное, можно отчасти приписать перемене школы. Даже при этом не следует недооценивать то впечатление, которое этот преподаватель произвел на чрезвычайно восприимчивый молодой ум, и если кто-то говорит, что самым ценным помощником в изучении истории является увлечение, порождаемое этим предметом, то тогда доктор Пётш, безусловно, выполнил свою миссию в данном конкретном случае.

Пётш был родом из мест на южной границе Австрии, и до того как приехал в Линц, он преподавал в Марбург-андер-Драу и других местностях, по которым проходил лингвистический раздел. Поэтому он привнес живой опыт в расовую баталию. Я полагаю, что безусловная любовь к народам, говорящим на немецком языке, которую Пётш сочетал с презрением к государству Габсбургов, была решающим аргументом, расположившим к себе молодого Гитлера. Гитлер остался вечно благодарен своему старому учителю истории, и эта благодарность имела тенденцию расти тем скорее, чем больше времени проходило с того времени, когда Гитлер забросил свое образование. Во время посещения Клагенфурта в 1938 году Гитлер снова встретился с Пётшем в его уединении в монастыре Сент-Андре в Лавантхале и провел с ним час наедине. Свидетелей их беседы не было, но когда Гитлер покинул комнату, он сказал своим сопровождающим: «Вы себе представить не можете, чем я обязан этому старику».[1]

В какой степени на эти мнения Гитлера о своих бывших преподавателях можно положиться – это такой же открытый вопрос, как и противоречивые отзывы о Гитлере его бывших одноклассников. Но дело в том, что – и я этому свидетель – Адольф бросил школу, ненавидя ее. И хотя я всегда заботился о том, чтобы увести любую беседу от темы его школьных лет, он время от времени разражался градом упреков в их адрес. Он не делал никаких попыток поддерживать связь с кем-либо из учителей, даже с доктором Пётшем. Напротив! Он избегал и не замечал их, когда сталкивался с ними на улице.

Глава 7

Стефания

По правде говоря, не очень приятно быть единственным свидетелем – помимо самой Стефании, – который может рассказать о юношеской любви моего друга, длившейся четыре года, а начавшейся после того, как ему исполнилось пятнадцать. Я боюсь, что, давая картину реальных фактов, разочарую тех, кто ожидает сенсационных разоблачений. Отношения Адольфа с этой девушкой из весьма уважаемой семьи ограничивались тем, что было разрешено существующим кодексом морали, и были абсолютно обычными, если только современная концепция сексуально нравственного поведения не настолько перевернута вверх тормашками, что считается ненормальным, если у двоих молодых людей – какими были Адольф и Стефания – роман и, если говорить коротко, «ничего не происходит».

Я должен извиниться за то, что не называю фамилию этой девушки, а также ее более позднюю фамилию по мужу. Я иногда называл ее людям, которые занимались исследованиями юности Гитлера, в честных намерениях которых был уверен. Стефания, которая была на один или, может быть, два года старше Адольфа, позже вышла замуж за высокопоставленного офицера, а после Второй мировой войны, будучи уже вдовой, жила в Вене. Поэтому читатель поймет мою осмотрительность.

Однажды вечером весной 1905 года, когда мы совершали свою обычную прогулку, Адольф схватил меня за руку и взволнованно спросил, что я думаю о той стройной белокурой девушке, которая прогуливается по Ландштрассе под руку со своей матерью. «Ты должен знать, я в нее влюблен», – решительно добавил он.

Стефания была изящной, высокой и стройной девушкой. У нее были густые белокурые волосы, которые она почти всегда убирала в пучок. И очень красивые глаза – яркие и выразительные. Одета она была исключительно хорошо, а ее манера поведения указывала на то, что она из хорошей, состоятельной семьи.

Ее выпускная школьная фотография, которую сделал Ганс Зивни в Урфаре, была снята немного раньше, чем произошла эта встреча, и Стефании могло быть тогда семнадцать или, самое большее, восемнадцать лет. На ней изображена молодая девушка с миловидными, правильными чертами лица. Выражение лица абсолютно естественно и открыто. Густые волосы, которые она носила на манер Гретель, усиливают это впечатление. В здоровой внешности девушки есть свежесть и отсутствует жеманство.

Вечерняя прогулка по Ландштрассе была в те годы любимой привычкой жителей Линца. Женщины рассматривали витрины магазинов и делали небольшие покупки. Здесь встречались друзья, и молодое поколение предавалось невинным развлечениям. Молодежь флиртовала напропалую, а молодым армейским офицерам это удавалось особенно хорошо. Нам казалось, что Стефания, должно быть, жила в Урфаре, так как она всегда приходила с моста выше главной площади и шла вниз по Ландштрассе под руку с матерью. Мать и дочь появлялись почти ровно в пять часов, а мы стояли и ждали у Шмидторека. Было бы неприличным поздороваться со Стефанией, так как никто из нас не был знаком с этой молодой девушкой. Вместо приветствия был взгляд. И с этого момента Адольф не отводил взгляда от Стефании. В тот момент он менялся, он больше не был самим собой.

Я узнал, что мать Стефании вдова и действительно живет в Урфаре и что молодой человек, который иногда – к большому раздражению Адольфа – сопровождает их, ее брат, изучающий юриспруденцию в Вене. Эта информация значительно успокоила мысли Адольфа. Но время от времени двух этих женщин можно было увидеть в компании молодых офицеров. Бедные, бледные юнцы вроде Адольфа, естественно, не могли надеяться на то, что могут соперничать с этими молодыми лейтенантами в красивой форме. Адольф очень остро чувствовал это и давал волю своим чувствам в красноречии. Его злость в конце концов довела его до стойкой враждебности к офицерскому сословию в целом и всему военному вообще. «Самодовольные болваны» – вот как он обычно называл их. Его страшно раздражало то, что Стефания общалась с такими бездельниками, которые, как он утверждал, носят корсеты и пользуются духами.

Чтобы было ясно: Стефания не имела ни малейшего понятия о том, как сильно Адольф любил ее. Она относилась к нему как к несколько робкому, но тем не менее поразительно настойчивому и верному поклоннику. Когда она улыбкой отвечала на его вопрошающий взгляд, он был счастлив, и его настроение становилось таким, в каком я его никогда не видел: все в мире было хорошо, прекрасно и упорядоченно, и он был доволен. Но когда Стефания, как случалось достаточно часто, холодно не замечала его взгляд, он был уничтожен и готов расправиться с собой и всем миром.

Конечно, все это типично для всех, кто впервые влюбился, и, возможно, появится искушение отмахнуться от чувств Адольфа к Стефании, как от юношеского увлечения. Возможно, так оно и было с точки зрения на это самой Стефании. Но что касается Адольфа, его отношение к ней было больше, чем юношеское увлечение. Тот факт, что оно длилось более четырех лет и даже озаряло последующие годы лишений в Вене, показывает, что чувства Адольфа были глубокими и верными; это была настоящая любовь. Доказательством глубины его чувств является то, что на протяжении этих лет для Адольфа не существовали никакие другие женщины, кроме Стефании, – это так не похоже на обычную любовь мальчика, который всегда меняет объект обожания. Я не могу вспомнить, чтобы Адольф когда-нибудь думал о какой-то другой девушке. Для него Стефания была воплощением самой женственности. Позднее, в Вене, когда Люси Вайдт взволновала его в роли Эльзы в «Лоэнгрине», самой высшей похвалой, которой он мог наградить ее, было то, что она напомнила ему Стефанию. Внешне Стефания идеально подходила на роль Эльзы и других женских ролей в операх Вагнера, и мы провели много времени, размышляя над тем, есть ли у нее необходимый для этого голос и музыкальный талант. Адольф был склонен считать, что так оно и есть. Ее внешность валькирии никогда не переставала привлекать его и возбуждать в нем безграничное волнение. Он написал бесчисленное количество стихов о любви к Стефании. «Гимн возлюбленной» – так называлось одно из них, которое он прочитал из своего небольшого черного блокнота: Стефания, высокородная девица, одетая в темно-синее летящее бархатное платье, ехала на белом коне по цветущим лугам; распущенные волосы золотыми волнами падали ей на плечи; над ней было чистое весеннее небо; все излучало чистую радость. Я и сейчас вижу лицо Адольфа, горящее от лихорадочного, исступленного восторга, и слышу его голос, читающий эти стихи. Стефания настолько полно занимала его мысли, что все сказанное, сделанное или запланированное им на будущее вращалось вокруг нее. Притом что он все больше и больше отдалялся от дома, Стефания приобретала все большее влияние на моего друга, хотя он ни разу не сказал ей ни слова.

Мое представление обо всем этом было гораздо прозаичнее, и я очень хорошо помню наши частые споры на эту тему – а мои воспоминания об отношении Адольфа к Стефании особенно отчетливы. Обычно он утверждал, что, как только он встретил Стефанию, все теперь станет ясно и без слов. Для таких исключительных людей, как он и Стефания, по его словам, не было нужды в обычном словесном общении; необыкновенные люди поймут друг друга интуитивно. Какую бы тему мы ни обсуждали, Адольф всегда был уверен, что Стефания не только точно знала его мысли, но и с воодушевлением разделяла их. Если я осмеливался заметить, что он еще не говорил Стефании о них, и выражал свои сомнения в том, что она вообще может интересоваться такими вещами, он приходил в ярость и кричал мне: «Ты просто не понимаешь, потому что не можешь понять, что значит необыкновенная любовь». Дабы успокоить его, я спрашивал, может ли он передать Стефании знания о таких сложных проблемах одним только взглядом. Он отвечал: «Это возможно! Эти вещи нельзя объяснить. Что есть во мне, то есть и в Стефании». Конечно, я старался не заходить в этих деликатных вопросах слишком далеко. Но был рад, что Адольф так доверяет мне, ведь он ни с кем, даже со своей матерью, не разговаривал о Стефании.

Он ожидал, что Стефания ответит взаимностью на его любовь, предпочтя его другим. Долгое время он мирился с тем интересом, который она проявляла к другим молодым людям, особенно офицерам, потому что считал это чем-то вроде умышленного маневра для сокрытия ее собственных горячих чувств к нему. Но такое его отношение часто уступало приступам неистовой ревности; и тогда Адольф приходил в отчаяние, когда Стефания не обращала внимания на бледного молодого человека, который ждал ее, и вместо него концентрировала свое внимание на молодом лейтенанте, который ее сопровождал. И в самом деле, почему веселая молодая девушка должна была удовлетворяться жаждущими взглядами тайного поклонника, тогда как другие выражали свое восхищение гораздо более изящно? Но я, разумеется, никогда не осмелился бы озвучить такую мысль в присутствии Адольфа.

Однажды он спросил меня: «Что мне делать?» Он никогда раньше не спрашивал у меня совета, и я был чрезвычайно горд, что он сделал это. Наконец, для разнообразия я мог почувствовать свое превосходство. «Это совсем просто, – объяснил я. – Ты подходишь к двум дамам, снимаешь шляпу, представляешься ее матери, назвав ей свое имя, и спрашиваешь разрешения обратиться к ее дочери и сопровождать их».

Адольф с сомнением посмотрел на меня и некоторое время обдумывал мое предложение. Однако, наконец, отверг его. «А что я скажу, если ее мать захочет узнать, чем я занимаюсь? В конце концов, я должен прямо назвать свою профессию; было бы лучше всего прибавить ее к моему имени – «Адольф Гитлер, художник» или что-то вроде этого. Но я еще не стал художником, я не могу представляться так, пока им не стану. Для матери профессия даже больше важна, чем имя».

Я долгое время думал, что Адольф был просто слишком робок, чтобы подойти к Стефании. И все же не робость удерживала его. Его понятия о взаимоотношении полов уже тогда были так высоки, что обычный способ знакомства с девушкой ему казался недостойным. Ввиду того что он был противником флирта в любой форме, он был убежден, что у Стефании нет другого желания, кроме как ждать, пока он подойдет и попросит ее выйти за него замуж. Я совсем не разделял это убеждение, но Адольф – как он обычно поступал со всеми проблемами, которые его волновали, – уже составил тщательно продуманный план. И этой незнакомой девушке, которая ни разу не обменялась с ним ни единым словом, удалось то, что не удавалось ни его отцу, ни школе, ни даже его матери: он составил четкую программу на будущее, которая должна была дать ему возможность – через четыре года – просить руки Стефании.

Мы обсуждали эту трудную проблему часами, в результате чего Адольф поручил мне собирать дополнительные сведения о Стефании.

В Музыкальном обществе был виолончелист, которого я время от времени видел разговаривающим с братом Стефании. От него я узнал, что отец Стефании, высокопоставленный правительственный чиновник, умер несколько лет назад. У ее матери был удобный дом, и она получала пенсию как вдова; на эти средства она давала своим двоим детям самое лучшее образование. Стефания посещала среднюю школу для девочек и уже была зачислена в высшее учебное заведение. У нее было огромное количество поклонников – ничего удивительного, ведь она была так красива. Она очень любила танцевать и в предыдущую зиму ходила с матерью на все большие балы в городе. Виолончелист добавил, что, насколько ему известно, она не помолвлена.

Адольф был чрезвычайно доволен результатами моего расследования – то, что она не помолвлена, он, во всяком случае, считал гарантированным. Был только один момент в моем отчете, который сильно обеспокоил его: Стефания танцевала, и, по уверению виолончелиста, танцевала очень хорошо, и ей это нравилось. Это совсем не вписывалось в образ Стефании, созданный Адольфом. Валькирия, вальсирующая в бальном зале в объятиях какого-нибудь болвана-лейтенанта, – это была для него слишком ужасная картина.

Откуда взялась эта странная, почти аскетическая черта характера, которая заставляла его отвергать все удовольствия юности? В конце концов, отец Адольфа был человеком, который наслаждался жизнью и который, будучи таможенным чиновником приятной наружности, безусловно, вскружил не одну девичью голову. Почему Адольф был совсем другим? Ведь он был весьма презентабельным молодым человеком хорошего телосложения, стройным, а несколько суровые и преувеличенно серьезные черты его лица оживляли необыкновенные глаза, блеск которых заставлял забывать о болезненной бледности. И тем не менее танцы были противны его натуре так же, как курение или распитие пива в баре. Эти вещи просто не существовали для него, хотя никто, даже мать, не поддерживал его в таком отношении к ним.

Будучи его другом столь длительное время, я наконец получил возможность подшутить над этим. Сделав честное лицо, я заявил: «Ты должен брать уроки танцев, Адольф». Танцы тут же стали одной из его проблем. Я прекрасно помню, что одинокие прогулки больше не прерывались дискуссиями на тему театра или реконструкции моста через Дунай, в них теперь преобладала одна тема – танцы.

Как во всех случаях, когда он не мог справиться с чем-то немедленно, он предавался обобщениям. «Представь себе бальный зал, – сказал он мне однажды, – и представь, что ты глухой. Ты не можешь слышать музыку, под которую двигаются эти люди, а затем взгляни на их бессмысленное движение, которое никуда не ведет. Не безумцы ли они?» – «Все это не годится, Адольф, – ответил я. – Стефания очень любит танцевать. Если ты хочешь завоевать ее, тебе придется танцевать так же бесцельно и глупо, как и другие». Это только и было нужно, чтобы привести его в бешенство. «Нет, нет, никогда! – закричал он на меня. – Я никогда не стану танцевать! Понятно тебе? Стефания танцует только потому, что ее заставляет общество, от которого она, к сожалению, зависит. Как только она станет моей женой, у нее не будет ни малейшего желания танцевать!»

Против обыкновения на этот раз собственные слова не убедили его, так как он поднимал вопрос о танцах снова и снова. Я даже подозревал, что дома он втайне пробовал делать несколько осторожных шагов со своей младшей сестрой. Фрау Гитлер купила для Адольфа фортепиано. Я думал, что, возможно, меня скоро попросят сыграть на нем вальс и тогда я в шутку напомню Адольфу насчет «представь, что ты глухой во время танца». Ему не нужна была музыка для движений. Я также намеревался указать ему на гармонию между музыкой и телесными движениями, о которой он, по-видимому, не имел никакого понятия.

Но дальше этого дело никогда не шло; проходили дни и недели, а Адольф продолжал размышлять об этом, пытаясь найти решение. В этом подавленном состоянии ему в голову пришла безумная мысль: он всерьез рассматривал возможность похитить Стефанию. Он изложил мне свой план во всех подробностях и отвел роль, которая была не слишком выигрышной, так как я должен был отвлекать мать Стефании разговором в то время, когда Адольф схватит девушку. «А на что вы оба собираетесь жить?» – задал я прозаический вопрос. Мой вопрос слегка отрезвил его, и дерзкий план был забыт.

В то время Стефания пребывала в неблагоприятном для Адольфа настроении, что сильно ухудшало ситуацию. Она проходила мимо Шмидторека, отвернувшись, как будто Адольфа не существует. Это привело его на грань отчаяния. «Я не могу это больше выносить, – восклицал он. – Я положу этому конец!»

Это был первый и, насколько мне известно, последний раз, когда Адольф серьезно раздумывал о самоубийстве. Он сказал мне, что прыгнет в Дунай с моста и тогда все будет кончено. Но Стефания должна будет умереть вместе с ним – он на этом настаивал. И снова во всех деталях был разработан план. Каждый этап этой ужасной трагедии был описан подробно, включая ту роль, которую придется играть мне; было продумано даже мое поведение как единственного человека, оставшегося в живых. Эта жуткая сцена преследовала меня даже во сне.

Но вскоре небо опять прояснилось, и для Адольфа наступил счастливейший из дней в июне 1906 года, который, я уверен, отпечатался в его памяти так же ясно, как и в моей. Приближалось лето, и в Линце проводился праздник цветов. Как обычно, Адольф ожидал меня снаружи церкви кармелитов, куда я обычно ходил каждое воскресенье со своими родителями. Затем мы заняли свое место у Шмидторека. Эта позиция была чрезвычайно благоприятной, так как улица здесь узкая и праздничные экипажи должны были проезжать совсем близко к тротуару. Полковой оркестр шел впереди вереницы украшенных цветами экипажей, из которых девушки и женщины махали зрителям. Но Адольф всего этого не видел и не слышал; он лихорадочно ждал, когда появится Стефания. Я уже начал терять надежду увидеть ее, когда Адольф схватил меня за руку так сильно, что мне стало больно. Сидя в красивом экипаже, украшенном цветами, мать и дочь свернули на Шмидторекштрассе. Я и сейчас ясно представляю себе эту картину. Мать в светло-сером шелковом платье держит над головой красный зонтик, через который лучи солнца отбрасывают, казалось, словно по волшебству, розовое сияние на лицо Стефании, одетой в красивое шелковое платье. Стефания украсила свой экипаж не розами, как большинство других, а простыми дикорастущими цветами – красными маками, белыми маргаритками и голубыми васильками. В руке Стефания держит букет тех же самых цветов. Экипаж приближается – Адольф воспарил в воздух. Еще никогда он не видел Стефанию такой очаровательной. И вот экипаж совсем близко от нас. Радостный взгляд падает на Адольфа. Стефания посылает ему лучистую улыбку и, выбрав из своего букета цветок, бросает ему.

Никогда еще я не видел Адольфа таким счастливым, каким он был в тот момент. Когда экипаж проехал, он потащил меня в сторону, с душевным волнением глядя на цветок, этот залог ее любви. Я и сейчас слышу его голос, дрожащий от возбуждения: «Она любит меня! Ты же видел! Она любит меня!»

На протяжении последующих месяцев, когда его решение оставить школу послужило причиной конфликта с матерью и он был болен, его любовь к Стефании оставалась единственным утешением, и он хранил ее цветок в своем медальоне. Никогда Адольф не нуждался так в моей дружбе, ведь я был единственным человеком, знавшим его тайну, и только через меня он мог получать вести о ней. Я должен был каждый день ходить на обычное место у Шмидторека и докладывать ему обо всех своих наблюдениях, а также рассказывать, в частности, о том, кто разговаривал с матерью или дочерью. Адольф понимал: то, что я стою один на знакомом углу, несомненно, сильно расстроит Стефанию. Это ее не расстроило, но я умолчал об этом. К счастью, Адольфу ни разу не пришло в голову, что я могу влюбиться в Стефанию, ведь малейшее подозрение в этом означало бы конец нашей дружбе, а так как для этого в действительности не было причины, я мог совершенно незаинтересованно отчитываться перед моим бедным другом.

Мать Адольфа уже давно видела перемену, которая произошла в ее сыне. Однажды вечером – я хорошо помню это, потому что пришел в сильное замешательство, – она прямо спросила меня: «Что происходит с Адольфом? Он с таким нетерпением ждет тебя». Я пробормотал какую-то отговорку и поспешил в комнату Адольфа.

Он был счастлив, когда я приносил ему какую-нибудь новость о Стефании. «У нее хорошее сопрано», – сказал я ему однажды. Он подпрыгнул. «Откуда ты знаешь?» – «Я какое-то время следовал за ней на небольшом расстоянии и слышал, как она говорила. Я достаточно разбираюсь в музыке, чтобы понять, что всякий человек с таким чистым голосом должен иметь хорошее сопрано». Каким счастливым стал от этого Адольф! И я был рад подарить ему, изнывающему в постели, мгновение счастья.

Каждый вечер я должен был возвращаться на Гумбольдтштрассе с вечерней прогулки кратчайшим путем. Я часто заставал Адольфа за каким-то большим чертежом. «Я принял решение, – сказал он совершенно серьезно, выслушав мой доклад. – Я решил построить дом для Стефании в стиле ренессанс». И мне пришлось высказывать свое мнение, особенно относительно того, нравится ли мне форма и размер музыкальной комнаты. Особое внимание, по его словам, он уделил акустике этой комнаты и попросил меня сказать, где должно стоять фортепиано, и так далее и тому подобное. Все это говорилось так, будто не было ни малейших сомнений в том, что эти планы будут осуществлены. Робкий вопрос насчет денег вызвал грубый ответ: «Да к черту деньги!» – это выражение он употреблял часто.

Мы немного поспорили о том, где будет построена его вилла. Как музыкант, я был за Италию. Но Адольф настаивал на том, что ее можно построить только в Германии вблизи большого города, чтобы они со Стефанией могли ездить в оперу и на концерты.

Как только Адольф смог вставать с постели, он отправился в город и занял свое место у Шмидторека. Он был еще очень бледен и нездоров. Как обычно пунктуальные, появились Стефания и ее мать. Увидев Адольфа с бледным лицом и запавшими глазами, она улыбнулась ему. «Ты заметил?» – счастливый, спросил он меня. Начиная с того момента его здоровье быстро пошло на поправку.

Весной 1906 года, когда Адольф уезжал в Вену, он дал мне подробные инструкции относительно того, как я должен себя вести со Стефанией, ведь он был уверен, что она вскоре спросит меня, не заболел ли снова мой друг, раз я стою один. И тогда я должен был ответить следующее: «Мой друг не болен, но ему нужно было уехать в Вену, чтобы учиться в Академии искусств. Когда его учеба закончится, он проведет один год путешествуя – за границей, разумеется». (Я настаивал на том, чтобы мне было позволено сказать «в Италии». «Ладно, хорошо, в Италии».) «Через четыре года он вернется и будет просить вашей руки. В случае утвердительного ответа будут немедленно начаты приготовления к свадьбе».

Пока Адольф был в Вене, мне, естественно, приходилось регулярно посылать ему письменные отчеты о Стефании. Так как дешевле было посылать открытки, нежели письма, Адольф перед своим отъездом назвал мне кодовое слово для обозначения Стефании. Им стало слово «Бенкайзер», фамилия бывшего его одноклассника. Художественная открытка, отправленная мне 8 мая из Вены, показывает, насколько сильно этот Бенкайзер по-прежнему занимал его мысли, несмотря на множество новых разнообразных впечатлений в Вене. «Я жажду возвратиться в свой любимый Линц и Урфар», – написано в ней. Выделенное слово намекает, разумеется, на Стефанию, которая там жила. «Мне нужно снова увидеть Бенкайзера. Мне хотелось бы знать, чем он занят».

Несколько недель спустя Адольф возвратился из Вены, и я встретил его на вокзале. До сих пор помню, как мы по очереди несли его баул, а он настаивал, чтобы я немедленно рассказал ему все о Стефании. Мы торопились, потому что вечерняя прогулка должна была начаться через час. Адольф не хотел верить, что Стефания не спрашивала о нем, ведь он был убежден в том, что она так же стремилась к нему, как и он к ней. Но в глубине души он был рад, что у меня не было случая рассказать Стефании о его грандиозных планах на будущее, так как его перспективы на тот момент были неблестящими. Мы зашли на Гумбольдтштрассе, чтобы только поздороваться с его матерью, и поспешили к Шмидтореку. Волнуясь, Адольф ждал. Точно в обычное время появилась Стефания со своей матерью. Она бросила на него удивленный взгляд. Этого было достаточно – большего ему не было нужно. Но я был в нетерпении. «Ты же видишь, что она хочет, чтобы ты заговорил с ней», – сказал я другу. «Завтра», – ответил он.

Но завтра ничего не случилось, и прошли недели, месяцы и годы, а он не предпринимал никаких шагов к тому, чтобы изменить положение дел, которое доставляло ему столько волнений. Было естественно, что Стефания не шла дальше первого этапа, когда обмениваются взглядами. Самое большее, что Адольф мог от нее ожидать, – это цветок, брошенный ему с шаловливой улыбкой во время беспечного праздника цветов. Кроме того, любое ее движение, выходящее за строгие рамки условностей, уничтожило бы ее образ, который Адольф хранил в сердце. Возможно, даже эта необыкновенная робость была подсказана страхом того, что любое более близкое знакомство может уничтожить этот идеал. Ведь для него Стефания была не только воплощением всех женских добродетелей, но и женщиной, которая проявляла величайший интерес ко всем его обширным и разнообразным планам. Не было другого человека, кроме него самого, которому он приписывал бы столько знаний и интересов. Малейшее отклонение от этой картинки ввергло бы его в невыразимое разочарование.

Конечно, я убежден, что первые слова, которыми он обменялся бы со Стефанией, вызвали бы это самое разочарование, потому что она была, по существу, молодой счастливой девушкой, подобной тысячам других, и, безусловно, у нее были те же самые интересы. Адольф напрасно искал бы те грандиозные мысли и представления, которыми он наградил ее в такой степени, что сделал из нее женское подобие себя самого. Только самая жесткая дистанция могла сохранить этот идол.

Оказалось, что молодой Гитлер, который так глубоко презирал буржуазное общество, тем не менее в своем романтическом увлечении соблюдал его законы и этикет строже, чем многие представители самой буржуазии. Правила буржуазного поведения и этикета стали для него баррикадой, за которой он спрятал свое отношение к Стефании. «Я с ней незнаком» – как часто я слышал от него эти слова, хотя он легко мог преодолеть такое препятствие. Но это строгое соблюдение общественных норм было частью всей его натуры. Это явствовало из его аккуратной одежды и правильного поведения, а также из природной учтивости, которая так нравилась в нем моей матушке. Я никогда не слышал, чтобы он использовал в речи сомнительное выражение или рассказывал двусмысленную историю.

Так что, несмотря на все явные противоречия, эта странная любовь Гитлера к Стефании вписывается в его характер. Любовь была той областью, в которой могло случиться непредвиденное, что могло стать опасным. Сколько людей, имеющих прекрасные замыслы, были вынуждены сойти со своего пути из-за беспорядочных и запутанных любовных связей. Необходимо было соблюдать осторожность!

Инстинктивно молодой Гитлер нашел единственно правильное отношение к своей любви к Стефании: он имел любимую девушку и в то же самое время не имел ее. Он выстраивал всю свою жизнь так, будто эта любимая девушка уже была полностью его. Но так как он сам избегал любой личной встречи, эта девушка – хоть он и видел, что она вполне земное существо, – оставалась в мире его мечты, и на нее он мог проецировать свои желания, планы и идеи. И таким образом он не давал себе отклониться от своего собственного пути; в действительности эти странные отношения – благодаря силе любви – укрепили его собственную волю. Он представлял Стефанию своей женой, строил дом, в котором они вместе жили, окружал его великолепным садом и обставлял его так, как на самом деле он сделал позже на Оберзальцберге, но без нее. Это смешивание мечты и реальности было характерной чертой молодого Гитлера. И всякий раз, когда возникала опасность, что любимая совершенно исчезнет в царстве фантазий, он спешил на Шмидторек и убеждался, что она действительно ходит по земле. Гитлер был тверд в выборе своего пути не благодаря реальной Стефании, а благодаря воображаемой. Так, Стефания была для него в двух ипостасях: одна ее часть была реальной, а другая – желанной и воображаемой. Во всяком случае, Стефания была самой прекрасной, самой плодотворной и самой чистой мечтой его жизни.

Глава 8

Увлечение Рихардом Вагнером

Я намеренно поставил рядом главы, посвященные первой любви Гитлера и его страстному увлечению Рихардом Вагнером. Они связаны друг с другом, потому что Стефания воплощала для Гитлера саму женственность в одной идеальной женщине, – это определило тот путь, по которому он будет следовать много лет. Рихард Вагнер – и человек, и его произведения – был олицетворением всего немецкого искусства. Стефания никогда не смогла бы исполнить ту роль, которую требовали от нее его замыслы и стремления, если бы она – по своей внешности, поведению и манерам – не была равной тому женскому идеалу, изображенному Рихардом Вагнером в своих великих музыкальных драмах. Адольф видел свою любовь в образе Эльзы, Брунгильды, Евы из «Нюрнбергских мейстерзингеров»; в каком-то смысле она была творением вдохновения самого мастера и спустилась, как это было предопределено, из мира вагнеровской мечты в реальность.

Отношение Гитлера к Стефании было одной из сторон его восхищения Вагнером. Если посмотреть под другим углом зрения, то с первого мига, когда он увидел Стефанию, его чувства к Рихарду Вагнеру стали настоящей страстью, но только когда его любовь расцвела, его художественные склонности превратились в преданность. Тот факт, что эта любовь была односторонней и никогда не имела серьезного отклика, а потому и никогда не была востребованной, даже еще сильнее влек его к великому мастеру, в чьих произведениях он мог найти успокоение и утешение, в которых ему отказывала его горько-сладкая любовь. С ранней юности и до своей смерти Гитлер оставался верным человеку из Байройта. Точно так же, как Стефания в ходе этих необычных романтических отношений, которые не были таковыми в обычном понимании этого слова, стала существом из его фантазий, постепенно, с годами Адольф Гитлер, вероятно, создал своего собственного «личного» Вагнера, добавив к своему восприятию этого человека многое из того, что было плодом его воображения.

Музыкальное образование Гитлера было весьма скромным. Помимо его матери, большую роль в нем сыграл отец Леонард Грунер из хора при бенедиктинском монастыре в Ламбахе, который обучал Адольфа как хориста в течение двух лет. Когда мальчик пришел в хор, ему было восемь лет – чрезвычайно восприимчивый возраст. Те, кто знает уровень культуры в этих старых австрийских учреждениях, оценят то, что едва ли можно было получить лучшее музыкальное обучение, чем в хоре под хорошим руководством. К сожалению, это многообещающее начало не имело продолжения, хотя чистый, уверенный голос юного Гитлера радовал всех, кто слышал его пение. Его отца, очевидно, это мало интересовало. В табелях мальчика за начальную школу по пению всегда стояло «отлично», но в реальном училище не было никакого музыкального обучения. Всякий, кто хотел получить его, должен был платить за частные уроки или идти в музыкальную школу. Из-за того, что ежедневно ему приходилось тратить больше двух часов на дорогу между Леондингом и реальным училищем, у Адольфа не было бы времени на частные музыкальные уроки, даже если бы его отец относился к этому благосклонно.

Адольф проявлял огромный интерес к моему музыкальному образованию, но тот факт, что я понимал в музыке больше, чем он, лишал его покоя. Благодаря нашим регулярным беседам о музыке он поразительно быстро познакомился со всеми техническими терминами и выражениями. Он пошел, так сказать, по «низкой» дороге, тогда как я выбрал «высокую», и все же он мог говорить обо всем, что угодно, в музыке, не изучая ее систематически. Беседы о ней пробуждали в нем понимание. Я могу лишь сказать, что он очень глубоко чувствовал музыку, и это часто поражало меня, ведь в действительности он ничего о ней не знал. Разумеется, это самообразование имело свои границы, как только он дошел до настоящей игры на каком-нибудь инструменте. Здесь необходимы были систематические занятия, постоянная практика, решимость и терпение, качества, которых не было у моего друга, хотя ему не нравилось, когда ему об этом говорили. Его огромная способность к сопереживанию, его фантазии и безграничная уверенность в себе делали незначительными те качества, о которых я говорил. Он был уверен, что может соперничать. Правда, как только он прижал подбородком мой альт и взял смычок, он уже больше не был так уверен в победе. Я вспоминаю, как он удивился тому, что это было не так просто, как выглядело, и, когда я взял у него инструмент, чтобы сыграть ему что-то, он не захотел слушать. Его раздражало, что существовали вещи, которые побеждали его волю. Конечно, он был уже слишком взрослым для начального обучения.

Однажды он с напором сказал мне: «А вот теперь я посмотрю, является ли музыка тем волшебством, как ты говоришь!» – и с этими словами объявил о своем решении выучиться игре на фортепиано, будучи убежденным в том, что в скором времени овладел бы ею. Для уроков он нанял Джозефа Преврацкого и вскоре понял, что без усердия и терпения этого добиться нельзя. Опыт, который он получил с Преврацким, можно было сравнить с моим опытом общения со старым сержантом-музыкантом Копецким. У Преврацкого не было времени на интуитивные идеи и веселые импровизации, он настаивал на «тренировке беглости пальцев» и строгой дисциплине. Здесь перед Адольфом встала дилемма. Он был слишком горд, чтобы просто отказаться от своей попытки, на которую возлагал такие большие надежды, но это тупое «упражнение пальцев» приводило его в ярость. Я легко переносил этот конфликт, так как в вопросах музыки Адольф не мог меня дезориентировать так, как в каких-то других. Я заметил, что его вспышки гнева против «дурацкой музыкальной гимнастики» Преврацкого начали ослабевать.

Когда я переступал порог квартиры на Гумбольдтштрассе, 19, с каждым разом становилось все очевиднее, что никакого значительного прогресса в игре на фортепиано он не достиг, так как в моем присутствии он избегал даже открывать крышку хорошего инструмента фирмы «Хайтцман». Имя Преврацкого звучало в наших разговорах все реже, и таким образом «изучение игры на фортепиано» было потихоньку похоронено. Не могу сказать, как долго Адольф занимался. Конечно, это был не год, хотя казалось, что прошел чрезвычайно длинный период, в течение которого Гитлер находился во власти Преврацкого. И все равно позднее, в Вене, когда мы сочиняли оперу – к сожалению, она так и не была закончена – для нашей учебной сцены, Адольф взял на себя не только стихотворную ее часть, но и музыкальную тоже, хотя он оставил мне, по крайней мере, ведущую тему. Так он доказывал, что, несмотря на все предыдущие контраргументы, наибольшее значение в музыке имело вдохновение, а не беглость пальцев.

И тем не менее Адольф признавал мой музыкальный талант без малейшей зависти и радовался моим успехам или страдал вместе со мной при неудачах, как будто они имели к нему отношение. Я нашел в нем большую силу и поддержку моим амбициям. Его вера в мое понимание тонкостей искусства была самым важным для меня; она скрепляла нашу дружбу. Могло быть так, что в течение дня я был всего лишь помощник обойщика, который в пыли и сырости чинил съеденные молью старые стулья, но вечером, когда я приходил домой к Гитлеру, я забывал о мастерской и перемещался вместе с ним и благодаря ему в чистую и возвышенную атмосферу искусства.

Как точно он разделял со мной мои переживания во время исполнения знаменитой оратории Ференца Листа «Святая Елизавета»! Моим преподавателем игры на трубе был Фиртельмайстер. Представьте себе мое волнение, когда во время урока он прямо спросил меня, не захочу ли я принять участие в исполнении этого великого произведения. Мои колени стали ватными. «Тогда давайте начнем!» – воскликнул он и без дальнейшей суеты повторил со мной партию трубы. Потом я репетировал в концертном зале и познакомился с дирижером Августом Гёллерихом. Даже сейчас мое сердце начинает биться чаще, когда я вспоминаю этот знаменательный день. Мне едва исполнилось семнадцать, и я был, несомненно, самым молодым музыкантом в оркестре. Никакой музыкальный инструмент не отзывается так на плохое владение им, как труба. Внизу, в переполненном партере, я увидел свою мать, сидящую рядом с Адольфом, которая ободряюще улыбнулась мне. Все прошло хорошо, и я считал, что заслужил часть восторженных оваций, которыми нас наградили. Во всяком случае, аплодисменты Гитлера предназначались мне одному. В глазах моей матери стояли слезы.

После этого успешного дебюта на публике Адольф сказал мне во время одной из наших вечерних прогулок, что я должен поставить себе цель посвятить себя музыке. Его прозорливые слова до сих пор со мной, как будто они были сказаны только вчера: «Ты должен перестать работать в обойной мастерской, эта работа убьет тебя. (Незадолго до этого я тяжело болел.) Это вредно и для тебя, и для твоей души. У тебя есть вполне определенный талант, и не только талант музыканта – это очевидно, – но и талант дирижера. Я постоянно наблюдал за тобой в театре и заметил, что ты знаешь всю партитуру еще до того, как ее сыграют. Музыка – это дело твоей жизни, там ты в своей стихии. Там твое место». Сейчас Адольф словами выразил то, что я и сам давно уже чувствовал. Стать дирижером было самой прекрасной целью в жизни, которую я только мог себе представить.

То, что он разделял со мной мое мнение о самом себе, наполняло меня безграничной радостью. Наши разговоры об этом плане на будущее стали еще более глубокими, хотя реальные факты препятствовали ему. Мой отец был болен. Я был его единственным сыном и изучил обойное ремесло настолько, что в конечном итоге должен был взять на себя его дело, которое после больших и тяжелых трудов он развил из небольшого начинания. Все его надежды, вся его жизненная сила концентрировались на этом его желании иметь возможность передать мне свое дело, свое процветающее предприятие. Дело в том, что, в отличие от отца Адольфа, мой отец не пытался навязать его мне, и это делало мой уход с запланированного для меня пути более тяжелым. Он редко говорил о том, что беспокоится обо мне, но я остро чувствовал, как много для него значит дело его жизни.

В этом эмоциональном конфликте Адольф Гитлер оказался надежным другом. Он вложил стержень в мое намерение сделать музыку моей профессией и очень ловко приступил к его осуществлению. В первый и единственный раз я обнаружил в нем качество, о котором не знал и которое больше никогда не замечал позднее, – терпение. Он ясно видел, что в таком серьезном решении моего отца нельзя склонить на свою сторону лобовой атакой, даже самой решительной; он определил слабое место, на которое ему следует нацелить свой штурм. У моей матери была природная тяга к музыке, и она почувствовала его попытки, хотя прекрасно представляла себе, сколько будет стоить музыкальное образование. Путь к отцу пролегал через мать. Адольф считал, что для того, чтобы одержать победу, нужен умелый подход.

Во всех трудных ситуациях, через которые нам с Адольфом пришлось пройти, именно музыке мы были обязаны нашим внутренним развитием. Не следует забывать, что в те времена не было ни кино, ни радио, и, чтобы послушать музыку, нужно было пойти в концертный зал. Для нас он был центром нашего мира. Все, что побуждало и интересовало нас, так или иначе вращалось вокруг концертного зала. Пока я в мечтах представлял себя дирижером большого оркестра, Адольф занимался проектированием поистине впечатляющих театров самых грандиозных пропорций.

Кроме того, мы познакомились в зрительном зале театра в Линце, и наша дружба развилась из этого знакомства. Дружба, которая началась в небольшом провинциальном театре, продолжилась в Венской опере и Бург-театре и в конце концов закончилась в Байройте, где я сидел на вагнеровских фестивалях в качестве гостя рейхсканцлера Адольфа Гитлера.

Гитлер от природы питал страсть к концертному залу. Я убежден, что она связана с впечатлениями его раннего детства, особенно в Ламбахе. Я не могу вспомнить наверняка, рассказывал ли он мне когда-нибудь что-нибудь о выступлениях бенедиктинского хора. Здесь память меня подводит, но я думаю, что при более тщательном изучении можно обнаружить, что он, вероятно, был вездесущ. Как хорист он имел доступ всюду и, наверное, заинтересовался и другими музыкальными постановками. Прекрасная сцена в стиле барокко была своего рода жемчужиной, и я могу себе представить, что пение на ней в хоре должно было увлечь человека музыкой вообще.

Как двенадцатилетним мальчиком он ходил в Земельный театр Линца из Леондинга, Гитлер описывает в «Майн кампф» следующим образом: «В столице провинции Верхняя Австрия в то время имелся концертный зал, который был относительно неплохим. Там исполняли все. Когда мне было двенадцать лет, я впервые увидел «Вильгельма Телля», а несколько месяцев спустя услышал свою первую оперу «Лоэнгрин». Она сразу же меня зацепила. Мое юношеское увлечение маэстро из Байройта не знало границ. Меня снова и снова привлекали его произведения, и сейчас я считаю, что мне особенно повезло, что я видел скромные провинциальные постановки, так как я знал, что они могут быть еще лучше».

Очень хорошо сказано! Если бы спросили мое мнение, я бы не отозвался так хорошо о Земельном театре Линца. Наверное, из-за того, что чувствовал: мне суждено в будущем быть в нем дирижером, я был более критичен в оценке всего, что в нем было, включая оркестр. Но я, вероятно, был лишен этой способности сильно сопереживать, которая давала ему возможность не замечать явные несоответствия месту и поддерживать иллюзию исполнения произведения. У меня часто возникало впечатление, что независимо от количества недостатков в постановке он видел только художественное содержание самого произведения. Когда по недосмотру рабочего сцены Лоэнгрин выпал из баркаса и, покрытый опилками, вышел из «моря», чтобы залезть назад в баркас и продолжить свое путешествие – отчего смеялся до колик не только зрительный зал, но и Эльза, – даже это не отвлекло его внимание от красоты постановки. В конце концов, какое отношение имеют эти забавные эпизоды к высокой идее великого мастера, которая им владела во время сочинения оперы? Но, несмотря на свою необычную способность не придавать значения вещам, не относящимся к делу, он мог быть и суровым, резким критиком.

Здание Земельного театра было величественным, но сцена – слишком маленькой для постановки опер Вагнера, неподходящей во всех отношениях. Техническим оборудованием, необходимым для достойного постановочного уровня этих произведений, она не была оснащена. Не хватало не только подходящих сценических костюмов, но и гардероба вообще. Оркестр был слишком немногочисленным, чтобы достичь требующегося звукового уровня. Вот один пример. Когда ставили «Мейстерзингеров», партии ряда музыкальных инструментов были выброшены. Это были, как я установил, будучи «техническим экспертом», бас-кларнет, английский рожок и фагот из деревянных духовых инструментов и так называемый вагнеровский рожок из медных духовых инструментов, а в секции струнных инструментов не хватало троих музыкантов. Но если бы даже и были музыканты, играющие на нужных музыкальных инструментах, и в необходимом количестве, все равно в узкой оркестровой яме не хватило бы места, чтобы всех их там разместить. Это было поистине плачевное состояние дел, с которым сталкивались дирижеры. Пытаться исполнять Вагнера с оркестром из двадцати музыкантов было в чем-то авантюрой. Нечего и говорить, что хор был жалким, одетым в неподходящие костюмы и часто требовал снисхождения от публики. Например, в «Мейстерзингерах» всем мужчинам приклеили усы на английский манер, отчего Гитлер пришел в ярость. Для провинциальной сцены солисты были неплохие, но среди них оказалась лишь горсточка настоящих певцов, которые могли петь Вагнера.

Декорации постоянно навлекали на себя критику. Задник декораций колыхался от каждого шага; это особенно раздражало, когда он должен был изображать гористый ландшафт. У меня волосы встают дыбом, когда я вспоминаю пожар, который случился в конце постановки оперы «Риенци». Дворец стоял по центру сцены, а с него выступал балкон, на который вышли Риенци и Ирена, чтобы успокоить толпу. Справа и слева от них горела смола, которая изображала начало «разгорающегося пожара». Рабочий сцены должен был опустить огромное панно с изображением дворца, который лижут яркие языки пламени и уничтожают его. Это панно висело сбоку жесткой распорки. Когда кто-то ослабил распорку, панно с треском упало на пол. Всегда следует принимать в расчет такого рода случайности. Гитлеру все понравилось, и он сказал, что эти «скромные» спектакли таят в себе обещание чего-то лучшего, что мы позднее увидели в Венской придворной опере. Но сейчас меня удивляет то, что такие – с прискорбием приходится отмечать – постановки, не отвечающие соответствующим требованиям, могли «вдохновлять» нас или «приводить в состояние восторга». Идеализм в наших юных сердцах гарантировал то, что мы никогда не были недоброжелательными критиками театральных постановок.

Билеты на оперы Вагнера всегда распродавались. Нам часто приходилось стоять в очереди до двух часов в ожидании, когда откроются двери, если мы намеревались бороться за стоячее место у колонны. Антракты были бесконечными. А так как мы горели восторгом и отчаянно хотели попить чего-нибудь охлаждающего, старый билетер с белой бородой продавал нам по стакану воды, позволяя оставаться на завоеванной нами территории у колонн. Мы клали в пустой стакан мелкую монетку и возвращали его билетеру. Часто спектакль шел до полуночи. Тогда я провожал Адольфа домой, но прогулка до его дома была слишком короткой для того, чтобы мы успели стряхнуть с себя сильные впечатления этого вечера, и поэтому он отправлялся провожать меня до моего дома на Кламмштрассе. За это время он поистине проникался духом этой оперы, и мы вместе возвращались на Гумбольдтштрассе. Не припоминаю, чтобы Адольф когда-нибудь уставал; казалось, ночь воспламеняла его, а утром у него редко были дела. И после спектакля случалось так, что мы ходили взад и вперед между нашими домами, пока я не начинал зевать и глаза мои едва не закрывались.

С детства Адольфа возбуждали сказания о немецких героях. Будучи мальчиком, он не мог ими начитаться. У него была книга Густава Шваба, в которой популярно излагались эти саги из древнегерманской истории. Это была его любимая книга, и на Гумбольдтштрассе она стояла в библиотеке на почетном месте, где всегда была под рукой. Лежа в постели больным, он с головой уходил в таинственный мир мифов, который эта книга открыла для него. Когда мы, будучи студентами, стали жить в Вене, я вспоминаю, что у Адольфа было особенно красивое издание немецких Heldensagen, сказаний о героях, к которым он часто и с жадностью припадал, несмотря на неотложные повседневные проблемы, которые обуревали его в то время.

Его знание этих саг было ни в коем случае не преходящей забавой, как это бывает у других людей. Они увлекали его, и в его рассуждениях на исторические и политические темы – можете быть в этом уверены – они всегда присутствовали в его мыслях, ведь это был мир, которому, как он чувствовал, он принадлежит. Он не мог представить для себя лучшей жизни, чем жизнь блистательных героев древнегерманской истории. Он отождествлял себя с великими людьми этой ушедшей эпохи. Казалось, не было ничего более достойного борьбы, чем жизнь, похожая на их жизнь, полная грандиозных подвигов, самая героическая жизнь, какая только возможна, чтобы из нее войти в Валгаллу[2] и стать мифическим бессмертным, присоединившись к уже находящимся там, кого он так почитал. Этот необычный, романтический ракурс мышления Гитлера не следует игнорировать. В мире суровой политической реальности появится тенденция отвергать эти юношеские размышления как фантазии, но факт остается фактом: несмотря на все события своей жизни в этот период, личность Адольфа Гитлера пребывала лишь в поистине праведных верованиях, в которые его ввели саги о немецких героях.

В конфликте с буржуазным миром, который со своим обманом и ложной нравственностью ничего не мог ему предложить, он инстинктивно искал свой собственный мир и нашел его в истоках и древней истории своих соотечественников. Он считал, что это был их золотой век, и эта давно ушедшая эпоха, известная лишь по обрывочным историческим документам, стала для пылкого юного Гитлера полнокровным настоящим. Энергия, с которой он проживал тот век, который канул в Лету 1500 лет назад, была такова, что у меня, жившего в начале XX века, часто голова шла кругом. Действительно ли он жил среди героев этого неясного, темного века, о которых говорил так, будто они стояли лагерем в лесах, через которые мы совершали наши ночные прогулки? Был ли для него зарождающийся век, в котором мы с ним оказались, не более чем сон наяву? Этот временной сдвиг часто настолько беспокоил меня, что я боялся за его рассудок: может быть, однажды он обнаружит, что не может спастись от искажения времени, которое он для себя создал.[3]

Постоянный напряженный интерес к героям немецкой мифологии, по-видимому, сделал его особенно восприимчивым к творчеству Рихарда Вагнера. Как только он в двенадцать лет услышал оперу «Лоэнгрин», которая перевела его мальчишеские мечты в поэзию и музыку, в нем проявилось стремление к возвышенному миру прошлого Германии, и с того момента, когда Вагнер вошел в его жизнь, умерший гений больше не отпускал его. В произведениях Вагнера Гитлер видел не только одобрение его пути духовного «переселения» в древнюю историю Германии, но подтверждение той мысли, что давно ушедшая эпоха должна содержать в себе что-то полезное для будущего.

За годы моей дружбы с Адольфом Гитлером я пережил первый этап его взросления. Будучи увлеченным музыкантом, я также имел идолов, которым пытался подражать, но мой друг искал в Вагнере гораздо больше, нежели образец. Я могу только сказать, что он «надевал» на себя личность Вагнера, словно было возможно, чтобы его дух овладел им.

Он жадно читал все, что только мог найти, о Вагнере, хорошее и плохое, написанное его поклонниками и его противниками. Он особенно стремился найти биографическую литературу о нем, читал его заметки, письма, дневники, его самооценку, его признания. День за днем он проникал все глубже в жизнь этого человека. Он был прекрасно осведомлен о самых простых деталях и незначительных эпизодах. Могло произойти так, что во время одной из наших прогулок Адольф вдруг внезапно бросал тему, о которой он до этого момента рассуждал, – наверное, реквизит, необходимый бедному провинциальному концертному залу для таких достойных случаев, был оставлен без внимания воображаемым государственным фондом, – и начинал декламировать текст какой-нибудь записки или письма Вагнера или, возможно, какое-нибудь сочинение: «Художественное произведение и будущее» или «Искусство и революция». И хотя не всегда было легко следить за нитью его рассуждений, я всегда обращал пристальное внимание и ждал заключительных высказываний Гитлера, которые неизменно состояли в следующем: «Так что видишь, даже Вагнер прошел через это, как я. Все время ему приходилось вступать в дискуссию с невежеством своего окружения».

Эти сравнения казались мне очень преувеличенными. Вагнер прожил семьдесят лет. В течение такой плодотворной жизни у него обязательно должны были быть взлеты и падения, успехи и неудачи, но моему другу, который видел свою собственную жизнь как аналог жизни Вагнера, едва было семнадцать лет, и он ничего не создал, за исключением нескольких рисунков, акварелей и архитектурных планов; он ничего не пережил в своей жизни, кроме смерти отца и неудачной учебы в школе. И все же говорил так, будто он был жертвой преследования, боролся со своими врагами и был изгнан.

Он с жаром собирал информацию о главных эпизодах из жизни Вагнера, рассказ о которых я в свое время услышу. Он описывал плавание Вагнера вместе с молодой женой в шторм через пролив Скагеррак, после чего ему пришел в голову замысел «Летучего голландца». Я слушал о безрассудно смелом бегстве молодого революционера Вагнера, о годах, когда он не был признан, о ссылке. Вместе с моим другом я восторгался Людвигом II, покровителем искусств, который сопровождал Вагнера в его последнем морском путешествии в Венецию. И не то чтобы Адольф отказывался признавать человеческие слабости Рихарда Вагнера, его расточительство и так далее, но он прощал его ввиду бессмертного величия его сочинений.

В то время Вагнер уже более двадцати лет как умер, но борьба за то, чтобы его произведения получили всеобщее признание, была в полном разгаре. Сейчас трудно представить себе те страсти, которые порождали эти дебаты среди любящей музыку молодежи того времени. Для нас существовали только две категории людей: друзья и враги Рихарда Вагнера. Современные споры о музыке такие пресные и вызывают только улыбку. Но в то время не было ни радио, ни телевидения, ни кино или записывающего оборудования, а были только театры, и то, что показывали в них, было чрезвычайно важным. Всякий раз, когда ставился какой-нибудь спектакль, мы воодушевлялись, как те герои на самой сцене. Мы искали больше средств, чтобы выразить нашу необузданную страсть и восторг, и в дирижере Августе Гёллерихе, который работал под руководством Вагнера, мы нашли не только достойного интерпретатора музыки великого маэстро, но и умудренного опытом хранителя его наследия. В наших глазах он был хранителем Грааля.

Мы были убеждены в том, что присутствуем при рождении новой формы немецкого искусства. Этот вид музыкальной драмы был чем-то совершенно новым, о чем до этого никто и не думал; он впервые соединял в себе поэзию и музыку и помещал их в мифический мир, который стал и нашим миром.

У Адольфа было большое желание посетить Байройт, центр национального паломничества Германии, увидеть Ванфрид, дом, в котором жил гений, поразмышлять у его могилы и увидеть исполнение его произведений в построенном им театре. Если многое мечты и желания в его жизни остались невыполненными, то, по крайней мере, одно из них было полностью удовлетворено.

Эти приятные воспоминания для такого шестидесятичетырехлетнего человека, как я, которые делают сердце снова молодым и счастливым, то самое сердце, которое так неистово билось ради маэстро из Байройта! Я действительно не хотел бы пропустить эти юношеские впечатления, когда видел первый этап исступленного восторга Гитлера перед Вагнером. Несмотря на то что я был простым посредником в его отношениях со Стефанией, который докладывал ему собранную информацию, я был более близок ему в его увлечении Вагнером, так как у меня было более фундаментальное музыкальное образование, чем у него. Тайна его любви к Стефании, безусловно, больше приблизила меня к нему, так как ничто не скрепляет дружбу лучше, чем общая тайна. И к тому же у нас была общая высокая любовь к Рихарду Вагнеру.

Глава 9

Гитлер – юный фольксдойч

Когда я вспоминаю политические мысли и представления молодого Гитлера, я слышу его голос, который говорит мне: «Ты не понимаешь» или «С тобой нельзя обсуждать такие вещи». Часто он осуждал меня и в более сильных выражениях, как, например, в случае, когда во время одного из его монологов я кивнул невпопад, он взорвался от негодования: «С политической точки зрения ты, Густл, ничтожество».

Дело в том, что для меня только одно имело значение в жизни – музыка. Адольф соглашался с тем, что искусство должно иметь приоритет во всех сферах жизни, но за годы, которые мы провели вместе, политика постепенно вышла на первое место, не мешая его успехам в области искусства. Можно об этом сказать так: годы, проведенные в Линце, прошли под звездой искусства; годы, прожитые в Вене, под звездой политики. Я чувствовал, что я единственный человек, полезный ему в сфере искусства. Чем больше упор делался на политику, тем меньше наша дружба могла дать ему. Он ни разу не позволил, чтобы у меня сложилось такое впечатление от его слов, так как он принимал нашу дружбу очень серьезно; может быть, он просто не сознавал этого факта.

Политика стала испытанием для наших отношений. По вопросам политики у меня практически не было своего мнения, а те, которые были, я не отстаивал с достаточным пылом и не навязывал другим, так что я для Адольфа был слабым партнером. Он любил обращать людей в свою веру убеждением, а я с готовностью и без всякой критики принимал все, что он пропагандировал. Я обращал внимание на различные вещи и время от времени мог обсуждать их с ним довольно мастерски, но мои познания не распространялись настолько, чтобы я мог стать его оппонентом; он посчитал бы это полезным для словесного поединка. По сути, я был подобен глухому на концерте симфонической музыки: я видел, что играют что-то, но не имел ни малейшего представления о том, что именно. Природа не снабдила меня таким телесным органом, который мог обсуждать политику. Это могло довести Адольфа до отчаяния. Он считал, что не может на свете существовать человек с таким отсутствием интереса и знания политики, как у меня. Однако он не оставлял меня в покое. Я помню, как часто по какой-то причине ему бывало нужно, чтобы я был с ним в парламенте, даже если мне это было совсем неинтересно и я предпочел бы, скорее, остаться у фортепиано. Но Адольф не соглашался с этим и заставлял меня идти, хотя он знал, что парламентские дела были скучны мне до слез. Но я, разумеется, не осмеливался сказать об этом.

Люди склонны предполагать, что политики выходят из крайне политизированного домашнего окружения. Это не было справедливо в отношении Адольфа Гитлера – наоборот. Это еще одно из многочисленных противоречий, существовавших в нем. Его отец любил говорить о политике и не делал секрета из своей склонности к свободомыслию, хотя не поддерживал разговоров против монархии. Будучи таможенным служащим Австро-Венгрии, он был очень принципиален в этом вопросе. Когда каждый раз 18 августа, в день рождения кайзера из рода Габсбургов, он надевал свою парадную форму, он от пробора в волосах и до подошв своих ботинок являл собой идеальный портрет государственного служащего.

Я полагаю, маленькому Адольфу приходилось мало слышать разговоров о политике, так как, по мнению Алоиса Гитлера, таким разговорам место в баре, а не дома. Если в гостинице страсти накалялись, дома об этом ничего не знали. Не могу вспомнить, чтобы Адольф когда-либо упоминал своего отца в связи со своими политическими взглядами.

Еще меньше свидетельств этому можно было обнаружить в квартире на Гумбольдтштрассе. Клара Гитлер была простая, набожная женщина, не интересовавшаяся политикой. Когда был жив ее муж, она, вероятно, слышала, как он спорит о политике с другими мужчинами, но она никогда не участвовала в этом сама и не повторяла смысл услышанного своим детям. Вероятно, несдержанному мужу и отцу казалось правильным, что его спокойной жене не должно быть известно то, что он выкрикивал в гостинице, чтобы не взбаламучивать спокойные воды семейной жизни. В семье Гитлер не были рады ни одному человеку, который приходил в гости с политикой. Не помню ни одного случая, чтобы в семье Гитлер говорили на политическую тему. Даже если какое-нибудь важное политическое событие вызывало по всему городу волнение, в этом тихом доме оно оставалось незамеченным, так как даже Адольф уважал заведенное правило.

Я был свидетелем единственной перемены в семейных обстоятельствах, когда фрау Клара в 1906 году переехала с Гумбольдтштрассе в Урфар. Это никак не было связано с прежней привычкой отца бесконечно менять место жительства, это было, скорее, практическим расчетом. Урфар, который теперь является частью Линца, был тогда отдельным небольшим городком сельского типа, излюбленным местом уединения для тех, кто живет на хорошую пенсию. Так как в Урфаре не взимались налоги на многие вещи, такие как мясо, там жить было дешевле, чем в самом Линце. Фрау Клара надеялась, что ее скромная пенсия, составлявшая ежемесячно 120 крон, которую она делила как 90:15:15 между собой и своими двоими детьми, растянется на более долгий срок. В любом случае она чувствовала себя больше дома, живя вблизи зеленых полей и пастбищ. Дом на Блютенгассе, 9 не изменился на тот момент, когда я пишу эти строки, так что часто, когда я иду вниз по этой маленькой улочке в стороне от большой дороги, за которой начинается сельская местность, я почти жду, что на изящном маленьком балконе появится фрау Клара. Для Адольфа жить «на другой стороне реки» в одном городе со Стефанией имело особенное значение. Наша вечерняя прогулка до дома по окраинам Урфара теперь занимала больше времени, хотя она, по крайней мере, давала Адольфу и мне дополнительную возможность для обсуждения многих неотложных дел. Наш маршрут пролегал по мосту через Дунай, а если что-то особенно занимало нас, мы ходили взад и вперед через Дунай до тех пор, пока разговор не подходил к концу или, если говорить более точно, пока Адольф не истощал возможности своего монолога, который я слушал.

Когда я думаю о тихом доме, в котором вырос Адольф, и вспоминаю, какое политическое давление на него оказывали, у меня всегда перед глазами встает одна и та картинка: вертящийся смерч, в центре которого есть абсолютно безветренное и спокойное место, и это спокойствие тем глубже, чем сильнее бушует смерч. Рассматривая политический генезис такой необыкновенной личности, как Адольф Гитлер, внешние воздействия следует отделять от внутренней предрасположенности, так как, на мой взгляд, последняя имеет гораздо большее значение.

В то время многие молодые люди имели тех же самых учителей, что и Адольф, переживали те же самые политические события, восторгались или возмущались тем, что они видели, и все же заканчивали просто как толковые торговцы, инженеры или директора предприятий и не становились политическими фигурами.

Атмосфера в реальном училище Линца была решительно пронемецкая. Втайне ото всех одноклассники Гитлера были против всех общественных институтов, патриотических речей, династических праздников и деклараций; они были против школьных религиозных служб и участия в процессиях праздника Тела Господня. В «Майн кампф» Гитлер изобразил эту атмосферу, которая была для него важнее самого образования: «Проводились сборы денежных средств в пользу Sudmark и Schulverein[4], эту идею подчеркивали васильки и черно-красно-золотые флаги. Звучало приветствие «Хайль!», а вместо австрийского гимна пели «Германия превыше всего», несмотря на предупреждения и наказания».

Борьба за сохранение германской нации в государстве на Дунае волновала молодые сердца; это и понятно, так как немецкой культурой, которая существовала в Австрии, теперь жили и славяне, и венгры, и итальянцы Австро-Венгрии. Линц был в основном немецким городом, далеким от воссоединенных пограничных территорий, но в соседней Богемии постоянно было неспокойно. В Праге не прекращались общественные беспорядки, и там было объявлено чрезвычайное положение. В Линце поднялось возмущение, когда австро-венгерская полиция признала, что не может гарантировать защиту домов немцев от толп чехов, если возникнет такая необходимость.

Будвайс тогда был еще городом с немецким населением, его администрация и большинство депутатов были немецкого происхождения. Одноклассники Адольфа, которые были родом из Праги, Будвайса или Прачатица, подпрыгивали от злости, когда их в шутку называли «богемцами», потому что они хотели быть немцами, как и другие. Постепенно волнения докатились и до Линца, среди населения которого было несколько сотен мирно работавших чехов. Эти люди никогда не были источником неприятностей, но теперь чех из ордена капуцинов по имени Юрасек основал общество чешской культуры «Сокол», начал проводить церковные службы в кирхе Святого Мартина на чешском языке и, кроме того, стал собирать средства на постройку чешской школы. Это вызвало среди населения Линца испуг, и многие люди увидели в деятельности этих фанатичных капуцинов первый шаг к вторжению чешской культуры. Все это, разумеется, раздувалось без всякой меры, но все равно эти действия чехов заронили в сонных жителях Линца чувство какой-то нависшей угрозы, и все они вступили в борьбу культур, которая бушевала вокруг.

«Всякий, кто знает душу молодого человека, поймет, что именно молодые люди с наибольшей радостью слышат призыв к борьбе. Эта борьба приобретает сотню форм… Они являются истинным отражением более масштабной борьбы в миниатюре, но часто ими движут более высокие и искренние убеждения». Это наблюдение Гитлера точно до такой степени, что можно положиться на то, как он описывает свое собственное политическое становление в «Майн кампф». Учителя-немцы в его реальном училище стояли на переднем краю оборонительной борьбы. Учитель истории доктор Леопольд Пётш был активным политиком. В муниципальном совете он возглавлял немецкую фракцию. Он ненавидел многонациональную империю Габсбургов, которая сохранилась для нас сегодня – какой поворот событий – в качестве модели многонационального государства, и говорил от лица молодежи.

«В конце концов, кто может оставаться верным династии кайзера, которая в прошлом и настоящем подчиняла интересы народов Германии своей выгоде?» – спрашивал Гитлер, и с этим его сын, ставший сторонником программы создания единой Германии, сошел окончательно и бесповоротно с пути, начертанного для него его отцом. Когда Адольф терял нить рассуждений в длинных взволнованных монологах – я едва мог проследить за ходом мысли в большинстве из них, – я замечал, что он повторяет одно слово: «империя». Оно всегда возникало в конце длинного разговора, и, если его раздумья о политике заводили его в тупик, из которого он не видел выхода, он всегда заявлял: «Империя решит этот вопрос». Когда я интересовался, кто будет оплачивать расходы по возведению всех колоссальных построек, которые он спроектировал на своей чертежной доске, ответ был: «Империя». И даже на те вещи, которые не вызывали широкого интереса, навешивался ярлык «имперских». Негодные технические приспособления и освещение в провинциальном концертном зале должны были входить в сферу ответственности имперского сценического дизайнера (и после 1933 года действительно появился человек, который именовался Reichsbuhnenbildner). Я помню, что Адольф Гитлер придумал этот термин в Линце, когда ему было семнадцать лет. Даже общества слепых или защиты животных должны были быть «имперскими» учреждениями.

В Австрии слово «рейх» (империя) обычно означало государственную территорию Германии, а жители этого государства назывались «имперские немцы». (Человек, говоривший на немецком языке и не живший на территории Германии, назывался фольксдойч.) Однако, когда мой друг употреблял слово «рейх», он имел в виду нечто большее, чем просто немецкое государство. И хотя он избегал давать свое более точное определение, было ясно, что слово «рейх» содержит в себе все, что мотивировало его политические убеждения, так что оно в действительности было очень емкое.

С той же страстью, с какой он любил германский народ и «рейх», он отвергал все иностранное. У него не было склонности познавать другие страны. Этот порыв, столь характерный для молодых людей с рюкзаками даже в те времена, не находил места в его личности. Даже присущий художнику интерес к Италии у него отсутствовал. Когда он разрабатывал свои планы и идеи для страны, этой страной всегда был «рейх».

В этой бурной «национальной» борьбе, которая была явно нацелена против австрийской монархии, на первый план выступили необычные грани его характера, особенно железная воля. «Национальная» идеология была закреплена в «неизменяемом» участке его мозга. Никакая неудача или движение назад не могли сдвинуть его с нее, и он до самой своей смерти оставался тем, кем всегда был, начиная по крайней мере с шестнадцатилетнего возраста, «немецким националистом».

Та здоровая беззаботность, которая отличает молодых людей, была совершенно чужда ему. Я ни разу не видел, чтобы он просто пролистывал какую-нибудь книгу; все следовало тщательно рассмотреть и изучить, словно это имело отношение к одной из его великих политических целей. Традиционные политические мнения ничего не значили для него: мир следовало преобразовать снизу доверху, все его составные части.

Было бы совсем неправильным сделать из этого вывод, что молодой Гитлер ворвался на политическую сцену, подняв флаг войны. Те важные решения, которые он нашел и которые нуждались в том, чтобы о них узнала общественность, он разъяснял по вечерам аудитории, состоявшей из одного простого человека, который ничего собой не представлял. Отношение молодого Гитлера к политике схоже с его отношением к любви, если мне будет позволено сделать сравнение, которое некоторые могут счесть бестактным. Чем больше политика занимала его ум, тем больше он сторонился каких-либо практических политических действий. Он не вступал ни в какую партию, ни в какую политическую организацию, не ходил на политические митинги и ограничивался одним мною в качестве слушателя своего мнения. То, что я видел в Линце, было «первым взглядом» на политику, и не более того, словно он уже подозревал, что со временем будет значить для него политика.

А пока политика для него была просто гимнастикой для ума. В этой осторожности я видел, что его нетерпение сдерживается способностью ждать. На протяжении нескольких лет политика оставалась для него чем-то, за чем нужно следить, критиковать, изучать, собирать.

Интересен тот факт, что молодой Гитлер в те годы был настроен очень антимилитаристски. Это противоречит следующему отрывку из «Майн кампф»: «Изучая библиотеку своего отца, я натолкнулся на различные книги военного содержания, и среди них было народное издание, посвященное Франко-прусской войне 1870—1871 годов. Оно состояло из двух томов иллюстрированных газет того времени и стало моим любимым чтением. Вскоре великая героическая борьба стала самым значительным внутренним событием для меня. И с того времени меня все больше и больше увлекало все, что было связано с войной и жизнью солдата».

Я предполагаю, что это «воспоминание» посчитали полезным поместить в «Майн кампф» в то время, когда эта книга писалась в Ландсбергской тюрьме в 1924 году, так как в течение того периода, когда я знал Адольфа Гитлера, его и в малейшей мере не интересовало что-либо хоть как-то «связанное с войной». Лейтенанты, которые сопровождали Стефанию, были ему как бельмо на глазу, но его отвращение было гораздо глубже. Само упоминание воинской повинности его «заводило». Нет, он никогда не стал бы солдатом по принуждению; если бы ему было суждено стать солдатом, то это было бы по его собственному желанию и уж точно не в австрийской армии.

Прежде чем закончить главу о политическом становлении Адольфа Гитлера, я хотел бы сделать критический разбор двух вопросов, которые кажутся мне более существенными, чем другие, в области его политических убеждений: отношение молодого Гитлера к еврейству и к церкви.

Проявляя уважение к еврейскому вопросу, когда жил в Линце, он писал: «Сейчас мне трудно – если не невозможно – сказать, когда слово «еврей» впервые заставило меня задуматься на эту тему. Я не припомню, чтобы в доме моего отца я вообще слышал это слово, пока он был жив. Думаю, что этот старый господин посчитал бы культурной отсталостью, если бы на этом слове делалось особое ударение. У него были более или менее буржуазные взгляды, которых он придерживался, сталкиваясь с самыми резкими националистическими настроениями, и это отразилось и на мне. И в школе ничто не побуждало меня изменить это уже принятое видение вопроса. В реальном училище я познакомился с еврейским мальчиком. Мы не доверяли ему и держали его на расстоянии, но только из-за его неразговорчивости, которая появилась после различных случаев, когда его дразнили. Я общался с ним не больше, чем другие. И только когда мне исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет, я заметил, что слово «еврей» стало звучать чаще, отчасти в связи с политикой. Я почувствовал легкое отвращение и не мог избавиться от неприятного чувства, которое всегда появлялось у меня, когда церковные крикуны затевали передо мной дискуссию. Но в других случаях эта тема не представляла для меня интереса. В Линце было очень мало евреев…»

Все это звучит очень правдоподобно, но в действительности не совпадает с моими собственными воспоминаниями. Образ его отца как человека либеральных взглядов мне не кажется соответствующим действительности. Стол, за которым проходили дебаты в гостинице, куда отец Адольфа имел обыкновение захаживать, собирал вокруг себя людей, которые обсуждали и идеи Шёнерера[5]. Отец Гитлера определенно должен был быть антисемитом. Что же касается школьных лет, Гитлер не упоминает, что в реальном училище были преподаватели, которые даже перед своими учениками не делали секрета из своей ненависти к евреям. В реальном училище Гитлер, вероятно, и познакомился с некоторыми политическими аспектами еврейского вопроса, и я действительно не думаю, что это могло случиться как-то иначе, так как, когда я познакомился с ним, он уже не скрывал своего антисемитизма. Я отчетливо помню, как однажды, когда мы прогуливались по Вифлеемштрассе и подошли к небольшой синагоге, он сказал мне: «Ей не место в Линце».

Я вспоминаю, что он уже был закоренелым антисемитом, когда приехал в Вену[6], но раньше он не придавал этому большого значения, хотя опыт, полученный им в этой области в Вене, вероятно, заставил его мыслить более радикально, чем раньше. По-моему, иносказательно Гитлер хочет дать понять, что даже в Линце, где доля еврейского населения была маленькой, этот вопрос не был неуместным, но серьезным размышлениям на эту тему он начал предаваться в Вене только после того, как увидел, насколько велико еврейское население в этом городе.

По-другому обстоят дела с вопросом о церкви. «Майн кампф» хранит по этому поводу молчание, за исключением краткого замечания о детских впечатлениях в Ламбахе: «Так как в свободное время я брал уроки пения в ламбахском церковном хоре, у меня была прекрасная возможность подпасть под чары пышного празднования церковных праздников. Что же могло быть естественнее, если я смотрел на господина настоятеля монастыря точно так же, как мой отец смотрел на деревенского священника, – это был наивысший идеал, к которому следовало стремиться в жизни. По крайней мере, в то время так оно и было».

Предки Гитлера, безусловно, ходили в церковь, как это принято у крестьян. Его семья в этом отношении разделилась: мать была набожной, преданной церкви прихожанкой, а отец – либерал, пассивный христианин. Конечно, вопросы, относящиеся к церкви, были ему ближе, чем еврейский вопрос, так как, будучи государственным чиновником, он не мог позволить, чтобы в нем увидели противника церкви в монархическом государстве, где трон и алтарь поддерживали друг друга.

Так как маленький Адольф был близок к своей матери, ее влияние сказалось в том, что он оказался вовлечен во все великие и чудесные вещи, которые представляла церковь. Маленький, бледненький хорист был истовым верующим. То немногое, что Гитлер говорит об этом периоде, говорит громче, чем пространные речи. Ему было знакомо великолепное здание; он чувствовал влечение к церкви, и его мать, безусловно, всячески поощряла это. Чем больше он склонялся к своему отцу в последующие годы детства, тем больше брало верх отцовское свободомыслие. Реальное училище в Линце, где религию преподавал Франц Шварц, не было бастионом веры, так как никто из учеников не принимал учителя всерьез.

Мои собственные воспоминания можно записать в нескольких предложениях. На протяжении всего периода, что я знал Адольфа Гитлера, он, по-моему, ни разу не ходил на мессу. Он знал, что я хожу туда каждое воскресенье вместе с родителями. Он не пытался отговорить меня, но иногда замечал, что не может понять этого во мне. Мать Адольфа ходила в церковь, но он не позволял ей заставлять его ходить туда. Это было не более чем замечание, но сказанное снисходительно, что случалось с ним редко. Не могу вспомнить, чтобы, когда Адольф встречал меня по воскресеньям у церкви кармелитов после мессы, он когда-нибудь неуважительно говорил о посещении церкви или имел какую-то позицию по этому вопросу. К моему удивлению, это никогда не было для него темой для обсуждения. И тем не менее однажды он пришел ко мне в большом возбуждении и показал мне книжку о церковных охотах на ведьм, в другой раз это была книга об инквизиции, но, несмотря на его возмущение по поводу событий, описанных в этих книгах, он не стал делать политических заявлений на эту тему. Возможно, подумал, что я для него неподходящая публика.

По воскресеньям его мать всегда ходила на мессу с маленькой Паулой. Адольф никогда не сопровождал ее, даже если она упрашивала его. Будучи благочестивой верующей, она, по-видимому, смирилась с тем фактом, что ее сын захотел идти по другому пути. Может быть, его отец сказал ей что-нибудь по этому поводу. В общем и целом я полагаю, что церковь не была не нужна Гитлеру, но она не могла ничего ему предложить. Он был националистом, преданным немецкому народу, ради которого жил и кроме которого для него не существовало никаких других народов.

Глава 10

Адольф перестраивает Линц

Пока я находился в раздумьях относительно того, занести ли моего друга в список великих музыкантов или великих поэтов будущего, он обрушил на меня объявление о том, что собирается стать художником. Я немедленно вспомнил, что видел, как он делает наброски и дома, и на прогулках. По мере развития нашей дружбы я видел много образцов его работы. В своей работе обойщика время от времени приходилось делать эскизы, что мне всегда давалось с трудом, так что тем больше меня удивили возможности моего друга. Он всегда носил с собой разную бумагу. Начать – всегда было для меня самым тяжелым делом; для него же – наоборот. Он брал карандаш и несколькими смелыми штрихами на бумаге изображал то, что хотел; там, где ему не хватало слов, в дело вступал карандаш. Было что-то притягательное в этих первых, грубых штрихах – меня волновало то, как из беспорядочных линий постепенно появляется узнаваемый рисунок. Но его не очень увлекал процесс завершения чернового наброска.

Когда я впервые пришел к нему домой, его комната была завалена набросками, рисунками, планами. Здесь был «новый театр», там – гостиница на горе Лихтенберг; комната походила на контору архитектора. Наблюдая за ним, работающим у чертежной доски – тогда он был более аккуратным и точным в деталях, чем в моменты счастливой импровизации, – я убеждался, что он, вероятно, уже давно приобрел все технические и специальные навыки, необходимые для такой работы. Я просто не мог поверить, что возможно изобразить на бумаге такие непростые вещи под влиянием момента и что все, увиденное мной, было импровизацией.

Количества этих работ было достаточно, чтобы позволить себе сформировать суждение о способностях Адольфа Гитлера. Во-первых, среди них есть акварель – даже не то чтобы акварель, а просто карандашный рисунок, раскрашенный темперой. Но сама быстро схваченная атмосфера, определенное настроение, которые типичны для акварели и которые тонкими оттенками придают ей свежесть и живость, – это совершенно отсутствовало на рисунке Адольфа. Там, где он мог бы интуитивно нанести быстрые мазки, он малевал со скрупулезной точностью.

Все, что я могу сказать о художественных работах Адольфа, относится к его первым попыткам, и единственная его акварель, которая у меня находится, – одна из них. Она еще очень нескладная, безликая и на самом деле примитивная, хотя, возможно, это придает ей особую привлекательность. Яркими красками на ней изображен Пёстлингберг, достопримечательность Линца. Я и сейчас помню, когда Адольф подарил ее мне.

Его карандашные рисунки – это другое дело, но их немного. И хотя он подарил мне несколько, сохранился лишь один из них: чисто архитектурный, маловыразительный набросок. На нем изображен дом номер 7 по Штокбауэр-штрассе. Он был новостройкой и чем-то понравился Адольфу, поэтому он нарисовал его и подарил мне. Этот рисунок помимо того, что свидетельствует о его любви к архитектуре, никакого значения не имеет.

Обращаясь мысленно к тем годам, я должен вот что сказать: Адольф никогда не относился к рисованию серьезно; оно оставалось скорее увлечением вне его более серьезных устремлений. Но здания значили для него гораздо больше. Он всего себя отдавал этим воображаемым постройкам, которые совершенно завладели им. Как только ему приходила в голову идея, он становился одержимым. Для него больше ничего не существовало – он забывал о времени, сне и голоде. И хотя мне было непросто следить за ходом его мысли, эти моменты останутся незабываемыми. Он стоял вместе со мной перед новым собором – бледный, худощавый молодой человек с первыми темными усиками, пробивающимися над верхней губой, в изношенном крапчатом костюме с потертыми локтями и воротником. Его взор был прикован к какой-нибудь архитектурной детали, он анализировал стиль, критиковал или хвалил работу, осуждал выбор строительного материала – и все это с такой скрупулезностью и таким знанием, как будто он строитель и ему придется из своего кармана платить за каждый недочет. Тогда он доставал альбом для рисования, и карандаш начинал летать по бумаге. Так, и только так нужно решать эту проблему, бывало, говорил он. Я должен был сравнивать его замысел с реальной работой, должен был выражать одобрение или неодобрение – и все это с пылом, словно от этого зависели наши жизни.

Здесь он мог дать волю своей страсти все изменять, потому что в любом городе всегда есть хорошие и плохие постройки. Он не мог ходить по улицам, чтобы его не раздражало то, что он видел. Обычно у него в голове одновременно было полдюжины различных строительных проектов, и иногда у меня возникало такое чувство, что все здания в городе были выстроены в его мозгу, как гигантская панорама. Но, выбрав одну деталь, он концентрировал на ней всю свою энергию. Я вспоминаю, как однажды сносили старое здание банка Верхней Австрии и Зальцбурга на центральной площади города. С лихорадочным нетерпением он следил за новым строительством. Ужасно беспокоился, что новое здание не впишется в окружение. Когда в середине строительства ему пришлось уехать в Вену, он попросил меня давать ему периодические отчеты о продвижении работ. В своем письме от 21 июля 1908 года он пишет: «Как только строительство закончится, пришли мне, пожалуйста, открытку с видом банка». Так как такой открытки я не нашел, вышел из положения, достав фотографию нового здания, и послал ему ее. Кстати, это здание нашло у него одобрение.

Было много таких домов, которые постоянно вызывали его интерес. Он таскал меня всюду, где бы ни шло какое-нибудь строительство. Он чувствовал себя ответственным за все, что строилось. Но еще больше, чем эти конкретные стройки, его занимали обширные проекты, автором которых был он сам. Здесь его стремление все изменять не знало границ. Сначала я наблюдал за этим с некоторым опасением и задавал себе вопрос: почему он так упорно занимается планами, из которых, по моему мнению, никогда ничего не выйдет? Но чем более отдаленной была реализация какого-то проекта, тем больше он в него погружался. Для него эти проекты каждой своей деталью были настолько реальными, как будто они уже были осуществлены, а весь город был уже перестроен по его плану. Я часто приходил в смятение и не мог понять, то ли он говорит о здании, которое существует, то ли о здании, которое должно быть построено. Но для него не существовало никакой разницы; реальное строительство было делом второстепенной важности.

Ни в какой другой области эта его непоколебимая последовательность не проявляется более очевидно. То, что планировал пятнадцатилетний юноша, осуществлял пятидесятилетний мужчина, зачастую, как, например, в случае с новым мостом через Дунай, так же точно, как будто между планированием и претворением плана в жизнь было лишь несколько недель, а не десятилетий. План существовал; затем пришли власть и влияние, и план стал реальностью. Это случалось с поразительной регулярностью, словно пятнадцатилетний мальчишка не сомневался в том, что однажды у него будут необходимая власть и средства. Понять это мне слишком сложно. Я не могу представить себе, что такое возможно. Есть искушение назвать это «чудом», потому что не нахожу рационального объяснения.

Действительно, планы, которые этот никому не известный мальчик составлял для перестройки своего родного города Линца, до последней детали совпадают с планом городской застройки, который был введен в действие после 1938 года. Я почти побаиваюсь рассказывать на этих страницах об этих его первых планах, чтобы читатели не усомнились в моей правдивости. И все же каждый слог из того, что я собираюсь рассказать, правда.

На мое восемнадцатилетие 3 августа 1906 года мой друг подарил мне рисунок виллы. Похожая на ту, которую он планировал построить для Стефании, она была в его любимом стиле ренессанс. К счастью, эти рисунки сохранились. На них изображено внушительное здание, похожее на палаццо, фасад которого украшен встроенной башенкой. План первого этажа демонстрирует хорошо продуманное расположение комнат, которые удобно разместились вокруг музыкальной комнаты. На отдельном рисунке изображена витая лестница, изящная архитектурная деталь, и вестибюль с тяжелыми балочными перекрытиями. Вход на отдельном эскизе обозначен несколькими отрывистыми штрихами. Мы с Адольфом также подобрали подходящее место для подарка мне на день рождения: дом должен был стоять на горе Бауэрнберг. Когда позднее я встретился с Гитлером в Байройте, я не стал напоминать ему об этом воображаемом доме. Он на самом деле мог бы подарить мне виллу на Бауэрнберге, которая, возможно, была бы лучше его изначального плана.

Еще большее впечатление производят два эскиза (они по-прежнему находятся у меня), образцы его многочисленных планов нового концертного зала в Линце. Старый театр не отвечал никаким требованиям, и несколько любителей искусства, проживавших в Линце, основали общество для содействия строительству современного здания театра. Адольф сразу же вступил в это общество и принимал участие в конкурсе идей. Он месяцами работал над своими планами и чертежами и был полностью убежден, что его предложения будут приняты. Он был вне себя от гнева, когда общество разрушило все его надежды, отказавшись от строительства нового здания, а вместо этого решило реконструировать старое. Я ссылаюсь на его едкие замечания в письме, которое он прислал мне 17 августа 1908 года: «По-видимому, они опять намереваются латать эту старую развалину».

Придя в бешенство, он сказал, что больше всего на свете ему хотелось бы завернуть свой учебник по архитектуре и послать его на адрес этого Общественного комитета перестройки театра по осуществлению проекта строительства современного здания. Как же точно это чудовищное название передает его гнев!

Этим же периодом датируются и два эскиза, сделанные на обеих сторонах одного листа. На одной стороне изображен зал. Стена разделена колоннами, между которыми располагаются ложи. Балюстрада украшена разнообразными статуями. Могучий купол потолка накрывает зал. На обратной стороне этого смелого проекта Адольф объяснял мне акустические характеристики проектируемого здания, которые меня, как музыканта, особенно интересовали. Там четко показано, как звуковые волны, поднимаясь от оркестра, отражаются от потолка таким образом, чтобы, так сказать, литься на сидящую внизу публику. Адольфа очень интересовали акустические проблемы. Я помню, например, его предложение путем внесения изменений в конструкцию потолка переделать зал в парке Фольксгартен, плохая акустика которого всегда раздражала нас.

А теперь что касается перестройки Линца. Здесь у него была масса идей, но все же он не вносил изменения без разбора и строго придерживался своих уже принятых решений, поэтому я так хорошо их помню. Всякий раз, когда мы проходили мимо того или иного места, у него немедленно были готовы все планы.

Удивительно компактная главная площадь была постоянным предметом восхищения Адольфа, он сожалел лишь о том, что два дома, расположенные ближе всего к Дунаю, закрывали свободный вид на реку и на цепь холмов за ней. На его планах эти два дома отодвинуты друг от друга настолько, чтобы открывался свободный вид на новый, расширенный мост. При этом, однако, он существенно не изменял прежний вид площади; и это решение было позднее осуществлено. Здание муниципального совета, которое стояло на площади, он счел недостойным такого растущего города, как Линц. Он мысленно видел новое, величественное здание городского совета, построенное в современном стиле, далеком от того неоготического стиля, который в те времена был популярен при постройке такого рода зданий в Вене и Мюнхене, например. По-другому Гитлер подошел к реконструкции старой башни, уродливой, похожей на ящик громады, которая возвышалась над старым городом. Он обнаружил старое печатное изображение, сделанное Мерианом, на котором эта башня была изображена в том виде, в каком существовала до большого пожара. Ее первоначальный облик следовало восстановить, а башню превратить в музей.

Еще одно здание, которое всегда вызывало его восхищение, был музей, построенный в 1892 году. Мы часто стояли и смотрели на мраморный фриз длиной ПО метров, на котором рельефно были изображены сцены из истории страны. Он никогда не утомлялся, разглядывая его. Адольф расширял здание музея за пределы прилегающего монастырского сада и удлинял фриз до 220 метров, чтобы сделать его, как он утверждал, самым длинным рельефным фризом в этой части света. Новый собор, который тогда находился в состоянии реконструкции, постоянно занимал его. Восстановление готического стиля, по его мнению, было безнадежным делом, и он злился, что жители Линца не могли поспорить с жителями Вены. Ведь высота шпиля в Линце ограничивалась 134 метрами из уважения к кафедральному собору Святого Стефана в Вене, который был высотой 138 метров. Адольф был чрезвычайно доволен новой корпорацией каменщиков, которая была основана в связи со строительством этого собора, так как он надеялся, что это повлечет за собой обучение целого ряда способных каменщиков для нужд города. Железнодорожный вокзал располагался слишком близко к городу и своей сетью железнодорожных путей мешал как движению транспорта, так и развитию города. Здесь Адольф нашел хитроумное решение, которое опережало время. Он убрал вокзал из города, перенеся его в сельскую местность, и проложил пути под землей через весь город. Пространство, освободившееся после сноса старого вокзала, предназначалось для расширения общественного парка. Читая это, не следует забывать, что на дворе был 1907 год и Адольф был никому не известный молодой человек восемнадцати лет, не имевший специальной подготовки или квалификации, который предлагал на обсуждение эти проекты, произведшие коренную ломку в городском планировании и доказавшие, насколько способен он был даже тогда отметать существующие идеи.

Схожим образом Гитлер перестраивал окрестности Линца. В его планах реконструкции замка Вильдберг была интересная идея. Следовало восстановить его первоначальный вид и превратить в нечто вроде музея под открытым небом с постоянным населением – это был совершенно новый подход. Сюда должны были быть привлечены определенные ремесленники и рабочие. Их ремесла должны были отчасти представлять средневековую традицию, но отчасти служить современным целям, например туристической индустрии. Жители замка должны были одеваться по средневековой моде. Здесь должны были править традиции старых гильдий; здесь должна была быть учреждена школа «Мейстерзингер». Этот «остров, где остановилось время» (это были его собственные слова), должен был стать местом паломничества для всех тех, кто хочет изучать жизнь, какой она была в средневековой крепости. Превосходя по качеству Динкельсбюль и Ротенбург, Вильдберг должен был демонстрировать не только архитектуру, но и реальную жизнь. Посетители должны были платить у ворот пошлину и тем самым вносить вклад в содержание местных обитателей. Адольф очень много думал над выбором подходящих ремесленников, и я помню, что мы подробно обсуждали с ним эту тему. В конце концов, я уже собирался сдавать экзамены на звание мастера и поэтому имел право высказаться.

Совершенно другим, абсолютно современным проектом была реконструкция башни на горе Лихтенберг. До вершины этой горы должна была быть проложена железная дорога, где предполагалось построить удобный современный отель. Над ним должна была возвышаться 300-метровая башня, стальная конструкция, схема которой отняла у него много времени. Отсюда в ясные дни в телескоп, расположенный на самой высокой площадке башни, должен был быть виден позолоченный орел на вершине кафедрального собора Святого Стефана в Вене. Мне кажется, я видел набросок этого проекта.

Но самым смелым проектом, который отодвигал в тень все прочие, было строительство грандиозного моста, который должен был перекинуться через Дунай на огромной высоте. С этой целью планировалось построить высокоуровневую дорогу. Она должна была начинаться в Гугле, который тогда был еще неприглядным песчаным карьером, но его можно было заполнить городскими отходами и мусором и обеспечить место для нового парка. Оттуда, плавно изгибаясь, новая дорога должна была вести в Штадтвальд. (Кстати, городские инженеры так и сделали некоторое время тому назад, не зная о планах Гитлера. Дорога, которая тем временем была построена, точно соответствует его проекту.)

Обсерватория имени кайзера Франца Йозефа в Егермайервальде – она до сих пор цела – должна была быть снесена, а на ее месте возведен величественный памятник, где в зале славы должны были быть собраны бюсты всех великих людей, заслуживших такой награды от провинции Верхняя Австрия. С крыши этого сооружения открывался бы великолепный вид на окружающие просторы. А само это сооружение должно было быть увенчано статуей Зигфрида с поднятым мечом. Очевидно, образцами для этого послужили Валгалла, зал освобождения в Кельхайме и памятник Арминию в Тевтобургском лесу. С этого места мост должен был одной аркой перекинуться на крутой противоположный берег. На этот проект Адольфа вдохновила легенда об отважном всаднике, который, по преданию, преследуемый врагами, прыгнул с этого места в устрашающе глубокие воды, переплыл Дунай и добрался до другого берега. Мое воображение пугали размеры этого моста. Пролет арки составлял более 500 метров. Его высшая точка находилась на высоте 90 метров над уровнем воды. Я очень сожалею, что никаких эскизов к этому поистине уникальному проекту не сохранилось. Этот мост через глубокую долину, как заявил мой друг, даст Линцу сооружение, которому не будет равных в мире. Когда мы стояли на том или ином берегу реки, Адольф объяснял мне все подробности своего замысла.

Эти смелые, далеко идущие планы произвели на меня странное впечатление, как я это отчетливо помню и сейчас. И хотя во всем этом я видел не более чем плод воображения, тем не менее не мог не поддаться его своеобразной прелести. То, что занимало ум моего друга и что поспешно в виде набросков попадало на обрывки бумаги, было чем-то большим, чем туманный фанатизм. В этих, казалось бы, абсурдных замыслах содержалось что-то неодолимое и убедительное – нечто вроде высшей логики. Каждая идея имела естественное продолжение в другой, а все в целом представляло собой ясную и разумную цепочку мысли. Чисто романтические проекты, вроде «средневекового возрождения замка Вильдберг», явно выдавали авторство Рихарда Вагнера. Они были связаны с чрезвычайно современными техническими приемами, такими как замена железнодорожных переездов подземными путями. Это был не просто безудержный полет фантазии, а подчиненный дисциплине систематический процесс. Эта «архитектура, положенная на музыку», привлекала меня, наверное, потому, что казалась мне полностью осуществимой, хотя мы, двое бедных парнишек, не имели никакой возможности реализовать эти планы. Но это ни в малейшей степени не беспокоило моего друга. Его вера в то, что однажды он воплотит в жизнь все свои потрясающие проекты, была непоколебима. Деньги не имели значения – это был лишь вопрос времени и достаточно долгой жизни.

Эта абсолютная вера была чуждой моему рациональному мышлению. Какое у нас будущее? Я могу стать в лучшем случае известным дирижером. А Адольф? Талантливым художником или чертежником, быть может, известным архитектором. Но как же далеки были эти профессиональные цели от того положения и репутации, от тех богатств и власти, необходимых для перестройки целого города. И кто знает, остановится ли мой друг – с его невероятным полетом фантазии и импульсивным темпераментом – на реконструкции Линца, ведь он не мог оставить без внимания что-либо, до чего могли добраться его руки. Меня одолевали серьезные сомнения, и время от времени я осмеливался напоминать ему о том неоспоримом факте, что все, что мы оба имели, не превышало нескольких крон – этого едва хватало, чтобы купить бумагу для рисования. Обычно Адольф нетерпеливо отмахивался от моих возражений, и я по сей день помню мрачное выражение его лица и пренебрежительные жесты в таких случаях. Он считал само собой разумеющимся, что однажды эти планы осуществятся с максимальной точностью, и готовился к этому моменту. Даже самую фантастическую идею продумывал до мельчайшей детали. Как доставлять строительные материалы для моста через Дунай? Мост должен быть каменным или стальным? Как закладывать фундамент для береговых устоев? Выдержит ли скала нагрузку? Для специалиста эти вопросы были отчасти неуместны, но отчасти очень к месту. Адольф жил в своем видении будущего Линца и даже приспособил к нему свои повседневные привычки: например, мы посещали зал славы, мемориальный храм или наш средневековый музей под открытым небом.

Однажды, когда я прервал поток его смелых идей относительно национального памятника и рассудительно спросил, как он предлагает финансировать этот проект, его первый ответ был резким: «К черту деньги!» Но очевидно, мой вопрос обеспокоил его. И он сделал то, что делают другие люди, которые хотят быстро разбогатеть, – купил лотерейный билет. И все же была разница между тем, как Адольф купил лотерейный билет, и тем, как это делали другие люди. Другие люди лишь надеялись или, скорее, мечтали получить первый приз, а Адольф был уверен, что выиграл, с самого момента покупки билета, просто забыл забрать деньги. Он волновался лишь о том, как потратить эту приличную сумму наилучшим образом.

Для него было характерно, что он часто смешивал самые фантастические идеи с самыми холодными расчетами, и то же самое случилось с покупкой лотерейного билета. Когда он в своем воображении уже тратил выигрыш, то тщательно изучал условия лотереи и с величайшей точностью просчитывал наш шанс. Адольф предложил мне войти в долю в этом предприятии. В этом он был методичен. Билет стоил десять крон, из которых я должен был найти пять. Но он поставил условие, чтобы эти пять крон были не получены мной от родителей – я должен был заработать их сам. В то время я зарабатывал себе какие-то карманные деньги, а также иногда получал чаевые от клиентов. Адольф настаивал на том, чтобы знать точно, откуда я получил эти пять крон, и, когда он удовлетворился тем, что мой вклад был действительно моим собственным, мы вместе пошли в контору государственной лотереи покупать билет. У него ушло много времени на то, чтобы принять решение, и я по сей день не знаю, какие соображения подсказали ему выбор. Так как он был абсолютным скептиком в отношении оккультизма и более чем рациональным в этих вопросах человеком, его поведение осталось для меня загадкой. Но наконец, он нашел свой выигрышный билет. «Вот он!» – сказал Адольф и аккуратно положил билет в небольшой черный блокнот, в который записывал свои стихи.

Период до дня розыгрыша лотереи был для меня самым счастливым временем нашей дружбы. Любовь и увлеченность, великие мысли, высокие замыслы – все это у нас уже было раньше. Не хватало одного – денег. Теперь и они у нас были. Чего еще мы могли желать?

И хотя главный выигрыш составлял большую сумму, мой друг ни в коей мере не соблазнился потратить их легкомысленно – совсем наоборот. Он поступил с этими деньгами самым расчетливым и экономным образом. Было бы неразумно вкладывать всю сумму в один проект, скажем в перестройку музея, так как это была бы лишь небольшая часть в рамках огромного градостроительного плана. Разумнее было использовать деньги для нашей пользы, чтобы мы с их помощью могли занять то положение в общественной жизни, которое дало бы нам возможность двигаться дальше к нашим конечным целям.

Было бы слишком дорого строить для нас виллу. Это поглотило бы такую часть нашего богатства, что мы переехали бы в это великолепие без гроша в кармане. Адольф предложил компромисс; он сказал, что нам следует снять квартиру и приспособить ее для своих целей. После долгого и тщательного изучения различных вариантов мы выбрали второй этаж дома номер 2 по Кирхенгассе в Урфаре, так как этот дом занимал совершенно исключительное положение. Находясь на берегу Дуная, он выходил окнами на чудесные зеленые поля, которые заканчивались у Пёстлингберга. Мы тайно прокрались в дом, посмотрели на вид из окна на лестнице, и Адольф сделал набросок плана первого этажа.

Затем мы, так сказать, переехали. Большая часть квартиры предназначалась моему другу, а меньшая отводилась мне. Адольф распорядился комнатами так, что его кабинет располагался как можно дальше от моего, чтобы я своей игрой не мешал ему работать за чертежной доской.

Мой друг также позаботился о меблировке комнат, нарисовав каждый предмет мебели в масштабе на плане квартиры. Мебель была очень красивой и самого лучшего качества, сделанная лучшими мастерами города. Она была далеко не дешевой и не массового производства. Даже настенные украшения в каждой комнате были придуманы Адольфом. Мне он позволил высказаться лишь по поводу занавесок и драпировок, и я должен был показать ему, как распоряжусь комнатами, которые он мне выделил. Ему, конечно, понравилась самоуверенность, с которой я участвовал в приведении квартиры в порядок. Мы не сомневались, что главный выигрыш будет наш. Вера Адольфа околдовала меня настолько, что я поверил в это, как и он. Я тоже ожидал скорого переезда на Кирхенгассе, 2.

И хотя простота была основной идеей нашего дома, он тем не менее был наполнен утонченным личным вкусом. Адольф предложил сделать наш дом центром кружка любителей искусства. Я должен был обеспечивать музыкальные развлечения. Он будет декламировать что-нибудь, или читать вслух, или излагать свои последние замыслы. Мы будем регулярно совершать поездки в Вену, чтобы посещать лекции, концерты и театральные постановки. (Я понимал тогда, что Вена играет важную роль в духовной жизни моего друга. Странно, что он выбрал Кирхенгассе в Урфаре.)

Получив главный выигрыш, мы не изменили бы наш образ жизни. Мы остались бы простыми людьми, носили бы одежду хорошего качества, но, безусловно, не хвастались ею. Что касалось нашей одежды, то у Адольфа возникла отличная идея, которая безмерно обрадовала меня. Он предложил, что нам обоим следовало одеваться одинаково, чтобы люди принимали нас за братьев. Думаю, для меня одна только эта идея стоила того, чтобы выиграть в лотерею. Она показывала, как наше театральное знакомство переросло в глубокую, связанную тесными узами дружбу.

Конечно, мне пришлось бы покинуть родительский дом и бросить свое ремесло. Мои музыкальные занятия не оставили бы мне времени для него, так как по мере учения наше понимание искусства росло бы и полностью поглотило нас.

Адольф думал обо всем, что было необходимо, даже о ведении домашнего хозяйства, по мере приближения дня розыгрыша лотереи. В нашем доме появится грамотная женщина, которая будет вести дом. Она должна быть пожилой, чтобы исключить любые ожидания или намерения, которые могли бы помешать нашему художественному призванию. Мы также договорились об обслуге, которая потребуется для этого большого хозяйства. Таким образом, все было готово. Этот образ еще долгое время оставался перед моими глазами: пожилая седовласая женщина, но невероятно изящная, стоит в ярко освещенном зале, приветствуя от имени двух молодых одаренных людей семнадцати и восемнадцати лет гостей, которые образуют их круг избранных друзей с высокими помыслами.

В летние месяцы мы должны были путешествовать. Первоочередным пунктом нашего назначения был Байройт, где мы должны были наслаждаться прекрасным исполнением музыкальных драм великого мастера. После Байройта мы должны были посетить знаменитые города, великолепные соборы, дворцы и замки, а также промышленные центры, судоверфи и порты. «Это будет вся Германия», – сказал Адольф. Это было одно из его любимых выражений.

Наступил день розыгрыша лотереи. Адольф примчался к мастерской с таблицей выигрышей. Я редко слышал, чтобы он так бушевал, как в тот раз. Сначала он кипел от злости на государственную лотерею, эту официально организованную эксплуатацию человеческой доверчивости, это открытое мошенничество за счет податливых граждан. Затем его гнев обернулся против самого государства, против этой мешанины из десяти или двенадцати или бог знает скольких народов, против этого монстра, созданного браками Габсбургов. Можно ли было ожидать чего-то другого, кроме того, что у двоих бедных парней обманом просто выманят их последние кроны?

Адольфу никогда не приходило в голову упрекнуть себя за то, что он считал само собой разумеющимся, будто главный выигрыш принадлежит ему по праву. И все это несмотря на то, что он часами размышлял над условиями лотереи и подсчитывал, сколь невелики наши шансы ввиду количества лотерейных билетов и предложенного числа выигрышей.

Я не мог найти никакого объяснения этому противоречию в его характере, но таким он был. Впервые его покинула сила воли, которая, казалось, всегда двигала все, что касалось его, в нужном ему направлении. Этого он не мог перенести, так как это было хуже, чем потеря денег и отказ от квартиры и экономки, которая принимала бы наших гостей с утонченной бесстрастностью.

Адольфу показалось более разумным полагаться на себя и строить собственное будущее, чем доверять таким правительственным мероприятиям, как лотереи. Это избавит его от таких неудач. Таким образом, после короткого периода глубочайшей депрессии он вернулся к своим прежним проектам.

Одним из его любимых проектов была замена моста, который связывал Линц и Урфар. Мы ежедневно ходили по этому мосту, и Адольфу особенно нравилась эта прогулка. Когда паводок в мае 1868 года разрушил пять опор старого деревянного моста, было решено построить железный мост, который был закончен в 1872 году. Этот довольно безобразный мост был слишком узким для транспорта, и, хотя в то время не было автомобилей, он всегда был устрашающе переполнен транспортными средствами.

Адольф любил слушать, как ругаются возницы, которые с дикими проклятиями и треском кнутов пытались проложить себе дорогу. И хотя обычно его мало интересовало то, что находится рядом, и он предпочитал в своих проектах смотреть вдаль, он предложил здесь временное решение, которое должно было исправить существующее положение вещей. Не внося изменений в саму конструкцию моста, он предложил с каждой его стороны добавить пешеходную дорожку шириной два метра, которая примет на себя пешеходов и тем самым освободит проезжую часть.

Конечно, никто в Линце не слушал предложений этого молодого мечтателя, который даже в школе не мог получать хорошие отметки. И тем более вдохновенно Адольф теперь занимал себя проектом полной перестройки моста. Уродливую железную конструкцию следовало снести. Новый мост должен был иметь такие пропорции, чтобы у гостя, который приближался к Дунаю с главной площади, сложилось впечатление, будто он видит не мост, а широкую, внушительную улицу. Большие статуи должны были подчеркивать художественную сторону всего сооружения.

Очень жаль, что, насколько мне известно, ни один из многочисленных эскизов нового моста, которые Гитлер тогда сделал, не сохранился, ведь было бы очень интересно сравнить эти эскизы с планами, которые тридцать лет спустя Адольф Гитлер приготовил для этого моста и приказал осуществить. Благодаря его нетерпению увидеть новый Линц построенным и несмотря на начало войны в 1939 году, это строительство, этот главный проект градостроительного плана Линца был завершен.

Глава 11

«Это началось в тот час…»

Это был самый впечатляющий час, который я пережил вместе со своим другом. Он настолько незабываем, что даже самые простые вещи – одежда, которая была на Адольфе в тот вечер, погода – и по сей день живы в моей памяти, как будто это событие неподвластно времени. Далеко от ярких огней города, на одинокой вершине горы Фрайнберг я увидел чудо небесного свода, словно он был недавно создан, и дыхание вечности взволновало меня, как никогда раньше. Заглядывая в прошлое, я понимаю, что ни речи Адольфа, ни его политические идеи, а тот единственный час на горе Фрайнберг запомнился мне в нашей с ним дружбе сильнее и отчетливее всего. Именно тогда решился вопрос о его жизненном пути. Конечно, из уважения к своей матери он делал вид, что по-прежнему, как и планировал, нацелен на карьеру художника, ведь даже такая цель была более конкретной, чем слова «Я собираюсь стать политиком». Решение стать политиком было принято в тот час на вершине горы над городом Линцем. Возможно, слово «решение» не совсем точно, потому что это был не сознательный шаг, а, скорее, осознание пути, по которому следует идти и который лежал за пределами его собственной воли.

Адольф стоял у моего дома в своем черном пальто; его темная шляпа была надвинута на лицо. Был холодный, промозглый ноябрьский вечер. Он нетерпеливо махнул мне рукой. Я как раз приводил себя в порядок после работы в мастерской и готовился идти в театр. В тот вечер исполняли «Риенци». Мы никогда не слышали эту оперу Вагнера и с нетерпением и огромным волнением предвкушали это. Чтобы занять себе стоячие места у колонн, мы должны были прийти рано. Адольф свистнул, чтобы поторопить меня.

Он кое-что рассказал мне об этой опере. Рихард Вагнер начал работу над ней в Дрездене в 1838 году и продолжал ее во время своего пребывания на Балтике. Интересно то, что он сочинял произведение о средневековом Риме в то время, когда изучал север. Он закончил «Риенци» в Париже, и, когда эту оперу впервые исполнили в Дрездене два года спустя, она сделала ему имя оперного композитора, хотя ей не хватало уникальности его более поздних произведений. После оперы «Риенци» Вагнер сосредоточил свое внимание на севере и нашел в богах германской мифологии свой особый мир. И хотя действие оперы «Риенци» происходит в 1347 году, она насыщена духом и ритмом революции, которая пронеслась по немецкой земле десятью годами позже.

И вот мы в театре, сгорая от восторга и затаив дыхание, вместе с Риенци становимся народным трибуном Рима и переживаем его последующее падение. Когда все закончилось, было уже за полночь. Мой друг, засунув руки в карманы пальто, молчаливый и замкнутый, шел по улицам к окраине города. Обычно, получив художественные впечатления, которые взволновали его, он сразу же начинал говорить, резко критикуя постановку. Но после оперы «Риенци» он долго молчал. Это удивило меня, и я спросил, что он думает об опере. Он бросил на меня незнакомый, почти враждебный взгляд и грубо сказал: «Замолчи!»

На узких улицах лежала холодная, сырая мгла. Наши одинокие шаги громко звучали по мостовой. Адольф выбрал дорогу, которая вела вверх к горе Фрайнберг. Не говоря ни слова, он пошел вперед. Он выглядел почти зловеще и был бледнее обычного. Поднятый воротник пальто усиливал это впечатление.

Я хотел спросить: «Куда ты идешь?» – но его мертвенно-бледное лицо было настолько страшно, что я подавил в себе этот вопрос. Словно толкаемый вперед невидимой силой, Адольф взобрался на вершину горы Фрайнберг, и только теперь я осознал, что мы больше не одни и не в темноте, потому что над нами ярко сияли звезды.

Адольф встал передо мной, схватил меня за обе руки и крепко держал их. Никогда раньше он этого не делал. По хватке его рук я почувствовал, насколько сильно он взволнован. Его глаза лихорадочно блестели от волнения. Слова не лились плавно из его уст, как бывало, а, скорее, вырывались, хриплые и бурные. По его голосу я даже еще больше мог понять, насколько сильно увиденное потрясло его.

Постепенно его речь успокоилась и слова потекли свободнее. Никогда, ни до, ни после, я не слышал, чтобы Адольф Гитлер говорил так, как тогда, когда мы стояли одни под звездами, словно были единственными людьми в мире.

Я не могу повторить каждое слово, произнесенное моим другом. Меня поразило нечто необычное, чего я раньше не замечал, даже когда он разговаривал со мной в моменты величайшего возбуждения. Было такое чувство, будто его второе «я» заговорило изнутри и взволновало его так же, как и меня. И это был не тот случай, когда говорящего увлекают его же собственные слова. Напротив, я, скорее, чувствовал, будто он сам с удивлением и душевным волнением слушает то, что вырывается из него с первобытной силой. Не буду пытаться толковать это явление, но это было состояние абсолютного экстаза и исступленного восторга, в котором он силой своего воображения перенес героя «Риенци», даже не называя его образцом или примером, в плоскость своих собственных честолюбивых замыслов. Но это было больше, чем простая адаптация; воздействие оперы было, скорее, всего лишь внешним импульсом, который заставил его высказаться. Подобно наводнению, прорывающему плотину, слова рвались из него наружу. Как по волшебству, он заставил появиться грандиозные, вдохновляющие картины собственного будущего и будущего его народа.

До этого я был убежден, что мой друг хочет стать человеком искусства – художником или, возможно, архитектором. Теперь все было не так. Теперь он устремился к чему-то более высокому, чего я не мог до конца понять. Это даже удивило меня, так как я считал, что профессия художника была для него наивысшей, самой желанной целью. Но теперь он говорил о мандате, который он когда-нибудь получит от людей, чтобы вести их из рабства к вершинам свободы.

В тот необычный час со мной разговаривал молодой человек, чье имя тогда ничего не значило. Он говорил об особой миссии, которая когда-нибудь будет на него возложена, а я, его единственный слушатель, едва мог понять, что он имеет в виду. Должно было пройти много лет, прежде чем я понял значение этого захватывающего часа для моего друга.

За его словами наступило молчание. Мы спустились в город. Часы пробили три часа ночи. Мы расстались у моего дома. Адольф пожал мне руку, и я удивился, увидев, что он пошел не в сторону своего дома, а снова повернул к горам. «Куда ты теперь направляешься?» – удивленный, спросил я его. Он коротко ответил: «Я хочу побыть один».

В течение следующих недель и месяцев он больше никогда не упоминал об этом часе на горе Фрайнберг. Сначала мне показалось это странным, и я не мог найти объяснения его необычному поведению, так как не мог поверить, что он совершенно забыл обо всем. На самом деле он никогда не забывал об этом, как я выяснил тридцать три года спустя. Но он ничего не говорил, потому что хотел сохранить этот час целиком для себя. Это я мог понять, и я уважал его молчание. В конце концов, это был его час, не мой. Я сыграл лишь скромную роль благожелательного друга.

В 1939 году, незадолго до начала войны, когда я впервые побывал в Байройте в качестве гостя рейхсканцлера, я подумал, что сделаю приятное своему хозяину, если напомню ему о том ночном часе на горе Фрайнберг. И я рассказал Адольфу Гитлеру все, что помнил об этом, предполагая, что огромный наплыв впечатлений и событий, заполнивших прошедшие десятилетия, отодвинули на задний план переживания семнадцатилетнего юноши. Но после нескольких слов я почувствовал, что он отчетливо помнил этот час и сохранил его в памяти во всех деталях. Он, было видно, оказался доволен тем, что мой рассказ подтвердил его собственные воспоминания. Я также присутствовал при том, как в Линце Адольф Гитлер пересказывал это продолжение оперы «Риенци» фрау Вагнер, в доме которой мы оба гостили. Таким образом, мои собственные воспоминания подтвердились дважды. Слова, которыми Гитлер закончил свой рассказ для фрау Вагнер, также были для меня незабываемыми. Он торжественно сказал: «Это началось в тот час».

Глава 12

Адольф уезжает в Вену

Я давно уже заметил, что Адольф, когда он говорил об искусстве, политике или своем будущем, уже не удовлетворялся дружелюбным и знакомым, пусть и буржуазным Линцем и все чаще и чаще обращал свои взоры на Вену. Главный город Австрии, по-прежнему великолепный город империи и столица государства с населением 45 миллионов человек, Вена обещала ему исполнение всех его надежд на будущее. В то время, о котором идет речь, то есть летом 1907 года, Адольф уже знал Вену благодаря поездке, которую совершил годом раньше. В мае и июне 1906 года он находился там достаточно долго, чтобы прийти в восторг от всего, что особенно его привлекало: от придворного музея, Оперы, Бург-театра, великолепных зданий на рыночной площади, – но недостаточно долго для того, чтобы заметить бедственное положение и нищету, которые были скрыты за великолепными фасадами города. Эта обманчивая картина, созданная в основном его художественным воображением, сильно влекла его. В своих мыслях он уже был не в Линце, а в Вене, и его невероятная способность не замечать стоящую перед ним реальность и принимать за нее то, что существовало только в его воображении, теперь проявилась в полной мере.

Здесь я должен исправить небольшую ошибку, которую Адольф Гитлер допустил в «Майн кампф» в отношении своего первого пребывания в Вене. Он не прав, когда пишет, что ему еще не было шестнадцати лет, так как на самом деле ему как раз исполнилось семнадцать. Во всем остальном его рассказ полностью соответствует моим собственным воспоминаниям.

Я хорошо помню тот восторг, с которым мой друг говорил о своих впечатлениях от Вены. Но подробности его рассказа моя память не сохранила. Тем более удачно, что почтовые открытки, которые он присылал мне во время своей первой поездки в Вену, у меня сохранились. Этих открыток всего четыре, и помимо того, что представляют биографический интерес, они являются важными графологическими документами, так как они представляют собой самые ранние значительные образцы почерка Адольфа Гитлера, которые существуют в наше время. Это необычно зрелый, довольно плавный почерк, который едва ли можно было бы приписать восемнадцатилетнему юноше, тогда как неправильная орфография свидетельствует не только об отрывочных школьных знаниях, но и об определенном безразличии к такого рода вопросам. На всех открытках, которые он мне прислал, были изображены различные здания – и это важно. Другой молодой человек такого же возраста, безусловно, выбрал бы для своего друга открытки иного рода.

Первая из этих открыток, датируемая 7 мая 1906 года, являет собой шедевр открыточного производства того времени и, вероятно, стоила ему уйму денег. Она раскрывается как триптих, демонстрируя вид на Карлсплац, в центре которой стоит Карлскирхе (построена в Вене в 1716—1737 гг. во исполнение обета императора Карла VI, данного им во время чумы своему небесному патрону святому Карлу. Одно из наиболее значительных в Вене архитектурных сооружений в стиле барокко. – Пер.). Текст на открытке гласит:

«Посылая тебе эту почтовую открытку, я должен извиниться за то, что не написал раньше. В общем, я благополучно доехал и хожу по всему городу. Завтра иду на оперу «Тристан», а послезавтра на «Летучего голландца» и т. д. И хотя я нахожу, что все здесь очень красиво, хочу назад в Линц. Сегодня Штадт-театр.

Привет от твоего друга

Адольфа Гитлера».

На той стороне открытки, где изображен вид города, специально отмечена консерватория, которая, вероятно, побудила его выбрать именно этот вид, так как он уже подумывал о том, что когда-нибудь мы будем вместе учиться в Вене, и никогда не пропускал случая напомнить мне об этой возможности самым соблазнительным образом. На нижнем поле изображения он приписал: «Поклон твоим достопочтенным родителям».

Я хотел бы упомянуть, что слова «И хотя я нахожу, что все здесь очень красиво, хочу назад в Линц» относятся не к Линцу, а к Стефании, любовь к которой становилась тем сильнее, чем дальше он от нее находился. Безусловно, его пылкое стремление к ней удовлетворялось тем, что он, одинокий и чужой в этой бездушной столице, может писать эти слова, которые поймет лишь друг, разделяющий с ним его тайну.

В тот же день Адольф послал мне вторую открытку, на которой изображена Венская придворная опера. Очевидно, эта особенно удачная фотография, демонстрирующая часть интерьера здания, ему сильно понравилась. На этой открытке он написал:

«Интерьер здания не очень вдохновляет. Если экстерьер – сама мощь и величие, которые придают зданию значимость художественного памятника, то интерьер, хоть и требует восхищения, не производит впечатления как достойный экстерьера. Только когда мощные звуковые волны текут через зал, а шепот ветра уступает их ужасному реву, вот тогда можно почувствовать все великолепие и забыть о золоте и бархате, которыми перегружен интерьер.

Адольф Г.».

На лицевой стороне открытки снова дописано: «Кланяюсь твоим достопочтенным родителям». Адольф здесь совершенно в своей стихии. Друг забыт, даже Стефания забыта: ни привета, ни даже намека на него – настолько он ошеломлен своим недавним впечатлением. Неуклюжий стиль отчетливо показывает, что его способность выразить себя словами недостаточна, чтобы отдать должное глубине его чувств. Но даже эти слова, которые звучат как восторженное заикание потрясенного человека, раскрывают значимость пережитого им. В конце концов, самой большой мечтой нашего детства в Линце было когда-нибудь увидеть безупречную постановку в Венской опере вместо спектаклей нашего провинциального театра, которые оставляли желать лучшего. Конечно, Адольф метил этим пылким описанием в мое сердце, любящее искусство. Ведь что же могло сделать Вену для меня более привлекательной, если не восторженное эхо таких художественных впечатлений?

На следующий день, 8 мая 1906 года, он снова написал мне; даже удивительно, что он за два дня написал мне три раза. Причина становится ясна из содержания открытки, на которой изображена Венская опера снаружи. Он пишет:

«Я действительно стремлюсь в свой милый Линц и Урфар. Я хочу или должен снова увидеть Бенкайзера. Как он поживает? Так что я приезжаю в Линц в четверг в 3.55. Если у тебя будет время и тебе разрешат, встреть меня. Кланяюсь твоим достопочтенным родителям!

Твой друг,

Адольф Гитлер».

Слово «Урфар», в спешке написанное неправильно, подчеркнуто, хотя мать Адольфа все еще жила на Гумбольдтштрассе, а не в Урфаре. Конечно, это относилось к Стефании, равно как и кодовое слово «Бенкайзер». Фраза «Я хочу или должен увидеть Бенкайзера» характерна для стиля и характера Адольфа. Также важными являются слова «Если у тебя будет время и тебе разрешат, встреть меня». И хотя для него это было крайне необходимо, он уважал мой долг послушания родителям. И он не забывает послать им поклон с этой открыткой.

К сожалению, я не могу подтвердить, действительно ли Адольф возвратился в Линц в следующий четверг, или же эти слова должны были означать лишь его намерение удовлетворить его неудержимое стремление к Стефании. Однако его замечание в «Майн кампф», что первая поездка в Вену продолжалась всего две недели, неверно. В действительности он оставался там около четырех недель, о чем свидетельствует открытка от 6 июня 1906 года. На этой открытке, на которой изображены Франценсринг и здание парламента, написаны вполне обычные строчки: «Тебе и твоим достопочтенным родителям я посылаю с этой открыткой привет и наилучшие пожелания к празднику. С уважением, Адольф Гитлер».

С этим воспоминанием о своем первом посещении Вены, преображенным его острой тоской по Стефании, для Адольфа началось переломное лето 1907 года. То, что он пережил в те недели, было во многих отношениях схожим с серьезным кризисом двумя годами раньше, когда после длительного копания в своей душе он наконец свел счеты со школой и положил конец учебе. Внешне этот поиск нового пути проявлялся в опасных приступах депрессии. Мне слишком хорошо были известны эти его настроения, которые резко контрастировали с его экстатической активностью. Я понимал, что не могу помочь ему. В такие дни он был недоступным, необщительным и отдалившимся. Могло быть так, что мы не встречались день или два. Если я пытался навестить его дома, его мать встречала меня с огромным удивлением. «Адольф ушел, – говорила она. – Наверное, он тебя ищет». На самом деле Адольф в одиночестве бесцельно бродил по окрестным полям и лесам. Когда я наконец встречался с ним, он был явно рад, что я опять с ним. Но когда я спрашивал, что случилось, он отвечал лишь: «Оставь меня в покое» или резко «Я сам не знаю». А если я настаивал, он понимал мое сочувствие ему и тогда говорил более мягко: «Не важно, Густл, но даже ты не можешь помочь мне».

Такое состояние длилось несколько недель. Но однажды, когда прекрасным летним вечером мы гуляли у Дуная, это напряжение стало ослабевать. К Адольфу вернулся его прежний, знакомый мне тон. Я точно помню этот момент. По обыкновению, мы пришли, чтобы посмотреть, как Стефания под руку со своей матерью пройдет мимо нас. Адольф все еще находился во власти ее чар. И хоть он видел ее в это время почти каждый день, эти встречи так и не стали для него чем-то обыденным. Если Стефании, наверное, уже давно наскучило молчаливое, но совершенно обычное поклонение бледного, худощавого юноши, то мой друг тем больше терялся в своих полных желания мечтах, чем чаще ее видел. И тем не менее он был далек от романтических идей о тайном бегстве или самоубийстве. Он красноречиво объяснил мне состояние своей души: образ любимой преследовал его днем и ночью; он был не способен работать или даже ясно мыслить и боялся, что сойдет с ума, если такое положение дел продлится, хотя и не видел способа изменить ситуацию, за которую нельзя было винить Стефанию. «Можно сделать только одно, – кричал он. – Я должен уехать, далеко уехать от Стефании».

По дороге домой он объяснил свое решение во всех подробностях. Отношения со Стефанией станут для него более приемлемыми, как только он будет жить вдали от нее и не сможет видеть ее каждый день. Ему не пришло в голову, что таким образом он мог совсем потерять Стефанию – настолько глубоко был убежден, что уже завоевал ее навсегда. На самом деле ситуация была другая. Адольф, наверное, уже понимал, что если он хочет завоевать Стефанию, то ему придется поговорить с ней или предпринять какой-нибудь решительный шаг такого рода. Вероятно, даже он уже начал сознавать, что обмениваться взглядами на Ландштрассе – это немного по-детски. Тем не менее он инстинктивно чувствовал, что, если действительно познакомится со Стефанией, это может неожиданно уничтожить мечту его жизни. Он однажды сказал мне: «Если я представлюсь Стефании и ее матери, мне придется сразу же сказать ей, кто я, что у меня есть и чего я хочу. Мои слова сразу же положат конец нашим отношениям». Сознание этого и одновременно понимание, что он должен поставить свои отношения со Стефанией на прочную основу, чтобы избежать насмешек, были для него дилеммой, из которой он видел только один выход – бегство. Он тут же стал подробно излагать свой план во всех подробностях. Я получил точные инструкции, что сказать Стефании, если она, удивившись, спросит, что случилось с моим другом. (Она ни разу об этом не спросила.) Сам Адольф понимал, что если он хочет жениться на ней, то ему нужно будет предложить ей обеспеченную жизнь.

Но эта нерешенная и для человека с таким характером, как у моего друга, неразрешимая проблема его отношений со Стефанией была лишь одной из многих причин, которые подсказали ему уехать из Линца. Другой причиной было то, что он горел желанием вырваться из атмосферы, которая царила в его доме. Мысль о том, что он, молодой восемнадцатилетний человек, продолжает жить за счет матери, стала для него невыносимой. Эта дилемма, как я сам мог видеть, делала его почти физически больным. Он любил свою мать превыше всего: она была для него единственным человеком на земле, которого он считал для себя по-настоящему близким, и она отвечала ему тем же, хотя была глубоко обеспокоена необычным характером своего сына, какую бы гордость за него временами ни чувствовала. «Он не такой, как мы», – говорила она.

Однако она считала своим долгом исполнить желание покойного мужа и уговорить Адольфа выбрать надежную профессию. Но что было «надежным», учитывая своеобразный характер ее сына? Он плохо учился в школе и игнорировал все пожелания и предложения матери. Художником – вот кем, по его словам, он хотел стать. Это не могло удовлетворить его мать, так как, какой бы простой женщиной она ни была, все, связанное с искусством и художниками, казалось ей легкомысленным и ненадежным. Адольф пытался изменить ее мнение, рассказав ей о своем намерении учиться в академии. Это звучало лучше. В конце концов, академия, о которой говорил Адольф с все возрастающим воодушевлением, была на самом деле учебным заведением, где, как полагала его мать, он мог бы наверстать то, что пропустил в реальном училище.

Слушая эти домашние споры, я всегда поражался благожелательному пониманию и терпению, с которыми Адольф пытался убедить мать в своем художественном призвании. Вопреки обыкновению он в таких случаях никогда не сердился и не бывал вспыльчивым. Фрау Клара также часто отводила душу в разговорах со мной, так как и во мне видела художественно одаренного молодого человека с высокими целями. Лучше разбираясь в музыке, чем в непрофессиональных занятиях своего сына рисованием, она часто находила мое мнение более убедительным, чем его мнение, и Адольф был мне очень благодарен за поддержку. Но в глазах фрау Клары между Адольфом и мной была одна существенная разница: я выучился честному ремеслу, закончил профессиональное обучение без отрыва от производства и сдал экзамен на звание подмастерья. У меня всегда будет тихая гавань, в которой я могу найти себе пристанище, тогда как Адольф устремлен в неизвестность. Этот образ непрерывно мучил его мать. Тем не менее ему удалось убедить ее, что ему жизненно необходимо поехать в академию, чтобы учиться рисовать. Я до сих пор отчетливо помню, как он был доволен этим. «Теперь матушка больше не будет возражать, – сказал он однажды. – В начале сентября я точно поеду в Вену». Адольф также уладил с матерью финансовую сторону своего плана. Средства на жизнь и плата за учебу в академии должны были поступать из небольшого наследства, оставленного ему отцом, которым в то время распоряжался его опекун. Адольф надеялся, что, соблюдая жесточайшую экономию, он сможет прожить год. «Что случится потом, посмотрим» – так он сказал. Может быть, он заработает что-то продажей каких-нибудь своих рисунков и картин.

Главным противником этого плана оказался его зять Раубаль, который, будучи чиновником департамента государственных сборов и человеком с ограниченным кругозором, был не способен понять задумки Адольфа. Все это чепуха, сказал он, Адольфу давно пора уже научиться чему-нибудь подходящему. И хотя Раубаль после нескольких яростных ссор с Адольфом, в которых он всегда оставался побежденным, стал избегать дальнейших споров с ним, он все настойчивее пытался повлиять на фрау Клару. Многое об этом Адольф узнал от «малышки» – так он называл свою одиннадцатилетнюю сестренку. Когда Паула рассказывала ему, что Раубаль приходил к матери, Адольф впадал в ярость. «Этот фарисей отнимает у меня мой дом», – однажды заметил он в бешенстве. Очевидно, Раубаль также связался с опекуном Адольфа, так как однажды почтенный крестьянин Майрхофер, которому больше понравилось бы сделать из Адольфа пекаря и который уже нашел для него место ученика, приехал из Леондинга повидаться с фрау Кларой. Адольф боялся, что его опекун может убедить ее не трогать наследство. Это поставило бы точку на его переезде в Вену. Но этот план не осуществился, хотя в течение какого-то времени решение было под большим сомнением. К концу этой напряженной борьбы все были против Адольфа – даже, как это часто случается в многоквартирных домах, другие жильцы. Фрау Клара слушала эту болтовню, более или менее исполненную благих намерений, которая совершенно сбивала ее с толку.

Часто, когда Адольф в приступах депрессии бродил по лесам, я сидел с ней в маленькой кухоньке, сочувственно слушал ее сетования, изо всех сил пытался утешить несчастную женщину, при этом не оказавшись нечестным по отношению к своему другу и стараясь по возможности ему помочь. Я легко мог поставить себя на место Адольфа. Ему было бы достаточно просто – с его огромным запасом энергии – упаковать вещи и уехать, если бы уважение к матери не удерживало его. Он стал ненавидеть мелкобуржуазный мирок, в котором ему приходилось жить. Он едва мог заставить себя вернуться в этот ограниченный мир после часов, проведенных в одиночестве на воздухе. В нем всегда бродил гнев, тяжелый и необузданный. Мне со многим приходилось мириться в те недели. Но наша общая тайна, связанная со Стефанией, неразрывно объединяла нас. Нежное очарование, которое излучала эта недосягаемая девушка, успокаивало бурные всплески Адольфа. А так как его мать легко поддавалась постороннему влиянию, вопрос оставался нерешенным, хотя Адольф уже давно принял решение.

Вена звала его. В этом городе была тысяча возможностей для активного молодого человека вроде Адольфа, которые могли привести к самым большим высотам или к самым мрачным глубинам. Великолепный и в то же время жестокий город, который обещал все и отказывал во всем, – такой была Вена. Она требовала самой высокой ставки от каждого, кто приезжал туда. А этого и хотел Адольф.

Несомненно, пример отца был у Адольфа перед глазами. Кем бы он стал, если бы не поехал в Вену? Бедным, изможденным сапожником где-нибудь в бедствующем Вальдфиртеле. А посмотрите, что Вена сделала из этого бедного сироты, сына сапожника!

Еще со времени первого визита в Вену весной 1906 года эти довольно смутные мысли обрели конкретную форму в голове Адольфа. Он, посвятивший жизнь искусству, мог развить свои таланты только в Вене, так как в этом городе были сконцентрированы его самые выдающиеся достижения во всех областях. Во время своего первого, короткого пребывания в Вене он уже побывал в Венской придворной опере и видел «Летучего голландца», «Тристана» и «Лоэнгрина». По этим стандартам постановки в Земельном театре Линца казались провинциальными и слабыми. В Вене молодого человека ждал Бургтеатр с его классическими постановками. Там также был Венский филармонический оркестр, который по справедливости считался тогда самым лучшим в мире. Музеи с их неизмеримыми сокровищами, картинные галереи и придворная библиотека предоставляли бесконечные возможности для учебы и самосовершенствования.

Линц больше ничего не мог предложить Адольфу. Реконструкцию, которую следовало произвести в городе, он уже произвел – мысленно, – и не осталось никаких крупных, заманчивых проблем, которые он мог бы решить. А я всегда был там, чтобы сообщать о дальнейших изменениях в городе, таких как появление на главной площади нового здания банка Верхней Австрии и Зальцбурга или проект нового театра. Но он хотел смотреть на более грандиозные объекты: на великолепные здания в центре Вены, на огромную, поистине имперскую планировку Рингштрассе, а не на скромную маленькую Ландштрассе в Линце. Более того, его растущий интерес к политике не находил выхода в консервативном Линце, где политическая жизнь текла по четко определенному руслу. Не происходило абсолютно ничего, что могло бы представлять хоть какой-то политический интерес для молодого человека; не было ни напряженности, ни конфликта, ни беспорядков. Было большим приключением перебраться из этого безмятежного спокойствия в центр бури. Все силы государства Габсбургов были сконцентрированы в Вене. Тридцать народов вели борьбу за существование и независимость и тем самым создавали обстановку, как на вулкане. Как же будет ликовать юное сердце, бросившись безоглядно в эту борьбу!

Наконец настал великий миг. Сияя от радости, Адольф пришел ко мне в мастерскую, где у меня в тот момент было много дел. «Завтра я уезжаю», – коротко сказал он. И попросил меня проводить его на вокзал, так как он не хотел, чтобы это делала его мать. Я знал, как больно было бы Адольфу прощаться со своей матерью в присутствии других людей. Больше всего он не любил демонстрировать свои чувства на людях. Я пообещал ему прийти и помочь отнести багаж.

На следующий день я взял выходной и отправился на Блютенгассе за своим другом. Адольф уже все приготовил. Я взял его чемодан – довольно тяжелый – с книгами, которые он не захотел оставлять дома, и поспешил уйти, чтобы не присутствовать при прощании. И все же мне не совсем удалось этого избежать. Его мать плакала, а маленькая Паула, о которой Адольф никогда особенно не беспокоился, рыдала так, что сердце разрывалось. Когда Адольф догнал меня на лестнице и стал помогать нести чемодан, я увидел, что и у него мокрые глаза. Мы доехали на трамвае до вокзала, болтая о пустяках, как это часто бывает, когда хочется скрыть свои чувства. Меня глубоко взволновало прощание с Адольфом, и я чувствовал себя несчастным, когда шел домой один. Очень хорошо, что в мастерской меня ждало много работы.

К сожалению, наша переписка за тот период пропала. Я помню только, что в течение нескольких недель у меня совсем не было никаких вестей от него. И именно в те дни я острее всего почувствовал, как много он для меня значит. Другие молодые люди моего возраста меня не интересовали, так как я заранее знал, что они окажутся для меня лишь разочарованием, не имея почти никаких других интересов, кроме собственных мелких и поверхностных делишек. Адольф был гораздо более серьезным и зрелым, чем большинство людей его возраста. У него был широкий кругозор, а его горячий интерес ко всему уносил и меня за собой. Теперь я чувствовал себя очень одиноким и несчастным и, чтобы получить какое-то утешение, пошел на Блютенгассе повидаться с фрау Кларой. Беседа с кем-нибудь, кто любит Адольфа, должна была, безусловно, улучшить мое самочувствие.

Я думал, что Адольф уже написал своей матери, ведь, в конце концов, прошли две недели со дня его отъезда. Я возьму его адрес и напишу, согласно его инструкциям, о том, что произошло за время его отсутствия. На самом деле не так уж много и случилось, но для Адольфа каждая подробность была важной. Я видел Стефанию у Шмидторека, и она и в самом деле была удивлена, увидев меня одного, ведь, насколько ей было известно, в этом «романе» я играл лишь второстепенную роль. Главный герой отсутствовал. Ей это показалось странным. Что бы это могло значить? И хотя Адольф был всего лишь бессловесным, но более настойчивым и упорным поклонником, чем все остальные, она не хотела терять этого верного обожателя. Ее вопросительные взгляды застали меня настолько врасплох, что я почти поддался искушению заговорить с ней. Но Стефания была не одна, а, как обычно, в компании матери. К тому же мой друг дал мне строгие указания ждать, пока Стефания сама не спросит меня. Ну конечно, как только она поймет, что он уехал навсегда, воспользуется случаем перебежать в одиночку через мост, чтобы пылко умолять меня сказать ей, что случилось с моим другом. Может быть, произошел несчастный случай, или он снова заболел, как это было два года назад, или даже умер… Непостижимо! Во всяком случае, хотя этот разговор еще не состоялся, у меня было достаточно материала, чтобы написать письмо на четырех страницах. Но что же все-таки случилось с Адольфом? От него не было ни строчки. Фрау Клара открыла мне дверь и сердечно поздоровалась со мной; я видел, что она очень ждала моего прихода. «У вас есть вести от Адольфа?» – спросила она меня, еще стоя в дверях. Значит, он и матери своей не написал, и это заставило меня встревожиться. Вероятно, случилось что-то необычное. Наверное, в Вене все пошло не по плану.

Фрау Клара предложила мне стул. Я видел, что ей стало легче, когда она получила возможность открыть свою душу. Ах, это старая песня, которую я выучил наизусть! Но я терпеливо слушал. «Если бы только он как следует учился в реальном училище, был бы почти готов к поступлению в высшее учебное заведение. Но он никого не слушал. – И она добавила: – Он такой же упрямый, как его отец. Зачем эта безумная поездка в Вену? Вместо того чтобы держаться за свое небольшое наследство, он его тратит. А потом? Из его живописи ничего не выйдет. И за написание рассказов много не платят. А я не могу помочь ему. Я должна растить Паулу. Вы сами знаете, какой она болезненный ребенок, но все равно она должна получить приличное образование. Адольф об этом и не думает, он идет своим путем, как будто один в мире. Я не доживу, не увижу того дня, когда он добьется независимого для себя положения…»

Фрау Клара выглядела еще более измученной заботами, чем когда-либо. Ее лицо прочерчивали глубокие морщины. Глаза были безжизненными, голос звучал устало и покорно. У меня сложилось впечатление, что теперь, когда Адольфа здесь не стало, она опустилась и выглядела более старой и нездоровой, чем раньше. Она, несомненно, скрыла свое состояние от сына, чтобы облегчить для него расставание. Или, быть может, именно импульсивная натура Адольфа поддерживала в ней жизненные силы. Теперь, когда осталась одна, она показалась мне старой, больной женщиной.

К сожалению, я забыл, что произошло в течение последующих недель. Адольф коротко сообщил мне свой адрес. Он жил в 6-м районе на Штумпергассе, 29, подъезд 2, 2-й этаж, дверь номер 17, в квартире женщины с забавной фамилией Цакрис. Это было все, что он написал. Но я догадывался, что за этим упорным молчанием было что-то большее, так как я знал, что молчание Адольфа обычно означало, что он слишком горд, чтобы говорить.

Поэтому рассказ о его втором пребывании в Вене я цитирую по его собственному описанию в «Майн кампф», которое полностью соответствует действительности, и с этим согласны все.

«Я уехал в Вену с намерением сдавать вступительные экзамены в академию. Я отправился в путь, вооруженный толстой пачкой рисунков и убежденный в том, что сдать экзамены будет лишь детской забавой. В реальном училище я был, безусловно, лучшим учеником в классе по рисованию. А с тех пор мое умение сильно развилось, так что я был вполне доволен собой, и это давало мне гордую и счастливую надежду на самое лучшее…

И вот я был здесь во второй раз, в этом прекрасном городе, нетерпеливо, но с надеждой ожидая результатов вступительного экзамена. Я был так уверен в успехе, что весть о том, что меня не приняли, была для меня как гром среди ясного неба. Но все-таки случилось именно это. Когда я пошел к ректору и спросил, почему меня не приняли в школу живописи академии, этот господин сказал мне, что рисунки, которые я представил, ясно показали, что у меня нет способностей к живописи; мои способности лежат скорее в области архитектуры, и поэтому мне следует поступать не в школу живописи, а в школу архитектуры. То, что я никогда не учился в архитектурной школе и не получал никакого обучения в этой области, показалось ему невероятным.

Потерпев поражение, я вышел из монументального здания на Шиллерплац, впервые в своей молодой жизни будучи не в ладу с самим собой, так как то, что мне сказали о моих способностях, казалось, в одно мгновение открыло мне глаза на тот разлад, от которого я долго страдал, до сих пор ясно не понимая, почему и зачем он происходит.

Через несколько дней я внутренне знал, что стану архитектором. И тем не менее это был невероятно трудный путь, так как то, что я пропустил из упрямства в реальном училище, теперь жестоко мстило мне. Поступление в школу архитектуры зависело от посещения строительного техникума, а поступление в него требовало того, чтобы студент окончил среднюю школу. Я не отвечал ни одному из этих требований, и поэтому, насколько это можно было предвидеть, исполнение моей мечты стать художником было невозможно».

Ему было отказано в приеме в академию; он потерпел поражение еще до того, как приобрел какое-то положение в Вене. Ничего более ужасного с ним не могло произойти. Но он был слишком гордым, чтобы говорить об этом, и поэтому все скрывал от меня. Он скрывал это и от матери. Когда позже мы снова встретились, он уже в какой-то степени пережил этот суровый вердикт. Он вообще не упоминал об этом. Я уважал его молчание и не задавал ему никаких вопросов, потому что подозревал: что-то пошло не так в его планах. И лишь в следующем году, когда мы вместе снимали комнату в Вене, все эти обстоятельства постепенно стали мне ясны.

Способности Адольфа к архитектуре были столь очевидны, что могли бы подтвердить исключение: как много куда менее талантливых студентов можно было найти в академии! Поэтому это решение было таким же необъективным и бюрократическим, как и несправедливым. И все же реакция Адольфа на это унижение была типичной. Он не предпринял ни одной попытки добиться к себе особого отношения и не стал унижаться перед людьми, которые не поняли его. Не было ни возмущения, ни противодействия, вместо этого он совершенно замкнулся в себе. Это было упрямое решение справиться в одиночку с этой неприятностью, ожесточенное «сейчас или никогда!», которое он бросил господину на Шиллерплац точно так же, как за два года до этого он свел счеты со своими школьными учителями. Какие бы разочарования жизнь ни приносила ему, они были для него стимулом к тому, чтобы бросить вызов всем препятствиям и продолжать идти по пути, на который он ступил.

В «Майн кампф» он написал: «Так как меня обняла богиня нищеты и часто угрожала сломить меня, желание устоять росло и в конце концов победило».

Глава 13

Смерть его матери

Я помню, что матери Адольфа пришлось перенести серьезную операцию в начале 1907 года. Тогда она находилась в больнице сестер милосердия на Херренштрассе, и Адольф ежедневно навещал ее там. Ее лечащим врачом был доктор Урбан. Я не помню, что это была за болезнь, возможно рак груди. И хотя фрау Клара достаточно выздоровела, чтобы снова вернуться к ведению домашнего хозяйства, она оставалась очень слабой и болезненной, и время от времени ей приходилось лежать в постели. Однако через несколько недель после отъезда Адольфа в Вену ей, казалось, стало лучше, так как я случайно встретил ее в месте для гулянья, где в то время обычно разворачивался уличный рынок и куда приходили крестьянки из деревень, чтобы продавать яйца, масло и овощи. «С Адольфом все в порядке, – удовлетворенно сказала она мне. – Если бы я только знала, чему же он все-таки учится! К сожалению, он совершенно не упоминает об этом. Но я думаю, что он очень занят».

Это была хорошая весть, которая обрадовала и меня, так как Адольф не писал мне о том, что делает в Вене. Наша переписка касалась главным образом Бенкайзера, а другими словами – Стефании. Но его матери об этом, конечно, было нельзя говорить. Я спросил фрау Клару, как она себя чувствует. Далеко не хорошо, сказала она; ее мучили сильные боли, и очень часто она не могла спать по ночам. Но она предупредила меня, чтобы я не писал об этом Адольфу, так как, возможно, ей скоро станет лучше. Когда мы расставались, она попросила меня прийти навестить ее в ближайшие дни.

Тогда мы были очень загружены работой в мастерской; действительно, дела никогда раньше не шли так хорошо, как в тот год, заказы приходили часто и регулярно. Но, несмотря на эту тяжелую работу, я каждый миг своего досуга посвящал занятиям музыкой. Я играл на альте в Музыкальном обществе и в большом симфоническом оркестре. Проходили недели, и только в конце ноября я наконец нашел время навестить фрау Гитлер. Я был потрясен, когда увидел ее. Каким высохшим и изможденным было ее доброе, милое лицо! Она лежала в постели и протянула ко мне бледную, тонкую руку. Маленькая Паула пододвинула к ее постели стул. Фрау Клара сразу же начала говорить об Адольфе и была довольна оптимистичным тоном его писем. Я спросил ее, сообщила ли она ему о своей болезни, и предложил сделать это за нее, если писать для нее значит прилагать слишком большие усилия. Но она поспешно отказалась. Если ее состояние не улучшится, сказала она, ей придется послать за Адольфом, чтобы он приехал из Вены. Она очень сожалела о том, что вынуждена отрывать его от серьезной работы, но что же ей остается делать? Малышке нужно каждый день ходить в школу. У Ангелы достаточно своих забот (она ожидала второго ребенка), и она совсем не может полагаться на своего зятя Раубаля. После того как она встала на сторону Адольфа и поддержала его в его решении поехать в Вену, Раубаль рассердился на нее и больше не приходит; он даже не пускает Ангелу присматривать за ней. Так что не оставалось ничего другого, кроме как отправиться в больницу, как посоветовал доктор, сказала фрау Клара. Врач семьи Гитлер был очень популярным доктором Блохом, известным в городе как «доктор бедняков», отличный терапевт и огромной доброты человек, который жертвовал собой ради своих пациентов. Если доктор Блох посоветовал фрау Гитлер пойти в больницу, то ее дела, вероятно, были плохи. Я спрашивал себя, не является ли, в конце концов, моим долгом известить Адольфа. Фрау Клара сказала: как ужасно, что Адольф находится так далеко! Я никогда так отчетливо не понимал, как во время того моего визита, насколько преданна она была сыну. Она обдумывала и планировала его благополучие, призвав к себе все силы, которые у нее остались. В конце концов она пообещала мне, что расскажет Адольфу о своем состоянии.

Когда я ушел от нее в тот вечер, я был очень недоволен собой. Неужели нет способа помочь бедной женщине?

Я знал, как Адольф любил свою мать; что-то необходимо предпринять. Если его матери действительно нужна помощь, маленькая Паула слишком неловка и испуганна, чтобы быть хоть как-то полезной. Придя домой, я поговорил со своей матерью. Она сразу же предложила присматривать за фрау Гитлер, даже если она ей совершенно чужой человек. Но это запретил мой отец, который, имея преувеличенное представление о корректном поведении, решил, что будет дурным тоном предлагать помощь, пока тебя не попросили. Несколько дней спустя я снова пошел навестить фрау Клару. Я увидел ее на ногах, хлопочущей в кухне. Она чувствовала себя немного лучше и уже сожалела о том, что рассказала Адольфу о своей болезни. Я долго пробыл с ней в тот вечер. Она была более разговорчива, чем обычно, и – что совсем противоречило ее привычке – стала рассказывать мне о своей жизни. Что-то из ее рассказа я понял, о многом догадался, хотя многое и осталось невысказанным. Тем не менее история ее жизни, полной страданий, была рассказана юноше, преисполненному надежд в свои девятнадцать лет.

Но в мастерской время поджимало, а мой отец был строгим начальником. Даже в отношении моих художественных устремлений он, бывало, говорил: сначала – работа, потом – музыка. А так как приближалось особое выступление, то репетиции оркестра шли одна за другой. Иногда я буквально не знал, как все успеть. И вдруг однажды утром, когда я энергично набивал матрас, в мастерской появился Адольф. Он выглядел ужасно. Его лицо было таким бледным, что казалось почти прозрачным, глаза были тусклыми, а голос хриплым. Я чувствовал, что за его ледяным спокойствием скрыта буря страданий. Было впечатление, что он борется за жизнь с враждебной судьбой.

Он едва поздоровался, не задал ни одного вопроса о Стефании, не сказал ничего о том, что он делал в Вене. «Врач говорит, это неизлечимо» – вот все, что он смог произнести. Я был потрясен недвусмысленным диагнозом. Вероятно, доктор Блох сообщил ему о состоянии его матери. Возможно, он позвал другого врача для консультации и не смог примириться с этим жестоким приговором.

Его глаза горели, он разразился гневом. «Неизлечимо – что они хотят этим сказать? – кричал он. – Дело не в том, что болезнь неизлечима, а в том, что врачи не способны ее вылечить. Моя мать еще не старая. Сорок семь лет – это не возраст, когда уже отказываются от надежды. Но как только врачи ничего не могут сделать, они называют болезнь неизлечимой».

Это была знакомая привычка моего друга превращать все, с чем он сталкивается, в проблему. Но он никогда не говорил с такой горечью, с такой страстью, как сейчас. Внезапно мне показалось, будто Адольф, бледный, возбужденный, потрясенный до глубины души, спорит и торгуется со Смертью, которая безжалостно требует свою жертву.

Я спросил у Адольфа, не могу ли чем-нибудь помочь. Он не слышал меня, он был слишком занят этим сведением счетов. Затем он оборвал себя и заявил спокойным, сухим тоном: «Я останусь в Линце и буду заниматься хозяйством вместо матери». – «Ты можешь это сделать?» – спросил я. «Человек может сделать все, когда должен сделать» – и больше он ничего не сказал.

Я вышел с ним на улицу. Теперь, подумал я, он конечно же спросит меня о Стефании; возможно, ему не хотелось упоминать о ней в мастерской. Я был бы рад, если бы он сделал это, потому что точно выполнил указания и мог о многом ему рассказать, хотя ожидаемый разговор не состоялся. Я также надеялся, что Адольф, находясь в глубоких душевных переживаниях, найдет утешение в мыслях о Стефании. И безусловно, так оно и было. Стефания значила для него в те тяжелые недели больше, чем когда-либо раньше. Но он подавлял любое упоминание о ней – так глубоко его поглотила тревога о матери.

Я не могу вспомнить точно, когда Адольф вернулся из Вены. Возможно, это было в конце ноября, но, может быть, даже и в декабре. Но недели после его приезда не изгладились в моей памяти; они были в некотором смысле самыми прекрасными, самыми интимными неделями нашей дружбы. То, насколько глубокое впечатление оставили во мне эти дни, можно понять из простого факта: ни из какого другого периода нашего общения с Адольфом в моей памяти не выделяется так много подробностей. Он как будто преобразился. До этого я был уверен, что знаю его очень хорошо во всех отношениях. В конце концов, мы, объединенные исключительно близкими дружескими отношениями, прожили более трех лет, которые не допускали никаких тайн. Однако в те недели мне казалось, что мой друг стал другим человеком.

Ушли те проблемы и представления, которые обычно волновали его столь сильно, были забыты все мысли о политике. Даже его интерес к искусству был едва заметен. Он был никем, лишь преданным сыном и помощником своей матери.

Я не принимал слова Адольфа всерьез, когда он сказал, что теперь возьмет на себя ведение домашнего хозяйства на Блютенгассе, так как знал, что он низкого мнения о таких монотонных и рутинных, хоть и необходимых занятиях. Поэтому я скептически относился к его добрым намерениям и воображал, что они ограничатся несколькими жестами, исполненными благих намерений. Но я сильно заблуждался. Я недостаточно понимал эту сторону характера Адольфа и не понимал, что безграничная любовь к матери даст ему возможность выполнять непривычную домашнюю работу так хорошо, что она не могла им нахвалиться. Так, однажды, когда пришел на Блютенгассе, я увидел Адольфа, стоящего на коленях на полу в голубом переднике. Он драил кухню, которую не мыли уже давно. Я был на самом деле поражен и, вероятно, показал это, так как фрау Клара улыбнулась, несмотря на боль, и сказала мне: «Видишь, Адольф может делать все». Потом я заметил, что Адольф передвинул в комнате мебель. Теперь кровать его матери стояла на кухне, потому что там было тепло. Кухонный буфет оказался в гостиной, а на его месте стояла кушетка, на которой спал Адольф, чтобы быть ближе к матери и ночью тоже. Паула спала в гостиной.

Я не мог удержаться от вопроса, как он справляется с готовкой. «Как только закончу с мытьем полов, ты сможешь сам увидеть», – сказал Адольф. Но прежде чем я это смог увидеть, фрау Клара сказала мне, что каждое утро она обсуждает с Адольфом, что приготовить на обед. Он всегда выбирал ее любимые блюда и готовил их так хорошо, что она сама не могла бы сделать лучше. Она утверждала, что получает огромное удовольствие от приготовленной еды и что она никогда не ела с таким аппетитом с тех пор, как вернулся Адольф.

Я взглянул на фрау Клару, которая сидела на постели. Горячность слов разрумянила ее обычно бледные щеки. Радость оттого, что ее сын вернулся, и его преданность ей преобразили серьезное, изможденное лицо. Но за этой материнской радостью были видны несомненные признаки страдания. Глубокие морщины, сжатый рот и запавшие глаза показывали, насколько прав был доктор.

Разумеется, мне следовало бы знать, что мой друг не подведет даже в таком экстраординарном деле, так как, за что бы он ни брался, он делал это тщательно. Видя серьезность, с которой он занимался домашними делами, я подавил шутливое замечание, хотя Адольф, который всегда был таким щепетильным в отношении того, чтобы быть изящно одетым, безусловно, выглядел комично в своих старых вещах и фартуке. Я также не произнес и слов похвалы, так я был тронут этой переменой в нем, зная, сколько выдержки стоила ему эта работа.

Состояние фрау Клары менялось. Присутствие сына улучшило ее общее состояние и взбодрило ее. Иногда она даже вставала с постели во второй половине дня и сидела в кресле. Адольф предупреждал каждое ее желание и очень нежно заботился о ней. Никогда раньше я не видел, чтобы он проявлял такую любовь и нежность. Я не верил собственным глазам и ушам. Ни одного сердитого слова, ни одного нетерпеливого замечания, никаких резких попыток настоять на своем. Он совершенно забыл о себе в те недели и жил только для своей матери. Хотя Адольф, как утверждала фрау Клара, унаследовал много черт характера от своего отца, я в те дни понял, как сильно его характер был похож на характер его матери. Конечно, отчасти это было благодаря тому, что предыдущие четыре года жизни он провел с ней. Но помимо этого между матерью и сыном существовала особая духовная гармония, которая с тех пор мне никогда больше не встречалась. Все, что их разделяло, отошло на задний план. Адольф никогда не говорил о разочаровании, которое постигло его в Вене. На тот момент тревоги о будущем, казалось, больше не существовало. Атмосфера расслабленного, почти безмятежного довольства окружала умирающую женщину.

Адольф тоже, казалось, забыл обо всем, что его заботило. Только однажды, когда я уже попрощался с фрау Кларой, он дошел со мной до двери и спросил меня, видел ли я Стефанию. Но теперь этот вопрос был задан другим тоном. В нем больше не было нетерпения пылкого влюбленного, а лишь тайная тревога молодого человека, который боится, что судьба лишит его того последнего, ради чего стоит жить. Из его торопливого вопроса я понял, как много эта девушка значила для него в те тяжелые дни; наверное, больше, чем если бы она действительно была так близка ему, как он хотел бы. Я его уверил: я часто видел Стефанию, шедшую по мосту со своей матерью, и все, казалось, было по-прежнему.

Декабрь был промозглым и безрадостным. Дни напролет влажный тяжелый туман висел над Дунаем. Солнце светило редко, а когда оно появлялось, казалось таким слабым, что не давало никакого тепла. Состояние его матери заметно ухудшилось, и Адольф просил меня приходить только через день. Когда я входил в кухню, фрау Клара приветствовала меня, слегка приподнимая руку и протягивая ее ко мне, и слабая улыбка мелькала на ее лице, теперь искаженном болью. Я помню маленький, но важный случай. Просматривая тетради Паулы, Адольф заметил, что она учится в школе не так хорошо, как ожидала ее мать. Адольф взял ее за руку и привел к постели матери; там он заставил ее дать слово, что она всегда будет прилежной и благонравной ученицей. Наверное, этой небольшой сценой Адольф хотел показать матери, что он за это время осознал собственные промахи. Если бы он остался в реальном училище и окончил его, то избежал бы провала в Вене. Несомненно, это решающее событие, которое, как он сам сказал позднее, впервые привело его к разладу с самим собой, постоянно было у него в подсознании во время тех ужасных дней и усиливало его депрессию.

Когда я вернулся на Блютенгассе два дня спустя и мягко постучал в дверь, Адольф сразу же открыл ее, вышел в коридор и закрыл дверь за собой. Он сказал мне, что его матери совсем плохо и ее мучают ужасные боли. Даже больше, чем слова, его душевное волнение заставило меня осознать серьезность ситуации. Я решил, что мне лучше уйти, и Адольф со мной согласился. Мы молча пожали друг другу руки, и я ушел.

Приближалось Рождество. Наконец, пошел снег, и город приобрел праздничный вид. Но Рождества не чувствовалось.

Я шел по мосту через Дунай в Урфар. От людей в доме я узнал, что фрау Клару уже соборовали. Я хотел сделать свой визит как можно более кратким. Я постучал, и дверь открыла Паула. Я нерешительно вошел. Фрау Клара сидела в постели. Адольф обнимал ее рукой за плечи, чтобы поддержать, так как ужасная боль была менее жестокой, когда она сидела.

Я остался стоять в дверях. Адольф сделал мне знак уйти. Когда я открывал дверь, фрау Клара помахала мне рукой. Я никогда не забуду слова, которые тогда шепотом произнесла умирающая. «Густл, – сказала она (обычно она называла меня господин Кубичек, но в тот час назвала меня именем, которым всегда называл меня Адольф), – оставайтесь добрым другом моему сыну, когда меня уже не будет. У него больше никого нет». Я дал обещание со слезами на глазах и ушел. Это было вечером 20 декабря.

На следующий день Адольф пришел к нам домой. Он выглядел измученным, и по его обезумевшему лицу мы поняли, что случилось. Рано утром его мать умерла, сказал он. Ее последним желанием было быть похороненной рядом со своим мужем в Леондинге. Адольф едва мог говорить, так глубоко он был потрясен кончиной матери.

Мои родители выразили свои соболезнования, но моя мать понимала, что к практическим вопросам лучше всего приступить прямо сейчас. Следовало заняться организацией похорон. Адольф уже виделся с владельцем похоронного бюро, и похороны были назначены на 9 часов 23 декабря. Но нужно было еще о многом позаботиться. Следовало организовать перевоз тела в Леондинг, обеспечить необходимые документы и дать объявление о похоронах. Все это помогло Адольфу преодолеть эмоциональное потрясение, и он спокойно делал необходимые приготовления.

23 декабря 1907 года я вместе со своей матерью пошел в дом, где царила скорбь. Погода переменилась: потеплело, и улицы были покрыты снеговой кашей. День был сырой и туманный, и река едва видна. Мы вошли в квартиру, чтобы попрощаться с усопшей и возложить цветы, как было принято. Фрау Клара лежала на своей постели. Ее восковое лицо было искажено. Я подумал, что смерть пришла к ней как избавление от ужасной боли. Маленькая Паула рыдала, но Адольф сдерживался. И все же одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, как он страдал в эти часы. Теперь он не только потерял обоих родителей, но вместе с матерью потерял единственного человека на земле, на котором была сконцентрировала его любовь и который платил ему тем же.

Мы с моей матерью вышли на улицу. Пришел священник. Тело уже положили в гроб, который спустили в вестибюль. Священник благословил усопшую, а затем небольшой кортеж тронулся. Адольф шел за гробом. На нем было длинное черное пальто, черные перчатки, а в руке, как это было принято, черный цилиндр. Черная одежда делала его белое лицо еще бледнее. Он выглядел мрачным и спокойным. Слева от него, тоже в черном, шел его зять Раубаль, а между ними одиннадцатилетняя Паула. Ангела, которая была на последнем месяце беременности, следовала за родственниками в закрытом экипаже. Похороны производили жалкое впечатление. Помимо меня и моей матери там были лишь несколько жильцов дома номер 9 по Блютенгассе и несколько соседей и знакомых по их бывшему месту жительства на Гумбольдтштрассе. Моя мать тоже чувствовала, насколько жалок этот кортеж, но по доброте душевной сразу же стала защищать тех, кто не пришел на похороны. Завтра Рождество, сказала она, и многим женщинам при всем их желании просто невозможно оторваться от дел.

У дверей церкви гроб сняли с катафалка и внесли внутрь. После мессы состоялось второе благословение. Так как тело должно было быть доставлено в Леондинг, похоронная процессия проследовала по главной дороге Урфара. Когда она приближалась, звонили церковные колокола. Я инстинктивно поднял глаза на окна дома, где жила Стефания. Возможно, мое горячее желание позвало ее, чтобы она не покинула моего друга в этот самый горестный для него час. Я и сейчас вижу, как открылось окно и Стефания заинтересованно посмотрела вниз на небольшую процессию, проходившую внизу. Я взглянул на Адольфа; его лицо не изменилось, но я не сомневаюсь, что он тоже видел Стефанию. Позже он сказал мне об этом и признался, как сильно в этот тяжелый час его утешил образ любимой. Было это намеренно или случайно, что Стефания подошла к окну в тот момент? Возможно, она просто услышала звон колоколов и задалась вопросом, почему они звонят так рано утром. Адольф же, конечно, был убежден, что она хотела показать ему свое сопереживание.

На Гауптштрассе ожидал второй закрытый экипаж, в который сели Адольф и Паула, когда провожавшие покойную разошлись. Раубаль присоединился к своей жене. Потом катафалк и два экипажа отправились в Леондинг на место погребения.

На следующее утро 24 декабря Адольф пришел ко мне домой. Он выглядел таким измученным, словно в любую минуту мог упасть в обморок. Казалось, он в отчаянии, опустошен, в нем не осталось ни искры жизни. Он объяснил, что чувствовал, как беспокоится о нем его мать, и поэтому не спал много дней. Моя мать спросила его, где он собирается провести сочельник. Он сказал, что Раубали пригласили его с сестрой к себе. Паула уже ушла к ним, а он еще не решил, пойдет или нет. Моя мать уговаривала его мирно провести Рождество в кругу родных теперь, когда все члены семьи понесли такую утрату. Адольф слушал ее в молчании. Но когда мы остались одни, он резко сказал мне: «Я не пойду к Раубалям». – «Куда же ты пойдешь? – нетерпеливо спросил я его. – В конце концов, это сочельник». Я хотел попросить его остаться с нами. Но он даже не дал мне закончить и энергично заставил меня замолчать, несмотря на свое горе. Внезапно он взял себя в руки, и у него заблестели глаза. «Может быть, я пойду к Стефании», – сказал он.

Этот ответ был вдвойне типичен для моего друга: во-первых, потому, что он был способен совершенно забыть в такой момент, что его отношения со Стефанией были не чем иным, как принятием желаемого за действительное, прекрасной иллюзией; а во-вторых, потому, что, даже когда понял это, он по трезвом размышлении предпочел принимать желаемое за действительное, нежели открыть душу реальным людям.

Позже он признался мне, что действительно принял решение идти к Стефании, хотя прекрасно знал, что такой внезапный визит без предварительной договоренности, даже не будучи представленным ей, к тому же в сочельник противоречил хорошим манерам и принятым в обществе правилам и, вероятно, означал бы конец его отношениям с ней. Он сказал мне, что по дороге увидел Рихарда, брата Стефании, который проводил рождественские каникулы в Линце. Эта неожиданная встреча заставила его отказаться от своей идеи, так как ему было бы больно, если бы Рихард – что неизбежно – присутствовал при его разговоре с ней. Я больше не задавал вопросов; на самом деле не имело значения, обманывал ли себя Адольф этим предлогом или придумал его для меня в качестве оправдания своего поведения. Конечно, когда я увидел Стефанию у окна, сочувствие, написанное на ее лице, было, несомненно, искренним. Однако я сомневаюсь, что она узнала Адольфа в его похоронном наряде и в таких обстоятельствах. Но разумеется, я не высказал ему этого сомнения, потому что знал, что это только лишит моего друга последней надежды.

Я вполне могу себе представить, какой сочельник был у Адольфа в 1907 году. То, что он не хотел идти в дом к Раубалям, я мог понять. Я также мог понять, что он не хотел мешать нашему тихому, маленькому семейному празднику, на который я пригласил его. Безмятежная атмосфера в нашем доме заставила бы его почувствовать свое одиночество еще сильнее. По сравнению с Адольфом я считал себя баловнем судьбы, так как у меня было все, что он потерял: отец, который меня обеспечивал, мать, которая любила меня, и тихий дом, который радушно принимал меня.

А он? Куда ему было пойти в тот сочельник? У него не было знакомых, друзей, никого, кто принял бы его с распростертыми объятиями. Для него мир был враждебным и пустым. И поэтому он пошел к Стефании. То есть к своей мечте.

О том сочельнике он рассказал мне лишь то, что он много часов бродил в одиночестве. Только к утру он возвратился домой и лег спать. О чем он думал, что чувствовал и пережил, я никогда не узнал.

Глава 14

«Поедем со мной, Густл!»

Адольф часто произносил эти слова в шутку, когда говорил о своем намерении поехать жить в Вену. Но позже, когда он понял, какое впечатление на меня производят его слова, эта идея стала развиваться в его голове до того, что мы должны поехать туда вместе: он – чтобы посещать Академию художеств, а я – Консерваторию. При помощи своего великолепного воображения он рисовал такую красочную картину этой жизни, такую ясную и подробную, что я часто не знал, выдает ли он желаемое за действительное, или она реальна. Для меня такие фантазии имели более практический аспект. Конечно, я хорошо выучился своему ремеслу, – моими успехами были довольны и мой отец, и заказчики. Но часы, проведенные в пыльной мастерской, повлияли на мое здоровье, и наш доктор, мой тайный союзник, настоятельно рекомендовал мне оставить работу обойщика. Для меня это означало, что я попробую сделать любимую музыку своей профессией – желание, которое приобретало все более и более конкретную форму, хотя препятствий было много. Я выучился всему, чему можно было выучиться в Линце. Мои учителя также поощряли меня в моем решении посвятить свою жизнь музыке, но это означало, что мне нужно ехать в Вену. Так, слова «Поедем со мной, Густл», которые мой друг впервые произнес так беспечно, приняли форму конкретного предложения и определенной цели. Тем не менее я понял, что без решительного вмешательства Адольфа мой неактивный характер не позволил бы мне изменить профессию и уехать жить в Вену.

Безусловно, мой друг в первую очередь думал о себе. Он испытывал ужас перед тем, что ему придется поехать одному, потому что эта его третья поездка в Вену сильно отличалась от предыдущих. Тогда еще была жива его мать, и, хотя он был в отъезде, у него все еще оставался дом. И это еще не был шаг в неизвестность, так как знание того, что мать в любое время и при любых обстоятельствах ждет его с распростертыми объятиями, давало ему твердую и надежную основу в его ненадежной жизни. Его дом был тихим центром, вокруг которого вращалась его бурная жизнь. Теперь он потерял его. Поездка в Вену была последним и окончательным решением, от которого не было хода назад, – это был прыжок в темноту. В течение месяцев, которые он провел там прошлой осенью, ему не удалось завести друзей; может быть, у него просто не было такого желания. Там жили родственники его матери, с которыми у него раньше была какая-то связь, и, если я не ошибаюсь, он жил у них во время своего первого приезда. Он больше никогда не приезжал к ним и даже не упоминал о них. Было вполне понятно то, что он избегал родственников, потому что боялся их вопросов о его работе и заработке. Тогда, несомненно, обнаружилось бы, что он не поступил в академию, а он скорее терпел бы голод и нищету, чем обратился за помощью. Поэтому не было ничего естественнее того, что он берет меня с собой, так как я был не только его другом, но и единственным человеком, с которым он поделился тайной о своей большой любви. После смерти его матери слова Адольфа «Поедем со мной, Густл» стали звучать больше как дружеская просьба.

После празднования Нового, 1908 года я пошел с Адольфом проведать могилу его родителей. Был хороший зимний день, холодный и ясный, который навсегда остался в моей памяти. Снег покрывал все знакомые ориентиры. Адольф знал каждый шаг нашего пути, так как на протяжении многих лет это была его дорога в школу.

Он был очень сдержан – эта перемена удивила меня, так как я знал, что смерть матери глубоко потрясла его и даже принесла ему физические страдания, которые довели его почти до полного упадка сил от истощения. Моя мать приглашала его к нам разделить с нами рождественские трапезы, чтобы он мог набраться сил и на некоторое время покидать пустой, холодный дом, в котором все напоминало ему о матери. Он приходил, но сидел за нашим столом молчаливый и серьезный. Еще не время было говорить с ним о планах на будущее.

Теперь, когда важно шел рядом со мной – выглядел гораздо старше меня, гораздо более зрелым и мужественным, – он был по-прежнему погружен в свои собственные дела. И все же я был поражен, как ясно и отстраненно он говорил о них, почти так, будто о чьих-то чужих делах. Ангела сообщила ему, что Паула теперь может жить у них. Ее муж согласился на это, но отказался принять в семью Адольфа, так как он, Адольф, неуважительно вел себя по отношению к нему. Таким образом, Адольф освободился от своей самой большой заботы, так как у ребенка, по крайней мере, был надежный дом. Сам он никогда и не имел намерения искать приют у Раубалей. Он выразил свою благодарность Ангеле и сообщил ей, что вся мебель родителей переходит к Пауле. Расходы на похороны были покрыты из сбережений его матери. Кстати, накануне Ангела родила девочку, которой при крещении тоже должны были дать имя Ангела[7]. Он добавил, что его опекун, мэр Леондинга, обещал ему уладить дела с наследством и помочь обратиться за пенсией как сироте.

Все это звучало рассудительно и разумно. В конце концов, он начал говорить о Стефании. Он сказал, что принял решение положить конец существующему положению дел. При первой же возможности он представится Стефании и ее матери, так как во время рождественских каникул это не было возможно. Он сказал, что пора довести дело до конца.

Мы шли по заснеженной деревне. Там был маленький одноэтажный дом под номером 61, который когда-то принадлежал отцу Адольфа: большой улей, которым так гордился отец, по-прежнему оставался на месте, но теперь принадлежал чужим людям. Рядом с домом было кладбище. Могила его отца, в которой теперь покоилась и мать, находилась у восточной стены, и небольшой свежий холмик земли был покрыт снегом. Адольф стоял перед ним с застывшим лицом. Его взгляд был тяжел и суров, а в глазах не было слез. Мыслями он был со своей любимой матерью. Я стоял рядом с ним и молился.

По дороге назад Адольф сказал, что, вероятно, останется в Линце в течение января, пока не решится вопрос с домом и имуществом. Он предвидел горячие споры со своим опекуном. Безусловно, опекун хотел сделать для Адольфа как лучше, но какая ему была от этого польза, если «лучше» означало место ученика булочника в Леондинге?

Старый Джозеф Майрхофер, опекун Гитлера, умер в Леондинге в 1956 году. Конечно же его часто спрашивали о молодом Гитлере и впечатлениях от него. В своей простой, незаинтересованной манере он отвечал всем, задающим вопросы – сначала врагам, затем друзьям и снова врагам своего подопечного, – и его ответы были всегда одними и теми же, независимо от мнения спрашивающего.

Он говорил, что однажды в январе 1908 года к нему пришел Гитлер, вытянувшийся, с темными усиками на верхней губе и низким голосом – почти взрослый мужчина, – чтобы обсудить вопрос о своем наследстве. Но его первой фразой было: «Я снова еду в Вену». Все попытки отговорить его не увенчались успехом – упрямец, как и его отец, старый Гитлер.

Джозеф Майрхофер сохранил документы, относящиеся к этим дискуссиям. Прошение о назначении пенсии себе и своей сестре как сиротам, которое Адольф составил по просьбе своего опекуна, гласит:

«В достопочтенное Имперское и Королевское управление финансов.

Нижеподписавшиеся почтительно просят назначить причитающуюся им, сиротам, пенсию. Оба заявителя после смерти матери, вдовы служащего имперской и королевской таможни, 21 декабря 1907 года в настоящее время остались без обоих родителей; они являются несовершеннолетними и не способны заработать себе на жизнь. Опекуном обоих заявителей, Адольфа Гитлера, родившегося 20 апреля 1889 года в Браунау-на-Инне, и Паулы Гитлер, родившейся 21 января 1898 года в Фишлгаме неподалеку от Ламбаха в Верхней Австрии, является господин Джозеф Майрхофер из Леондинга близ Линца. Оба заявителя проживают в Линце.

С почтением повторяют свою просьбу

Адольф Гитлер,

Паула Гитлер

Урфар, 10 февраля 1908 года».

Кстати, Адольф, очевидно, подписал это прошение за свою сестру Паулу, так как фамилия Гитлер в обеих подписях имеет одинаковую тенденцию загибаться вниз, что было так характерно для его подписи в более поздние годы. Кроме того, он допустил ошибку в дате рождения своей сестры, которая родилась в 1896 году.

Согласно действовавшему в то время законодательству в отношении государственных служащих, сироты, не достигшие возраста двадцати четырех лет и не имевшие собственных средств к существованию, имели право требовать сиротскую пенсию, размер которой доходил до половины вдовьей пенсии, которую получала их мать. Фрау Гитлер после смерти мужа ежемесячно получала пенсию в 120 крон, поэтому Адольф и Паула вдвоем имели право получать ежемесячно 50 крон. Так что доля Адольфа составляла ежемесячно 25 крон. Конечно, этого ему было недостаточно, чтобы прожить. Например, ежемесячно ему приходилось платить 10 крон фрау Цакрис за комнату.

Прошение было удовлетворено, и первый платеж состоялся 12 февраля 1908 года, когда Адольф был уже в Вене. Кстати, три года спустя он отказался от своей доли в пользу Паулы, хотя мог бы продолжать претендовать на нее, пока ему не исполнилось бы 24 года в апреле 1913 года. Документ об отказе также сохранился у его опекуна в Леондинге.

В документе, касающемся наследства, который Адольф подписал в присутствии своего опекуна до отъезда в Вену, также упоминалась его доля имущества его отца, которая составляла около 700 крон. Возможно, он уже потратил часть этих денег во время своего предыдущего пребывания в Вене, но ввиду его очень экономного образа жизни – единственным большим пунктом расходов в его бюджете были книги – ему осталось достаточно средств, чтобы преодолеть по крайней мере первые трудности его новой жизни там. Что касалось нашего совместного будущего, Адольф был более удачлив, чем я, не только потому, что у него был некоторый капитал и установленный ежемесячный доход, хоть и маленький – этот вопрос я еще должен был уладить со своими родителями, – но также и потому, что, одержав победу над опекуном, он был волен принимать свои собственные решения, тогда как мои решения должны были одобрять родители. Для меня к тому же переезд в Вену означал отказ от ремесла, которому я выучился, тогда как Адольф мог продолжать вести более или менее прежнюю жизнь. Все эти обстоятельства делали для меня принятие решения все более трудным. Адольф какое-то время не мог понять этого, хотя с самого начала взял на себя инициативу в этом непростом деле. Еще в начале нашей дружбы, когда я представлял свое будущее в пыльной обойной мастерской, Адольф, который был почти на год младше меня, ясно дал мне понять, что мне следует стать музыкантом. Вложив эту мысль мне в голову, он никогда не переставал убеждать меня в этом. Он утешал меня, когда я отчаивался, он поддерживал во мне уверенность в себе, когда я мог ее потерять, он хвалил, критиковал, был временами груб и вспыльчив и неистово бранил меня, но он никогда не терял из виду цель, которую для меня наметил. И если иногда у нас с ним случались такие бурные ссоры, что я думал, будто пришел конец всему, мы с воодушевлением возобновляли нашу дружбу после концерта или музыкального представления, в котором я принимал участие.

Ей-богу, никто на свете, даже моя мать, которая так любила меня и знала меня так хорошо, не был способен вытащить мои тайные стремления на свет божий и помочь им исполниться, как мой друг, хотя он никогда не получал никакого систематического музыкального образования.

Зимой 1907 года, когда объем работы в нашей мастерской стал уменьшаться и у меня появилось больше времени для себя, я стал брать уроки гармонии у дирижера театра в Линце. Мои занятия были столь же основательными, сколь и успешными и воодушевляли меня. К сожалению, в Линце не было возможности изучать другие предметы музыкальной теории, такие как контрапункт, оркестровка и история музыки, не было и учебного заведения, где можно было бы учиться дирижерскому искусству и композиции, и еще меньше было стимулов для свободного сочинения. Образование такого рода можно было получить только в Венской консерватории; кроме того, там у меня появилась бы возможность слушать оперы и концерты в первоклассном исполнении.

И хотя я принял решение ехать в Вену, мне – в отличие от моего друга – не хватало необходимой решимости исполнить его, несмотря на все разногласия. Но Адольф уже подготовил почву. Не поставив меня в известность, он убедил мою мать в моем музыкальном призвании. Ведь какая мать не хотела бы услышать, что ее сыну прочат блестящую карьеру дирижера, особенно когда она сама так любит музыку? А также она испытывала вполне оправданное беспокойство за мое здоровье, так как мои легкие больше не могли выдерживать постоянную пыль в мастерской. Так что моя мать, которая полюбила Адольфа точно так же, как фрау Клара полюбила меня, склонилась на нашу сторону, и теперь все зависело от согласия моего отца. Он не противился открыто моему желанию. Мой отец был во всех отношениях противоположностью отцу Адольфа, каким мне описывал его мой друг. Он всегда вел себя тихо и, очевидно, не интересовался тем, что происходит вокруг него. Все его помыслы были связаны с делом, которое он создал из ничего, успешно провел его через тяжелые кризисы и теперь превратил в достойное уважения, процветающее предприятие. Он считал мои музыкальные наклонности пустым дилетантизмом, так как он не мог поверить в то, что можно построить надежную жизнь на более или менее бесполезной игре на скрипке или каком-либо другом инструменте. И наконец, он не мог понять, что я, познавший бедность и несчастья, хотел отказаться от стабильности в пользу неясного будущего. Как часто я слышал от него слова: «Синица в руке лучше журавля в небе» или горькое «И зачем я так надрывался?».

В мастерской я трудился еще больше, чем когда-либо, потому что не хотел, чтобы говорили, будто я забросил работу ради занятий музыкой. Мой отец видел в моем рвении знак того, что я хочу остаться в этой профессии и когда-нибудь взять дело в свои руки. Мать знала, как предан отец своей работе, и поэтому молчала, чтобы не расстраивать его. Так что в то время, когда мое музыкальное будущее полностью зависело от поступления в Венскую консерваторию, все, казалось, зашло в тупик в нашем домашнем кругу. Я лихорадочно работал в мастерской и ничего не говорил. Моя мать тоже ничего не говорила, и мой отец, думая, что я наконец отказался от своего плана, делал то же самое.

В этой ситуации нас пришел проведать Адольф. С одного взгляда он понял, как обстоят дела, и немедленно вмешался. Для начала он ввел меня в курс дела относительно своих собственных дел. Во время своего пребывания в Вене он навел подробные справки об изучении музыки, и теперь он дал мне точную информацию по этому вопросу, сказав в своей искушающей манере, какое огромное удовольствие он получал от посещения опер и концертов. Воображение моей матери тоже разгорелось от этих ярких описаний, так что принятие решения становилось все более и более настоятельным. Но было необходимо, чтобы моего отца убедил сам Адольф.

Трудная задача! Что толку было в самом блестящем красноречии, если старый мастер-обойщик не питал никакого уважения ко всему, что было связано с искусством? Он очень хорошо относился к Адольфу, но, в конце концов, в нем он видел лишь молодого человека, который плохо учился в школе и был о себе слишком высокого мнения, чтобы учиться какому-нибудь ремеслу.

Мой отец терпимо относился к нашей дружбе, но в действительности он предпочел бы для меня более здравомыслящего товарища. Поэтому положение Адольфа было неблагоприятным, и удивительно, что тем не менее ему удалось склонить моего отца на нашу сторону за такое сравнительно короткое время. Я бы понял, если бы происходило бурное столкновение мнений, – в этом случае Адольф был бы в своей стихии и смог бы выложить все свои козыри. Но все было иначе. Не могу вспомнить, чтобы вообще состоялся какой-либо спор в обычном понимании этого слова. Адольф подошел к этому вопросу так, будто он не имел большого значения и подразумевалось, что решение зависит от одного отца. Он принял тот факт, что мой отец лишь наполовину дал свое согласие, предложив временное решение: так как текущий учебный год в Консерватории уже начался предыдущей осенью, мне следует поехать в Вену лишь на некоторое время, чтобы немного осмотреться. Если возможность для учебы будет соответствовать моим ожиданиям, я мог принять окончательное решение. А если нет, я мог возвратиться домой и войти в бизнес отца. Адольф, который ненавидел компромиссы и у которого обычно было кредо: все или ничего, согласился, что удивительно, на такое предложение. Я был блаженно счастлив, как никогда в своей жизни, так как теперь добился своей цели, не расстроив отца, и моя мать разделяла мою радость.

В начале февраля Адольф вернулся в Вену. Его адрес остался прежним, сказал он мне, когда уезжал, так как он заплатил за комнату фрау Цакрис вперед. Я должен был написать ему и сообщить заранее о своем приезде. Я помог ему отнести багаж на вокзал: четыре чемодана, если я не ошибаюсь, и каждый из них был очень тяжелым. Я спросил его, что в них лежит, и он ответил: «Все мои пожитки». Это были почти одни книги.

На вокзале Адольф снова заговорил о Стефании. Он сказал, что, к сожалению, у него не было возможности поговорить с ней, так как он ни разу не встретил ее одну, без сопровождающих. То, что он хотел сказать Стефании, предназначалось только для ее ушей. «Может быть, я напишу ей», – добавил он в заключение. Но я подумал, что эта идея, высказанная Адольфом впервые, говорила просто о замешательстве или, самое большее, легком утешении. Мой друг вошел в поезд и, стоя у окна, пожал мне руку. Когда поезд тронулся, он крикнул мне: «Скорей приезжай ко мне, Густл!»

Моя добрая матушка уже начала готовить мою одежду и белье для поездки в огромную, неизведанную Вену. В конце концов даже мой отец захотел внести свой вклад: он сделал для меня большой деревянный сундук, укрепленный железными полосами. Я положил в него мои ноты, а матушка заполнила оставшееся место одеждой и обувью.

Тем временем от Адольфа пришла почтовая открытка, датируемая 18 февраля 1907 года с изображением коллекции доспехов Венского музея истории искусства. «Дорогой друг, – так она начиналась (и такое обращение доказывало то, как сильно углубилась наша дружба после смерти его матери), – дорогой друг, я с волнением ожидаю вестей о твоем приезде. Напиши скорей, чтобы я мог подготовить все для праздничной встречи. Вся Вена ждет тебя, поэтому приезжай скорей. Я, конечно, приеду встретить тебя». На обратной стороне открытки он написал: «Сейчас погода здесь улучшается. Надеюсь, и у вас там погода станет лучше. Ну, как я уже говорил, сначала ты остановишься у меня. Потом мы посмотрим. Здесь можно достать фортепиано в так называемом «Доротеуме» (торговый и аукционный дом в Вене, один из крупнейших в Европе; регулярно проводит аукционы произведений искусства и других ценностей и товаров, принимает на хранение ценности, производит их оценку, в благотворительных целях выдает дешевые залоговые кредиты. Основан в 1707 г. Называется в память о находившемся здесь в 1360—1782 гг. монастыре Святой Доротеи. – Пер.) всего за 50—60 флоринов. Привет тебе и твоим достопочтенным родителям от твоего друга Адольфа Гитлера». За этим шел постскриптум: «Снова прошу тебя, приезжай скорей».

Адольф адресовал эту открытку, как обычно, Густаву Кубичеку. Иногда он писал имя как Густав, а иногда Густаф. Он от всего сердца не любил мое имя Август и всегда называл меня именем Густл, которое было ближе к Густаву, чем к Августу. Вероятно, он предпочел бы, чтобы я формально сменил имя. Он даже обращался ко мне Густав, когда писал мне на мой день ангела, в праздник святого Августина, 28 августа. Под моим именем стоит аббревиатура «студ.», и я помню, что ему нравилось называть меня «студ. муз.».

Эта почтовая открытка, в отличие от предыдущих, гораздо более жизнерадостная. Ее пронизывает характерный для Адольфа темперамент. «Вся Вена ожидает тебя», – пишет он и собирается подготовить «праздничную встречу». Все это указывает на то, что после мрачных, тягостных дней, проведенных в Линце после смерти матери, Адольф почувствовал себя в Вене расслабленным и свободным, каким бы неопределенным ни было будущее. И все же он, вероятно, был очень одинок. Слова «с волнением», написанные в первом предложении, были, без сомнения, написаны серьезно, а тот факт, что он повторяет «приезжай скорей», даже «снова прошу тебя, приезжай скорей», доказывает, как сильно он ожидал моего приезда. Даже сообщение о дешевом фортепиано было предназначено для того, чтобы подтолкнуть меня ехать без промедления. Возможно, он втайне боялся, что мой сомневающийся отец передумает в последний момент.

Настал день моего отъезда 22 февраля 1907 года. Утром я пошел с матерью в церковь кармелитов. Я чувствовал, как мучителен для нее мой отъезд, хотя она упрямо держалась своего решения. Тем не менее я помню характерное для отца замечание, которое он сделал, когда увидел, что моя мать плачет. «Я не могу понять, почему ты так расстроена, мать, – сказал он. – Мы не просили Густла ехать, он сам захотел». Моя матушка, горюя о моем отъезде, сконцентрировалась на моих земных благах: она дала мне с собой хороший кусок жареной свинины, а растаявший при жарке стекший жир, который был предназначен для намазывания на хлеб, положила в специальную емкость. Она испекла мне несколько булочек, дала большой кусок сыра, банку варенья и флягу кофе. Моя коричневая полотняная сумка была доверху наполнена едой.

Итак, я отправился на вокзал, в последний раз пообедав дома; во всех отношениях я был хорошо обеспечен. Меня провожали родители. Отец пожал мне руку и сказал: «Всегда поступай правильно». А матушка поцеловала меня со слезами на глазах и, когда поезд тронулся, перекрестила мой лоб. Я долгое время ощущал ее нежные пальцы там, где они начертили крест.

Глава 15

Штумпергассе, 29

Моим первым впечатлением по приезде в Вену была шумная и возбужденная суета. Я стоял, держа тяжелый сундук, настолько сбитый с толку, что не знал, куда идти. Все эти люди! И этот шум и суета! Это было ужасно. Я был почти готов развернуться и ехать прямо домой. Но толпы людей, толкающихся и выражающих недовольство, теснили меня к барьеру, где стояли билетные контролеры и полицейские, до тех пор, пока я не оказался в зале вокзала, оглядываясь в поисках своего друга. Я всегда буду помнить этот первый радушный прием в Вене. Пока я там стоял, все еще ошеломленный криками и сутолокой, деревенщина, которого видно за километр, Адольф вел себя как совершенно акклиматизировавшийся городской житель. В темном пальто хорошего качества, темной шляпе и с тростью с ручкой из слоновой кости он казался почти элегантным. Он был явно рад видеть меня и тепло поздоровался, легко поцеловав меня в щеку, как тогда было принято.

Первой проблемой была транспортировка моей сумки, так как благодаря гостинцам моей матушки она была очень тяжелой. Пока я оглядывался в поисках носильщика, Адольф схватил сумку за одну ручку, а я взялся за другую. Мы пересекли Марияхильфештрассе – люди сновали туда-сюда по своим делам, и стоял такой ужасный шум, что нельзя было услышать самого себя, – но как волнующи были электрические дуговые лампы, от которых на площади перед вокзалом было светло, как днем!

Я по-прежнему помню, как был рад, когда Адольф привел меня на боковую улочку Штумпергассе. Здесь было тихо и темно. Адольф остановился перед довольно новым на вид домом на правой стороне под номером 29. Насколько я мог заметить, это был очень хороший дом, который выглядел внушительно и изысканно, может быть, даже слишком изысканно для таких юнцов, как мы, подумалось мне. Но Адольф пошел прямо через вход и пересек небольшой дворик. Дом на противоположном конце дворика был гораздо скромнее. Мы поднялись по темной лестнице на второй этаж. На площадку выходили несколько дверей, наша была под номером 17.

Адольф отпер дверь. Меня встретил неприятный запах керосина, и с тех пор этот запах навсегда остался связанным с памятью об этой квартире. По-видимому, мы оказались в кухне, но хозяйки квартиры не было видно. Адольф открыл вторую дверь. В небольшой комнате, которую он занимал, горела жалкая керосиновая лампа.

Я огляделся. Первое, что меня поразило, – это были эскизы, которые лежали на столе, на кровати, везде. Адольф расчистил стол, расстелил на нем кусок газеты и принес бутылку молока с окна. Затем он принес колбасу и хлеб. Но я до сих пор вижу его бледное серьезное лицо, когда я отодвинул все это в сторону и открыл свою сумку. Холодная жареная свинина, булочки с начинкой и другие вкусности. Он сказал только: «Да, вот что значит иметь мать!» Мы ели, как короли. Это был вкус дома.

После всех волнений я начал приходить в себя. Потом начались неизбежные вопросы о Стефании. Когда мне пришлось признаться, что я долгое время не приходил на вечернюю прогулку на Ландштрассе, Адольф сказал, что мне следовало бы пойти ради него. Прежде чем я успел ответить, раздался стук в дверь. В комнату проскользнула маленькая старушка, иссохшая и при этом с совершенно комической внешностью.

Адольф встал и представил меня самым официальным образом. «Мой друг Густав Кубичек из Линца, студент-музыкант». – «Приятно познакомиться, приятно познакомиться», – повторила несколько раз старушка и назвала свое имя: Мария Цакрис. По тону и специфическому акценту я понял, что фрау Цакрис не была настоящей жительницей Вены. Или, скорее, она была ее жительницей, может быть, даже типичной ее жительницей, но впервые увидела свет божий не в Хернальсе или Лерхенфельде (районы Вены. – Пер.), а, скорее, в Станислау или Нойтитшайне. Я никогда не спрашивал и так и не узнал этого – в конце концов, это не имело значения. В любом случае фрау Цакрис была единственным человеком в этом многомиллионном городе, с которым мы с Адольфом имели какие-то отношения.

Хоть я и был уставшим в этот первый вечер, я помню, что Адольф показывал мне город. Как мог человек, который только что приехал в Вену, лечь в постель, не увидев Оперу? И он потащил меня к зданию Оперы. Спектакль еще не закончился. Я восхищался вестибюлем, великолепной лестницей, мраморной балюстрадой, толстыми, мягкими коврами и позолоченными украшениями на потолке. Оказавшись за пределами скромного жилища на Штумпергассе, я почувствовал себя так, как будто перенесся на другую планету, настолько ошеломляющим было впечатление.

Теперь именно я настаивал на том, чтобы увидеть собор Святого Стефана. Мы свернули на Кернтнерштрассе. Но вечерний туман был таким густым, что шпиль терялся из виду. Я смог только разглядеть тяжелую, темную массу нефа, вытянувшегося в серой мгле, почти неземного, как будто он был построен не человеческими руками. Чтобы показать мне что-нибудь еще особенное, Адольф повел меня к церкви Марии-ам-Гештаде (готическая церковь в Вене, нынешний облик приобрела в 1394—1414 гг.; внутри готическая мозаика и витражи; название, которое буквально означает «Мария на берегу», связано с тем, что русло Дуная проходило прямо рядом с церковью. – Пер.), которая по сравнению с подавляющей громадой собора Святого Стефана показалась мне похожей на изящную готическую часовню.

Когда мы вернулись домой, каждому из нас пришлось заплатить сварливому дворнику, которого мы разбудили, по одному пенсу за то, что он отпер нам дверь дома. Фрау Цакрис соорудила для меня простую постель на полу в комнате Адольфа. И хотя было уже давно за полночь, Адольф продолжал возбужденно говорить. Но я перестал слушать: это для меня было уже слишком. Прощание с домом, грустное лицо моей матери, поездка, прибытие, шум, крики, Вена в облике Штумпергассе, Вена в облике Оперы – я заснул от усталости.

Конечно, я не мог оставаться у фрау Цакрис. Во всяком случае, было невозможно поставить в маленькой комнате рояль. Так что на следующее утро, когда Адольф наконец встал, мы отправились искать мне комнату. Так как я хотел жить как можно ближе к моему другу, мы бродили сначала по близлежащим улицам. Я еще раз увидел этот притягательный город, Вену, с «обратной стороны». Темные дворы, узкие, плохо освещенные квартиры и улицы, а еще – лестницы, и еще, и еще. Адольф платил фрау Цакрис 10 крон, и такую сумму я и рассчитывал платить. Но комнаты, которые нам показывали за такую цену, были в основном такими маленькими и жалкими, что в них невозможно было бы поместить рояль. А когда мы все-таки нашли комнату, которая была достаточно велика, ее хозяйка не захотела и слышать о жильце, который будет там практиковаться в игре на рояле.

Я был очень подавлен, удручен и хотел домой. Что за город эта Вена? Он полон равнодушных, черствых людей – должно быть, здесь ужасно живеться. Я шел с Адольфом, несчастный и полный отчаяния, по Цоллергассе. И опять мы увидели объявление: «Сдается комната». Мы позвонили, и дверь нам открыла опрятно одетая служанка, которая провела нас в изящно обставленную комнату, в которой стояли две великолепные одинаковые кровати. «Мадам сейчас придет», – сказала служанка, сделала реверанс и исчезла. Мы оба сразу поняли, что это жилье слишком стильно для нас. Потом в дверях появилась «мадам», настоящая леди, не молодая, но очень элегантно одетая.

На ней был шелковый пеньюар и шлепанцы с меховой отделкой. Она с улыбкой поздоровалась с нами, оглядела Адольфа, потом меня и предложила нам сесть. Мой друг спросил, какая комната сдается. «Эта», – ответила она и указала на две кровати. Адольф покачал головой и сказал отрывисто: «Тогда одну кровать нужно вынести, потому что моему другу нужно место для рояля». Дама была явно разочарована тем, что это мне, а не Адольфу нужна комната, и спросила, снял ли уже сам Адольф жилье. Когда он ответил утвердительно, она предложила, чтобы я вместе с необходимым мне фортепиано перебирался в его комнату, а он возьмет эту. Когда она, несколько оживившись, предлагала это Адольфу, от неожиданного движения пояс, который стягивал пеньюар, развязался. «Ах, прошу прощения, господа!» – воскликнула дама и тут же запахнула пеньюар. Но этого мгновения было достаточно, чтобы показать нам, что под шелком пеньюара на ней не было ничего, кроме маленьких трусиков.

Адольф покраснел как рак, схватил меня за руку и сказам: «Пойдем, Густл!» Я не помню, как мы вышли из того дома. Помню только яростное восклицание Адольфа, когда мы вновь оказались на улице: «Что за фокусы!» Очевидно, такие вещи тоже были частью жизни в Вене.

Вероятно, Адольф понимал, как трудно мне было ориентироваться в этом ошеломляющем городе, и по дороге домой он предложил, что нам следует жить вместе. Он поговорит с фрау Цакрис: может быть, она подыщет мне что-нибудь в своем доме. В конце концов он уговорил ее перебраться в его маленькую комнату и отдать нам комнату большей площади, которую занимала она сама. Мы договорились о плате за комнату – 20 крон ежемесячно. Она ничего не имела против моих занятий на фортепиано, так что для меня это было отличное решение.

На следующее утро, когда Адольф еще спал, я пошел записываться в Консерваторию. Я предоставил направление от музыкальной школы в Линце и тут же был проэкзаменован. Сначала был устный экзамен, затем я должен был спеть что-то и в конце последовал экзамен по гармонии. Все прошло хорошо, и меня попросили пройти в административный офис. Ректор Кайзер – а для меня он был поистине императором – поздравил меня и рассказал о курсе обучения. Он посоветовал мне записаться студентом-заочником в университет и посещать лекции по истории музыки. Затем он представил меня дирижеру Густаву Гутхайлю, с которым я буду изучать помимо всего прочего практическое дирижирование. В добавление к этому меня приняли в качестве альтиста в оркестр Консерватории. Все это произошло быстро, но, несмотря на изначальное смущение, я чувствовал себя на твердой почве. Как часто случалось в моей жизни, я нашел помощь и утешение в музыке. Даже более того, сейчас она стала всей моей жизнью. Наконец-то я ускользнул из пыльной обойной мастерской и мог всецело посвятить себя искусству.

На близлежащей Линиенгассе я нашел магазин фортепиано под названием «Фейгль» и осмотрел инструменты, которые сдавались напрокат. Они были не очень хорошего качества, конечно, но я в конце концов нашел рояль, который был достаточно хорош, и взял его напрокат за 10 крон ежемесячно. Когда Адольф пришел вечером домой – я еще не знал, как он проводит дни, – он был поражен, увидев рояль. За такую сравнительно небольшую сумму больше подходило пианино. Но как я мог стать дирижером без рояля! Надо сказать, что это было не так просто, как я думал.

Адольф тут же стал искать самое лучшее место для рояля. Он согласился с тем, что, чтобы было достаточно света, рояль должен стоять у окна. После многочисленных экспериментов все содержимое комнаты – две кровати, ночной столик, гардероб, рукомойник, стол и два стула – было расставлено самым лучшим образом. Несмотря на это, инструмент занял все место у правого окна. Стол был отодвинут к другому окну. Пространство между кроватями и роялем, а также между кроватями и столом было едва ли более одного шага в ширину. А для Адольфа пространство, которое он мог мерить шагами, было так же важно, как для меня игра на фортепиано. Он сразу же попробовал делать это. От двери до изгиба рояля три шага! Этого было достаточно, потому что три шага в одну сторону и три шага в другую составляли шесть шагов, хотя Адольфу в его непрестанном хождении взад и вперед приходилось так часто поворачиваться, что он почти вращался вокруг своей собственной оси.

Все, что мы могли видеть из окна нашей комнаты, – это голую, покрытую копотью заднюю часть дома, стоявшего перед нашим. И только если встать очень близко к окну и посмотреть резко вверх, можно было увидеть узкую полоску неба, но даже этот небольшой кусочек был обычно скрыт дымом, пылью или туманом. В исключительно удачные дни пробивалось солнце. Вообще-то оно почти не светило на наш дом, еще меньше – в нашу комнату, но на задней части дома напротив можно было в течение пары часов видеть освещенные солнцем полосы, что должно было компенсировать нам солнце, по которому мы так сильно скучали.

Я сказал Адольфу, что сдал вступительный экзамен в Консерваторию хорошо, и был рад, что теперь могу приступить к учебе. Адольф сказал напрямик: «Я и понятия не имел, что у меня такой шустрый друг». Это звучало не слишком лестно, но я привык к таким его замечаниям. Очевидно, у него был критический период, он был очень раздражительным и резко затыкал меня, когда я начинал говорить о своих занятиях. В конце концов он примирился с роялем. Он заметил, что тоже сможет немного попрактиковаться. Я сказал, что буду рад учить его, но здесь снова его задел. В дурном расположении духа он огрызнулся: «Можешь сам заниматься своими гаммами и прочей чепухой. Я обойдусь». Потом он снова успокоился и сказал примирительно: «Зачем мне становиться музыкантом, Густл? В конце концов, у меня есть ты!»

Мы жили чрезвычайно скромно. Безусловно, я не мог многого себе позволить на ежемесячное пособие, которое выделил мне мой отец. Регулярно, в начале каждого месяца, Адольф получал определенную сумму от своего опекуна. Я не знаю, насколько она была велика; быть может, всего 25 крон сиротской пенсии, из которой он должен был сразу же заплатить фрау Цакрис 10 крон. Возможно, сумма была больше, если его опекун выплачивал деньги частями из той суммы, которую могли оставить ему родители. Наверное, родственники помогали ему, например горбатая тетя Йоханна, но я не знаю точно. Я знаю только, что даже тогда Адольф часто ходил голодным, хотя не признавался в этом мне.

Что было на столе у Адольфа в обычные дни? Бутылка молока, буханка хлеба, немного масла. На обед он часто покупал кусок пирога с маком или с орехами. Вот это у него было. Каждые две недели моя матушка присылала посылку с продуктами, и тогда мы пировали. Но в денежных вопросах Адольф был очень точен. Я никогда не знал, как много или, скорее, как мало денег у него было. Без сомнения, он втайне стыдился этого. Время от времени его охватывал гнев, и он начинал яростно кричать: «Ну, не собачья ли это жизнь?!» Тем не менее он был счастлив и доволен, когда мы еще раз могли пойти в Оперу, или послушать концерт, или почитать интересную книгу.

На протяжении долгого времени я не мог выяснить, где он обедает. Любые вопросы на эту тему сердито отметались – это не было темой для обсуждения. Так как у меня было немного свободного времени во второй половине дня, я иногда приходил домой сразу после обеда, но никогда не заставал Адольфа дома. Может быть, он сидел в бесплатной столовой на Линиенгассе, где я иногда обедал сам. Нет, его там не было. Я шел в Ауге Готтес, дешевую муниципальную столовую. И там его не было. Когда я спрашивал его вечером, почему он никогда не ходит в бесплатную столовую, он произносил длинную речь об этих презренных заведениях, бесплатных столовых, которые лишь символ разделения общества на классы.

Как студенту-заочнику университета мне было разрешено есть в университетской столовой. Это была еще старая столовая, так как новая, построенная Союзом немецких школ, тогда еще не существовала. И я мог доставать талоны на дешевые обеды для Адольфа, и в конце концов он согласился пойти со мной. Я знал, как сильно он любит сладости, так что помимо основного блюда брал несколько пирожков.

Я думал, что ему понравится это, потому что по его лицу можно было увидеть, насколько он голоден, но, угрюмо проглатывая еду, он ядовито шипел мне: «Я не понимаю, как ты можешь получать удовольствие от чего-то, находясь среди таких людей!» Конечно, в столовой обычно собирались студенты всех национальностей этой страны; приходили и несколько студентов-евреев. Это было достаточной причиной, чтобы он перестал ходить туда. Но, по правде говоря, несмотря на всю его решимость, он позволил голоду взять над собой верх. Он протискивался рядом со мной в столовой, поворачивался ко всем остальным спиной и жадно поедал свой любимый ореховый пирог. Много раз, оставаясь равнодушным к политике, я тайно забавлялся, видя, как он мечется между антисемитизмом и своей страстью к ореховому пирогу. Целыми днями он мог жить только на молоке и хлебе с маслом. Я, конечно, не был избалован, но это было для меня чересчур.

У нас не было никаких знакомых. Адольф никогда не позволил бы, чтобы у меня было время на кого-то еще, кроме него. Более чем когда-либо он относился к нашей дружбе как к таким отношениям, которые исключают отношения с кем-то еще. Однажды, чисто случайно, он высказал мне вполне определенный упрек в этом отношении. Моими любимыми занятиями были уроки по гармонии. Я блистал в ней, живя в Линце, и здесь я превосходно справлялся. Однажды профессор Боскетти позвал меня в кабинет и спросил меня, не хочу ли я давать уроки гармонии. Потом он представил меня моим будущим ученицам: двум дочерям пивовара из Коломеи, дочери землевладельца в Радаутце и дочери бизнесмена в Спалато.

На меня гнетуще действовала потрясающая разница между приличным пансионатом, в котором жили эти юные леди, и нашей жалкой дырой, в которой всегда воняло керосином. Обычно в конце урока я так основательно напивался чаю, что это был мой ужин. Когда к группе добавились дочь суконщика из Ягерндорфа в Силезии и дочь мирового судьи в Аргаме, моя полудюжина учеников имела в себе представителей изо всех уголков обширной империи Габсбургов.

А потом случилось непредвиденное. Одна из них, девушка из Силезии, обнаружила, что не может справиться с каким-то письменным домашним заданием, и пришла ко мне на Штумпергассе просить о помощи. Наша добрая старушка хозяйка подняла брови, когда увидела миловидную девушку. Но все было в порядке, я действительно был озабочен только музыкальным примером, который она не понимала, и объяснил ей все. Когда она быстро записывала его, вошел Адольф. Я представил его моей ученице: «Мой друг из Линца Адольф Гитлер». Адольф ничего не сказал. Но едва девушка вышла, он яростно обрушился на меня, ведь, пережив несчастную любовь к Стефании, он стал теперь женоненавистником. Должна ли наша комната, уже поруганная этим чудовищем, и этот рояль стать местом встреч для этой компании женщин-музыкантш? – спросил он меня гневно.

Мне было нелегко убедить его в том, что девушка страдает не от любовных приступов, а от экзаменационного рвения. Результатом была подробная речь о бессмысленности обучения женщин. Слова падали на меня, как удары, словно я был суконщик или пивовар, который послал свою дочь учиться в Консерваторию. Адольф все больше и больше увлекался критикой обстановки в обществе. Я молча сидел, съежившись на стуле у рояля, пока он, разгневанный, делал три шага вперед и три назад и метал свое негодование в самых резких выражениях сначала в дверь, а потом в рояль.

В общем, в эти первые дни в Вене у меня сложилось впечатление, что Адольф стал неуравновешен. Он мог вспылить по малейшему поводу. Были дни, когда, что бы я ни сделал, все казалось ему неправильным, и от этого нашу жизнь под одной крышей было очень трудно выносить. Но я знал Адольфа уже более трех лет. Я пережил ужасные дни с ним после крушения его карьеры художника, а также после смерти его матери. Я не знал, следствием чего является его нынешнее состояние глубокой депрессии, но я думал, что рано или поздно оно изменится к лучшему.

Он был пристрастен к миру. Куда бы он ни посмотрел, он видел несправедливость, ненависть и вражду. Ничто не избегало его критики, ничто не находило одобрения в его глазах. Только музыка могла приободрить его немного, как, например, когда мы ходили по воскресеньям на концерты духовной музыки в дворцовой часовне (старинная готическая часовня в Швейцарском дворе в Вене; впервые упоминается в 1296 г.; в воскресных и праздничных службах принимает участие Венский хор мальчиков. – Пер.). Здесь можно было бесплатно услышать солистов из Венской оперы и Венского хора мальчиков. Адольф особенно любил последний и все повторял мне, как он благодарен за то начальное музыкальное образование, которое он получил в Ламбахе. Но в других отношениях в то время ему было особенно больно вспоминать свое детство.

Все это время он был бесконечно занят. Я понятия не имел, чем должен был заниматься студент в Академии искусств, – во всяком случае, предметы должны были быть чрезвычайно разнообразными. В один день он часами сидел над книгами, затем сидел и писал до рассвета, а в другой раз рояль, стол, его и моя постели и даже пол оказывались полностью завалены эскизами. Он стоял, напряженно глядя вниз на свою работу, двигался осторожно на цыпочках среди рисунков, улучшал что-то тут, исправлял что-то там, все время бормотал себе под нос и подчеркивал свои быстрые слова энергичными жестами. И горе мне, если я беспокоил его в такие минуты. Я испытывал огромное уважение к его трудной и обстоятельной работе и говорил, что мне нравится то, что я видел.

Когда, горя нетерпением, я открывал крышку рояля, Адольф быстро сдвигал все листы вместе, складывал их в буфет, хватал книгу и отправлялся в парк дворца Шёнбрунн (летняя резиденция Габсбургов, строился и перестраивался в 1695—1749 гг. – Пер.). Там он нашел скамейку в тихом месте среди лужаек и деревьев, где никто никогда его не беспокоил. Какие бы успехи он ни делал в своей учебе, они были сделаны на открытом воздухе на этой скамейке. Я тоже очень любил это тихое местечко, где можно было забыть, что живешь в столице. В последующие годы я часто приходил посидеть на этой уединенной скамейке.

Казалось, что студент, изучающий архитектуру, может проводить больше времени на открытом воздухе и быть более независим в своей работе, нежели студент Консерватории. Однажды, когда он опять писал всю ночь напролет – уродливая, коптящая небольшая керосиновая лампа почти догорела, а я еще не спал, – я спросил его напрямик, чем завершится вся эта работа. Вместо ответа, он вручил мне пару торопливо исписанных листков. Удивленный, я прочитал: «Священная гора на заднем плане, перед ней – большая колода для жертвоприношений в окружении огромных дубов: два сильных воина крепко держат за рога черного быка, которого должны принести в жертву, и прижимают мощную голову животного к выемке на колоде. Позади них, выпрямившись во весь рост, стоит жрец в легких разноцветных одеждах. Он держит меч, которым он убьет быка. Вокруг стоят серьезные бородатые мужчины, опираясь на щиты и держа копья наготове; они внимательно наблюдают за происходящим».

Я не видел никакой связи между этим необыкновенным описанием и изучением архитектуры, поэтому спросил, что это должно означать. «Пьеса», – ответил Адольф. Затем, вдохновляясь, он описал мне само действие. К сожалению, я давно уже забыл, о чем была пьеса. Помню только, что действие происходило в Баварских горах во времена прихода сюда христианства. Люди, которые жили в горах, не хотели принимать новую веру. Напротив, они дали клятву убивать христианских миссионеров. На этом был основан конфликт этой драмы.

Я хотел спросить Адольфа, неужели его учеба в академии оставляет ему так много свободного времени, что он может писать драмы. Но я знал, как он чувствителен ко всему, относящемуся к избранной им профессии. Я мог понять его отношение, потому что он, безусловно, упорно боролся, чтобы получить свой шанс на учебу, и полагал, именно это сделало его таким повышенно чувствительным в этом отношении, но тем не менее мне казалось, что-то тут не так.

Его настроение с каждым днем беспокоило меня все больше и больше. Я никогда раньше не видел, чтобы он так изводил себя. На мой взгляд, у него было скорее слишком много, нежели слишком мало уверенности в себе. Но теперь, похоже, все кардинально изменилось. Он все глубже и глубже погружался в самоедство. Достаточно было одного малейшего толчка – словно человек резко зажигает свет, и все становится совершенно ясно, – чтобы его обвинение самого себя превратилось в обвинение эпохи, обвинение всего мира. Задыхаясь от ненависти, он обрушивал свой гнев на все, на человечество вообще, которое не понимало его, которое не ценило его и подвергало гонениям. Я вижу его перед собой, как он ходит взад-вперед по крохотному пространству в нескончаемом гневе, потрясенный до глубины души. Я сидел за роялем и слушал его; мои пальцы неподвижно лежали на клавиатуре. Я был расстроен его гимном ненависти и все же волновался за него, так как его злые крики голым стенам слышал только я один и, возможно, фрау Цакрис, которая работала в кухне и которую волновало, сможет ли помешанный молодой человек заплатить за квартиру в следующем месяце. Но те, на кого были направлены эти жгучие слова, не слышали его. Так какая была польза от этого представления?

Внезапно в середине его пылкой, полной ненависти речи, в которой он бросал вызов целой эпохе, одна фраза раскрыла мне, насколько глубока была пропасть, по краю которой он шел неверной походкой: «Я порву со Стефанией». Это были самые ужасные слова, которые он мог произнести, так как Стефания была единственным человеком на земле, которого он исключал из этого позорного, жестокого мира; она была существом, которое, став ослепительным от его страстной любви, придавало его мучительному существованию смысл и цель. Его отец умер, мать умерла, единственная сестра была еще ребенком; что ему оставалось? У него не было семьи, дома; только его любовь, только Стефания посреди всех страданий и несчастий неизменно оставалась рядом с ним, правда, только в его воображении. До сих пор его воображение было достаточно сильно, чтобы оказывать ему помощь, но в духовном потрясении, которое он сейчас испытывал, очевидно, даже эта упрямая убежденность сломалась. «Я думал, что ты собираешься написать ей?» – перебил его я, желая помочь ему этим предположением.

Нетерпеливым жестом он отмахнулся от моего замечания (только сорок лет спустя я узнал, что он действительно написал ей тогда), а потом прозвучали слова, которых я никогда прежде не слышал от него: «Это безумие – ждать ее. Конечно, ее мать уже выбрала человека, за которого Стефания выйдет замуж. Любовь? Они не будут об этом волноваться. Хорошая партия – это все, что имеет значение. А я плохая партия, по крайней мере, в глазах ее матушки». Затем настал черед яростных счетов с «матушкой», со всеми, кто принадлежал к этому благополучному кругу и кто благодаря ловко устроенным бракам между членами своего круга продолжал наслаждаться своими незаслуженными общественными привилегиями.

Я отказался от попытки поиграть на рояле и лег спать, пока Адольф был поглощен чтением своих книг. До сих пор помню, как был потрясен тогда. Если Адольф больше не может жить с мыслью о Стефании, что же с ним станет?

Мои чувства разделились: с одной стороны, я был рад, что он наконец освободился от своей безнадежной любви к Стефании, а с другой – я знал, что Стефания была его единственным идеалом, тем, что держало его на плаву и давало цель его жизни.

На следующий день – по пустяковой причине – между нами произошла ожесточенная ссора. Мне нужно было заниматься на рояле. Адольф хотел читать. Так как шел дождь, он не мог уйти в парк дворца Шёнбрунн. «Это вечное бренчание, – кричал он на меня, – от которого нет спасения!» – «Все очень просто», – ответил я и, поднявшись, взял свое расписание из папки для нот и при помощи канцелярской кнопки прикрепил его на дверцу буфета. Теперь он мог видеть, когда я отсутствую, когда нет, а когда мне нужно играть на рояле. «А теперь повесь под ним свое расписание», – добавил я. Расписание! Он не нуждался в таких вещах. Его расписание было у него в голове. Это было удобно для него и должно было быть удобным для меня. Я с сомнением пожал плечами. Он занимался чем угодно, но систематически. Он работал практически только ночью, а утром спал.

Я быстро вписался в консерваторскую жизнь, и мои преподаватели были довольны моей работой – более чем довольны, что показал тот факт, что мне было предложено давать дополнительные уроки. Естественно, я гордился этим и, конечно, немного воображал. Музыка, наверное, единственное искусство, в котором недостаток формального образования, по-видимому, не имеет большого значения. Так что, довольный собой, я каждое утро отправлялся в Консерваторию. Но именно эта уверенность в цели, в успехе пробуждала в Адольфе самые мучительные сравнения, хотя он никогда не упоминал об этом.

И вот теперь вид прикрепленного к стене расписания, которое, вероятно, показалось ему некоей официально признанной гарантией моего будущего, вызвало взрыв.

«Эта академия, – кричал он, – это кучка закоснелых чиновников, бюрократов, не способных ничего понимать, это тупые исполнители. Всю эту академию следует взорвать!» У него было злое лицо, совсем маленький рот и почти белые губы. Но глаза сверкали. В них было что-то зловещее, как будто вся ненависть, на которую он был способен, сосредоточилась в этих сверкающих глазах! Я как раз собирался указать ему на то, что эти люди из академии, которых он так легко осудил в своей безграничной ненависти, были, в конце концов, его преподавателями и профессорами, у которых он, безусловно, мог научиться чему-нибудь, но он опередил меня: «Они отвергли меня, они вышвырнули меня, они отказали мне».

Я был потрясен. Так вот в чем дело! Адольф вовсе не ходил в академию. Теперь я многое мог понять из того, что так озадачивало меня в нем. Я глубоко ощутил его неудачу и спросил его, говорил ли он своей матери, что его не приняли в академию. «О чем ты думаешь? – ответил он. – Как я мог взвалить на свою умирающую мать такую заботу?»

Я не мог не согласиться с этим. Какое-то время мы оба молчали. Наверное, Адольф думал о своей матери. Затем я попытался придать этому разговору практический оборот. «И что теперь?» – спросил я его. «Что теперь, что теперь, – раздраженно повторил он. – Ты тоже начинаешь – что теперь?» Должно быть, он сам задавал себе этот вопрос сотню раз и больше, потому что, безусловно, не обсуждал его ни с кем другим. «Что теперь? – снова передразнил он мой взволнованный вопрос и, вместо ответа, сел за стол и окружил себя книгами. – Что теперь?»

Он отрегулировал лампу, взял книгу, открыл ее и стал читать. Я хотел снять расписание с дверцы буфета. Он поднял голову, увидел это и спокойно сказал: «Не надо».

Глава 16

Адольф перестраивает Вену

Мы часто видели старого императора в парадной форме, когда он ехал в своей карете из Шёнбрунна по Марияхиль-фештрассе в Хофбург (королевский дворец в Вене. – Пер.). В таких случаях Адольф не придавал этому большого значения, он также не ссылался на это позже, так как его не интересовал император как человек; он интересовал его лишь в государстве, которое представлял, в австро-венгерской монархии.

Все мои воспоминания о жизни в Вене усилены контрастом, и, таким образом, они более отчетливо врезались в мою память. Действительно, в ходе неспокойного 1908 года произошли два политических события, которые взволновали людей.

С одной стороны, император праздновал свой бриллиантовый юбилей. Франц-Иосиф взошел на трон в 1848 году, и с тех пор за все эти годы в стране были долгие периоды мира. С 1866 года – в течение сорока двух лет – Австрия не участвовала ни в одной войне, и редко можно было встретить ветерана, который мог описать сражения при Кёнигратце или Кустоцце, в которых он сам участвовал. Поэтому люди видели в кайзере скорее поборника мира, и приготовления к празднествам шли с огромным воодушевлением.

С другой стороны, произошла аннексия Боснии, и декрет об этом вышел в связи с юбилеем. Этот факт вызвал горячие споры среди населения. Это расширение внешней власти государства лишь обнажило его внутреннюю слабость, и вскоре появились все признаки войны. На самом деле события, которые произошли в 1914 году, могли легко произойти и тогда, шестью годами раньше. Не было простым совпадением то, что война 1914—1918 годов имела истоки в Сараеве.

В то время жители Вены, среди которых были и мы, двое никому не известных юношей, разрывались между верностью старому императору и тревогой в связи с угрозой войны. Везде мы замечали глубокую пропасть между общественными классами. Существовали огромные массы людей, принадлежавших к низшим сословиям, которые часто недоедали и влачили жизнь в нищенских жилищах без света или солнца. Принимая во внимание наш уровень жизни, мы без колебаний включили себя в эту категорию. Нам не было нужды выходить на улицу, чтобы изучать массовую нищету в городе – она была в нашем собственном доме. Наши сырые, осыпающиеся стены, мебель с клопами и неприятный запах керосина – все это было типичной обстановкой, в которой жили сотни тысяч людей в этом городе. Когда с пустым желудком шли в центр города, мы видели великолепные особняки знати с кричаще разодетыми слугами перед ними и роскошные отели, в которых общество богатых людей Вены – старая аристократия, промышленные магнаты и землевладельцы – сорило деньгами, устраивая шикарные приемы. Бедность, нужда, голод были с одной стороны, а беспечное наслаждение жизнью, сладострастие и непомерная роскошь – с другой.

Я слишком тосковал по дому, чтобы делать какие-либо политические выводы из этих контрастов. Но в не имевшем дома Адольфе, не принятом в академию и не обладающем шансами изменить свое жалкое положение, стало расти стремление к бунту. Явная социальная несправедливость, которая причиняла ему почти физические страдания, также разбудила в нем демоническую ненависть к этому незаработанному богатству, дерзкому и надменному, которое мы видели вокруг себя. Только яростно протестуя против такого положения вещей, он мог терпеть свою собственную «собачью жизнь». Надо сказать, что в таком его положении был виноват в значительной степени он сам, но он никогда этого не признавал. Даже более чем от голода он страдал от отсутствия чистоты, так как был почти патологически чувствителен ко всему, что имело отношение к его телу. Любой ценой он стремился содержать свое белье и одежду в чистоте. Никто, встретив этого тщательно одетого молодого человека на улице, не подумал бы, что каждый день он ходит голодный и живет в безнадежно кишащей клопами задней комнате в 6-м районе. В большей степени отсутствие чистоты окружающей его обстановки, в которой он был вынужден жить, нежели отсутствие пищи, провоцировало в нем внутренний протест против существующих общественных порядков. Старый имперский город, в котором царила атмосфера фальшивого очарования и иллюзорной романтики, а теперь демонстрирующий явные признаки внутреннего упадка, был той почвой, на которой развивались его общественные и политические взгляды. Все, чем он стал позже, родилось в этой умирающей имперской Вене. И хотя он писал позднее: «Название этого города сибаритов означает для меня пять лет нужды и страданий», это утверждение показывает лишь негативную сторону его жизни в Вене. Положительная сторона состояла в том, что его постоянный бунт против существующего общественного порядка создал его политическую доктрину, к которой мало что добавилось в последующие годы.

Несмотря на этот сочувственный интерес к бедности народных масс, он никогда не искал прямого контакта с жителями столицы. Он испытывал глубокую неприязнь к коренным венцам. Начнем с того, что он терпеть не мог их мягкий, хоть и мелодичный акцент и всегда предпочитал неуклюжий немецкий, на котором говорила фрау Цакрис. Кроме того, он ненавидел подобострастие и молчаливое равнодушие венцев, их вечную привычку кое-как доводить дело до конца, их легкомысленное расточительство. Его собственный характер был этому полной противоположностью. Насколько я помню, Адольф всегда был очень сдержанным просто потому, что не любил физического контакта с людьми, но все внутри его находилось в состоянии брожения и побуждало его к принятию радикальных и тотальных решений. Как саркастически он отзывался о пристрастии венцев к вину и как он презирал их за это! Только однажды мы пошли с ним в парк Пратер (знаменитый парк в Вене между Дунаем и Дунайским каналом, протяженность 5 км; впервые упоминается в 1162 г.; был излюбленным местом охоты императорской семьи; с 1766 г. открыт для посетителей. – Пер.), да и то лишь из любопытства. Он не мог понять, почему люди тратят драгоценное время на такую чепуху. Когда он слышал бурный хохот над какой-нибудь сценкой, он качал головой, полный негодования на такую глупость, и сердито спрашивал меня, понимаю ли я что-нибудь. По его мнению, люди, должно быть, смеялись над самими собой, что он вполне мог понять. К тому же он чувствовал отвращение к разношерстным толпам венцев, чехов, венгров, словаков, румын, хорватов, итальянцев и еще бог знает кого, гуляющих по парку. Для него Пратер был не чем иным, как Венским Вавилоном. Здесь существовало необычное противоречие, которое всегда поражало меня: все его мысли и устремления были направлены на то, чтобы решить проблему помощи массам, простым, порядочным, но неимущим людям, к которым он относил и себя, – они всегда присутствовали в его мыслях, – но в реальности он всегда избегал любых контактов с людьми. Пестрая толпа в парке Пратер была практически отвратительна ему. Сколько бы сочувствия он ни испытывал к «маленькому» человеку, он всегда держался от него по возможности на самом большом расстоянии.

С другой стороны, заносчивость правящих классов была в равной степени враждебна ему, и он еще меньше понимал апатию и смирение, которые в те годы охватили передовых представителей интеллигенции. Знание того, что конец государства Габсбургов неизбежен, породило – особенно среди традиционных приверженцев монархии – нечто вроде фатализма, который принимал все, что может произойти, с типично венским отношением в стиле «ничего не поделаешь».

Этот горько-сладкий смиренный тон также преобладал среди венских поэтов, таких как Рильке, Хофмансталь, Вильдганс, – эти имена никогда не импонировали нам не потому, что мы не могли оценить слова поэта, а потому, что настроение, которое подсказало поэтам их стихи, было нам чуждо. Мы приехали из сельской местности и были ближе к природе, чем городские жители. К тому же мы принадлежали к поколению, отличавшемуся от этих уставших и смирившихся людей. В то время как безнадежные социальные условия и их очевидная неизбежность вызывали в более старом поколении лишь апатию и полное равнодушие, молодое поколение они заставляли перейти в радикальную оппозицию и вызывали в нем энергичную критику. И Адольф тоже чувствовал необходимость критиковать и контратаковать. Он не знал, что означает смирение. Он думал, что тот, кто смирился, потерял право жить. Но он отделял себя от своих современников, которые в то время были очень заносчивы и беспокойны, и шел своим путем, отказываясь вступать в какую-нибудь из существовавших тогда политических партий. И хотя в нем всегда жило чувство ответственности за все, что происходит, он был одиноким человеком, принявшим решение положиться на себя и достичь своей цели.

Следует упомянуть еще одну вещь – посещения Адольфом рабочего района Майдлинг. И хотя он никогда не рассказывал мне, зачем именно ходит туда, я знал, что он хочет лично изучить условия проживания и быта рабочих семей. Его не интересовали отдельные личности, он только хотел знать особенности класса в целом. Поэтому он не заводил знакомств в Майдлинге; его целью было изучить профиль этого сообщества обезличенно.

Но как бы Адольф ни избегал тесных контактов с людьми, он тем не менее полюбил Вену как город; он мог вполне счастливо жить без людей, но не без города. И ничего удивительного, что те немногие люди, с которыми он позднее познакомился в Вене, считали его одиноким волком и эксцентричным человеком, а его грамотную речь, безупречные манеры и изящную осанку характеризовали как притворство или заносчивость, которые противоречили его явной бедности. На самом деле у молодого Гитлера не появились друзья в Вене.

С большим воодушевлением он относился к тому, что люди построили в Вене. Взять только Рингштрассе (улица в Вене, опоясывающая «внутренний город»; обоими концами упирается в Дунайский канал; буквально «кольцевая улица». – Пер.)! Когда он в первый раз увидел ее потрясающие здания, она показалась ему осуществлением его самых смелых художественных грез, и у него ушло много времени на то, чтобы переварить это ошеломляющее впечатление. Только постепенно он научился ориентироваться в этой великолепной выставке современной архитектуры. Мне часто приходилось сопровождать его в прогулках по Рингштрассе. Потом он подробно описывал мне то или иное здание, указывая на определенные детали, или объяснял его происхождение. Он буквально проводил перед ним часы, забывая не только о времени, но и обо всем, что вокруг него происходит. Я не мог понять причину этих длительных и сложных осмотров – в конце концов, он все уже видел раньше и знал об этом больше, чем большинство жителей города. Когда я иногда становился нетерпелив, он грубо кричал на меня, спрашивая, настоящий я ему друг или нет. Если я ему настоящий друг, то должен разделять его интересы. Потом он продолжал описание. Дома он рисовал для меня планы первого этажа и горизонтальные проекции или подробно излагал какие-нибудь интересные подробности. Он брал книги о происхождении различных зданий: Венской придворной оперы, парламента, Бург-театра, церкви Святого Карла, придворного музея, здания мэрии. Он приносил домой все больше и больше книг, и среди них был общий справочник по архитектуре. Он показывал мне различные архитектурные стили и особенно указывал мне на то, что некоторые детали зданий на Рингштрассе демонстрировали превосходное мастерство местных мастеров.

Когда он хотел изучить какое-то определенное здание, один только его внешний вид не удовлетворял его. Меня всегда поражало, насколько хорошо он был информирован о боковых дверях, лестницах и даже о запасных выходах и малоизвестных проходах. Он подходил к зданию со всех сторон; ничто он так не презирал, как великолепные показные фасады, предназначенные для того, чтобы скрыть какой-нибудь недостаток планировки. Красивые фасады всегда были подозрительны. Штукатурка, по его мнению, была плохим материалом, который ни один архитектор не должен был использовать. Он ни разу не обманулся и часто показывал мне, что та или иная конструкция, нацеленная чисто на зрительный эффект, просто блеф. Так, Рингштрассе стала для него объектом, посредством которого он мог измерять свои знания архитектуры и демонстрировать свои взгляды.

В то время также появились его первые схемы перепланировки больших площадей. Я отчетливо помню их. Например, он рассматривал площадь Героев (внешняя дворцовая площадь Хофбурга; в центре площади установлены памятники принцу Евгению Савойскому и эрцгерцогу Карлу; в 1938 г. жители Вены приветствовали здесь Гитлера. – Пер.) между Хофбургом и парком Фольксгартен (старейший общественный парк Вены, разбит в 1823 г. на месте разрушенных французами крепостных валов. – Пер.) как почти идеальное место для массовых митингов не только потому, что полукругом стоящие прилегающие к площади здания давали уникальную возможность вместить собравшееся множество народа, но и потому, что каждый человек в этой толпе получал огромное, грандиозное впечатление, куда бы он ни посмотрел. Я думал, что эти наблюдения были пустой игрой пылкого воображения, но тем не менее мне всегда приходилось принимать участие в таких экспериментах. Адольф также очень любил и площадь Шварценбергплац (на ней стоит конная статуя фельдмаршала К. Шварценберга, главнокомандующего войсками союзников в Битве народов при Лейпциге в 1813 г. – Пер.). Мы иногда ходили туда во время антракта в Опере, чтобы полюбоваться в темноте фантастически освещенными фонтанами. Это зрелище нам очень нравилось. Постоянно пенящаяся вода поднималась вверх, подкрашиваемая по очереди красным, желтым и синим светом различных прожекторов. Цвет и движение, соединяясь, создавали невероятное множество световых эффектов, зачаровывая фантастическим, неземным светом всю площадь.

Надо сказать, что во время пребывания в Вене Адольфа, находившегося под влиянием архитектуры Рингштрассе, также интересовали большие проекты: концертные залы, театры, музеи, дворцы, выставки. Но постепенно стиль его проектирования менялся. Во-первых, эти монументальные постройки были в определенном смысле настолько совершенны, что даже он с его необузданным желанием строить не мог найти места для внесения изменений или усовершенствований. В этом отношении Линц был совершенно другим. За исключением массива старой крепости он был недоволен каждым домом, который видел в Линце. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он планировал построить новое и более достойное здание старой городской мэрии Линца, которое было узковато, втиснутое среди домов на главной площади; и оно не было внушительным, так что в конце концов во время наших прогулок по городу он перестроил весь город. Вена – совсем другое дело не только потому, что ему было трудно воспринимать огромный город как единое целое, но и потому, что вместе с растущим политическим сознанием он стал все больше понимать необходимость безопасного для здоровья, подходящего жилья для населяющих город людей. В Линце его никогда не заботил вопрос о том, как эти люди, которых затронут его масштабные строительные проекты, отреагируют на них. А в Вене он начал строить для людей. То, что он объяснял мне во время наших долгих ночных дискуссий, что рисовал и планировал, уже не было строительством ради строительства, как в Линце, а сознательным проектированием, принимавшим в расчет нужды и потребности обитателей. В Линце это было чисто архитектурным строительством, в Вене – общественным. Так можно было бы назвать его путь развития. Это произошло также и благодаря чисто внешнему фактору: Адольфу жилось вполне комфортно в Линце, особенно в уютной квартире в Урфаре. Теперь же, в отличие от Линца, когда он каждое утро просыпался в мрачной, лишенной солнечного света комнате на Штумпергассе в Вене, он чувствовал, глядя на голые стены и унылый вид из окна, что строительство не было, как он раньше думал, вопросом внешнего вида и престижа, а, скорее, проблемой здоровья общества, проблемой того, как переместить население из их жалких лачуг.

«Рядом с дворцами на Рингштрассе болтались без дела тысячи безработных, а за пределами этой via triumphalis старой Австрии ютились в полумраке и грязи каналов бездомные». Этими словами в «Майн кампф» Гитлер заявил об изменении своей позиции, которая привела его от уважительного восхищения великой архитектурой империи к раздумьям над нищетой общества. «Даже сегодня я по-прежнему содрогаюсь, когда думаю о тех жалких лачугах, переполненных пансионах и многочисленных жилых кварталах, об этой картине отчаяния, грязи и гнева».

Адольф рассказывал мне, что прошлой зимой, когда еще жил в Вене один, он часто приходил в отапливаемые общественные помещения, чтобы сэкономить на топливе, которое его печка пожирала в огромных количествах, не давая много тепла. В отапливаемом помещении можно было сидеть бесплатно, и там было множество газет. Предполагаю, что Адольф в своих беседах с завсегдатаями этих мест получил первые гнетущие впечатления о том, в каких позорных жилищных условиях прозябают жители столицы.

Во время нашей охоты за жильем, которая ознаменовала мой приезд в Вену, у меня было предчувствие нищеты, душевных страданий и грязи, которые нас ожидали. Проходя через темные, дурно пахнущие дворы, идя вверх и вниз по лестнице, входя в убогие и грязные передние, минуя двери, за которыми в маленьких, лишенных солнечного света комнатах скученно жили взрослые и дети, я на всю жизнь получил незабываемое впечатление; и, как обратную сторону медали, в одном доме, который мог бы соответствовать нашим эстетическим и гигиеническим запросам, мы встретили тот апогей порока, который в лице обольстительной фрау в распахивающемся пеньюаре показался нам более отвратительным, чем нищета бедных людей. За этим последовали те ночные часы, в течение которых Адольф, шагающий взад и вперед между дверью и роялем, убедительно объяснил мне причины этих убогих жилищных условий.

Он начал с дома, в котором жили мы сами. На площади, которой хватило бы для обычного сада, стояли, тесно прижавшись друг к другу, три дома. Каждый мешал другому и лишал его света, воздуха и свободного пространства.

«А почему? Потому что человек, который купил землю, хотел извлечь как можно большую выгоду, и ему необходимо было строить как можно более компактно и как можно более высокие дома, потому что чем больше этих, похожих на ящики, отсеков он мог взгромоздить один на другой, тем больший доход он получал. Жильцу, в свою очередь, приходится извлекать из своей квартиры столько пользы, сколько он может, и поэтому он сдает в субаренду некоторые комнаты, обычно самые лучшие: возьмем, к примеру, нашу добрую фрау Цакрис. И субарендаторы теснятся вместе, чтобы предоставить место для съемщика комнаты. Так что каждый хочет получить выгоду за счет другого, а в результате все, кроме домовладельца, не имеют достаточного пространства для жизни. Квартиры в подвале – это тоже позор, потому что в них нет ни солнечного света, ни воздуха. Если это невыносимо для взрослых, то для детей это смертельно».

Лекция Адольфа закончилась гневными нападками на спекулянтов недвижимостью и домовладельцев-эксплуататоров. Слова, которые я впервые услышал тогда, до сих пор звенят у меня в ушах: эти «профессиональные домовладельцы», которые зарабатывают на ужасных жилищных условиях массы людей. Бедный жилец обычно никогда не встречается со своим домовладельцем, так как тот не живет в домах, которые являются его собственностью – не дай бог! – а живет где-нибудь в пригороде, в Хитцинге (этот «зеленый» район расположен в юго-западной части Вены, его часть находится в Венском лесу; здесь издавна строились богатые виллы; часть улиц района носит имена русских писателей – Тургенева, Гоголя, Достоевского, Толстого и Чехова. – Пер.) или Гринцинге (этот район Вены знаменит своими винными ресторанчиками. – Пер.) в роскошной вилле, где он наслаждается изобилием всего того, чего лишает других.

В другой раз Адольф строил свои рассуждения с точки зрения жильца. Каковы были минимальные требования такого бедняги к приличному жилью? Ему нужен свет – дома должны стоять обособленно. Должны быть скверы, игровые площадки для детей. Ему нужен воздух – должно быть видно небо, какая-нибудь зелень, скромный кусочек природы. «Но взгляни на наш дом, стоящий на задворках, – сказал он. – Солнце светит только на его крышу. Воздух – об этом лучше не говорить. Вода – на лестничной площадке есть один-единственный кран, к которому вынуждены ходить восемь семей с ведрами и кувшинами. На всем этаже лишь один общественный туалет, находящийся в антисанитарном состоянии, и к нему необходимо чуть ли не очередь занимать. Ну и сверх всего этого – клопы!»

Когда в течение последующих недель – тем временем я узнал, что его не приняли в академию, – я время от времени спрашивал Адольфа, где он был в течение дня, он отвечал: «Я работаю над решением жилищной проблемы в Вене и с этой целью выполняю некоторые исследования, поэтому мне приходится много ходить по городу».

В тот период он часто обдумывал свои планы и эскизы ночи напролет, но никогда не говорил об этом, а я больше не задавал ему вопросов. Но внезапно – думаю, это был конец марта – он сказал: «Меня не будет три дня».

Он вернулся на четвертый день смертельно уставший. Один бог знает, где он был, где спал и какой голод испытывал. Из его скудных рассказов я понял, что он приближался к Вене из какого-то удаленного места, возможно из Штоккерау (город недалеко от Корнойбурга, районного центра на левом берегу Дуная, Нижняя Австрия. – Пер.) или Мархфельда (самая большая равнина Нижней Австрии, длина 45 км, ширина 30 км, частично входит в состав районов Вены; славится как «огород Австрии». – Пер.), чтобы получить представление об имеющихся землях с целью решить вопрос перенаселенности города. Он опять работал целую ночь, а потом, наконец, показал мне свой проект. На первом месте у него были несколько простых поэтажных планов квартир для рабочих с минимумом требований: кухня, гостиная, отдельные спальни для родителей и детей, вода, проведенная в кухню и туалет и – в то время это было неслыханное новшество – ванную. Затем Адольф показал мне свои планы домов различных типов, аккуратно выполненные тушью. Я помню их так отчетливо, потому что эти планы и эскизы неделями висели на наших стенах и Адольф постоянно возвращался к этой теме. В нашем субарендаторском существовании без воздуха и солнца я более остро ощутил контраст между тем, что нас окружало, и привлекательными домами Адольфа, светлыми и просторными. Ведь когда мой взгляд отрывался от этих симпатичных эскизов, он падал на осыпающуюся, плохо покрашенную стену, на которой виднелись следы нашей еженощной охоты на клопов. Этот яркий контраст неизгладимо отпечатал в моей памяти грандиозные планы моего друга.

«Многоквартирные дома, сдаваемые в аренду, будут снесены». Этим энергичным заявлением Адольф начал свою работу. Я был бы удивлен, если бы все было иначе, так как во всем, что планировал, он напрягал все силы и терпеть не мог полумер и компромиссов – жизнь сама их внесет. Но его задачей было решить проблему радикально, то есть с основания. Частная спекуляция землей будет запрещена. Площади вдоль обоих берегов Дуная будут добавлены к пространству, которое появится после сноса рабочих кварталов, и через все это будут проложены широкие дороги. Обширные строительные площади будут обеспечены сетью железных дорог. Вместо больших железнодорожных вокзалов по всей территории будут разбросаны удобно расположенные и связанные с городским центром маленькие местные станции, которые будут удовлетворять требования отдельных районов и предлагать быстрый способ проезда от дома до места работы. Автомобиль в то время не рассматривался как важное средство передвижения. На улицах Вены по-прежнему преобладали фиакры, запряженные лошадьми. Велосипед очень медленно становился дешевым и практичным средством проезда. Только железные дороги в те времена были способны предоставить транспорт для масс населения.

Проект Адольфа ни в коем случае не затрагивал дома для одной семьи или дома, занимаемые владельцем, которые строят в наше время. Его также не интересовал небольшой поселок. Его замысел по-прежнему основывался на старом типе многоквартирного жилого дома, сдаваемого в аренду, но поделенного на части. Так, в качестве самой маленькой жилой единицы у него появился дом на четыре семьи, двухэтажный, с правильными пропорциями, в котором находились две квартиры на первом этаже и две на втором. Этот базовый дом являлся преобладающим типом домов. Там, где требовали условия, следовало соединять вместе от четырех до восьми таких домов, чтобы они образовывали жилые дома для восьми – шестнадцати семей. Но эти дома тоже оставались «близко к земле», то есть они по-прежнему имели только два этажа и были окружены скверами, детскими площадками и группами деревьев. Дом на шестнадцать семей был самым большим.

Спроектировав типы домов, необходимых для решения проблемы городской скученности населения, мой друг теперь мог обратить свое внимание на саму проблему. На большой карте города, которая была слишком велика для стола и которую нужно было расстилать на рояле, Адольф проложил сеть железных и обыкновенных дорог. На ней были обозначены промышленные центры и удобно расположенные жилые районы. Я всегда мешал ему, когда он был занят своим масштабным проектированием. В комнате не было ни одного свободного квадратного фута, который не использовался бы для этого. Если бы Адольф не преследовал свою цель с такой беспощадной решимостью, я бы относился ко всем этим занятиям как к интересному, но бесполезному времяпрепровождению. В действительности я был так подавлен нашими собственными неважными жилищными условиями, что стал почти таким же фанатиком, как и мой друг, и это, без сомнения, та причина, по которой так много подробностей осталось в моей памяти.

Адольф думал обо всем по-своему. Я до сих пор помню, что он был озабочен такой проблемой: будут ли в этой новой Вене необходимы гостиницы или нет? Адольф был таким же ярым противником алкоголя, как и никотина. Если человек не курит и не пьет, зачем ему идти в гостиницу? Во всяком случае, для своей новой Вены он нашел решение, которое было таким же радикальным, как и смелым: новый популярный напиток. Однажды в Линце мне пришлось заново отделывать несколько комнат в офисном здании фирмы Франека, который производил заменитель кофе. Адольф приходил ко мне туда. Фирма обеспечивала рабочих отличным охлажденным напитком, который стоил всего один геллер за стакан. Адольфу настолько понравился этот напиток, что неоднократно упоминал его. Он сказал, что, если бы в каждом доме был бы этот дешевый и полезный для здоровья напиток или похожие на него безалкогольные напитки, можно было бы обойтись без гостиниц. Когда я возражал, что венцы, насколько я их знаю, вряд ли откажутся от вина, он резко отвечал: «Тебя не спросят!» Это было все равно что сказать: «И у венцев не спросят».

Адольф особенно критиковал те страны – и Австрия была одной из них, – которые установили у себя монополию на табак. Таким способом, доказывал он, государство разрушало здоровье своих собственных граждан. Поэтому все табачные фабрики должны быть закрыты, а импорт табака, сигар и сигарет запрещен. Но он не нашел заменителя табака в пару своему «народному напитку».

В общем, чем ближе Адольф в фантазиях подходил к реализации своих проектов, тем более утопическим становилось все это дело. Пока это был только вопрос основных принципов планирования, все было вполне разумно, но когда продумывал детали его осуществления, Адольф жонглировал идеями, которые казались мне совершенно заоблачными. Вынужденный платить свою долю в размере десяти заработанных тяжелым трудом моего отца крон за комнату, населенную клопами, я полностью сочувствовал той его идее, что в его новой Вене не должно быть домовладельцев и жильцов. Земля должна была находиться в собственности государства, и дома не должны были быть частной собственностью, а должны были управляться домовым кооперативом. Никто не должен был платить арендную плату, а вместо нее – взносы на строительство дома или что-то вроде жилищного налога. Пока я еще мог следовать за ходом его мысли, но когда я робко спросил его: «Да, но таким способом ты не можешь финансировать такой дорогостоящий строительный проект. Кто будет за него платить?» – я спровоцировал самые бурные возражения. Адольф яростно бросал мне реплики, из которых я мало что понимал. Кроме этого я едва могу вспомнить подробности этих объяснений, которые состояли почти полностью из абстрактных понятий. Но что осталось в моей памяти, так это определенные повторяющиеся выражения, которые тем большее впечатление производили на меня, чем меньше они на самом деле значили.

Главные проблемы всего проекта должны были решаться, как выразился Адольф, «в буре революции». Впервые в нашем жалком жилище была произнесена эта фраза. Не знаю, может, Адольф вычитал ее в своих многочисленных книгах. Во всяком случае, когда полет его идей прекращался, часто неожиданно возникали смелые слова «буря революции» и давали новый стимул его мыслям, хотя он никогда не останавливался, чтобы объяснить их. Как я понял, это могло означать или все, или ничего. Для Адольфа это было все, но для меня – ничего, пока он своим гипнотическим красноречием не убедил и меня в том, что над уставшей старой землей должна разразиться мощная революционная буря для того, чтобы осуществилось все, что уже давно было готово в его мыслях и планах, подобно тому как после теплого дождя в конце лета повсюду начинают расти грибы.

Еще одним постоянно повторяющимся выражением было «идеальное немецкое государство», которое вместе с концепцией «рейха» было доминирующим фактором в его мыслительном процессе. Это «идеальное государство» в своих основополагающих принципах было и национальным, и социальным; социальным прежде всего в отношении нищеты многочисленного рабочего класса. Все более и более вдумчиво Адольф работал над идеей государства, которое будет отдавать должное общественным требованиям нашего времени, но эта идея оставалась нечеткой и во многом определялась тем, что он читал. Так, он выбрал термин «идеальное государство» – вероятнее всего, он вычитал его в одной из своих многочисленных книг – и предоставил будущему развивать это понятие в подробностях, которые на тот момент были набросаны лишь в общих чертах, но, разумеется, с «рейхом» в качестве конечной цели.

Также в связи со своими смелыми строительными проектами Адольф впервые взял себе в лексикон выражение, которое уже стало знакомой формулой того времени: «социальная реформа». Это выражение тоже включало в себя многое из того, что еще крутилось в его мыслях в неоформленном состоянии. Но жадное изучение политической литературы и посещение парламента, куда он таскал меня, постепенно придали выражению «социальная реформа» конкретное значение.

Однажды, когда грянет буря революции и родится идеальное государство, давно запоздавшая социальная реформа станет реальностью. Это будет моментом, когда нужно будет снести многоквартирные дома, сдаваемые в аренду «профессиональными домовладельцами», и начать со строительства его образцовых домов на прекрасных лугах за Нусдорфом (часть Вены, винодельческая область, где находятся многочисленные ресторанчики хойригер. – Пер.).

Я так подробно остановился на этих планах моего друга, потому что считаю их типичными для развития его характера и идей во время его пребывания в Вене. Надо сказать, я с самого начала понял, что мой друг не останется равнодушным к нищете массы населения столицы, так как знал, что он ни на что не закрывает глаза и что не в его натуре оставлять без внимания важное явление. Я никогда бы не поверил, что эти впечатления, полученные в пригородах Вены, так сильно всколыхнут всю его личность, так как я всегда считал своего друга художником и понял бы, если бы он пришел в негодование при виде большого количества людей, которые, казалось, безнадежно погибают в своей нищете, и все же остался бы в стороне от всего этого, чтобы не оказаться втянутым в бездну безжалостной городской судьбы. Я сталкивался с его впечатлительностью, его эстетизмом, его постоянным страхом физического контакта с незнакомыми людьми – он очень редко жал кому-либо руку, и этих людей было совсем немного, – и я думал, что этого будет достаточно, чтобы он держался от людских масс подальше. Это было справедливо только в отношении личных контактов, но всем своим переполненным сердцем он был в рядах бедноты. Это было не сочувствие в обычном смысле, которое он испытывал к неимущим. Этого было бы недостаточно. Он не только страдал вместе с ними, он жил для них и посвятил все свои мысли спасению этих людей от страданий и бедности. Несомненно, это горячее желание тотальной реорганизации жизни было его личным откликом на свою собственную судьбу, которая шаг за шагом привела его к нищете. Только благодаря своей благородной и масштабной работе, которая была предназначена «для всех» и взывала «ко всем», он снова находил свое внутреннее равновесие. Недели тяжелых мыслей и жестокой подавленности были позади; он снова был полон надежд и смелости.

Но в настоящий момент добрая старушка Мария Цакрис была единственным человеком, которого занимали эти планы. Если быть точным, она на самом деле не занималась ими, так как отказалась, как от дурной работы, от попыток навести порядок в этой куче планов, рисунков и эскизов.

Пока два студента из Линца регулярно платили ей за квартиру, она была довольна.

Что касается Линца, Адольф думал лишь о том, чтобы преобразить его в красивый, привлекательный город, необычные здания которого должны были поднять его из его незавидного, провинциального положения. Но Вену он хотел превратить в современный город с жилыми домами, в котором престиж и различия не имели значения, – это он оставлял имперской Вене. А имело значение то, что оказавшиеся на улице люди, отстраненные от своей собственной земли и своего собственного народа, должны снова обрести твердую почву под ногами.

Старый имперский город менялся на чертежной доске девятнадцатилетнего юнца, который жил в мрачной дальней комнате в пригороде Марияхильфер, и превращался в просторный, залитый солнечным светом, богатый город, состоявший из домов на четыре, восемь и шестнадцать семей.

Глава 17

Самостоятельное чтение и занятия

Не может быть никаких сомнений в том, что Адольф был в то время убежден, что ему судьбой предназначено стать архитектором. Как он сможет найти себе практику даже после такой скрупулезной самостоятельной учебы, не имея возможности предоставить какие-либо рекомендации и дипломы, – это никогда не волновало его. Мы почти не говорили об этом, так как мой друг был абсолютно уверен, что ко времени завершения его учебы обстоятельства изменятся (либо мирным путем, либо насильственным вследствие «революционной бури») до такой степени, что формальная квалификация больше не будет иметь значения, важны будут лишь реальные способности.

«То, что в то время я служил своей страсти к архитектуре с некоторым фанатизмом, было естественным. Наряду с музыкой она казалась мне королевой искусств. При таких обстоятельствах заниматься ею было не «работой», а величайшим удовлетворением. Я мог читать или делать наброски до глубокой ночи и никогда не уставал. Это укрепляло мою веру в то, что моя прекрасная мечта о будущем – пусть даже на это уйдут годы – в конце концов станет реальностью. Я был почти убежден в том, что однажды я сделаю себе имя как архитектор».

Это он написал в «Майн кампф».

Так, Адольф отчетливо видел перед собой свое будущее. В Линце он уже одержал победу над тем, что он называл предвзятым, несправедливым и идиотским отношением к нему школы, окунувшись с головой в изучение предмета по собственному выбору, так что ему не было трудно сделать то же самое здесь, в Вене, где он столкнулся со схожей ситуацией. Он проклинал старомодную, закосневшую бюрократию в академии, где не понимали истинное мастерство. Он говорил о препонах, которые были хитроумно расставлены – я помню его собственные слова, – с единственной целью погубить его карьеру. Но он еще покажет этим некомпетентным, престарелым дуракам, что может двигаться вперед без них. Из его оскорбительных залпов в адрес академии у меня сложилось впечатление, что эти преподаватели, отказав в приеме молодому человеку, невольно породили в нем больше рвения и энергии, чем когда-либо породило бы их преподавание.

Но моему другу пришлось столкнуться с другой проблемой: на что ему жить в течение тех лет, когда он будет учиться? Пройдет еще много лет, прежде чем он сможет добиться положения архитектора. Лично я сомневался, выйдет ли когда-нибудь что-то из индивидуальных занятий моего друга. Правда, он учился с невероятным трудолюбием и решимостью, которые, как кто-то мог бы подумать, находятся за пределами сил ослабленного и недокормленного организма. Но его устремления не были направлены к какой-то практической цели. Наоборот, время от времени он терялся в обширных планах и теориях. Проводя сравнение со своими музыкальными занятиями, которые шли точно по плану, я мог только сделать вывод, что Адольф забрасывает сети слишком широко и вытаскивает все, что имеет лишь отдаленную связь с архитектурой. И он делал это к тому же с величайшей тщательностью и точностью. Как все это может вообще привести к какому-нибудь итогу, не говоря уже о том, что все больше и больше новых идей охватывали его и отвлекали от профессиональной подготовки.

Контраст между его бесконечными бессистемными трудами и моими четко регламентированными занятиями в Консерватории никак не способствовал нашей дружбе, потому что занятия каждого из нас дома неизбежно вели к трениям. Когда вдобавок ко всему профессор Боскетти прислал мне несколько учеников, наши разногласия стали острее. Он сказал, что теперь можно увидеть, что его преследуют неудачи, против него составлен огромный заговор – у него не было возможности зарабатывать деньги.

Однажды вечером – думаю, это было после урока с одной из моих учениц – я ухватился за возможность попытаться убедить его оглянуться вокруг в поисках какой-нибудь выгодной работы. Конечно, если повезет, можно давать уроки молодым девушкам, начал он. Я сказал ему, что профессор Боскетти прислал мне этих учениц без всякой инициативы с моей стороны. Жаль, что их нужно было учить гармонии, а не архитектуре. Кстати, продолжал я более твердо, если бы я был таким одаренным, как он, я бы давно уже поискал себе какую-нибудь работу на неполный рабочий день.

Он слушал меня с интересом, почти так, будто все это не имеет к нему никакого отношения, и тогда я высказал все. Например, рисование – это то, чем он реально мог заниматься, ведь даже его учителя это признавали. А что, если поискать работу в какой-нибудь газете или в издательстве? Наверное, он смог бы иллюстрировать книги или делать рисунки для газет. Он уклончиво ответил, что он рад тому, что я приписываю ему такое умение, но газетные иллюстрации лучше всего оставить для фотографов, так как даже самый лучший художник не может быть так быстр, как фотограф.

Тогда как насчет работы театрального критика? – продолжал я. Это была та работа, которую он на самом деле выполнял, потому что после каждого посещения театра приходил к нам домой с очень суровой и радикальной, но все же интересной и всесторонней точкой зрения. Почему я должен оставаться единственным жителем Вены, который выслушивает его мнения? Он должен постараться связаться с какой-нибудь влиятельной газетой, но ему придется позаботиться о том, чтобы не быть слишком предвзятым. Он хотел знать, что я под этим имею в виду. Я ответил, что итальянские, русские и французские оперы тоже имеют свое право на существование. Следует принимать и зарубежных композиторов, ведь искусство не имеет национальных границ. Мы начали горячо спорить, так как всякий раз, когда музыка становилась темой для обсуждения, я стоял на своем, ведь я говорил не только за себя, а ощущал себя представителем института, студентом которого я был.

И хотя я полностью разделял восторг Адольфа перед Рихардом Вагнером, тем не менее не мог заставить себя отвергать всех остальных. Но Адольф был бескомпромиссен. Я до сих пор прекрасно помню, что, разволновавшись, бросил Адольфу слова финального хора из Девятой симфонии Бетховена: «Seid umschlungen, Millionen, diesen Kuss der ganzen Welt» («Сплетитесь, миллионы, в этом всемирном объятии»). Произведение мастера должно принадлежать всему миру. Так что, заметил Адольф, здесь есть проблема еще до того, как он начнет работать театральным критиком, и этот план был тоже похоронен.

В этот период Адольф очень много писал. Я обнаружил, что он писал главным образом пьесы, точнее драмы. Он брал сюжеты из германской мифологии или немецкой истории, но едва ли какая-нибудь из этих пьес была действительно закончена. Между тем на них можно было бы, наверное, сделать какие-то деньги. Адольф показывал мне некоторые свои черновики, и меня поразил тот факт, что он придавал большое значение великолепию постановки. За исключением драмы о появлении в Германии христианства я не могу вспомнить ни одной из этих пьес. Помню лишь то, что все они требовали огромных постановочных затрат. Вагнер сделал привычной для нас идею вычурных постановок, но идеи Адольфа умаляли все, придуманное этим мастером. Я знал кое-что о драматических постановках и не замедлил высказать свои сомнения. Я объяснил ему, что с таким художественным оформлением, которое варьирует от небес до ада, ни один режиссер не возьмется ни за одну его пьесу. Ему следует быть гораздо скромнее во всем, что имеет отношение к декорациям сцены. Короче, ему лучше было бы писать не оперы, а простые пьесы, быть может комедии, которые пользуются популярностью у публики. Самым выгодным делом было бы написать какую-нибудь непритязательную комедию. Непритязательную? Этого было достаточно, чтобы привести его в ярость. Так что эта попытка тоже закончилась провалом.

Постепенно я стал понимать, что все мои усилия тщетны. Даже если бы мне удалось уговорить Адольфа предложить свои рисунки или литературные произведения редактору какой-нибудь газеты или издателю, он вскоре поссорился бы со своим работодателем, так как терпеть не мог любое вмешательство в свою работу и, по-видимому, для него не имело бы значения то, что ему за нее платят. Он просто не мог выносить, когда кто-нибудь отдает ему распоряжения, потому что получал достаточно распоряжений от самого себя.

Позже, когда мы уже расстались, Адольф нашел в Вене очень характерное для него решение этой проблемы, которое дало ему возможность зарабатывать на скромную жизнь и при этом оставаться хозяином самому себе. Так как его талант больше подходил для рисования произведений архитектуры, нежели людей, он делал весьма точные и аккуратные эскизы знаменитых построек Вены, таких как церковь Святого Карла, здание парламента, церковь Марии-ам-Гештаде и тому подобных объектов, раскрашивал их и продавал, когда у него была такая возможность.

В «Майн кампф» он выразил это так: «В то время я работал (он имеет в виду 1909 и 1910 гг.) на свой страх и риск художником: делал карандашные наброски и писал акварели. Этого было едва достаточно, чтобы прожить, но было полезно для избранной мною профессии». Другими словами, он предпочел голодать, чем отказаться от своей независимости.

Не будучи экспертом, я не могу высказать свое мнение о той учебе, которой тогда занимался Адольф. К тому же я сам был слишком занят, чтобы получать какое-то реальное представление о его работе. Однако я заметил, что он все больше и больше окружает себя специальными книгами. Особенно я помню большой том по истории архитектуры, потому что он любил выбрать в ней наугад одну иллюстрацию, закрыть под ней подпись и сказать мне, что это такое, например собор Шартре или дворец Питти во Флоренции.

У него была чудесная память: она никогда не подводила его и была, конечно, большим преимуществом в его работе.

Он без устали трудился над своими рисунками. У меня было впечатление, что он уже в Линце выучил основные принципы черчения, хотя бы только по книгам. Не помню, чтобы Адольф когда-нибудь пытался применить на практике то, что он узнал, или чтобы он когда-нибудь посещал занятия по архитектурному черчению. Он никогда не проявлял никакого желания общаться с людьми, которые разделяли его собственные профессиональные интересы, или обсуждать с ними общие проблемы. Вместо того чтобы встречаться с людьми, имеющими специализированные знания, он сидел один на своей скамейке в парке Шёнбрунн неподалеку от Глориетт (нарядное парковое сооружение в форме триумфальной арки в стиле классицизма, построено в 1775 г. и установлено в парке дворца Шёнбрунн в честь победы в 1755 г. в сражении при Колине (Чехия), которую одержали австрийские войска над прусскими войсками Фридриха П. – Пер.), ведя воображаемые диалоги с самим собой о прочитанных книгах. Эта необычная привычка изучать какой-то предмет, очень глубоко проникать в саму его сущность и при этом избегать любого контакта с его практическим применением, эта особая самодостаточность напоминала мне об отношениях Адольфа со Стефанией. Его безграничная любовь к архитектуре, его страстный интерес к строительству оставались в своей основе простым интеллектуальным времяпрепровождением. Точно так же, как он, бывало, мчался на Ландштрассе, чтобы увидеть Стефанию, когда ему нужно было какое-то ощутимое подтверждение своих чувств, он убегал от необоримого воздействия своих теоретических изысканий на Рингштрассе и восстанавливал свое внутреннее равновесие среди ее великолепия.

С течением времени я начал понимать одностороннюю любовь моего друга к Рингштрассе, хотя, на мой взгляд, воздействие таких построек, как кафедральный собор Святого Стефана или Бельведер (дворцовый ансамбль в Вене, построен в 1714—1722 гг. архитектором Хильдебрандтом в качестве летней резиденции принца Евгения Савойского; в настоящее время здесь размещаются музеи австрийской галереи Бельведер. – Пер.) – они более старинные и более оригинальные по стилю, – было более сильным и убедительным. Но Адольф совсем не любил барокко, так как, на его вкус, этот стиль был слишком богат украшениями. Здания на Рингштрассе были построены после сноса городских укреплений, то есть во второй половине прошлого века, и были далеко не одинаковы по стилю. Вместо этого были представлены почти все стили. Здание парламента было построено в классическом, или, скорее, псевдоэллинистическом, стиле, здание городского совета – в неоготическом стиле, а Бург-театр, объект особого восхищения Адольфа, был построен в стиле позднего ренессанса. И все же у них была одна общая деталь, которая особенно привлекала моего друга, – их парадность. Реальной причиной этого растущего интереса к этим зданиям, использование Рингштрассе в качестве площадки для его профессиональной подготовки, был тот факт, что эти здания предыдущего поколения давали ему возможность без труда изучать историю их строительства, делать их повторные чертежи, так сказать, своими собственными руками и вспоминать жизнь и достижения великих архитекторов этой эпохи – Теофила Хансена, Земпера, Хазенауэра, Зиккардсбурга и ван дер Нюлля.

Я с опаской обнаружил, что новые мысли, впечатления и проекты дезорганизовывали профессиональную учебу моего друга. Пока эти новые интересы имели какую-то связь с архитектурой, они просто становились частью его общего образования, но имелось много такого, что было диаметрально противоположным его профессиональным планам и, более того, политика все крепче притягивала его к себе. Я иногда спрашивал Адольфа, какая существует связь между далекими проблемами, с которыми мы сталкивались во время наших посещений парламента, и его профессиональной подготовкой. Обычно он отвечал: «Строить можно только тогда, когда созданы политические условия для этого». Иногда его ответы были довольно грубыми. Так, я помню, однажды он ответил на мой вопрос, как предлагает решить некую проблему: «Даже если бы я нашел решение этой проблемы, то не рассказал бы о нем тебе, потому что ты не понял бы его».

Я перестал задавать ему вопросы о его профессии. Мне было удобнее спокойно идти своей дорогой и демонстрировать ему мое собственное понимание того, как достичь своей цели. В конце концов, я не дошел даже до начальной ступени реального училища и учился только в школе, находившейся в ведении местного совета, но все равно теперь был студентом Консерватории точно так же, как и любой юноша, зачисленный в высшее учебное заведение. Учеба моего друга шла в противоположном направлении. В то время как подготовка к профессии обычно с течением времени становится все более и более специализированной, учеба Адольфа становилась более общей, более расплывчатой, более абстрактной и далекой от чего-либо практического. Чем упорнее он повторял свой собственный девиз: «Я хочу стать архитектором», тем более туманной становилась его цель в действительности. Это была типичная позиция молодого человека, которому на самом деле профессия стала бы помехой, его истинное призвание – в достижении того, что он чувствует.

В «Майн кампф» он написал: «С ранней юности я старался правильно читать, и самую лучшую поддержку мне оказывали моя память и понимание прочитанного. И если взглянуть с этой точки зрения, то период моего пребывания в Вене был особенно плодотворным и ценным… Я бесконечно и основательно читал. Какое бы время у меня ни оставалось после работы, я посвящал его учебе. Сейчас я убежден, что творческие идеи изначально появляются в юности, если вообще появляются. Я провожу различие между мудростью, приходящей с возрастом, которая действенна как результат обширного жизненного опыта, и неистощимой продуктивностью юности, когда идеи не продумываются как следует из-за их многочисленности. Они являются строительным материалом для будущих планов, из которых более старый и мудрый человек берет камни, обтесывает блоки, а затем приступает к возведению здания при условии, что так называемая мудрость старика и продуктивность юноши не были подавлены».

Так что у моего друга были книги, всегда книги. Я не мог представить себе Адольфа без книг. Они стопками высились вокруг него. Ему нужно было иметь под рукой книгу, которую он в настоящий момент прорабатывал. Даже если он не читал ее именно в тот момент, она должна была быть поблизости. Когда бы он ни выходил из дома, обычно под мышкой у него была книга. Это часто было проблемой, так как он скорее отказался бы от природы и чистого воздуха, чем от книги.

Книги были его целым миром. В Линце, чтобы достать книги, которые ему были нужны, он записался в три библиотеки. В Вене он так усердно пользовался придворной библиотекой, что однажды я абсолютно серьезно спросил его, уж не намерен ли он прочесть всю библиотеку, что, разумеется, навлекло на меня несколько грубых замечаний. Однажды он повел меня в библиотеку и показал большой читальный зал. Я был почти ошеломлен этой огромной массой книг и спросил его, как ему удается брать то, что ему нужно. Он начал объяснять мне, как пользоваться каталогом, что запутало меня еще больше.

Когда он читал, вряд ли что-то могло отвлечь его, но иногда он отвлекался сам, потому что как только он открывал книгу и начинал говорить о ней, то я должен был терпеливо слушать независимо от того, интересна мне эта тема или нет. Время от времени в Линце даже чаще, чем в Вене, он всовывал книгу мне в руки и требовал, чтобы я как его друг прочитал ее. Для него не имело значения то, что я должен был сам расширять свой кругозор, потому что ему нужен был кто-то, с кем он мог обсудить книгу, даже если этот кто-то был всего лишь слушателем.

Что касается того, как следует читать книгу, то этой теме он посвятил три страницы в «Майн кампф»: «Я знаю людей, которые бесконечно «читают» книгу за книгой, но которых я не удостою эпитетом «начитанный». Да, у них огромный запас «знаний», но их мозг не знает, как распределить и классифицировать их».

В этом отношении мой друг, без сомнения, сильно превосходил среднего читателя. Чтение начиналось для него, когда он выбирал себе книгу. Адольф особенно чувствовал поэтов и авторов, у которых было что-то ценное сообщить ему. Он никогда не читал книги, чтобы просто провести время; это было чрезвычайно серьезное занятие. У меня не раз складывалось такое впечатление. Как он расстраивался, если я не принимал его чтение всерьез и играл на рояле, когда он занимался!

Интересно было то, как Адольф выбирал книгу. Самой важной была страница, на которой было напечатано содержание. Затем он просматривал всю книгу, не с первой страницы до последней, а извлекал суть. После этого он тщательно упорядочивал ее и классифицировал в своей памяти. Я часто задавал себе вопрос, осталось ли у него еще место в голове, но казалось, чем больше информации он поглощает, тем лучше работает его память. Это было чудом: в его мозге действительно было место для целой библиотеки.

Как я уже упоминал, выдающееся место среди его книг занимали легенды из немецкого героического эпоса. Каким бы ни были его настроение или внешние обстоятельства, он всегда возвращался к ним и читал их снова, хотя уже знал их наизусть. Том, который у него был в Вене, мне кажется, назывался «Легенды о богах и героях: сокровища германо-немецкой мифологии».

В Линце Адольф начал читать классику. О «Фаусте» Гете он однажды заметил, что в нем содержится больше, чем способен постичь человеческий разум. Однажды мы увидели редко исполнявшуюся вторую его часть в Бург-театре с Джозефом Кайнцем в заглавной роли. Адольф был очень взволнован и долго говорил о спектакле. Естественно, что из всех произведений Шиллера «Вильгельм Телль» оказал на него самое сильное воздействие. С другой стороны, и об этом странно рассказывать, ему не очень понравились «Разбойники». На него произвела очень сильное впечатление «Божественная комедия» Данте, хотя, на мой взгляд, он был слишком молод, когда прочел ее. Я знаю, что он интересовался Гердером, и мы вместе смотрели «Минну из Баргельма». Ему нравился отчасти Штифтер, я полагаю, потому, что в его сочинениях он увидел знакомую картину родного ландшафта, тогда как Розеггер произвел на него впечатление «слишком народного».

Время от времени он выбирал книги, которые тогда были в моде, но только чтобы сформировать суждение о тех, кто их читает, а не о самих книгах. Гангхофер ничего для него не значил, в то время как он сильно хвалил Отто Эрнста, с произведениями которого был знаком. Из современных пьес мы видели «Весеннее пробуждение» Франка Ведекинда и «Маэстро из Пальмиры» Вильбрандта. В Вене Адольф прочитал пьесы Ибсена, которые не произвели на него большого впечатления.

Что касается философских трудов, у него всегда при себе был Шопенгауэр, позднее Ницше, хотя я мало об этом знаю, так как он считал этих философов, если можно так выразиться, своим личным делом, частной собственностью, которой не хотел делиться ни с кем. Эта скрытность была, возможно, следствием того, что мы разделяли любовь к музыке, и это давало нам более стоящий общий интерес, чем философия, которая для меня была довольно трудной темой.

В отношении чтения моего друга я хотел бы в заключение подчеркнуть то же самое, о чем я уже упоминал при описании его профессиональных занятий: он читал непомерно много и с помощью своей необыкновенной памяти скопил запас знаний, который был гораздо выше стандартного уровня двадцатилетнего молодого человека, но он избегал какого-либо фактического обсуждения этой темы.

Когда он побуждал меня прочитать какую-либо книгу, он заранее знал, что я никогда не буду ему равным в любом споре, и возможно даже, что он выбирал книги, которые рекомендовал мне прочитать, помня об этом. Его не интересовало ни «еще одно мнение», ни какой бы то ни было спор об этой книге.

Его отношение к книгам было то же самое, что и его отношение к миру вообще. Он с жаром поглощал все, что попадало к нему в руки, но очень старался держаться на безопасном расстоянии от всего, что могло бы подвергнуть его испытанию.

Безусловно, он был исследователем, но даже в своих книгах находил только то, что удовлетворяло его требованиям. Однажды, когда я спросил его, действительно ли он намеревается завершить свою учебу лишь при помощи книг, он посмотрел на меня с удивлением и гаркнул: «Разумеется, тебе нужны учителя, я это вижу. Но для меня это лишнее». Дальше в ходе нашего разговора он назвал меня «интеллектуальным хапугой» и «паразитом за чужим столом». Мне всегда казалось, а особенно в период нашего совместного проживания в съемной комнате в Вене, что он не ищет в своих кипах книг чего-то конкретного, вроде принципов и идей для собственного поведения; напротив, он лишь искал подтверждение тех принципов и идей, которые у него уже были. По этой причине его чтение, за исключением, наверное, германской мифологии, не было вопросом образования, а было чем-то вроде проверки самого себя.

Я помню, как в Вене он пространно излагал свои многочисленные проблемы и обычно заканчивал свою речь ссылкой на какую-нибудь книгу: «Видишь, человек, который написал это, придерживается точно такого же мнения, что и я».

Глава 18

Вечера в опере

Главными моментами нашей дружбы были совместные посещения Венской придворной оперы, и воспоминания о моем друге неотделимы от этих чудесных впечатлений. Театр в Линце видел начало нашей юношеской дружбы, и это подтверждалось всякий раз, когда мы посещали самый главный оперный дом в Европе. По мере нашего взросления различия между нами становились все более заметными, а разница в нашем происхождении, профессиональных стремлениях и отношении к общественной и политической жизни все больше и больше отдаляли нас друг от друга. Тем не менее наш пылкий восторг перед всем, что было красотой и благородством, которое нашло свое высочайшее художественное выражение в постановках венских опер, связывало нас все теснее. В Линце наши отношения были ровными и гармоничными, но в Вене стали нарастать конфликты и напряжение, которые были следствием, главным образом, нашего совместного проживания в одной комнате. К счастью, в это же время наши общие художественные впечатления укрепляли нашу дружбу.

Верные традиции, мы, скромные, бедные студенты, должны были упорно бороться за шанс увидеть эти постановки. Теоретически существовали дешевые билеты на стоячие места, которые в Вене, как и в Линце, обычно были нашей целью, но мы ни разу не достали ни одного такого билета даже через Консерваторию. Так что нам приходилось платить всю цену, 2 кроны, – а это куча денег, если подумать о том, что у Адольфа после платы за комнату оставалось 15 крон на целый месяц. К тому же, хотя мы и платили полную цену, нам приходилось сильно напрягаться, чтобы достать даже эти билеты, продажа которых начиналась только за час до начала спектакля.

Заполучив наконец билеты, мы должны были мчаться к стоячим местам, которые, к счастью, располагались недалеко от касс. Они находились ниже имперской ложи, и оттуда было отлично слышно. Женщины на стоячие места не допускались, что весьма радовало Адольфа, но, с другой стороны, существовало неудобство: публика там была разделена на две половины латунными перилами; одна часть предназначалась для гражданских, другая – для военных лиц. Эти молодые лейтенанты, которые, по мнению моего друга, приходили в Оперу не ради музыки, а ради общения, платили за свои билеты только 10 геллеров, тогда как с нас, бедных студентов, брали в двадцать раз больше. Это всегда приводило Адольфа в неистовство. Глядя на этих изящных лейтенантов, которые, бесконечно зевая, едва могли дождаться антракта, чтобы покрасоваться в фойе, как будто они только что вышли из своей ложи, он говорил, что среди людей, слушающих оперу на стоячих местах, художественное понимание находится в обратной пропорции к цене билета. К тому же стоячие места, предназначенные для военных, не всегда были заняты полностью, тогда как в отделении для гражданских лиц студенты, молодые служащие и ремесленники наступали друг другу на ноги.

Недостатком стоячих мест было то, что здесь обычно собирались клакеры, и это часто портило нам удовольствие. Обычно процедура была проста: певец, который хотел, чтобы ему аплодировали в определенный момент, нанимал на этот вечер группу клакеров. Ее вожак покупал билеты для своих людей и вдобавок платил им некоторую сумму денег. Существовали профессиональные клакеры, которые работали за фиксированную плату. Поэтому часто случалось так, что в самый неподходящий момент вокруг нас раздавался гром аплодисментов. Это заставляло нас кипеть от возмущения. Я помню, как однажды во время оперы «Тангейзер» мы свистом заставили замолчать группу клакеров. Одного из них, который продолжал кричать «браво!», несмотря на то что оркестр все играл, Адольф пихнул локтем в бок. Выходя из театра, мы увидели вожака клакеров, который ждал нас с полицейским. Адольфа допросили на месте, но он защищался так блестяще, что полицейский отпустил его, но Адольф успел догнать на улице того самого клакера и дать ему как следует в ухо.

Так как на стоячие места не пропускали в шляпах и пальто, мы оставляли их дома, когда шли в Оперу, чтобы сэкономить на плате за гардероб. Надо сказать, что, когда мы выходили из отапливаемого театра в ночь, часто было очень холодно. Но какое это имело значение после «Лоэнгрина» или «Тристана»?

Но что больше всего раздражало нас, так это то, что нам нужно было быть дома самое позднее к десяти часам вечера, если мы хотели сэкономить на плате дворнику за то, что он откроет нам дверь. Согласно точным вычислениям Адольфа, нам требовалось по крайней мере пятнадцать минут, чтобы дойти из Оперы домой, так что нам приходилось уходить оттуда без четверти десять. Вследствие этого Адольфу никогда не удавалось дослушать до конца те оперы, которые заканчивались позже, и мне приходилось играть для него на рояле то, что он пропустил.

Музыкальные драмы Рихарда Вагнера по-прежнему были объектом нашей единодушной любви и восторга. Для Адольфа ничто не могло соперничать с великим таинственным миром, который мастер создал для нас. Так, например, когда я хотел увидеть в придворной Опере какую-нибудь прекрасную постановку Верди, он задирал меня до тех пор, пока я не отказывался от своего Верди и не шел с ним в Народную оперу (Венский театр оперетты; с 1903 г. здесь ставились оперы и оперетты. – Пер.) в Беринге (район Вены. – Пер.), где давали Вагнера. Он сто раз предпочел бы посредственную постановку Вагнера первоклассной постановке Верди. Я думал иначе, но что толку? Мне приходилось уступать, как обычно, так как, когда дело касалось постановки Вагнера, Адольф не терпел никаких возражений. Без сомнения, он слышал и гораздо лучшее исполнение произведения, о котором шла речь – не помню, то ли это был «Лоэнгрин», то ли «Тристан», – в придворной Опере, но это не был предмет для спора. Слушание музыки Вагнера означало для него не просто посещение театра, но и возможность перенестись в это необычное состояние, которое порождала в нем музыка Вагнера, в этот транс, в это бегство в таинственный мир мечты, который ему был нужен, чтобы выдержать огромное напряжение своей беспокойной натуры.

Уровень исполнителей и оркестра в Народной опере был поразительно высок, он был гораздо выше всего, к чему мы привыкли в Линце. Еще одним преимуществом было то, что туда можно было купить дешевый билет, не тратя много времени в очереди в кассу. Нам лишь не нравился холодный, модернистский стиль самого здания и унылый, без изюминки, интерьер театра, которому соответствовала нехватка чарующей силы в его постановках. Адольф обычно называл этот театр «народная бесплатная столовая».

Наши посещения театра в Линце подготовили нас к тому, что в Вене мы могли полностью насладиться бессмертными творениями мастера. Нам, неизбалованным слушателям, были очень хорошо знакомы его оперы, и поэтому нам казалось, что придворная Опера и даже скромный театр в Беринге создают для нас заново мир Рихарда Вагнера.

Разумеется, мы знали наизусть «Лоэнгрина», любимую оперу Адольфа – мне кажется, он видел ее десять раз за время нашего совместного пребывания в Вене, – то же самое справедливо и в отношении «Мейстерзингеров». Точно так же, как другие люди цитируют Гете или Шиллера, мы цитировали Вагнера, преимущественно «Мейстерзингеров». Известно, конечно, что Вагнер намеревался обессмертить своего друга Ференца Листа в образе Ганса Закса и раскритиковать его злейшего врага Ганслика в образе Бенкмессера. Адольф часто приводил цитаты из третьей сцены второго акта:

И все-таки я не достигаю цели,

Я чувствую это и все же не могу это понять.

Я не могу ни помнить об этом, ни забыть,

А если я постигну это, я не смогу это оценить.

В этих словах мой друг видел уникальную вечную формулу, которой Рихард Вагнер осуждал недостаток понимания со стороны своих современников и которая, если можно так выразиться, была применима к его собственной судьбе. Ведь его отец, его семья, его учителя – хотя они, безусловно, «чувствовали», что в нем есть что-то выдающееся, – никак не могли понять этого. А когда люди наконец понимали то, что хотели, они по-прежнему оставались неспособными «оценить» его волю. Эти строки были для него ежедневным рефреном, постоянным утешением, которое помогало ему точно так же, как портрет самого великого композитора, перед которым он стоял в часы мрачных раздумий.

Мы изучали либретто и партитуру тех произведений Вагнера, которые мы не видели в Линце. Так что вагнеровская Вена увидела нас хорошо подготовленными, и, естественно, мы сразу же влились в ряды ее поклонников и везде, где могли, шумно и с горячим восторгом приветствовали произведения маэстро из Байройта.

То, что для нас было вершиной художественных впечатлений в Линце, свелось до уровня бедных, исполненных благих намерений провинциальных постановок после того, как мы увидели превосходную трактовку Вагнера Густавом Малером в Венской придворной опере. Но Адольф не был бы Адольфом, если бы он довольствовался печальными воспоминаниями. Он любил Линц и всегда считал его своим родным городом, хотя его родители умерли и там остался лишь один человек, которого он страстно любил, – Стефания, и она по-прежнему не знала, что значит для бледного юноши, который день за днем стоял и ждал ее у Шмидторека. Культурную жизнь Линца следовало поднять до уровня, соответствующего уровню Вены, и с кровожадной решимостью Адольф приступил к работе.

Уезжая из Линца, он возлагал большие надежды на Общество возрождения театра, восторженным членом которого он стал, но эти достойные люди, которые собрались вместе, чтобы дать Линцу новый, достойный театр, очевидно, ничуть не продвинулись вперед. О деятельности общества не было никаких вестей, а нетерпение Адольфа росло. И вот он начал работать самостоятельно. Ему доставляло удовольствие использовать в своем родном городе тот стиль монументальной архитектуры, с которым он познакомился в имперской Вене.

Он уже убрал из центральной части города железнодорожный вокзал с его гадкими мастерскими, закопченным депо и многочисленными железнодорожными путями и перенес его на окраину. Это дало ему возможность расширить парк, добавить зоопарк и, конечно, фонтан с подсветкой. Именно в центре этого ухоженного парка и должно было быть построено новое здание Линцской оперы, меньшее по размеру, чем Венская придворная опера, но равное ей по техническому оснащению. Старое здание Оперы должно было стать драматическим театром и подчиняться вместе с Оперой одному руководству. Таким образом, мой друг преодолел плачевное состояние своего родного города, и тем больше было наслаждение, которое он получал от художественных прелестей Вены.

Мы видели почти все произведения Рихарда Вагнера. Оперы «Летучий голландец», «Лоэнгрин», «Тангейзер», «Тристан и Изольда» и «Мейстерзингеры» остались для меня незабываемыми, как и «Кольцо Нибелунгов» и даже «Парсифаль».

Конечно, время от времени Адольф смотрел и другие оперы, но они не значили для него так много, как оперы Вагнера. В Линце мы уже видели удивительно хорошую постановку «Фигаро», которая сильно порадовала Адольфа. Я до сих пор помню, как он сказал по дороге домой, что театру в Линце следует в будущем сосредоточиться на операх, которые, подобно «Фигаро», были в пределах его возможностей. С другой стороны, постановка «Волшебной флейты» была полным провалом, а «Вольный стрелок» Вебера был так плох, что Адольф больше не захотел его смотреть, но в Вене, разумеется, все было иначе. Мы видели превосходное исполнение не только опер Моцарта, но также «Фиделио» Бетховена. Итальянская опера никогда не привлекала Адольфа, хотя такие итальянские композиторы, как Доницетти, Россини, Беллини и особенно Верди и Пуччини, который в то время был в большой моде, высоко ценились в Вене, и их оперы шли с аншлагами.

Операми Верди, которые мы посмотрели вместе, были «Бал-маскарад», «Трубадур», «Риголетто» и «Травиата», но «Аида» была единственной, которая ему понравилась. На его взгляд, в сюжетах итальянских опер слишком большой акцент делался на театральные эффекты. Он возражал против надувательства, плутовства и обмана как основных элементов драматического действия. Однажды он сказал мне: «Что стали бы делать эти итальянцы, если бы у них не было кинжалов?» Он счел музыку Верди слишком простой, слишком зависящей от мелодии. Как же богат и разнообразен был по сравнению с ней диапазон Вагнера! Однажды, когда мы услышали, как шарманщик играет La donna e mobile, Адольф сказал: «Вот он, твой Верди!» Когда я ответил, что ни один композитор не застрахован от такого принижения его трудов, он злобно гаркнул: «Ты можешь себе представить, что легенду о Граале исполняют на шарманке?»

Ни Гуно, чью «Маргариту» он считал вульгарной, ни Чайковский, ни Сметана не нашли у него одобрения. Ему, несомненно, мешала его зацикленность на германской мифологии. Он отвергал мои доводы, что музыка должна обращаться к людям всех рас и национальностей. Он ничто не принимал во внимание, кроме обычаев Германии, чувств и мыслей немцев. Он никого не принимал, кроме немецких композиторов. Как часто он говорил мне, что гордится тем, что принадлежит к народу, который дал таких мастеров.

Время от времени мы возвращались к Рихарду Вагнеру. В ходе своей профессиональной подготовки я получил новое основательное понимание композиционного творчества этого мастера, и вместе с этим я стал лучше понимать и постигать его музыку. Адольф проявлял живой интерес к развитию моего осмысления музыки. Его преданность Вагнеру и почитание его почти приняли форму религии.

Когда он слушал музыку Вагнера, он менялся: его неистовство покидало его, он становился спокойным, покладистым и сговорчивым. Во взгляде уже не сквозило беспокойство; его собственная судьба, как бы тяжело она ни давила на него, становилась не важной. Он больше не чувствовал себя одиноким изгоем, недооцененным обществом. Словно опьяненный каким-то гипнозом, он соскальзывал в состояние экстаза и охотно позволял унести себя в тот загадочный мир, который для него был более реальным, чем его окружающий обыденный мир. Из затхлого, пахнущего плесенью плена своей комнаты он переносился в блаженные края, населенные древними германцами, в этот идеальный мир, который был далекой целью всех его устремлений.

Тридцать лет спустя, когда он в Линце снова встретился со мной, своим другом, которого он последний раз видел студентом Венской консерватории, он был убежден, что я стал известным дирижером. Но когда я предстал перед ним в качестве скромного муниципального служащего, Гитлер, который стал к этому времени рейхсканцлером, намекнул на то, что для меня есть возможность стать дирижером оркестра.

Я с благодарностью отказался. Я был не в состоянии справиться с этой задачей. Когда он понял, что не может помочь своему другу этим щедрым предложением, то вспомнил наши совместные походы в театр в Линце и Венскую оперу, которые подняли нашу дружбу от ничем не примечательных отношений до священной сферы его собственного мира, и пригласил меня приехать в Байройт.

Я никогда бы не подумал, что что-то может превзойти те выдающиеся художественные впечатления моей студенческой юности в Вене. Но так оно и было, то, что я пережил в Байройте, будучи гостем друга моей юности, было кульминацией всего, что Рихард Вагнер когда-либо значил в моей жизни.

Глава 19

Адольф сочиняет оперу

Вскоре наша жизнь под одной крышей показала свои недостатки, потому что мы с Адольфом изучали разные предметы. Утром, когда я был в Консерватории, мой друг еще спал, а во второй половине дня, когда Адольф хотел позаниматься, моя игра на рояле мешала ему. Это приводило к частым трениям между нами.

Консерватория – вздор! А для чего ему книги? Он хотел доказать мне, что даже без Консерватории может сравняться со мной в достижениях на музыкальном поприще. Ведь имеет значение не уровень преподавателя, а талант, сказал он.

Это честолюбивое стремление привело его к самому необычному эксперименту, и я до сих пор растерян и не могу сказать, имел ли этот эксперимент какую-то ценность или нет. Адольф вспомнил о простейших возможностях музыкального выражения. Слова казались ему слишком сложными для этой цели, и он старался открыть, как отдельные звуки можно связать с музыкальными нотами, и с этим музыкальным языком объединил цвета. Звук и цвет должны были стать единым целым и образовать основу того, что в конечном итоге появится на сцене в виде оперы. Сам я, убежденный в истинности того, что узнал в Консерватории, пренебрежительно отвергал эти эксперименты, что очень его злило. Какое-то время он был занят этими абстрактными экспериментами; возможно, он надеялся нанести удар по основанию моих более широких академических знаний. Об опытах моего друга в композиции мне вспомнилось несколькими годами позже, когда один русский композитор произвел в Вене сенсацию похожими экспериментами.

В те недели Адольф много писал, главным образом пьесы, но было также и несколько рассказов. Он сидел за своим столом и работал до зари, не очень-то рассказывая мне о том, чем занимается. Лишь время от времени он бросал на мою постель несколько плотно исписанных листов бумаги или читал мне вслух несколько страниц какого-нибудь своего произведения, написанного удивительно возвышенным стилем.

Я знал, что действие почти всех его произведений происходило в мире Рихарда Вагнера, то есть древнегерманского эпоса. Однажды я мимоходом заметил, что на лекциях по истории музыки узнал, что среди посмертных произведений Вагнера было найдено краткое содержание музыкальной драмы о кузнеце Виланде. На самом деле это был всего лишь короткий, поспешно набросанный текст, и не существовало никаких черновиков сценической версии; также ничего не было известно о музыкальной трактовке этого материала.

Адольф немедленно стал искать легенду о Виланде в своей книге о богах и героях. Странно, что он совсем не возражал против сюжета этой легенды, хотя действия короля Нидура полностью продиктованы скупостью и жадностью. Жажда золота, столь важная составная часть в мифологии германцев, не вызвала в нем ни негативного, ни позитивного отклика. На него вообще не произвел впечатления тот факт, что Виланд из мести убивает сына, насилует дочь и пьет из кубков, сделанных из черепов своих сыновей. Адольф начал писать в ту же ночь. Я был уверен, что утром он удивит меня черновым вариантом своей новой драмы «Кузнец Виланд», но все вышло иначе. Утром ничего не произошло, но когда я вернулся к обеду, к своему величайшему удивлению, обнаружил Адольфа сидящим за роялем. Последовавшая за этим сцена осталась в моей памяти. Без каких-либо объяснений он встретил меня словами: «Слушай, Густл, я собираюсь сделать из истории о Виланде оперу». Я был настолько поражен, что потерял дар речи. Адольф наслаждался моей реакцией на его заявление и продолжал играть на рояле или делать то, что он считал игрой на рояле. Несомненно, старый Преврацкий в свое время научил его кое-чему, но этого было недостаточно, чтобы играть на рояле так, как я это понимал.

Придя в себя, я спросил Адольфа, как он будет приступать к работе. «Очень просто – я сочиню музыку, а ты запишешь ее». Планы и идеи Адольфа всегда в большей или меньшей степени вращались в плоскости, находившейся выше уровня обычного восприятия – я давно уже привык к этому, – но теперь, когда речь шла о сфере моих интересов, о музыке, я не мог поспеть за ним. При всем должном уважении к его музыкальным способностям, он не был музыкантом; он был даже не способен играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. У него не было ни малейшего представления о музыкальной теории. Как он мог мечтать сочинить оперу?

Помню только, что моя гордость музыканта была задета, и я вышел из комнаты, не произнеся ни слова, и пошел в небольшое кафе, расположенное поблизости, делать домашнее задание. Моего друга, однако, ни в малейшей степени не обидело мое поведение, и, когда я в тот вечер возвратился домой, он был несколько спокойнее. «Ну вот, прелюдия готова – слушай!» И он заиграл по памяти то, что сочинил в качестве прелюдии к своей опере. Конечно, я не вспомню ни одной ноты этой музыки, но одно осталось в памяти: это было нечто вроде иллюстрации произносимого слова посредством естественных музыкальных элементов и было предназначено для исполнения на старых инструментах. Так как это не звучало бы гармонично, мой друг принял решение в пользу современного симфонического оркестра, усиленного духовыми инструментами. По крайней мере, это была музыка, которую можно было слушать. Каждая отдельно взятая музыкальная тема сама по себе имела смысл; и если вся эта музыка в целом произвела на меня впечатление примитивной, то только потому, что Адольф не умел играть лучше. То есть он был не способен выразить свои идеи более четко.

Все сочинение, разумеется, было написано исключительно под влиянием Рихарда Вагнера. Прелюдия состояла из последовательности отдельных тем, но развитие этих тем, как бы хорошо они ни были выбраны, было за пределами возможностей Адольфа. В конце концов, где он мог почерпнуть необходимые знания? Для выполнения такой задачи у него не было совершенно никакой подготовки.

Закончив играть, Адольф захотел услышать мое суждение. Я знал, как высоко он это ценит и что значит для него моя похвала в вопросах музыки, но это была непростая проблема. Я сказал, что основные музыкальные темы хороши, но он должен понимать, что при помощи только этих тем невозможно написать оперу. Я заявил, что готов дать ему необходимые теоретические знания. Это вызвало его гнев. «Ты считаешь меня сумасшедшим? – заорал он на меня. – Ты для чего здесь? Прежде всего ты запишешь нотами именно то, что я играю на рояле».

Я слишком хорошо знал состояние моего друга, когда он говорил в таком тоне, и понимал, что спорить бесполезно. И я записывал так точно, как только мог, все то, что сыграл Адольф, но было поздно, и фрау Цакрис принялась стучать в нашу дверь, так что Адольфу пришлось остановиться.

На следующее утро я ушел рано, и, когда вернулся к обеду, Адольф упрекнул меня в том, что я убежал «в середине работы над его оперой». Он уже приготовил для меня нотную бумагу и сразу же начал играть. Так как Адольф не придерживался ни одного и того же ритма, ни единой тональности, было трудно записывать то, что я слышал. Я попытался разъяснить ему, что следует придерживаться одной тональности. «Кто здесь композитор, ты или я?» – зло сказал он. Все, что я должен был делать, – это записывать его музыкальные мысли и образы.

Я попросил его начать заново. Он стал играть сначала, я записывал. Так мы немного продвинулись вперед, хотя для Адольфа это было слишком медленно. Я сказал ему, что для начала хочу проиграть то, что записал. Он согласился, и я сел за рояль, и теперь настала его очередь слушать. Удивительно, но мне понравилось то, что я играл, больше, чем то, что играл он, может быть, потому, что у него в голове была очень конкретная идея своего сочинения и ни его собственная плохая игра, ни моя запись и игра не соответствовали ей. Тем не менее в течение нескольких дней – или скорее вечеров – мы сосредоточились на этой прелюдии. Я должен был придать ей подходящую метрическую форму, но, что бы я ни делал, Адольф оставался неудовлетворен. В его сочинении были отрывки, в которых темп менялся от одного такта до следующего. Мне удалось убедить Адольфа в том, что это невозможно, но, как только я попытался записать весь отрывок в одном темпе, он снова начал возражать.

Сейчас я могу понять, что привело его на край отчаяния в те напряженные ночи и подвергло нашу дружбу величайшему испытанию. Он держал эту прелюдию в голове как законченное сочинение точно так же, как готовый план моста или концертного зала еще до того, как коснулся карандашом бумаги. Но в то время как он был полным хозяином карандаша и мог придавать форму своей идее вплоть до завершения рисунка, в области музыки он был лишен таких средств. Его попытка использовать меня еще больше усложняла эту затею, так как мои теоретические знания только мешали его интуиции. Его доводило до крайнего отчаяния то, что он не может точно выразить на бумаге свою музыкальную идею, которая существовала у него в голове и которую он считал смелой и важной. Были моменты, когда он сомневался в своем призвании, несмотря на ярко выраженное самомнение.

Вскоре он нашел выход из дилеммы: как совместить страстное желание и недостаточное умение. Он был так же изобретателен, как и оригинален. Адольф решительно заявил, что будет сочинять свою оперу в стиле музыкального выражения, соответствовавшему тому периоду, в котором проходит действие оперы, то есть во времена древних германцев. Я был намерен возразить, что аудитория, чтобы как следует «насладиться» оперой, должна будет состоять из древних германцев, а не людей XX века. Но еще до того, как я выступил с этим возражением, он с жаром работал над своим новым решением. У меня не было возможности отговорить его от этого эксперимента, который я считал совершенно невозможным. Кроме того, ему, вероятно, удалось бы убедить меня в том, что его решение выполнимо, настаивая на том, что людям нашего века просто следует научиться правильно слушать.

Он хотел знать, сохранилась ли какая-нибудь музыка древних германцев. «Нет, ничего, – коротко ответил я, – за исключением музыкальных инструментов». – «И какие они были?» Я сказал ему, что были найдены барабаны и трещотки, а в некоторых местах в Швеции и Дании еще и флейты, сделанные из костей. Специалистам удалось отреставрировать эти необычные флейты и извлечь из них несколько не очень мелодичных звуков. Но самой важной находкой были луры, духовые музыкальные инструменты из бронзы, длиной почти два метра и изогнутые в виде рога. Вероятно, он служили лишь для подачи сигналов между поселениями, и грубые звуки, которые они издавали, вряд ли можно было назвать музыкой.

Я думал, что моего объяснения, которое он слушал с большим вниманием, будет достаточно, чтобы заставить его отказаться от своей затеи, так как нельзя делать оркестровку оперы из трещоток, барабанов, костяных флейт и луров, но я ошибся. Он начал говорить о скальдах (древнескандинавские поэты-певецы. – Пер.), которые пели под аккомпанемент инструментов, похожих на арфу, – об этом-то я действительно забыл.

Можно, продолжал он, установить, на что похожа была их музыка, по тем инструментам, которые имелись у германских племен. Теперь мои книжные знания присоединились к его собственным. «Это было сделано, – проинформировал его я, – и оказалось, что музыка германцев имела вертикальное построение и обладала какой-то мелодичностью; они, возможно, имели слабое представление о мажорной и минорной тональностях. Надо сказать, это всего лишь научные предположения, так сказать, гипотезы…»

Этого было достаточно, чтобы мой друг стал сочинять ночи напролет. Он удивлял меня все новыми концепциями и идеями. Вряд ли можно было записать эту музыку, которая не умещалась ни в какую схему. Так как легенда о Виланде, которую Адольф произвольно толковал и расширял, была богата драматическими моментами, на язык музыки следовало перевести широкий спектр чувств. Чтобы сделать это произведение сносным для человеческого слуха, я наконец уговорил Адольфа отказаться от идеи использовать оригинальные музыкальные инструменты из могил древних германцев и заменить их современными инструментами похожего типа. Я был доволен, когда после ночей работы наконец определились различные лейтмотивы оперы.

Затем мы договорились о действующих лицах, из которых только Виланд, главный герой, имел пока какое-то содержание, после чего Адольф разбил все действие на акты и сцены. Тем временем он придумывал сценические декорации и костюмы и сделал угольный набросок крылатого героя.

Так как мой друг не продвигался вперед с либретто, которое должно было быть в стихах, я предложил, чтобы он сначала закончил прелюдию, на что он согласился после нескольких довольно жарких споров. Я много ему помогал, и в результате прелюдия получилась вполне презентабельной, но мое предложение, чтобы это произведение было инструментовано и сыграно каким-нибудь оркестром при первой же возможности, он отверг сразу. Он отказался, чтобы прелюдия классифицировалась как учебная музыка, и слышать не хотел ни о какой «аудитории» – что в любом случае было проблематично. И все же он лихорадочно работал над ней, как будто нетерпеливый оперный режиссер-постановщик дал ему слишком мало времени и ждал момента, чтобы выхватить рукопись из его рук.

Он писал и писал, а я работал над музыкой. Когда я засыпал от необоримой усталости, Адольф грубо будил меня. Едва я открывал глаза, как он уже стоял передо мной, читал что-нибудь из своей рукописи, и слова спотыкались друг о друга от его возбуждения. Было уже за полночь, и ему приходилось говорить тихо. Это контрастировало со сценами бурного неистовства, описываемыми в его стихах, и придавало его голосу необычное, нереальное звучание. Мне давно уже было знакомо такое его поведение, когда возложенное на самого себя задание полностью поглощало его и побуждало к бесконечной деятельности – словно им овладевал демон. Забывая обо всем, что его окружает, он никогда не уставал, никогда не спал. Он ничего не ел, почти ничего не пил. Самое большее – он мог иногда схватить бутылку молока и сделать торопливый глоток, безусловно не осознавая этого, так как был слишком поглощен своей работой. Никогда раньше на меня не производило такого впечатления это экстатическое творчество. Куда оно вело его? Он безрассудно тратил свои силы и способности на нечто, не имевшее практической ценности. Как долго его ослабленное, хрупкое тело выдержит это перенапряжение?

Я заставлял себя бодрствовать и слушать и не задавал ему тех вопросов, которые меня тревожили. Мне было бы проще в качестве отговорки взять одну из наших частых ссор и съехать с квартиры. В Консерватории были бы только рады помочь мне найти другую комнату. Почему я не делал этого? В конце концов, я часто признавался себе в том, что эта необычная дружба не полезна для моих занятий. Сколько времени и энергии я терял в этих ночных бдениях со своим другом? Почему же я тогда оставался? Конечно же потому, что тосковал по дому, а Адольф был для меня частицей дома. Но ведь тоска по дому – это то, что двадцатилетний молодой человек может преодолеть. В чем же тогда было дело? Что меня удерживало?

Честно говоря, именно такие часы, как те, которые я переживал в то время, еще теснее связывали меня с моим другом. Мне были известны обычные интересы молодых людей моего возраста: флирт, мелкие удовольствия, никчемные мысли. Адольф был им полной противоположностью. В нем были невероятная искренность, скрупулезность, настоящий горячий интерес ко всему происходящему и, что самое важное, неизменная преданность красоте, величию и грандиозности искусства. Именно это особенно привлекало меня в нем и возвращало мне спокойствие после изматывающих часов. Все это стоило нескольких бессонных ночей и тех более или менее разгоряченных ссор, к которым я со своим спокойным, благоразумным характером уже привык.

Я помню, что некоторые из наиболее драматических сцен его оперы неделями преследовали меня во сне. Лишь некоторые картины, нарисованные Адольфом, до сих пор держатся в моей памяти. Рисовать пером и карандашом для него было слишком медленно, и он обычно рисовал куском угля. Несколькими смелыми, быстрыми штрихами он делал наброски пейзажа. Затем мы обычно обсуждали действие:

сначала Виланд входит справа, потом его брат Эгил – слева, а после этого сзади – второй брат Злагхильд.

Перед моими глазами до сих пор стоит Волчье озеро, где разворачивалось действие первой сцены оперы. Из «Эдды», священной для него книги, Адольф знал, что Исландия – остров с суровым климатом на севере, где встречаются стихии, из которых был создан мир, точно так же, как это было во времена сотворения вселенной: яростная буря, голый черный утес, прозрачный лед ледников, пылающий огонь вулканов. Там происходило действие его оперы, так как сама природа тех краев содрогалась в мощных конвульсиях, которые вдохновляли действия богов и людей. И вот там и находилось Волчье озеро, на берегах которого Виланд рыбачил со своими братьями, когда однажды утром к ним подплыли три легких облачка, принесенные ветром. Это были три валькирии (в скандинавской мифологии: воинственные девы, дарующие победы в битвах и уносящие самых храбрых из павших воинов во дворец бога Одина. – Пер.) в блистающих кольчугах и сияющих шлемах. На них были белые летящие одежды, волшебные облачения, которые давали им возможность плыть по воздуху. Помню, какой головной болью были для нас эти летящие валькирии, так как Адольф категорически отказался обойтись без них. В нашей опере было множество «полетов». В последнем действии Виланду тоже пришлось сковать себе пару крыльев, чтобы летать. Этот полет на металлических крыльях должен был совершаться с величайшей легкостью, чтобы рассеять любые сомнения в уровне его мастерства. Для нас, создателей этой оперы, это было еще одной технической проблемой, которая особенно привлекала Адольфа, может быть, потому, что как раз в те дни Лилиенталь, братья Райт, Фарман и Блерио совершили первые полеты на «машинах легче воздуха». Летающие валькирии вышли замуж за Виланда, Эгила и Злагхильда. Мощные звуки труб призвали соседей на свадебный пир у Волчьего озера.

У меня ушло бы много времени, если бы пришлось пересказывать различные эпизоды этой древней саги; кроме того, я уже не могу сказать, следовали ли мы ей в своей работе слово в слово, но впечатление от драматических событий, направляемых дикой, необузданной страстью, и от их стихотворного выражения, которое неумолимо врезалось в сердце, было навеяно такой суровой музыкой стихий, что оно до сих пор живо в моей памяти.

Я не знаю, что стало с нашей оперой. В один прекрасный день перед моим другом встали новые неотложные проблемы, требовавшие немедленного решения. Так как даже Адольф, несмотря на его огромную работоспособность, имел всего одну пару рук, ему пришлось отложить в сторону наполовину написанную оперу. Он все меньше и меньше говорил о ней и в конце концов перестал упоминать ее вообще. Наверное, тем временем для него стала ясна недостаточность его усилий. Мне же было ясно с самого начала, что наша попытка написать оперу никогда не увенчается успехом, и я очень старался больше не поднимать эту тему. Опера Адольфа «Кузнец Виланд» осталась незавершенной.

Глава 20

«Разъездной государственный оркестр»

Музыкальные интересы моего друга открыли новую страницу его жизни в Вене. Если до этого его страстное увлечение ограничивалось оперой, то теперь он стал проявлять симпатию к концертному залу. Адольф посещал концерты симфонической музыки, устраиваемые Обществом музыки в Линце, и, вероятно, раз шесть или семь видел, как дирижирует Август Гёллерих, но его настоящей целью было следить за моим исполнением как инструменталиста. Возможно, он считал, что моя спокойная, послушная натура не годится для такой большой ответственности перед публикой, и ему было интересно посмотреть, какие у меня успехи. Какова бы ни была причина, я заметил, что после каждого концерта он говорил о моей роли в нем больше, чем о самом концерте.

В Вене все было иначе. Вмешались другие обстоятельства. В Консерватории я регулярно получал один – три пригласительных билета на концерты. Я всегда отдавал один билет Адольфу, а иногда все три, если допоздна работал над партитурой. Так как билеты были на хорошие места, то посещение концертов не было такой же борьбой, как походы в Оперу. Из его замечаний после возвращения с концертов я, к своему удивлению, заметил, что Адольфу нравится симфоническая музыка, что порадовало меня, так как это расширяло нашу общую сферу интересов в музыке.

Возглавлявший консерваторскую школу дирижеров Густав Гутхайль также дирижировал на концертах Венского концертного общества. Мы также были очень высокого мнения о директоре Консерватории Фердинанде Лоу, который иногда дирижировал в Венской филармонии, когда там играли Брукнера. В Вене существовали сильные разногласия между сторонниками Брамса и Брукнера, хотя оба композитора умерли уже больше века назад. Даже Эдуард Ганслик, ненавидимый всеми венский музыкальный критик, которому мы дали прозвище Бенкмессер, уже скончался к тому времени, хотя раны, нанесенные им, еще не зарубцевались. Ганслик, наш заклятый враг, потому что он жестоко оклеветал нашего кумира Вагнера, был на стороне Брамса против Брукнера.

И хотя мы с Адольфом отдавали дань уважения двум мастерам, были все же на стороне Брукнера, потому что предпочитали его музыку; этому способствовало и то, что он был австрийцем. Адольф сказал, что Линц должен быть родиной Брукнера точно так же, как Байройт родиной Вагнера: концертный зал в Линце, как он называл почти законченный проект своего нового здания, должен быть посвящен памяти Брукнера.

Помимо симфоний мастеров классики Адольф с огромным удовольствием слушал произведения композиторов-романтиков Карла Марии фон Вебера, Шуберта, Мендельсона и Шумана. Он был увлечен Григом, чей концерт для фортепиано ля минор нашел очаровательным. Он очень сожалел, что Вагнер работал только для оперной сцены, так что увертюры к отдельным операм можно было услышать только в концертных залах. Вообще Адольф не испытывал особого восторга перед виртуозами инструментальной игры, хотя никогда не пропускал отдельных сольных выступлений, таких как исполнение фортепьянных и скрипичных концертов Моцарта и Бетховена, скрипичного концерта ля минор Мендельсона и, больше всего, фортепьянного концерта ля минор Шумана.

Эти частые посещения концертов начали выбивать Адольфа из колеи, но в течение какого-то времени я не мог понять причину этого. Любой другой человек был бы доволен тем, что слушает концерт. Но не Адольф. Он сидел на своем бесплатном месте в зрительном зале, наслаждаясь великолепным скрипичным концертом ре минор Бетховена, и был доволен и счастлив, но все же – когда он пересчитал слушателей, оказалось около 500 человек – он спросил себя: «А как насчет многих тысяч людей, у которых нет возможности послушать этот концерт?» Конечно, не только среди студентов-музыкантов, но и среди ремесленников и рабочих нашлось бы много таких, кто был бы рад, как и он, получить бесплатное или доступное по цене место в концертном зале и послушать бессмертную музыку. При этом он думал не только о Вене, так как в столице людям было сравнительно просто пойти на концерт, если они этого хотели, но и о небольших провинциальных городках. Из своего опыта в Линце он знал, как мало в провинции культурных учреждений. Это следовало изменить: посещение концертов больше не должно быть прерогативой привилегированного меньшинства. Сам он воспользовался бесплатным билетом, но всю систему следует со временем поменять.

Такое мышление было характерно для Адольфа. Вокруг него не могло случиться ничего, что не носило бы всеобщий характер. Даже чисто культурные события, такие как посещение концерта, пробуждали в нем осознание проблемы, которая касалась всех, осознание чего-то, к чему «идеальное государство», о котором он мечтал, не могло оставаться равнодушным. «Революционная буря» снесет ворота в искусство, до сих пор закрытое для многих, это будет «социальная реформа», даже в области наслаждения музыкой. Разумеется, многие молодые люди в то время думали точно так же, как и он, и его протест против привилегированных классов общества в отношении художественных интересов не был чем-то необычным. Существовали общества и организации, у которых была ясная цель – нести искусство в массы; многие вели тяжелую борьбу с видимым успехом, но уникальным был подход Гитлера к этому вопросу. Если другие были рады каждому дню в их стремлении к цели, то Адольф отвергал их благонамеренные, но негодные методы и стремился к полному решению проблемы везде, где это можно осуществить. В то время, когда он впервые заявил о своем проекте, он был у него уже в процессе создания. Что характерно, его не удовлетворяло просто пропагандировать некую стратегию; ему нужно было проработать весь проект во всех мельчайших деталях, как будто он получил на это «распоряжение сверху». В законченном виде стратегия была настолько переполнена интеллектуальным содержанием, что требовались только словесные полномочия для ее воплощения в жизнь.

За все время, что я знал его, эти полномочия так и не были ему даны, и именно по этой причине я считал его фантазером, даже если он уже аргументированно убедил меня в разумности стратегии. Он был уверен, что со временем одно его слово будет действовать так, что сотни и тысячи различных планов, хранящихся в его голове, будут четко изложены и выполнены. Он редко говорил об этом, да и только со мной, потому что он знал, что я верю в него.

Раньше, когда он ухватывался за какую-то идею и разрабатывал ее тщательно и квалифицированно, другой слушатель, бывало, замечал: «Да, но кто будет за все это платить?» В Линце я сам был виноват в том, что легкомысленно поднимал этот вопрос, потому что он был очевиден. В Вене я стал более осмотрительным и избегал задавать вопрос о том, откуда возьмется финансирование. Адольф считал этот вопрос неуместным, и его ответы были разными. В Линце это было «государство». Этот ответ, на мой взгляд, был недостаточным. В Вене он больше склонялся к варианту «понадобятся бизнесмены», хотя могло быть и так, что он говорил коротко: «Тебя не спросят, потому что ты ничего в этом не понимаешь» или еще короче: «Предоставь это мне».

Первым сигналом того, что в недалеком будущем начнется новая политика, было ключевое слово, которое неожиданно появилось во время монолога или спора. Это был специальный термин, который он до этого никогда не употреблял. В тот период, когда он еще не определился со своим будущим, этот термин мог изменяться. Это случилось в те недели, когда он часто посещал концерты. Тогда он начал говорить об «оркестре, который гастролирует по провинциям». Я подумал, что такой оркестр уже реально есть в Вене, раз он заговорил о нем так, будто он действительно существует. Потом я обнаружил, что «разъездной оркестр», как он уже привычно называл его (слово «гастроли» имело какой-то нехороший подтекст) был плодом его воображения, а вскоре после этого – ведь он ничего не делал наполовину – у нас уже был «разъездной государственный оркестр».

Я, конечно, оказался в это вовлечен и отчетливо помню, что наш совместный план закончился десятью гастролирующими оркестрами, так что даже граждане, жившие в самых отдаленных и недоступных уголках страны, могли насладиться скрипичным концертом ре минор Бетховена и другими подобными вещами. Однажды вечером, когда Адольф рассуждал об оркестре, я спросил его, почему он принимает такое горячее участие в музыкальном проекте, когда его целью является стать архитектором. Ответ был краток и по делу: «Потому что на данный момент у меня есть ты». Это означало, что, пока я остаюсь рядом с ним, он будет пользоваться моими советами и опытом в качестве будущего дирижера оркестра. Мне было лестно это услышать, но когда я спросил, кто, по его мнению, будет дирижировать этим оркестром, он сразу же посмотрел сквозь меня, засмеялся и ответил: «Уж точно не ты». Став снова серьезным, он добавил, что в свое время он, безусловно, рассмотрит мою кандидатуру на этот пост. Но он задел мои чувства, и я сообщил ему, что, даже если он сейчас предложит его мне, откажусь от этой чести, так как хочу быть дирижером реально существующего оркестра, а не такого, который живет только в его фантазиях. Этого было достаточно, чтобы спровоцировать взрыв гнева, так как он никогда не потерпел бы, чтобы люди сомневались в конечном исполнении его идей. «Ты все равно был бы счастлив, если бы я назначил тебя его дирижером», – кричал он.

После этой бурной увертюры снова можно было приступать к «планированию». Я помню этот конкретный план очень отчетливо, потому что он затрагивал мою специальность, и я был более уверен в себе при обсуждении этого вопроса, чем тогда, когда он прилагал усилия к тому, чтобы присоединить «Кузнеца Виланда» к репертуару Вагнера. Насколько скрупулезно мы подошли к выполнению своей задачи, можно увидеть из ссоры, которая состоялась на следующий вечер по поводу арфы Людовика XVI. Адольф хотел, чтобы этих дорогих и чрезвычайно тяжелых музыкальных инструментов было три. «Для чего? – спросил я. – Опытный дирижер обошелся бы и одной». – «Смешно, – был сердитый ответ, – как ты будешь играть фейерверк из «Валькирии» только с одной арфой?» – «Я не стал бы вставлять это в программу». – «А если бы ты был вынужден вставить это в программу?»

Я сделал последнее усилие решить этот вопрос благоразумно. «Послушай, арфа стоит 18 тысяч гульденов». Я думал, что это заставит его спуститься с небес, откуда он с таким упрямством защищал свою идею, но ошибся. «Так дело в деньгах!» – вскричал он, и это решило спор: «разъездной государственный оркестр» будет иметь три арфы.

Когда размышляю о том, с каким жаром он спорил о вещах, которые существовали только в его воображении, я улыбаюсь. Это было замечательное время, когда мы больше возбуждались, играя в неясные интеллектуальные игры, чем в повседневной реальности. Мы уже не были бедными голодными студентами, а становились на некоторое время большими, влиятельными людьми. И хотя меня удивляла сила его воображения, создающая мир мечты, притом, что ему не хватало энергии для реального мира вокруг него, я, естественно, и не подозревал, что эти фантазии значили для него гораздо больше, чем какой-нибудь способ романтически проводить время.

Я сам часто размышлял над тем, что большие оркестры можно увидеть только в самых крупных городах: Вене, Берлине, Мюнхене, Амстердаме, Милане, Нью-Йорке, так как только там можно было черпать новые таланты, первоклассных музыкантов, необходимых им. Следовательно, только население этих больших городов могло слушать музыку в исполнении оркестра, тогда как те, кто жил далеко в деревнях и небольших провинциальных городках, были лишены этого. Задуманный Адольфом «государственный оркестр» был таким же замечательным по своему замыслу, как и простым. Возглавляемый талантливым дирижером, он должен был быть такой величины, чтобы иметь возможность исполнять все симфонии и путешествовать по всей стране. Когда Адольф спросил меня, как велик он должен быть, я был горд тем, что он посоветовался со мной, а не справился в своих книгах. Мне казалось, что он рассматривает меня как будущего дирижера. Поэтому я был в своей стихии. Я помню, как мы разложили все планы и бумаги на рояле – стол был слишком мал, – потому что Адольф хотел знать обо всем до малейших деталей. В нем сбивал с толку и заслуживал внимания этот непостижимый контраст: он создавал воздушный замок и при этом разрабатывал его до последней детали.

Оркестр насчитывал сто музыкантов, представительная группа, способная соперничать с другими крупными оркестрами на равных. Материально-техническое обеспечение ошеломило Адольфа. Я объяснил ему, что оркестру потребуются не только самые лучшие музыкальные инструменты, но и то, что транспортный вопрос тоже очень важен: осторожность при переездах, комплексная страховка, архив нотного репертуара для сотни музыкантов, пюпитры, стулья. Какой-нибудь старый стул просто не годился для первоклассного виолончелиста. Здесь он велел мне получить у секретаря оркестрового общества больше подробностей относительно всех необходимых приготовлений, в Союзе музыкантов – узнать о процедуре найма музыкантов и в довершение всего как определить стоимость проекта. Я сделал, как меня просили, и Адольф был удовлетворен моим отчетом. Общие затраты были громадными, но он от них отмахнулся. Возникло некоторое волнение относительно форменной одежды, которую должны будут носить музыканты. Я хотел, чтобы в ней присутствовало немного цвета, но Адольф был строг: форменная одежда должна быть черной и элегантной, а не шокирующей.

Транспорт был мудреной проблемой, так как в 1908 году в стране существовали районы, куда не доходил железнодорожный транспорт. Автомобили, шумные и дурно пахнущие, только начали колесить по улицам: мы стояли и смотрели, как они ехали с «убийственной» скоростью 15 километров в час, и задавали себе вопрос, подойдут ли они для разъездов государственного оркестра. Несомненно, они сильно улучшат его мобильность, но лично мне не нравилась эта идея.

Итак, оркестр приезжает по расписанию в какой-нибудь город, украшенный национальными флагами, где его приветствует бургомистр. Где будет проводиться концерт? В очень немногих городах имелся достаточно большой зал, чтобы вместить оркестр из ста человек и большую аудиторию. «Мы должны играть на открытом воздухе», – решил Адольф. «Концерты под звездным небом действуют очень возбуждающе, – ответил я, – но придется гарантировать, что небо будет звездным на протяжении всего концерта. И кроме того, теряется акустика». Весь замысел чуть не рухнул от этого. Адольф поразмыслил немного и затем сказал: «Везде есть церкви. Почему бы нам не играть в церквах?» С музыкальной точки зрения здесь не было аргументов против. Адольф сказал, что я должен узнать у церковных властей, готовы ли они будут предоставить здания церквей для гастролей «государственного оркестра». Я никак не мог выполнить подобное задание, но ничего не сказал, и, к счастью, Адольф забыл спросить меня, как продвигается наведение справок в этом направлении.

Мы пережили серьезные трудности при определении репертуара. Адольф хотел знать, сколько времени потребуется оркестру, чтобы подготовиться к исполнению симфонии. Тут не было надежного критерия, и это раздражало его. Ни при каких обстоятельствах он не принял бы мою точку зрения, которая состояла в том, что репертуар, если он должен был ограничиваться только немецкими композиторами – в этом он был непоколебим, – должен начинаться с Баха, Фукса, Глюка и Генделя и всегда с отдельных произведений Шутца. «А что же тогда было до них?» – хотел он знать. «Ничего не было для оркестровой программы», – ответил я. «Кто это говорит?» – закричал он.

Я ему спокойно объяснил, что он может полностью положиться на мои заверения, если, конечно, он сам не хочет заняться изучением истории музыки. «Что ж, займусь», – колко ответил он. Это положило конец спорам о репертуаре. Я не принял его резкий ответ всерьез, так как история музыки – нелегкий предмет для изучения и он отвлек бы его от его профессиональных интересов. Более того, он знал, что я хорошо владею этим предметом, ибо посещал по нему лекции в университете. Так что я был удивлен, когда на следующий день обнаружил, что он с головой ушел в толстенный том с каким-то таким названием вроде «Развитие музыки в различные века», книгу, которая, по крайней мере, утихомирила его надолго. Она не полностью удовлетворила его, он послал меня за диссертациями доктора Гвидо Адлера и доктора Макса Гритца, которые с жадностью прочитал.

«Китайцы сочиняли хорошую музыку две тысячи лет назад, – заявил он. – Почему у нас должно быть как-то иначе? У них был тогда определенный инструмент – человеческий голос. Только потому, что эти ученые мужи идут на ощупь в темноте в поисках истоков музыки или, точнее, ничего не знают об этом, это не значит, что она не существовала, даже при любом полете фантазии».

С какой скрупулезностью мой друг всегда приступал к какой-нибудь задаче! Все равно его предрасположенность к исследованию вещи до самых ее глубин часто приводила меня на грань отчаяния. Он не знал покоя, пока не истощал все возможные средства и наконец не сталкивался с пустотой; и даже тогда ставил напротив нее знак вопроса. Я могу себе представить, как такое отношение могло бы заставить всех преподавателей академии рисовать в своем воображении картины его удушения.

Наконец, он согласился на то, чтобы начинать программу выступления «государственного оркестра» с Баха, далее переходя от Глюка и Генделя к Гайдну, Моцарту и Бетховену, после чего должны были следовать композиторы-романтики. Выступление венчалось Брукнером, все симфонии которого должны были быть включены в репертуар. Что же касается современных и главным образом неизвестных композиторов, он предпочел выбирать их сам. Во всяком случае, сразу же отверг руководящие указания, установленные венскими музыкальными критиками, которых подвергал нападкам при каждой возможности.

С начала работы над проектом «государственного оркестра» Адольф стал носить с собой небольшую записную книжку, в которую после каждого посещенного им концерта заносил все подробности, касавшиеся произведения, композитора, дирижера и так далее, и сопровождал это своим мнением. Наивысшей похвалой, которую какой-либо концерт мог получить от него, был его вердикт: «Будет включено в репертуар нашего оркестра».

Долгое время я не мог избавиться от своей привязанности к «разъездному государственному оркестру». Появился граммофон, и каким бы чудовищным, царапающим слух устройством ни был, он тем не менее открыл дверь «механической» музыке. Радио находилось еще на стадии развития, но было уже ясно, что граммофонные записи и радио гарантируют, что «исполняемая» музыка будет со временем служить интересам индустрии «механической» музыки. Это был основной вопрос, который затрагивал всех людей, по-настоящему любящих искусство, и который мой друг пытался решить с помощью «разъездного государственного оркестра», доставляя первоклассную симфоническую музыку, не записанную на каком-либо оборудовании, непосредственно людям, где бы они ни жили.

Глава 21

Невоенная интерлюдия

В один прекрасный день – вероятно, это было начало апреля 1908 года – я получил письмо. Так как Адольф никогда не получал писем, я обычно был сдержан в отношении своих, щадя его чувства, но он сразу же увидел, что это письмо должно иметь какое-то особое значение. «В чем дело, Густл?» – с сочувствием спросил он. Я просто ответил: «Прочти».

Я и сейчас вижу, как он изменился в лице, как его глаза приобрели тот необыкновенный блеск, который возвещал о взрыве гнева. И тогда он начал бушевать.

«Ты ни в коем случае не должен регистрироваться, Густл, – кричал он. – Ты будешь дураком, если пойдешь туда. Самое лучшее – это порвать эту дурацкую бумажку!» Я вскочил и выхватил у него из рук мою призывную повестку, пока он в ярости не разорвал ее на клочки. Я сам был настолько расстроен, что Адольф вскоре успокоился. Сердито шагая между дверью и роялем, он тут же составил план, чтобы помочь мне в этом затруднительном положении. «Еще даже неясно, будешь ли ты признан годным, – заметил он более спокойно. – В конце концов, прошел всего год после того, как ты чуть не умер от того воспаления легких. Если ты окажешься не годным к военной службе, как я надеюсь, все эти волнения будут напрасными».

Адольф предложил, чтобы я поехал в Линц и предстал перед медицинской комиссией согласно инструкции. В случае если я буду признан годным к военной службе, я должен тотчас тайно уйти за границу в Германию через Пассау. Я ни в коем случае не должен был служить в австро-венгерской армии. Эта умирающая империя Габсбургов не заслуживает ни одного солдата, заявил он. Так как мой друг был на девять месяцев младше меня, он ожидал свою повестку не раньше следующего, 1909 года, но, как уже теперь стало ясно, уже принял решение на этот счет и не собирался служить в австрийской армии. Возможно, он был рад использовать меня в качестве подопытного кролика и посмотреть, как предложенное им решение сработает на практике.

На следующее утро я пошел к ректору Консерватории и показал ему повестку в армию. Он объяснил мне, что, как студент Консерватории, я обязан служить только один год, но посоветовал мне, чтобы я, как сын предпринимателя, записался в резерв. Там мне придется пройти только восьминедельную подготовку, а позднее – еще три раза по четыре недели. Я спросил его, что он думает о том, чтобы мне перебраться в Германию, чтобы совсем избежать военной службы. Он был шокирован этим неожиданным предложением и стал настойчиво отговаривать меня от такого шага.

Даже мысль о моей службе в резерве была для Адольфа слишком большой уступкой империи Габсбургов, и он все продолжал убеждать меня согласиться на его план до того самого момента, когда я закончил паковать свои вещи.

В Линце я рассказал отцу о том, что предложил мой друг, так как меня весьма заинтересовала эта идея. Мысль о военной службе меня не прельщала, и даже восемь недель в резерве казались ужасными. Мой отец пришел в еще больший ужас, чем ректор Консерватории. «Бога ради, о чем ты думаешь?!» – воскликнул он, качая головой. Если я тайно перейду границу, то есть, если называть вещи своими именами, дезертирую, я буду подлежать судебному преследованию, заявил он. Сверх того, я никогда больше не смогу вернуться домой, и мои родители, которые и так уже пожертвовали многим ради меня, совсем меня потеряют.

Слов отца и слез матери было достаточно, чтобы привести меня в чувство. В тот же день отец пошел проведать одного правительственного чиновника, с которым был в дружеских отношениях, чтобы поговорить с ним о возможности зачисления меня в резерв. И немедленно составил заявление, которое посоветовал мне подать в том случае, если меня признают годным к военной службе.

Я написал Адольфу, что решил последовать совету ректора Консерватории и через несколько дней пойду на медицинскую комиссию. После этого я приеду в Вену вместе со своим отцом. Наверное, Адольф тоже тем временем передумал и понял, что тот способ, который он предложил, не годится для меня, потому что в своем ответе он даже не упомянул о нем. Конечно, возможно, он не хотел осуждать этот план, который, в конце концов, был довольно рискованным. Вместе с тем он был явно очень доволен тем, что мой отец намеревается приехать со мной, когда я вернусь в Вену (эта поездка так и не состоялась).

Я также сообщил Адольфу в письме, что привезу с собой свой альт на тот случай, если у меня появится возможность получить ангажемент в оркестре, чтобы заработать немного денег. Во время своей учебы в Вене я заразился конъюнктивитом и лечился в Линце у глазного врача и предупредил Адольфа, чтобы он не удивлялся, если я приеду на Западный вокзал в очках. К счастью, у меня сохранилось письмо, которое он написал мне в ответ, адресованное «студ. муз. Густаву Кубичеку».

«Дорогой Густл,

Выражая благодарность за письмо, я должен сразу же тебе сказать, что я рад, что твой дорогой отец действительно приедет с тобой в Вену. Если вы с ним не будете возражать, я встречу вас на вокзале в четверг в 11 часов. Ты пишешь, что у вас там чудесная погода, и это почти расстраивает меня, так как, если бы здесь не шел дождь, у нас тоже была бы чудесная погода. Я очень рад, что ты привезешь свой альт. В четверг я куплю себе на две кроны ваты и на двадцать крейцеров клея – для своих ушей, естественно. То, что ты в довершение всего плохо видишь, глубоко меня волнует: ты будешь больше фальшивить, чем обычно. Потом ты ослепнешь, а я постепенно сойду с ума. О боже!

Но пока я желаю тебе и твоим достопочтенным родителям, по крайней мере, счастливой Пасхи и передаю им и тебе свои сердечные поздравления.

Твой друг,

Адольф Гитлер».

Это письмо датировано 20 апреля, так что Адольф написал его в день своего рождения. Ввиду его тогдашних обстоятельств неудивительно, что он не упоминает об этом. Наверное, он даже и не сознавал, что это день его рождения. Все, что в письме касалось моего отца, было сама вежливость. Он даже спрашивает, будет ли правильным, если он встретит нас, но, как только ссылается на погоду, прорывается его сарказм. «Если бы здесь не шел дождь, у нас тоже была бы чудесная погода». И потом, когда доходит до моего альта, он дает волю мрачному юмору. Он даже шутит насчет моей болезни глаз, пока не останавливает себя восклицанием «О боже!», а затем заканчивает письмо самым официальным образом. То, что Адольф был не в ладах с орфографией, особенно видно из этого письма: его бывший преподаватель немецкого языка Гуэмер не поставил бы ему за него даже «удовлетворительно», а пунктуация в нем и того хуже.

В назначенный день я пошел на медицинскую комиссию. Меня признали годным к военной службе, и я подал свое заявление о приеме в резерв.

Когда я вернулся в Вену – без ужасных очков, – Адольф очень тепло встретил меня, потому что, несмотря на все, был рад, что я буду продолжать жить с ним в одной комнате. Разумеется, он вовсю подсмеивался над «резервистом». «Не могу представить себе, как из тебя будут делать солдата», – сказал он. Этого и я себе представить не мог, но пока я мог продолжать учебу. Дома Адольф нарисовал мою голову в треуголке с пером наверху. «Это ты, Густл, – шутил он, – ты похож на бывалого солдата еще до того, как стал новобранцем».

После долгой тоскливой зимы появились первые признаки весны. Так как во время своего приезда в Линц я снова увидел знакомые луга, леса и холмы, наша мрачная задняя комната на Штумпергассе показалась мне еще мрачнее, чем раньше. Вспоминая наши бесчисленные прогулки по окрестностям Линца, я пытался уговорить Адольфа совершить какие-нибудь экскурсии в окрестности Вены. У меня теперь было больше свободного времени, так как мои ученицы, успешно сдав экзамены, разъехались по домам. Не обошлось и без небольшого милого подарка, который был для меня приятным сюрпризом, так как «в банке» опять было мало денег (во всяком случае, у меня). Когда начали цвести сады вдоль Рингштрассе и нас манило теплое весеннее солнышко, я уже не мог находиться в удушающих стенах города. Адольф тоже жаждал выбраться на воздух.

Я знал, как он любит сельскую местность, леса и особенно синие цепи гор, виднеющиеся вдали. Он по-своему нашел решение этой проблемы задолго до меня, так как, когда ему становилось слишком тесно и душно в комнате фрау Цакрис, а запах керосина становился невыносим, он уходил в парк Шёнбрунн. Но мне этого было недостаточно. Я хотел увидеть окрестности Вены. Адольфу тоже этого хотелось, но, во-первых, объяснил он, у него нет денег на такие «дополнительные расходы». Это было поправимо, и я пригласил его быть моим гостем в таких экскурсиях. В подтверждение своих слов я накануне купил еды для нас обоих. Во-вторых, – и это было гораздо сложнее, – если мы действительно хотели совершить экскурсию на целый день, ему нужно было рано встать. Он предпочел бы что угодно, только не это, так как для него это было труднее всего.

Попытаться растолкать его утром было рискованным предприятием: он мог стать совершенно невыносим. «Почему ты будишь меня так рано?» – кричал он мне. Когда я говорил ему, что уже давно день на дворе, он никогда не верил. Я высовывался из окна и задирал голову вверх так, чтобы увидеть небольшую полоску неба. «На небе ни облачка, солнце ярко светит», – объявлял я, но когда оборачивался, Адольф уже опять крепко спал.

Если мне удавалось вытащить его из постели и заставить двигаться, приходилось считать первые несколько часов потерянными, потому что после такого «раннего» пробуждения он обычно долгое время был молчалив и угрюм и отвечал на вопросы неохотным ворчаньем. И только тогда, когда мы оказывались далеко в сельской местности с сочной зеленью, он наконец выходил из дурного настроения. И тогда он был счастлив и доволен и даже благодарил меня за настойчивость при попытках поднять его с постели.

Нашей первой целью была Херманнскогель (высшая точка Вены, 540 м. – Пер.) в Венском лесу, и нам очень повезло с погодой. На ее вершине мы дали торжественное обещание выезжать из города чаще. В следующее воскресенье мы снова отправились в Венский лес. Мы были готовы ко всему, хотя, конечно, выглядели не очень подходяще в нашей городской одежде и легкой обуви. В тот день мы совершили очень длительное, в нашем понимании, путешествие от начала Тульнерфельда (местность в Нижней Австрии, полоса плодородной земли шириной 5 м по обеим сторонам Дуная между Кремсом и Корнойбургом; сады и виноградники, деревни вдоль долины вытянуты в одну улицу. – Пер.) и через Рид и Пукерсдорф вернулись назад в город. Адольф был очарован этими краями и сказал, что эта местность напомнила ему об одной части Мюльфиртеля, которую он очень любил. Несомненно, он тоже внутренне страдал от тоски по дому, по местам, где прошли его детство и юность, хотя там не осталось ни одной души, которая по-прежнему любила бы его.

Я взял в Консерватории выходной для поездки в Вахау. Нам нужно было попасть на вокзал очень рано, чтобы успеть на поезд до Мелька, и только тогда, когда Адольф увидел чудесный монастырь, он примирился с этим ранним подъемом. А потом ему там так понравилось, что я едва смог увести его оттуда. Он не захотел ходить с группой и экскурсоводом, а везде искал тайные ходы и скрытые ступени, которые могли бы привести его в подвалы. Он хотел исследовать, как они были построены в скале. Действительно, можно было почти поверить, что эта мощная громада выросла из камня. Потом мы провели много времени в прекрасной библиотеке, а затем поплыли на пароходе мимо неземной красоты Вахау в майском цвету.

Адольф был другим человеком хотя бы потому, что снова оказался на Дунае, на своей любимой реке. Вена была не так тесно застроена у Дуная, как, например, Линц, где можно было стоять на мосту и ждать приближения изящной блондинки из Урфара. Он тосковал по Дунаю почти так же, как он все еще тосковал по Стефании. А теперь мимо нас медленно проплывали замки, деревушки, виноградники на склонах холмов, и казалось, что мы не движемся вперед, а неподвижно стоим и этот замечательный ландшафт мирно проплывает мимо нас. Это подействовало на нас, как волшебство. Адольф стоял на носу парохода, поглощенный пейзажем. Он не проронил ни слова, а уже давно остался позади Кремс, и мы плыли вдоль обширных однообразных лесов, которые обрамляют реку по обоим берегам. Кто знает, где были его мысли?

Словно этой волшебной поездке требовался противовес, наше следующее путешествие было вниз по Дунаю до Фишаменда. Я был разочарован. Действительно ли это та же самая река, которая доставила нам столько радости, наш милый, знакомый Дунай? Пристани, склады, нефтеперерабатывающие заводы и между ними жалкие рыбацкие хижины, трущобы и даже стоянки настоящих цыганских таборов. Куда, скажите на милость, мы попали? Это был «другой» Дунай, который уже не вписывался в картину наших родных краев, а был частью чужого, восточного мира. Мы отправились домой; Адольф был очень задумчив, а я разочарован.

Наиболее отчетливо в моей памяти осталась наша экскурсия в горы, которую мы совершили в начале лета. Поездка на Земмеринг (горный перевал в Австрии. – Пер.) была достаточно далекой, чтобы Адольф смог прийти в себя после раннего утреннего подъема. Сразу после Винер-Нойштадта (город с собственным статутом в Нижней Австрии; основан в 1194 г., в X в. здесь находилась резиденция императора; до Второй мировой войны был наиболее значительным «готическим» городом Австрии; во время войны почти все архитектурные памятники были разрушены; в настоящее время промышленный центр, транспортный узел. – Пер.) ландшафт стал гористым. Железная дорога вела к расположенному высоко Земмерингу, плавно изгибаясь. Чтобы достичь высоты 980 метров, необходимы были многочисленные повороты, туннели и виадуки. Адольф был заворожен рисунком железнодорожных путей на обрывистых скалах; сюрпризы следовали один за другим. Ему хотелось бы сойти с поезда и пройти этот отрезок железнодорожных путей пешком, чтобы все осмотреть. Я уже был готов при следующем удобном случае выслушать целую лекцию о строительстве железных дорог в горах, так как он, несомненно, придумал бы более смелое решение, еще более высокие виадуки и более длинные туннели.

Земмеринг! Мы сошли с поезда. Прекрасный день. Как же чист был здесь воздух после пыли и дыма! Какое было голубое небо! Луга блестели зеленым покровом, над ними поднимались темные леса, а еще выше виднелись покрытые снегами вершины гор. Поезд назад в Вену отправлялся лишь вечером: у нас было полно времени, весь день был наш. Адольф быстро принял решение относительно цели нашей поездки. Какая из гор самая высокая? Кажется, нам сказали, что это Ракс (горное плато в Северных Альпах на границе между федеральными землями Нижняя Австрия и Штирия, популярное место отдыха. – Пер.). Значит, совершим восхождение на Ракс. Ни у Адольфа, ни у меня не было ни малейшего представления об альпинизме. Самыми высокими «горами», которые мы покорили в своей жизни, были пологие холмы Мюльфиртеля. Сами Альпы мы видели лишь в отдалении, но сейчас были в Альпах и находились под впечатлением от мысли, что эта гора была высотой более двух тысяч метров.

Как всегда это было у Адольфа, его воля должна была компенсировать все то, чего ему не хватало. У нас с собой не было пищи, потому что изначально мы собирались просто пройти пешком от перевала Земмеринг до Глогница (город в Нижней Австрии; возник на месте древнего поселения; сохранилась старинная крепость, построенная в 1180 г. – Пер.). У нас не было даже рюкзака, а одежда была та же самая, в которой мы гуляли по городу. Наша обувь была слишком легкой, с тонкими подошвами без шипов. На нас были брюки и пиджаки и ни лоскутка теплой одежды – но светило солнце, а мы были молоды, так что вперед!

Наше приключение по пути вниз затмило восхождение наверх настолько, что я не могу сказать, какой маршрут мы выбрали. Сейчас я помню только, что мы карабкались вверх на протяжении нескольких часов, прежде чем достигли плато на вершине горы. Нам казалось, что мы находимся на вершине, хотя, возможно, это был и не Ракс. Я никогда еще не совершал восхождений на горные вершины; у меня было странное чувство свободы, как будто я больше не принадлежу земле, а уже близок к небу. Адольф, глубоко взволнованный, стоял на плато и не говорил ни слова. Перед нами открылась далекая и широкая панорама. Там и сям в разноцветном узоре лугов и лесов то возвышалась церковка, то возникала деревушка. Какими ничтожными и незначительными выглядели творения рук человеческих! Это был замечательный момент, может быть, самый прекрасный, который я пережил в своей жизни вместе с моим другом. В восторге мы забыли об усталости. Где-то в карманах нашли кусок сухого хлеба, и нам этого хватило. Наслаждаясь этим днем, мы едва замечали погоду. Разве только что не сияло солнце? А теперь внезапно появились темные тучи и стало пасмурно. Это произошло так быстро, как будто сменились декорации. Поднялся ветер и выстелил перед нами туман длинной трепещущей пеленой. Где-то далеко глухо и жутко громыхала гроза, по горам прокатывался гром.

Мы стали замерзать в наших жалких костюмчиках для прогулок по Рингштрассе. Наши тонкие брюки развевал вокруг ног ветер, когда мы торопливо спускались в долину. Тропинка была каменистой, а наши ботинки не годились для прогулок по горам. К тому же, несмотря на всю нашу спешку, гроза настигла нас. Уже первые капли дождя брызнули на лес, и дождь разошелся по-настоящему. Да какой! Потоки воды лились на нас из туч, которые, казалось, висели прямо над макушками деревьев. Мы побежали, и бежали так быстро, насколько хватало сил. Безнадежно было защищаться от дождя. Вскоре на нас не осталось ни одной сухой нитки, а наши ботинки были полны воды. Вокруг, куда ни бросишь взгляд, не было ни дома, ни хижины, ни какого-нибудь убежища. Адольфа не смущал ни гром, ни молнии, ни дождь. К моему удивлению, он пребывал в отличном настроении и, хотя промок насквозь, становился тем добродушнее, чем сильнее лил дождь.

Мы скакали по каменистой тропинке, и внезапно немного в стороне я заметил небольшую хижину. Не было смысла продолжать бежать под дождем, и, кроме того, уже темнело, так что я предложил Адольфу остаться в этой маленькой хижине на ночь. Он сразу же согласился – для него это приключение не могло продолжаться долго.

Я обыскал маленькую деревянную лачугу. Внизу лежала груда сухого сена, которого было достаточно, чтобы нам в нем поспать. Адольф снял ботинки, пиджак и брюки и стал выжимать одежду. «Ты тоже ужасно голоден?» – спросил он. Он почувствовал себя немного лучше, когда я ответил утвердительно. Разделенные страдания – страдания лишь наполовину. Очевидно, это относилось и к голоду тоже. Тем временем в верхней части хижины я нашел несколько больших кусков грубого холста, который крестьяне использовали для того, чтобы носить сено вниз по крутым горным склонам. Мне было очень жаль Адольфа, который стоял в дверях в мокром белье и стучал зубами от холода, выжимая рукава своего пиджака. Он был очень восприимчив к любому холоду и легко мог подхватить воспаление легких, и я взял один из этих больших кусков холста, растянул его на сене и предложил Адольфу снять с себя мокрую рубашку и трусы и завернуться в этот холст. Он так и сделал.

Он лег голым на холст, а я взял его за концы и плотно обернул вокруг Адольфа. Затем я принес вторую холстину и накрыл его ею. Сделав это, я выжал всю нашу одежду, развесил ее, завернулся в холст и лег. Чтобы не замерзнуть ночью от холода, я положил поверх тюка, которым был Адольф, одну охапку сена, а вторую натянул на себя.

Мы не знали, который час, так как ни у одного из нас не было часов. Нам достаточно было знать лишь то, что снаружи совершенно темно от дождя, непрестанно громыхающего по крыше хижины. Где-то вдали лаяла собака, так что мы были не очень далеко от человеческого жилья, и эта мысль утешала меня. Но когда я высказал ее Адольфу, он остался к ней совершенно равнодушен. В наших нынешних обстоятельствах люди для него были лишними. Он получал огромное удовольствие от всего этого приключения, и его романтический конец ему особенно нравился. Теперь мы уже начали согреваться, и нам было бы почти уютно в этой маленькой хижине, если бы нас не терзал голод. Я еще раз подумал о своих родителях, а потом заснул.

Когда я утром проснулся, через щели между досками уже пробивался дневной свет. Я встал. Наша одежда была почти сухая. Я и по сей день помню, какой непростой задачей было разбудить Адольфа. Наконец он проснулся, освободил ноги от холста и, обернутый тканью, пошел к двери, чтобы посмотреть, какая погода. Его стройная, прямая фигура в белой ткани, накинутой, подобно тоге, на плечи, была похожа на фигуру индуса-отшельника.

Это была наша последняя большая совместная экскурсия. Точно так же, как моя поездка на медицинскую комиссию прервала мое пребывание в Вене, так и эти прогулки и приключения были прекрасными и чрезвычайно желанными перерывами в нашем мрачном, лишенном солнца существовании на Штумпергассе.

Глава 22

Отношение Адольфа к сексу

Когда мы прохаживались взад-вперед по фойе во время антрактов в Опере, меня поражало то большое внимание, которое девушки и женщины обращали на нас. Вполне понятно, что я сначала задавался вопросом, кто из нас является объектом этого неприкрытого интереса, и втайне думал, что это, должно быть, я. Но более пристальные наблюдения вскоре показали мне, что явное предпочтение отдавалось не мне, а моему другу. Несмотря на скромную одежду и холодную, сдержанную манеру поведения в обществе, Адольф так нравился проходившим мимо дамам, что время от времени кто-нибудь из них оборачивался, чтобы посмотреть на него, что, согласно строгому этикету, принятому в Опере, считалось в высшей степени неприличным.

Меня тем более удивляло это, потому что Адольф ничего не делал для того, чтобы спровоцировать такое поведение: напротив, он едва замечал призывные взгляды дам, самое большее, мог сделать в их адрес раздраженное замечание, высказав его мне. Этих наблюдений было достаточно, чтобы доказать, что мой друг, несомненно, находит благосклонность у противоположного пола, хотя, к моему изумлению, никогда не пользуется этим. Неужели он не понимал этих недвусмысленных предложений или не хотел понимать их? Я решил, что верно последнее предположение, так как Адольф был слишком проницательным и критически настроенным наблюдателем, чтобы не увидеть того, что происходит вокруг, особенно если это касалось его самого. Тогда почему он не пользовался случаем?

Лишенная комфорта, неинтересная жизнь в задней комнате в пригороде Марияхильфе, которую он сам называл «собачьей жизнью», насколько ярче стала бы благодаря дружбе с привлекательной, интеллигентной девушкой! Разве Вена не славилась красивыми женщинами? В том, что это так, нас не надо было убеждать. Что же тогда удерживало его от того, чтобы поступать, как обычно поступают другие молодые люди? То, что он никогда не рассматривал эту возможность, доказывал тот факт, что, по его предложению, мы вместе жили в одной комнате. Он не спрашивал, устраивает меня это или нет. По привычке он считал само собой разумеющимся, что я захочу делать то, что он сочтет нужным. Что же касается девушек, он, без сомнения, был вполне доволен моей скромностью, хотя бы даже по той причине, что у меня оставалось больше свободного времени для него.

У меня в памяти остался один небольшой эпизод. Однажды вечером в Опере, когда мы возвращались на свои стоячие места, к нам подошел служитель в ливрее и, дернув Адольфа за рукав, вручил ему записку. Адольф, ничуть не удивившись, взял записку и вел себя так, как будто это происходит каждый день. Он поблагодарил служителя и торопливо прочитал ее. Теперь, показалось мне, я напал на след большой тайны или, по крайней мере, на начало романтической истории, но Адольф всего лишь презрительно сказал: «Еще одна» – и передал записку мне. Затем, бросив полунасмешливый взгляд, он спросил меня, может быть, я захочу прийти на предложенное свидание. «Это твое дело, не мое, – ответил я немного резко, – во всяком случае, я не хотел бы разочаровать даму».

Всякий раз, когда дело касалось представительниц противоположного пола, это было «его дело, не мое» независимо от того, к какому классу принадлежала женщина, о которой шла речь. Даже на улице моему другу оказывали предпочтение. Когда вечером мы шли домой из Оперы или из Бург-театра, к нам, несмотря на наш бедный внешний вид, время от времени подходила какая-нибудь проститутка и приглашала пойти к ней домой, но и здесь приглашение адресовалось только Адольфу.

Я прекрасно помню, что в то время я, бывало, спрашивал себя, что такого привлекательного девушки находят в Адольфе. Он, конечно, был крепким молодым человеком с правильными чертами лица, но совсем не таким, про которого говорят «красавец мужчина». Я достаточно часто видел красивых мужчин на сцене, чтобы знать, что женщины имеют в виду под этими словами. Может быть, их привлекали его необычные блестящие глаза или суровое выражение аскетического лица? Или, может быть, это было просто явное равнодушие к противоположному полу, которое звало их испытать его стойкость. Что бы это ни было, женщины, по-видимому, чувствовали нечто исключительное в моем друге, в отличие от мужчин, таких как, например, его школьные учителя.

Предчувствие упадка, которое витало в те годы в империи Габсбургов, создало в Вене пустую, праздную атмосферу, в которой неглубокая мораль прикрывалась знаменитым венским шармом. Тогда в большой моде был девиз: «Продавай мою одежду, я отправляюсь на Небеса», который даже солидных буржуа втягивал в нездоровую мораль «высших кругов». Тот непристойный эротизм, который властвовал в пьесах Артура Шнитцлера, задавал тон в обществе. Известная в те времена поговорка «Австрия идет к гибели из-за своих женщин», безусловно, казалась справедливой в отношении венского общества. И в этой зыбкой атмосфере, постоянный эротический подтекст которой проникал в сознание, жил мой друг в своем возложенном на самого себя аскетизме, относясь к девушкам и женщинам с живой, критической симпатией, при этом полностью исключая что-либо личное, и считал вопросы, которые другие молодые люди его возраста превращали в свой личный опыт, темами для обсуждения. Обычно это происходило во время наших вечерних разговоров, и говорил он так холодно, словно сам был совершенно далек от таких вещей.

Как во всех других главах этой книги, так и в этой, рассказывающей об отношении Адольфа к женщинам на протяжении нашей дружбы, я всецело придерживаюсь собственного личного опыта. С осени 1904 по лето 1908 года, то есть на протяжении почти четырех лет, я жил с Адольфом бок о бок. В эти решающие годы, когда он из пятнадцатилетнего мальчика превратился в молодого человека, Адольф доверял мне такие вещи, о которых не рассказывал никому, даже матери. В Линце наша дружба была такой близкой, что я заметил бы, если бы он действительно познакомился с какой-нибудь девушкой. У него тогда было бы меньше времени для меня, его интересы повернулись бы в другом направлении, и нашлось бы много других тому подобных признаков. Все же помимо его мечты-любви к Стефании ничего такого не случилось. Я не могу ничего сообщить о мае – июне 1906 года или об осени 1907 года – о периодах, когда Адольф находился в Вене один, я могу только представить себе, что любой, по-настоящему серьезный любовный роман продолжился бы и в тот период, когда мы уже вместе снимали комнату. Думаю, могу с уверенностью сказать: ни в Линце, ни в Вене Адольф не встречался с девушкой, которая действительно отдалась бы ему.

Мой собственный опыт, основанный на проживании с ним в одной комнате, опирался на маленькие, очевидно, незначительные детали и подтверждался глубокими, острыми обсуждениями, которые обычно Адольф устраивал по всем вопросам, касающимся отношений между полами. Из предыдущего опыта я знал, что между тем, что Адольф проповедовал, и тем, что он делал, на самом деле не было никакой разницы. Его общественным и нравственным поведением руководили не его собственные желания и чувства, а его знания и рассудительность. В этом отношении он демонстрировал величайший самоконтроль. Он не выносил пустой бессодержательности определенных венских кругов, и я не могу припомнить ни одного случая, когда он распустил бы себя в отношении к противоположному полу. В то же самое время я должен категорически заявить, что Адольф в физическом, равно как и в сексуальном плане был абсолютно нормальным человеком. Все, что было в нем необычного, находилось не в эротической или сексуальной сфере, а в совершенно других областях его бытия.

Когда он описывал мне в ярких красках необходимость раннего брака, который один только способен обеспечить будущее народа, когда он для моего же блага предлагал меры по увеличению количества детей в каждой семье – меры, которые позднее были действительно введены в практику, когда объяснял мне связь между здоровыми условиями жизни и здоровой семейной жизнью и описывал, как в его «идеальном государстве» будут решаться проблемы любви, сексуальных отношений, брака, семьи, детей, я обычно думал о Стефании. Ведь, в конце концов, все, что утверждал Гитлер в такой убедительной манере, было лишь мечтой об идеальной жизни с ней, перенесенной в плоскость политики и общественной жизни. Он хотел, чтобы Стефания была его женой; для него она олицетворяла идеальную немецкую женщину. От нее он надеялся иметь детей, для нее проектировал тот красивый загородный дом, который стал для него образцом жилища для идеальной семейной жизни, но все это было иллюзией, желаемым мысленным образом. Он не видел Стефанию несколько месяцев и говорил о ней все меньше и меньше. Даже когда я уезжал в Линц по поводу призыва на военную службу, он не просил меня разузнать что-нибудь о Стефании. Значила ли она для него что-то? Не убедила ли Адольфа разлука в том, что самым практичным было бы совсем забыть Стефанию? И как только я убедил себя в том, что это так, произошла очередная бурная вспышка, которая доказала мне, что он по-прежнему оставался верным Стефании всеми фибрами своей души.

Несмотря на это, мне было ясно, что Стефания все больше и больше теряет для Адольфа свою реальность и становится просто идеалом. Он больше не мог ринуться на Ландштрассе, чтобы убедиться в существовании своей любимой. Он не получал о ней никаких вестей. Его чувства к Стефании просто теряли реальную основу. Был ли это в таком случае конец любви, которая началась с таких больших надежд?

И да и нет. Это был конец в том смысле, что Адольф больше не был сентиментальным юнцом, который с обычным сумасбродством молодости компенсировал эфемерность своих надежд безграничным самомнением. И все-таки, с другой стороны, я не мог понять, как Адольф, теперь уже молодой человек с очень конкретными идеями и целями, мог тем не менее быть по-прежнему верным этой безнадежной любви до такой степени, что ее было достаточно, чтобы сделать его невосприимчивым к искушениям большого города.

Я знал, каких строгих взглядов придерживался мой друг относительно отношений между мужчинами и женщинами, и часто задавал себе вопрос: как Адольф стал одержимым этими строгими моральными правилами? Его понятия о любви и браке определенно отличались от взглядов его отца, и, хотя его нежно любила его мать, она, безусловно, не оказала на него большого влияния в этом отношении. Да такое влияние и не требовалось, так как она видела, что Адольф правильно себя вел по отношению к девушкам. Адольф вырос в мелкобуржуазной семье австрийского гражданского служащего. Следовательно, моим единственным объяснением его строгих взглядов – которые я разделял с ним до определенной степени, не превращая их в догму, – было его страстное увлечение общественными и политическими проблемами. Его представления о морали основывались не на опыте, а на абстрактных, логических умозаключениях.

Кроме того, он по-прежнему смотрел на Стефанию, хотя она стала для него недостижима, как на идеальный образец немецкой женщины, равных которой не было среди тех, кого он видел в Вене. Когда какая-нибудь женщина производила на него сильное впечатление, я часто замечал, как он начинал говорить о Стефании и делал сравнения, которые всегда были в ее пользу.

Как бы невероятно это ни звучало, «далекая любимая», которая даже не знала имени молодого человека, на чью любовь должна была ответить, оказывала на Адольфа такое сильное влияние, что он не только нашел подтверждение своим собственным представлениям о морали в своих отношениях с ней, но и управлял своей жизнью в соответствии с ними так же серьезно и последовательно, как монах, который посвятил свою жизнь Богу. В Вене, этой сточной канаве порока, где даже проституция была сделана объектом художественного восхваления, это было и в самом деле исключением.

В действительности за этот период Адольф однажды написал Стефании. Уже нельзя установить, было ли это письмо послано до или во время нашего пребывания в Вене. Само письмо утеряно, и мне довелось услышать о нем при любопытных обстоятельствах. Я рассказал своему другу архивариусу доктору Йетцингеру, который работал над биографией Адольфа Гитлера, о любви Адольфа к Стефании. Ученый установил адрес старой дамы, вдовы полковника, которая жила в Вене, нанес ей визит и обратился к ней со своеобразной просьбой – не расскажет ли она ему о своем знакомстве в юности с молодым бледным студентом с Гумбольдтштрассе, который позже переехал на Блютенгассе в Урфаре. Обычно он каждый вечер стоял и ждал ее у Шмидторека вместе со своим другом, добавил он. В ответ на это пожилая женщина начала рассказывать ему о танцах и балах, экскурсиях, поездках в экипаже и так далее, на которых она была с молодыми людьми, в основном офицерами. Но при всем своем желании она не смогла вспомнить этого странного молодого человека даже тогда, когда, к своему величайшему изумлению, узнала его имя. Внезапно память в ней пробудилась. Разве не получала она однажды письмо, написанное сбивчиво, в котором он писал о торжественной клятве, умолял ее хранить верность и ожидать от него дальнейших вестей зимой, когда он закончит свое образование художника и получит гарантированное положение? Это письмо было без подписи. По его стилю можно почти с уверенностью заключить, что его послал именно Адольф Гитлер. И это было все, что смогла об этом сказать пожилая дама.

Когда мысль о любимой стала для него слишком тяжела, он больше не говорил впрямую о Стефании, а бросался очертя голову и с большим чувством в трактаты о ранних браках, которые должно поощрять государство, о возможности оказания помощи работающим девушкам в получении приданого посредством ссуды и о помощи молодым многодетным семьям в приобретении дома с садом. Помню, что здесь по одному конкретному вопросу у нас с ним были весьма бурные споры. Адольф предложил создать государственные мебельные фабрики, чтобы молодожены имели возможность обставлять свои дома дешевой мебелью. Я был категорически против этой идеи массового производства мебели – в конце концов, на эту тему я имел право высказаться. Я сказал, что мебель должна быть хорошего, высокого качества, сделанная вручную, а не машинами. Мы производили подсчеты и экономили по-всякому, чтобы молодожены могли иметь в своих домах мебель хорошего качества, мягкие перины, обитые тканью стулья и кушетки, сделанные со вкусом, чтобы было видно: есть еще мастера-обойщики, которые знают свое дело.

Многое из того, что Адольф рассказывал мне во время тех длинных ночных разговоров, моя память сконцентрировала в одной фразе, которая в данном случае ассоциируется с этими жаркими дискуссиями, – это необычное клише die Flamme des Lebens – «пламя жизни». Всякий раз, когда поднимались вопросы любви, брака или отношений между полами, возникала эта магическая формула. Сохранить пламя жизни чистым и незапятнанным будет самой важной задачей того «идеального государства», мысли о котором занимали моего друга в часы одиночества. С присущей мне любовью к точности я не был до конца уверен в том, что Адольф подразумевал под этим пламенем жизни, и иногда эта фраза меняла свое значение. Но мне кажется, что в конце я все же понял его правильно. Пламя жизни было символом святой любви, которая пробуждается между мужчиной и женщиной, сохранившими себя непорочными телом и душой и достойными союза, который даст нации здоровых детей.

Такие фразы, выразительно произнесенные и повторяемые снова и снова – а Адольф имел большой запас этих выражений, – возымели на меня очень странное действие. Когда я слышал, как их торжественно провозглашают в первый раз, они казались мне жалкими, и я внутренне улыбался над этими напыщенными формулировками, которые составляли такой контраст нашему ничтожному существованию. Но, несмотря на это, слова оставались в моей памяти. Подобно тому как чертополох цепляется к рукаву сотнями колючек, прицепилась и эта фраза. Я не мог от нее избавиться. И тогда я оказался в ситуации, которая имеет лишь отдаленную связь с этой темой, – я, скажем так, познакомился с девушкой, когда один шел по Марияхиль-фештрассе вечером. Она, наверное, показалась мне симпатичной, ну, может быть, немного ветреной, потому что она, не скрываясь, обернулась, чтобы посмотреть на меня. По крайней мере, на этот раз я был уверен, что она заинтересовалась именно мной. На самом деле она, вероятно, была очень ветреной, потому что зазывно помахала мне, и тогда передо мной внезапно появились слова «пламя жизни» – один легкомысленный час, и это святое пламя погаснет навсегда! – и хотя меня раздражало это морализаторство, в такие моменты оно тем не менее срабатывало. Одна фраза была связана с другой. Она начиналась со слов «буря революции» и продолжалась бесконечными политическими и общественными лозунгами, заканчиваясь словами «священный рейх для всех немцев». Наверное, Адольф нашел какие-то фразы в книгах, но другие, я знаю, он придумал сам.

Постепенно одна формулировка развилась в компактную систему. Так как все происходящее представляло для Адольфа интерес, каждое новое явление времени изучалось им с целью понять, как оно впишется в его политическую философию.

Иногда моя память делает необычные вещи: она ставит рядом со святым, недосягаемым пламенем жизни «сточную канаву порока», хотя в мире идей моего друга это выражение представляло самую низшую ступень. Конечно, в «идеальном государстве» уже не было никакой «сточной канавы порока». Этими словами Адольф называл проституцию, которая тогда была распространена в Вене. Это было типичное явление тех лет, характеризующее всеобщий упадок морали, и мы наталкивались на него в самых различных формах как на шикарных центральных улицах, так и в пригородных трущобах. Все это вызывало у Адольфа страшный гнев. За это распространение проституции он винил не только тех, кто ею непосредственно занимался, но и тех, кто был в ответе за существующие общественные и экономические условия. Проституцию он называл «памятником позору нашего времени». Он снова и снова брался за эту проблему и искал такое решение, которое в будущем сделало бы любую разновидность «продажной любви» невозможной.

Один вечер я буду помнить всегда. Мы смотрели постановку Ведекинда «Весеннее пробуждение» и, как исключение, остались на последнее действие. Потом мы отправились через Рингштрассе в сторону дома и свернули на Зибенштернгассе. Адольф взял меня за руку и неожиданно сказал: «Послушай, Густл, мы должны хоть раз увидеть сточную канаву порока». Я не знаю, что подсказало ему такую идею, но он уже свернул на небольшую, плохо освещенную Шпиттельберггассе.

Вот мы туда и попали. Мы шли мимо низких одноэтажных домов. Окна, находившиеся на уровне мостовой, были освещены таким образом, чтобы прохожий мог смотреть непосредственно в комнату. Там сидели девушки: одни за оконным стеклом, другие у открытого окна. Немногие из них были поразительно молоды, остальные преждевременно состарились и увяли. Они сидели небрежно полуодетые, накладывали макияж, расчесывали волосы или разглядывали себя в зеркале, ни на секунду не теряя из виду идущих мимо мужчин. Время от времени какой-нибудь мужчина останавливался, наклонялся к окну, чтобы взглянуть на выбранную девушку; происходил торопливый разговор шепотом. Потом, как знак того, что сделка состоялась, свет гас. Я до сих пор помню, как именно это поразило меня, так как по затемненному окну можно было понять, как проходит сделка. У мужчин было принято не стоять перед неосвещенными окнами.

Мы не стояли даже перед освещенными окнами, а направились к Бургштрассе на другом конце улицы. Оказавшись там, Адольф, однако, развернулся, и мы еще раз пошли вдоль «сточной канавы порока». Я считал, что одного раза было бы достаточно, но Адольф уже тащил меня к освещенным окнам. Наверное, эти девушки тоже заметили «что-то необычное» в Адольфе, быть может, поняли, что им приходится иметь дело с нравственно сдержанными мужчинами вроде тех, которые иногда приезжают из сельской местности в этот порочный город. Во всяком случае, они посчитали необходимым удвоить свои усилия. Помню, как одна из этих девушек подловила момент, когда мы проходили мимо ее окна, чтобы снять с себя сорочку, очевидно, для того, чтобы переодеться, а в это время другая возилась со своими чулками, показывая обнаженные ноги. Я был искренне рад, когда это испытание закончилось и мы добрались наконец до Вестбанштрассе, но я ничего не сказал, тогда как Адольф был рассержен соблазняющими уловками проституток.

Дома Адольф с холодной беспристрастностью принялся читать лекцию о своих только что полученных впечатлениях, как будто это был вопрос о его отношении к борьбе с туберкулезом или к кремации. Я был поражен тем, что он мог говорить об этом без какого-либо внутреннего душевного волнения. Теперь он узнал, какие обычаи царят на рынке «продажной любви», и таким образом цель его посещения была достигнута. Истоки проблемы лежали в том, что мужчина чувствует необходимость в сексуальном удовлетворении, тогда как девушки, о которых идет речь, думают только о своем заработке. На этот заработок они, возможно, содержат того человека, которого действительно любят, если предположить, что эти девушки способны любить. На практике пламя жизни в этих бедных созданиях уже давно погасло.

Был еще один случай, о котором мне хотелось бы рассказать. Однажды вечером на углу Марияхильфештрассе к нам обратился хорошо одетый, на вид преуспевающий мужчина и спросил нас, кто мы. Когда мы сказали ему, что мы студенты («Мой друг занимается музыкой, – объяснил Адольф, – а я архитектурой».), он пригласил нас поужинать в гостиницу «Куммер». Он позволил нам заказать себе все, что мы пожелаем, и единственный раз Адольф наелся фруктовых пирожных и выпечки до отвала. Тем временем этот человек рассказал нам, что он предприниматель из Фёклабрука (районный центр в Верхней Австрии с развитой промышленностью. – Пер.) и не хочет иметь дела с женщинами, потому что они заводят отношения с мужчинами только ради получения материальной выгоды. Меня особенно заинтересовало в его словах то, что он сказал о камерной музыке, которая ему нравилась. Мы его поблагодарили, он вышел из ресторана вместе с нами, и мы пошли домой. Там Адольф спросил меня, понравился ли мне этот человек. «Очень понравился, – ответил я. – Очень образованный человек, с выраженными художественными склонностями». – «А еще что?» – продолжал Адольф с загадочным выражением лица. «Да что же еще может быть?» – спросил я с удивлением. «Так как ты явно не понимаешь, Густл, о чем идет речь, посмотри на его визитную карточку!» – «Какую визитную карточку?» На самом деле этот человек незаметно – так, что я не заметил этого, – всунул Адольфу в руку карточку, на которой нацарапал приглашение навестить его в гостинице «Куммер». «Он гомосексуалист», – сухо объяснил Адольф. Я испугался. Я никогда даже слова такого не слышал и еще меньше имел представление о том, что это реально означает. И Адольф объяснил мне это. Естественно, эта проблема тоже долгое время была темой его раздумий, а так как это было ненормальным, он хотел, чтобы с этим безжалостно боролись, а сам он тщательно избегал любых контактов с такими людьми. Визитная карточка знаменитого промышленника из Фёклабрука исчезла в нашей печке.

Мне казалось совершенно естественным, что Адольф с досадой и неприязнью отворачивается от этих и других сексуальных отклонений, встречающихся в большом городе, что он воздерживается от мастурбации, которой обычно занимаются юноши, и что во всех вопросах пола следует тем строгим правилам, которые установил для себя и для будущего государства. Тогда почему же он не попытался спастись от одиночества, завести друзей и найти новый стимул в серьезной, интеллигентной и прогрессивной компании? Почему он всегда оставался одиноким волком, который избегает любых контактов с людьми, хотя он испытывал горячий интерес ко всем человеческим делам? Как легко он с его явными талантами мог бы завоевать себе место в тех общественных кругах Вены, которые стояли в стороне от всеобщего упадка, у которых он мог бы получить не только новые представления и знания, но и которые могли бы внести перемены в его одинокую жизнь. В Вене было гораздо больше приличных людей, чем людей иного рода, хотя они были менее заметны. Так что у него не было причин избегать людей по нравственным причинам. На самом деле его удерживало не высокомерие. Это была скорее его бедность и вытекающая из нее чувствительность, которая заставляла его жить по принципу «сам по себе». К тому же он считал, что унизится, если пойдет на какое-нибудь общественное собрание или развлечение. У него также было слишком высокое мнение о себе для поверхностного флирта или просто для физических отношений с девушкой. По этой причине он никогда не позволял мне ввязываться в такие дела. Любой шаг в этом направлении означал бы неизбежный конец нашей дружбы, так как помимо отвращения, с которым Адольф рассматривал такие связи, он никогда не потерпел бы, если бы меня заинтересовали другие люди. Как всегда, наша дружба должна была совершенно исключать другие интересы.

Однажды, хотя я и знал, как Адольф настроен против любых мероприятий, я попытался кое-что организовать для него. Подвернувшийся случай казался мне слишком хорошим, чтобы его упускать.

Иногда любители музыки приходили в Консерваторию в поисках студентов, которые могли бы принять участие в музыкальных вечерах у них дома. Это означало не только крайне необходимые дополнительные деньги – обычно мы получали плату 5 крон и ужин, – но и привносило немного шика в мою скромную студенческую жизнь. Я пользовался популярностью как хороший альтист, и именно благодаря этому познакомился с семьей состоятельного промышленника на Хайлигенштэдтерштрассе доктора Яходы. Это были люди, которые глубоко ценили искусство, имели очень развитой вкус, настоящие интеллектуалы, которые процветали только в Вене и традиционно обогащали художественную жизнь города. Когда за столом появилась возможность, я упомянул своего друга и получил приглашение привести его в следующий раз с собой. Именно это и было моей целью, и я был доволен.

Адольф действительно сопровождал меня и получил большое удовольствие. Особенно сильное впечатление на него произвела библиотека, которая для него была настоящим мерилом в оценке этих людей. Гораздо меньше ему понравилось то, что на протяжении всего вечера ему пришлось оставаться молчаливым слушателем, хотя сам он и выбрал для себя эту роль. По дороге домой он сказал, что поладил бы с этими людьми, но, так как он не музыкант, не имел возможности присоединиться к беседе. Тем не менее он ходил со мной на музыкальные вечера и в один-два других дома, где расстраивался только из-за своего недостаточно приличного платья.

В этом порочном городе мой друг окружил себя стеной непоколебимых принципов, которые дали ему возможность постепенно получить внутреннюю свободу, несмотря на все окружавшие его опасности. Как он часто говорил, он боялся инфекции. Теперь я понимаю, что он имел в виду не только венерические заболевания, но и более распространенную инфекцию, а именно: опасность оказаться беспомощным в существующих условиях и в конце концов быть втянутым в водоворот разврата. Неудивительно, что его никто не понимал, его принимали за чудака, а те немногие, которые вступали с ним в контакт, называли его самонадеянным и высокомерным.

Он шел своей дорогой, равнодушный к тому, что происходит вокруг него, а также равнодушный к настоящей, большой, всепоглощающей любви. Он оставался одиночкой и – странное противоречие – в строгом монашеском аскетизме хранил священное пламя жизни.

Глава 23

Политическое пробуждение

Портрет моего друга в том виде, в котором я его нарисовал, был бы неполным без упоминания о его огромном интересе к политике. Если я обращаюсь к этой теме только в конце этой книги и, несмотря на все свои усилия, освещаю ее недостаточно, то это происходит не из-за недостаточного понимания, а потому, что мои интересы лежали больше в области искусства и едва ли имели отношение к политике.

Даже еще больше, чем в Линце, я чувствовал себя подающим надежды музыкантом Венской консерватории и не хотел быть замешанным в политику. Развитие моего друга шло в совершенно противоположном направлении. Хотя в Линце его интерес к искусству был сильнее интереса к политике, в Вене, в центре политической жизни империи Габсбургов, политика доминировала в такой степени, что поглощала все другие интересы.

Я начал понимать, как почти любая проблема, с которой он сталкивался, в конце концов приводила его в область политики, как бы мало она ни была связана с ней. Его оригинальный метод глядеть на явления, которые его окружали, глазами художника и эстета все больше превращался в привычку смотреть на них с точки зрения политика, как он писал в «Майн кампф»: «Во время ожесточенной борьбы между моим духовным развитием и холодным расчетом картины жизни на улицах Вены давали мне бесценное понимание происходящего. Наконец, пришло время, когда я больше не бродил, как слепец, по городу, а с открытыми глазами видел не только дома, но и людей».

Люди настолько сильно интересовали его, что он начал подгонять свои профессиональные планы к политическим соображениям. Ведь если он действительно хотел построить все, что было наготове в его голове и даже отчасти представлено в тщательно разработанных схемах: новый Линц, украшенный внушительными постройками, такими как мост через Дунай, здание мэрии и так далее, и Вена, трущобы которой должны были быть заменены многочисленными жилыми районами, – то рука преобразователя должна была сначала положить конец существованию политических условий, которые стали невыносимы, и открыть возможности для творческой работы с честолюбивым размахом.

Политики начали занимать все более высокое и важное положение в этой шкале ценностей. Самые трудные проблемы становились легкими, когда оказывались перенесенными в политическую плоскость. С той же самой последовательностью, с которой он исследовал все интересовавшие его явления до тех пор, пока не достигал их дна, Адольф среди шумной политической жизни столицы обнаружил точку, из которой исходили все политические события, – парламент.

«Пойдем со мной, Густл», – сказал он однажды. Я спросил его, куда он хочет идти. Мне нужно было посещать лекции и готовиться к экзамену по фортепьяно, но мои возражения не произвели на него никакого впечатления. Он сказал, что ничто из всего этого не может сравниться по важности с тем, что он намерен сделать; у него уже был для меня билет. Я недоумевал, что это может быть: концерт органной музыки или экскурсия с гидом по картинной галерее придворного музея? А мои лекции и экзамен? Для меня будет очень плохо, если я провалюсь. «Да пойдем уже, поторопись!» – сердито закричал он. Мне было знакомо это выражение лица, когда он терпеть не мог никаких возражений. Кроме того, это, вероятно, было что-то особенное, потому что Адольфу было несвойственно подниматься в такую рань, как в половине девятого утра. Так что я сдался и пошел с ним на Рингштрассе. Ровно в девять часов мы повернули на Штадионгассе и остановились перед небольшим боковым входом, где собралось несколько людей неопределенного вида, по всей видимости бездельников. И тут наконец меня осенило: «В парламент?» Я нерешительно сказал: «Что я там буду делать?»

Я помнил, что Адольф иногда упоминал о своих посещениях парламента. Лично я считал это пустой тратой времени, но, прежде чем успел сказать хоть слово, он всунул мне в руку билет, дверь открылась, и нас направили на галерею для посетителей. Глядя вниз с галереи, можно было получить хороший обзор и увидеть внушительный полукруг, который образовывал большой зал собраний. Его классическая красота была подходящим фоном для любого художественного представления: концерта, хорового исполнения гимнов или даже – с некоторыми приспособлениями – оперы.

Адольф попытался объяснить мне, что на самом деле происходит: «Человек, который сидит там с довольно беспомощным видом и время от времени звонит в колокольчик, – это председатель палаты. Уважаемые люди, сидящие на возвышении, – это министры; перед ними находятся стенографисты, единственные здесь люди, которые занимаются каким-то делом. Поэтому мне больше нравятся они, хотя могу тебя уверить, что эти трудяги не играют большой роли. На скамьях напротив должны сидеть все депутаты от территорий и провинций, представленных в австрийском парламенте, но большинство из них прогуливаются в фойе».

Мой друг продолжал описывать порядок проведения заседаний в парламенте. Один член парламента положил какое-то предложение «под сукно» и теперь выступал в поддержку этого. Почти все другие депутаты, будучи не заинтересованными в этом предложении, покинули зал заседаний, но вскоре председатель призвал начать прения, и все пошло поживее. Адольф был действительно сведущ в парламентской процедуре, перед ним даже лежал листок с порядком ведения заседания. Все случилось точно так, как он предсказал.

Если говорить музыкальными терминами, то как только закончилось сольное выступление депутата, вступил оркестр. Депутаты заполнили зал, и все стали кричать, безжалостно перебивая друг друга. Председатель зазвонил в звонок. Депутаты ответили тем, что начали поднимать крышки своих пюпитров и хлопать ими. Кто-то засвистел, и воздух заполнился оскорблениями, выкрикиваемыми на немецком, чешском, итальянском и бог знает еще на каких языках.

Я посмотрел на Адольфа. Не подходящий ли это момент, чтобы уйти? Но что стало с моим другом? Он вскочил, сжав кулаки, а его лицо горело от возбуждения. Видя все это, я предпочел тихо остаться на своем месте, хотя не имел ни малейшего представления о том, из-за чего этот шум и крики.

Парламент привлекал к себе моего друга все больше и больше, тогда как я старался всячески увиливать от его посещений. Однажды, когда Адольф заставил меня пойти с ним, – я рисковал бы нашей дружбой, если бы отказался, – один чешский депутат оттягивал принятие закона. Адольф объяснил мне, что его речь предназначена лишь для того, чтобы заполнить время и не дать другому депутату высказаться. Не имело значения то, что говорил этот чех, он мог даже повторять уже сказанное, но ни в коем случае не должен был останавливаться. Мне показалось, что этот человек говорил все время da capo alfine (от начала до конца – ит.). Конечно, ни я, ни Адольф не понимали ни слова по-чешски, и я был по-настоящему расстроен такой пустой тратой времени.

«Не возражаешь, если я пойду?» – спросил я Адольфа. «Что? Сейчас? Посреди заседания?» – сердито ответил он. «Но я не понимаю ни слова из того, что говорит этот человек». – «Тебе и не надо понимать это. Это называется «тянуть время». Я тебе уже объяснял». – «Так я могу уйти?» – «Нет!» – яростно воскликнул он и, дернув меня за полы пальто, вернул на место.

Так что я просто сидел и слушал героического чеха, который говорил уже почти обессиленный. Никогда еще меня Адольф так не озадачивал, как в тот момент. Он был необыкновенно умным и, безусловно, здравомыслящим человеком, а я не мог понять, как он может сидеть там, весь в напряжении, и слушать каждое слово речи, которую в конечном счете не понимал. Наверное, это моя вина, подумал я, очевидно, не могу понять, в чем состоит суть политики.

В те дни я часто спрашивал себя: почему Адольф заставлял меня ходить с ним в парламент? Я не мог разгадать эту загадку, пока однажды не понял, что ему нужен партнер, с которым он мог бы обсуждать свои впечатления. В такие дни он с нетерпением ждал вечером моего прихода. Едва я открывал дверь, как он начинал: «Где ты был все это время? – И прежде чем я успевал что-нибудь перекусить на ужин, спрашивал: – Когда ты ложишься спать?»

Этот вопрос имел особенное значение. Так как наша комната была маленькой, Адольф мог ходить взад-вперед только тогда, когда я либо сидел на стуле за роялем, либо ложился спать. Так что он хотел расчистить себе место для выступления.

Как только я забирался в постель, он начинал шагать взад-вперед, рассуждая. Только по возбужденному тону его голоса я мог понять, как сильно его тревожат мысли. Ему просто нужна была отдушина, чтобы выдерживать огромное напряжение.

И вот я лежал в постели, а Адольф, как обычно, ходил взад и вперед, с напором выговаривая мне, как будто я был политической силой, которая может решить вопрос о существовании или не существовании немецкого народа, а не всего лишь бедным студентом-музыкантом. Что же тогда его так сильно и глубоко волновало? В основном всегда одно и то же: его безраздельная преданность всему немецкому. С истинной страстью он оставался верным людям одной с ним крови, и ничто на земле он не ставил выше любви ко всему, что было немецким. В этой монархии на Дунае все немецкое вело жестокую борьбу за свою национальную особенность. Где-то был выдвинут аргумент – в ходе этой борьбы, – что австрийские немцы не самых лучших кровей.

В моей памяти остался еще один из таких ночных разговоров. Адольф с надрывом описывал страдания немецкого народа, судьбу, которая его ожидает, и его будущее, полное опасностей. Он был близок к слезам, но после этих жестоких слов вернулся к более оптимистичным мыслям. Он снова строил «государство всех немцев», которое отправляло «гостевые народы» – так он называл другие народы австро-венгерской империи – туда, откуда они пришли.

Иногда, когда его обличительная речь слишком затягивалась, я засыпал. Как только он замечал это, он будил меня и кричал мне: неужели мне не интересно то, что он говорит; если так, то пусть я продолжаю спать, как и все те, у кого нет национального самосознания. И я делал усилие и заставлял себя лежать с открытыми глазами.

Позже у Адольфа появился более дружелюбный настрой в таких случаях. Вместо того чтобы блуждать в утопии, он стал поднимать вопросы, которые, по его мнению, будут мне более интересны. Например, однажды он подверг яростным нападкам ссудо-сберегательные группы, которые образовались во многих небольших гостиницах, расположенных в рабочих районах. Каждый член такой группы еженедельно вносил какую-то сумму и получал свои сбережения к Рождеству. Казначеем обычно был хозяин гостиницы. Адольф критиковал эти группы, потому что сумма денег, которую рабочий тратил в такие «вечера сбережений», была больше, чем внесенная сумма, так что на самом деле единственным человеком, получавшим от этого выгоду, был хозяин гостиницы. В другой раз он в ярких красках описывал мне, как представляет себе студенческие общежития в своем «идеальном государстве». Светлые, солнечные спальни, общие комнаты для учебы, музыки и рисования, простая, но питательная пища, бесплатные билеты на концерты, оперы и выставки, а также бесплатный проезд до учебных заведений.

Однажды вечером он заговорил об аэроплане братьев Райт. Он привел цитату из какой-то газеты о том, что эти известные авиаторы поставили на свой летательный аппарат небольшую, сравнительно легкую пушку и провели эксперименты, чтобы оценить эффект, который могла иметь стрельба с воздуха. Адольф, который был ярым пацифистом, был возмущен. Он сказал, что, как только создается новое изобретение, его немедленно ставят на службу войне. Кто хочет войны? – спросил он. Разумеется, не «маленький человек», далеко не он. Войны устраивают коронованные и некоронованные правители, которых, в свою очередь, направляют и которыми руководит их военная промышленность. В то время когда эти господа зарабатывают колоссальные суммы денег и остаются вдали от линии огня, «маленький человек» должен рисковать своей жизнью, не зная ради чего.

В общем, мысли о «маленьком человеке», о «бедных обманутых народных массах» играли у него главенствующую роль. Однажды мы видели демонстрацию рабочих на Рингштрассе. Мы оказались зажатыми в толпе зевак неподалеку от парламента и отлично видели волнующее действо. Я с беспокойством спросил себя: уж не это ли Адольф называет «революционной бурей»? Несколько мужчин шли во главе демонстрантов с большим транспарантом в руках, на котором было написано одно слово: «Голод». Для моего друга не могло быть более вдохновляющего призыва, потому что он сам очень часто страдал от грызущего его голода. Он стоял рядом со мной, жадно впитывая в себя эту картину. Какое бы сильное чувство он ни испытывал по отношению к этим людям, он оставался в стороне и смотрел на все происходящее со всеми его подробностями объективно и хладнокровно, как будто единственное, что его интересовало, – это изучение методов такой демонстрации. Несмотря на свою солидарность с «маленьким человеком», ему никогда бы и в голову не пришло принимать участие в манифестации, которая на самом деле была протестом против недавнего повышения цены на пиво.

Людей становилось все больше и больше. Казалось, что вся Рингштрассе переполнена возбужденными людьми. Они несли красные флаги, но гораздо больше о серьезности ситуации можно было судить по оборванной одежде и голодным лицам демонстрантов, чем по флагам и лозунгам.

Голова процессии достигла парламента и попыталась штурмовать его. Внезапно конные полицейские, которые сопровождали протестующих, вытащили сабли и стали наносить удары направо и налево. Ответом был град камней. Какой-то момент ситуация балансировала на лезвии бритвы, но в конце концов полицейские получили подкрепление и сумели разогнать демонстрантов.

Это зрелище потрясло Адольфа до глубины души, но свои чувства он озвучил не раньше, чем мы добрались до дома. Да, он был на стороне голодных и бедных людей, но также был против тех людей, которые организовывали такие демонстрации. Кто эти люди, которые держат в своих руках все нити, стоя за этими дважды обманутыми массами людей, которые управляют ими по своей воле? Никого из них не было на месте действия. Почему? Потому что их больше устраивало делать свои дела незаметно – они не хотели рисковать жизнью. Кто эти вожди несчастных демонстрантов? Это не те люди, которые сами испытали бедность «маленького человека», а амбициозные политики, жаждущие власти, которые хотели использовать нищету людей в своих корыстных целях. Взрыв негодования против этих политических стервятников завершил ожесточенную речь моего друга. Это была его демонстрация.

После таких случаев один вопрос мучил его, хотя он никогда не выражал его вслух: а где его место? Если судить по его материальному положению и социальному окружению, в котором он жил, не было сомнений в том, что его место среди тех, кто шел за знаменем голодных людей. Он жил в жалком клоповнике; много раз его обед состоял лишь из кусочка черствого хлеба. Некоторые демонстранты, возможно, были богаче, чем он. Почему же тогда он не был в рядах этих людей? Что удерживало его?

Наверное, он чувствовал, что принадлежит к другому общественному классу. Он был сыном австрийского государственного служащего, чин которого приравнивался к капитану в армии. Он помнил, что его отец был весьма уважаемым таможенным чиновником, перед которым люди снимали шляпы и слово которого имело немалый вес среди его друзей. Его отец не имел абсолютно ничего общего с этими людьми на улице.

Еще больше, чем страх заразиться моральным и политическим упадком правящих классов, был его страх стать пролетарием. Он, несомненно, жил как один из них, но он не хотел становиться им. Возможно, то, что привело его к интенсивной учебе, и было его инстинктивным ощущением того, что только основательное образование может спасти его от скатывания на уровень рабочих масс.

В конце концов, решающим для Адольфа было то, что его не привлекала ни одна из существующих партий или движений. Надо сказать, он часто говорил мне, что считает себя убежденным сторонником Шёнерера, но говорил он это только мне наедине в нашей комнате. Он, голодный, нищий студент, был бы жалкой фигурой в рядах последователей Георга Риттера фон Шёнерера. Движению Шёнерера не хватало более сильных социалистических целей, чтобы полностью захватить Адольфа. Что мог Шёнерер предложить голодным людям, вышедшим на демонстрацию на Рингштрассе? Ничего. При этом социал-демократы не понимали немецкого национализма в Австрии. Интернациональная марксистская основа, на которой развилось это движение, держала широкие народные массы на расстоянии вытянутой руки – то есть в конечном счете самих людей – от участия в принятии решений, которые были так же важны для судьбы народа, как и решение социального вопроса. Среди ведущих политических фигур того времени Адольф больше всего восхищался бургомистром Вены Карлом Луэгером, но от его партии Адольфа отвращала его связь с духовенством, которое постоянно вмешивалось с политические вопросы. Таким образом, в то время Адольф не находил духовного пристанища для своих политических идеалов.

Несмотря на его нежелание вступать в какую-либо партию или организацию, – было одно исключение, о котором я скажу позже, – мне оставалось только ходить с ним по улицам, чтобы видеть, как сильно его интересовала судьба других людей. Город Вена предлагал ему отличные уроки в этом отношении. Например, когда мимо нас шли спешащие домой рабочие, Адольф хватал меня за руку и говорил: «Ты слышал, Густл? Чех!» В другой раз нам встретились несколько каменщиков, которые громко разговаривали по-итальянски и живо жестикулировали. «Вот тебе и немецкая Вена!» – с негодованием воскликнул он.

Это тоже была одна из его часто повторяемых фраз: «немецкая Вена», но Адольф произносил ее с горьким подтекстом. Была ли на самом деле эта Вена, в которую со всех сторон стекались чехи, венгры, хорваты, поляки, итальянцы, словаки и, прежде всего, галицийские евреи, все еще немецким городом? Мой друг видел в положении дел в Вене символ борьбы немцев в империи Габсбургов. Он ненавидел разноязыкий говор на улицах Вены, это «воплощенное кровосмешение», как он позднее назвал его. Он ненавидел это государство, которое разрушило немецкий способ мышления, и столпы, которые подпирали это государство: правящий дом, знать, капиталистов и евреев.

Он считал, что это государство Габсбургов должно пасть и чем скорее, тем лучше, так как каждый миг его продолжающегося существования стоит немцам чести, собственности и самой их жизни. В фанатической кровопролитной борьбе его народов он видел убедительные симптомы его грядущего падения. Он приходил в парламент, чтобы почувствовать, так сказать, пульс пациента, скорую смерть которого ожидали все. Он с нетерпением ждал этого часа, так как только крах империи Габсбургов мог открыть дорогу тем планам, о которых он мечтал в часы своего одиночества.

Накопленная им ненависть ко всем силам, которые угрожали всему немецкому, была сконцентрирована главным образом на евреях, которые играли главную роль в Вене. Вскоре я начал замечать это, и в моей памяти сохранился небольшой, кажущийся пустяковым случай.

Я пришел к выводу, что мой друг больше не может продолжать жить в такой бедности. Я подумал, что самым простым способом помочь ему было бы воспользоваться его литературными сочинениями. Один мой однокурсник в Консерватории работал журналистом в «Винер тагблатт», и я сказал ему об Адольфе. Молодой человек был полон сочувствия к непрочному положению Адольфа и предложил, чтобы мой друг принес какие-нибудь свои произведения к нему в контору, где можно было все обсудить. За ночь Адольф написал короткий рассказ, из которого я помню только название: «На следующее утро». Оно предвещало недоброе, так как на следующее утро, когда мы пришли к моему сокурснику, произошел ужасный скандал. Как только Адольф увидел этого человека, он развернулся раньше, чем вошел в комнату, и, спускаясь по лестнице, стал кричать мне: «Ты идиот! Разве ты не видел, что он еврей?» На самом деле я не видел, но в будущем старался не обжечь себе пальцы.

Дальше – хуже. Однажды, когда я был очень занят подготовкой к экзамену, в комнату ворвался возбужденный Адольф. По его словам, он только что пришел из полицейского участка: на Марияхильфештрассе произошел инцидент, связанный, разумеется, с евреем. Какой-то «лоточник» стоял перед универмагом «Гернгросс». Слово «лоточник» обозначало восточных евреев, одевавшихся в длинные кафтаны и сапоги, которые продавали шнурки для ботинок, пуговицы, подтяжки и другие галантерейные товары на улице. Лоточники стояли на самой низшей ступени карьеры тех быстро ассимилировавшихся евреев, которые часто занимали ведущие посты в экономической жизни Австрии. Лоточникам было запрещено просить подаяние, но этот человек с жалобным видом обращался к прохожим с протянутой рукой и уже собрал немного денег. Полицейский попросил его предъявить документы. Заламывая руки, он сказал, что живет только своей мелкой торговлей, но не занимается попрошайничеством. Полицейский отвел его в участок и попросил очевидцев выступить свидетелями. Несмотря на свою нелюбовь к публичности, Адольф представился свидетелем и своими собственными глазами увидел, что у лоточника в кафтане лежали три тысячи крон – убедительное доказательство, как сказал Адольф, эксплуатации Вены приезжим восточным евреем.

Я прекрасно помню, как в то время Адольф жадно изучал еврейский вопрос, снова и снова разговаривая со мной, хотя меня он не интересовал. В Консерватории были евреи как среди преподавателей, так и среди студентов, и у меня никогда не возникало проблем, были даже друзья. Разве сам Адольф не восторгался Густавом Малером (композитор, дирижер, оперный режиссер (1860—1911), способствовал расцвету Венской придворной оперы. – Пер.), и разве не любил он произведения Мендельсона? Я осторожно пытался заставить Адольфа изменить свою точку зрения. Его реакция была очень странной.

«Ну же, Густл», – говорил он, и снова, чтобы сэкономить плату за проезд, мне приходилось идти с ним пешком в Бригиттенау (район Вены между Дунаем и Дунайским каналом. – Пер.). Я был поражен, когда Адольф привел меня там к синагоге. Мы вошли. «Не снимай шляпу», – прошептал Адольф, и действительно все мужчины там были с покрытой головой. Адольф обнаружил, что в это время в синагоге проходило бракосочетание. Церемония произвела на меня глубокое впечатление. Прихожане начали с песнопения, которое мне понравилось. Затем раввин прочитал проповедь на иврите и, наконец, возложил на головы врачующихся филактерии. Из нашего необычного посещения я сделал вывод, что Адольф действительно хотел как следует изучить еврейский вопрос и тем самым убедить себя, что религиозные обычаи у евреев по-прежнему сохранились. Я надеялся, что это может смягчить его предвзятое мнение, но ошибся, так как однажды Адольф пришел домой и решительно объявил: «Сегодня я вступил в Союз антисемитов и записал туда и твое имя».

И хотя я уже привык к тому, что он главенствует надо мной в политических вопросах, это зашло уже слишком далеко. Это было тем более удивительно, потому что Адольф обычно избегал вступать в какие-либо общества или организации. Я смолчал, но решил, что в будущем буду сам разбираться со своими делами.

Вспоминая то время в Вене и наши длинные ночные разговоры, я могу утверждать, что Адольф тогда перенял ту философию жизни, которая впредь будет руководить им. Он черпал из нее свои ближайшие впечатления и переживания на улицах, расширял и углублял ее чтением. То, что слышал я, было ее первой версией, зачастую еще неустойчивой и незрелой, но с тем большим пылом предлагаемой на обсуждение.

Тогда я не принимал все эти вещи всерьез, потому что мой друг не играл никакой роли в общественной жизни и ни с кем не встречался, кроме меня, следовательно, все его планы и политические проекты были воздушными замками. Я никогда бы не смел и подумать, что позднее он их осуществит.

Глава 24

Утраченная дружба

Конкурсные экзамены в Консерватории закончились, и я сдал их очень хорошо. Теперь мне оставалось только провести в конце семестра концерт в Йоханнесзале, что – ввиду боязни сцены, исполнителей и дирижера – было нелегкой задачей, но все прошло хорошо. Гораздо более волнующим для меня был второй вечер, когда певец Росси спел сочиненные мной три песни, а также впервые исполнялись две части из моего секстета для струнных. Оба конкурсных испытания прошли с большим успехом. Адольф находился в артистической комнате, когда меня поздравлял мой преподаватель композиции профессор Макс Йентш. Глава дирижерской школы Густав Гутхайль также принес свои поздравления, а в довершение всего в артистическую вошел ректор Консерватории и сердечно пожал мне руку. Это было уже слишком для меня, для того, кто всего лишь год назад работал в пыльной обойной мастерской. Адольф сиял от восторга и, казалось, был искренне горд за своего друга, но я вполне могу себе представить, о чем он думал. Безусловно, он никогда с такой остротой не осознавал тщетность своего пребывания в Вене, как в тот момент, когда увидел, какого ошеломительного успеха я добился: я твердо стоял на пути, который вел меня к моей конечной цели.

Еще несколько дней, и семестр закончится. Я с огромным удовольствием предвкушал поездку домой, так как, несмотря на мою успешную учебу, ужасная тоска по дому не покидала меня все то время, что я провел в Вене.

У Адольфа не было дома, и он не знал, куда поедет. Мы обсуждали, как провести ближайшие месяцы. Фрау Цакрис зашла к нам в комнату и нерешительно спросила, какие у нас планы.

«Что бы ни случилось, мы останемся вместе», – немедленно заявил я. Я имел в виду не только то, что я останусь с Адольфом – это казалось мне само собой разумеющимся, – но и то, что мы оба будем продолжать снимать комнату у фрау Цакрис, с которой мы хорошо ладили. К тому же у меня уже все планы определились. Сразу же после окончания семестра я поеду в Линц и останусь со своими родителями до осени, когда и начну проходить свою восьминедельную подготовку в армейском резерве. Я хотел возвратиться в Вену самое позднее ко второй половине ноября. Я пообещал регулярно присылать фрау Цакрис свою долю квартплаты, чтобы она держала для нас эту комнату.

Фрау Цакрис тоже хотела уехать на несколько ближайших дней навестить родственников в Моравии и беспокоилась о том, что квартира останется пустой, но Адольф успокоил старушку. Он останется в квартире и подождет ее приезда, а затем сам может поехать на несколько дней в Вальдфиртель, чтобы навестить семью своей матери. Фрау Цакрис была очень довольна таким решением и уверила нас, что мы для нее самые хорошие жильцы: двоих таких милых молодых людей, которые вовремя платят за комнату и никогда не приводят домой девушек, не найти во всей Вене.

Когда мы были с Адольфом одни, я сказал ему, что, как альтист, постараюсь получить на следующий учебный год ангажемент в Венском симфоническом оркестре. Это настолько поправит мое материальное положение, что я смогу помогать и ему. Адольф, который в тот период был очень раздражителен, не ответил на мое предложение. Он не сказал мне ни слова о своих планах на будущее, но, учитывая свой собственный успех, я не обиделся на это. Более того, к моему величайшему удивлению, он не дал мне никаких указаний насчет того, чтобы информировать его насчет Стефании, но я все равно решил, что буду писать ему обо всем, что смогу узнать о ней. Адольф пообещал писать часто и держать меня в курсе всех интересных для меня событий в Вене.

Расставание было тяжелым для нас обоих; его дата, начало июля 1908 года, имеет особое значение. И хотя ладить с Адольфом не всегда было легко, несмотря на мой покладистый характер, наша дружба все равно всегда одерживала верх над личными противоречиями. Мы знали друг друга к этому времени уже четыре года и привыкли к особенностям друг друга. Богатые художественные впечатления, которые мы получили вместе в Линце, а также радость от чудесных экскурсий усилились и стали глубже благодаря времени, проведенному нами вместе в Вене. В этом городе Адольф был для меня словно частица дома; он разделил со мной самые приятные воспоминания о моем отрочестве и знал меня лучше, чем кто-либо другой. Именно его я должен был благодарить за то, что я учусь в Консерватории.

Чувство благодарности, усиленное дружбой, возникшей из вместе пережитых событий, прочно связало меня с ним. Я был более чем готов мириться в будущем с любыми его личными качествами, которые были следствием его импульсивного темперамента. Взрослея, я стал лучше понимать и больше ценить Адольфа как своего друга, что доказывает тот факт, что, несмотря на наше тесное жилье и несходство интересов, мы ладили друг с другом гораздо лучше в Вене, чем в Линце. Ради него я был готов пойти не только в парламент и в синагогу, но даже на Шпиттельбеггассе и бог знает куда еще; я уже предвкушал, как мы вместе будем проводить следующий год.

Естественно, я для Адольфа значил гораздо меньше, чем он для меня. То, что я приехал с ним в Вену из его родного города, возможно, напоминало ему – невольно – о его собственной непростой семейной ситуации и о явной безнадежности его отрочества. Хотя, надо сказать, мое присутствие также напоминало ему о Стефании. Прежде всего, он научился ценить меня как готовую слушать аудиторию. Он не мог желать себе лучшей публики, так как ввиду его потрясающего дара убеждения я соглашался с ним даже тогда, когда в глубине души придерживался совершенно другого мнения. Однако для него и всего того, что у него было в голове, мои взгляды не имели никакого значения. Я ему был нужен для того, чтобы он мог со мной разговаривать, – в конце концов, он не мог сидеть на лавочке в парке Шёнбрунн и выступать с длинными речами для самого себя. Когда его переполняла какая-нибудь идея и ему нужно было высказаться, я был ему нужен так же, как солисту нужен инструмент, чтобы выразить свои чувства. Этот, если можно так выразиться, «инструментальный характер» нашей дружбы придавал мне еще большую ценность в его глазах, чем того заслуживала моя скромная персона.

Итак, мы простились. Адольф в сотый раз уверял меня, как он не хочет оставаться один. Он сказал, что я могу себе представить, как тоскливо ему будет одному в комнате, в которой мы жили вместе. Если бы я уже не сообщил дату своего приезда родителям, я, возможно, несмотря на приступы мучительной тоски по дому, остался бы в Вене еще на пару недель.

Он проводил меня на Вестбанхоф; я погрузил свой багаж и присоединился к нему на платформе. Адольф терпеть не мог сентиментальность. Чем больше его что-то волновало, тем спокойнее он становился. И вот теперь он просто взял обе мои руки – для него это было совершенно необычно – и крепко сжал их. Затем он повернулся на каблуках и направился к выходу, может быть, чуть более поспешно и ни разу не обернулся. Я чувствовал себя несчастным. Я сел в поезд и был рад, что он тут же тронулся и не дал мне передумать.

Мои родители были рады, что их единственный сын снова оказался дома. Вечером мне пришлось рассказать им все о заключительном семестровом концерте. Глаза моей матери, сияющие от счастья, были мне самой большой наградой. Когда на следующее утро я появился в мастерской в синем фартуке с закатанными рукавами рубашки и приступил к работе, мой отец тоже остался доволен. Без всякой суеты он попросил меня выполнить один важный правительственный заказ.

В свободное время я сильно скучал по Адольфу. Я хотел бы написать ему о Стефании, хотя он не просил меня об этом, но мне так и не удалось увидеть ее. Возможно, она уехала отдыхать со своей матерью.

Так как в Вене еще оставались кое-какие дела, которые надо было уладить, я написал Адольфу и попросил заняться этим. Я должен был заплатить взносы Ридлю, казначею Союза музыкантов, а также я хотел, чтобы он забрал мою членскую книжку и переслал мне все публикации союза. Адольф самым добросовестным образом выполнил все это, что подтверждает художественная открытка от 15 июля 1908 года с изображением так называемого «Грабена» (фешенебельная торговая улица в центре Вены, одна из древнейших улиц города. Считается, что улица возникла на месте засыпанного рва римского военного лагеря, отсюда название, которое буквально означает «ров». – Пер.). На открытке написано:

«Дорогой Густл,

Я заходил к Ридлю три раза, но так и не застал его и смог заплатить ему лишь в четверг вечером. Прими мою самую искреннюю благодарность за твое письмо и особенно за открытку. Он выглядит очень прозаическим, я имею в виду фонтан. Со времени твоего отъезда я очень много работаю, иногда до двух-трех часов ночи. Я напишу тебе, когда буду уезжать. Я не очень стремлюсь к этому, если туда приедет и моя сестра. Здесь сейчас не очень тепло, иногда даже идет дождь. Посылаю тебе твои газеты и книжку. Самый сердечный привет тебе и твоим достопочтенным родителям.

Адольф Гитлер».

Фонтан, который Адольф называет «очень прозаическим», был сооружен в общественном парке. Скульптура, которая должна была украшать его, была сделана Ханаком (Ханак Антон (1875—1934) – скульптор, представитель экспрессионизма, член объединения «Венский сецессион». – Пер.) и называлась «Радость красоты» – это название Адольф счел ироничным ввиду невыразительности этой работы.

Замечание, касающееся его сестры, представляет интерес: он имеет в виду Ангелу Раубаль. Адольфу была неприятна мысль, что она тоже может поехать в Вальдфиртель, так как после его бурной ссоры с ее мужем он не хотел с ней встречаться.

Через несколько дней пришла еще одна почтовая открытка от Адольфа, которая датируется 19 июля 1908 года, с изображением цеппелина. Текст гласил:

«Дорогой друг,

Прими мою самую горячую благодарность за твою доброту. Сейчас мне не нужно присылать масло и сыр. Но я от всей души благодарю тебя за доброе намерение. Сегодня вечером я иду смотреть «Лоэнгрина». Самый сердечный привет тебе и твоим достопочтенным родителям.

Адольф Гитлер».

Вдоль края открытки написано: «Фрау Цакрис благодарит тебя за деньги и шлет привет тебе и твоим родителям». Я рассказывал своей матери о том, как сильно нуждается мой друг, и о том, что иногда он ходит голодным. Этого было достаточно для моей доброй матери. Не говоря мне ни слова, в течение того лета 1908 года она послала Адольфу несколько посылок с продуктами. Причиной, по которой он просил больше не присылать продукты, была его приближающаяся поездка в Вальдфиртель. Но гораздо важнее этого был тот факт, что он мог посмотреть «Лоэнгрина». В этом я его понимал.

Я задавался вопросом, что он мог делать один в нашей комнате, и часто думал о нем. Может быть, он воспользовался тем фактом, что теперь комната в его распоряжении, чтобы снова взяться за свои большие строительные планы. Он давно уже решил перестроить Хофбург (дворцовый комплекс в Вене, резиденция Габсбургов со времени правления Альбрехта I до 1918 г. – Пер.). Во время наших прогулок по центру города он всегда возвращался к этому проекту, идеи которого уже были сформулированы, и оставалось только переложить их на бумагу. Его раздражало, что старый Хофбург и придворные конюшни были построены из кирпичей. Кирпичи, по его мнению, были недостаточно прочным материалом для монументальных сооружений. Поэтому эти постройки нужно снести и заново отстроить в камне в одном стиле. Вдобавок ко всему Адольф хотел в пару великолепному полукругу колонн нового Бурга возвести такое же сооружение на другой стороне и таким замечательным образом оградить площадь Героев. Дворцовые ворота (наружные ворота Хофбурга в Вене, построены в честь Битвы народов под Лейпцигом на месте прежних, разрушенных в 1809 г. французскими войсками. – Пер.) должны были остаться. Две величественные триумфальные арки через Рингштрассе – вопрос о том, какие «триумфы» они призваны увековечить, Адольф предусмотрительно оставлял без ответа – должны были объединять прекрасную площадь и Придворный музей в одно целое. Старые придворные конюшни должны были быть снесены и заменены монументальным зданием, равным Хофбургу, которое соединялось бы двумя триумфальными арками со всем комплексом. Таким образом, по мнению моего друга, площадь Героев в Вене станет достойной любой столицы.

В своей вере в него я ошибался. Адольф беспокоился не о Вене, а о Линце. Возможно, для него это был самый лучший способ утолить то чувство горечи, которое породила в нем потеря родительского дома и отъезд из родного города. Линц, где он получил такие жестокие удары судьбы, должен теперь узнать, как сильно он его любил.

Пришло письмо, редкость для Адольфа, так как, чтобы сэкономить на почтовых расходах, он имел обыкновение писать на почтовых открытках. И хотя у него нет ни малейшего представления о том, «что он может мне преподнести», он чувствует желание поболтать со мной о своей жизни отшельника. На письме стоит дата: 21 июля 1908 года. Вот оно:

«Дорогой друг,

Возможно, ты удивлялся, почему я так долго не писал. Ответ простой. Я не знал, что тебе «преподнести» и что тебе будет особенно интересно. Во-первых, я все еще в Вене и останусь здесь. Я один, потому что фрау Цакрис гостит у своего брата. Тем не менее в моей отшельнической жизни все хорошо. Мне не хватает только одного. До недавнего времени фрау Цакрис всегда стучала рано утром в мою дверь, и я вставал и принимался за работу, тогда как теперь я должен полагаться только на себя. Случилось ли что-нибудь новое в Линце? Больше ничего не слышно от Общества реконструкции театра. Когда закончат строить банк, пришли мне, пожалуйста, почтовую открытку с его изображением. А теперь я должен попросить тебя о двух одолжениях. Во-первых, не сможешь ли ты купить мне «Путеводитель по городу на Дунае Линцу», изданный Краковицером. На его обложке портрет девушки из Линца, на заднем плане панорама Линца от Дуная с мостом и замком. Он стоит шестьдесят геллеров, которые я прилагаю. Пожалуйста, пришли мне его немедленно либо с взысканным сбором, либо с наложенным платежом. Я возмещу тебе расходы. Но убедись, что в нем есть и расписание пароходной компании, и карта города. Мне нужны несколько цифр, которые я забыл и которые не могу найти в путеводителе Ворла. И во-вторых, я попросил бы тебя, когда ты снова поедешь на пароходе, достать мне экземпляр путеводителя этого года. Его стоимость, какая бы она ни была, я тебе верну. Ведь ты сделаешь это для меня, правда? Больше нет никаких новостей, кроме той, что сегодня утром я поймал целую армию клопов, которые вскоре плавали в моей крови, и теперь мои зубы стучат от «жара».

По-моему, очень редко летом бывали такие холодные дни, как в этот раз. У тебя ведь то же самое, верно? А теперь с наилучшими пожеланиями тебе и твоим достопочтенным родителям повторяю еще раз свои просьбы и остаюсь твоим другом

Адольф Гитлер».

Адольфа так сильно интересовали его новые планы перестройки Линца, что из своих скудных средств он выделил мне шестьдесят геллеров, чтобы я купил ему путеводитель по городу издания Краковицера. Банк, который он упоминает, – это здание банка Верхней Австрии и Зальцбурга. Адольф очень беспокоился, чтобы это здание не отвлекало внимание от общего вида главной площади Линца. Я мог понять, что он с нетерпением ждет конкретных вестей от Общества реконструкции театра, потому что театр вместе с мостом через Дунай были его любимыми строительными проектами.

То, каким щепетильным был Адольф, несмотря на свою отчаянную бедность, видно не только по тому, что он вложил деньги на покупку путеводителя, но и по тому замечанию, что он возместит мне и ту небольшую сумму, которую я мог потратить на покупку путеводителя, который можно было купить на борту парохода.

Да, и клопы! Это злая ирония судьбы. Я был к ним практически невосприимчив, тогда как Адольф очень страдал от них. Когда я ночью обычно спал, он устраивал на них охоту, и как часто на следующее утро показывал мне аккуратно нанизанных на булавку клопов, результат его ночной деятельности. Что ж, еще один их отряд заплатил по максимуму.

В течение какого-то времени от него не было вестей, но потом пришло очаровательное письмо, датированное 17 августа 1908 года. Вероятно, это было самое откровенное письмо из всех, которые он мне присылал. Вот оно:

«Добрый друг,

Сначала я должен попросить у тебя прощения за то, что не писал тебе так долго. У этого есть свои хорошие – или, скорее, плохие – причины: я не знал, что тебе рассказать. То, что я пишу тебе сейчас, только показывает, как долго мне пришлось искать, прежде чем я смог собрать немного новостей. Во-первых, наша квартирная хозяйка фрау Цакрис благодарит тебя за деньги. А во-вторых, я хочу сердечно поблагодарить тебя за твое письмо. Наверное, фрау Цакрис тяжело писать письма (ее немецкий так плох), но она попросила меня поблагодарить тебя и твоих достопочтенных родителей за деньги. Я только-только выкарабкался из острого приступа бронхита. Похоже, что твой Союз музыкантов переживает кризис. Кто на самом деле печатал ту газету, которую я посылал тебе в прошлый раз? Я уже давно заплатил деньги. Тебе что-нибудь об этом известно? У нас сейчас прекрасная погода: дождь льет и льет. А в этом году после палящего зноя это поистине благословение небес. Но я смогу насладиться им лишь недолго. Наверное, в субботу или в воскресенье мне придется уехать. Я дам тебе знать, когда именно. Последнее время я довольно много пишу, главным образом днем и по вечерам. Ты читал последнее решение городского совета в отношении нового театра? Мне кажется, они намерены еще раз починить на скорую руку эту старую развалину. Так больше не может продолжаться, потому что они не получат разрешение у властей. Во всяком случае, все эти трескучие фразы глубокоуважаемых и всемогущих людей, рассчитанные на дешевый эффект, показывают, что они понимают в строительстве театра точно так же, как бегемот – в игре на скрипке. Если бы мой учебник по архитектуре не выглядел таким потрепанным, я бы упаковал его и послал им на такой адрес: «Общественный-Комитет-по-Реконструкции-Театра-для-Осуществления-Проекта-по-Реконструкции-Театра»[8]. Местному, родовитому, самому строгому и архидостойному похвалы комитету для окончательного строительства и необходимой наружной и внутренней отделки!

И на этом я заканчиваю. С самыми теплыми пожеланиями тебе и твоим достопочтенным родителям остаюсь твоим другом

Адольф Гитлер».

Это абсолютно типично для Адольфа. Даже необычное начало «добрый друг» показывает, что он находился в возбужденном состоянии. Затем следует скучное вступление, соответствующее характерному для него «взлету», которое он всегда использовал в своих ночных речах, чтобы приступить к проблеме.

Шутка насчет «приятной дождливой погоды», которая уже появляется под другой маской в его письме от 20 апреля того же года, повторяется, чтобы дать свободу нерешительному перу. Для начала он прошелся по нашей доброй старой квартирной хозяйке с ее мелодичным акцентом. Затем Адольф сделал попытку уязвить Союз музыкантов. Но это лишь предварительные небольшие стычки, чтобы заострить клинок, ведь теперь он со всей своей специфической горячностью выступает против Театрального общества Линца, которое не возводит новое здание театра, а предлагает обновить «старую развалину». Он резко обвиняет этих мелкобуржуазных ретроградов, которые уничтожают его любимый проект, который занимал его мысли не один год. Читая это письмо, я мог, так сказать, увидеть, как Адольф меряет шагами комнату между дверью и роялем, критикуя этих бюрократов городских советников. Он действительно совершил поездку, которую упоминает в письме, так как 20 августа, то есть три дня спустя, он прислал мне из Вальдфиртеля художественную почтовую открытку с изображением замка Вайтра. По-видимому, ему не очень понравилось у родственников, так как очень скоро мне приходит открытка уже из Вены с поздравлением с днем ангела.

Итак, все шло по плану: фрау Цакрис съездила в Моравию, а Адольф в Вальдфиртель. Пока жизнь на Штумпергассе снова текла по обычному руслу, я, к своему величайшему несчастью, должен был явиться в казармы 2-го пехотного полка. О том, что мне пришлось делать в течение тех восьми недель – или, если быть более точным, что со мной делали в этот период военной подготовки, – я предпочитаю умолчать. Эти восемь недель – пробел в моей жизни, но они в конце концов закончились, и 20 ноября 1908 года я мог сообщить Адольфу о своем приезде в Вену.

Я ему написал, что прибуду утренним поездом, чтобы сэкономить время, и приехал на Вестбанхоф в три часа дня. Я думал, что он будет ждать меня на обычном месте у барьера билетного контроля. Тогда он мог помочь мне донести тяжелый чемодан, в котором было кое-что и для него от моей матери. Неужели я его не заметил? Я снова пошел назад, но его, разумеется, не было у барьера. Я пошел в зал ожидания. Напрасно я озирался вокруг: Адольфа там не было. Наверное, он заболел. В своем последнем письме он писал мне, что его мучает его застарелая болячка, бронхит. Я оставил свой чемодан в камере хранения и, очень обеспокоенный, поспешил на Штумпергассе. Фрау Цакрис была рада видеть меня, но сразу же сказала, что комната занята. «А мой друг Адольф?» – с удивлением спросил я. С морщинистого лица фрау Цакрис на меня уставились широко раскрытые глаза. «А вы разве не знаете, что господин Гитлер съехал с квартиры?»

Нет, я этого не знал.

«Куда он переехал?» – спросил я. «Господин Гитлер мне этого не сказал». – «Но он, вероятно, оставил для меня сообщение, может быть, письмо или записку. Как иначе я с ним свяжусь?» Хозяйка квартиры покачала головой: «Нет, господин Гитлер ничего не оставил». – «Даже привет не передал?» – «Он ничего не сказал».

Я спросил фрау Цакрис, вносилась ли плата за комнату. Да, Адольф своевременно платил свою долю. Фрау Цакрис возвратила причитающиеся мне деньги, так как я уже заплатил за комнату до ноября. Она очень сожалела, что потеряла нас как жильцов, но ничего не поделаешь, и она предоставила мне ночлег на эту ночь. На следующее утро я пошел искать себе другое жилье, нашел небольшую, симпатичную, светлую комнату на Глазауэрхоф и взял напрокат пианино.

Тем не менее я очень скучал по Адольфу, хотя был убежден, что однажды он снова появится в моей комнате. Чтобы облегчить ему эту задачу, я оставил мой новый адрес у фрау Цакрис. Теперь у Адольфа было три способа связаться со мной: через фрау Цакрис, через деканат Консерватории или через моих родителей. Он, несомненно, избрал бы один из них, если бы хотел связаться со мной. Искать его через центральное регистрационное бюро в полиции мне, естественно, в голову не пришло. Проходили дни, неделя за неделей – Адольф по-прежнему не приходил. Что с ним случилось? Может быть, что-то вызвало отчуждение между нами и заставило его покинуть меня?

В мыслях я снова перебирал последние недели, которые мы провели вместе. Конечно, у нас существовали расхождения во мнениях, бывали ссоры, но с Адольфом это было обычное дело. С ним так было всегда. Но сколько бы я ни размышлял, не мог обнаружить ни малейшей причины для этого молчания. В конце концов, он сам много раз говорил, что, когда я осенью вернусь в Вену, мы должны опять поселиться вместе. Он ни разу не намекал на то, что нам надо расстаться, даже в минуты гнева. За эти четыре года наша дружба стала такой близкой, что считалась сама собой разумеющейся, и таким же было наше намерение оставаться вместе и в будущем.

Когда я размышлял над последними неделями, которые мы провели вместе, я мог только, наоборот, констатировать, что наши отношения были лучше, чем когда-либо до этого, ближе и более значимы. Да, те несколько последних недель в Вене, когда мы получили так много чудесных впечатлений в Опере, в Бург-театре и во время рискованного подъема на горное плато Ракс, действительно стали кульминацией нашей дружбы. Что могло заставить Адольфа покинуть меня без единого слова или знака?

Чем больше я ломал над этим голову, тем больше понимал, как много для меня значил Адольф. Я чувствовал себя одиноким, брошенным и, постоянно помня о нашей дружбе, просто не мог решиться обратиться к кому-то другому за дружеским общением. И хотя ценил то, что моя учеба от этого выиграет, тем не менее вся моя жизнь теперь казалась мне такой обыкновенной, почти скучной. Конечно, немного утешало то, что я мог слушать прекрасную музыку на концертах и в Опере, но угнетало то, что не было никого, с кем можно было бы слушать ее вместе. На каждом концерте, на каждой опере, на которые я ходил, я надеялся увидеть Адольфа. Может быть, он будет стоять у выхода в конце представления, поджидая меня, и я услышу снова его знакомый, нетерпеливый голос: «Ну, живей, Густл». Но все мои надежды увидеть его оказались напрасными, и тем временем кое-что прояснилось: он не хотел возвращаться ко мне. Он ушел от меня неслучайно, это также не было результатом мимолетного настроения или ряда неудач. Если бы он хотел найти меня, он, безусловно, сделал бы это.

Меня терзало то, что он захотел разрушить эту дружбу, которая так много для меня значила, без знака благодарности, намека на встречи в будущем, поэтому, когда я в следующий раз оказался в Линце, пошел повидаться с фрау Раубаль на Бюргерштрассе, чтобы взять у нее его адрес. Она была дома одна и приняла меня с заметной холодностью. Я спросил ее, где теперь Адольф живет в Вене. Она сердито ответила, что не знает, Адольф ей больше не писал. Так что и здесь меня ждала неудача, а когда фрау Раубаль стала упрекать меня, говоря, что отчасти именно из-за моих артистических амбиций Адольф, которому теперь уже двадцать лет, все еще не имеет ни профессии, ни положения, я просто сказал ей, что думаю, и решительно встал на защиту Адольфа. Ведь, в конце концов, Ангела всего лишь повторяла мнение своего мужа, а мое мнение о нем было не лучше мнения Адольфа. Так как этот разговор становился все более и более неприятным, я резко встал и ушел.

Закончился год, а я не получал вестей от Адольфа и ни разу не увидел его. Только благодаря исследованиям архивариуса из Линца, который изучал жизнь Адольфа Гитлера, мне суждено было узнать – сорок лет спустя, – что мой друг переехал с Штумпергассе, потому что арендная плата была для него слишком велика, и нашел более дешевое жилье в так называемом «мужском общежитии» на Мельдеманн-штрассе. Адольф исчез в туманных недрах столицы. Тогда для него начались те годы нищеты, о которых он сам говорит мало и в отношении которых нет надежных свидетелей, так как одно несомненно – на этом самом трудном этапе его жизни у него больше не было друга. Теперь я могу понять его поведение в то время. Он не хотел иметь друга, потому что он стыдился своей собственной бедности. Он хотел идти своей дорогой в одиночку и в одиночку переносить все то, что уготовила ему судьба. Это была дорога в пустыню. После нашего расставания я на своем опыте понял, что человек никогда так не одинок, как в толпе людей в большом городе.

Таким образом, наша замечательная юношеская дружба пришла к концу, который был каким угодно, только не прекрасным, но со временем я примирился с этим. На самом деле я начал ощущать, что этот внезапный конец нашей дружбы, который положил ей Адольф, имел гораздо большее значение, чем если бы она закончилась из-за нашего растущего безразличия друг к другу или если бы она перестала для него что-то значить. Конечно, такой конец мне было бы тяжелее перенести, чем это вынужденное прощание, которое на самом деле совсем не было прощанием.

Глава 25

Моя дальнейшая жизнь и встреча с другом

После интенсивного четырехлетнего курса обучения в Венской консерватории я в октябре 1912 года получил место второго дирижера в музыкальном театре города Марбург-андер-Драу. Мой дебют состоялся, когда я дирижировал оркестром во время спектакля «Оружейный мастер» Лортцинга. Когда весной 1914 года мой контракт в театре закончился, я заключил новый в Клагенфурте, где был хороший оркестр из сорока музыкантов, прекрасное здание Оперы и современная сцена. Так все мои мечты становились реальностью.

Совершенно другую музыку мне суждено было услышать тем летом, глядя в жерла русских пушек в Галиции в качестве мобилизованного резервиста 2-го пехотного полка ополчения первого разряда. Во время страшной зимней кампании в Карпатах 1915 года я получил ранение под Эперджесом в Венгрии и пережил кошмарный семидневный переезд в санитарном поезде в Будапешт. Этот поезд регулярно делал остановки, чтобы сгрузить мертвых. Я выжил, но силы покинули меня навсегда.

После нескольких месяцев, ушедших на выздоровление, я возвратился домой и увидел, что все изменилось. Мой отец, обессилевший от работы и лишенный надежды передать мне, своему единственному сыну, дело, которое он создал, в 1916 году ушел на пенсию и купил небольшой участок земли в Фрахаме неподалеку от Эфердинга в надежде на восстановление своего здоровья и духа. Я вернулся на фронт, и во время моего отсутствия в сентябре 1918 года он умер в горе и бедности, которые царили в то время. Как бы я хотел обеспечить ему лучший закат его дней!

Я был прикомандирован к механизированному корпусу в Вене, когда 8 ноября 1918 года был демобилизован с военной службы. Что теперь? Перспектив у меня не было. Провинциальные театры были закрыты. Я обегал всю Вену в поисках работы, но не нашлось ничего, кроме работы в оркестрах, играющих в больших кафе, но это было не для меня. Некоторое время я дирижировал оркестром из шести человек в одном из новых кинотеатров. Напрасно я искал место альтиста или даже его дублера, и частные уроки тоже были никому не нужны.

Я совершенно не знал, что делать, когда от моей матери пришло письмо. Она писала, что видела объявление о том, что нужен человек на пост районного секретаря в Эфердинге неподалеку от Линца. Она уже поговорила с бургомистром о моем музыкальном мастерстве, и он выразил надежду, что счастливый соискатель приступит к реорганизации Музыкального общества, которое было распущено, и вступит в должность его руководителя. Я поехал домой и рассмотрел это предложение. Жалованье было маленьким, музыкальные возможности очень скромные, но я уже расстался с идеей сделать карьеру дирижера, так что больше ради матери, чем ради чего-то другого, подал заявление на эту должность и возвратился в Вену искать работу.

В январе 1920 года я получил уведомление от бургомистра, что окружной комитет выбрал меня на должность секретаря из тридцати восьми других кандидатов, и таким образом я стал государственным служащим. Постепенно я приобрел уверенность на этой должности и через несколько лет сдал экзамен в органах провинциального управления на чиновника округа. Но это было такое скромное существование, что у меня оставалось много времени, чтобы потакать своим музыкальным склонностям. Я организовал приличный оркестр, и вскоре музыкальная жизнь маленького городка стала оживляться – от домашних концертов струнного квартета дело дошло до духового оркестра на городской площади и праздничных выступлений местного хора; у меня была замечательная, успешная работа.

Я больше не получал никаких вестей о друге моей юности, который так странно покинул меня, и в конечном итоге отказался от поисков. У меня не было возможности найти его. Его шурин Раубаль давно умер, а единокровная сестра Ангела уже не жила в Линце. Что могло с ним статься? Безусловно, он был бы лучшим солдатом, чем я, но, наверное, лежал среди тех, кто погиб, как погибли многие молодые люди.

Время от времени я слышал разговоры о немецком политике по имени Адольф Гитлер, но думал, что это наверняка другой человек с таким же именем. Такая фамилия не редкость, и в любом случае я ожидал, что к настоящему времени он стал бы известным архитектором или художником, а не незначительным политиком и уж, конечно, не в Мюнхене. Однажды вечером в книжном магазине в Эфердинге я взглянул на экземпляр Munichner Illustrierte. На первой странице была фотография мужчины за тридцать, с узким бледным лицом, которого я сразу же узнал. Это был Адольф, он почти не изменился. Я подсчитал, как давно это было – пятнадцать лет! Его лицо казалось более решительным, мужественным, зрелым, но не намного старше. Подпись под фотографией гласила: «Хорошо известный оратор от национал-социалистов Адольф Гитлер». Так что мой друг и известный политик были одним и тем же человеком.

Я очень сожалел, что он не смог добиться в искусстве карьеры большей, чем я. Я слишком хорошо знал, что значит похоронить надежды и мечты. Теперь он зарабатывал себе на жизнь обращаясь к толпе – горький хлеб, даже если он был хорошим, убедительным оратором. Я мог понять его интерес к политике, но политика была опасным и неблагодарным делом.

Я был рад, что благодаря моему положению гражданского служащего оставался в стороне от местной политики, потому что как руководитель муниципальной конторы должен был относиться ко всем одинаково. Мой друг, как оказалось, развил в политике большую энергию, и для меня не было сюрпризом то, что импульсивное поведение, о котором я читал в газетах, привело его в Ландсбергскую тюрьму.

Но он снова появился на политическом небосклоне. Пресса стала замечать его более чем когда-либо. И меня не удивило, что его политические идеи постепенно стали распространяться и в Австрии, потому что они остались в основном все теми же, какими он проповедовал их мне в Вене, если тогда они и были немного беспорядочными и заоблачными. Читая текст его речей, я мог представить себе, как он рассуждает, шагая взад и вперед между дверью и роялем в нашей комнате на Штумпергассе, 29. Тогда я был его единственным слушателем, теперь его слушали миллионы. Его имя было у всех на устах, и все спрашивали: «Откуда взялся этот Гитлер?»

Я, наверное, мог на этот счет рассказать больше, чем многие другие. На чердаке своего дома в Фрахаме – моя мать продала участок и приехала жить ко мне с моей семьей – в большом деревянном сундуке я хранил старую переписку со своим другом и его рисунки. После некоторых размышлений я решил оставить их там, где они лежали. По газетам я следил за его карьерой. Он имел миллионы сторонников и, не побывав с этой целью в Австрии, своими радикальными идеями и мнениями принес размышления и тревогу в эту теперь уже маленькую страну. Может показаться странным, что я не связался со своим давним другом теперь, когда он сделал себе имя, но на самом деле нашим общим интересом была музыка, а не политика. Мне нечего было предложить ему в отношении последней.

30 января 1933 года Адольф Гитлер стал рейхсканцлером Германии, и я сразу же вспомнил тот полночный разговор на горе Фрайнберг в 1905 году, когда он предсказал мне, что, подобно Риенци в опере Вагнера, поднимется до Volkstribun – народного вождя. То, что шестнадцатилетний мальчик увидел перед мысленным взором, стало реальностью. Я взял ручку и бумагу и написал несколько строк «рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру в Берлин», но не ждал ответа, так как у канцлеров Германии есть дела поважнее, чем писать письма друзьям двадцатипятилетней давности. Тем не менее мне казалось правильным и должным засвидетельствовать ему свое уважение и передать свои поздравления, будучи другом его юности. К моему великому удивлению, однажды я получил следующее письмо из штаб-квартиры нацистской партии в Мюнхене, которое датировалось 4 августа 1933 года:

«Мой дорогой Кубичек,

Только сегодня передо мной положили твое письмо от 2 февраля. Из сотни тысяч писем, которые я получил с января, в нем нет ничего удивительного. Тем больше была моя радость – впервые за много лет – получить весточку о твоей жизни и узнать твой адрес. Я очень хотел бы, когда закончится период моей самой тяжелой борьбы, лично воскресить в памяти те самые замечательные годы моей жизни. Возможно, ты сможешь навестить меня. С наилучшими пожеланиями тебе и твоей матушке и памятуя о нашей старой дружбе остаюсь

Твой

Адольф Гитлер».

Он не забыл меня, и то, что помнил обо мне, несмотря на бремя своих обязанностей, было мне очень приятно. Навестить его, как он предложил, было не так просто. Едва ли я мог просто появиться в Оберзальцберге и сказать: «А вот и я», да к тому же моя жизнь по сравнению с его жизнью была унылой и неинтересной. Рассказы об Эфердинге ему наскучат. Так что я просто забыл об этом, решив, что такое приглашение было просто формальным проявлением вежливости, точно таким же, когда двадцать пять лет назад он никогда не забывал передавать в своих письмах почтительный привет моим родителям.

12 мая 1938 года Адольф Гитлер пересек границу Австрии в местечке Браунау-на-Инне, где его отец служил таможенным чиновником. Вооруженные силы Германии вошли в Австрию. В тот же вечер он выступил перед жителями Линца с балкона здания мэрии. Я хотел бы поехать в Линц, чтобы услышать его речь, но был занят вопросами расквартирования немецких войск и не мог уехать из Эфердинга. 8 апреля 1938 года, когда он посетил Линц во второй раз, после политического митинга на паровозостроительном заводе Крауза Гитлер вернулся в гостиницу «Вайнцингер», и я решил зайти к нему туда. На площади перед гостиницей я увидел огромную толпу. Протолкавшись через нее до оцепления штурмовиков, я сказал им, что хочу поговорить с рейхсканцлером. Сначала я получил странный прием: они, очевидно, сочли, что я сумасшедший, но как только я показал им письмо Гитлера, позвали офицера. Прочитав письмо, он сразу же повел меня в фойе гостиницы, где царило оживление, как в улье. Везде группами стояли генералы и обсуждали последние события; приходили и уходили государственные министры, лица которых мне были знакомы из газет, руководители нацистской партии и другие люди в форме. Там и сям деловито мелькали адъютанты, которых можно было отличить по блестящим аксельбантам. И весь этот людской муравейник вращался вокруг того самого человека, с которым я хотел поговорить. У меня кружилась голова, и я видел, что моя инициатива не имеет смысла. Я говорил себе, что должен понимать: давнишний друг моей юности теперь стал рейхсканцлером и что его пост, самый высокий из всех государственных постов, создал между нами непреодолимую дистанцию. Те годы, когда я был единственным человеком, которому он посвятил свою дружбу и доверял свои глубоко личные дела, прошли. Поэтому лучше всего мне незаметно удалиться и больше не беспокоить этих высокопоставленных господ, которым, несомненно, нужно было заниматься очень важными делами.

Один из старших адъютантов, которому я отдал мои письма, Альберт Борман через некоторое время возвратился и сказал мне, что рейхсканцлеру немного нездоровится и он сегодня не принимает посетителей, но мне следует прийти завтра в полдень. Затем Борман пригласил меня на минутку присесть, так как он хотел меня о чем-то спросить. Неужели рейхсканцлер и в юности спал допоздна, жалобно спросил адъютант, потому что он никогда не ложится спать раньше полуночи, а потом встает очень поздно утром, тогда как все окружающие его люди, которые должны работать до такого же позднего часа, что и он, обязаны вставать утром ни свет ни заря. Потом он стал жаловаться на вспышки раздражительности Гитлера, которые никто не может погасить, и на его странный режим питания, который был вегетарианским на мучной основе плюс множество фруктовых соков. Он всегда был таким? Я сказал, что да, правда, раньше он любил мясо. После этого я ушел. Альберт Борман был братом рейхслейтера Мартина Бормана.

На следующий день я возвратился в Линц. Весь город вышел на улицы, и чем ближе я подходил к гостинице «Вайнцингер», тем сильнее была давка. Наконец, я протолкался в фойе, где возбуждение и суета были еще более лихорадочными, чем предыдущим вечером. Сегодня был день накануне плебисцита в Австрии. То, что все крупные решения вращались вокруг личности Гитлера, заставляло задуматься. Я не мог бы найти более неблагоприятного времени для нашей с ним встречи после долгой разлуки, чем это. Я стал считать. Мы с ним расстались на вокзале Вестбанхоф в начале июля 1908 года. Сегодня 9 апреля 1938 года. Почти тридцать лет пролегли между той неожиданной разлукой в Вене и сегодняшней встречей, если она состоится, конечно. Тридцать лет. Поколение! А какие революционные изменения принесли с собой эти тридцать лет! У меня не было иллюзий относительно этой встречи с Гитлером. Короткое рукопожатие, быть может, дружеское похлопывание по плечу, несколько теплых слов, сказанных быстро, когда меня будут провожать до дверей, – мне придется довольствоваться этим.

Я уже приготовил несколько слов, но меня беспокоила форма обращения. Едва ли я мог назвать рейхсканцлера Адольфом, и я знал, как его может расстроить любое нарушение протокола. Когда Гитлер внезапно появился из какого-то помещения гостиницы, он сразу же узнал меня, с радостным криком «Это ты, Густл!» сделал знак своей свите отстать и взял меня за руку. Он схватил мою правую руку двумя своими и посмотрел мне в глаза. Его взгляд был таким же ясным и проницательным, как всегда. По его голосу я слышал, что он так же тронут, как и я. Высокопоставленные господа в фойе смотрели друг на друга в изумлении. Никто не знал этого незнакомого человека в гражданской одежде, которого фюрер и рейхсканцлер приветствовал с сердечностью, которой многие позавидовали бы.

Ко мне вернулось самообладание, и я произнес свою небольшую подготовленную речь. Он внимательно слушал и слегка улыбался. Когда я закончил, кивнул, и на этом я остановился – любой дальнейший намек на близкие отношения с моей стороны казался неуместным. После короткой паузы он сказал: «Пойдемте!» И хотя в своем письме в августе 1933 года он обращался ко мне неформально на «ты», официальное «вы» в ответ на мое обращение к нему в таком же ключе в моей небольшой речи было для меня облегчением. Рейхсканцлер повел меня к лифту, и мы поднялись к нему в номер люкс на третьем этаже. Дверь открыл личный адъютант; мы вошли, и адъютант ушел. Мы были одни. И снова Гитлер взял мою руку, долго смотрел на меня и сказал: «Вы не изменились, Кубичек. Я узнал бы вас везде. Одно изменилось – вы стали старше». Потом он повел меня к столу и предложил сесть. Он уверил меня, что для него огромное удовольствие видеть меня снова после стольких лет. Мои добрые пожелания особенно были ему приятны, так как я знал лучше, чем кто-либо другой, как труден был его путь. Нынешний момент был неблагоприятен для длинного разговора, но он выразил надежду, что такая возможность появится в будущем. Он свяжется со мной. Писать ему напрямую нецелесообразно, так как всей его корреспонденцией занимаются помощники.

«У меня больше нет личной жизни, и я не могу делать то, что хочу, как другие». С этими словами он поднялся и подошел к окну, которое выходило на Дунай. Старый мост с его стальными балками, который так раздражал его в юности, продолжал эксплуатироваться. Как я и ожидал, он тут же упомянул об этом. «Этот уродливый пешеходный мост! – воскликнул он. – Он по-прежнему на месте. Но не надолго, уверяю вас, Кубичек. – С этим он обернулся и улыбнулся. – Все равно я хотел бы прогуляться с вами по этому старому мосту. Но я не могу, потому что, куда бы я ни пошел, все следуют за мной. Но поверьте мне, Кубичек, у меня для Линца много планов». Никто этого не знал лучше, чем я. Как и следовало ожидать, он достал из памяти все те планы, которые занимали его в дни его юности, как будто с тех пор прошли не тридцать, а не более трех лет. Вскоре после встречи со мной он проехал по городу, чтобы увидеть архитектурные изменения. Теперь он пересматривал отдельные проекты. Новый мост через Дунай под названием «Мост Нибелунгов» должен стать шедевром. Он подробно описывал, какими он хотел видеть концы моста. Затем перешел – я точно знал, в каком порядке у него все находилось в голове, – к окружному театру, который для начала получит новую сцену. Когда строительство нового здания оперы, которое появится на месте неприглядного вокзала, будет завершено, театр будет использоваться только для постановки пьес и оперетт. Кроме того, чтобы быть достойным звания «города Брукнера», Линцу был необходим современный зрительный зал. «Я хочу, чтобы Линц в культурном отношении играл ведущую роль, и сделаю для этого все необходимое».

Я подумал, что на этом дискуссия окончена, но Гитлер начал говорить о новом симфоническом оркестре для Линца и разговор свернул на личные проблемы. «Кем вы стали, Кубичек?» – спросил он. Я рассказал ему, что с 1920 года работаю муниципальным чиновником, а с недавнего времени возглавляю муниципалитет. «Возглавляете муниципалитет. Что это значит?» Теперь я испытывал затруднения. Как я мог в нескольких словах объяснить, что это означает? Я поискал в своем мысленном словаре подходящие слова. Он прервал меня: «Значит, вы государственный служащий, клерк. Это вам не подходит. Что вы сделали со своим музыкальным талантом?» Я честно ответил, что проигранная война сбросила меня со счетов. Если я не хотел умереть с голоду, то должен был поменять коней. Он серьезно кивнул и повторил: «Да, проигранная война, – и добавил: – Вы не будете до конца жизни муниципальным служащим, Кубичек». Более того, он захотел лично увидеть этот Эфердинг. Я его спросил, действительно ли он этого хочет. «Разумеется, я навещу вас, Кубичек, – заявил он. – Но только вас. И тогда мы прогуляемся вдоль Дуная. Здесь я не могу этого сделать, они никогда не оставляют меня в покое».

Он спросил, все так же ли я увлечен музыкой, как это было всегда. Это была моя любимая тема, и я подробно рассказал о музыкальной жизни в нашем маленьком городке. Я боялся, что мой рассказ покажется ему скучным, видя, как много важных международных проблем ему приходится решать, но я ошибся. Когда я подвел итог, чтобы сэкономить время, он ухватился за это. «Как, Кубичек, вы даже исполняете симфонии в своем городишке? Это поразительно! Какие?» Я перечислил их: Незаконченную Шуберта, Третью Бетховена, «Юпитер» Моцарта, Пятую Бетховена.

Он захотел узнать состав и количество музыкантов в моем оркестре. Его удивило то, что я ему рассказал, и он поздравил меня с успехом. «Я действительно должен помочь вам, Кубичек, – сказал он. – Составьте отчет и сообщите, чего вам не хватает. А как обстоят дела лично у вас? Вы не нуждаетесь?» Я сказал ему, что моя работа обеспечивает мне удовлетворительное, хоть и скромное существование, и я не желаю большего. Он с удивлением посмотрел на меня. Он не привык к тому, чтобы у людей не было желаний, которые можно было бы выполнить. «У вас есть дети, Кубичек?» – «Да, трое сыновей». – «Трое сыновей! – взволнованно воскликнул он и несколько раз повторил эти слова с серьезным видом. – У вас есть трое сыновей, Кубичек. У меня нет семьи. Я один. Но я хотел бы помочь вашим сыновьям». Он заставил меня все рассказать о них. Был рад, что все трое имеют музыкальные способности, а двое из них хорошо рисуют. «Я буду финансировать образование троих ваших сыновей, Кубичек, – сказал он мне. – Мне не нравится, когда молодые одаренные люди вынуждены идти по тому пути, который проделали мы. Вы знаете, каково нам было в Вене. Потом для меня настали самые тяжелые времена, после того как наши пути разошлись. Нельзя позволять, чтобы юный талант пропал из-за нужды. Если я лично могу помочь, я сделаю это, пусть это будут ваши дети, Кубичек!»

Здесь я должен заметить, что рейхсканцлер действительно распорядился, чтобы его канцелярия оплатила расходы на музыкальное образование для троих моих сыновей в Консерватории имени Брукнера в Линце, и по его распоряжению рисунки моего сына Рудольфа оценил профессор Мюнхенской академии. Я рассчитывал самое большее на короткое рукопожатие, а теперь мы сидели и разговаривали больше часа. Рейхсканцлер поднялся. Я подумал, что наша беседа закончилась, и тоже встал, но он просто позвал своего адъютанта и передал ему распоряжения относительно моих сыновей.

Затем он сослался на документы из нашей юности, которыми я располагал. Мне пришлось выложить на стол все письма, открытки и рисунки, которые я принес с собой. Его удивило богатство материалов, которые у меня были. Он спросил, как сохранились эти документы, и я рассказал ему о деревянном сундуке на моем чердаке. Он внимательно рассмотрел свою акварель с изображением Пёстлингберга. Есть несколько умелых художников, которые могут сделать такие хорошие копии с его акварелей, что их невозможно отличить от оригинала, сказал он. У них был прибыльный бизнес, так как всегда найдутся люди, которых можно одурачить. Самое лучшее – это никогда не выпускать оригинал из рук.

Так как уже была сделана «официальная» попытка избавить меня от этих документов, я спросил его мнение на этот счет. «Эти документы – ваша личная собственность, Кубичек, – ответил он. – Никто не может вас убедить отказаться от них».

Теперь он заговорил о книге Рабитша. Этот человек учился в реальном училище Линца на несколько лет позже Гитлера и с самыми лучшими намерениями написал книгу о его школьных годах. Но Гитлер был очень раздражен, потому что Рабитш не знал его лично. «Послушайте, я не согласен с этой книгой с самого начала. Есть только один человек, который может писать о моей юности, который по-настоящему знал меня, и этот человек вы, Кубичек». Вызвав адъютанта, он сказал: «Запишите то, что я сказал». При этом он снова взял мою руку. «Видите, Кубичек, как необходимо, чтобы мы с вами регулярно разговаривали. Когда у меня появится возможность, я снова позову вас». Встреча закончилась, и я в изумлении покинул гостиницу.

С того времени воды моей безмятежной, замкнутой жизни взволновались, и мне пришлось узнать, что быть другом юности вождя нации не всегда хорошо. И хотя я раньше почти никому не говорил об этом и редко упоминал об этом впоследствии, мне вскоре пришлось увидеть темную сторону этой юношеской дружбы. У меня было предчувствие того, что меня ожидает, в марте 1938 года. Австрия только что была присоединена к германскому рейху. К моему дому в Эфердинге подъехал автомобиль, и из него вышли три офицера СС. Они приехали из Берлина, чтобы встретиться со мной. По приказанию фюрера они должны были конфисковать все имевшиеся у меня документы, относящиеся ко времени юности фюрера, чтобы перевезти их в безопасное хранилище рейхсканцелярии. К счастью, меня не одурачили. Гитлер не имел к этому никакого отношения, так как во время предполагаемого изъятия документов он не знал о существовании этих материалов. Вероятно, это было самостоятельное решение какого-нибудь партийного чиновника, которому попалось на глаза мое имя. Перед этими эсэсовцами я отрицал, что мне что-либо известно о существовании каких бы то ни было памятных вещей. Полагаю, они считали, что австрийцы легковерные люди, а их полицейская внешность легко решит все вопросы, но им не удалось произвести на меня желаемое впечатление. Удивительно то, что этот упрямый функционер не был даже членом партии. Наверное, они думали про себя, когда уезжали с пустыми руками: какой чудак был другом юности фюрера. Я хорошо поступил, что настоял на своем и отразил эту первую атаку. Все будущие попытки отбить было легче, так как у меня была личная санкция Гитлера на то, чтобы хранить эти материалы как свою личную собственность. Следующей попыткой партии стало использование служебного положения в личных целях. Часто, находясь со своим ближайшим окружением, Гитлер говорил о своем детстве, и мое имя регулярно возникало. «Спросите Густла!» – был стандартный ответ на все вопросы об этом периоде. Так, безо всякой шумихи, люди из ближнего окружения узнали о живущем в Австрии человеке, который знал все о юности Гитлера. К счастью для них, как они считали, этот Густл, который был более или менее вне досягаемости до марта 1938 года, стал гражданином Германии после присоединения к ней Австрии и теперь был очень даже досягаем.

Рейхсминистр Геббельс прислал ко мне очень милого молодого человека Карла Серффа, ранг и официальную должность которого я уже не помню. Серфф заявил, что планируется написание биографии фюрера и они хотят, чтобы я написал для нее главы, относящиеся к 1904—1908 годам. Когда придет время, меня вызовут в Берлин, где при поддержке признанных экспертов в этой области я смогу выполнить это задание. Тем временем я, быть может, захочу подготовить подробный конспект моих воспоминаний. Я сказал посетителю, что у меня нет свободного времени для выполнения такой редакторской миссии, потому что с момента присоединения Австрии к Германии мы, государственные гражданские служащие, просто перегружены работой. Он, вероятно, увидел, что я уклоняюсь от дачи каких-либо обязательств на будущее, и явно забавлялся моими словесными ужимками. В заключение он предостерег меня от недооценки «моей уникальной ответственности перед историей», как он выразился. Если я заинтересуюсь, он без проблем организует мне отпуск, но я решительно отверг это предложение. Он уехал, надеясь снова встретиться со мной в «более удачное время», но так как будущее принесло только «худшие времена», Карл Серфф больше не возвращался. И все равно я должен сказать, что он выполнил свою деликатную миссию по поручению министерства пропаганды с пониманием и учтивостью.

Гораздо менее приятным был доверенный человек Мартина Бормана, который, очевидно, чувствовал себя единственно компетентным человеком в отношении известных мне сведений и с беспокойством стремился удостовериться, что его никто не опередил. Из его записок и писем следовало, что у него есть разрешение на написание биографии Гитлера и никто не может говорить или писать что-либо на эту тему без его предварительного просмотра рукописи и ее одобрения. После его неудачной попытки в марте 1938 года завладеть имеющимися у меня материалами для партийной канцелярии – «места, где они должны находиться» – я получил строжайшее распоряжение не выпускать эти бумаги из рук и даже не позволять никому видеть их без предварительного разрешения. Насчет последнего он мог не беспокоиться, потому что таково было мое намерение. Затем пришло указание от Бормана немедленно приступить к написанию моих воспоминаний о юношеской дружбе с Адольфом Гитлером и предоставить ему их конспект. Я ответил, что мне потребуется предварительно обсудить этот вопрос с Гитлером. Такой метод оказался поразительно успешным, и, какое бы давление на меня ни оказывали впоследствии облеченные властью господа, я обычно говорил: «Простите, пожалуйста, но я хотел бы сначала обсудить ваше предложение лично с рейхсканцлером. Назовите еще раз ваше имя, пожалуйста». И тогда настрой удивительным образом улучшался, и со мной обращались уже «в лайковых перчатках».

Между тем я с большим удовольствием вспоминаю свою встречу с Рудольфом Гессом. Он находился в Линце по делу и попросил меня нанести ему визит. За мной приехала машина, чтобы отвезти меня в гостиницу «Бергбан» на горе Пёстлингберг. Рейхсминистр Гесс бурно приветствовал меня. «Значит, вы Кубичек! – воскликнул он, сияя от радости. – Фюрер много рассказывал мне о вас!» Я тут же почувствовал, что это дружелюбие искреннее и идет от сердца, и именно благодаря Гессу подтвердилось одно мое подозрение: чем в более близких отношениях кто-либо находился с Гитлером, тем больше этот человек знал обо мне. Рудольф Гесс и фрау Уинифред Вагнер были лучше всех информированы о молодых годах Гитлера, а значит, и обо мне.

Министр пригласил меня отобедать на замечательной гостиничной террасе. Потом он заставил меня рассказать в подробностях о всех своих впечатлениях, помогая мне множеством вопросов и замечаний. У меня сложилось впечатление, что Рудольф Гесс с человеческой точки зрения был ближе к Гитлеру, чем большинство остальных, и это меня очень порадовало. Даже когда другие господа, сидевшие за столом, присоединились к оживленной, открытой беседе, их отношение сильно отличалось от отношения обычных чиновников партийной канцелярии.

Я показал рейхсминистру все достопримечательности на панораме города Линца с этой высокой точки. Там, за зеленым холмом, на котором стояла Пороховая башня, располагался пригород Леондинга, через который пролегала тропинка, и по ней каждый день Гитлер ходил в реальное училище. Там находилась Гумбольдтштрассе, где жила фрау Гитлер после смерти своего мужа, гораздо ближе под нами находился Урфар с Блютенгассе и другими местами, важными для моего друга.

Простота Гесса, которая заметно отличала его от других, менее значительных политиков, произвела на меня большое впечатление. Я сожалел только о том, что он, вероятно, был болен, так как выглядел неважно.

Тем временем я приобрел известность в Австрии. До этого ничего не было известно о друге юности Адольфа Гитлера из Верхней Австрии – обстоятельство, которое было счастливым для меня много лет. Теперь я обнаружился. Я не был членом партии, чего многие не могли понять, так как, по их рассуждениям, у друга Гитлера должен быть партийный билет под номером 2. Я был очень сомнительным приверженцем моего друга в политических вопросах не только потому, что отвергал его политическое мировоззрение, но и потому, что не интересовался политикой и не понимал ее.

Естественно, вскоре меня сделали посредником для передачи различных просьб в высшие круги рейха. Я охотно помогал, хотя у меня не было иллюзий относительно того бремени, которое я нес. «Друг юности Адольфа Гитлера» не мог вмешиваться в большие дела, и, когда мне лично не удавалось пробиться к Гитлеру с какой-нибудь просьбой, мне сообщали, любезно, но твердо, что то или иное дело не находится в моей компетенции. Как я и ожидал, запланированный визит Гитлера в Эфердинг никогда не состоялся.

Внезапно, совершенно неожиданно, мой смиренный настрой поколебало получение заказного письма из рейхсканцелярии, написанного на бумаге самого лучшего качества. Оно сообщало мне о величайшем радостном событии в моей жизни. Я получил приглашение рейхсканцлера принять участие в вагнеровском фестивале в Байройте. Во вторник 25 июля 1939 года я должен был явиться в Ванфридхауз, где обо мне позаботится дворецкий Гитлера господин Каннен-берг.

То, о чем я едва осмеливался мечтать при жизни, теперь становилось реальностью. Я не могу описать свое счастье словами. Все время, сколько я помню, моим стремлением было совершить паломничество в Байройт и услышать там исполнение музыкальных драм великого мастера, но я не был богат, и мой скромный доход не позволял мне совершить такую поездку.

Поезд проехал Пассау, Регенсбург и Нуремберг. Когда я вышел из вагона в Байройте и впервые увидел здание оперы на холме, я подумал, что умру от радости. Господин Каннен-берг принял меня чрезвычайно дружелюбно и познакомил с семьей Мошенбах на Линцштрассе, 10, расположенной в красивейшем квартале города, где я должен был проживать. На спектакль я явился точно вовремя. Фестиваль 1939 года открылся с оперы «Летучий голландец» и закрылся 2 августа 1939 года «Гибелью богов». Я высидел до конца все спектакли. Упаковав свои вещи, я отправился повидаться с господином Канненбергом, чтобы поблагодарить его за доброту. «Нужно ли вам прямо сейчас ехать домой? – с улыбкой спросил он. – Было бы хорошо, если бы вы остались еще на день». Я понял, что он предлагает, и остался в Байройте до 3 августа.

В два часа дня ко мне в комнату зашел офицер СС, чтобы отвезти меня в Ванфридхауз. От входа обергруппенфюрер Юлиус Шауб провел меня в большой зал, где собралось много людей, большинство из которых я либо встречал в Линце, либо узнал по фотографиям в газетах. Фрау Уинифред Вагнер была занята оживленной беседой с рейхсминистром Гессом; обергруппенфюрер Брукнер стоя разговаривал с господином фон Нойратом и какими-то генералами. Вдруг мне пришло в голову, что здесь присутствует очень много военных. Я чувствовал в воздухе напряжение. Речь шла о Польше и вооруженном конфликте в ближайшем будущем.

В этой заряженной атмосфере, схожей с обстановкой в гостинице «Вайнцингер», я чувствовал себя чужаком, не в своей тарелке. Я испытывал нечто вроде страха перед сценой. Я думал, что рейхсканцлер, вероятно, скажет несколько добрых слов перед возвращением в Берлин. В дальнем конце зала находились большие двойные двери. Адъютант распахнул обе створки и отошел в сторону. Шауб сопроводил меня внутрь и доложил: «Мой фюрер! Пришел господин Кубичек». После этого он удалился и закрыл за собой двери. Я был наедине с рейхсканцлером.

Это была радостная встреча после долгой разлуки двух друзей. Ничто в нем не говорило о колоссальной ответственности, которую он нес на своих плечах. Здесь он был просто гостем фрау Вагнер, и можно было почувствовать ту удивительную атмосферу, которая царит в Байройте. Он взял мою правую руку в обе свои и приветствовал меня. Его приветствие в таком священном месте так глубоко тронуло меня, что у меня не было слов, и я был рад, когда он сказал: «Давайте присядем».

После обсуждения моих впечатлений от Байройта я несколько успокоился, и мы заговорили о давних временах. Мы перенеслись на спектакли Вагнера в Вене и Линце, и он рассказал мне о своих планах сделать произведения Рихарда Вагнера доступными как можно более широким слоям населения Германии. Я знал об этих планах с давних пор; в принципе они занимали его мысли почти тридцать пять лет, но теперь они уже не были мечтами. Он сказал, что около шести тысяч человек, которые никогда не имели возможности приехать на фестиваль в Байройте, сделали это в этом году благодаря отличной организации приема гостей. Я заметил, что и я оказался среди их числа. Он со смехом ответил, и я помню его точные слова: «Теперь, Кубичек, вы мой свидетель здесь в Байройте, ведь вы были единственным, когда я, бедный и никому не известный, впервые озвучил эти планы. Я помню, вы спрашивали меня, как эти планы можно будет осуществить. Теперь вы видите, как это было сделано». Затем он стал объяснять мне, что он сделал для Байройта и что предлагает на будущее, как будто был обязан отчитаться в этом передо мной.

В кармане у меня лежала пачка почтовых открыток с его портретом. В Линце и Эфердинге многие отдали бы все на свете, чтобы иметь такую открытку с личным автографом Гитлера. Я немного колебался, прежде чем озвучить свою банальную просьбу. Гитлер сел за стол, взял открытки, и, пока он искал свои очки для чтения, я передал ему свою чернильную авторучку. Он начал подписывать открытки, а я высушивал чернила с помощью пресс-папье. Подписав половину открыток, он внезапно поднял на меня глаза и сказал с улыбкой: «Видно, что вы клерк, Кубичек. Чего я не могу понять – это как вы можете с этим мириться. На вашем месте я бы давно уже удрал. Почему вы не пришли ко мне раньше?» – «После того как вы написали мне 4 августа 1933 года, что хотите оживить наши общие воспоминания только тогда, когда ваша самая тяжелая борьба останется позади, я решил подождать этого времени. Во всяком случае, до 1938 года мне, австрийскому государственному служащему, потребовался бы паспорт, чтобы приехать в Германию. Разумеется, мне его не выдали бы, как только узнали бы о цели моего визита».

Гитлер от души посмеялся: «Да, как политик вы всегда были ребенком». Я ожидал, что он скажет другое слово, и усмехнулся, видя, что «индюк» со Штумпергассе превратился в «ребенка». Рейхсканцлер сложил открытки в стопочку, вручил их мне и поднялся. Я подумал, что визит закончен, но он сказал: «Пойдемте» – и, открыв дверь, которая вела в сад, пригласил меня следовать за ним по каменным ступенькам. Аккуратные дорожки привели нас к высоким, выкованным вручную железным воротам, которые он открыл. За ними раскинулся цветник. Лиственные деревья образовали огромную арку, под которой все было в полумраке. Несколько шагов по гравийной дорожке, и мы стояли перед могилой Рихарда Вагнера.

Гитлер взял мою руку в свои. Я чувствовал, как он взволнован. Плющ вился по гранитным плитам, скрывая останки маэстро и его супруги. Здесь царило безмолвие; никто не тревожил их священный покой. Затем Гитлер сказал: «Я счастлив, что мы встретились в этом месте, которое всегда было самым священным для нас обоих».

Мы вернулись на виллу «Ванфрид». Виланд, сын фрау Вагнер и внук великого маэстро, ждал нас у входа в сад со связкой ключей. Он отпер личные комнаты, и Гитлер провел для меня экскурсию по ним. Я был представлен фрау Вагнер, и, когда разговор коснулся нашего юношеского восторга перед музыкой Вагнера, я напомнил Гитлеру о том памятном спектакле «Риенци» в Линце в 1905 году. Он рассказал обо всем, включая необычный ночной эпизод, и закончил рассказ незабываемыми словами: «Это началось в тот час!»

Так как Оберзальцберг был не очень удачным местом для наших встреч, Гитлер отдал распоряжение, чтобы меня всегда приглашали в Байройт, когда он сам там будет. «Я хотел бы, чтобы вы всегда были рядом со мной», – сказал он, а затем помахал мне рукой от садовых ворот, когда я уходил.

Когда 8 июля того же года я получил билеты на первый цикл сезона вагнеровской музыки 1940 года, я чувствовал себя виноватым, что уезжаю, из-за большого объема работы, который давил на меня. Я оправдывал эту поездку, говоря себе, что это приказ фюрера. В отличие от 1939 года исполнялись только «Летучий голландец» и «Кольцо». Фрау Вагнер пригласила меня в свою ложу, где она сообщила мне, что Гитлер может приехать на спектакль «Гибель богов». Позже она подтвердила, что он прилетит из своего полевого штаба и возвратится после окончания спектакля. «Он сразу же спросил меня, приехали ли вы, господин Кубичек. Он хотел бы увидеться с вами в антракте», – сказала она.

23 июля 1940 года во время второго акта к нам поспешно зашел ее второй сын Вольфганг Вагнер и попросил меня следовать за ним. Мы пошли в вестибюль, где собралось человек двадцать, которые что-то возбужденно говорили. Личный адъютант Гитлера доложил о моем приходе, и появился Гитлер в военной форме – на нем был серый китель полевой формы в противоположность гражданской одежде, которую он носил в 1939 году, – и приветствовал меня как обычно, протянув обе руки. Он был загорелым и выглядел здоровым. Казалось, он был даже еще больше рад видеть меня, чем раньше. Он подвел меня к длинной стене помещения, и мы стояли там одни, а все гости продолжали свои личные разговоры. «Сейчас это единственный спектакль, на котором я могу присутствовать, – сказал он. – Ничего не поделаешь, война. – И, понизив голос, он проворчал: – Эта война отбросит нас на много лет назад в нашей программе строительства. Это трагедия. Я стал канцлером великой германской империи не для того, чтобы воевать». Меня удивило то, что он говорил в таком тоне после своих больших военных успехов в Польше и Франции. Возможно, он увидел на моем лице верные признаки старения и осознал, что время не оставляет и его неизменным. «Эта война крадет у меня мои лучшие годы, – продолжал он. – Знаете, Кубичек, как много я запланировал сделать, что я еще хочу построить. Но я хотел бы быть поблизости, чтобы видеть это, понимаете меня? Вам лучше всех известно, сколько планов я принес с собой из своей юности. Пока я смог осуществить лишь несколько. Многое еще предстоит сделать, но кто будет делать это? Время не будет стоять на месте. Мы стареем, Кубичек. Еще несколько лет, и будет слишком поздно делать то, что осталось сделать».

Этот необычный взволнованный голос, который был знаком мне с юности, дрожащий от нетерпения, начал теперь описывать великие проекты на будущее: расширение сети автомобильных дорог, модернизация торговых водных путей и сети железных дорог и еще многое другое. Я едва успевал следить за всеми его словами. У меня снова появилось впечатление, что он хочет подтвердить свои намерения человеку, который был свидетелем рождения его юношеских идей. Я мог быть всего лишь незначительным государственным служащим, но для него я оставался единственным человеком, который знал его с юношеских дней. Возможно, ему доставляло больше удовлетворения выкладывать свои идеи простому соотечественнику, даже не члену партии, нежели военным и политикам из своего окружения, которые занимались выработкой решений.

Когда я попытался вернуть разговор к нашим общим давним воспоминаниям, он моментально ухватился за одно мое небрежное замечание и продолжил: «Бедные студенты, вот кем мы были. И боже мой, мы голодали. С ломтем хлеба в кармане мы отправлялись в горы. Но теперь все изменилось. Пару лет назад молодые люди плавали на борту наших кораблей до Мадейры. Смотрите, вон там доктор Лей со своей молодой женой. Он создал эту организацию». Теперь он начал говорить о своих планах развития культуры. Толпа народа перед концертным залом, наверное, вызывала его, чтобы он появился перед ней, но он уже закусил удила и не мог остановиться. Точно так же, как во время своих монологов в темной комнате старой фрау Цакрис, он знал, что, как только он затронет проблемы, связанные с искусством, я буду всем сердцем с ним.

«Война подвергает меня испытанию, но это не надолго, я надеюсь, – сказал он. – Потом я смогу вернуться к строительству и созданию того, что еще осталось создать. И тогда я пришлю за вами, Кубичек, и вы всегда будете рядом со мной».

На улице заиграл военный оркестр, сигнализируя о том, что спектакль вот-вот продолжится. Я поблагодарил рейхсканцлера за его доброту и пожелал ему удачи и успехов в будущем. Он проводил меня до дверей, а потом стоял и смотрел, как я ухожу.

По окончании «Гибели богов» я шел по подъездной аллее и увидел, что Адольф-Гитлер-штрассе оцеплена полицией. Я постоял у подъезда, чтобы посмотреть, как будет отъезжать рейхсканцлер. Через несколько минут появился его кортеж. Гитлер стоял во весь рост в машине, принимая овации толпы людей. С каждой стороны от него ехали военные машины сопровождения. Того, что случилось потом, я не забыл. Ко мне подошли главный дирижер Элмендорф и три дамы, которых я видел в Ванфридхауз, и поздравили меня. Понятия не имею с чем. Машины сопровождения ехали почти в один ряд на низкой скорости. Я стоял у оцепления и салютовал рукой. В тот момент Гитлер узнал меня и дал знак своему водителю. Кавалькада остановилась, и машина Гитлера подъехала к той стороне улицы, где стоял я. Он улыбнулся, протянул мне руку и сказал: «До свидания». Когда его машина вернулась в строй, он обернулся и помахал рукой. Внезапно я стал центром шумного внимания. Едва ли кто-нибудь знал, кто я такой или почему я удостоился такого внимания со стороны вождя немецкого народа.

23 июля 1940 года я в последний раз видел Адольфа Гитлера. Война приобретала все больший размах и набирала силу. Ей не было видно конца. Работа занимала все мое время; моих сыновей призвали в армию. В 1942 году я вступил в национал-социалистическую партию. И дело было не в том, что мое отношение к политическим вопросам в корне изменилось. Мое начальство сочло это правильным и своевременным шагом, и в то время, когда борьба шла за национальное выживание, руководители муниципалитетов должны были продемонстрировать свои убеждения. Естественно, внешне я поддерживал Адольфа Гитлера, но не политически. Однако шла война, и я должен был делать то, чего от меня ожидали.

«Неужели фюрер никогда не задавал вам вопрос о членстве в партии?» – спросил меня однажды бургомистр. Я сказал ему, что этот вопрос никогда не возникал. Был один хитрый подход к этой теме в 1939 году, когда я был представлен фрау Вагнер. Гитлер обратил внимание, что я не ношу ни партийного значка, ни медали, и, зная о том, что являюсь секретарем линцевского филиала Общества немецких женщин имени Рихарда Вагнера, заметил: «Вот вам господин Кубичек. Он является членом вашего Союза немецких женщин. Очень мило!» Вот что он подразумевал под этим: «Единственное общество, членом которого является мой друг, – это женская организация. Этого достаточно, чтобы показать, какой он мужчина».

Война отбрасывала длинную тень. К всеобщей бедности и горю прибавилось личное разочарование и горечь – здесь я больше всего имею в виду доктора Блоха. Добрый «доктор для бедных», как его называли в Линце, был уже очень старым человеком. Он написал мне, воспользовавшись посредничеством профессора Гуэмера, бывшего классного руководителя Гитлера, и попросил ходатайствовать от его имени перед рейхсканцлером, чтобы ему, старому еврею, было позволено жить, так как это он лечил фрау Гитлер во время ее последней болезни. Мне казалось, что будет правильным выступить в его защиту. Я лично не был знаком с доктором Блохом, но сразу же написал рейхсканцлеру, приложив письмо старого доктора. Через несколько недель пришел ответ от Бормана, строго запрещающий мне в будущем просить за третьих лиц. Что касается доктора Блоха, он сообщил мне, что этот вопрос был отнесен к «общей категории» – уж не знаю, что это значило. Таково было указание фюрера. Я не знаю, видел ли Гитлер мою просьбу. Тот факт, что доктора Блоха, насколько я мог понять, не трогали, не очень обнадеживал на самом деле. Из этого я сделал вывод, что не могу обращаться к Гитлеру, не встречаясь с ним лицом к лицу, а это было невозможно, пока длится война.

Пришло время, и ей настал конец. Война была проиграна. В оцепенении я слушал в те страшные майские дни 1945 года радиосообщения о том, что пала рейхсканцелярия, и о том, что закончилась война в Европе. Мне на ум пришла заключительная сцена в «Риенци», в которой народный трибун умирает в пылающем Капитолии.

…и народ меня покидает,

Который я возвысил, чтобы он был достойным своего имени;

Все друзья покидают меня,

Которые создали для меня мою удачу.

И хотя я был, по существу, аполитичным человеком, который не связывал себя с политическими событиями той эпохи, которая закончилась в 1945 году, я остался непоколебим в том, что никакая сила на земле не сможет заставить меня отрицать мою дружбу с Адольфом Гитлером. Моей первейшей заботой в этом отношении были памятные вещи. Что бы ни случилось, эти предметы должны быть сохранены для потомков. За много лет до этого я завернул письма, открытки и рисунки в целлофан; теперь я поместил их в кожаный футляр и замуровал в кирпичную кладку в подвале моего дома в Эфердинге. После того как был заново аккуратно положен строительный раствор, от тайника не осталось и следа. Это было очень своевременно, потому что на следующий день пришли американцы. Шестнадцать месяцев я провел в печально известном лагере Глазенбах для интернированных лиц. Американцы обыскали мой дом, надеясь найти эти реликвии, но ушли с пустыми руками. Они также дважды допрашивали меня в Эфердинге и в Гмундене, во время допроса я не делал секрета из своей дружбы с Адольфом Гитлером. Меня отпустили из-под стражи 8 апреля 1947 года.

Примечания

1

В заключение греко-югославской кампании Гитлер снова навестил Пётша в Клагенфурте 27 апреля 1941 г.

2

У профессора Генриха Ниднера в книге «Мифология северных народов» это прославленное место успокоения тех избранных, которые пали в сражениях. Само слово обозначает «место погибших воинов». Им правил бог войны Один, также известный как Вотан, чьи дочери, валькирии, отправлялись выбирать тех, которых должны туда принять.

3

Во время Первой мировой войны Гитлер всегда носил с собой в сумке с противогазом не «Сказания о немецких героях», а пять томов Шопенгауэра. Ввиду того что он также утверждал, что «наши мифы о богах уже не существовали, когда пришло христианство», и что было «абсолютно глупо возрождать культ Вотана», логично сделать вывод, что к 1914 г. его религиозно-философские идеи уже пережили метаморфозу.

4

Слово Sudmark – «южные территории» – представляет Австрию как провинцию Германии; Schulverein означает объединение школ в Союз немецких школ.

5

Георг Ригтер фон Шёнерер (1842—1918) был противником Габсбургов, церкви и евреев; пропагандировал включение Австрии в состав Великой Германии под руководством Пруссии. Он был членом имперского совета Австрии в 1873—1888 и 1897—1907 гг.; экстремизм все больше и больше вел его к изоляции.

6

17 декабря 1941 г. Гитлер заявил в разговоре: «Я приехал в Вену как последователь Шёнерера, и поэтому я был противником христиан-социалистов».

7

Будущая Гели Раубаль, возлюбленная Гитлера в 20-х гг. (Пер.)

8

в оригинале написано по-немецки в одно слово

Content

Август Кубичек
Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера. 1904-1940

Предисловие к оригинальному изданию

Предисловие автора

Глава 1 Первая встреча

Глава 2 Дружба крепнет

Глава 3 Портрет молодого Гитлера

Глава 4 Портрет его матери

Глава 5 Портрет его отца

Глава 6 Школьные годы Адольфа

Глава 7 Стефания

Глава 8 Увлечение Рихардом Вагнером

Глава 9 Гитлер – юный фольксдойч

Глава 10 Адольф перестраивает Линц

Глава 11 «Это началось в тот час…»

Глава 12 Адольф уезжает в Вену

Глава 13 Смерть его матери

Глава 14 «Поедем со мной, Густл!»

Глава 15 Штумпергассе, 29

Глава 16 Адольф перестраивает Вену

Глава 17 Самостоятельное чтение и занятия

Глава 18 Вечера в опере

Глава 19 Адольф сочиняет оперу

Глава 20 «Разъездной государственный оркестр»

Глава 21 Невоенная интерлюдия

Глава 22 Отношение Адольфа к сексу

Глава 23 Политическое пробуждение

Глава 24 Утраченная дружба

Глава 25 Моя дальнейшая жизнь и встреча с другом

Примечания