Оливия Кулидж

Римляне

Вступление

Кто же все-таки эти римляне? Строго говоря, это жители итальянского города, ставшего властелином мира, правившего всей Южной Европой, Малой Азией, Сирией, Египтом и Северной Африкой. Традиции римлян, их быт, одежда и верования берут начало в этом мегаполисе, огромном котле, в который стекались представители всех народов. Во времена величия Рима не нужно было быть римлянином по крови, чтобы жить в этом городе. Во-первых, римлянами считались все жители Италии. Во-вторых, римлянами постепенно становились представители аристократии всех подчиненных народов. Но такое правило распространялось не только на знать, но и на представителей более низких сословий. Каждый раб, освобожденный жителем Рима, в свою очередь становился римлянином. У него были еще не все права, но положение сына бывшего прислужника оказывалось ничуть не хуже аристократического. Таким образом, низшие сословия постоянно пополнялись трудолюбивыми жителями Рима, которые добивались успеха начиная с нуля. Это были, конечно, не римляне эпохи Цезаря, а всего лишь мелкие торговцы, владельцы лавок и купцы. У нас сложилось впечатление о римлянах как о нации гордецов, говорящих на очень формальном языке, которого никто не мог понять, кроме них самих. Однако граждане древнего государства общались между собой и на других языках, включая очень плохую, «вульгарную» латынь.

В одном мы можем быть уверены: Римская империя заботилась о своих гражданах. Не будь этого, она не просуществовала бы сотни лет. Жаль, что сейчас мы знаем работы в основном Цицерона и Цезаря. Эти великие люди жили, когда римляне при помощи политики кнута и пряника, большей частью кнута, пытались удержать в своей власти обширные владения. Мы можем остаться под впечатлением, что римляне делали это ужасно негуманно, что отнюдь не верно по отношению к средним римлянам. Август, приемный сын Цезаря, сумел сохранить некое подобие республики, мудро правил государством и контролировал внутреннюю политику. Единственными недовольными его мудрым правлением оказались старые римские аристократы, испытывающие ностальгию по былой неограниченной власти, но даже они были благодарны Августу за прекращение постоянных гражданских войн. Поистине наступил золотой век. Если мы хотим познакомиться с лучшими представителями римлян, то стоит обратиться именно к эпохе императора Августа.

Какими они были? Разными, так же как мы. Но было нечто, что их объединяло. Они были преуспевающими и считали, что в этой жизни нужно стремиться лишь к достижению богатства, не заботясь о том, что будет после. Многие мечтали разбогатеть, чтобы потом хвалиться своими приобретениями перед другими людьми. Все римляне владели рабами. Это накладывало отпечаток себялюбия и жестокости на самых лучших людей и вынуждало самих рабов мириться с такими моральными устоями. Конечно, легко осуждать римлян за их недостатки, которые при подобном образе жизни были бы и у нас. Римляне обожали праздники и пиры. Они любили веселье, которое по нашим меркам приобретало отвратительные формы, однако мы только теперь можем понять, почему так происходило.

Жители провинций были верны своему родному городу. Немногие могли стать правителями империи. Люди повиновались власти и были ей благодарны, но питали привязанность к своему маленькому городку, где могли добиться стабильного успеха или способствовать росту всеобщего благополучия. Этим объясняется страстное желание людей быть увековеченными после своей смерти.

Мир Августа был тем миром, в котором появился на свет Иисус Христос, что делает Рим еще более привлекательным в наших глазах. Именно благодаря Риму произошло распространение христианства. С самого начала христиан жестоко преследовали, но еще больше им помогали. Немалой заслугой было установление мира в провинциях, через которые теперь могли спокойно путешествовать христианские миссионеры, распространение по всей империи различных языков. Но наибольшее значение имела возможность общения, смешение людей различных вероисповеданий между собой, в котором они преодолевали религиозные предрассудки и заинтересовывались новым учением. Все это происходило в дни Августа, еще до рождения Христа. Мир готов был принять новое учение.

Эта книга состоит из очерков, посвященных разным римлянам. Наверху социальной пирамиды – старый римский аристократ, безнадежно пытающийся сохранять римские нравственные ценности в меняющемся мире. Его бедный кузен, римлянин без гроша, но с хорошей родословной, слишком горд, чтобы работать, однако он не стесняется клянчить деньги и прислуживать богачу, тем самым зарабатывая на жизнь. На другой чаше весов представители низших сословий. Рабы зачастую не заботятся о внешних атрибутах, да им и не надо этого делать. Но вольноотпущенники обычно очень тщеславны и себялюбивы. Посередине находятся обычные граждане: торговцы, крестьяне и ремесленники, богатые и бедные. Именно они безумствуют на скачках, в театрах и на гладиаторских боях. Мы встретимся и с героями некоторых этих зрелищ. Наконец, есть еще римляне, не проживающие в этом огромном городе, купцы и жители провинциальных городов. Далеко на границах империи самые необходимые государству люди ведут жизнь, полную лишений, которая нечасто вознаграждается повышением по службе и жалованьем. Римская империя зависит от своих легионов и от мужества воинов. Когда эта сила иссякнет, Рим захватят и разграбят варвары.

Дети легиона

– Отряд напра-во! Кру-гом! – орал Ацер. – Стой!

Отряд остановился, и каждый солдат немного попятился назад, чтобы сохранять нужное расстояние между воинами. Для мечей и щитов требуется достаточно места, но все же не слишком много, ровно столько, чтобы правая рука могла свободно орудовать мечом под прикрытием соседа. Этот отряд находился в учении, и движения воинов были неловкими.

– Эй, ты, Примий! – рявкнул Ацер. – Закройся щитом! В чем дело?

Он подошел поближе и уставился на шеренги:

– Думаете, что вы солдаты? Нет, вы косолапые, самовлюбленные сыновья рабов и варваров, неуклюжие верблюды, мусор! Зачем вам стремиться вступить в легион, если вы не можете выровнять шеренги в простом маневре, который видели уже сто раз? Вы ни на что не годитесь!

Солдаты стояли с непокрытыми головами под теплым весенним солнцем, а Ацер бесчинствовал; затем его гнев сменился зловещим молчанием, и он начал прохаживаться между рядами.

– Эй, ты, Руфий! – внезапно рявкнул Ацер. – И это ты называешь щитом? И это твое вооружение? Где меч?

Руфий покраснел до кончиков своих огненно-рыжих волос:

– П-пожалуйста, Ацер, м-мама отняла у меня доспехи и сломала их. Она считает, что все это чепуха, эта муштра вместо работы. Она сказала, что легион не для нас, и я не смею ей перечить. Пожалуйста, Ацер, это не моя вина!

– Легион будет открыт для вас! – величественно произнес Ацер. – Разве не так, ребята? Если нас не призовут на германские границы, что ж, мы отправимся на Восток. В Сирии жители принимали римское подданство, лишь бы записаться в наши легионы. Моя мать рассказывала, что так было в Антиохии во время войн. Мы покажем им, какие мы солдаты! А ты, Руфий, знаешь наши правила. Нет оружия – нет и муштры. Убирайся!

Голубые глаза Руфия наполнились слезами. Шеренги сомкнулись.

– Посмотрим, что мне удастся раздобыть, – сказал ему Ацер. – Теперь можешь держать доспехи в моем доме. Сейчас уходи, а в следующий раз поглядим.

– Большое спасибо, Ацер!

Мальчишка помчался в сторону барачного поселка, где в грубых хижинах хозяйничали женщины. Ветераны легиона с помощью пары рабов вспахивали землю или открывали таверны, а торговцы приходили разузнать о ситуации по ту сторону Рейна.

Остальные мальчики продолжали маршировать на маленькой вытоптанной лужайке, выбранной Ацером только потому, что она была вдали от новой дороги, далеко от моста и города – это и спасало от любопытных и скептически настроенных жителей лагеря, которые не могли отказать себе в удовольствии поглазеть и сделать пару иронических замечаний. Большинство мужчин возвращались в поселок, предпочитая стряпню своих жен грубой овсянке. Им нужно было заштопать тоги и штаны, нарубить дров, накопать дерна для крыши и заняться другими делами, с которыми трудно было справиться женщинам без помощи рабов. Однако иногда попадались солдаты, отставшие от своих частей. Двое из них как раз в ту минуту лежали на холме под прикрытием кустов и лениво глазели на упражняющихся на солнце ребят.

– Кто это? – спросил коренастый крепыш, указывая на Ацера. – Он думает, что родился центурионом?

– Вероятно. – Тот, что постарше, вырвал травинку и принялся жевать ее, сунув промеж редких передних зубов. – Помнишь Гельвия?

– Гельвия Цинна? – Крепыш передернул мощными плечами. – Клянусь великим Юпитером, я все еще ощущаю прикосновение палки этого негодяя. Как его можно забыть?

– Он был не очень старым, и хоть давал волю своим кулакам, но в трудную минуту ему не было равных. Он спас полк, когда нас отрезали фризы, и вернулся в лагерь раненный копьем в бок. Но не сдался.

Молодой человек кивнул.

– К тому же не брал взяток с тех, кто хотел облегчить себе службу. Я часто проклинал его, но как центурион он был хоть куда. Мне доводилось служить и при худшем полководце. Мальчишка на него не похож. Мне казалось, что Гельвий был самым уродливым человеком, которого я когда-либо видел.

Старший солдат вынул изо рта травинку, посмотрел на нее, отшвырнул в сторону и выдернул другую.

– Люблю пожевать травку весной. Молодой Ацер похож на свою мать, а она была настоящей красавицей. Гельвий подобрал ее, когда мы шли на восток. Бедняжка не смогла вынести суровой зимы и умерла на следующий год после старика Гельвия. Мальчишка зарабатывает на жизнь чисткой доспехов, смазыванием мечей и оказыванием мелких услуг другим солдатам, когда поблизости нет центуриона.

– Разве его не усыновила другая женщина?

Солдат пожал плечами:

– Они все германцы. Ацер нет. Ты же знаешь, как это бывает. А теперь двери легиона закрыты для него, потому что его мать не римлянка и не была замужем согласно нашим законам, как другие женщины.

– Впору заплакать! – презрительно сплюнул крепыш. – Не очень-то ему повезло!

– Подожди, пока у тебя появятся свои дети, – хмуро заметил другой, – сейчас Ацер муштрует моих. Поэтому я и пришел посмотреть. Почему бы им не вступить в легион?

– Ты слишком мягкотел, Басс. – Молодой человек развалился на траве под лучами яркого солнца. – Твои дети не римляне, а наемные войска и так переполнены…

Басс яростно фыркнул:

– Не говори глупостей! Ты можешь представить молодого Ацера с этими проклятыми германскими племенами или галлами? Они же прикончат его. Эти люди очень обособлены.

– И я тоже, – едко ответил молодой человек, лениво развалясь на земле, но продолжая зорко наблюдать за своим спутником. – Я недолюбливаю полукровок. Легион для римлян.

Пятнадцать лет в легионе, крошечное жилище, разделяемое с девятью другими солдатами, – настоящая школа, где легко научиться сдерживать свой гнев. Басс теперь был знаменосцем, мог бы стать центурионом, если бы в следующей кампании полегло много солдат. Испортить все из-за нелепой стычки с властью было абсурдно. Басс уже прочувствовал всю несправедливость того, что его сыновьям отказано во вступлении в легион, в то время как его двери распахнуты для германцев и галлов, чьи отцы с семьями стали настоящими римлянами во время службы в рядах наемников. С трудом сдерживая раздражение, Басс высказал свое мнение вслух.

– Не нам оспаривать решения легиона, – был ответ. – Этому прежде всего учат рекрутов. Но конечно, за пятнадцать лет можно и забыть!

– Тебе бы только с ослами реветь, – едко ответил Басс, с негодующим видом поднимаясь на ноги, – но возможно, тебе и это не под силу. А я пойду дам им несколько советов.

Молодой человек тоже поднялся:

– Я передам в лагере привет от тебя и скажу, что ты явишься со свеженькими рекрутами, так что им лучше посторониться.

Случилось так, что за несколько недель до того, как легион сложил свои летние палатки и оружие, чтобы перебраться за реку, в лагерь просочились слухи о занятиях Ацера с мальчишками. Легионеры всегда были не прочь поболтать о самых незначительных вещах, потому как ни муштра, ни тяжкий труд, ни военные упражнения не могли отвлечь их от безрадостных будней. Совсем другое дело летние кампании. А зимой солдаты всегда искали, чем бы развлечься. Они принялись радостно обсуждать эти детские учения, а центурионы тщетно пытались пресечь разговоры. Мелкие кражи обмундирования сурово наказывались, однако у всех детей все равно были грубые сандалии, подбитые гвоздями. Доспехи и мечи сооружали из отдельных частей. На плечи всех отцов легла дополнительная нагрузка, потому что им приходилось тщательно скрывать свою помощь детям. Посторонний, непривычный к порядкам в легионе, мог подумать, что он разобщен и находится на самой грани мятежа. Однако старые воины заверяли, что он просто рвется в бой, поэтому херускам и другим германским племенам лучше поостеречься. Ветераны полагали, что солдаты зря теряют время, помогая мальчикам.

– В легионе запрещено жениться, – поговаривали они, – по крайней мере официально. И ничего тут не попишешь.

– Но почему? – вопрошал молодой человек, давно уже влюбленный в белокурую дочь одной из женщин легиона.

– Потому что мы не какие-нибудь ничтожные наемники, – отвечал ветеран. Затем хрипло откашливался и сплевывал. – Женщинам все равно, как выходить замуж, но в легионе запрещены официальные отношения. Все ради дисциплины. Вот так-то.

У полководца было такое же мнение.

– Что за чушь, – орал он на легата, – насчет детей из города, которые хотят вступить в легион? Антония вчера ездила посмотреть на них и говорит, что они вооружены настоящим оружием из наших запасов, а наш знаменосец лично обучает их.

Легат отложил в сторону обглоданную куриную кость и вытер пальцы салфеткой, оттягивая время. Все любили жизнерадостную очаровательную жену полководца.

Однако присутствие впечатлительной женщины в рядах грубых легионеров влекло за собой немалое смущение. Полководец был прирожденным солдатом, влюбленным в свою жену.

– Господин, вы же знаете, как солдаты ведут себя весной, – тянул время легат.

– Замечательно, – отрезал военачальник, – но мы подрываем дисциплину. Легионеры не могут жениться. Потом они будут просить своих жен переселиться к ним в хижины. Стоит хоть раз пойти на уступки – и конец дисциплине. Я серьезно говорю, что пора прекратить весь этот вздор, иначе я выгоню женщин и детей из города.

Дело зашло слишком далеко. Легат, который непосредственно отдавал приказы легиону, понимал серьезность этого вопроса, чего, вероятно, не осознавал командующий армией на Рейне.

– Я прикажу каждому центуриону составить список людей, – сказал легат, – я не оставлю этих несчастных с войсками гарнизона. И с вашего позволения отсрочу день перехода реки. Если другие легионы…

Полководец и легат углубились в технические детали приближающейся кампании, позабыв о детях. Летняя кампания была частью великого плана полного подчинения племен внутренних районов страны, конечной целью которого являлось продвижение к Эльбе и укрепление границы.

Не прошло и десяти дней, как легион начал нагружать повозки тяжелыми щитами и доспехами. Изогнутые войсковые трубы дали сигнал сбора. Шесть тысяч пар грубых сандалий зашагали по дороге к мосту под звяканье медалей на груди ветеранов, постукивание мечей на правом боку, ритмичные движения копий над головами. Тяжелые мешки с запасной обувью, шанцевыми инструментами и трехдневными пайками висели на палках за плечами солдат. Впереди вышагивал знаменосец, высоко держа сверкающего римского орла, в шлеме, поверх которого была надета голова волка с оскаленными зубами. Позади несли маленькие знамена. Длинные трубы и горны качались на плечах легионеров, двигающихся к мосту. Бравые военачальники ехали рядом, белые плащи развевались на ветру. Мужественные загорелые лица были с надеждой повернуты к серой реке, мосту, непроходимой чаще. Никто не оборачивался. Топот кавалерии, скрип колес, крики погонщиков, дикие песни наемников смешивались в рев, который постепенно превращался в слабое бормотание и таял вдали. К полудню легион уже переправился на далекий берег, и теперь его можно было разглядеть только по солнечным бликам на железных щитах. Позади быстрый Рейн качал мост, а земляные форты по обеим берегам выглядели совсем покинутыми.

После ухода войск наступило разочарование. Город опустел, ведь в нем не было своей жизни, он существовал только благодаря легиону. Словно притягиваемые невидимым магнитом, в пустующий город стекались полчища странствующих варваров. Они переходили через мост и бродили по берегам реки, разнося слухи. Сам облик города изменился, потому что многие женщины, смирившись с судьбой, постепенно вернулись к своим родным языкам и укладу своих предков. Лагерь совсем опустел. Антония, которая могла уехать в более оживленное место, все еще жила в доме полководца, и ей помогали слуги и стражи. Командующие более высокого звания оставили в городе своих рабов. Они вместе со священнослужителями легиона, калеками и несколькими сотнями гарнизонных войск составляли все население лагеря и с помощью наемников охраняли мост. Тем временем легион уже растворился в непроходимом лесу, прорубая путь для своих повозок там, где старые дороги уже поросли деревьями и кустарником. Вожди племен вооружали своих воинов копьями, чтобы в решающий момент объединиться против общей опасности. Женщины и дети скрывались в лесу, уводили туда скот, а деревни постепенно разрушались. Вести о предстоящей битве уже разносились по всему лесу. Так шли недели.

Никто не был так взволнован продвижением легиона, как Ацер. Это была настоящая жизнь. Боевые товарищи его отца с грубоватой нежностью относились к Ацеру, а у его матери вообще никогда не было друзей в городе. Среди мальчишек он, несомненно, занял прочное место заводилы, но теперь впервые он вместе со всеми разделял невзгоды и опасности пути. Мальчишки были избалованы. Если бы их военные учения прошли незамеченными, как надеялся Ацер, он мог бы проводить их все лето, да и всю зиму тоже. Прославленные отцы этих ребят вели тяжелую, но полную великолепных подвигов жизнь, и не хотели никакой другой. Однако детей обласкали, отлично обучили, снабдили настоящим оружием, чуть не на руках носили. И затем за одну ночь легион подготовился к настоящей войне. Внезапно наступившее равнодушие к детскому отряду было поразительно, и нелегкие учения потеряли все свое великолепие. Дяди и двоюродные братья мальчишек, служившие в рядах наемников, были не такими уж плохими воинами. Некоторые из них являлись даже вождями племен. Другие были длинноволосы, носили штаны, захаживали в город и сплетничали с женщинами.

– Сомкнуть ряды! – приказал Ацер, смерив отряд угрюмым взглядом. Нельзя было не заметить, что детская армия изрядно поредела, а обмундирование выглядело уже потрепанным. Но Ацер не обращал на это внимания, потому что инстинкт подсказывал ему, что малейшее недовольство с его стороны может породить бунт. Однако нельзя было проявлять слабость и потворствовать нарушению дисциплины. – Завтра в поход. Приготовьте паек и оружие. Придется преодолеть десять миль.

– Десять миль по жаре с таким грузом! – возмутился Примий. – Это слишком для нас. Правда, ребята?

– Только половина груза для самых младших, – огрызнулся Ацер. – Как обычно. Закрой-ка, Примий, свой большой рот. Ты еще не центурион.

– А почему бы и нет? – с вызовом произнес Примий. – Я больше тебя.

– Верно! – поддакнул кто-то.

Несколько минут мальчишки и Ацер молча глядели друг на друга.

– Верно, неуклюжий болван! Почему бы и нет! – решительно произнес Ацер.

Он медленно шагал вперед, пока металлическая розетка щита со звоном не коснулась щита Примия. Темные глаза Ацера неотрывно глядели на красное лицо осмелившегося перечить ему мальчишки.

– Ты намного больше меня. Хочешь сразиться?

Ацер резко выбросил щит вперед, чуть не сбив Примия с ног. Хватило мгновения, чтобы вытащить меч.

Примий не был трусом. Никто из этих мальчишек не был трусом. Они привыкли к боли и, когда теряли терпение, могли поставить своему противнику синяк под глазом, разбить нос, вывернуть руку, но никогда не бились до последнего и не наносили намеренно удара коротким мечом, стоя насмерть. Примий не хотел умирать из-за такого пустяка. Он выронил щит и убежал, а за ним последовали несколько других ребят, навсегда простившись с отрядом.

Этот случай оставил в душе мальчишек горький осадок, а Ацер почувствовал тщетность своих стремлений, хотя и боялся признаться в этом даже себе. Старшие ребята вместе с мужчинами слонялись вокруг города и говорили на германских языках.

Тем временем битва в лесу состоялась и была выиграна легионом. Племена рассеялись, перекладывая вину за поражение друг на друга и предпочитая защиту собственного имущества борьбе за общее дело. Победоносный легион преследовал неприятеля по пятам, намереваясь встретиться с флотом на Эльбе и пробираясь сквозь непроходимую чащу по змеиным извилистым тропам. Вскоре в город начали просачиваться зловещие слухи. Племена снова объединились, причем передвигались очень быстро, сражаясь на своей земле; им не нужны были тяжелые повозки и земляные укрепления. Они знали все дороги, лес, поросшие деревьями овраги, непроходимые болота, укромные места. И к тому же они все были воинами. Им не хватало военной подготовки солдат легиона, и в открытом бою они не могли противостоять римлянам, однако на их стороне была большая численность и удачливость.

День за днем на лесных тропах слышались громкие крики и звон мечей и копий, ударявшихся о щиты. Путь легиона был отмечен телами убитых варваров и римлян, а раненые стонали в повозках, по оси завязших в грязи, беспомощно вращая колесами. Оглобли сломались, лошади пали, и повозки приходилось тянуть людям. Длинное копье варвара было намного более нескладным оружием, чем римский дротик или короткий меч, но летело оно дальше, и многие римляне пали в битве, пронзенные им. Шел дождь, который то здесь, то там гасил костры, солдаты промокали до костей, а разбивка лагеря на ночь превращалась в бесконечное сражение с грязью. Даже у легата не было своей палатки, потому что их пришлось выбросить после того, как повозки завязли в лесу. Скоро истощился запас дротиков, но яростная битва ни на миг не стихала. Солдаты метались, как раненые звери, медленно отступая к проторенным тропам, полуразрушенным земляным укреплениям, открытым пространствам более дружелюбного речного берега. Сначала легион сражался полный уверенности, которая затем сменилась страхом, а под конец отчаянием, потому что не было числа болотистым равнинам и обрывистым лесистым холмам. Однако дисциплина еще сохранялась в отрядах. Знаменосец все еще нес императорского орла, и, хотя сам был залеплен грязью до самой волчьей головы, венчавшей его шлем, орел блестел, как и прежде.

– Все это сплетни, – заявила Антония, поставив скамеечку для ног повыше, чтобы сидеть прямо, с высоко поднятой темноволосой головой. – Что могут знать эти варвары и почему мы должны доверять им? Невозможно потерять целый легион. Я этому не верю.

Антонии было легко говорить, но младший командующий лагеря совсем пал духом. Лабений был молодым человеком, которого семейная традиция вынудила заниматься делом, ненавистным ему. Товарищи постоянно задевали его глупыми шутками и дразнили болваном. Начальство в отчаянии попыталось избавиться от него. Наконец легат оставил Лабения в покое, признав его бездарем и передав под опеку более опытному воину, который, к несчастью, вскоре умер. Падший духом Лабений посчитал свою ответственность по отношению к любимой племяннице императора невыносимым бременем. Он начал искать убежища от своих бед в мрачном уединении.

– В городе появился торговец, – умирающим голосом докладывал Лабений Антонии, – который собственными глазами видел захваченное знамя. Нет сомнения, что наш легион уничтожен. Какое ужасное несчастье! Госпожа, я бы послал за помощью в лагерь на Рейне, но весь город взбудоражен известиями. Один-единственный гонец, вероятнее всего, не сможет пробиться, а я не смею послать полк.

– Чушь! – негодующе воскликнула Антония, пытаясь запугать Лабения. – Лабений, у нас полно войск. Не рассуждайте как болван.

Лабений густо покраснел от этого обидного слова.

– Это все наемники, госпожа, – пробормотал он, приготовившись защищаться, – я не доверяю этим германцам, им теперь известно, что с легионом покончено. Что им до нашего поражения? На их стороне много народу – и они в любой момент могут выступить против нас.

Антония прикусила губу. Эта версия казалась правдоподобной, и она остро осознала свое собственное невежество. Супруг Антонии не одобрил бы ее вмешательство в ход войны, особенно если бы она оказалась не права. Антония дрогнула.

– Что ж, – наконец произнесла она, в душе отказываясь от всякой ответственности, – вы должны принять меры, Лабений. Что вы предлагаете?

Лабений облизнул пересохшие губы, пытаясь найти ответ в сценах битвы на мозаичных стенах покоев Антонии. Он, без сомнения, предпочел бы услышать ее решение, но Антония была непреклонна.

– Ну же, – повторила она, сердито топнув ногой, – неужели вы пришли сказать мне, что у вас нет никакого плана и представления о вашем долге?

– Я даже не уверен в вашей безопасности, госпожа, – пробормотал Лабений, – ведь в городе полно посторонних. Никогда не видел столько людей. Ужасно рискованно…

– Я не собираюсь бежать, – заверила его Антония, гордо вскинув голову, – не стоит об этом говорить.

На самом деле ее собственное положение встревожило Антонию, по крайней мере на какой-то миг, но не в ее правилах было бежать из лагеря, которым командует такой бездарный дурак.

– У меня есть стража, – продолжала она, – которая защитит меня. Но что намереваетесь делать вы?

Лабений, припертый к стене, утешался сознанием того, что госпожа одобрит даже его бездействие, лишь бы он остался. Приободренный такой мыслью, он чуть осмелел.

– Я разрушу мост. Это мой долг, госпожа. У нас недостаточно сил, чтобы защищать его. А если мы его потеряем…

– Если вы разрушите мост, – резко ответила Антония, – то обречете легион на смерть.

Лабений промолчал. Антония была права. Всю ночь он представлял рассеянные остатки легиона, отрезанные от города разрушенным мостом. Если бы только он мог доверять наемным войскам, если бы в городе не было полно всяких бродяг, если бы постоянно не просачивались слухи о гибели легиона, он попробовал бы рискнуть. Так утешал себя Лабений. Но допустим, он разрушит мост, а варвары разбредутся по всему городу, – невозможно предугадать, чем кончится эта катастрофа. Ядро армии все еще находится за Рейном. Полководец где-то на Эльбе. В Галлии нет войск. Ближайшее подкрепление на Дунае, но к этому времени может быть захвачена уже половина провинции.

Антония нервно крутила кольца на пальцах. Лабений опасался за свою жизнь, а она боялась за мужа. Если она примет неверное решение, то может погубить его. Друзий очень честолюбив и не простит ее. Она понимала, что окончательное решение должен принять Лабений – только в этом случае можно избежать гнева супруга. Антония была слишком отважна, чтобы предать легион из-за каких-то сплетен.

– Сколько у нас действующих войск? – наконец спросила она.

Лабений отвел глаза:

– Едва ли наберется три сотни, на которые можно рассчитывать, госпожа. У нас в лагере свирепствует дизентерия.

Антония пропустила последнее замечание мимо ушей. Три сотни солдат смогут удерживать крепости у моста в течение долгого времени, если ей удастся растормошить этого боязливого глупца и заставить его действовать. Антония почувствовала искушение перейти через мост со своей стражей и укрепиться в дальней крепости, но понимала, что солдаты ей не позволят. При мысли о легионе на темные глаза Антонии навернулись слезы.

– Когда вы начнете?

Лабений растерянно посмотрел на нее:

– Нельзя терять ни минуты, госпожа. С вашего разрешения…

Антония рассвирепела, не желая принимать на себя ответственность за гибель легиона.

– С моего разрешения? Действуйте без него или вообще ничего не предпринимайте. Разве я должна в этом участвовать?

Но Лабений не желал действовать в одиночку.

– Может, стоит отложить, госпожа? Возможно, если мы подождем еще день…

– Попробуйте, – согласилась Антония, схватившись за эту спасительную соломинку, – рискните.

Она слишком поздно поняла, что, подтвердив решение Лабения, тем самым одобрила весь план в целом. Лишняя отсрочка дала ей возможность лишь подольше посердиться на себя и представить гибель легиона из-за своей слабости, а не из-за нападения германцев.

День тянулся мучительно долго. Казалось, Антония одновременно провела его в двух разных местах. Часть ее расхаживала по внутреннему дворику, покрикивала на прислужниц, отталкивала в сторону тарелки с едой или приказывала играть музыку, которую совсем не слышала. Другая половина витала над поросшим лесом оврагом, слышала последние крики агонии легиона, разносимые повсюду насмешливым эхом. Она видела людей, привязанных к деревьям, представляла легата на земляном алтаре с перерезанным горлом, смотрела, как младших командующих, составлявших ее собственную свиту этой зимой, забивали дубинками до смерти. Как и все женщины ее поколения, Антония часто видела смерть на арене, где сходились в смертельной схватке рабы или человек со зверем. Она настолько привыкла к жутким зрелищам, что они не преследовали ее, по крайней мере до этого дня. Но осознание гибели людей было невыносимой пыткой. Бесчисленные, давно, казалось бы, позабытые детали переносились на образы ее близких и знакомых. Антония представляла, как группа уцелевших солдат, возможно человек сто, в панике бежала через угрюмый лес, стремясь домой, но спасительный мост был уже разрушен. Антония сомневалась и боролась со своими сомнениями, с горечью осознавая, что у нее слишком мало власти, чтобы что-то изменить. Кто подчинится ей?

Антония приказала подать повозку, запряженную мулами, и позвать стражников и медленно отправилась вперед по дороге, потому что больше ехать было некуда. Над рекой качался мост, слегка поскрипывая на ветру. К далекому форту направлялся маленький отряд, вероятно, на смену часовым или с приказом прислать на берег оружие. На берегу собрались люди, с любопытством глядя на мост и волнующуюся воду. В толпе было несколько детей и мужчин. Ни на одном не было римской одежды, кроме Ацера, который одиноко сидел на бревне, словно в отчаянии подперев подбородок руками.

– Приведите сюда этого мальчика, – внезапно приказала Антония, – я хочу поговорить с ним.

Антония придерживалась общепринятого мнения – каждому человеку свое место, и не стоит пытаться подняться по общественной лестнице. Ей было не по душе честолюбие Ацера, но она все же наблюдала за учениями мальчишек, потому что это ее забавляло. Антонию поразила приятная внешность Ацера, которая, может быть, напомнила ей о ее старшем сыне, подающем большие надежды. Эта мысль была мимолетной, но теперь, глядя на Ацера, Антония отчетливо ощутила, как близок был ей по духу упрямый мальчишка. Не обращая внимания на различия в возрасте и социальном положении, она сразу спросила его:

– Ты высматривал легион?

Ацер застенчиво глянул на нее, испытывая благоговение перед такой знатной дамой и пытаясь вызвать ее симпатию. Его щеки вспыхнули, Ацер не знал, как себя вести рядом с Антонией, смущаясь ее дорогих драгоценностей и запаха духов.

Скромность придавала Ацеру особую привлекательность. Антония повторила свой вопрос, приподнявшись на локте так, чтобы ее тонкое напряженное лицо оказалось на одном уровне с лицом Ацера.

– В городе говорят правду о потерянном орле?

Глаза Ацера гневно блеснули.

– Я в это не верю! – Смущенный своей резкостью, он снова вспыхнул и попытался загладить сказанное в сердцах: – Это все варвары, госпожа Антония. – Ацер опустил голову, разглядывая упряжь мулов. – Варвары возбуждены и любят хвастать, госпожа Антония. Они разносят сплетни. Они могут болтать бесконечно, если почувствуют, что люди им верят.

Антония улыбнулась. Она не могла поверить, что легион жив, потому что так утверждает ребенок, но ей пришлась по душе его неистовая натура.

– Поэтому ты следил за мостом, на случай если легион…

Ацер покачал головой:

– Не легион, госпожа Антония. Он еще слишком далеко. Я смотрел на мост. Если его разрушат… – Ацер замолчал, и на его глазах показались слезы.

Антония была поражена:

– Кто тебе сказал, что мост собираются разрушить?

– Все говорят. – Мальчик сердито пожал плечами. – Госпожа, у нас полно солдат, которые целый месяц могут защищать крепость. А если в городе или в лагере случатся беспорядки, что с того, ведь легион вернется невредимым, а мост будут защищать?

«Не знаю, как этому помешать, – в отчаянии подумала про себя Антония уже в сотый раз. – Люди не послушают меня, что же делать?»

Неожиданно Антония поняла, что следует предпринять, и на ее лице появилось лукавое выражение, которое всегда так восхищало ее мужа. Схватив руку Ацера, который водил пальцем по борту повозки, она резко спросила:

– Если я скажу тебе, как вернуть легион, ты подчинишься мне?

Ацер впервые смело взглянул ей в глаза, хотя на его щеках еще не обсохли слезы. Возница был личным рабом Антонии, и на его преданность можно было рассчитывать. Остальная свита почтительно отвела коней в сторону, чтобы не слышать, о чем будет шептать госпожа. Однако они не сводили глаз со знатной дамы и незаконнорожденного мальчишки. Вот он кивнул. Антония кивнула. Оба засмеялись. Он что-то серьезно зашептал ей на ухо. Потом она что-то ему сказала и подала руку, которую он сжал своими грязными руками и даже не поцеловал. Свита Антонии не удивилась, потому что их госпожа была непредсказуема, но все равно не одобрила того, как Ацер небрежно махнул рукой уходя и как она ласково улыбнулась ему в ответ.

– Идите сюда, – позвала Антония, откинувшись на подушки, – мне сегодня совсем не хочется ездить. Как имя центуриона, отвечающего за эту крепость? А, да, он хороший солдат. А в дальней крепости?

На рассвете Антония вызвала одного солдата, и они вместе ждали появления Лабения, а потом – пока в дальнюю крепость отнесут пакет с вызовом для ее полководца. Оказалось, что Антонию интересует боевой дух солдат, что насторожило полководцев – почти ничего не было сделано для того, чтобы навести порядок в городе и прекратить сплетни. Оба центуриона были косвенно подготовлены к разрушению моста, полагая, что Лабений в любом случае потеряет его. Оба полководца оказались незаметными личностями, которые никогда не принимали участия в военных советах и неохотно высказывали свое мнение. Можно было до бесконечности продолжать бесплодные споры.

Пока полководцы тянули время, город не бездействовал. В серой рассветной мгле на берег стягивались толпы людей, чтобы наблюдать за разрушением моста. Раздавался плач женщин по погибшим мужьям. Однако многие стояли с бесстрастными, ничего не выражающими лицами. Мужчины собирались в маленькие группы и что-то обсуждали между собой. После долгого ожидания к дальнему форту направился гонец, и оттуда в последний раз раздались звуки труб. Словно по сигналу, дети ринулись по дороге к мосту во главе с Ацером; Примий нес знамя, маленький Руфий замыкал шеренгу девятилетних мальчиков, каждый из которых был облачен в коричневый военный плащ с кожаной нагрудной пластиной, на левом боку болтались настоящие кинжалы, на правом – мечи, а изогнутые щиты защищали маленьких воинов.

Жители города обменивались снисходительными улыбками. Хотя воины Ацера наделали много шума в городе, но у моста их прежде никогда не видели. Матери с напыщенной гордостью выделяли в толпе своих сыновей, а мужчины грубо хохотали. Взрослые солдаты, охранявшие мост, никак не реагировали на приближение маленького войска. Но поняв, что Ацер направляется к мосту, они загородили проход.

– Мост закрыт, солдат, – сказал один из стражников, – лучше возвращайся домой к своей мамочке.

– У меня послание в крепость. – Ацер протянул пару табличек с печатью Антонии. – Откуда вы знаете, что мост собираются разрушить? Где ваш центурион?

Солдаты переглянулись.

– Верно. Мост еще пока не закрыт. Пропустим их. На другом берегу нужны подкрепления!

Люди на берегу засмеялись и представили, как разозлятся солдаты. Они были настоящими чудовищами, для них не представляло разницы, с кем сражаться: с ребенком или мужчиной. Они не понимали глупых шуток. Лучше не сердить их. Никому из солдат не был по душе предстоящий план, но многие уже начали подумывать, не означает ли длительная отсрочка каких-либо изменений. Заместитель полководца форта был всего-навсего трубачом, у которого в легионе служили двое братьев.

– Пусть проходят!

Дети строем взошли на мост почти в ту же минуту, когда на его дальнем краю показался гарнизон с ручными тележками и узлами. Это шествие было встречено оглушительным хохотом солдат на берегу. Но некоторые матери встревожились.

– Они хотят, чтобы наши дети защищали крепость!

– Верните их!

– Грязные трусы!

На мосту разгорелась потасовка, в которую тут же ввязались некоторые свирепые варвары из города. Трубач тщетно пытался перекричать вопли дерущихся. Его солдаты обнажили мечи. Наконец оба отряда встретились на мосту.

Заместитель полководца дальнего форта потом сказал, что у Ацера был приказ занять крепость, что вполне может быть правдой, хотя и не подтверждено достоверно. Он также заметил, что не мог преследовать армию детей, когда на пути встали эти проклятые варвары. Он увел своих людей с моста, и хорошо сделал.

Может быть, ему повезло. В любом случае, новое подкрепление положило конец беспорядкам. Сердитая толпа отступила на берег подальше от солдат, не переставая выкрикивать оскорбления. Неуверенный звук трубы перекрывал гневные вопли недовольных, словно грубый вызов из далекой крепости. Ацер успел укрепиться в ней.

Позже говорили, что ночью видели, как трубач переговаривался с Ацером. Трубач бесновался на берегу.

– Выгоните их оттуда, глупцы! Дети не могут делать нашу работу. А может, пусть охраняют форт, пока мы будем ломать мост? Как насчет этого?

Некоторые солдаты и мирные жители решили, что перед ними разыгрывается какое-то великолепное и славное представление, которое должно не только спасти мост, но и ослабить напряжение. Другие сердились, Лабений больше всех. Однако теперь не представлялось возможным выманить детей из форта. Угрозы уже не помогали. Демонстрация оружия вызвала со стороны крепости град дротиков и камней, и никто из солдат не хотел начинать настоящую битву. Лабения заставили принять решение выманить детей голодом, но даже это оказалось напрасным. Возможно, провиант тайно доставляли солдаты, хотя этого никто не видел.

– В любом случае, если дети могут удержать мост, то это можем и мы, – заметила Антония.

Несчастный Лабений похудел и выглядел совсем больным. Он отчаянно пытался предпринять что-то полезное.

– Да, госпожа, мы сможем удержать его и, может быть… Но у нас есть вести от легиона.

– Вести от легиона! – Антония чуть не задохнулась от радости. Внезапно душный грозовой день стал прохладен и свеж. Антония благосклонно взглянула на Лабения и посочувствовала его полному краху. – Вы сделали все, что могли, и я позабочусь, чтобы об этом стало известно. Но эти дети спасли нас.

Лабению лишь оставалось согласиться.

– Да, госпожа. Эти дети спасли легион.

Феникс

Давным-давно жил человек, у которого было все. И бесценные изумруды, ограненные искусными руками. И хрустальные сосуды, серебряные, золотые и яшмовые чаши. У него были кресла, украшенные слоновой костью, и столы из редкостного сандалового дерева. Мозаичные полы, стены из цветного мрамора из Африки, Греции и с Востока. К обеду ему подавали рыбу, которая была не по карману даже самому императору, языки фламинго, мозги соловьев и другие восхитительные гастрономические шедевры, радующие не только желудок, но и глаз. Из отверстий в потолке на гостей сыпались благоуханные розовые лепестки. Богач восседал на подушках из китайского шелка, сделанных для него в Александрии, выкрашенных ослепительной алой краской из Тираса и вышитых жемчугом. Ему прислуживали специально обученные рабы, некоторые из них служили для услаждения глаз, другие для забавы. Один раб напоминал хозяину имена его новых друзей, другой каждый час сообщал точное время, третий в жару отирал ему пот со лба тонким платком. Когда хозяин путешествовал, одни рабы несли его, другие бежали впереди, расталкивая толпу на римских улицах. Они писали за него, выполняли поручения, развлекали, делали все дела, следили за дворцами, огромными пастбищами, гаванями, торговыми складами. Рабов было так много, что богач даже не знал, сколько их в его огромном доме в Риме. У него было все это и еще многое другое. Он мог купить все, что пожелает.

Вы, вероятно, подумаете, что такому человеку должно все скоро наскучить, подобно тому, кто на пиру съест слишком много. Можно предположить, что он устанет от жизни и будет искать чего-то нового, но это не так. Каждый день, блаженно закрывая глаза, пока искусные руки рабов массировали и увлажняли его благовонными маслами, богач размышлял о своем богатстве, испытывая удовольствие. Каждую ночь он засыпал под вышитыми одеялами, с радостью думая о роскошных вещах, которыми владел, великолепных дворцах своих нахлебников, знатных друзей, которые злорадно перешептывались за его спиной, но униженно искали его благосклонности, словно и у него были высокородные предки. И это почти правда, потому что он женил сына на девушке из знатной, но обедневшей семьи. Богач часто говорил себе, что у него больше нет желаний и его ничто не пугает, кроме излишней полноты и стеснения в дыхании. Но раб, лечивший его, был настроен оптимистически, и он слишком дорого стоил, чтобы пренебрегать его мнением.

Причина удовлетворенности богача крылась в его прошлом, о котором он никогда не говорил вслух, но часто вспоминал. Правда в том, что когда-то он сам был рабом и не имел ничего, служа лишь игрушкой в руках жестокого хозяина. Его спина еще хранила удары кнута. Врач маскировал их, и богач всегда ходил в термы в одиночку, чтобы позорные следы никто не увидел.

Любовница бывшего раба освободила его и оставила все свое состояние; но даже в хорошие времена, когда хозяин уже умер и раб стал вести все дела хозяйки, у него по-прежнему не было ничего своего. Он униженно льстил этой толстой старой женщине, но теперь многое изменилось – он был богаче десяти таких женщин, и свободные люди пресмыкались перед ним.

По характеру богач не был жесток, но ему доставляло удовольствие держать рабов в страхе, как когда-то обращались с ним. Поэтому Марку, его личному слуге, приходилось часами стоять у двери спальни своего господина, приложив ухо к замочной скважине и взволнованно прислушиваясь к изменениям в размеренном храпе, к малейшему шуму или движению. В обязанности Марка входило без вызова появляться в спальне в тот самый миг, когда господин желал встать, и горе слуге, если он замешкается, что нередко случалось. Не составляло большого труда приказать высечь раба, поэтому лампа постоянно дрожала в руке Марка, когда он проскальзывал в покои своего господина. Однако в это утро старик проснулся со сдавленным криком, пытаясь избавиться от тяжести в груди, которая не давала ему дышать. Он не произнес ни слова, пока Марк раздвигал ставни, впуская в комнату солнечный свет, и щелчком пальцев призвал двоих кудрявых рабов-близнецов с ароматной водой, чтобы хозяин мог вымыть руки, и вином, чтобы он мог прополоскать рот.

– Лизий! – наконец проскрипел старик. – Уф! Приведите ко мне Лизия! – Он попытался приподняться на локте, но не смог. Ворча, он оперся на предусмотрительно подставленную руку Марка и выпрямился, так что его короткие ноги свесились с кровати. – Слышишь, ты, лентяй? Приведи моего предсказателя!

– Ваш раб уже побежал за ним, господин, – произнес Марк, который никогда не входил к старику, предварительно не расставив за дверями гонцов, готовых выполнить любую его прихоть, – а пока, если пожелаете…

– Дай мне вина! У меня пересохло в горле! – Старик сердито отхлебнул большой глоток и выплюнул вино на пол. – Ничего, рабы вытрут!

С недовольным ворчанием он позволил Марку привести в порядок его тунику, которую никогда не менял до полудня, и приказал ему достать из шкафа все плащи, какие только там были, в надежде, что какой-нибудь из них придется ему по вкусу.

– Зеленый! – наконец рявкнул он, прекрасно зная, что зеленый плащ был испачкан в вине и его нельзя было носить.

Предвидя это, Марк уже приготовил точно такой же плащ, а первый приказал слуге отвезти вычистить в Рим. Марк достал чистый плащ и раскинул его перед своим господином.

– Хозяин, – осмелился произнести слуга, заметив нетерпеливый жест старика, – ученый Лизий стоит перед вашими дверями, ожидая дальнейших приказаний.

– Пусть подождет, – проворчал старик, – и все-таки я надену коричневый. Я что, должен весь день сидеть здесь без сандалий?

Старик окунул руки в воду и вытер их о волосы рабов, отказавшись от полотенца. Его плохое настроение, бывшее следствием сна, постепенно рассеивалось, как и сам сон. Все знают, что сны приносят удачу или несчастье, и пока воспоминания еще свежи, неплохо бы посоветоваться с умным человеком. Старик вскоре сдался, как и предчувствовал Марк.

– Хорошо, пусть Лизий войдет.

Лизий вошел в комнату без промедления, однако не выглядел запыхавшимся. Это был высокий человек с бородой и волосами, выкрашенными в иссиня-черный цвет. Он носил просторные белые одежды, а на груди – большой нефритовый орнамент с вырезанным на нем причудливым демоном с четырьмя головами и множеством рук. Лизий медленно и величественно склонил голову, словно бог, благосклонно внимающий молитве.

– Да сопутствует тебе удача, великодушный Феликс, не зря ты наречен счастливым. Пусть все твои сны сулят счастье.

В обязанности Лизия входило предсказывать своему хозяину удачные дни, толковать сны, гадать по полету птиц, составлять гороскопы, читать линии на ладони и заниматься любым видом предсказаний, какое только становилось модным. Он искренне верил в свое ремесло, которое изучал в Александрии, где магия Египта и учения Греции странным образом переплетались с восточными тайнами, холодящими кровь. Однако, невзирая на свои нелепые верования, Лизий был отнюдь не глупцом. Он понимал, что от него ждут не только лести, но и ободрения. Потому не жалел денег и платил Марку и доктору-рабу, а также многим другим. Лизий знал, что можно сказать старику, а что утаить. Сейчас он ласково произнес:

– Когда я в одиночестве размышлял в своем саду, внутренний голос сказал, что меня зовет Феликс. И вот я здесь.

Старик пронзительно глянул на него, польщенно, но немного недоверчиво:

– Эти твои внутренние голоса! Какой в них прок, если они не могут привести тебя ко мне быстрее? Мне приснился такой сон! Я отчетливо помнил его, когда проснулся, а теперь почти забыл. Внутренний голос! Если бы он привел тебя к моей двери, когда я проснулся, от него было бы больше пользы.

– То, что ты забыл, уже не важно. То, что осталось, знак свыше, – Лизий погладил свой амулет, обнажив резное агатовое кольцо, – но больше не трать время, иначе забудешь все.

Старик поежился и протянул к Лизию руки:

– Я почти ничего не помню, кроме птицы, серебряной птицы размером с человека. Помню, что ее перья светились, так что мне пришлось закрыть глаза. Помню ее имя, кажется, феникс, есть такая птица? Так я ее назвал…

Старик замолчал, увидев, что Лизий возвел к небу руки и закатил глаза. Его рот принял форму буквы «О» от удивления, которое было частично наигранным. Казалось, Лизий потерял дар речи, а потом заговорил, задыхаясь:

– Феникс? О великая богиня Исида, о Осирис, о Феб! Видеть во сне сказочную птицу! Видеть во сне величайшее чудо, которое появляется раз в сто лет и только в Египте. И он еще спрашивает, что такое феникс!

– Очень хорошо, – продолжал старик, переходя прямо к делу, – итак, в Египте есть замечательная птица по имени феникс. Очень хорошо. Но что это значит?

– Откуда мне знать? – Лизий был искренно взволнован. – Чтобы разгадать этот сон, потребуется помощь богов. Могу только сказать тебе, Феликс счастливый, что это самая большая удача в твоей жизни. Это означает новый подарок судьбы. Посмотрим…

– Подарок судьбы! – Старик вытянул ноги и оперся о локоть, пытаясь вспомнить, о чем он мечтает и чего не может иметь. – Но у меня уже есть все.

Лизий лукаво глянул на старика:

– В золотые годы, когда Август закрыл храм бога войны, чтобы обозначить воцарение мира, именно тогда видели феникса. Говорят, те, кто увидит эту птицу, будут жить богато до тех пор, пока она не появится вновь, через сотню лет. Благородный Феликс, разве ты не достоин такого дара?

Если что и терзало старика, обладающего несметными сокровищами, так это подозрение, что его жизнь подходит к концу. Его постоянно беспокоила странная боль в груди, и даже успокоительные слова доктора не могли разубедить его. Он тут же ухватился за эту возможность, как и предполагал Лизий, но практичность не позволяла ему предаваться мечтам. Старик произнес:

– Но это не все. Мне приснилось, что серебряная птица села на мое плечо. Она была такая тяжелая, словно статуя из храма. Она придавила меня, слышишь, придавила! Я не мог дышать. Марк подтвердит, что я не мог даже говорить, когда проснулся. Я думал, что умираю.

– Тебя ошеломило нежданное счастье, – спокойно произнес Лизий. Доктор посоветовал ему не обращать внимания на жалобы старика на тяжесть в груди. – Видеть феникса! О любимец богов! Если бы это счастье было даровано мне! О счастливейший из смертных!

Дальше все пошло как обычно: Лизий остался наедине со своим волшебством и книгами, заявив, что для разгадки такого необычного сна потребуется много времени. Он даже не присоединился к старику в его поездке из загородного дворца в Рим, потому что потом собирался примчаться к нему со всех ног и сообщить ошеломляющие вести. Именно таким путем Лизий набивал себе цену.

Старик был так богат, что хотя и совершал ежедневные прогулки перед наступлением жары, но всегда мог остановиться в одном из своих дворцов, где на зимних пастбищах паслись тысячи овец, которых рабы сгоняли с холмов с наступлением холодов. В другой раз он останавливался в имениях, управляемых рабами, где к праздничным столам выращивали павлинов, перепелок и жирных гусей и собирали мед к зиме. Большую часть года имения управлялись рабами, но старик всегда помнил, что только твердая рука хозяина обеспечивает прибыль. Поэтому он осматривал свиней, наблюдал, как доят коз, следил за сбором сена. Хвалил, бранил, обсуждал качество удобрений, погоду, урожай, оливки и, конечно, вино. Итальянские вина были известны всему миру, и купцы получали за них баснословную прибыль.

Повсюду до земли свисали тяжелые виноградные лозы, аккуратно прикрепленные к стволам вязов, повсюду готовились к сбору урожая. Был ежегодный праздник всех рабов, которые работали как скотина, не получая вознаграждения. Однако виноград собирали с песнями и танцами, то тут, то там пили дешевое вино и закусывали простой пищей. По такому случаю выдавали зимнюю одежду и порой освобождали из тюрем узников, чтобы они тоже могли присоединиться к празднику. Старику нравился этот обычай не из сочувствия к грубым рабам, а потому, что их тяжелая жизнь являла собой приятный контраст с его существованием. Поэтому, как только наступало время сбора урожая, он прерывал свою поездку, чтобы принять участие в празднике.

День угасал. Давильщики винограда, с забрызганными до бедер волосатыми ногами, исполняли дикие танцы на траве под пронзительный свист самодельной свистульки. Женщины бережливо собирали разбросанные крошки хлеба, оливки, луковицы и корки твердого козьего сыра, а маленькие дети, с раздутыми от обильного угощения животами и вымазанными в виноградном соке щеками, запихивали в рот куски вареной капусты, пропитанной восхитительным ароматом соленой свинины. Все смеялись, болтали на простонародной латыни и множестве других языков. Каждая лохматая девчонка, в которой только начинала просыпаться женщина, была, словно королева, окружена толпой поклонников.

Старик рано поужинал и теперь обсуждал дела со своим управляющим; его слух приятно услаждали звуки варварской музыки. Он даже кивал головой в такт хоровому пению и улыбался про себя, недоумевая, как он, кто был знатоком музыки и владел самыми талантливыми музыкантами, может находить удовольствие в примитивной дикарской мелодии.

– Это самая последняя партия рабов-германцев, – заметил управляющий, услужливо пытаясь развлечь своего господина, – один из них действительно неплохо поет. Это как раз он.

В такт монотонной мелодии сейчас пел один голос, довольно мелодичный на слух. В песне была печаль, но не плач, не смирение и не слабость, а странная трогательная мольба о чем-то недосягаемом и прекрасном. Все это выражалось очень естественно в простейшей форме, где музыка вполне соответствовала стихам.

– Действительно неплохо! – согласился старик, оторвавшись от отчетов управляющего. – Естественно, он не имеет представления о настоящей музыке. Да и откуда? Но действительно неплохо. – Богач напряженно слушал, жестом приказывая замолчать взволнованному управляющему, который суетливо извинялся и пытался заставить певца замолчать.

Снова вступил хор. Старик пожал плечами и вернулся к работе. Однако через мгновение он оттолкнул кресло и сказал:

– Мы могли бы полчасика посмотреть на это веселье. Рабы будут завтра лучше работать, если сегодня хозяева окажутся в хорошем настроении.

– Я как раз хотел предложить это господину, – закивал управляющий, возбужденно потирая руки в стремлении угодить, – рабы будут вам благодарны. Они не такие уж дикари, уверяю вас.

Работники снова пели, но свистулька замолчала, и все собрались маленькими группками на траве, совершенно не проявляя грубых замашек дикарей. Не было слышно оглушительного смеха, не видно разудалой рукопашной борьбы, беготни, прыжков или настоящей драки. Даже дети молча сидели рядом с матерями, хор тихо и монотонно пел, а перед оливой, чей изогнутый ствол отбрасывал на траву могучую тень, танцевал человек.

– Это он, – прошептал управляющий, чуть не подталкивая локтем хозяина, – выглядит странно, у него такие густые волосы. Почти белоснежные, а не соломенно-желтые. Они называют его Зигмундом или что-то в этом роде, но для меня это слишком. Я зову его Флавием. Волосы не рыжие, скорее серебристые на солнце. Мне кажется, этим пленникам всегда лучше давать простые латинские имена. Так у них не остается никакой надежды, и ими легче управлять. Кроме того…

– Замолчи!

– Прошу прощения, мой господин. Я только…

– Скажешь еще слово, – прошипел старик, – и я продам тебя, словно старую рухлядь. Дурак!

Все встало на свои места. Непрерывное пение хора являлось своего рода варварской поэмой, а танец переводил, объяснял значение слов. Подобными танцами уже увлекались на римской сцене, однако даже самые талантливые не могли сочетать красоту и легкость в равной мере. Возможно, великолепие этому зрелищу придавали заходящее солнце, серебристые волосы и необычное место. Старик даже потер глаза, словно для того, чтобы отогнать сон. Повернул прочь, коря свою глупость. Этот юноша будто парил в воздухе. Старику пришло в голову, что он никогда не видел пантомимы, которая была бы ему непонятна, и теперь ясно представилась история пленения юноши духом дерева, его заточение в стволе оливы, разрывание связывающих пут и освобождение. Но однако какое странное место для гения! С таким же успехом можно найти прекрасную вазу в куче мусора, вазу тончайшей работы, стоящую целое состояние, если только она не разбита.

Но может ли такая ваза остаться целой? Разве на этой совершенной спине не остались следы бича, а руки не осквернили следы цепей? Этот идиот управляющий! Баснословная ценность этого прекрасного раба, при условии его безупречного обучения, почти ослепила старика. Странно, но Феликсу еще ни разу не приходилось любоваться чем-то действительно совершенным, таким, чему нельзя найти сравнения. Этот юноша уникален, а обладание им делает человека необыкновенным, возвышает его над другими людьми. Как он высоко подпрыгивает в воздух, будто парит, и опускается на землю легко, словно перышко! А этот голос, настоящее серебро, только не хватает мастерства. Но сколько огня и страсти!

– Приведите танцора ко мне!

Старик не захотел досмотреть танец до конца, он не думал ни о чувствах своего нового приобретения, ни о других своих рабах, которые в страхе сидели на земле, каждую минуту ожидая свиста бича над головой по прихоти хозяина. Стражники схватили молодого человека. Пение прекратилось. Люди поднялись на ноги, дети заплакали. Старик холодно оглядел раба, подмечая в уме каждую деталь: борода едва-едва пробивается, легкая, словно пух, цвет лица будет очень хорош, когда сойдет грубый загар и если увлажнить кожу специальными маслами. Черты тонкие, но не без изящества, особенно в профиль. Голубые, взволнованные глаза. Родинка на левой щеке, ее можно замаскировать.

– Разденьте его и медленно поверните!

На теле ни одной отметины, к счастью для управляющего.

– Откройте ему рот!

Да, зубы белые и здоровые.

Старик знаком приказал стражникам вернуть юноше тунику и бесстрастно наблюдал, пока тот одевался. Богача удивило его необычное волнение, которое, казалось, уже привязало его к новому приобретению.

– Германец? – спросил старик, прикрывая волнение нарочитой грубостью тона. – Из какого племени?

– Эсты. – Странные голубые глаза смотрели с вызовом.

Один из стражников дернул юношу за ухо:

– Говори «господин», грязный раб! Отвечай уважительно!

– Оставьте его! – рявкнул старик. – Убирайтесь отсюда оба! – Он никогда не слышал об этом племени, неудивительно, что это неземное существо принадлежит к нему. – А другие?

– Хатты. – Юноша развел руки в стороны, жестом показывая, что эти два племени жили далеко друг от друга. Оно и к лучшему!

– Очень хорошо. А чем ты занимался среди своих эстов? Музыкант?

Юноша смотрел на старика с недоумением. Очевидно, его познания в латинском языке были более чем скромными, и он то ли не понял вопроса, то ли подыскивал слова.

Старик медленно повторил:

– Кем ты был в своем племени?

– Я был воином! – Юноша гордо вскинул голову.

Старик удивился:

– Но ты же пел и танцевал!

Юноша презрительно пожал плечами:

– В нашем племени только воины.

– Гм… Что ж. А как насчет того, чтобы стать богатым и знаменитым? Больше никакой тяжелой работы, никаких наказаний, хорошая одежда, собственные рабы. – Старик тщетно пытался увидеть радость на лице юноши. – Я отвезу тебя в Рим, найму тебе учителей…

Юноша окинул взором сельские дома, заходящее солнце, примятую траву и своих товарищей по несчастью, грубых, грязных рабов. Он промолчал, снова пожал плечами и задержался взглядом на четырех германцах из чуждого ему племени, которые говорили на его родном языке.

– Я позабочусь, чтобы с ними хорошо обращались, – пообещал старик, – им будут давать легкую работу, поселят их в хорошем доме… Я отправлю их в Байи к своему садовнику. Тебя будут учить музыке, которой ты никогда и не слыхивал. Ты будешь жить так, как захочешь, будешь иметь все, что пожелаешь. Я дам тебе…

Но старик говорил напрасно. Молодой человек наморщил лоб, пытаясь подыскать нужное слово, и не обращал внимания на обещания старика. Какое-то мгновение хозяин ждал ответа своего раба. Наконец тот заговорил:

– В Рим? Я буду свободным?

– Чушь! – Старик внезапно обозлился. – Эй, ты! – Теперь он обращался к управляющему. – Я завтра уезжаю. Посадить его в повозку вместе с другими рабами. Как ты назвал его?

– Флавий, хорошее латинское имя. Если бы я знал, что господин…

– Флавий! Словно простого рыжего варвара! Так не пойдет. – Старик снова подумал о серебряной птице и с внезапной уверенностью сказал: – Я назову его Фениксом. Пусть ночью в тюрьме выучит свое новое имя. Надеюсь, он поймет, кто тут раб, а кто господин. Уведите его.

Так в жизнь старика нежданно-негаданно вошел Феникс. Нужно было найти учителей греческого, латыни, пения, музыки, классического танца, даже мифологии и стихосложения. Нужно было составить распорядок дня Феникса, отобрать рабов, которые будут делать ему массаж, одевать его, придавать его внешности более цивилизованные черты, обучать его манерам, следить за его диетой. Кроме того, старик был озабочен отзывами учителей и тем, как воспримет Феникс свою новую жизнь.

Но учителя были в восторге, а Фениксу новая жизнь, кажется, пришлась по душе. Вокруг было столько прекрасного и неизведанного, так много новой музыки, столько новых знаний, что Феникс совсем не ощущал себя игрушкой в руках богача. Он очертя голову бросился в омут музыки и танца, которые даже в цивилизованном мире не потеряли былой прелести и очарования.

Феликс без устали наблюдал за своим новым приобретением большей частью для того, чтобы отвлечь мысли от гнетущей тяжести в груди. Наконец доктору пришлось запретить ему жирную пищу. Не в состоянии принимать участия в пирах, богач перестал их давать, и его гостям приходилось обедать в другом месте. Странно, но богач чувствовал себя очень одиноким не из-за отсутствия друзей, а из-за недостатка внимания со стороны своих нищих нахлебников. Он каждый день наблюдал за танцевальными уроками Феникса, все больше убеждаясь в своем везении и наметанном глазе. Через пару месяцев все слуги поняли, что Феникс стал любимцем хозяина, не считая пары самых близких друзей.

Среди тех, кто ревновал к Фениксу, больше всех сердился Лизий, который оказался в тени из-за необычного сна хозяина. Наконец Лизий совсем потерял голову и передал одному из поваров яд, чтобы отравить Феникса. Но он не предполагал, что среди слуг всегда найдутся люди, готовые предать любого, лишь бы угодить хозяину. Лизий позабыл об этом, и его уличили. Привязанность старика к своему рабу, бывшему лишь безгласной игрушкой, обернулась ослепляющей яростью против Лизия. Слугам устроили пристрастные допросы. Начались пытки. Лизий, который был свободным человеком, не нашел лучшего выхода, как сбрить свою слишком заметную бороду и бежать, оставив слуг и подарки, которые ему когда-то сделал старик. Он ничего не добился, зато лишился многого, но самой большой потерей для старика стало то, что он утратил уверенность в себе. Теперь богач относился к Фениксу еще более по-собственнически, боясь найти у него хоть малейший недостаток. Становится ли его голос грубее, или это только кажется? По-моему, сегодня он хуже танцевал. У него плохое настроение? Вместо того чтобы любоваться гибкими движениями юноши, слушать его с каждым днем все более крепнущий голос, Феликс принялся выискивать на лице раба выражение радости или недовольства. Феникс научился жаловаться и получать то, чего хотел.

– Мне хочется выйти. Я не могу танцевать в доме, когда весь лес покрыт ковром белых анемонов, а деревья зеленеют. Здесь тепло и пахнет городом. Я хочу в лес.

– У нас есть сад, – произнес Феликс извиняющимся голосом. – Он один из самых больших во всем Риме и самый лучший. Одни мои нарциссы…

– Деревья, подстриженные в форме животных! – презрительно рассмеялся Феникс. – Посыпанные гравием дорожки! Изгороди! Я хочу в лес!

В конце концов старик, прислуга, все учителя и рабы Феликса собирали вещи и переезжали на старую виллу старика, где Феникс мог ездить на муле или в сухую погоду танцевать на траве. Старик простудился и чуть не умер. Потом Феникс привязался к двум маленьким мальчикам, которые играли на дороге, и захотел взять их в дом. Он задумал привезти их в Рим вместе с матерью, грязной работницей с фермы, которой нечего было делать в городском доме. Следующим капризом Феникса был большой изумруд, который он пожелал купить за любую цену, не имея ни малейшего представления о деньгах. Старик не очень заботился о капитале, но все же враждебно пробурчал:

– Неужели ты даже не благодарен мне?

– Очень благодарен, – холодно произнес Феникс. Но его глаза были устремлены на изумруд, а не на хозяина.

Теперь, когда его прихоть была удовлетворена, он танцевал со страстью и легкостью неземного существа, так что даже ревнивый глаз хозяина не находил к чему придраться. Веселье Феникса продолжалось до тех пор, пока он не увидел коня, которого во что бы то ни стало желал заполучить.

Старик похудел. Теперь его на прогулке поддерживали два раба. Однако зрение у него было по-прежнему острым. Когда Феникс опять загрустил, старик первым заговорил с ним.

– Что? – сурово отрезал он, снова указывая рабу на его место. – Что теперь? Чего еще ты хочешь?

На лице Феникса изобразилось изумление, в то время как слуги продолжали растирать его полотенцем.

– Хочу? Что я могу хотеть? – Он лениво пожал плечами. – У меня есть все.

Ответ был довольно резким и обидным.

– Но желания-то у тебя все равно остаются, – проворчал старик, – и ты продолжаешь просить. Иногда я размышляю, может, ты делаешь это нарочно, чтобы мучить меня. Если бы это было так, я раздавил бы тебя, словно муравья. Предупреждаю…

Феникс заставил отступить слуг и выпрямился, высокий и сильный; его красивое тело блестело, умащенное дорогими маслами, пышные волосы были уложены по последней моде, весь его облик был смягчен, осанка горделива, однако глаза по-прежнему глядели с вызовом. И никто больше не мог назвать его варваром.

– Никогда не думал, что ты будешь журить меня за мои маленькие радости, но, если ты находишь их слишком дорогими для своего раба, забирай их. – Феникс сорвал с пальца изумрудный перстень и протянул его старику. – Запри его в своих сундуках. Прибавь его к своим бесчисленным сокровищам. Мне он не нужен.

Старик ничего не ответил, но почувствовал, как лицо покрылось потом, а по кончикам пальцев пробежал ток. Больше всего его бесило сознание того, что он не может заставить себя причинить вред этой красивой игрушке, швырнув ненужный ему изумруд в море. Владея половиной мира, он ощутил себя несвободным, рабом самого себя и Феникса. От этих горьких мыслей старику стало не по себе: он схватился за сердце и чуть не упал, хватая воздух посиневшими губами, пока рабы бегали за доктором и пытались влить в него немного вина.

После этого случая старик несколько дней пролежал в постели. Однако вскоре он приказал отнести себя в комнату Феникса и весь день хмурый, не произнося ни слова, пробыл там. Погруженный в мрачное молчание, он пытался понять, в чем дело. Как подчинить Феникса, не сломав и не испортив свое произведение искусства? Цепи, пытки, голод оставят неизгладимый след. Старик хмурился, а Феникс лишь презрительно сжимал свои слишком тонкие губы и танцевал с показной неохотой. Наконец он вовсе перестал танцевать, притворившись уставшим. И тогда старик, как всегда, пошел на попятную.

– Ну хорошо, чего же ты хочешь? – Его вопрос потонул в усталом вздохе, и он смотрел на потолок, чтобы Феникс не узрел его поражения. Потому что старик заранее знал, о чем попросит Феникс.

– Не знаю, – Феникс пристально наблюдал за стариком, возможно желая насладиться его поражением, – мне ничего не нужно.

Старик кивнул:

– Вот именно, ничего. – И тихо добавил, словно размышляя вслух: – Тебе никогда ничего не было нужно.

– Это не изумруд, – мстительно произнес Феникс, – не лошадь, не мальчишки-близнецы. За них я просто танцевал.

Богач, сам бывший раб, вновь медленно кивнул и повернулся на подушках посмотреть на Феникса, скривив рот, словно отведал горького плода.

– Если бы я дал тебе свободу, ты бы стал танцевать? Поклялся бы ты танцевать вечно?

Феникс с восторгом и надеждой посмотрел старику в глаза:

– Стал бы я танцевать? – Закинув голову и разведя в стороны руки в древнем, но уже смягченном цивилизацией жесте, он стал похож на атлета с поднятыми в молитве руками. – О, как бы я танцевал!

Не в правилах старика было давать что-то просто так. Поэтому тотчас были подписаны бумаги, на которых Феликс торжественно поставил свою печать. Иначе его проклянут боги, и свои и чужие. В бумагах говорилось, что Феникс должен продолжать изучать музыку и танцевать. Если по прошествии пяти лет он захочет уйти, то его желание будет удовлетворено. Старик втайне надеялся, что через пять лет Феникс станет таким богатым, знаменитым и любимым тысячами людей, что, несомненно, останется.

Феникс все подписал и поклялся. Свобода укрепила его любовь к музыке. Если он когда-то и думал о своей родине или друзьях, то не подавал и виду. Когда вольная была подготовлена, Феникса словно подменили. В его глазах уже не было вызова, и он танцевал, как бог, день за днем и пел подобно птице. Он больше ни о чем не мечтал, кроме музыки и поэзии. Радости и горести его соплеменников, их битвы больше не волновали его. Он, словно завороженный, говорил о золотых годах Греции и Трои, увлекая старика в эти легенды. Когда талант Феникса проявился с полной силой, то ослепил старика, заставив его позабыть про реальный мир. Старик возлежал на подушках, мечтая о славе, которой у него никогда не было, о несметных сокровищах, не принадлежащих ему, о морях и небывалых приключениях, о городах, возведенных не купцами, но романтиками. Так летели месяцы, пока в лесах вновь не зацвели анемоны и деревья не оделись листвой.

И вновь Феникс загрустил, на этот раз против своей воли. Казалось, он понимал, что совершает недозволенное, и пытался остановиться. Он часто стоял спиной к дверям своей комнаты, которая выходила на огороженный колоннами дворик, где росли кусты и раскинулся ковер фиалок.

– Ты хочешь туда. – Старик покачал головой, с грустью возвращаясь к будничной жизни.

– Вот сад, – произнес Феникс с прежней резкостью. Он оглянулся и втянул в себя воздух. – А вот двор.

– У нас есть вилла, – печально улыбнулся старик, – но тебе придется поехать без меня. Я не перенесу этого путешествия.

– Не хочу, – не согласился Феникс, – не хочу оставлять тебя.

– Хорошо, – буркнул старик, потому что был внезапно смущен новой мыслью. Тогда она не доставила ему радости, он начал размышлять над ней позже.

Он подумал, что Феникс говорит правду. Он привык к старику, развлекал его, пытался отвлечь от грустных мыслей, но все же с каждым днем пел и танцевал все хуже и хуже.

– Ты должен поехать, – наконец сказал старик, – ты молод и любишь весну. Не нужно пересиливать себя из-за моей старости. Поезжай на виллу, катайся верхом и гуляй в лесу. Пусть твои учителя останутся здесь со мной. Тебе нужно отдохнуть.

– Да, – внезапно с облегчением улыбнулся Феникс, – я поеду. Мне нужно развеяться.

Больше ничего не было сказано, но старик чувствовал какую-то тяжесть, возможно, из-за весны, а возможно, потому, что был как бы в двух мирах, этом и ином. Странно, но отсутствие Феникса заставило его еще больше привязаться к сказочным фантазиям. Он часами лежал в пустой комнате, поднимаясь лишь для того, чтобы поговорить с гонцами, которые прибывали каждый день. Чем занимается Феникс? Танцевал ли он на траве? Гулял он или ездил верхом? С кем общается? Когда однажды гонец не явился, старик набросился на Марка и угрожал ему страшной расправой, так что из конюшни поспешно вывели самую лучшую лошадь и лучший гонец помчался на виллу со строжайшими указаниями искать везде пропавшего человека. Тем временем старик послал за писцами и управляющими, которых безжалостно ругал за ошибки, сделанные им самим.

Гонцы прибыли уже в темноте и были бесцеремонно приведены в комнату старика, где он дремал при свете мерцающей лампы. Он приподнялся на локте, вглядываясь в полумрак, а пропавший гонец подошел к порогу и склонился перед хозяином.

– Я сдеру с тебя шкуру, – рявкнул старик, – отправлю тебя в деревню и закую в цепи. Уверен, ты заглянул по пути в кабак. Пьяный олух!

– Господин! – в страхе вскричал раб. – Я только на минутку остановился напоить мула, только на минутку! Клянусь!

– Ты напился, – отрезал старик, – и тебе пришлось отсыпаться. Знаю таких! Но ты еще пожалеешь. Я тебе покажу!

– Только один стакан, честное слово, господин! Один стакан вина с водой, день был очень жаркий. Клянусь, господин, я почти загнал мула, но опоздал… Господин, это не моя вина, мне сказали, что я должен ждать вестей от Феникса!

– Что с Фениксом, отвечай! Хватит болтать! Он болен? – Старик схватился за сердце. Волнение, которое он испытывал весь день, превратилось в невыносимую боль. – Феникс умер? Ранен?

– Не умер, господин. Не болен. – Раб совершенно отупел от страха и не мог придумать никакого путного ответа.

– У этого болвана была с собой табличка, хозяин, – сказал Марк, сообразив, что мучения хозяина становятся еще сильнее из-за глупости гонца, – у него письмо от управляющего. Прочитать?

– Дай мне! – Дрожащими руками старик разорвал ленточку и рассыпал таблички по столу, но на несколько минут, казалось, потерял способность читать, почувствовав невыносимую боль в груди.

Феникса немного обучили письму. Порой его стиль застревал в воске, выводя непонятные закорючки. Письмо было написано невнятным почерком на самой простой латыни. При тусклом свете он прочел: «Я Зигмунд, а не Феникс. Я опять воин и возвращаюсь домой». Потребовалось некоторое время, чтобы до старика дошел смысл слов.

После смерти богача прошло несколько дней, после чего его богатством завладели наследники. Доктор и Марк уединились в маленькой комнате за чашей вина.

– Если бы я знал, – начал доктор, – если бы я только был уверен, что он освободит нас в своем завещании, я бы давно избавился от него.

– Тебя бы четвертовали, – заметил Марк, – заживо сварили бы в масле. Разорвали бы на куски. Ты бы не посмел.

– Может, да. А может, и нет. – Доктор глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух из легких. – Никак не могу привыкнуть к свободе. Ради этого можно было бы рискнуть.

– Этого не потребовалось, – сказал Марк, – Феникс убил его.

– Странно, – протянул доктор, – хозяин был так жесток. Кто бы мог подумать, что он кого-нибудь полюбит? – Он откинул голову, словно отделываясь от какой-то навязчивой мысли. – Не будем вспоминать о нем, дружище. Он мертв, а мы свободны. Давай выпьем за Феникса!

Несостоявшееся преступление

В тот день я пришел в термы очень поздно. Я прислуживал своему господину, Галлио, с самого рассвета, с той минуты, как я, а не он, открыл утром глаза. В полдень я сопровождал его в термы Агриппы, но сам не мог показаться там без слуги. Галлио мог бы нанять слугу для меня, но он слишком скуп. Как я стану известным, если не могу читать свои поэтические сочинения в термах, где собирается цвет римского общества? Какой толк декламировать их в мрачных, грязных забегаловках – единственных местах, которые я мог себе позволить? А если я буду делать это, мне придется бегать по всему городу в одной тоге до потери сознания, так что собственные стихи будут не милы. Почему мне так не повезло, что приходится прислуживать скупому господину? Однако не стоит забывать, как Гораций выбился в люди, завоевав расположение Мецената и ужиная с Августом. Но думаете, он бы взял меня с собой? Он терпеть не может соперников. И кроме того, он меня недолюбливает, потому что я поставил его на место.

– Мой отец не какой-нибудь грязный вольноотпущенник, – как-то сказал я ему.

Гораций вспыхнул.

– Я горжусь своим отцом, – сказал он. – Да, он был вольноотпущенным рабом. Но он самый лучший человек из тех, кого я знал.

– Мой отец был римским воином, – заметил я, – и дед тоже был воином. Но теперь всякий сброд может выбиться в люди, расталкивая благородных граждан.

Гораций не нашелся что ответить. Да и что ему говорить? Мне пришлось пойти на уступки, после того как за ним утвердилась слава поэта, но он так и не простил меня за излишнюю откровенность.

Итак, я поздно пришел в термы в забрызганной уличной грязью тоге. Я не знал, как опять надену ее, но и прислуживать Галлио без тоги тоже не мог, хотя, с другой стороны, его жалкой платы мне едва хватало на жизнь. Я был расстроен и зол, к тому же все уже разошлись, потому что полки, где складывали одежду, оказались пусты. Большинство уже насладились водными процедурами, вместо того чтобы праздно шататься по улицам и подслушивать разговоры. Однако у меня на случай была при себе новая поэма. Всякое могло случиться.

Первым, кого я увидел, был Гораций собственной персоной. От праздной жизни он изрядно располнел. Растолстей я когда-нибудь, ни за что не стал бы раздеваться на людях, но у меня не было ни малейшего шанса поправиться. Гораций гонял мяч со старым Корвинием, к которому был, я точно знаю, совершенно равнодушен. Но в этом весь Гораций: притворяется, будто чертовски рад вас видеть, словно вы его самый лучший друг. Людям это нравится.

Гораций махнул мне рукой. Сначала я не обратил на него внимания, но потом махнул в ответ, чтобы меня не обвинили в невежливости. Он тоже принес с собой поэму, возможно еще не читанную избранным слушателям, но на песке лежал тонкий свиток, и стоило мне вытащить произведение, Гораций мгновенно дотянется до своего. Я подождал, пока он отвернется, схватил свиток и сунул его внутрь моего. Мне не нужно было подобного соревнования на публике, как вы уже могли догадаться.

Я сделал это как раз вовремя. Корвиний перестал играть, и они оба подошли ко мне. Я ждал, чтобы Гораций первым поприветствовал меня, напомнив ему, кто есть кто.

– Привет, Марцеллий, что-то ты сегодня поздновато.

– Ты сам не рано, – с кислым видом отозвался я. – Бьюсь об заклад, тебе не пришлось плясать на задних лапках перед Меценатом с самого рассвета, чтобы получить подачку.

Гораций рассмеялся:

– Не пришлось. Я вчера задержался тут допоздна и предупредил его, что мне нужно выспаться. У него полно других гостей, можно обойтись и без меня.

– Теперь не так уж и много, – заметил я, – он не в почете.

– Не начинай! – негодующе прервал меня Гораций. – Если Меценат предпочитает отойти от дел, так он этого заслужил. Имею сведения, что Август, узнав об этом, очень расстроился. Так что не разноси сплетен.

– И откуда у тебя такой острый язык, Марцеллий? – спросил Корвиний. Старик был льстив, и я не любил его.

Гораций неестественно засмеялся:

– Мне уже пора к этому привыкнуть, не правда ли? Пожалуй, признаюсь тебе, чем я занимался, чтобы ты зря не тратил время и не вынюхивал. Знаешь этого бедного старого вольноотпущенника, у которого таверна как раз рядом с твоим домом?

– Еще бы! За версту воняет его колбасами. Когда-нибудь он меня отравит.

– Можешь не волноваться, этого уже никогда не случится, – зло ответил Гораций. – Кто-то вломился к нему прошлой ночью, и, к несчастью, старик проснулся. Его убили. Бедный человек! Но не буду расстраивать тебя…

– Наш дом, того и гляди, развалится! – вскричал я. Мои руки дрожали. – Я не жалуюсь, что толку, но в эту таверну захаживали самые подозрительные личности, несомненно, рабы, и многие из них иноземцы. Неудивительно, что там опасно. Но я не могу переехать лишь потому, что мне этого хочется. Мне не так везет, как некоторым.

– Он сам был когда-то рабом, – необычно тихо произнес Гораций, – сирийцем, поэтому вполне естественно, что к нему сходились иноземцы. Но его все любили.

– И знали, где он держит денежки, – вставил Корвиний.

– Не смотрите на меня! – возмутился я. – Я ничего не знаю!

– Если уж Марцеллию ничего не известно, – раздался голос за моей спиной, – тогда уж точно никто не знает.

Я подпрыгнул на месте как ужаленный и резко обернулся.

– Держи свои грязные обвинения при себе, Корнелий Руфий. Я не убийца! – Как всегда, от волнения я почти кричал, так что на нас сразу обратили внимание.

– Может, да, а может, и нет, – произнес Руфий. – Лично я никогда не заглядывал в таверну убитого, но знал его, еще когда тот прислуживал Горацию. Скажу вам вот что…

– Не желаю ничего слышать, – возразил Гораций, – бедняга мертв.

Но Руфия не так-то легко смутить. Он разжал ладонь и показал нам маленький зеленый камешек, похожий на человеческий глаз.

– Его камень-амулет! – воскликнул Гораций. – Он всегда держал его при себе и не позволял притрагиваться к нему. Как у тебя мог оказаться его талисман, Руфий?

– Я нашел его… – усмехнулся Руфий, – и где, как вы думаете? Я как раз одевался. Ну, знаете, как бывает: иногда сунешь руку на чужую полку, и оттуда вывалится одежда. Так выскочил и этот камешек.

Все посмотрели на меня.

– Ты сам его подбросил! – завизжал я. – Хочешь навредить мне? Я все про тебя знаю, Руфий. Каждый воришка в городе скажет, как ты зарабатываешь на жизнь, заставляя рабов скупать краденое.

– Я не понял, чья это одежда, – продолжал Руфий, притворяясь, будто не слышит. – Там была туника, тога, туфли и нижнее белье, все грязное и рваное. Но кажется, я знаю, чьи они. Нам в термах не нужны убийцы. Найдешь меня в раздевалке, когда придешь за своей одеждой.

– Вы все меня ненавидите! – завопил я. – Вы считаете меня плохим. Какими бы были вы, если бы жили, как я? Никто из вас ни разу не был в моей комнате. Позор! Пятый этаж, значит, каждый раз спускаться, чтобы принести воды или выбросить мусор. Многие швыряют его прямо на лестницу, скапливается огромная куча, которую иногда убирает владелец дома, если ему захочется. Неудивительно, что там воняет! И какая крошечная комната! Если мне хочется загородиться от солнца, ветра или дождя, приходится закрывать ставни и сидеть в полной темноте. Никакой мебели, лишь старая сломанная кровать и пара горшков. Мне негде готовить пищу, негде согреться. И за это приходится платить, а ведь дом полуразрушен, он даже шатается, если кто-нибудь слишком тяжело шагает по лестнице. Иногда мне приходится продавать еду, которую мне дает Галлио, чтобы не оказаться на улице. Мне нужно прилично одеваться, как настоящему римлянину, и приходится покупать тогу, самую неудобную, самую жаркую и самую дорогую одежду в мире, которая к тому же очень быстро пачкается. Никто не носит ее, кроме слуг, работающих у знатных людей, и мне приходится делать это постоянно. Вставать засветло в дождь и стужу. Давать носильщику Галлио последний медяк и получать раз в году приглашение на обед, довольствуясь объедками, пока Галлио набивает брюхо дорогими яствами! По первому зову читать свои стихи и вечно льстиво хвалить господина. Как тут можно написать что-нибудь достойное? Горацию повезло: у него отличная вилла в сельской местности, доход, ужины с друзьями, люди к нему прекрасно относятся, чего не сказать обо мне. Я постоянно голоден, и у меня нет времени писать. Как вы думаете, откуда я знал вашего старого вольноотпущенника? Он иногда бесплатно кормил меня остатками от обеда, которым потчевал своих грязных сирийских друзей. А я римский… – Мой голос дрогнул, а мне хотелось еще так много сказать. – Ненавижу вас всех!

– Знаете, а ведь Марцеллий прав, – произнес Гораций, – нехорошо так относиться к человеку, которому приходится жить в нищете. Марцеллий – римлянин из благородной семьи, не может работать – это ниже его достоинства. Но не думаю, что он пойдет грабить и убивать. Оставь его в покое, Руфий.

Но Руфий не сдавался:

– Все это правда, но как быть с камнем? Я не подбрасывал его. А кому больше всего нужны деньги? Я не уйду, пока не увижу собственными глазами владельца одежды и не буду полностью уверен в правоте своего обвинения. – И с этими словами Руфий удалился.

Наступила тишина.

– Слушай, Марцеллий, я вижу, у тебя с собой стихи, – наконец сказал Гораций, – прочитай их.

Я возмутился:

– Чтобы ты потом прочитал свои и похвалился? Нет уж, спасибо!

– Но у меня с собой нет стихов. Я никогда не приношу стихи в термы.

Это было уже слишком. Я дрожащими руками развернул свиток.

– Великий Гораций, – насмешливо объявил я, – больше не хочет читать свои стихи. Он слишком скромен. Позвольте мне прочитать.

Я начал декламировать нараспев и собрал вокруг себя небольшую толпу, однако успел прочитать всего три или четыре строчки. Я всегда был настороже, стараясь держаться подальше от политических дрязг, потому что так безопаснее. Опасаясь, что обо мне будут говорить как о человеке, который при всех читал историю о том, почему Меценат действительно удалился от общественной жизни, я в ужасе запнулся и остановился. Это было не мое дело, потому что меня могли убить или сослать в какой-нибудь варварский городишко, где никогда не читали латинских поэм. Но тут заговорил Гораций:

– Замолчи! Как ты смеешь!

Я рассердился:

– Как ты смеешь писать подобную грязь? И это твоя благодарность Меценату за виллу, богатство и все, что он тебе дал? Если хочешь сочинять политические стихи, не втягивай меня. Нашему славному Августу виднее, поэтому я никогда не вмешиваюсь. Возьми свою поэму!

Я бросил свиток Горацию, и он мгновенно разорвал его на мелкие кусочки.

– Моя поэма?! Не смей со мной так подло шутить! Я видел ее в твоей руке, когда ты вошел. – Гораций бросил обрывки на пол и затоптал их в песок, чтобы никто не мог прочесть.

– В моей руке! – завопил я. – Это уж слишком! Я просто поднял ее с земли – она лежала здесь, рядом с тобой.

Гораций презрительно рассмеялся:

– Жалкая ложь! Корвиний подтвердит, что у меня с собой ничего не было, подумать только… – Он развел руками. – Где бы я мог ее спрятать?

– Верно, – согласился Корвиний, – мы пришли вместе.

На площадке для игр было около полудюжины человек, и теперь все они собрались вокруг. Я чувствовал, что они настроены против меня.

– Ты хочешь меня погубить? Сначала Руфий, теперь ты. Вы просто завидуете! Вы ненавидите меня. Вы бы хотели видеть, как меня четвертуют или засекут розгами до смерти. Но я отплачу вам!

Я почти плакал, а руки мои дрожали от нестерпимого желания ударить кого-нибудь. К несчастью, Гораций был вдвое тяжелее меня, а старый Корвиний по меньшей мере на голову выше. Но надо было что-то делать. Внезапно я схватил большой набитый мяч и с силой швырнул им в Горация, так что посыпались перья. В этих термах все дышало на ладан! Гораций с воплем упал на песок, и я, не оглянувшись, сильно ли он пострадал, выбежал прочь в слезах. Чем я навредил Горацию и Руфию, если они задумали разрушить мою жизнь? Что мне делать? Куда бежать? Я не смел взять одежду, но не выходить же мне голым на улицу!.. К моей радости, парная оказалась пуста, и я зашел туда.

Я очень люблю тепло, потому что из-за своей худобы постоянно страдаю от холода. Термы – единственное место, где можно согреться зимой. Все неприятности отходят на второй план, как только по спине начинает струиться пот. Что касается талисмана старого Александра, то это только слово Руфия против моего. Они считают, что мне нужны были деньги, а репутация Корнелия Руфия отнюдь не безупречна. Я даже не прочитал до конца поэму, чтобы не причинять вреда Горацию, который успел уничтожить ее. Мне стало немного легче.

Увы, нельзя же вечно сидеть в парной. Мне хотелось сразу забраться в бассейн с горячей водой, но я даже не успел помыться, поэтому взял полотенце, маленький сосуд с маслом и скребки, уселся у жаровни и принялся за дело. Обычно на помощь приходит работник терм – самому невозможно соскрести грязь и масло со спины. Людям не нравится постоянно прибегать к чьей-то помощи, но временами они просто не могут без нее обойтись. Я огляделся по сторонам. Неподалеку слонялся раб Корвиния с крючковатым носом, но я не мог заставить себя подозвать его после свалившихся на мою голову бед. Силий как раз заканчивал растираться полотенцем. Он любил поболтать и был благодарен, если находился достойный слушатель. Я подошел к нему и довольно витиевато изложил свою просьбу. Силий любезно согласился. После этого мне пришлось выслушать немало сплетен и пару-тройку пикантных историй.

– Ты везде успеваешь! – похвалил я Силия.

Он засмеялся и ткнул меня в ребра:

– Это ничто по сравнению с тем, что я знаю. Ты можешь держать язык за зубами?

– Конечно нет, – искренне ответил я.

Силий склонился к моему уху и зашептал про скандал, касающийся Мецената, однако совсем иного рода, чем тот, что был описан в поэме Горация. Я не хотел слушать, но мне ничего другого не оставалось: я лежал на скамье, а Силий тер мне спину.

– Это ложь, – протестовал я, садясь и отодвигаясь от него, – не хочу этого слышать.

– Это правда. Причиной всему Терентия. Так что…

– Жена Мецената! – воскликнул я. – Но она никогда не признается!

– Ей и не придется, – возразил Силий, – ты же знаешь, как сплетничают рабы.

Он был прав. В Риме не было ни одного большого дома, за стены которого не просачивались тайны. Но мне это все равно было не по душе. Совсем не по душе. И так уже хватало толков после того, как Август не вызвал Мецената на совет во дворец, но такое я слышал впервые. Политические игры в Риме – злобные игры. Великие люди являются легкими мишенями, потому что для них это не только вопрос присутствия при дворе императора. К примеру, Галлия ложными обвинениями довели до самоубийства, и я, если бы посмел, смог бы назвать еще парочку других, которые были невиновны. И когда гибнут великие, всем наплевать, что с ними вместе идет ко дну и мелкая рыбешка. Хотя Меценат никогда ничего не сделал лично для меня, я совсем не хотел оказаться свидетелем его падения, чтобы он потянул меня за собой. Я прямо сказал об этом Силию. Прибавив, что не хочу находиться в одной комнате с ним, вновь вернулся в парную, забрался в бассейн с горячей водой и прислонился к его стенке, в которой было специальное углубление для спины.

Все было окутано паром, и комнату освещали только маленькие оконца в крыше. Я не успел опомниться, как Гораций очутился рядом. Поняв, что избежать разговора не удастся, я остался сидеть в воде по плечи, глядя мимо. Гораций опустился на пол и сунул ноги в воду.

– Я потерял голову, – начал он, – мне следовало догадаться, что это не ты принес поэму. Ты ничего не имеешь против Мецената, к тому же трусишь перед неприятностями.

Я промолчал, стараясь держать себя в руках.

Гораций спустился на одну ступеньку в бассейн и уселся на ней, по пояс в воде, глядя на меня.

– Я не люблю ссор, поэтому это частично моя вина.

– Полностью, – возразил я.

– Давай больше не будем спорить. Мне нужно кое-что объяснить. Видишь ли, мне уже подбрасывали эту поэму. Последний раз она оказалась в моей маленькой книжной лавке недалеко от цирка. Я принес туда свою работу старому другу, чтобы он сделал копию. Ты знаешь, как это делается. Он читает стихи, а двадцать или тридцать рабов записывают их. Потом копии продаются, а они в это время делают другие. В моем свитке оказалась и эта поэма. Ее могли бы переписать, и люди бы купили ее, но, к счастью, этот человек – мой друг – принес ее мне. Хотя и был страшно огорчен. Можешь представить, что я чувствовал, оказавшись жертвой злого розыгрыша. Поэтому неудивительно, что я потерял контроль над собой.

Гораций очень заинтересовал меня, кроме того, теплая вода успокоила мои нервы. В улыбке Горация всегда было что-то обаятельное. Я чуть-чуть подвинулся.

– Залезай, так мы будем видеть, кто входит. Я хочу поговорить с тобой. – И я рассказал ему историю Силия.

– Здесь нет и доли правды, – фыркнул Гораций, – я знаю Мецената.

– Рад бы согласиться, но мне кажется, кто-то очень умный и хитрый, с кем нам не справиться, затеял очень недоброе дело. Он легко избавится от нас с тобой. Как ты думаешь, почему Силий рассказал мне эту историю? Чтобы я в пылу гнева мог повторить ее кому-нибудь. Потом он будет все отрицать, и его поддержат.

Гораций покачал головой:

– Это неразумно. Я хорошо знаю Мецената, поэтому всё, что бы я ни сказал о нем, примут за правду. Но почему для роспуска слухов выбрали именно тебя?

– Потому что я тебе завидую. Да и всегда завидовал, и это неудивительно, если принять во внимание, как ты добился успеха. Ты бы не стал разносить сплетни о своих могущественных друзьях, но возможно, я ошибаюсь. Я могу передать слухи другим. На это и рассчитывали. У тебя не так уж много врагов, чтобы можно было выбирать.

– Надеюсь. Не думал, что у меня вообще есть враги. – Голос Горация звучал подавленно.

– Это политические игры, – ободряюще заметил я. – Вполне вероятно, что лично против тебя никто ничего не имеет, но ради достижения своих целей пойдут на все, не исключая убийства.

– Наверное, ты прав. – Гораций вздрогнул. – Я стараюсь не думать об этих людях. Предпочитаю считать, что за ними стоит кто-то из моих врагов.

– Не будем говорить о сильных мира сего. Вовсе не они пытаются избавиться от нас с тобой. Они просто нанимают людей, чтобы разносить слухи.

– Слушай, я сейчас сварюсь. – Гораций вылез из бассейна и показал мне, как сморщилась кожа на руках от горячей воды. – Уже поздно. Приглашаю тебя на обед, обсудим все в более приятном месте.

Гораций впервые пригласил меня, и мне было интересно, знает ли он, что я не могу принять приглашение.

– Тебе легко говорить, – сухо заметил я, – но что делать с Руфием? Мы оба знаем, что одежда, которую он сторожит, принадлежит мне. Ты, наверное, убежден, что я убил твоего Александра?

– Только не ты! – с усмешкой воскликнул Гораций. – Ты бы убежал.

– Неужели?

– Ты слишком умен, чтобы впутываться в эту грязную историю, – поспешно прибавил он. – К тому же через три дома на той же улице живет ювелир. Почему бы не ограбить его?

– Может, я не знал, где он хранит деньги.

– А где их хранит Александр, тебе известно?

Я кивнул:

– Когда было холодно, Александр разрешал мне сидеть у него за печью, чтобы меня никто не видел, я очень маленького роста, к тому же мне надо помнить о своем достоинстве. Я часто наблюдал, как он поднимался по лестнице на чердак. Кирпич, за которым он прячет деньги, находится как раз над его кроватью. Я никогда не решился бы на преступление.

Гораций поскреб в затылке:

– Кирпич не тронут. Взяли только банку, в которой он держал медяки, чтобы давать сдачу. Очень странно.

– А его амулет! Может, его принес Руфий, а может, его подбросили. Если все это никак не связано с интригами против тебя, то, значит, это совпадение. И все происходит именно тогда, когда в термах, кроме нас двоих, уже никого нет.

– Может, и так. Бедный Александр!

– Слишком много совпадений: Руфий раздевается, случайно заглядывает на мою полку и именно там находит камень, подложенный кем-то еще, случайно достает его, узнает, опять совпадение!

Гораций выпрямился, с шумом расплескав воду, и этот звук эхом отдался в высокой пустой комнате.

– Как ты можешь париться здесь и говорить подобные вещи! Тут слишком жарко, чтобы думать, и, конечно, все было совсем не так, как ты сказал. Руфий, возможно, не дотрагивался до твоей одежды, потому что сам не раздевался. Он не нашел, а просто узнал амулет бедняги Александра. Его нашел раб Руфия.

– Вот оно! – воскликнул я звенящим голосом. – Рабов можно подкупить! Руфия просто использовали, чтобы разжечь между нами ссору, а потом тебя пытались настроить против Мецената, а меня против тебя. Невозможно представить, чтобы в термах собрались сразу два подлеца. Ненавижу совпадения!

Гораций уставился на меня; по его телу стекали струйки воды.

– На что ты намекаешь?

– На Корвиния. Корвиний подбросил поэму. Я понял это сразу, как только ты сказал, что она не твоя. Вы оба без одежды вошли в термы, но у него в руках был мяч с распоротым швом. Это и выдало его. Когда ты отвернулся, он легко вытащил из мяча маленький свиток и бросил его на песке. Раб Корвиния – сириец, которого я встречал у Александра. Несомненно, твой бедный старый вольноотпущенник услышал то, чего не должен был знать, или они пытались использовать его против тебя, а он воспротивился. Тут есть какая-то связь, и я найду ее через Руфия или друзей Александра. Теперь-то мы знаем, кого и что ищем.

– Я так не думаю. – Огромная туша Корвиния выросла у входа в зал в сводчатом проеме, который вел из парной к бассейну с теплой водой.

Я беззвучно проклинал Горация за то, что он вынудил меня говорить громко. Однако было уже поздно.

– Все ушли, – спокойно заметил Корвиний.

– Кроме Руфия, – огрызнулся я, – он все еще стережет мои вещи. Может, скажешь ему, что мы идем?

Корвиний оглянулся:

– Тут так много воды – крика не услышишь. Руфий далеко. Боюсь, он не услышит или подумает, что кто-то затеял игру.

Слова Корвиния звучали слишком уверенно, и я предпочел не кричать, на всякий случай отодвинувшись на край бассейна. Старина Корвиний сделал два шага вперед, его могучая спина была сгорблена, а длинное желтое лицо угрюмо. Мы оба соображали, что бы предпринять, и я не хотел провоцировать его. Но тут заговорил Гораций:

– Ты нам угрожаешь? Мне это не нравится. Двое против одного…

– Ошибаешься. – Корвиний медленно покачал головой и указал на дверь, откуда высовывался его толстый раб-сириец с бутафорским мечом, который используют для упражнений, тупым, но очень тяжелым.

– Давай, Марцеллий! – крикнул Гораций.

Легко двигаясь для такого неуклюжего человека, он схватил скамейку, которая, к счастью, была сделана из дерева. Это было не самое подходящее оружие, слишком громоздкое и недостаточно прочное, чтобы долго выдерживать удары меча. Но Гораций кинулся на сирийца, как рассерженный баран, и попытался прижать его к стене.

– Вперед! Возьми на себя Корвиния!

Я сам очень маленького роста, а Корвиний огромный. Я съежился у стенки бассейна и закричал:

– Помогите! Убивают!

– Давай же, Марцеллий! – вопил Гораций, перекрывая грохот дерева и железа. – Веди себя как мужчина!

Корвиний неторопливо приближался ко мне, не обращая внимания на мои крики, которые причудливым эхом отражались от воды и сводчатых стен. Я попытался проскользнуть мимо Корвиния в бассейн, но он сам зашел в воду и поймал меня. Я извивался, но он с легкостью удерживал меня, словно шестилетнего мальчишку.

– Кричи, мелюзга, кричи! – произнес Корвиний, заламывая мне руку, пока я на самом деле не завопил от боли. – Не хочется пугать тебя, но ты скоро утонешь. – Он с силой отбросил меня в сторону, и я упал на колени, потом склонил голову вниз.

Я услышал рев в ушах: может, вода, а может… спасительные шаги Корнелия Руфия, его раба, владельца терм, истопника, привратника и пары уборщиков.

– Мы как раз вовремя, – произнес владелец терм, когда все было кончено. – Хорошо, что истопник был здесь и услышал шум.

Я улыбнулся:

– Я знал, что он услышит. Как раз там, где находится труба с горячей водой, есть дыра. Я все знаю про тряские стены в своем доме, где можно подслушать чужие разговоры, а где нельзя. Никто обычно не думает о топке, но именно там я всегда раскрываю свои секреты. Когда старый Корвиний позволил мне кричать, я придвинулся к трубе и завопил что есть мочи.

Гораций, хранивший до этого мрачный вид, расплылся в улыбке:

– Я всегда говорил, что у тебя есть голова на плечах, Марцеллий. Мы были несправедливы к тебе. Давай забудем обо всем и пойдем обедать!

Владыка мира

Август Цезарь страдал от очередного бронхита. Он ощущал, как жгучая боль спускается по горлу при каждом вздохе. Иногда он клал руку на грудь, пытаясь отыскать очаг боли, ощупывая его через многочисленные одежды: основную тунику, нижнюю рубаху, дополнительную тунику, надетую из-за простуды, и специальную нагрудную подушечку. Сверху была еще надета тога, и Август выглядел неповоротливым в своих одеяниях, казался старым и обрюзгшим. Он никогда не был красавцем, хотя его мелкие, тонкие черты в юности не были лишены привлекательности и часто служили моделью для кисти живописца. Его портреты писались и поныне, несмотря на бледность лица, суровые складки, густые волосы, становившиеся с возрастом пепельно-серыми. Августу было интересно, что подумали о нем послы, впервые увидев его. Их представление о нем было почерпнуто из монет или величественной статуи, которую жители Александрии возвели в своей гавани, где он представал в одежде солдата с непокрытой головой, юношей лет двадцати, совершенным и безупречным на манер греческих мастеров. Августу вообще-то было все равно, что о нем подумали. Силясь разгадать, что у послов на уме, он своим практичным умом понял, что они могут сравнивать его с тем солдатом в гавани. Притворяясь, что слушает льстивые похвалы главы послов, старика с желтоватой бородой, чьи полосатые одежды бугрились на спине, словно придавливая их обладателя к земле, Август тем временем разглядывал его сына, человека с ястребиным носом, который теребил бахрому своего тюрбана. Это был Александр, правитель израильского квартала в Александрии, в Египте.

Август откашлялся, с трудом пересиливая боль в горле и давая послам понять, что желает говорить сам, поскольку красноречие старика иссякло. Тщательно обдумав свои слова, он заговорил о царе Ироде. Было важно напомнить этим александрийским евреям, что Ирод – правитель Иудеи и его друг. К тому же Ирод не фанатик и обращает внимание на проблему совместного проживания греков и израильтян. Послам не пристало жаловаться на греков или искать оправдания бунту, в котором погибли тысячи людей, были разгромлены синагоги, обезображены святилища александрийских греков и разрушены их храмы. Почти три дня в Александрии бушевал пожар, который никто не пытался потушить. Лавки были разграблены. Беспорядки удалось подавить с помощью войск, которые были вынуждены держать настоящую осаду на узких улочках, убивая женщин и детей, сбрасывавших на них черепицу с крыш.

Послы были недовольны Иродом, которого всегда недолюбливали евреи. Однако необходимо было сломить их гордость и напомнить им, что Август Цезарь – не какой-нибудь маленький ничтожный человечек, перед которым можно говорить все, что угодно. Он властелин мира, их властелин, наконец, властелин Ирода, и ему не по нраву бессмысленные беспорядки. Он хочет знать, почему произошел бунт. Сейчас он считает уместным произнести похвалу царю Ироду и перечислить его заслуги не только перед израильским народом, находящимся под его непосредственным правлением, но и рассеянным по Египту, еврейским поселениям в Азии, Сирии, греческим городам на Востоке, а также перед жителями Парфии и кочевниками пустынь.

– По примеру Ирода, – продолжал Август, – я позволил вам придерживаться традиций, справлять свои праздники, платить в казну ваших храмов любые налоги. Я запретил грекам заставлять людей работать в священные для вас дни, разрушать синагоги и воздвигать в ваших кварталах статуи с моим изображением или с изображением других богов.

– Мы ценим твои милости, о Цезарь. – Беспокойные пальцы Александра теперь теребили бороду. Это был человек, привыкший к удобствам, начинающий полнеть, но постоянно обеспокоенный неустойчивым положением религии, к которой принадлежал. Он, казалось, с трудом выдавливал слова, будто его культурное цивилизованное «я» ужасалось чудовищности происходящего, но не смел вслух высказать свои опасения. – Наш Бог нетерпим, – наконец произнес он, – и мы должны повиноваться его воле, невзирая на иноверцев.

Невыразительное лицо Цезаря вдруг омрачилось. Он произнес ледяным голосом:

– Вы можете повиноваться любым законам при условии, что подчиняетесь моим. Из уважения к Ироду я долго терпел ваши выходки. Во всех восточных городах я сделал вас привилегированной кастой. Вы живете под моим покровительством. Однако последний бунт был поднят вашим народом из ненависти к цивилизованному миру. А вы, которые были призваны отвечать за порядок в александрийском квартале, пришли ко мне не с извинениями, а со словами о своем собственном законе. Я не желаю этого слушать.

Воцарилась тишина. Даже высокий сумрачный человек, стоявший подле Александра, который до этого, казалось, бросал Цезарю вызов, потупил глаза. Цезарь имел сердитый вид, однако в душе оставался спокоен, научившись в деловых вопросах полностью подчиняться рассудку, а не эмоциям. Осознавая, что причина беспорядков кроется в поведении неуправляемой толпы греков и израильтян в Александрии, он все же намеревался выяснить имена зачинателей мятежа и, кроме того, научить послов уважать римский закон. Он бесстрастно ждал, давая им возможность поразмыслить над причиной его неудовольствия.

Наконец Александр заговорил, пытаясь выглядеть в глазах Цезаря человеком, целью жизни для которого является почитание римской власти и сохранение независимости своего народа. Александр нашел в себе смелость вновь вернуться к теме разговора.

– Признаю, что именно мой народ начал мятеж, всемогущий Август. Мы не пытаемся оправдать ни их, ни себя, при всем при том, что виновники уже мертвы. И если я заговорил о нашем законе, то только для того, чтобы поблагодарить за твое покровительство и с твоего позволения упомянуть о священных книгах и пророчествах, которые ввели в заблуждение невежественных.

Цезарь коротко кивнул и, превозмогая головную боль, подумал, что Александр ведет себя совершенно свободно, словно он наравне с Цезарем противопоставляет свою волю желаниям других людей, которые просто стоят рядом с мрачными лицами.

– Я разрешаю тебе говорить обо всем, что касается мятежа. Мне хочется послушать.

Было очевидно, что двоюродные братья Александра не согласны с его словами. Лучше уж у власти был бы немощный старец, чем его племянники.

– Среди наших людей был один человек с Востока, – быстро заговорил Александр, словно боясь быть прерванным, – он был из Вавилона, где мудрецы изучают звезды, и, несомненно, слишком обширные познания оказали на него дурное влияние. Странствуя, он пришел в Иерусалим, когда там проходила перепись, а затем направился в Египет, разнося сплетни о том, что в городе Давида родился израильский Царь, как сказано в книгах. Невежественные люди, всегда готовые поверить в чудо, о могущественный Цезарь, заявили, что скоро воцарится Господь и пришло время истребить его врагов. Поэтому они начали громить кварталы иноверцев. В этом мятеже астролог и его главные сообщники были убиты, как и множество других людей, виновных и невинных. Так все было.

– Неужели мне надо по этому случаю вводить солдат? – с вялым неудовольствием поинтересовался Цезарь. – Неужто Александрия должна сгореть из-за того, что вы вовремя не смогли остановить безумца? Тогда зачем назначен был ты правителем своего народа? – Цезарь говорил отрывисто, а его практичный ум в это время соображал, что предпринять, если Александр и его родственники оказались столь неумелыми. Какой пример благоразумнее всего им привести? Как следует наказать их?

– Мы колебались, о Цезарь, потому что сперва посчитали слова астролога невинным бредом. Кроме того, он говорил не о войне, но о мире. Это все чернь…

– И пророки, ведомые Господом, предсказывали рождение нового Царя, – вступил в разговор кузен с ястребиным профилем, – поэтому мы отправили в Вифлеем…

– Точнее, Ироду… – в свою очередь прервал его Александр.

– Ясно. – Умудренный опытом Цезарь все понял. Их священные писания, как все пророческие книги, были смесью безумства и наивной веры с глубоким познанием будущего. Эти упрямые, жестокие, трудолюбивые люди, разбросанные по всему восточному миру, лелеяли давнюю ненависть, тщетно удерживаемую здравым смыслом. Естественно, их магистраты колебались; Александр боялся мятежа, а другие не хотели упустить чудесную возможность. Так они тянули время, а Александр пытался исполнить свой долг, отправив гонцов к Ироду. – И что сказал Ирод?

– Ирод ответил, что в том месте нет ни одного живого младенца. Позже из Иудеи пришел плотник и принес нам вести, что Ирод приказал умертвить всех младенцев в городе. Этот человек, чье имя Иосиф, был нами подробно опрошен, и мы порешили, что он говорит правду. Так все закончилось.

Цезарь был безжалостен, но никогда и не помышлял об убийстве детей, поэтому он изумленно поднял брови, пораженный. Ясно, что послов больше всего заботило то, что было сказано в их священных книгах, а средства их не волновали. Цезарь в сотый раз подумал, как хорошо Ирод знает евреев. Пока Александр и эти дураки-магистраты медлили, Ирод быстро разрешил вопрос, впрочем слишком поздно, чтобы спасти тысячи жизней, но это уже не его вина. И если бы он не предпринял ничего, то, возможно, было бы больше крови. Подобные вещи очень заразительны. Цезарь, который правил миром словно экономическим предприятием, не мог позволить себе быть щепетильным. Озноб, пробежавший по его спине, был, скорее всего, следствием простуды.

Цезарь с прежней жесткостью вернулся к делу:

– Вы сами погрязли в мятеже, поэтому и медлили. Зачем вам другой царь, кроме Ирода?

– Великий Август, мы действительно сообщили Ироду, но Ирод – старик, а этот ребенок только что родился. Неужели мы мудрее наших пророков? – Александр протестующе протянул мягкие, унизанные кольцами руки. – Правда в том, о Цезарь, что в Египте нам не нужен другой царь. Наш народ и так процветает и благоденствует. Великий Цезарь дает нам право властвовать над нашими кварталами. Чего нам еще хотеть? Но этот безумец был из иудейского рода, нашим братом, а не безграмотным зелотом, которые время от времени призывают к священной войне. Мы поймали и распяли некоего Симеона, а Илию бичевали и отправили к Ироду в цепях. Разве стали бы мы уподобляться черни, которая бросала камни в солдат легиона? Этот человек не говорил о войне.

Было очевидно, что Александр говорит искренне, и три его двоюродных брата согласно закивали, даже высокий, который глянул темными печальными глазами на Цезаря, с расстановкою произнес:

– Это был святой человек, и он говорил о младенце, которого пророк Исайя называл Владыкой мира или Христом.

Несмотря на всю терпимость к чужим обычаям, на многолетний опыт и проницательность, Цезарь растерялся и, чтобы скрыть это, дал волю брюзгливому раздражению, не вязавшемуся с его обычным спокойствием.

– Владыка мира?! – рявкнул он. – Дураки! Я дал вам мир, дал мир всему миру. И теперь во имя мира вы разжигаете войну. – Он прижал руку ко рту, пытаясь удержать непреодолимое желание чихнуть, и гневно глянул на послов. Он остро осознавал нанесенное ему оскорбление: кого-то другого назвали Владыкой мира. Разве теперь весь Восток не процветает благодаря ему, чего не было уже многие столетия?

– Я уже сказал, что мы благодарны, – повторил Александр, – и поэтому, о Цезарь, мы медлили. Мы всегда жили в мире и благоденствии, и когда пророк заговорил о младенце, все это показалось нам нереальным. Но беспокойная толпа внимала его словам, люди считали мудреца предвестником Господа. Симеон был один, но за ним восстала чернь всего за одну ночь. Что мы могли поделать?

– Ты знаешь свой народ, – признал Цезарь.

Александр собрался было ответить, но старик, который, как сперва казалось, ничего не понимал, поднял морщинистую руку и с видимым усилием готовился говорить.

– Наш народ жаждет мира, как холодной воды в жаркий полдень. – Подняв склоненную голову, он поглядел на Цезаря, пронизывая его взглядом. Во время паузы, последовавшей за первыми словами старика, Александр осторожно коснулся его руки, словно пытаясь остановить его. Но старик уже обдумал мысль и не желал, чтобы его прерывали. – Что есть мир? В этом великом городе идолов разве могут люди жить в мире, пока творится зло? Бог пошлет властелина…

– Он очень стар, о Цезарь, – поспешно сказал Александр, – и говорит все, что взбредет в голову. Это я медлил…

– И я тоже, – вставил кузен.

– Пророк предупреждал, – продолжал отец Александра, – что однажды старики увидят знамение, и я верил этому. Но когда знамение предвестило беду, я не обратил внимания. А теперь наш Владыка мертв, и его пророк тоже мертв, и сотни наших людей лежат в земле. Значит, это было справедливое знамение, и оно предсказало, что мир будет установлен мечом.

– Покарай меня за его безумные слова, – сказал Александр, – я его сын.

– Покарай нас всех, – добавил кузен, – он стар, и страдания помрачили его рассудок.

– Люди будут умирать за Царя, – дрожащим голосом произнес старик, – многие люди… Мир погубит больше народу, чем меч.

Цезарь встал. Он не сердился, потому что знал, что старики подвержены безумию. Положение обязывало его прервать бред сумасшедшего. Кроме того, все уже было сказано, и Цезарь мечтал вдохнуть аромат целебных трав, смешанных с вином. Потом он должен был встретиться с послами с Родоса, желающими возвести храм в его честь. Надо уладить вопросы, касающиеся набора рекрутов в его легионы. Надо ответить на письма, пришедшие из Македонии. Следует заменить сборщиков налогов в Галлии. Возникла небольшая сложность, теперь, впрочем, уже преодоленная, о поставке мрамора для форума Августа, который он все еще строил. Цезарь обещал сам посмотреть на работу строителей. Следовало поинтересоваться, как идут вверенные им друзьям дела. Что касается этого бунта в Александрии, то нужно посоветоваться с римским представителем в городе, который сообщит ему о помешательстве старика и будет впредь в чрезвычайных случаях брать власть в свои руки. Это неизбежно, хотя Александр и его родственники и принесли подобающие извинения. Необходимо умилостивить греков, пострадавшую сторону. К счастью, Ирод уничтожил источник всех бед. Теперь все будет хорошо. Все и так было бы хорошо, если бы старик не предавался наивным мечтам. Возможно, Ирод и понимал все эти слова о мире и войне, но Цезарь не мог их понять. Он подумал, примется ли на Востоке титул «Властелин мира». Звучит неплохо. Однако следует быть осторожным, иначе можно оскорбить римские власти. И все же как заманчиво… Цезарю было больно говорить, и он кратко повелел послам идти.

Возничий колесницы

С балкона третьего этажа плавно опустилась красная роза, чуть не задев плечо красавца мужчины. Две хорошенькие девушки лет семнадцати, хихикая, высунулись из окна. Все жители дома и прохожие с любопытством уставились на него. Замерла даже суета на узкой улочке. Местный фокусник, начавший было зазывать прохожих у лавки торговца вином, тщетно повышал голос. В воздухе замер даже мусор, подгоняемый по улице совместными усилиями полудюжины дворников-сирийцев.

Не обращая на происходящее внимания, молодой человек нагнулся за розой, вдохнул ее аромат и воткнул цветок в круглую пряжку на плече. Весело махнув рукой на прощание, он поспешил прочь – мужественный воин в алых сандалиях и плаще, с большими золотыми украшениями: амулетом на шее и браслетом на мускулистой руке, с обнаженной темноволосой головой.

– Красные победят! – надтреснутым голосом крикнул ему вслед старик, а молодые девушки, ничуть не обидевшись, совершенно высунулись из окна, чтобы получше разглядеть красавца.

– Удачи, Дио!

Кажется, все знали или желали знать человека в красном.

– Дио, как Победитель? – Этот вопрос, заданный насмешливым тоном, вызвал досаду на лице молодого человека. Однако он не сбавил шага, свернул на Священную дорогу и вышел к Форуму.

Стояла изнуряющая жара, и статуи знатных людей, окаймлявшие площадь, дрожали в знойном мареве. Толпы бездельников сидели в тени портиков перед фасадами храмов. Никто без причины не выходил на дышащую зноем площадь. Чтобы оказать почтение Дио, несколько человек в тогах высыпали навстречу из базилики Юлия.

– Как Победитель?

Дио остановился, вновь став мишенью для тысяч любопытных глаз, потому что на открытой площади его алые одежды ярким пятном выделялись из толпы. Однако не это смущало его, а необходимость что-нибудь ответить. Двое спрашивающих были одеты в туники в узкую алую полоску и держали себя с горделивым достоинством. Дио повернулся к ним и развел руками, будто удивленный таким вопросом.

– У Победителя все отлично! – Мягкая латынь Дио не была его родным языком, но звучала довольно приятно. – Разве я уже не говорил? Этой лошади нет равных.

– Завтра выступаешь на нем?

– Завтра я выиграю! – Дио гордо вскинул голову. – Вы что думаете, что я проиграю свое сотое состязание? Я, Дио? На улицах меня уже называют сотым победителем. Вот увидите, я выиграю!

Коренастый римлянин хмыкнул:

– А как же Победитель?

– Прошу прощения, – Дио тронул розу на плече и улыбнулся, – я опаздываю, а перед скачками мне надо еще заказать новый, украшенный камнями хлыст. Простите и ставьте на Красных! – Дио свернул за храм Сатурна и исчез из виду. Двое любопытных посмотрели друг на друга и мрачно покачали головой.

– Он даже не отрицает.

– А что ему еще делать? Мой приятель уверяет, что Победителя отравили в этой роскошной конюшне, потому что не поставили охрану. Я теперь ставлю на Белых.

– Поставишь на других и отпугнешь удачу! – покачал головой толстяк. – Я всегда ставил на Красных. Интересно, кто побежит по правой полосе вместо Победителя? Вряд ли Виндекс.

– Виндекс всегда шел в середине. Волакрис и Дева – в упряжке, а Победитель тащил их на повороте. Сегодня во всех конюшнях Красных не найти такой лошади, как Победитель.

– Дио – хороший возничий, – угрюмо заметил толстяк, – он может выиграть титул и без Победителя. – Однако по выражению лица было видно, что он не очень-то верит своим словам.

Его собеседник хмыкнул:

– Уж этот мне победитель Дио с его высокомерием и красной розой! Клянусь, мне стало бы легче, если бы я увидел, как он сломает шею. За что ему только такая честь? Говорят, Лоллия…

И дальше мужчины пустились приглушенными голосами обсуждать всем известные сплетни. Тем временем Дио обошел Палатинский холм с построенными у подножия большими домами и углубился в аллею неподалеку от богатого квартала, где располагались лавки. У некоторых дверей громогласные продавцы расхваливали свой товар или выкладывали его на улицу, но в большинстве лавок царила чинная тишина, а сами они были уставлены табуретами и элегантными столиками, где продавцы могли разложить товары. Пройдя в одну из таких дверей мимо выхоленного раба, который кивнул ему, Дио зашел прямо внутрь, в мастерскую ювелира, где трудилась дюжина работников с изящными граверными инструментами или шлифовальным камнем. В большой нише два потных, обнаженных человека, в одних набедренных повязках, работали молотком и клещами, а маленький мальчик, в деревянном фартуке, раздувал угли.

Все на минуту оторвались от работы. Дио остановился и огляделся по сторонам. Изысканный молодой продавец, семенивший за ним следом, принес табурет. Если господину будет угодно, в самой лавке значительно прохладнее. Но пусть располагается, где пожелает, а слуга пока принесет вино со льдом. А пока, может, господину будет угодно приобрести какой-нибудь пустячок, например, любовный подарок… Продавец уже заметил красную розу.

– Мне нужен хозяин, – прервал его Дио, не обращая внимания на табурет, – я не вижу его здесь.

Продавец рассыпался в извинениях. К сожалению, хозяина пригласили в очень известный дом. Продавец не называл имен, но доверительно склонился к Дио:

– Вы, наверное, слышали о коллекции камей, господин, о самой лучшей в мире? Некоторые продаются у нас. Знатные люди не ходят в нашу лавку, хотя даже члены Сената порой смотрят наши работы. Сегодня утром, в отсутствие хозяина, Поппей Сабиний почтил меня своим визитом. Если вы, господин, окажете мне подобную честь, я буду вам очень признателен, зная вашу безупречную репутацию и вкус. Как и хозяин, мы всегда ставим на Красных.

Дио, который продолжал стоять, пропуская мимо ушей излияния продавца, обдумывал свои дальнейшие действия.

– Итак, хозяина нет? Очень хорошо, я пойду к хозяйке. – Положив руку на грудь назойливого продавца, он легонько оттолкнул его в сторону, однако Дио был столь силен, что толчок получился неожиданно сильным. – Прочь с дороги!

Маленький продавец отлетел к стене, но тут же бросился к Дио, взволнованно бормоча:

– Вы не можете увидеть хозяйку! Ее нет!

Дио отодвинул его в сторону и вошел во внутренние помещения, которые вели в квартиру владельца лавки на первом этаже. У ювелира Лако была пара стражников-фракийцев, но то ли продавец боялся драки, то ли они сопровождали хозяина в гости, но Дио никто не остановил. Он спокойно прошел по коридору и подошел к двери; изнутри она была заперта, но Дио навалился, и замок подался. Дио не колеблясь вышел во внутренний дворик.

Почти в то же время, как Дио появился на площади Форума, малютка Грецина провела по лбу рукой, украшенной кольцами и звенящими браслетами.

– Сними с меня гирлянду, Пруденция. Тут слишком жарко, а цветы дурманят своим ароматом. Можешь обмахивать меня веером. – Грецина откинулась на подушки с видимым облегчением, словно воздух стал свежее, когда с ее надушенной шеи сняли гирлянду цветов.

Ювелир Лако сделал все возможное, чтобы образумить свою дочь, выдав ее замуж за своего делового партнера, престарелого господина, чьей единственной ошибкой была смерть вскоре после свадьбы, ведь молодая вдова еще не успела встать на ноги. Но богатство ювелира и собственное честолюбие уже вскружили Грецине голову, а заразительный пример некоторых высокородных дам научил ее, что действовать нужно с хитростью, стараясь получить от жизни все. Теперь, если Макро начнет слишком настойчиво высказывать свою страсть, она была готова кокетничать и жеманничать, ведя невинную игру, состоящую из страстных вздохов, смеха и лукавых взглядов из-под длинных, искусно подкрашенных голубой краской ресниц.

Макро глотнул холодного вина и промолчал. Он, как и сама Грецина, был очарован ее прелестями, но в душе преследовал иную цель. Макро был внушительной комплекции, не очень высокий, но с мощной бычьей шеей, мускулистым торсом и грубовато-равнодушным видом, который обожают женщины. Грецина, знавшая его страстную натуру как свои пять пальцев, заскучала.

– Не понимаю, зачем ты пришел. – Она слегка шевельнулась, так что из-под платья цвета морской волны показались кончики сандалий с бирюзовыми нашивками. – Ты все время молчишь.

– Я пришел полюбоваться тобой, – медленно произнес Макро, – и сосчитать твои драгоценности. Может ли высокородная Лоллия сравниться с тобой?

Грецина так сильно вспыхнула, что ее напудренное лицо приобрело темно-алый оттенок, а румяна на щеках, казалось, пылали.

– Что мне до Лоллии? Пусть она гоняется за каждым смазливым мальчишкой-вольноотпущенником! Пусть покупает расположение на собственные деньги и деньги своих друзей. Мне все равно.

– Я сам вольноотпущенник, – нахмурился Макро, – но отнюдь не красив. Помни об этом, моя дорогая. Чем ты наградишь меня завтра, когда я выиграю?

В его тоне звучала угроза, а рука с силой сжала руку Грецины. Настал момент объяснения, которого она трепетно ждала, но внезапно ее охватил страх. Она на самом деле боялась Макро, от которого пахло лошадьми и чесноком. Грецина все еще негодовала на Лоллию, чье скандальное поведение позорило весь город. Она так разволновалась, что позабыла обо всем и произнесла почти бездумно:

– Пусти меня! Немедленно! – Но тут же попыталась загладить свою ошибку: – Макро! Правда, что Победитель мертв?

– Победитель и Дио! – пробормотал маленький серый попугай и тут же завопил: – Победитель и Дио! Дио-Дио-Дио! Красные! Красные!

– Пруденция! – взвизгнула Грецина. – Прикрой клетку!

– Она извлекла урок, – нахмурился Макро. – Грецина, что ты мне дашь, если я обгоню Дио или переломаю ему кости? Тогда ни ты, ни Лоллия уже не будете считать его таким красавцем.

– Прекрасно сказано! – Дио спокойно ступил во двор, и лишь слегка раздутые ноздри выдавали сдерживаемый гнев. – Итак, Грецина, что ты ему дашь?

Грецина вскочила на ноги:

– Дио! Как ты смеешь следить за мной? Я же приказала слугам не впускать тебя.

– Мне вообще не следовало приходить, – огрызнулся Дио, – но моему простенькому умишке не давал покоя один маленький вопрос. Я вдруг подумал, почему это десять дней назад ты так беспокоилась о здоровье Победителя? Тогда он был еще здоров.

– Я не-не знаю, – испугалась Грецина. – Наверное, кто-то сказал мне…

– Без сомнения, – усмехнулся Дио, бросив недобрый взгляд в сторону Макро, – без сомнения.

Бедняжка Грецина тщетно пыталась найти выход из создавшейся ситуации. Житейская мудрость подсказывала ей, что эту сцену не следует воспринимать всерьез. В ее гостиной столкнулись два самых знаменитых соперника во всем Риме. Сплетня никогда не передаст, с каким видом Дио носил розу и каким жестом Макро указал на цветок. Грецина хотела достойно встретить брошенный ей вызов. Она очарует обоих.

– Разве я должна запоминать все, что было? Настоящее намного привлекательнее прошлого.

– Прекрати важничать, – отрезал Дио, срывая на Грецине ярость, которую тщетно пытался сдержать в городе. – Ты же знаешь, я этого не терплю.

– Может быть, другие думают иначе. – Грецина была слишком искушенной, чтобы прямо глядеть на Макро, однако украдкой постоянно держала его в поле зрения, решив, что его молчание является одобрением ее поведения. – Поскольку ты пришел без приглашения и не желаешь вести себя как подобает, можем ли мы надеяться, что ты скоро покинешь нас?

Дио дернул Грецину за ухо. Он сделал это слегка, но ее возмущению не было предела. Грецина выхватила розу из пряжки Дио и швырнула ее под ноги. После этого откинулась на кушетку и залилась слезами.

– Я убью тебя, – произнес Макро, но не двинулся с места, да и голос его звучал не так сурово, как хотелось Грецине.

– А я убью тебя за Победителя, – процедил Дио сквозь зубы.

– Ну что ты стоишь? – рассвирепела Грецина. – Сделай же что-нибудь, Макро!

– Если я начну, – сказал Макро, с хмурым спокойствием оглядывая своего соперника, – то испорчу его красивое лицо, и тогда ему не позволят участвовать в скачках. Лучше сломаю ему шею на глазах у публики.

Такой прозаичный ответ не удовлетворил Грецину, которая вновь залилась слезами. Но Дио, не улыбаясь, одобрительно кивнул:

– Я побью тебя, Макро, и без Победителя. Такое уже было.

– Несколько лет назад, – признал Макро, – но не в этот раз. На что поспоришь?

Дио осклабился:

– Поспорю на… – Минуту он колебался, но искушение отомстить за потерю Победителя было слишком велико. Что касается Грецины… Беда в том, что ни один из них не желал мириться с характером другого. Они оба были избалованы славой и богатством. Каждый сердился на другого. Однако новая причуда Грецины была хуже прежних. Спутаться с Белыми и предать Красных! Бросать нежные взгляды на этого дикаря, зазнавшегося конюха, этого невежу-сердцееда! Дио испытывал почти что благородную ярость. Неплохо бы проучить Грецину, посмотрим, на самом ли деле ей так нравится Макро! Четко осознавая, что Грецина придет в ярость, Дио отрезал: – Поспорю на Грецину!

– Дио! – От гнева Грецина почти потеряла дар речи. – Ты спятил? Как ты смеешь? Я больше никогда не буду с тобой разговаривать!

Макро кивнул, пожирая Грецину глазами:

– Принято! – Наклонился и цепко схватил Грецину за плечо, шепча ей в самое ухо: – Я завоюю тебя, моя красавица, помни об этом. Тебе придется смириться.

– Может, теперь оставим ее в покое? – рассердился Дио.

Дио вышел из лавки в приподнятом настроении, которое, впрочем, длилось всего пару часов, до тех пор, пока он не побеседовал с полудюжиной человек с каменными лицами, которые являлись меценатами Красных.

– Плохо дело без Победителя! – Тонкогубый человек хотел сказать что-нибудь утешительное, но его голос звучал равнодушно. – Увы, но Победителя больше нет.

– Мы проводим расследование, – вдруг рассердился краснолицый неуклюжий мужлан. По тону было ясно, что для конюхов-рабов наступили тяжелые времена.

– Слишком поздно жалеть нашего Дио. – Самый доброжелательный меценат оказался жестче всех. Он сложил на коленях пухлые ухоженные руки в кольцах и принялся постукивать пальцами, искоса глядя на возничего. – Мы поможем тебе, а ты – нам. Надеюсь, ты понимаешь, Дио?

– Понимаю, господин. Я уже выигрывал скачки без Победителя.

– Вообще-то да, – холеный человек разглядывал свои ногти, – но не с Волакрисом. Он будет нервничать из-за новой лошади.

– Мы дадим тебе Харундо, – отрезал краснолицый, решив положить конец разговорам, – или Фаустуса, если хочешь. Выбирай!

Несмотря на жару, Дио похолодел. Фаустус и Харундо были второсортными лошадьми, и предложить включить их в упряжку – значит нанести намеренное оскорбление. Человек с ухоженными руками ласково улыбался. В отчаянии сознавая, что это ни к чему не приведет, Дио запротестовал:

– Если бы я мог взять Нигера, господин, то, возможно, выиграл бы.

– Нигер бежит в другой упряжке, – осклабился тонкогубый, – на нем поедет Постумий, тогда у Красных будет по крайней мере второе место.

– Второе место! – Дио чуть не задохнулся. Итак, они решили свести риск до минимума, дав Макро возможность победить и обеспечив себе второе место поддержкой Постумия! Он должен был предвидеть подобный исход, если бы не его сотое состязание. Дио переоценил себя. Безумство поклонников на трибунах и почти непрерывная серия побед пробудили его тщеславие. Он позабыл, что у Красных есть и другие подающие надежду наездники и одно-единственное поражение может навсегда погубить его. Если он проиграет сейчас, пойдут слухи, что он ни на что не годится без Победителя. Если юный Постумий и Макро придут к финишу одновременно, Дио никогда не дадут шанса вновь отыграться.

Человек с холеными руками по-прежнему разглядывал свои ногти.

– Лучше выбери сам. Мы решили, что будет справедливо предоставить тебе свободу выбора.

Дио осознавал, на кого он сейчас похож. Он уже видел прежде, как возничие выходили после подобного разговора с посеревшими лицами. Он никогда не задумывался над тем, что они испытывали, потому что друзья хлопали его по спине и желали ему удачи, но теперь фортуна отвернулась от него. Отошедшие от дел возничие постепенно опускаются. Никто из них никогда не откладывает на будущее: дешево досталось – легко потерялось. Дио сам был весь в долгах, хотя ему следовало вести себя осмотрительнее. А тут еще этот спор с Макро. Дио облизнул пересохшие губы. Наверное, Грецина отвернется от поверженного кумира. Может, его в конце концов сделают наставником. Но вероятнее всего, он закончит жизнь жалким стариком, получающим подачки наравне с другими поклонниками Красных, которых нанимают бурно аплодировать на трибунах.

– Если ты не примешь решение, – услышал Дио, – то мы прикрепим к тебе Харундо. Так что действуй.

Они хотели сделать его ответственным за поражение и были готовы угрожать, если он не подчинится. Дио произнес хриплым голосом, показавшимся ему чужим:

– Вы дадите мне Магнуса?

– Магнуса? – удивился краснолицый. – Он же никогда не принимал участия в скачках!

– Он готов. Это сильная и быстрая лошадь.

– У него нет опыта. Ничего не выйдет.

Они не хотели, чтобы Дио случайно выиграл и расстроил все их планы. Он равнодушно пожал плечами, ясно осознавая, что Магнус может привести его к гибели. Никогда нельзя предугадать, как поведет себя лошадь во время первых скачек.

– Если я скажу, что выбрал Харундо или Фаустуса, все поймут, что я лгу. Но на новой лошади я могу, по крайней мере, быть ответственным за свой выбор. – Глаза Дио были прикованы к холеному человеку, и, пока тот обдумывал сказанное, стояла пугающая тишина.

Наконец он обратился к своим коллегам:

– Вот так-то лучше! Мне никогда не нравился Харундо. Пусть Дио возьмет Магнуса.

– Мы не можем рисковать! – возразил другой. – Нельзя бросать вызов Макро на необъезженной лошади. – Его голос не выражал опасений за здоровье или жизнь Дио, а просто предупреждал, что Постумию могут позволить выиграть. Все эти обсуждения были частью одной большой сделки, и Дио кивнул, смирившись с тем, чего не мог изменить. Магнус когда-нибудь станет хорошей лошадью, и бывает, что на скачках происходят самые неожиданные события.

Дио хорошо знали в конюшне, и его добровольная ставка на Магнуса была воспринята как великодушный жест. Все предсказывали, что в его теперешнем положении Дио отберет Нигера у юного Постумия или возьмет лучшую лошадь из другой упряжки, тем самым расстроив ставки в остальных забегах. Все конюхи, ветеринары, наставники, портные, шорники, слуги, стражники и даже чистильщики лошадей и камердинеры торговали сведениями. На следующий день должны были состояться десять отдельных забегов колесниц, запряженных парами, тройками, четверками и даже шестерками лошадей. Никто из поклонников Красных не хотел, чтобы их прогнозы оказались неверными, и все посчитали поступок Дио в высшей степени рискованным. Поэтому все достижения в области верхового мастерства и иппологии были задействованы, все необходимые ритуалы исполнены, и начищенные амулеты уже прикреплялись к доспехам Дио. Портные всю ночь напролет шили новую кожаную упряжь для Магнуса, потому что упряжь Победителя могла принести несчастье. Конюхи особенно тщательно вычистили Магнуса, а камердинеры до рассвета набились в конюшню, чтобы позолотить ему копыта, вплести жемчуг в гриву, украсить холку листьями, наподобие высоких зеленых перьев, и прикрепить к постромкам алую ленточку. Однако наставники и те, кто разбирался в делах, хранили угрюмое молчание.

– Магнус хорошо идет по кругу, – старался утешить Дио его наставник, – некоторые наездники пробовали оттеснить его к внутренней стене, но он очень силен, и им не удалось. Но все же обогнать Макро на крутом вираже, когда Белые так и жаждут нашей крови, – дело нешуточное.

Дио кивнул:

– Я даже не буду пытаться переходить на дорожку Белых на новой лошади. Мне придется пропустить их, а самому рассчитывать на Виндекса.

Наставник покусывал нижнюю губу.

– Постумий не может тебе помочь?

– На этот раз нет. Ему предоставили полную свободу действий. Он будет идти самостоятельно, а не прикрывать меня.

Наставник не стал отвечать, а только фыркнул.

– Ты спал?

Дио глянул ему в лицо. Наступал серый рассвет.

– А ты бы мог уснуть? – На Дио уже была короткая алая туника, прикрепленная к телу кожаными ремешками, которые могли защитить его при падении. За пояс был заткнут острый маленький кинжал, чтобы перерезать мешающие постромки в случае падения. Шлем еще не успели водрузить на голову, и Дио, чтобы защититься от утренней прохлады, завернулся в плащ, пока рабочие выводили его колесницу и суетились во дворе конюшни. – Я вот что скажу тебе, – внезапно наклонился Дио к своему наставнику, – сегодня у меня нет желания быть побежденным. Я выиграю или погибну.

Наставник скрестил пальцы, чтобы защититься от сглаза, а Дио взял у раба хлыст и принялся печально разглядывать его.

– Мой памятный хлыст!

– Не говори так! – воскликнул наставник. – Отпугнешь удачу. Я уже пообещал кое-что местной статуе Меркурия в случае победы. Он всегда идет навстречу.

Дио подали шлем и взяли плащ. Со двора уже выкатывались другие колесницы Красных. Работники выкрикивали последние пожелания удачи. Лошади Дио стояли в упряжке, три гнедых и новая серая. Их хвосты были горделиво приподняты, позолоченные копыта рыли грязь во дворе, украшенные перьями головы вздернуты. Безрессорные колеса маленькой колесницы прогнулись, как только Дио прыгнул внутрь. Он схватил поводья и крепко обвязал их вокруг пояса, затем поднял хлыст. По сигналу молодые люди, придерживающие лошадей, расступились в стороны.

– Увидимся в конюшне! – выкрикнул наставник. – И не отпугни удачу!

Процессия колесниц в рассветной мгле медленно проследовала мимо Форума, через площадь, обошла центральную стену с тремя колоннами и начала продвигаться по направлению к Палатинскому холму, откуда на возничих смотрел Август с семьей, окруженный сенаторами. Впереди на своей колеснице ехал Консул в вышитой пальмами тунике и пурпурной тоге. Над его головой раб держал венок из дубовых листьев в тяжелой золотой оправе, усеянной драгоценными камнями. Музыканты в одеяниях с золотой опушкой дули в трубы. Рядом с лошадьми Консула шагали работники в алых и белых туниках. Вокруг колесницы теснилась толпа приближенных в тогах, прославляя своего господина, а на трибунах уже показались белые и красные ленточки. За Консулом несли статуи богов в разных позах: сидя, стоя, одни статуи были очень древними, другие более новыми. Шествие замыкал Божественный Юлий в венке из лавровых листьев – приемный отец ныне царствующего Августа, спаситель Рима.

Вслед за Юлием, его носильщиками, свитой и музыкантами шли участники скачек. Трибуны гудели от оглушительного рева толпы. Впереди ехали колесницы, запряженные парой лошадей, самые молодые возничие, сорвиголовы, мечтающие о победе, многие из них еще подростки. Представители Красных и Белых шли поочередно, каждого коня вел грум, каждая легкая колесница была инкрустирована слоновой костью и бронзой, даже втулки колес в форме грифонов были начищены до блеска. За каждой колесницей для зрелищности следовали парами наездники или шли люди с оружием, разыгрывающие сцены битвы, акробаты, сидящие боком, стоящие на коленях или даже лежащие на спинах скачущих лошадей. Были даже канатоходцы, жонглеры, фокусники с фейерверками, наездники на диковинных зверях в сбруе: северных оленях, зебрах, верблюдах, жирафах. Между ними то и дело чередовались пары лошадей, процессии колесниц, запряженных шестью конями, затем тремя, сопровождаемые оглушительным топаньем, хлопаньем и ревом, грохотом любительских тарелок, гонгов, колокольчиков, воплями. Шествие замыкали четверки.

Среди этого нечеловеческого рева Дио поднял свой хлыст и впервые обратил внимание, что многие из изменчивой толпы переметнулись к Белым. Это подтверждали и белые ленточки на истоптанном песке. Брошенный кем-то венок маргариток ударил его по плечу. Дио поймал его и надел на шею, красуясь перед толпой. Трибуны одобрили этот жест. Но малютки Грецины не было видно на привычном месте. Было бесполезно искать на бесконечных ярусах крохотную фигурку с черными волосами, украшенными красной ленточкой. Дио почти не надеялся, что Грецина придет на скачки, к тому же сейчас было не время и не место для упреков. Однако в толпе заметили унылый вид Дио и начали выкрикивать замечания. Волакрис, который терпеть не мог процессии, беспокоился, шарахался в сторону от серой лошади в упряжке и тревожил Деву: Дио и слуги еле успокоили коня. Никогда еще арена не казалась такой огромной, а шаг процессии таким замедленным. Никогда еще не было таким мучительным ожидание, пока шедших впереди лошадей заводили в предназначенные для них конюшни. Дио в сотый раз улыбнулся волнующимся трибунам и молча послал их к черту. Внезапно он увидал Лоллию с розами в волосах и ленточкой на груди.

– Дио! – завизжала она, почти перекрикивая шум.

Он видел, как шевелятся ее губы, видел, как она перегнулась через перила и бросила ему ленточку. Но он был сейчас очень зол, чтобы замечать Лоллию, и ленточка упала рядом с колесом, а Дио мрачно уставился на Макро, ехавшего впереди, размышляя об этих скачках, которые вполне могут стать последними в его жизни.

День скачек был большим праздником для каждого гражданина, который мог позволить себе тогу и имел право ее носить. Трибуны с волнением наблюдали за состязаниями колесниц, запряженных парами и тройками лошадей, и волнение достигло накала, когда кто-то из наездников пострадал. Солнце нещадно жгло скамьи с простым людом, и в полдень, пока знатные владельцы заказанных заранее мест ушли на обед, шли только незначительные состязания. Огромная толпа начала рассеиваться, потому что на трибунах было запрещено и есть и пить. Но их места мгновенно занимали новые желающие, которые все утро толпились снаружи, слушая рев на трибунах или болтая с продавцами сведений о скачках, и ели и пили, что хотели. Только тот, кто мог себе позволить нанять какого-нибудь бедняка сторожить свое место на трибунах, возвращался после перерыва, но многие уже не вернулись, потому что не могли протолкнуться внутрь. Приободренная видом свежих участников толпа бешено вопила, призывая на арену четверки, чтобы увидеть скачки, в которых преобладало отменное мастерство, а ставки были очень велики.

Сегодня был, вне всякого сомнения, день Белых. Они выиграли два из четырех заездов, а возничего Красных, который упал с колесницы, волочило по земле за лошадьми, пока из рук у него не выпал нож для перерезания пут. Однако Красные выиграли третий забег. Скоро должна была наступить кульминация – забег года.

Дио нервничал. Он всегда ненавидел ждать в темном маленьком туннеле и слушать шорох за стеной, пока грумы выстраивали колесницы. Скоро Консул опустит белый платок. Слуги распахнут ворота. Колесницы вылетят на арену, залитую слепящим солнцем, и тогда все будет хорошо. Дио это знал и привык таким образом успокаивать нервы, однако ожидание всякий раз было невыносимо. Чтобы отвлечься от безрадостных мыслей, он попытался думать о первых секундах скачек. Предстоит пройти семь кругов с тринадцатью поворотами, важно держаться поближе к внутренней стене и срезать дистанцию. Все ворота на арену располагались под таким углом к беговой дорожке, что четыре наездника, не важно, в каком месте поставленные по жребию, равно отстояли от старта. До него первой дойдет одна колесница, другие должны посторониться или перевернуться. Однако следует принять во внимание, что при такой системе наездник, находящийся слева, будет идти по самой прямой дорожке и что обход всех колесниц потребует большого мастерства. Многое также зависит от старта из узкого туннеля, поэтому нельзя терять рассудительности. Дио все это знал, но всегда продумывал план заранее, потому что занятие помогало ему скоротать долгие минуты, когда ладони становятся липкими от волнения, а пот под шлемом катится ручьями, грозясь залить глаза в самый ответственный момент.

Дио качнул головой и заговорил с Волакрисом:

– Тихо, тихо, красавец!

Шум на трибунах стих, и, наверное, Консул уже поднимает руку с белым платком. Колесница Дио стояла по правую руку. Он хотел бежать по внешней стороне, потому что не доверял Магнусу. Ему в голову пришла мысль о столкновении с Макро, если удача от него отвернется.

Ворота заскрипели. Дио резко ударил Волакриса хлыстом. Начало будет справедливым, но не более того. Через полсекунды в глаза Дио ударили слепящие лучи, песчаная пыль, он услышал грохот, стук копыт. Дио встал на колени, слегка наклонившись вперед, чтобы уравновесить легкую безрессорную колесницу. Он огляделся по сторонам и ощутил знакомое чувство – все в порядке.

Постумий и Макро, каждый из которых начал великолепно, были уже впереди, направляясь к стене. Постумий находился слева, и у него были преимущества, потому что, пока Макро не подрежет его, Белые будут проигрывать. Они шли почти что плечом к плечу, Постумий в середине, Макро – пытаясь хоть на долю дюйма обойти его, намереваясь запутать Нигера в своей упряжке, чтобы Постумий упал на землю или оказался прижатым к стене. Но Постумию в спину дышал Дакий, второй возничий Белых, не стремясь занять более выгодную позицию, обгоняя Дио, который предпочитал идти, где идет, и не рисковать, пока Магнус не обвыкнется и не перестанет пугаться трибун.

Постумий и Макро шли рядом в облаке пыли, почти до половины скрывавшей их, наклонившись вперед, подгоняя лошадей в первом безумном рывке и не желая ни на секунду притормозить перед крутым поворотом, уже показавшимся впереди. Вот они проскакали мимо статуи на стене, мимо другой. Работники, оберегающие поворот у статуй, затаили дыхание. И вот напротив семи шаров, отмечавших семь кругов, Постумий внезапно натянул вожжи, и его выезженные лошади сбавили шаг. Нигер, который все еще скакал галопом, обошел поворот. За ним накренилась колесница, резко вильнула в сторону и описала великолепный полукруг, а Постумий, покачиваясь из стороны в сторону, словно собираясь упасть, умудрился перевести свою упряжку на противоположную полосу, не потеряв ни минуты. Толпа восторженно аплодировала. Макро, обойдя поворот вслед за Постумием, совершил уже не такой опасный маневр. Благодаря мастерству Постумия Макро отстал, и теперь его упряжка бежала позади. За ним поворот начали обходить Дакий и Дио, но тут Дакию повезло меньше, и ему потребовалось время, чтобы выровнять лошадей и самому обрести равновесие. Дакий и Дио с громом ворвались на вторую дорожку, и рабочий на стене снял первый из семи шаров.

Макро изо всех сил щелкал кнутом, и лошади, послушные ему, неслись вскачь, так что он отставал лишь на полголовы. Постумий переоценил себя, отошел слишком далеко и чуть не опрокинулся. Какое-то мгновение его колесница накренилась на одно колесо, а потом с треском распрямилась, после того как он рванул вожжи и сбавил ход. Макро вырвался далеко вперед и теперь лидировал. Толпа бешено скандировала Белым, пока Дио и Дакий шли плечом к плечу. У барьера рядом с входом в конюшни они сбили одно из семи заграждений.

Теперь Макро плотно прижимался к повороту, чтобы не дать Постумию проскочить мимо него, а если тот все же рискнет, то неизбежно упадет или разобьется о колонны. Однако Постумий не отставал, и восемь лошадей бежали так близко друг от друга, что колесницы соприкасались. Коренной жеребец Макро был очень силен, но Нигер не уступал ему, к тому же он быстрее обходил повороты. Колесница Макро закружилась на месте, когда его лошади сбавили ход, и Постумий, не сбавляя хода, промчался мимо него. На разорванной острой частью упряжи лошади из команды Белых уздечке Нигера трепетала красная ленточка. Дакий и Макро мчались за Постумием по пятам, а Дио шел последним, чтобы не обгонять Макро слишком быстро. Сняли второй шар.

Макро поставил себе целью нагнать Постумия, и ему это удалось, потому что он был более опытным возницей и принадлежал к лучшей команде. Тем не менее, лишь только когда убрали четвертый шар и лошади уже мчались по склону Палатинского холма к следующему повороту, Макро вырвался вперед и вновь начал теснить Постумия.

Опять Макро подвел колесницу слишком близко. И снова Постумий, чтобы освободить себе путь, попытался обойти его с помощью Нигера. Но на этот раз Макро внезапно со всего размаху ударил хлыстом Нигера по боку. Позже выяснилось, что кончик кожаного хлыста был обвязан проволокой. Нигер метнулся в сторону и остановился, по его боку струилась кровь. Колесница Постумия накренилась, покачнулась, вновь выпрямилась. Его коренная лошадь, слишком резко повернув, задела колонну и рухнула на землю. Слабонервные на трибунах закрыли глаза и затаили дыхание. Прямо на извивающихся, бьющихся на песке лошадей неслись Дакий и Дио, уже притормаживая для поворота. Дакию невозможно было повернуть, не задев Дио.

Было уже слишком поздно останавливаться, но за долю секунды, выпавшую Дакию, он повернул, предпочитая столкнуться с Дио и обеспечить победу Белым. Однако Дио уже разгадал его маневр, прежде чем тот стал ясен зрителям. Пока Постумий все еще сражался с колесницей, а его лошади приходили в себя от удара, пока Макро теснил Дио и Дакия в сторону, Дио ударил коренную хлыстом и не останавливаясь рванулся вперед. К счастью для него, тут было больше места. Промчавшись почти вплотную к стене конюшни, он так резко и внезапно повернул, что копыта Виндекса заскользили по песку, а Дева сбилась, но не сбавила хода. За лошадьми, как жестяная банка, летела колесница, прогремела вдоль стены, чуть не коснувшись ее, и подпрыгнула в воздух, а Дио, упершись ногами в стенки колесницы, слегка согнул колени, чтобы принять удар. Колесница опустилась на землю с дребезжащим грохотом, но не развалилась. Дио сжал вожжи и все еще балансировал на ногах, наклонившись вперед и громко крича:

– Вперед, Красные!

Его голос звучал как гром в гробовой тишине. Он ринулся вперед, подобно быстрой стреле, пущенной из туго натянутого лука.

Когда Постумий упал, Макро пришлось отклониться в сторону. Дакий одновременно повернул и осадил лошадей. Поэтому теперь один лишь Дио мчался по-прежнему, хотя и выбрал самый дальний поворот. Когда чувствительные люди на трибунах наконец открыли глаза, Дио уже оставил Дакия позади и его кони скакали вровень с колесами упряжки Макро. Трибуны разразились бурными аплодисментами.

Дио впервые дал волю своей упряжке. Падение Постумия разрушило соглашение с Красными и освободило его. Лошади Дио уже обгоняли колесницу Макро и во весь опор неслись по дорожке. Они чуть замедлили у следующего поворота перед падением пятого шара, но почти тут же нагнали Макро. Ритмичные крики людей были оглушительны. Дио слышал их как сквозь сон, и также сквозь сон виделись ему пари с Макро, соглашение с Красными, его сотые скачки и Грецина. Все это заботило его меньше, чем состояние упряжки и мастерство соперников. Теперь настал его час. Пена хлопьями летела с Магнуса, и его бока блестели от пота. Дио пока не давал ему полностью развернуться, понимая, что после очередного поворота не сможет набрать прежнюю скорость. Действовать надо было сейчас.

Окруженные клубами пыли, они прогрохотали по пятому кругу. Каждый уголком глаза следил за противником, зорко улавливая малейшее движение хлыста, вожжей или руки. Каждый стоял в колеснице, наклонившись вперед, глядя на своих лошадей, дорожку, пятно на стене, в месте, где нужно повернуть. Казалось невероятным, что Дио сможет свернуть в сторону, потому что Макро уже начал уходить в бок и шел почти рядом с Дио.

Теперь или никогда! Резко метнувшись в угол, Дио сделал обманное движение, вследствие чего Виндекс отпрянул в сторону, угрожая свалить с ног всех восьмерых лошадей. Но с равной быстротой Макро нанес удар своим тяжелым хлыстом, чтобы спастись. В тот же миг он откинулся назад, чтобы дать себе передышку. Но когда хлыст Макро опустился, Дио тоже откинулся назад и выбил его из руки Макро. Макро издал отчаянный вопль злобы и боли, потому что хлыст Дио содрал ему кожу с голой руки, и выступила кровь. Поклонники Белых громко закричали. Личные счеты всегда вызывали недовольство, хотя и не были запрещены правилами. Макро, лишившись хлыста, взмахнул вожжами и заорал на лошадей, но они не сразу отреагировали, а тем временем Дио вырвался вперед и мчался к стене. Ему это удалось. Побежденный Макро вынужден был на время остановиться.

Теперь Дио нужно было держаться стены, пока не упадут два последних шара. Магнус начал уставать, хотя его скорость еще была достаточной на шестом шаре. Макро уже мчался вдоль склона Палатинского холма. Дио уже различал лошадей соперника. Они шли мимо, задевая его колесницу. Вот и шестой барьер. Дио обошел его, слегка набрав скорости. Он в отчаянии замахнулся хлыстом на Магнуса, но удержал руку. Последний поворот!

Дио смутно различал сквозь грохот колес шумное дыхание, стук копыт, дребезжание колесницы по неровной земле. Сейчас он изголодавшимися легкими с шумом втягивал воздух. Покачиваясь, то и дело пригибаясь, он позабыл обо всем: о тщеславии, любви, мести, даже отчаянном желании разбиться вместе с Макро. Глаза Дио покраснели от пыли, пот, смешанный с грязью, струился по его лицу. Сейчас он гнал с одной лишь мыслью: продержаться до конца и победить.

Макро, должно быть, начал уставать. Ему удалось слегка нагнать Дио, но ненамного. Лошади уже выбились из сил, ноздри у них раздувались, морды были вытянуты вперед. Не самое подходящее время для маневров, и все же Макро попытался на повороте ударить своей колесницей колесницу Дио, чтобы сломать его колесо или разбиться вместе. Упряжки, запряженные парой лошадей, использовали подобный трюк, потому что их колесницы были более устойчивыми и лошади бежали медленнее. Но даже в таком случае этот маневр мог привести к беде, потому что колесница – неуклюжее орудие, и все зависит от того, чтобы умело зацепить ось колеса противника на нужной скорости и под нужным углом. Четверки никогда не практиковали этот фокус, может, только от бешеной злобы или отчаяния, потому что в противном случае спасти их могло одно лишь чудо. И вот когда Дио притормозил на повороте, Макро направил своих лошадей под углом, вместо того чтобы следовать по кругу, и поджидал, пока Дио не подойдет поближе.

Дио не предвидел его маневра. Чувство безысходности прошло или, по меньшей мере, значительно умерилось. Ощущение бешеной скачки рассеялось, осталась только протянутая на песке нанесенная мелом линия седьмого барьера. Дио слишком поздно понял, что и ему и Макро несказанно повезет, если они сейчас останутся в живых, и, всем телом навалившись на внутренний борт, он постарался препятствовать падению колесницы.

Его спас Магнус, спас, не рассчитав поворота. Лошадь дважды наскочила на упряжку Макро, и без того испуганную криками толпы. В третий раз Дио вожжами и хлыстом заставил Магнуса повернуть. Но тут Дио нечаянно послал Магнуса вперед, а Макро, который медлил с поворотом, предоставил ему полное пространство. Магнус совсем не хотел поворачивать, но Виндекс и Дева уже замедляли ход. Ведомый остальной упряжкой Магнус чуть не налетел на стену, ограждающую Палатинский холм. Когда Дио нечеловеческими усилиями удалось выправить упряжку, Макро близко обошел поворот и прижал колесницу к стене.

Теперь Макро был впереди, но у Дио оставался хлыст. Впереди была одна прямая полоса, а позади пылила по арене колесница Дакия. Бежали ли они вровень или нет? Колеса катились параллельно, и все зависело от длины колесницы или типа упряжи. Ни у одного из соперников не осталось больше сил. Оба замедляли ход, сначала Дио. Он останавливался, затем его примеру последовал Макро. Позади шел Дакий, и вот все три колесницы уже ехали в одну линию, соприкасаясь колесами. Колесница Дакия прошла мимо Дио, мимо его лошадей, надо его как-то остановить, осталось пройти совсем немного, всего три секунды, Макро сделал рывок вперед, его не удержать! Толпа неистовствовала, а секунды растянулись в века, каждый шаг лошади был замедленным. Наклониться вперед, взять хлыст – бесполезно, скакать дальше в облаке пыли, не пытаться определить, идет ли рядом Дакий, если бы удалось догнать Макро, который уже бешеным рывком преодолел черту.

– Ужасная жара! – воскликнул толстый римлянин, всегда ставивший на Красных. – Дакий пришел вторым. Кто бы мог подумать?

Малютка Грецина, стиснутая между своим отцом и толстяком, хотела сесть, словно неистовая скачка седьмого круга вымотала ее. Толстяк вежливо посторонился. Грецина поблагодарила его слабой улыбкой.

– Ничего, моя дорогая, – отмахнулся толстяк, восторгаясь прелестями Грецины. – Мы же ничего не проиграли. Все пари уже позади!

– Хочешь перенести пари на следующие скачки? – прорычал Макро, когда они с Дио шли бок о бок по арене в сопровождении Дакия.

Дио с улыбкой махнул Лоллии рукой. Он чувствовал себя ослабевшим. Разум подсказывал, что лучше оставить Лоллию в покое, но чувства переполняли его.

– В следующий раз я буду победителем.

– На что поспоришь?

Дио расхохотался. Теперь он понимал, как глупо было спорить с Макро и любезничать с Лоллией, но все это уже не имеет значения. Возможно, Грецина тоже усвоила урок. И все пари уже позади.

Дорогие усопшие

На празднике роз в мае римляне поминали усопших. В серых предрассветных сумерках на широкие дороги, окаймленные памятниками, потому что мертвые всегда хотели находиться рядом с живыми, начинали стекаться целые семьи из города. Впереди пешком шли беднейшие слои населения, ремесленники и вольноотпущенники, направляясь к своим неказистым мавзолеям, где в маленьких ячейках стояли урны с прахом их родственников, обозначенные пластинками из простого дерева, камня или металла. Столь же рано на дорогах появлялись босоногие дети, продающие увядшие букетики цветов или розовые лепестки, которые чаще всего и покупали бедняки, потому что они были самые дешевые. По обочинам дороги с ночи расположились лагерем торговцы всех мастей, предлагающие баночки простого или благовонного масла для лампад, бурдюки с вином для поминок, горсти разнообразной еды, смешанной с солью, чтобы окропить пламя у алтарей. С толпой мешались булочники и колбасники, соблазняя проголодавшийся народ вкусными закусками. Акробаты, жонглеры, фокусники и уродцы располагались вдоль дороги и громкими криками зазывали толпу. Казалось, что вдоль Аппиевой дороги будто из воздуха возникла невероятная ярмарка, которая так затрудняла движение на узкой дороге, что порой людям приходилось вовсе останавливаться. Постепенно стали появляться более обеспеченные граждане, и можно было уже видеть бабушку, восседающую на осле, или набитую ребятишками тележку, запряженную мулами. К общему гвалту присоединились вопли возниц и щелканье кнутов, которые понуждали толпу двигаться вперед, мимо гробниц богачей.

Сами богачи прибыли намного позже, и среди самых последних Кэцилий. Он восседал в красивой маленькой повозке рядом со своим дядей, а дюжина рабов, задыхаясь, бежала впереди и расчищала дорогу для экипажа. За первой повозкой следовали большие четырехколесные повозки с детьми, внуками, нянями и невестками. Процессию замыкали повозки с рабами, розовыми гирляндами, маслом, благовониями, ладаном и жертвенными животными. Повара и слуги ушли далеко вперед и уже приготавливали в особых залах праздничный обед.

На могиле каждого родственника была своя табличка с его прижизненным изображением, с указанием статуса и годов жизни. Маленьких детей подвели к могилам, чтобы они возложили цветы, прочитали по слогам имена и ощутили связь поколений. Тем временем Кэцилий с дядей зажгли лампады перед усыпальницами, вспоминая случаи из жизни теперь уже умерших родственников. После окончания ритуала детей отпустили с наказом найти старого Приска, сторожа, который покажет им маленький сад, всегда такой аккуратный, свою крохотную каморку, семейный склеп и, возможно, позволит с благоговением взглянуть на крематорий. Приск был рабом, рожденным в этой семье, и успел поведать уже двум поколениям о семейных тайнах.

Однако Приска не было в обычном месте. Дети, которым приказали вести себя тихо, заглянули в его каморку.

– Ш-ш! – произнесла старшая Луцилла. – Сейчас как раз молятся мертвым духам. Нельзя их беспокоить, иначе придется начинать заново. Пойдем в сад. – И дети гуськом вышли из комнатушки.

– Он сбежал смотреть на канатоходцев, – произнес юный Кэцилий, который сам был не прочь сделать то же самое. – Я все скажу дедушке, и Приска накажут.

– Приск, милый Приск! – шепнула Луцилла, пробираясь по саду. – Приск, мы ждем! – В кустах раздавалось сладкоголосое пение дрозда, но Приск не показывался.

На детей набросились няни, рассерженные тем, что дети без присмотра играли в саду и выпачкались.

– Я все скажу дедушке! – извивался в руках нянь Кэцилий. – Пустите меня! Я не хочу умываться! Мы просто хотели заглянуть за стену. Подождите, вот я расскажу все про Приска…

– И ведь скажет, – заметил управляющий, присутствовавший при семейной сцене. – Этот маленький разбойник никогда ни о чем не забывает. Эй, Квинтус, поправь гирлянду! Вот так-то лучше, и повесь ленту. Где этот болван?

Никто не ответил. Слуги научились держать язык за зубами и не лезть на рожон. Кроме того, они не очень хорошо знали Приска, хотя он и жил при усыпальнице уже двадцать лет. Вполне возможно, управляющий боялся ответственности, поэтому продолжал допрос.

– Я видел его. Видел его где-то, как будто бы у кухни… Квинтус!

Квинтус подскочил на месте и выронил ленту из рук. Нервы всех были на пределе – надо было ублажать всю семью.

– Прошу прощения, я хотел повесить ленту получше. Одну минутку, сейчас покажу…

– Ты говорил с ним, – сказал управляющий, – я видел вас. Не пытайся отвертеться. Что он сказал?

Квинтус притворился удивленным. Он пожал узкими плечами и посмотрел искоса на управляющего, соображая, что будет безопаснее: сказать правду или солгать.

– А, этот старик с седой бородой! – невинно воскликнул Квинтус. – Ничего особенного! Я не знаю его. Он просто задал мне вопрос.

– Какой вопрос?

– Я не помню. – Квинтус понял, что ему не выпутаться, и прижал руку ко лбу, стараясь не касаться аккуратно уложенных кудрей. – Дайте подумать. Ах да, он вдруг подошел ко мне и без всяких извинений вдруг спросил, где Феба, как раз тогда, когда у меня руки были заняты розами, а вся семья ждала. Он встал на моем пути и сунул свою жесткую бороду прямо мне в лицо, источая запах лука. «Где Феба?» Уж эти мне слуги! Естественно, я разволновался. «Феба? – переспросил я. – А, ты имеешь в виду нашу Фебу! Она мертва». А он сказал: «Боже!» – и ушел. Клянусь, это все.

– И никто не сообщил ему, – покачал головой управляющий, – мне надо было об этом вспомнить в прошлый раз. Но конечно, ведь Феба умерла после праздника фиалок! Бедный старый Приск!

– Ты хочешь сказать, – произнес старший прислужник, стоя к управляющему спиной и разглядывая легкий столик, на котором смешивали вино, – что этот старый пень был влюблен в нашу прекрасную Фебу? Как бы она смеялась! – И сам прислужник прыснул. Слуги низшего ранга последовали его примеру и услужливо засмеялись, потому что их положение зависело от их хозяина, а не от управляющего.

– Он не так уж стар, просто седой, – заспорил управляющий, которому очень не по душе был прислужник, – и ему пришлось отрастить бороду в знак уважения к мертвым предкам. А что касается Фебы, то, насколько я знаю, за последние двадцать лет она ни разу не смеялась.

– Хочешь сказать… – повторил удивленный прислужник.

– Хочу сказать, – сердито заговорил управляющий, – что двадцать лет назад, когда ты был еще сопливым мальчишкой и только начинал усваивать дурные привычки, бедный старый Приск был лучшим прислужником и приятным человеком, которым ты никогда не станешь. А потом он и Феба полюбили друг друга, тебе этого не понять. Он был готов ко всему ради единственной девушки на свете, которой хозяйка позволяла укладывать свои волосы. Хозяйка хотела продать беднягу Приска, но он родился в доме, и, в отличие от некоторых, его очень ценит хозяин. Поэтому его отправили сюда.

– Очень трогательно, – промолвил прислужник, – и Феба всегда любила его, эту бороду, запах лука…

– Я не знаю, – отрезал управляющий, – а ты не поймешь. Она встречалась с ним каждый раз, когда по праздникам вся семья приезжала сюда, но не думаю, что они перемолвились и парой слов. О чем говорить? Ты же сам его видел.

– Точно, – снова захохотал прислужник, и слуги вторили ему. – Представь, это старое пугало идет к нашей хозяйке и просит у нее руку Фебы! Какой бы начался переполох!

– Все было не так, – резко возразил управляющий, – их выдал один мальчишка. Новенький, он не знал. Но это уже не важно. Все равно все бы узнали рано или поздно. Бедный Приск и Феба любили друг друга как-то по-особому. А теперь никто и не потрудился сообщить ему о ее смерти. Ведь рабы иногда ходят к могилам.

– Господин, – в дверях появилось взволнованное лицо помощника повара, – главный подавальщик закусок хочет знать, где миндальные орехи?

Это была катастрофа, потому что подавальщики были настоящими мастерами по рангу ничуть не ниже главного повара. Управляющий опрометью бросился из комнаты, за ним последовал прислужник, потому что ни один из них не хотел ничего передоверять другому. К счастью, после безумных поисков миндаль был наконец найден, и, хотя подавальщик уже в отчаянии призывал богов и рвал на себе волосы, блюда были поданы и оформлены по прихоти его буйной фантазии, а именно в виде сцены сбора винограда, где раскрашенные фигурки людей держали рога изобилия, увитые виноградными лозами, откуда свешивались виноградины из нежного теста с изысканными начинками. Этот шедевр водрузили на стол, и после того, как Кэцилий предложил часть духам умерших, все приступили к еде. Инициатива формальной беседы исходила от главы дома, а дети бесшумно сидели на высоких табуреточках, ведя себя чинно в присутствии живых и мертвых. Маленького Кэцилия так и распирало от хранимой им тайны. Тем временем управляющий, увидев, что все идет своим чередом, отправился на поиски Приска.

Ему не пришлось долго искать. Дрозд, певший для Луциллы, пел также и для Приска, и маленький Кэцилий даже мог бы увидеть его за стеной, если бы не вмешалась прислуга. За могилами расстилался зеленый луг с бегущим по нему ручьем, в котором стояли коровы, хвостами отгоняя мух. На берегу под ивой сидел Приск и глядел на коров, а тени уже сгущались над его угловатой фигурой, и ветер шевелил его волосы. И без кустистой бороды в этом человеке все же было бы что-то отшельническое, что-то потерянное, что уже никогда вновь не восстанет к жизни. Жилистые худые мозолистые руки, узловатые локти. Впадины на висках. Отрешенный взгляд. Управляющий присел рядом, не зная, с чего начать, и уже жалея, что вообще пришел. Наконец он решился нарушить молчание.

– С ней случился приступ, внутри что-то лопнуло. Да, она страдала, но была без сознания и уже не узнавала нас. – Приск ничего не ответил, и управляющий не знал, что делать. Возможно, он даже не слышал слов. Неизвестно. – Я и представить не мог, что никто не пришлет тебе весточку.

Голос управляющего звучал с негодованием, ведь он и вправду за весь месяц сам едва ли встречал Приска. С глаз долой – из сердца вон, так всегда в большом доме. Разве Приск забыл?

Но Приск упорно молчал. Не зная, что последует за этим молчанием, управляющий колебался. Возможно, Приск даже не понимает, кто к нему обращается. А может, сидит, подобно каменному изваянию, именно потому, что знает? Оправдываясь, чего не приходилось делать уже много лет, управляющий выпалил:

– Это не моя вина. Все было так давно! Даже Феба уже простила меня.

Вероятно, звук ее имени вывел Приска из оцепенения. Он с трудом сглотнул. Борода слегка дрогнула. Без всякого выражения Приск произнес скучным голосом:

– Ей пришлось, после того как ты стал управляющим.

Управляющий побагровел от гнева. Сам он давно простил себя за то предательство.

– Я рисковал, чтобы спасти тебя от кнута, но сейчас меня ждут на кухне. – Он неловко поднялся. – Я позабочусь, чтобы тебя за это наказали. – Но нескладная фигура отшельника словно окаменела, будто он уже забыл, кто с ним говорил и о чем.

Управляющий заковылял обратно к могилам, покрывшись потом от гнева. Он проклинал себя за то, что ради этого дикаря рисковал получить нагоняй. Однако, встретив своих подчиненных, он кратко приказал им пойти к ручью и привести Приска, притащить его силой.

– Посадите его в каморку, пусть лежит там тихо. Он болен, вы нашли его в беспамятстве, ясно? Поэтому дети не заметили его. А если будете болтать…

Слуги отчаянно затрясли головами, и все-таки управляющий не доверял им. Он бойко объяснил все хозяину, хотя и знал, что Кэцилий ненавидит, когда ему лгут. Этот хитрый прислужник всюду совал свой нос и если он узнает… Управляющий прекрасно понимал, что доброта – порок.

Кэцилий собрался уезжать, чтобы не застрять в толпе, возвращавшейся домой по Аппиевой дороге. Стало шумно: рабы звали друг друга, звенели ведра, начали нагружать повозки. По дороге тащились люди, плакали дети, а матери кричали на них, фокусники и продавцы хрипло зазывали прохожих отчаявшимися голосами.

В своей каморке, на куче сена, тихо лежал Приск. Поскольку он не говорил и в то же время не казался больным, рабы оставили его. Никто не желал сидеть с ним, потому что, если старик умрет, его делом займется помощник, к тому же домашние рабы привыкли к хорошей еде и беззаботной жизни. Наконец повозки с грохотом выкатили на дорогу. В сумерках еще встречались редкие прохожие, торговцы сворачивали свой товар и отправлялись в город, раздавались цоканье копыт и скрип колес. На огороженном каменной стеной кладбище воцарилась тишина, которую нарушали лишь мерцание лампад и падение розовых лепестков. Легко шумели крылышки ночных насекомых, обжегшихся у огня лампы. Двигались тени на скульптурных изображениях усопших. Чуть уловимый ветерок разносил по залам ночные запахи. Соловей своим несравненным голосом жалобно пел о мертвых, наполняя печалью сад и кладбище. На небе загорелись звезды.

Приск научился двигаться бесшумно. Его шагов не было слышно, пока он не возникал вдруг из темноты, а в этом святилище он стоял так тихо, что только движение глаз выдавало в нем живого человека, а не высеченную из камня фигуру. Глаза Приска скользили по надгробиям и наконец остановились на могиле старой хозяйки. «Кальпурния, дочь Писо, прожила пятьдесят два года пять месяцев три дня». И старая хозяйка с уложенными Фебой локонами глянула в ответ на Приска.

На лице Кальпурнии при жизни всегда было суровое выражение, которое тщательно передал семейный скульптор. Для Кальпурнии не существовало сожалений о прошлом или признания того, что Приск и Феба дороже ее волос. Приск не желал и не предполагал ничего подобного. Он не таил зла против хозяйки. Он приветствовал ее дух вместе с другими духами предков, пришедшими под его покровительство. Рожденный в рабстве, он не мог себе представить, чтобы его веления сердца были важнее ее капризов и что то, о чем он так долго мечтал, могло быть даровано ему. Но видеть Кальпурнию словно живую, усыпанную розами, с лампадой, любимую близкими, окруженную вниманием Приска, в то время как Феба похоронена в одной из огромных общих могил, где люди лежат слоями! Приск никогда прежде не размышлял об этом, потому что таков конец всех рабов. Но теперь он не мог не задуматься. Глядя старой хозяйке прямо в глаза, он взял лампаду.

Приск прошел через кладбище в сад, защищая рукой маленькое пламя. В саду порхали летучие мыши, и в воздухе чувствовалось дуновение, хотя ветра не было. Приска преследовало ощущение беспокойства, словно духи рыдали жалобными неслышными голосами, что он лишил их света. Даже когда он поставил лампаду на траву и убедился, что пламя горит ровно, все же слышался какой-то шорох, словно в саду кто-то был. Приск сел на корточки и на ощупь передвинул камень под кустом. Под ним в укромной ямке лежала шкатулка.

Приск сунул туда руку и извлек маленький браслет, дешевый, поношенный, посеребренный браслет, недостойный Фебы. Его оставила Приску бедная маленькая танцовщица на канате, которую, словно щепку, оставшуюся от кораблекрушения, прибило к дверям его дома после праздника. Во время представления она упала и сломала ногу, после чего владельцы бросили ее на произвол судьбы, как ненужную вещь, оставили ее самой добираться до могил и умирать. Приск выходил ее, хотя и знал, что рискует. Его хозяева путешествовали по Аппиевой дороге, имели множество связей, посылали в разные места гонцов. Если бы кто-нибудь обнаружил, что он невинно болтает с прохожим или в его каморке, на его постели спит женщина, последовала бы немедленная кара.

Танцовщица была вольнолюбивой цыганкой, которую ужасали тишина и мрачные тайны склепа. Она научила Приска играть на свирели и танцевала в темноте, когда стихали дневные шорохи.

– Если бы ты сбрил бороду, – говорила она ему, – мы могли бы выйти на дорогу. По праздникам в городах всегда можно заработать денег или добыть их у городских рынков. Еду можно воровать. Совсем неплохая жизнь, но девушке необходим спутник, чтобы защитить ее от грубых разбойников, встречающихся на дороге. Если все обернется против нас, мы всегда можем начать разбойничать сами. Что ты думаешь?

Приск покачал головой, не испытав ни малейшего искушения. Ему ли не знать, с какой настойчивостью охотятся в знатных семействах на беглых рабов. Он не пытался отговорить ее и никогда не упоминал о Фебе. Встречи с хрупкой и сдержанной Фебой не должны были отвлекать его. Но в нем не было и склонности к нечестной воровской жизни цыганки, не было внутреннего огня. Он попытался это объяснить, и цыганка рассердилась.

– Да ты просто трус! – воскликнула она. – Ты боишься!

Он не стал ее разубеждать, решив, что по-своему она права. Годы одиночества отучили его от борьбы, но зато заставили бояться всяких перемен. Ему было хорошо и здесь. Два дня спустя девушка ушла, оставив Приску браслет – не из благодарности, а просто потому, что в темноте не смогла отыскать его.

За спиной Приска раздался шорох. Резко обернувшись, он увидел, как через лужайку метнулась кошка, и почувствовал облегчение. Разбойники, грабившие могилы, были не так уж редки. После праздника в лампах оставалось масло или остатки подношений, которые было легко украсть особенно там, где могилы никто не охранял. Тишина была непроницаемой. Чутко прислушиваясь, Приск пошарил в темноте руками и извлек из шкатулки деньги.

Там было негусто: двадцатилетние сбережения. Он зарабатывал свои монеты плетением корзин и ивовых метел, которые отдавал торговцу, приходившему сюда ночами, примерно раз в полгода. Возможно, вначале Приск намеревался выкупить себя из рабства, но потом понял, что свобода не вернет ему Фебу. И все же он продолжал копить уже из азарта. Ему нравилось пересчитывать монеты, хотя он и так знал, сколько их у него, потому что вид денег напоминал о его достижениях в жизни. Приск различал медяки и немного мелких серебряных монет, пропускал их сквозь пальцы, поднося каждую к свету и затем неловко бросая ее на колени с легким звяканьем. Он не спешил, хотя понимал, что самому сбрить бороду без зеркала будет непросто. Но он сделает это, потом уйдет и никогда больше не будет служить мертвым.

Кто-то прыгнул ему на спину, и он покатился по земле, разбрасывая монеты. Он закричал и попытался схватить руку нападавшего. В воздухе метнулся нож и с дьявольской силой упал вниз. Приск задохнулся в крике и метнулся в кусты. Нож снова взметнулся над ним, потом опять, и Приск замер, а землю, траву и его белую тунику забрызгала кровь.

– Быстрей! – крикнул грабитель, поднимая нож и вытирая его о траву. – Давай пошевеливайся, помоги мне! Собирай деньги. Поднеси поближе лампу. Они рассыпаны по земле.

– Я же говорила тебе, что у старика водятся денежки. – Танцовщица держала лампу в руке и уставилась в траву. – А вот и мой браслет.

– Э, нет! – Грабитель грубо схватил девушку за руку. – Возьмешь только то, что дам тебе я, поняла? И не в этот раз. Итак, ты утверждаешь, что у старика водились денежки? Называешь деньгами эти жалкие медяки? Мне очень хочется тебя опять проучить.

– Я закричу. Я буду кричать, что ты убил его. Ты не должен был этого делать!

Грабитель опустошил шкатулку и с треском швырнул ее о стену.

– Конечно, я убил его, чтобы спасти нас. Ты же сама мне сказала, что в таких усыпальницах после праздника можно найти что-нибудь ценное. Хватит пялиться на него! Пошли! Смотри под ноги!

Грабитель пропустил девушку вперед, и вскоре на кладбище совсем стемнело. Духи предков молчаливо ждали прихода своего слуги. Они ждали в мертвом молчании.

Приска не погребли на кладбище. Это была бы слишком большая честь для простого раба. Но семья отзывалась о нем как о доблестном слуге, честно исполнившем свой долг. Его имени не забыли, как канули в вечность имена других рабов, потому что в темноте июньской ночи, когда в траве зажигаются светлячки, а на болотах плачут козодои, хранители кладбища клянутся, что в саду появляется огонек и очертания лампы и человеческой руки. Они говорят, что это Приск следит за могилами, которые спас ценой собственной жизни. Никто не помышляет о том, что его дух появляется по какой-нибудь другой причине. Они уже забыли историю его прошлого, и никто не знает, что, возможно, Приск ищет среди мертвых свою Фебу.

Неприятности сенатора

Гней Лентулий остался дома. Он отменил утренний прием под тем предлогом, что ему необходимо совершить ритуал очищения, но не сделал этого. Гней Лентулий просто-напросто уединился в своем кабинете, представляющем собой приподнятую над полом платформу, которая связывала темную приемную со светлым внутренним двориком, где располагались комнаты членов семьи. Лентулия от посторонних взглядов скрывали занавески, но, отодвинув их, он мог наблюдать за всем, что делается в доме, видеть бюсты предков в нише, жену и детей, чьи комнаты выходили во внутренний дворик. В этот ранний час в доме все замерло, не слышно было даже рабов, и Лентулий понял, что его жена все еще занимается своим утренним туалетом, маленькая дочка ушла в школу, а сын еще спит. Лентулий праздно размышлял над заботами дня, испытывая легкое облегчение.

Ежегодный праздник в честь братства Арвалов торжественно отмечался три дня и уже закончился. Лентулию была оказана честь быть избранным одним из знаменитых Двенадцати, которых более семисот пятидесяти лет назад возглавлял сам Ромул. Было что-то мистическое в ритуалах, настолько старых, что никто уже не понимал половины слов. Жертвоприношения братства состоялись уже в железном веке. Маленькие глиняные сосуды, стоящие на алтаре, были грубыми, бесформенными, древними. Даже богиня, в честь которой звучали непонятные молитвы и исполнялся ритуальный танец, была существом, чьи черты, если они когда-нибудь имелись, оказались полустертыми в далеком прошлом. Каждый понимал, что ей в жертву приносят овец, а она благословляет урожай кукурузы. Но никто не знал, исходит ли благословение от самой богини или является волшебной частью ритуала. Лично Лентулий считал, что трехдневный праздник, хотя и впечатляющий, был чрезвычайно скучен.

Лентулий сжал губы и легко пожал плечами, смиряясь со скукой повседневной жизни, не тяготясь ею и не желая ничего менять. Сам он скептически относился ко всем известным и неизвестным божествам, однако его скептицизм никак не влиял на добросовестное исполнение ритуалов, соблюдаемых его предками с огромной верой. У Лентулия был свой собственный пантеон домашних богов, которым он приносил дары дважды в месяц в присутствии семьи, и кроме того, ежедневно за обедом совершал подношения в их честь. Около десяти дней назад он совершил любопытный ритуал девятикратного изгнания нечистой силы, который каждой весной очищал дом от злых духов. Лентулий с благоволением относился к религиозной практике государства и в религиозных обрядах принимал участие с большим усердием. Он никогда не считал себя неверующим, потому что для него религия стала неотъемлемой частью римского образа жизни. Любой искатель приключений, будь он еврей, египтянин, грек, галл, испанец, эфиоп, мог свободно прибыть в Рим, неся с собой самые невежественные верования и свободные моральные устои. Римская традиция, снисходительно смотревшая на это, с еще большей гордостью требовала соблюдения древних ритуалов.

Лентулий словно окаменел. На его красивом, несколько тяжеловатом лице появилось суровое выражение, похожее на сумрачные маски предков в зале. Кто-то крался по двору, прошмыгнул сквозь открытую дверь и чуть помедлил у колонны, где было довольно темно, в отличие от залитого солнцем внутреннего дворика. Это могла быть и рабыня, посланная по какому-нибудь делу, если бы не крадущаяся походка, робкий взгляд на Лентулия, чья фигура смутно виднелась вдалеке. Он сидел, словно кот у мышиной норы, и ждал.

Женщина украдкой проскользнула через двор, воровато оглядываясь по сторонам. Она была крепкой, еще нестарой, но одетой довольно мешковато в самые современные одеяния, которые делали ее излишне полной, но не прибавляли роста. Черные волосы, уложенные аккуратными локонами, обрамляли слишком крупное лицо с довольно заурядными чертами. Примечательными были только глаза. Они были темно-карими и большими, хотя слишком близко посаженными, слишком круглыми и слишком проницательными. Лентулий знал, что она близорука, и не боялся, что она раньше времени увидит его. Однако гордость не позволяла ему шпионить за женой.

Это была его вторая жена, и здесь, возможно, крылась причина его несчастий. Лентулий по природе был сдержан, но в его душе бушевали страсти. Он любил свою первую жену, хотя ее выбрал для него отец. Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга, а в делах они стали единым целым. Квинтилия умерла при родах, оставив Лентулию подающего надежды сына двенадцати лет и новорожденную дочь. По прошествии некоторого времени он вновь женился: в доме была необходима хозяйка, девочке нужна мать, Лентулий, вероятно, мечтал о сыновьях и надеялся обрести утешение в своем одиночестве. Как и его отец, он благоразумно подошел к вопросу брака. Терентия оказалась тихой, уступчивой женщиной, на двадцать лет моложе его – подходящий возраст для второй жены. У нее было неплохое приданое и хорошая семья, и все же именно он ввел ее в общество, в которое она сама никогда не смогла бы попасть. Помня о двадцати годах разницы, он стремился держать себя авторитетно. Многие люди, которых он знал, запросто наводили справки о прошлой жизни своих избранниц. Трижды Терентия производила на свет болезненных детей, которые умирали вскоре после рождения, наполняя скорбью дом и умаляя положение матери в глазах света. Теперь, после смерти третьего ребенка, Лентулий вынужден следить за ней, чтобы она не выходила без его ведома.

– Доброе утро, Терентия! Рано ты встала!

Терентия вздрогнула. Она прижала руку к губам и отпрянула назад.

– Д-доброе утро, Лентулий. Я подумала… А ты разве не принимаешь?

– Не сегодня. – Он встал и посмотрел на нее сверху вниз с высоты своего огромного роста. Он был человек среднего возраста, солидный и внушительный. – Ты думала, я принимаю друзей, и хотела проскользнуть незамеченной. Я этого не потерплю.

На глазах Терентии выступили слезы, и она задрожала, но попыталась изобразить на лице негодование:

– Я никому не причиняю вреда!

Лентулий подтолкнул к ней табуретку:

– Сядь, Терентия! Хоть раз в жизни служба в храме Исиды пройдет без тебя. Сегодня ты никуда не пойдешь, потому что нам надо поговорить. – Он твердо взял ее под руку и заставил присесть. Дав жене секунду собраться с мыслями, он бережно расправил складки тоги, прежде чем сесть самому. – Терентия, – терпеливо начал Лентулий, желая играть роль мужа и отца с подобающей твердостью, – пришло время все прояснить. Эта сумасшедшая религия не подобает моей жене, и я не позволю тебе придерживаться ее. Разве у тебя нет гордости? Как можешь ты без зазрения совести путаться с иноземными вольноотпущенниками и рабами и глазеть на нелепые ритуалы, проводимые для потехи разнузданной публики? Неужели я должен выслушивать, что ты платишь драгоценностями за эти надувательства – знаки милости со стороны божества, так называемые видения, обряды очищения, ведущие тебя шаг за шагом к отупению? Неужели ты не понимаешь, что, когда эти жрецы доведут тебя до полного падения, ты окажешься целиком в их власти?

Терентия покраснела, но все же старалась, чтобы ее голос звучал презрительно.

– Отупение? Я никогда не говорила со жрецом, только в присутствии святой, скорбящей Матери и перед глазами всех верующих. Они святые люди.

– Ты хочешь сказать, что они кропят святой водой, носят белое, не едят мяса и бреют голову? Это не одно и то же.

Терентия не нашла что ответить и вновь заняла оборонительную позицию.

– В чем ты меня обвиняешь?

– В глупости, пока… И отсутствии гордости.

– У меня нет гордости.

– Оно и видно, – Лентулий почувствовал прилив гнева, но еще пытался сдерживать себя, – у тебя нет и благоразумия. Кто тебе сказал, что религия должна иметь отношение к твоим чувствам? Религия – это долг.

Терентия разразилась истерическим плачем:

– Я ненавижу твой долг! Святая Мать Исида потеряла своего единственного божественного сына. Ее изображение кивнуло мне! Я точно знаю. Никто меня не понимает.

Лентулий готов был согласиться и добавить, что никому и не интересно понимать эту глупость. В духе Терентии разражаться слезами при упоминании долга. Конечно, ему жаль умерших детей, но ей не следует забывать о дочери и открыто ревновать к его единственному сыну. Терентия была очень эмоциональна. Если бы Лентулий не жалел ее, то мог бы очень скоро возненавидеть.

Терентия продолжала рыдать. В отличие от ее мистической эмоциональной египетской религии Лентулий ничего не мог предложить ей взамен и на какое-то мгновение даже подумал о разводе. Если действовать обдуманно, то бракоразводный процесс может пройти гладко. Само собой, он женился на Квинтилии согласно древнему обряду, дающему мужу власть над жизнью и приданым жены. Более либеральный брак с Терентией давал ей больше свободы. Она могла даже оставить мужа по собственной воле, если бы ее поддержали родственники-мужчины. Однако на этот ее шаг Лентулий и брат Терентии ни за что бы не согласились. Терентия легко могла бы одурачить Лентулия, если бы захотела. Ему нужно развестись! Развод не был редкостью в те времена, и все же Лентулий до последнего отвергал его с негодованием человека, не знавшего до сих пор неприятностей в семейной жизни. Он всегда выступал против развода, находясь в обществе своих друзей. Сейчас он не мог заставить себя начать эту рутину. Лентулий был слишком стар, чтобы изменять своим принципам. Но что же тогда делать?

Не найдя ответа, он позвал раба, который вертелся поблизости, не подслушивая, но в то же время впитывая в себя все, что происходило в доме.

– Позови Фаустину!

Когда Фаустина пришла, Лентулий сказал:

– Твоя хозяйка не совсем здорова и останется в постели. Будь с ней рядом, Фаустина.

– Да, хозяин. – В Фаустине было что-то материнское, надежное, но Лентулий подозревал, что она слишком балует его маленькую дочку. Он не думал, что она питает нежные чувства к Терентии, а добра только поневоле. Итак, пока отложим мысль о разводе.

Лентулий вернулся в кабинет, испытывая смешанное чувство гнева, бессилия, несправедливого отношения к себе. Ясно, что Терентия предпочитала ему свои египетские оргии, хотя он и не понимал почему, принимая во внимание ее благородное, внушающее уважение происхождение. Эти чувственные религии – настоящая грязь, их нужно запретить. Лентулий уже представлял скандалы, которые могут разразиться. К несчастью, Ливия, жена Августа, по слухам, питала слабость к одной из этих древних сект, поэтому против них ничего не предпринималось. Но Ливия, по крайней мере, вела себя благоразумно. Лентулий принялся перечислять про себя недостатки Терентии, но тут его прервало чье-то осторожное покашливание. Он резко поднял голову.

– Что тебе, Фирмий? – Лентулий всегда старался быть справедливым с рабами, но сейчас не мог сдержать нахлынувшего раздражения. – В чем дело?

Фирмий был старый раб, один из тех преданных, уважаемых, честных слуг, которых так хорошо умела покупать и обучать покойная Квинтилия. У Лентулия не было такой способности, но все же он старался проявлять к своим слугам ту крупицу уважения, которой они заслуживали. Они никогда не откровенничали с ним, и теперь Фирмий, кажется, не знал, с чего начать. Наконец слуга несвязно произнес:

– Хозяин, молодой господин…

– Что случилось? Он болен?

Это был единственный и обожаемый сын Лентулия. Люди часто заболевают лихорадкой, иногда она смертельна… Если он до сих пор не встал, наверняка что-то случилось.

Фирмий покачал головой, долго подыскивая слова:

– Хозяин, он пришел домой поздно…

– И что из этого?

– Очень поздно, хозяин.

Лентулий нахмурил брови от такой наглости. Молодость дается один раз, поэтому естественно, что молодые хотят взять от жизни все. Он сам до женитьбы… Какое было безумное время, но сейчас люди разбогатели, и стало модным бросать деньги на ветер. Не стоит держать молодого человека в ежовых рукавицах. Этот старый дурак Фирмий ничего не смыслит. Да и как он может что-то смыслить после стольких лет тихой домашней жизни?

– Хозяин, хорошо бы вы пошли и взглянули на него, – настаивал Фирмий.

Лентулий опять встревожился. Может, мальчик вернулся домой в синяках или стал жертвой подгулявшей компании? Известно, что многие отпрыски из знатных семейств ночью шляются по городу, разбивают случайным прохожим носы и вовсю хулиганят. В городе орудуют целые шайки. Лентулий позабыл о Терентии, прошел через внутренний дворик, зацепившись тогой за кусты и нетерпеливо обрывая ее.

– Пусть подрежут ветки, – механически произнес он.

Слуга молодого господина возник перед ним словно из воздуха, как и положено примерному рабу, и провел Лентулия к комнате. Лентулий жестом приказал ему отойти в сторону и открыть дверь.

Ставни в маленькой спальне были опущены, чтобы защититься от солнца, которое вливалось, как расплавленное золото, в каждую щелку. Даже с закрытой дверью в комнате было светло. Сын Лентулия лежал лицом вниз на постели, одетый в ярко-голубую праздничную тогу и туфли. Он слегка похрапывал, и видимая часть его лица была покрыта ярким румянцем, только и всего.

Лентулий пожал плечами не от одобрения, а оттого, что его тревоги оказались напрасными, и вновь почувствовал приступ гнева. Он и сам бы все выяснил и поговорил с сыном, но ему казалось, что прислуга злоупотребляет его терпением. Он укажет им место, научит уважать хозяина! С этой мыслью Лентулий отошел от постели, но внезапно, заметив что-то, обернулся. Правая рука сына, тонкая и вялая, свисала с кровати и была в чем-то испачкана, сильно испачкана, но не в вине. Лентулий подошел поближе. Нет, это не вино. Кровь!

– На нем нет и царапины, господин, – пробормотал за спиной Фирмий, – Руфиний помог им лечь в постель. На его плаще тоже кровь.

– Им? – Лентулий обернулся. С самого начала ему показалось, что тюфяк раба в углу кем-то занят, но, взволнованный словами Фирмия, он не поинтересовался, почему раб по-прежнему спит.

Второй человек лежал на спине, погруженный в глубокий сон, и его лицо смутно белело в полумраке комнаты. Лентулий узнал богатого повесу средних лет, известного благодаря нескольким скандалам, но защищенного могущественным именем. Дело в том, что Август не имел большой власти над молодыми женщинами в своей семье и никто не смел сказать ему, в каких кругах вращается его внучка Юлия. «В клане Юлиана было что-то дикое», – мрачно подумал Лентулий. Он совсем не испытывал уважения к его царственной крови. Ведь его родословная ничуть не хуже. Требование Августа, чтобы его считали выше обычных людей, Лентулий считал необходимым для поддержания порядка в обществе, но сам не верил в избранность императора. Он подозрительно относился к похождениям клики Юлии, хотя в действительности они были довольно вызывающи. Друзья Юлии как никто другой могли сбить с пути благоразумного юношу, втянуть его во что-нибудь отвратительное, совратить его, но опасней всех был человек в комнате сына Лентулия с его дьявольски красивыми чертами лица, древним именем, промотанным состоянием и беззаботным поведением аристократа, который пошел по кривой дорожке.

Лентулий вместе с рабами вернулся в кабинет и сел.

– Как давно мой сын общается с этим человеком? – Лентулий обращался к Руфинию, который с мольбой глядел на другого слугу. Руфиний боялся гнева молодого господина, когда тот узнает, что его выдали. И не напрасно. Но Лентулий был решительно настроен узнать правду и не желал думать о рабе. Ему давно следовало прекратить это знакомство. – Отвечай, Руфиний! Ты хочешь, чтобы с твоей спины кнутом содрали кожу? Как давно мой сын общается с этим человеком?

Руфиний ссутулился.

– Месяц, господин, с тех пор как молодой хозяин стал возвращаться домой очень поздно. Но я не знал, куда он ходит, господин, а вы не хотели, чтобы за ним следили.

– Ты все равно должен был мне сказать, – буркнул Лентулий. Но он был справедливым человеком и помнил, как негодовал на Фирмия за его наглость. Лентулий не стал больше об этом говорить и дал выход своему отчаянию. – Мальчик из хорошей семьи знается с этими людьми… Он еще так молод! О чем он думает?

Фирмий покачал головой:

– Ему хочется развлечься, господин. Мы живем в скучные времена.

Лентулий снова ощутил взрыв отчаяния. Времена и вправду были скучные, слава Августу! Эти мальчики не понимали своего счастья. Сам Лентулий еще помнил, как в здании Сената убили Юлия Цезаря прямо среди бела дня, свидетелем чего стал дед Лентулия. На следующий год, когда Лентулию едва исполнилось десять лет, семье пришлось скрываться, ему, его братьям, отцу и деду, переодеваться в одежду рабов и тайком выбираться из Рима, потому что другой Лентулий, кузен, был в списке смертников, которых собирался уничтожить пришедший к власти Антоний. В это смутное время знатных людей зверски убивали прямо на улицах, и один или два Лентулия, убитых по ошибке, не много значили. Только когда голова кузена красовалась на колу на площади Форума, семья осмелилась вернуться в Рим, и то лишь потому, что они заплатили немалые деньги за обещание безопасности. Потом последовали войны, в которых погиб отец Лентулия, разруха, смута. Лентулий был ранен и потерял обоих братьев в той битве, когда Антоний был свергнут Августом. В беседах с друзьями о былых временах Лентулий говорил, что невозможно оспорить преимущества мира.

Все эти мысли пронеслись в мозгу Лентулия, в то время как Фирмий осмелился высказать предположение:

– Им не к чему стремиться, господин, лишь к месту в Сенате, где решения по всем вопросам уже заранее приняты комитетом, к управлению какой-нибудь спокойной провинцией, где нет солдат, к скучным церемониям богослужений, в которые не верит ни один образованный человек. Молодые помнят, что рождены, чтобы править, как и их предки, и им тяжело это осознавать, господин. Им нужно какое-нибудь дело.

Лентулий согласился с последними словами, а насчет остального не мог спорить с таким человеком, как Фирмий. В целом, Лентулий занимался достойным, хотя и довольно скучным делом. Он все время убеждал себя в его ценности и необходимости. Тот, кто тосковал по прошлой славе, забыл, что тогда Сенату действительно принадлежала власть. Ведь мальчику рассказывали об этом, но все тщетно. Лентулия теперь заботило другое. Что-то страшное случилось прошлой ночью. На одежде сына кровь. Не пожелав утром никого принимать, Лентулий мог бы дать повод сплетням. Но теперь он уже был не в состоянии идти в Форум, встречаться с людьми и слушать новости, не признавшись, что на самом деле он не проводил ритуал очищения, а в его доме произошло нечто непредвиденное. Если потребовать от сына и того человека объяснений, узнает ли он правду? Да, он должен быть готов к худшему. Позиция Юлии в обществе делает любой скандал крайне опасным. Но в то же время, вероятно, самое страшное преступление может быть замято. Но если слухи достигнут Августа, его гнев падет на тех, кто сбил с пути внучку. Так он уже поступал в случае со своей дочерью. Старшая Юлия теперь влачила существование на заброшенном маленьком островке под охраной, и ее имя даже не упоминалось. Но тех, кто был с ней, ждала смерть. Лентулий поразмыслил. Если ему сейчас поспешно созвать друзей, это будет равноценно признанию поражения. Ведь все знают, что он не принимает.

Лентулий отпустил Фирмия и Руфиния мановением руки. Ему казалось, что Фирмий может сказать что-то такое, что еще больше выведет его из себя. Лентулий не терпел советов от рабов в личных вопросах.

Он решил, что лучше обождать, пока мальчик проснется, поэтому приказал привести чтеца и переписчика, чтобы скоротать время. Лентулий писал трактат о законе в правление царя Нумы, когда закон и религия были единым целым и не попирались в интересах политики. Но сегодня указы и традиции Нумы не интересовали Лентулия. Он едва ли продиктовал несколько строк на основании прочитанного слугой. Правда, ему удалось слегка отвлечься и скрыть свои чувства от рабов. К несчастью, Нума казался слишком далеким от современного Рима и не таким значительным, как казался ранее. Чтение утомило Лентулия.

Появился раб с вощеными табличками для письма – как раз вовремя!

– Господин, письмо от вашего шурина Квинтилия. Гонец ждет ответа.

Лентулий поспешно сломал печать. Квинтилий был братом его первой жены и его лучшим другом. Вместо того чтобы своим приходом возбуждать еще большие подозрения, он написал письмо. Теперь, может быть, Лентулий узнает, действительно ли его сын в беде.

До Квинтилия дошли какие-то неутешительные слухи, но, к счастью, он не распространялся о них. Письмо было торопливо нацарапано его рукой:

«Я принял решение немедленно отправиться в свою провинцию по причине того, что корабль из Путеол заходит в Афины, где я намереваюсь задержаться на несколько недель. Говорят, что я давно мечтаю принять участие в философском споре со стоиками, так как в последние годы их учение вызывает у меня немалый интерес. Я могу взять мальчика с собой и дать ему место в проконсульстве, когда сам приступлю к управлению землями. Он еще молод, но он мой племянник, и ему необходимо набраться опыта перед началом учебы в Афинах в следующем году. Вышли его вещи позднее, так как мы отправляемся в седьмом часу. Всего наилучшего, твой преданный друг».

Это было ужасно. Квинтилий не дурак и не паникер. Если он решил, что надо немедленно удалить мальчика из города, значит, дело действительно серьезное. Лентулий не стал тратить время на дальнейшие расспросы и начал отдавать распоряжения.

– Руфиний, разбуди своего господина. Не обращай внимания на его друга. Если надо, пусти в ход ледяную воду. Пусть Статий поможет тебе. Заставь моего сына умыться и одеться для поездки. Когда он будет готов, приведи его ко мне. Фирмий пусть пока сложит его вещи. В седьмом часу вы все отправитесь в Путеолы. Приведите повара. Провизии должно хватить до самых Афин. Нужны две повозки. Пришлите ко мне кучера, пусть сам выберет возничих. А конюх пусть возьмет трех человек для лошадей молодого хозяина. Вещи доставят позднее. – Весь дом пришел в движение, а Лентулий уселся на стул, не в силах более скрывать гложущую тревогу. Его распаленное воображение рисовало страшные картины того, что мог натворить его сын.

Вновь пришла Фаустина, и Лентулий изумленно уставился на нее. Он уже позабыл о Терентии, но присутствие Фаустины напомнило ему о жене.

– Твоя госпожа уже спит?

– Она очень устала, бедняжка, – тепло произнесла Фаустина, – она так страдает, ее нервы на пределе. Неудивительно, после всех этих несчастий… Но в этот раз, сказала я ей, за ней будут ухаживать с самого начала, так что все будет хорошо.

Лентулий удивился. Происшествие с сыном так сильно выбило его из колеи, что он заговорил с Фаустиной так, словно она не была рабыней и не должна была получать свою ежедневную порцию снисходительности и твердости.

– Ты хочешь сказать, Фаустина?..

Фаустина заговорщически хмыкнула, глядя на него с негодованием, словно заправская повитуха:

– Да, она ждет ребенка. Мы позаботимся, чтобы она хорошо ела и отдыхала. И все будет хорошо с помощью богини Люпины.

Лентулий не поверил ей, потому что его мечты уже три раза рассыпались в прах. Однако в глубине души вспыхнул огонек надежды. На мгновение неприятности с Терентией отошли на второй план. Они не любили друг друга, но Терентии был нужен ребенок.

Лентулий был счастлив, но в то же время осознал, как мало внимания уделял он своему сыну. Они с Квинтилием могут замять этот скандал, но последуют другие. И все же Лентулий не такой уж плохой человек. У него есть моральные ценности, которые ведут его по жизни. Он один из тех уважаемых людей, благодаря которым Рим достиг величия и расцвета. И пока он стоял, ожидая сына, то действительно казался таким – высоким могущественным человеком, несущим на плечах бремя мира, теперь уже очень отличного от того, в который привык верить.

Деньги

– Это может принести деньги! Много денег! – величественно изрек Юстус. Обычный человек приберег это восклицание для более торжественного случая, потому что цирюльник как раз приподнял голову Юстуса, чтобы подстричь волосы на затылке. Но Юстус был выше предрассудков.

– Неужели? – Добродушные глаза Флакия расширились, и он скользнул взглядом по скамье, на которой сидели ожидающие своей очереди стричься. – Но это ведь не сапожное ремесло.

Юстус закатил глаза и неподвижно уставился на Флакия, ткнув в его сторону дрожащим от волнения пальцем.

– В наше время нужно уметь не только торговать. Вы, фракийцы, даки и иже с ними, этого не понимаете. У вас нет воображения. Чтобы жить в Риме, нужно иметь мысли в голове.

Флакий развел мозолистыми руками, потемневшими от въевшейся в ладони мельчайшей кожаной пыли. Казалось, вся долговязая фигура сапожника пропиталась запахом кожи, отчего его болезненное лицо приобрело темно-рыжий оттенок, прерываемый сетью мелких трещинок в местах, где лоб Флакия избороздили морщины и складки.

– Мы не можем разбогатеть из-за болезней. Все время болеем, особенно Присцилла. Похоронили четверых детей…

Юстус, чье жилистое тело, по-видимому, никогда не страдало от малярии, холеры, чумы и других болезней, сметающих целые кварталы Рима, был рад высказать свое непреложное мнение по данному вопросу.

– Все болезни от мяса, – немедленно сообщил он Флакию, кивнув головой, когда цирюльник наконец на время оставил его в покое, чтобы поплевать на бритву и наточить ее. – Послушайся моего совета, никогда не бери в рот колбас, сала, даже косточку из супа. И никогда не верь врачам. Ступай к богу здоровья и принеси ему жертву, скажем, раз или два раза в год. Пусть он позаботится о тебе. Не употребляй в пищу тесто, потому что там полно жира. Никогда не ешь в тавернах. Никакой рыбы. Не доверяй пище, если не видел, как ее приготовили. Если постараться, то можно легко избежать всех болезней. Но больше всего опасайся яиц. Я к ним никогда не притрагиваюсь.

– Присцилла обожает яйца. И выпечку, – покачал головой Флакий, сомневаясь, что ему удастся отучить Присциллу от пагубной привычки.

– Это же чистый яд! – заключил Юстус, прежде чем вернуться к тому, что было у него на уме. – Беда в том, Флакий, что ты не хочешь думать. Взять, например, вопрос об изучении характера покупателя… Если бы я не притащил тебя сюда побриться, ты бы совсем опустился. Хорошо, когда умеешь шить башмаки, но, чтобы продать их, нельзя выглядеть как старый козел, больной чесоткой. Послушай, что я тебе скажу…

– Убирайся отсюда! – заорал цирюльник, сделав бросок вперед, сопровождающийся угрожающим щелчком ножницами и нацеленный на осла, который тащился по улице слишком близко к стене и успел сбить горшок с горячей водой, принесенный мальчиком-рабом и поставленный под рукой. Оружие цирюльника не могло причинить вреда, потому что осел был невидим под огромной кучей соломы, торчали только уши и четыре ноги, однако возница не на шутку разъярился.

– Убери с дороги свои грязные горшки! – завопил он. – Кто дал тебе право занимать всю улицу? Ты, старая обезьяна! Блоха прыгучая! Оставь-ка в покое почтенного осла, а то я пройдусь дубинкой по твоим плечам! Ты, уличная шавка, как ты смеешь повышать голос на знатных людей?

– Я тебя раскрою! – рычал цирюльник, щелкая ножницами в воздухе. – Ты что, слепой? Это был новый горшок, он стоил серебряную монету. Я вырежу ее из твоей шкуры!

– Драка! Драка!

На улице собиралась толпа, оживленная предстоящим развлечением. Но осел, не обращая ни малейшего внимания на людские страсти, продолжал свой путь, так что возница был принужден поторопиться за ним вслед.

– Послушай меня, – начал Юстус, воспользовавшись удобным случаем, – никто не захочет ходить к цирюльнику, который нападает на людей с ножницами. Но разве цирюльник старается умерить свой пыл? Посмотри на этого человека и на этого… Они не брились уже больше недели! А все почему? Цирюльник их распугал.

– Это я отпугиваю людей? – Цирюльник, которого лишили возможности подраться, набросился на Юстуса, чьи громкие замечания вызвали улыбки на лицах прохожих. – Я тебе покажу! Я тебе нос отрежу!

Цирюльник схватил бритву, но Юстус уже вскочил и сбросил на пол простыню:

– Брить не надо. Я просил только постричь. Вот тебе медная монета за труды. Не трать на меня время, посмотри, сколько вокруг волосатых лиц. Вот хотя бы этот. Только посмотри на него! Кто-нибудь скажет мне, есть у этого человека лицо или нет? Э, нет, хочешь улизнуть? Не выйдет! Вот так-то лучше. Ведите его сюда. Отнесись ко всему со смирением. Да есть у него лицо, друзья мои? Ну, теперь вы видели! Тебе нечего бояться, приятель. Скоро все узреют твой лик. – Бережно развернув простыню, Юстус обернул ее вокруг шеи своей жертвы и усадил на стул усмехающегося и покорного бородача.

– Старина Юстус! Все тот же!

– Кто это? – Юстус уставился на крупного мужчину с волосатой грудью и окладистой бородой. – Твой голос мне знаком, но из-за этой густой растительности… Неужели это Деметрий? Ты следующий! Флакий, подвинься! Отлично, друзья мои. Усадите его. Будешь следующим.

Прежде чем осчастливленный цирюльник полностью отдался своему деликатному ремеслу – бритью без использования масла и мыла, прежде чем успел кого-нибудь порезать и воспользоваться мягкой тканью для остановки крови, Юстус заполнил скамьи рабочими, которые не очень охотно, но в общем со смехом принимались удерживать от бегства новичков. Бедный Флакий, которого почти вытеснили, сделал незаметное движение к дверям. Однако Юстус остановил его.

– Бесплатное бритье для моего друга, – царственно заявил он. – Имей терпение и подожди до конца.

– Что, заработал деньжонок, Юстус? – наклонился к нему Деметрий, которому не терпелось поболтать.

– Мог бы, – с холодным величием ответил Юстус, – но он умер.

– Этого и следовало ожидать! – захохотал Деметрий, ткнув соседа локтем под ребра. – Ай да Юстус! Всегда говорит, что заработает завтра, а не сегодня. А все почему? Он слишком благороден, чтобы шить обувь.

– Обувь может шить каждый, – хмуро ответил Юстус, – я же сумею ее продать.

– Но он умер! – Деметрий снова захохотал.

Остальные жертвы Юстуса с радостью приняли участие в общем веселье.

– Кто умер? – Цирюльник опустил руку с бритвой и обернулся, крепко держа свою жертву за нос, чтобы она не убежала.

Деметрий отер глаза ладонью:

– Да скворец Юстуса! Он учил эту птичку говорить каждому покупателю: «Удачи!» Юстус сказал, чтобы разбогатеть, ему теперь нужно много башмаков на продажу. Он хотел, чтобы я их для него шил!

– И я бы их продал, – упорствовал Юстус, – я так упорно занимался с этой птицей. Это стало моим любимым занятием. Я мог бы продать все твои башмаки, и тебе не пришлось бы больше тратиться на своего раба и лавку. Ты бы стал богачом!

– Но скворец-то умер! – Деметрий никак не мог успокоиться.

– Знаете, – извиняющимся тоном произнес Флакий, когда до него дошел смысл разговора, – думаю, я нужен Присцилле в лавке. Она не любит одна снимать мерки.

– А как же бесплатное бритье? – Юстус схватил Флакия за руку. – Смотри, цирюльник уже побрил одну щеку и никаких царапин. Какой мастер! А ты будешь бриться бесплатно. Неужели не можешь подождать?

Флакий покачал головой:

– Боюсь, Присцилле не понравится, если я заброшу лавку и буду шить для тебя обувь.

Юстус легко вздохнул, смиряясь. Он давно понял, что все неприятности от его бесчисленных идей. Иногда ему хотелось не иметь ни одной. Ему пришлось попотеть, чтобы ввести Флакия в курс дела и осторожно подготовить его к блестящей сделке. Почему ему пришло в голову предоставить цирюльнику целую скамью клиентов и предложить Флакию бесплатное бритье? И почему ему под руку попался Деметрий? Он не должен был связываться с Деметрием, который обязательно все испортит. Что ему теперь делать?

– Ну так я пойду, Юстус, если ты не против, – повторил Флакий.

Деметрий в восторге хлопнул себя по ляжкам:

– Повезло старине Флакию! Возвращайся домой к жене, пока Юстус не лишил тебя заработка. Не слушай его, а то пожалеешь. Смотри, я опять сижу на этой скамье, а ведь брился только на прошлой неделе. Не будь дураком!

– Просто эта птица была уже старой, – сурово заметил Юстус. – Я куплю другую и начну сначала. Я положу начало новой моде.

– Возможно, дня на два, – покачал головой Деметрий, – возможно, люди толпами будут к тебе стекаться, и даже, может быть, ты продашь несколько пар башмаков, а потом в городе появится новая сенсация, и о тебе позабудут. Ты прогоришь. Все это полная чепуха.

Юстус нахмурился. Осознавая все слабые стороны своего плана, он полагался на свежие идеи, которые всегда приходили к нему, когда он не работал. Юстус не стал больше ничего объяснять ограниченным людям, а просто сказал:

– Дайте мне покупателей, и я продам обувь. Не беспокойтесь об этом.

– Слушай, – произнес Деметрий, – если ты заработаешь десять золотых монет благодаря своей птичке, я сам буду работать на тебя. А если нет, – тогда ты навсегда оставишь меня в покое. Я устал от твоих выходок.

– Десять золотых монет! – Юстус с досады сжал губы. Это больше, чем он зарабатывал за целый год, к тому же у него не было времени самому шить обувь и продавать ее и даже обучать птицу. Но когда Юстус уже собирался возразить, ему в голову вдруг пришла такая простая, такая замечательная мысль, не имеющая никакого отношения к рутинной работе сапожника, что он так и остался сидеть с открытым ртом.

– Ну что, замолчал? – хмыкнул Деметрий.

Но вот Юстус снова заговорил.

– Десять золотых монет, – хрипло произнес он, – очень хорошо. – Юстус испытал непреодолимое желание произвести впечатление, сказав «сотню», но предпочел промолчать. Губы Юстуса непроизвольно сложились в улыбку, и он весь просиял. – Десять золотых монет! – Юстус небрежно махнул рукой. – Всего-навсего! – Он откинул голову и выпятил грудь, чувствуя себя могущественным и всесильным, сквозь прищуренные глаза улыбаясь этим дуракам на скамье. Юстус сам испугался своей гениальности. Он облизнул губы и постарался сдержать свое нетерпение. – Брейтесь, друзья, и трудитесь! – Юстус ушел легкой походкой, небрежно помахивая руками и насвистывая.

Деметрий робко поглядел ему вслед. Потом пожал плечами и произнес, обращаясь к приятелям на скамье:

– Вы слышали? Десять золотых монет, а он просто свистит! Что это значит?

Юстус, не теряя времени, принялся за работу. Нелегко научить скворца четко произносить слова, к тому же некоторым это вовсе не дано. Юстус бы предпочел маленького зеленого попугайчика из тех, что купцы привозят из Индии, а знатные дамы держат дома, но не мог себе этого позволить. Скворцов можно было свободно поймать, а клетки из ивовых прутьев – дешево приобрести. Лавка Юстуса, как любая другая маленькая лавчонка, располагалась наполовину на первом этаже дома и наполовину на улице. Юстус жил наверху, в маленькой сводчатой мансарде, в которую вела старая лестница с прибитыми как попало ступенями, разваливающаяся на куски. В своей крохотной темной комнатушке он начал собирать птичьи клетки, которых накопилось со временем так много, что даже жена Юстуса, побаивающаяся его, запротестовала.

– У нас уже совсем не осталось места, – пожаловалась она, – не знаю, что делать.

– Есть ведь куда положить матрац! – рявкнул Юстус. – Чего тебе еще? Ешь внизу, женщина! Я не хочу, чтобы ты тут болтала. Птицы могут запомнить слова.

– Но мы не можем питаться одним хлебом! – заплакала женщина. – А в таверны ты не ходишь.

– У нас есть оливки. И сыр. Хоть раз в жизни поешь сырой капусты, это пойдет на пользу твоему лицу! Меня весь день не будет в лавке. Я занят.

Семья жила впроголодь, потому что Юстус почти не работал. Позже он получил немного денег, продав не подающих надежды птиц в качестве домашних животных или на суп. Жизнь была тяжела, но они кое-как сводили концы с концами. Юстус много узнал о птицах, и, хотя никогда не любил их, у него появилась надежда. Занимаясь с птицами больше, чем он занимался в своей лавке, Юстус приобрел полдюжины самых способных скворцов, которых не смел продавать, чтобы они не выдали его секрета. Наконец он заставил жену два месяца хранить молчание, потому что один скворец повторил ее любимую фразу «О боже!».

Это была лучшая птица Юстуса. Он был взбешен. Скворец, который умеет говорить «О боже!», никуда не годится. Юстус надеялся, что со временем птица позабудет слово, так оно и вышло. Юстус свернул шеи остальным скворцам и занялся оставшейся птицей.

Ручной, откормленный и лоснящийся скворец оказался примерным учеником. Юстус смазывал его перья оливковым маслом, чтобы они блестели. С бьющимся сердцем он взял маленькую изящную клетку и накрыл ее красивым мешком, сделанным из плаща жены. Надо отдать Юстусу должное: он мог бы пожертвовать и собственным, но нужно было подумать и о своей внешности. Нельзя выглядеть слишком потрепанным. Юстус шагнул за порог, оберегая клетку от толкающихся прохожих, пыльных улиц, неуклюжих носильщиков и вьючных животных, тянущих поклажу.

Форум, как обычно, напоминал людской муравейник. Здесь занимались только финансовыми делами. Уличных торговцев недолюбливали. Однако каждый, кто надеялся стать знаменитым или уже считал себя таковым, встречался здесь с друзьями, приходил в суд, обсуждал свежие новости и заключал сделки социального, политического или экономического характера. Юстус пробился в дальний конец форума, где толпа глазела на знатных людей, прибывающих на заседание Сената.

Это были властелины города, которых несли из домов на Палатине одетые в униформу носильщики и многочисленные подчиненные. Вокруг них толпились люди, прикладывая все усилия, чтобы их заметили. Каждого вельможу приветствовал какой-нибудь оборванец в надежде на удачу. Для богачей приходилось расчищать путь на ступенях Сената, где толпился народ. Постепенно крытые носилки, приспешники, подчиненные и зеваки совершенно заблокировали вход в Сенат и заполонили весь Форум.

Юстус удовольствовался местом с краю, – очень благоразумно, учитывая легкую плетеную клетку и огромную толпу. Не желая, чтобы его заметили, он лишь издали оглядывал знатных людей, ловко расталкивая соседей локтями, чтобы лучше видеть. Было нелегко отличить одного сенатора от другого. Их белоснежные тоги выглядели одинаково, а на лицах большинства из них застыло выражение самоуверенности и презрения – это была маска человека, обладающего рабами, рожденного править, быть богатым, которого всю жизнь проносят сквозь толпу на удобных носилках, где он гордо возлежит, облокотясь на подушки. Юстус крутил головой по сторонам, с благодарностью отмечая лысину, брюшко, видное даже сквозь широкую тогу, длинный нос, шрам, любую примету, по которой можно узнать того или иного сенатора.

Цезаря Августа несли по той же дороге, что и остальных. Обычно он пешком шел через Форум, но в Сенат его доставляли в паланкине из-за толпы. К нему было легче всего пробиться таким образом, потому что, когда он шел пешком, его было трудно заметить из-за небольшого роста. Энергично работая локтями, Юстус приближался к Августу. К счастью, Цезарь придерживался старых римских традиций и не любил показной роскоши. Его носилки казались не такими изящными, как у других сенаторов, тога была домотканой, а слуг было недостаточно, чтобы сдерживать натиск толпы. Поблизости не было раба, который бы напоминал ему имена и отвечал на приветствия, не поворачивая головы. Высоко держа клетку, Юстус протиснулся ближе, сорвал покрывало и скрестил пальцы на удачу. Птица заговорила:

– Привет тебе, Август, отец империи! Привет тебе, Август! Привет, привет, привет!

Слова можно было понять, их не могли заглушить другие приветствия – так они отличались от человеческого голоса. Август приподнялся на локте и огляделся по сторонам. Заметив клетку, он указал на нее пальцем и… улыбнулся.

– Привет тебе, отец империи!

– Привет тебе, ученый скворец! – засмеялся Август.

Многие тоже обратили внимание на Юстуса и засмеялись. Толпа напирала все сильнее, разделяя носилки императора и Юстуса с клеткой. Птица замолчала. Август двинулся дальше. Но потом обернулся – и помахал рукой!

Толпа зашумела:

– Какое зрелище!

– Вы слышали? Пусть птица снова заговорит!

– Теперь ты богач!

– Сам Цезарь смеялся!

Юстус блаженствовал. Он был готов назвать себя, накрыть птицу, вновь сорвать покрывало и услышать приветствие скворца. Но с застывшей улыбкой отрицательно качал головой на догадки людей относительно суммы, которую Август заплатит за птицу. Должно быть, Юстусу пришлось потрудиться несколько месяцев, и вот награда. «Отец империи!» Благородный Август не скупился там, где затрагивалось его тщеславие. Ведь он озолотил старого ветерана, которого на прошлой неделе встретил в термах.

Юстус успокоительно поднял руку:

– Я не буду просить состояние, друзья мои! Хотя это звучит очень заманчиво.

«Заманчиво»! Это словечко подхватили в толпе и повторяли повсюду, а Юстус сиял от счастья. В любой момент он ожидал почувствовать руку на своем плече. Несомненно, Цезарь приказал слуге отыскать его.

Но ничего не произошло.

Юстус заключил, что Август захочет повидаться с ним лично после заседания в Сенате. Это сулит еще больше почета и звонких монет, однако ожидание тянулось для Юстуса тягостно. На площади было жарко. Заседание Сената может продлиться несколько часов, но Юстус не решался оставить свой пост. А толпа тем временем, увидев, что ничего не происходит, стала откровенно насмехаться над ним:

– Бедняга Юстус! Все труды даром!

– Сколько времени ты потратил, Юстус? Какая жалость!

Юстус вымученно улыбался, силясь сохранить спокойствие:

– Труды? Не важно. Я просто хотел доставить удовольствие великому человеку. Хотите еще послушать?

Но когда заседание окончилось и сенаторы появились на улице, ничего нельзя было разглядеть за рядами носилок и слуг. Скворец, очевидно, хотел пить и притих. Юстус неистовствовал. Он ругался и толкал впередистоящих. Тщетно накрывал он клетку скворца. Его никто не замечал. Наконец ему пришлось уйти: он вспотел, хотел пить, и у него болело все тело, хотя его дух и не был сломлен неудачей. Нет сомнения, что Август не знал ни его имени, ни адреса. Могущественному человеку легко было бы это узнать, но достоинство не позволяло ему опускаться столь низко. Однако и Юстус не желал спокойно сидеть и ждать. Придется дать взятку носильщику Августа, чтобы император узнал про Юстуса. Что лучше: упросить какого-нибудь приятеля дать ему денег или пообещать большой куш от продажи птицы? Зайдя в дешевую лавку, торгующую разбавленным водой вином и простыми закусками: колбаской, луком, хлебом и отвратительно пахнущим жарким, Юстус принялся продумывать план действий. Главным его достоинством был хорошо подвешенный язык. Он почувствовал себя лучше.

Цезарь Август также страдал от жары и решил принять освежающую ванну в собственном доме. Он устал от людей, ищущих его благосклонности в толпе, нужно было заняться гимнастикой для поддержания тонуса. В компании самых близких друзей он дал выход своему раздражению.

– Вы слышали Гортензия в Сенате? Он хочет жениться, потому что не в состоянии платить налог для холостяков. Но если у него будут дети, они не смогут вести жизнь, достойную их знатных прародителей, потому что Гортензий тратит намного больше, чем зарабатывает. Как это понимать? Он имел в виду, что если я хочу сохранить знатные семьи, то должен поддерживать их. Он вышел за всякие рамки!

Тихий худощавый человек, который сидел рядом с Августом на краю холодного бассейна, жестом попросил полотенце вытереть лицо.

– Возможно, тем, кто занимается торговлей, живется неплохо. У них баснословные прибыли. Однако в землю приходится вкладывать очень много, чтобы получить что-нибудь взамен. Гортензий – сенатор и не может опуститься до торговли, и потом ему, пока он на службе, приходится тратиться на всякие празднества. Ему нужно самому оплачивать поездки в провинцию. Кроме того, ему и так почти нечего вкладывать в землю.

– Он живет лучше меня. Вы видели его носилки? – пожаловался Август.

Худощавый человек улыбнулся:

– Ему приходится жить так. А тебе нет. Но я согласен, Гортензий превзошел себя. Что ты предпримешь?

– Дам ему денег, – нахмурился Август, – потому что не могу допустить, чтобы вымерли самые знатные семьи. Но ты не представляешь, как меня раздражают все эти наглые нищие. Я на днях встретил в термах старика, обычного ветерана со шрамами и собственной историей войны. Я заметил, что он трет спину сам, и послал к нему своего слугу. Я также дал ему немного денег, потому что он ни о чем не просил. А потом мне сообщили, что это все было подстроено.

За спиной Августа возник слуга:

– Господин, у двери человек с говорящей птицей. Он хочет подарить ее вам…

Август поднялся:

– Еще один! Нет времени даже пожаловаться. Может, перейти в парную? Скажи своему торговцу, что вокруг меня и так довольно льстецов и мне не нужны другие. Но поблагодари его за добрые намерения. Говори очень вежливо. Кстати, чуть не забыл, из Африки прибыл пигмей. Вы таких когда-нибудь видели?

Юстус был ошеломлен и подавлен. Стеная, добрался он до дома.

– Какая беда! И все зря! О боже! Что мне теперь делать?

Он осознал, что напрасно потратил время, и вот опять беден. Хуже всего было то, что над ним смеялись. Его даже не утешила мысль о том, что на какое-то время он произвел фурор в Риме. Несколько дней в его лавку толпами стекались люди. Юстус мог бы продать им множество башмаков, но у него не было ни сил, ни башмаков, ни его прежней хитрости и ловкости. Он просто открыл клетку и оставил птицу на произвол судьбы.

– И все зря! О боже!

Юстус чуть не плакал, и люди, вдоволь насмеявшись, оставили его в покое. В доме было нечего есть, и жене приходилось вымаливать еду у соседей, но Юстуса это не волновало. Он даже не додумался запереть лавку и исчезнуть на день или на два. Целыми днями он сидел и плакал, а люди приходили поглядеть на говорящую птицу и помучить его своими замечаниями.

Юстус и не заметил, что стали приходить смотреть уже не столько на птицу, сколько на него самого. Было что-то нелепое в его безумной надежде и отчаянии.

– Сто золотых монет, может, даже тысяча! И все зря! Боже мой!

– Давайте послушаем птицу, – предложил молодой знатный господин, который привел с собой друзей, чтобы насладиться зрелищем, – мне сказали, что она умная.

Юстус механически протянул руку и снял покрывало с клетки. Птица послушно заговорила:

– Привет тебе, Август! Привет тебе, отец империи! Август, привет! – Потом замолкла, склонила голову набок и грустно свистнула: – Фью! Все зря! Все зря! Боже мой!

Это было так похоже на Юстуса, что все трое друзей разразились хохотом, а терпению Юстуса пришел конец.

– Убирайтесь! – Он схватил кривой нож для резки кожи и гнал их по улице, пока его не остановили добросердечные соседи, отняли нож и посоветовали вернуться домой и поспать. Вырвавшись от них, Юстус излил гнев на ни в чем не повинные деревянные двери своей лавки. Он захлопнул их с силой и задвинул засов, не думая о том, что жена осталась на улице. Потом он потащился наверх, твердо решившись уморить себя голодом, если ничто не изменится. Юстус с головой накрылся соломенным матрацем и лежал в полном отчаянии, представляя, как толпа передает его нелепую историю на площади.

– Точь-в-точь как этот несчастный… «Все зря!» – вот что сказал скворец. Жаль, что вы не слышали. – Как и предполагал Юстус, сплетники даром время не теряли.

– Август должен был слышать, как жаловалась птица, – заметил кто-то.

– Вот бы мне такую! В следующий раз Август придет на пир, а я ее возьму и вытащу. Вот потеха!

Мысль понравилась. Стенания Юстуса были прерваны стуком в дверь. Сначала он не обратил внимания, но потом не удержался и осторожно выглянул в окно.

– Убирайтесь! – завопил он. – Оставьте меня! Я сверну птице шею и успокоюсь. Как вы все мне надоели!

– Но я хочу купить твою птицу! – Хорошо одетый слуга у двери казался расстроенным. Но Юстус был расстроен не меньше.

– Как ты смеешь издеваться надо мной? – завизжал он. – Получай! – Схватив горшок с грязной водой, который жена оставила на полу, он выплеснул содержимое за окно. – Теперь уберешься?

Слуга заплясал на месте, отряхиваясь и проклиная Юстуса:

– Ох! Ох! Ты меня испачкал, негодяй! Подожди, я до тебя доберусь!

– Правильно! Так ему и надо! – По оживленной улице проталкивался другой слуга, который, однако, счел благоразумным остановиться на некотором удалении от опасного окна. – Поделом тебе, Луций, за то, что ты хотел опередить моего хозяина! Чья это была выдумка? А теперь послушай, добрый человек, что бы он ни предложил, я дам вдвое больше. Моему хозяину нужна эта птица.

Луций, все еще приводивший в порядок свою одежду, вытащил золотую монету:

– Видишь? Лови! Можешь попробовать на зуб. Настоящая. Возьмешь двадцать?

– За такую ценную птицу? Я дам сто. – Второй слуга достал мешочек со звонкими монетами. – Желание моего хозяина стоит сотни монет или вовсе ничего. Он не будет покупать по дешевке. Ему это не нужно!

Юстус, зажав в руке золотую монету, глядел на слуг. В первый и единственный раз в жизни он не знал, что сказать. С усилием он произнес первое пришедшее на ум:

– Я продам птицу, – Юстус с усилием сглотнул слюну, – тому, кто предложит больше.

– Двести! – выкрикнул Луций, решив, что другой слуга располагает ограниченной суммой.

– Слышал его? Двести!

– Двести!

Эти слова передавались по всей улице, запруженной заинтригованными прохожими. Из окон домов по обеим сторонам дороги торчали головы любопытных.

– Тысяча!

– Ну и ну!

Юстус молчал.

Слуга дошел до предела, надеясь победить соперника. Луций тоже мог предложить тысячу, но мог и постепенно набавлять цену. Он не знал ответа на щекотливый вопрос: сколько потянет его хозяин. Если он предложит слишком мало, противник может перекупить птицу, и все же – больше тысячи! Принимая во внимание общественный характер сделки, Луций рисковал.

– Тысяча пятьсот!

– Соглашайся, Юстус! – крикнул кто-то.

Юстус был бы рад согласиться, но не мог. Он словно окаменел.

– Пять тысяч!

Луций злобно глянул на слугу:

– Замечательно. Продолжай. Но советую предупредить своего хозяина, что ему придется иметь дело с моим. Мы не терпим вмешательства.

Слуга пожал плечами и крикнул Юстусу:

– Послушай, ты согласен? Я должен принести деньги, но ты смотри меня не обмани. Никому не вздумай продавать. Теперь эта птица наша.

– По рукам. – Голос Юстуса звучал хрипло, и лицо побледнело. Он блуждал взглядом по окаменевшей толпе, пока не заметил знакомые черты, щетинистую бороду и черную волосатую грудь. Вид человека вывел Юстуса из оцепенения.

– Эй, Деметрий! Можешь сшить мне пару башмаков, нет, две или три пары из самой лучшей кожи! Но не закрывай свою лавчонку. Мне она больше не понадобится. – Он небрежно махнул рукой. – Я, может быть, куплю виллу и буду жить как захочу, с птицами, вероятно. Я слишком непостоянен, чтобы заниматься одной торговлей. Согласен?

Деметрий и другие сапожники молчали.

Юстус выпятил грудь и просиял:

– Я же вам говорил. Мысль приносит деньги. И вот так оно и вышло!

Ветер Гиппала

Моряка звали Гиппал, и он выполнял особую миссию. Вне всякого сомнения, он был грек. Удивительный человек, посвятивший всю жизнь доказательству научной теории. Я встретил его на пути из Коптоса на Ниле в Беренис, откуда наши товары отправляли по Персидскому заливу арабам в обмен на товары из Индии или с Африканского побережья. Через Персидский залив шла торговля Рима с Востоком. Большое значение в то время имели арабские гавани и острова у южного берега залива, потому что именно там располагались самые оживленные рынки. Сегодня торговля ведется уже в самом Беренисе, и все благодаря Гиппалу.

Мы путешествовали уже три дня, но обменялись всего лишь несколькими замечаниями относительно жары или упрямства верблюдов. Мне сказали, что Гиппал сопровождает груз с вином и, по слухам, с золотом, соблазнительным для разбойников, поскольку в большинстве случаев за перец, жемчуг и корицу приходилось платить золотом. Гиппал охранял караван на протяжении всего пути, после того как потерял у арабского берега свой корабль из-за безрассудной авантюры, с которого сам еле спасся – единственный из всей команды. Я узнал об этом только во время нашей третьей остановки в пустыне.

Всего в пустыне одиннадцать остановок, похожих друг на друга как две капли воды. Они окружены крепкой стеной из обожженной глины, а в середине имеется открытое пространство для верблюдов. Изнутри стена защищена черепичным козырьком, чтобы лучи солнца не обжигали путников. Это самый обычный и простой караван-сарай на Востоке. Иногда там имеются вырезанные в скале колодцы. Вокруг растут две-три чахлые пальмы да грубая трава – единственный корм для верблюдов. Есть и будка часового. В нашем караван-сарае тоже была такая будка, но без часового. Я думаю, что в таком месте солдатам легко сойти с ума, и, возможно, каждые два-три месяца стража занимала свой пост, чтобы отразить набеги разбойников или починить стену. Вода была неплохой. Император Август следил за ремонтом колодцев, когда отправил экспедицию в Аравию. В Персидском заливе продолжали собирать подати, и именно с этой целью я направлялся туда.

Мы добрались до привала в темноте. Так всегда получалось, потому что днем мы отдыхали в каком-нибудь пустынном овраге в тени, памятуя о том, что легче переносить жар, исходящий от камней, чем изнуряющие лучи солнца. Мы тихо лежали, ругаясь про себя, пили воду из фляжек и пытались спать, не обращая внимания на мух. Вечером собирали вещи и шли дальше по раскаленной докрасна пустыне. Нас подстегивала мысль о близком привале, воде и спокойном сне. Но никогда не удавалось как следует отдохнуть, потому что мы отправлялись в путь с первыми лучами солнца.

Я впервые был в пустыне, и долгий вечерний переход отнял у меня все силы. Я рухнул на землю, позволив погонщикам выпить свою воду. Есть мне не хотелось, зато я мог бы проспать целую неделю, если возможно назвать сон в условиях пустыни здоровым и освежающим. Гиппал подошел ко мне, когда я уже засыпал, и попросил последить за обстановкой в лагере, пока он сам отдохнет. Последние мои силы были растрачены на то, чтобы рассердиться.

– Вы же выставили разведчиков! – отрезал я. – Разве этого недостаточно?

– Да, но разведчики следят за пустыней. А кто будет следить за разведчиками? Хотите, чтобы вам перерезали горло?

Я был молод и вынослив. Минуту назад у меня едва хватало сил, чтобы выслушать Гиппала. При последних словах я проворно вскочил и уставился на него при свете луны, когда в каменистой пустыне было видно лучше, чем в лучах палящего полдневного солнца.

Гиппал был старше меня, возможно, лет сорока, с вьющимися волосами и кудрявой черной бородой, подстриженной по-моряцки. На голове у него был тюрбан, защищающий от солнца, но тюрбан восточного типа, а не египетский, который можно было купить в Коптосе. Восточным было его одеяние с длинными рукавами, доходящее до земли, и широкий пояс с заткнутым длинным кинжалом. Его лицо, загорелое до такой степени, что Гиппал мог сойти за араба с примесью африканской крови, было классического греческого типа. Все это я заметил машинально, после того как три дня мельком видел Гиппала. Я знал, что с погонщиками он говорит на египетско-арабском жаргоне, с еврейским купцом, продавшим ему свои товары в Коптосе, он общался по-арамейски, а со мной беседовал на чистейшем греческом языке. Он производил впечатление умного человека.

– Но почему именно сегодня? – недоумевал я. – Почему опасность подстерегает нас именно в эту ночь? Почему не в первую или во вторую?

Гиппал улыбнулся и пожал плечами:

– Потому что мне иногда тоже надо спать.

– Ясно, – в глазах человека, который не спал две ночи и просил меня последить часок, я выглядел бодрым, – конечно, я послежу.

Гиппал произнес извиняющимся тоном:

– Это все золото. Глупый купец должен был запрятать его между товаров, но среди погонщиков слухи распространяются быстро. Теперь они все знают. Проще простого разыграть нападение разбойников, в схватке с которыми погибнут начальник каравана и помощник сборщика налогов. Золото можно закопать и взять позже.

– Будет расследование. Центурион в Беренисе никого не пощадит.

– Исчезнет только один или, может, два верблюда и столько же погонщиков, чтобы все выглядело правдоподобно. Как вы думаете, неужели кто-нибудь осмелится пройти по этому опасному маршруту, чтобы все выяснить? Я бы не рискнул.

Путь из Коптоса в Беренис занимал двенадцать дней, из которых пройдено было всего-навсего три. Я всегда гордился своей юношеской любовью к путешествиям, но не до такой же степени! Однако не нашел в себе силы признаться.

– Что ж, – ответил я, стараясь сохранять спокойствие, как Гиппал, – лучше вам действительно отдохнуть.

Гиппал разразился хохотом:

– Однако вы хладнокровны! Как вы научились грамоте?

– Благодаря хозяину и способности к языкам. Но у меня есть меч, как знать, может, придется им воспользоваться. Почему они не нападают?

– Это только предположение. Поэтому я и предупредил вас. Я надеялся, что здесь есть солдаты. Из Берениса постоянно присылают военные подразделения. Возможно, отряд задержался на пятой стоянке, где были жалобы насчет воды. Как только мы доберемся туда, я попрошу дать нам сопровождение. Все зависит от того, насколько погонщики доверяют друг другу и смогут ли они прийти к соглашению, пока мы доберемся до пятой стоянки.

Гиппал совсем не хотел выходить из Коптоса, но, поскольку задержка могла дать сопровождающим возможность составить заговор против него, он решился на этот путь, надеясь на третьей стоянке встретить солдат. Но их здесь не оказалось, и окажутся ли они на пятой стоянке – спорный вопрос, так что наше положение было незавидным. Гиппал сохранял философское спокойствие и не жалел, что не предупредил меня заранее, в Коптосе. Он сказал, что я ему понравился, к тому же ему был нужен союзник.

– Вы могли бы отказаться перевозить золото, – заметил я, раздраженный его странным спокойствием.

– Но за это хорошо платили! – Гиппал заговорщически улыбнулся мне, словно надеясь снискать мое сочувствие. – Мне нужны деньги, много денег. Видите ли, у меня есть теория…

И так я узнал про теорию Гиппала, о гибели его корабля, необходимости приобрести новый, намного больше и лучше прежнего. Гиппал собирался спать, однако, по-видимому, считал, что его теория важнее всякого сна.

– Я прикорну днем, – успокоил он меня. – Моя теория имеет отношение к ветру или, скорее, к торговле. Что будет с золотом, если мы доберемся до Берениса?

– Его на кораблях отправят по Персидскому заливу и обменяют в Счастливой Аравии на индийский хлопок, перец или что-нибудь в этом роде.

Гиппал кивнул:

– И арабы, которые продают товары из Индии, разбогатеют за наш счет. Почему мы сами не можем плавать в Индию, вместо того чтобы торговать с посредниками?

– Потому что Аравия очень большая, ее трудно обогнуть со всех сторон, да и удобных гаваней немного. И кроме того, насколько я понимаю, еще существует Персидский залив, за ним – берег, не знаю, на сколько миль он простирается, который не нанесен на карту, изрезан и кишит пиратами. Все это путешествие может занять больше года в зависимости от прихоти ветра, и хорошо, если мореплаватель еще вернется домой, в чем я очень сомневаюсь.

– В зависимости от ветра… Послушайте, что вы знаете о ветре?

Я пожал плечами. Я не моряк и никогда не думал об этом.

– Знаю только, что сейчас бы он нам не помешал, и больше ничего.

Гиппал не оценил моей маленькой шутки, наклонился поближе и похлопал меня по колену:

– С октября по апрель в море дует восточный ветер, а с мая по сентябрь – западный. Почему бы не пересечь океан, когда ветер будет устойчиво дуть в эту сторону, и вообще не подходить к земле?

– Не подходить к земле? Но… – Я понял, что Гиппал сумасшедший.

– Так намного ближе. Я более-менее знаком с очертаниями индийских берегов. Я годами занимался этим вопросом, можете мне поверить. Я разговаривал с индусами, их можно встретить в гаванях Персидского залива. У арабов тоже есть посредники-купцы, но некоторые сами совершают это плавание. По моим расчетам, через тридцать-сорок дней пути вдали от берега…

– Сорок дней вдали от берега! Послушайте, я не моряк, но знаю, что это невозможно. Не принимая во внимание вопрос провизии и воды, как вы будете ориентироваться в пространстве вдали от берегов? Не говорите, что по звездам. Так вы все утверждаете, но, как только небо затянется тучами и погода испортится, вы тут же потеряетесь. Со мной в жизни были такие случаи, и все же мы никогда не отходили от берега больше чем на неделю.

– Я буду ориентироваться по ветру. Он всегда один и тот же. Я поставлю корабль под определенным углом в зависимости от того, куда мне надо приплыть. Это же так просто!

Но у меня было другое мнение на этот счет. Теперь, когда мы заговорили о ветре, я вспомнил, что тоже кое-что знаю о нем. К примеру, ветер подчиняется своим собственным законам. Всем известно, в какое время года ожидать штормов или когда будет дуть западный ветер. Но даже предположив, что в южных морях ветер будет придерживаться этих неписаных правил, разве не может он хотя бы слегка изменяться? Изменчивость – это природа ветра. И откуда Гиппалу знать, что эти правила будут непреложны в открытом океане?

Гиппал продолжал рассказывать о новом корабле и о препятствии, которое он называл «попутное море». Я его не слушал, потому что мое внимание привлекло какое-то движение. Я уставился в темноту, пытаясь разглядеть что-нибудь под пологом теней, отбрасываемых стеной.

– Они не спят, – прервал я Гиппала, – они разговаривают.

Должно быть, у Гиппала глаза на затылке.

– Знаю. Поэтому я сам разговаривал. Они будут выжидать, пока мы заснем. Это в их духе.

Он, несомненно, был прав, но, если погонщики собирались убить нас под покровом темноты, им надо было действовать быстро. Ночь коротка, и большая ее часть уже прошла. Но вот один человек встал и направился в нашу сторону.

Это был нубиец, огромный, свирепый дикарь, черный как ночь и, подобно многим слугам-египтянам, одетый только в набедренную повязку. Возможно, он собирался в темноте подползти к нам сзади, решив, что цвет кожи сделает его еще более незаметным. Но он все продолжал стоять в лунном свете, держа нож за спиной, отчего его огромная фигура казалась еще более угрожающей.

– Боюсь, они приняли решение, – прошептал Гиппал, – так и должно было случиться. Мне очень жаль.

На мгновение воцарилась неестественная тишина. Усыпанное звездами небо, острые черные зубцы стены, головы верблюдов в серебристом лунном свете и огромный нубиец – вот что мне суждено увидеть перед смертью! Я сказал Гиппалу:

– Постараюсь испугать их одним фокусом. Больше ничего не приходит в голову…

Я воспользовался чревовещанием, которому научился у знакомого раба, когда был еще ребенком, и иногда развлекал таким образом гостей хозяина, пока тот не освободил меня. Это не такой уж редкий дар, и в Александрии он не удивил бы никого. Но здесь, в пустыне, я обратился к нубийцу со словами, будто бы выходящими из уст верблюда:

– Я бы не посмел этого делать. Иначе я сообщу всем в Беренисе.

Я говорил по-египетски, надеясь, что нубиец поймет меня, краем глаза следя за ним. Я никогда не видел такого изумления на лице человека. Он громко охнул, выронил нож и уставился на верблюда, не веря своим ушам и думая, что какой-то нежданный свидетель прячется в ночи за его спиной. Рядом появились тени других людей, товарищей нубийца, разделявших его подозрения.

Гиппал хмыкнул.

– Тихо, глупец! – зашипел я ему в ухо. – Они сейчас прислушиваются. Лучше подскажите мне, что дальше говорить. Я не знаю их жаргона.

Гиппал меня понял и низко наклонился к моему уху. Я должен был быть уверен, что до заговорщиков дойдут мои слова. Верблюд, выбранный для моих целей, не спал и слегка шевелился. Жаль, что я не мог разглядеть, не жует ли он и не шевелятся ли его губы, оставалось надеяться, что этого не увидят и наши враги. Пытаясь, чтобы незнакомые слова звучали отчетливо и ясно, я произнес:

– Эй, вы, негодяи, слышите? Я все скажу в Беренисе.

Погонщики уже не сомневались. Кто-то из них завыл, как пес на луну. Я никогда не слышал такого звука. Нубиец примкнул к своим товарищам, которые оживленно переговаривались не заботясь, что их услышат. Гиппал спокойно потянулся и зевнул:

– Теперь они угомонятся, по крайней мере на ночь. А я буду спать.

И он уснул. На четвертой стоянке мы повстречали солдат, и нам дали сопровождение. Возможно, ничего дурного и не случилось бы, но солдаты были рады возможности вернуться в Беренис.

Так я познакомился с Гиппалом. Между нами установились странные отношения. Можно предположить, что у него было по отношению ко мне обязательство за то, что я спас ему жизнь, но на самом деле все было совсем наоборот. Нельзя сказать, что он платил мне неблагодарностью, он просто использовал друзей для воплощения в жизнь своей навязчивой идеи. Я же со своей стороны терпимо относился к его теории, зная, что Гиппал питает ко мне симпатию, и не желая ранить его чувства. Он вообразил, что может делать все, что заблагорассудится, поскольку я слишком занят, чтобы обращать внимание на мелочи или следить за его поведением.

Я уже шесть лет жил у Красного моря, потому что мой хозяин теперь получил право собирать налоги за небольшую плату в Риме. Этот древний способ сбора податей был принят и здесь, потому что Восток находился скорее под нашим влиянием, чем контролем. Таким образом, весь риск и все доходы – и то и другое было огромно – выпали на долю моего хозяина, а императорская сокровищница получала звонкую монету. При такой системе я сам стал чуть ли не единоличным правителем в области Персидского залива, если в этих местах вообще можно стать правителем. Я беседовал с арабскими вождями, от имени императора Августа посылал им подарки, за которые платил мой хозяин. Я нанимал лучников, требовал себе солдат, охотился на пиратов или платил другим охотникам. Жалобы купцов ложились на мой стол. Я контролировал торговлю в обмен на прибыль от нее, представляя Цезаря и своего хозяина.

Гиппал принимал непосредственное участие в моих делах, потому что очень скоро после нашего путешествия по пустыне он купил корабль. Он не годился для океанской торговли, но в нем я мог с удобствами плавать по заливу. Порой я сердился, что Гиппал использует мое имя в своих интересах, но тут же вспоминал, что он служит мне лучше многих других, поскольку честен во всем, если не считать его безумной приверженности своей идее. Я процветал, а Гиппал под моим покровительством потихоньку копил деньги. На шестой год он наконец приступил к строительству «Западного ветра».

В то время наши отношения несколько поостыли, и я мало виделся с Гиппалом. Кроме того, я занимался вопросами так называемого «ладанного пути», другими словами караванного пути, по которому к заливу из Южной Аравии переправляют ладан. Тем же путем доставляли и некоторые другие индийские товары, привозили из гавани Южной Аравии и на верблюдах поставляли в города залива, а затем в Беренис. Царь Сабрата, правивший землями, где производили ладан, и южными гаванями, неожиданно умер. Наследником его стал не сын, а племянник, вследствие чего среди вождей началось восстание. Мятеж пагубно влиял на торговлю бесценным товаром. Я решил установить мир, подготовив новому царю и вождям, которые могли поддержать его, подарки. Таким образом, на их стороне был бы Рим, а они, в свою очередь, могли подкупить других, менее могущественных вождей. Я начал снаряжать караван мулов, груженных тонкими тканями, золотыми, серебряными и медными сосудами, ожерельями и браслетами, красивыми египетскими кинжалами, потому что арабы любят носить и пускать в дело длинные ножи.

Неожиданно ко мне пришел Гиппал и попросил взаймы денег, чтобы совершить плавание за индийскими товарами. Он весь так и сиял и, казалось, напрочь позабыл о нашей недавней ссоре.

– Я сделаю тебя богатым! Риск? Ерунда! Ты только погляди на «Западный ветер», это самый большой корабль в заливе, способный бороться с любыми волнами, немного неуклюжий, но зато устойчивый, как скала. Я сам его сконструировал – три мачты, высокий полуют и полубак, широкая палуба. Я вернусь с таким грузом, какого вы еще не видывали! Только дай мне письмо к твоему меняле в Беренисе…

Я ответил довольно резким отказом – мне не понравилась его просьба, хотя было очевидно, что Гиппал старается и для меня. Однако я все еще сомневался в истинности его теории, так же как не доверяли те, кто хорошо знал Персидский залив. Считалось, что устойчивость направления ветра на побережье Аравии не была гарантом того, что такой же ветер будет дуть в открытом море. Ни один капитан не мог утверждать, что его корабль выдержит натиск мощных волн, не говоря уже о морских чудовищах, которые, по существовавшим поверьям, обитали в бездне. Южные моря, где острова встречались нечасто, полностью отличались от нашего римского моря. Все относились к Гиппалу как к смертельно больному человеку, которого в конце концов погубит болезнь. И никто не желал погибнуть вместе с ним.

– Ты и так выкачал из меня слишком много денег, – неприветливо ответил я, – пора положить этому конец. Во-первых, сейчас я должен экономить, а во-вторых, все деньги уходят на улаживание конфликта в царстве Сабраты.

Все обстояло не так, и Гиппал знал это. Человек на моей должности всегда может найти деньги в любом месте. Гиппал нахмурился, подергивая бороду, которая в последние годы стала кустистой и приобрела стальной оттенок.

– Позволь мне хотя бы использовать твое имя. Иначе мне ни за что не достать денег.

Конечно, он прав. За каждую доску и каждый колышек на борту «Западного ветра» приходилось платить наличными. Гиппал потратил целое состояние, к тому же полученное сомнительным путем. Я покачал головой:

– Я уже достаточно тебе помог.

Гиппал покусывал губы, прикидывая, как уговорить меня. Как обычно, он не терял присутствия духа, не был ни рассержен, ни удивлен. Помню, я еще подумал, что человек, который так спокойно воспринимает крушение своих надежд, – точно безумец.

– Позволь мне хотя бы пригласить тебя в плавание по заливу, – наконец предложил он. – Тебе же надо как-то переправить свой караван, а у меня найдутся дела в порту – надо заработать денег. Кроме того, как только ты узнаешь «Западный ветер» получше…

Я согласился не раздумывая, хотя и знал, что Гиппал использует меня, как и раньше. Мне не хотелось обсуждать с ним достоинства корабля, ведь я намеревался твердо стоять на своем и не давать Гиппалу денег. Однако я чувствовал, что он вправе полагаться на мою добрую волю, ведь его старания были мне на пользу.

Я пытаюсь оправдаться. Мне не следовало доверять Гиппалу в тот момент, когда должна была вот-вот осуществиться мечта всей его жизни. Я знал, что ради своей воли он мог лгать и воровать. Мне бы следовало посмотреть, что он берет с собой на борт. Но по глупости я поторопился загрузить на корабль свой караван. Я присоединил туда же и полк лучников, хотя меньше всего желал развязывать войну с царством Сабраты. Лучники должны были защищать сокровища от возможных пиратов. Гиппал неохотно принял лучников, что удивило меня, но я все равно не заподозрил его.

Если бы не лучники, меня могли бы похитить и отвезти в Индию против воли, бросив все мои дела в заливе на произвол судьбы. Так вначале намеревался поступить Гиппал, но лучники смешали его планы. Он дождался, когда я сойду на берег в Оселисе, который находится на берегу залива и управляется могущественным царем Муиззой. Даже сам царь Сабрата оказывал почести Муиззе. Я хотел узнать в Оселисе последние новости, прежде чем отправиться в рискованное плавание. Я сошел на берег с моими лучниками, желая произвести впечатление. Не успели мы отойти на несколько шагов, как Гиппал поднял паруса и вышел в открытое море, унося с собой сокровища, которыми я надеялся подкупить царя.

Конечно, он все продумал заранее. Гиппалу нужны были товары для торговли и ублажения индийских принцев, которые могут встретиться на его пути. Он просто украл то, что я отказался ему предоставить. Я был вне себя от гнева, негодуя большей частью на свое бессилие. Без сомнения, Гиппал погибнет в море или от рук пиратов. В любом случае, он сбежал, а с ним исчезли сокровища, что очень не понравится моему хозяину. Все обдумав, я решил принять вину на себя, нежели оправдываться. Я был вынужден просить денег взаймы, так что теперь вся моя жизнь на много лет вперед стала привязана к проклятому заливу. После этого случая я уже никому не доверял, и все дела пошли наперекосяк, ведь здесь все обманывают друг друга, но внимания на это обращать не стоит. Доведенный долгами, злостью на себя и ужасным климатом до страшной ненависти ко всем вокруг, я, в свою очередь, превратился в объект ненависти окружающих людей. Подошел к концу шестой год моего правления, и начался седьмой, еще хуже, чем прежний.

В начале года я был на севере по делам относительно сбора налогов в Набатее. Я сидел со своим сборщиком и его рабами, просматривая отчеты в полной уверенности, что меня обманывают. На этот раз я был сердит больше обычного. Сборщик, получавший намного больше своей обычной прибыли, все сильнее мрачнел. Тщетно пытаясь сдерживаться, я приказал подать вина и сердито потягивал из бокала, а сборщик глядел на меня так, будто желал, чтобы в вине был яд. Голова болела, а лицо было грязным от пота и песка пустыни. Я отлично понимал, что плохо веду дела, но был не в силах что-либо изменить.

– Это неудовлетворительно, – выговаривал я сборщику налогов, – я обо всем сообщу в Рим. Не хочу брать на себя вину за чужую растрату.

Сборщик нахмурился:

– Я делаю свое дело, вы – свое. Разве мне нужно еще давать вам взятку?

Это было уже слишком! Я с такой яростью поставил бокал на стол, что вино расплескалось.

– Ты, незаконнорожденный отпрыск обезьяны и ослицы, как ты смеешь оскорблять меня?

Сборщик пожал плечами. Это был смуглый человек с сальной кожей, сириец с неприятной внешностью, но очень умный. Он был наглее многих моих сборщиков и не привык извиняться, давая мне возможность неистовствовать и изрыгать ругательства, а сам сидел как ни в чем не бывало.

– Я не прикоснусь ни к одному медяку, который ты держал своими грязными руками! Засунь его в свою жирную башку! – бушевал я.

Сириец глядел на меня маленькими злыми глазками, всем своим видом показывая, что мне не верит.

Неожиданно мой слуга, который ждал снаружи, вошел в комнату с письмом:

– Господин, там ждет человек, который должен вам денег.

– Никто мне ничего не должен, – рявкнул я, видя, что сборщик решил, будто мне предлагают взятку прямо у него под носом, – все совсем наоборот, и вы это прекрасно знаете!

Слуге, вероятно, хорошо заплатили, потому что он продолжал:

– Вот письмо. Он дал его мне, потому что вы были заняты, господин. Если хотите его повидать, он ждет во дворе.

Я схватил письмо и сломал печать. Там была указана сумма, выплаченная мне менялой из Берениса, сумма настолько огромная, что я не верил своим глазам. Я дернул слугу за ухо:

– Как ты посмел дойти до такой наглости? Забери это! – Заметив на лице сборщика довольное выражение, я напустился на него: – Ты хочешь надо мной посмеяться! Но ты пожалеешь! Надо мной не будет смеяться всякий последний вор только потому, что у меня нет денег.

– У тебя больше никогда не будет нужды в деньгах, – раздался в дверях голос.

Я обернулся, положив руку на кинжал, который носил на поясе по арабскому обычаю, и увидел… Гиппала. Он похудел, поседел, пообносился, но чувствовал себя непринужденно и был искренне рад встрече со мной.

– В чем дело? – удивленно спросил он. – Я никогда не видел, чтобы ты выходил из себя!

– Ты! – вскричал я, выхватывая нож. Я не желал пускать его в ход, просто хотел напугать Гиппала, заставить его испытать хоть толику тех мучений, через которые прошел сам. Что до денег, то я не верил ни одному слову, написанному в письме. Я не сомневался, что Гиппал потерял корабль и команду и вернулся, надеясь вновь обвести меня вокруг пальца, настолько он был ослеплен своей теорией. Но я открою ему глаза! Когда закончу, ему останется только умереть, настолько жестокой будет моя месть. Лучше бы ему затеряться на аравийском берегу или погибнуть в океанских пучинах. Подыскивая нужные слова, я увидел, что он улыбается.

– Как тебе нравится быть таким богачом? – дружелюбно спросил он. – По правде сказать, мой друг, ты меня удивляешь. Никогда не думал, что тебя можно вывести из равновесия.

Тут я сообразил, что все еще держу письмо в руке. Дрожа от гнева, я медленно положил его на стол.

– Ты напрасно стараешься отвратить мою месть этим дешевым фокусом.

– Но послушай… – Гиппал в изумлении простер ко мне руки.

– Ты безумец! Ты действительно надеешься, что я помогу тебе снарядить другой корабль после наглого предательства? Однажды ты уже погубил меня, но ты за это заплатишь, потому что я своими руками вырежу тебе сердце. – Я вновь выхватил нож. Я был разъярен, к тому же мне невыносимо было видеть его улыбку.

Гиппал рассмеялся:

– Да ты мне не веришь! Но это правда! Я был в Индии. «Западный ветер» сейчас в Беренисе с грузом перца на борту стоимостью… В общем, ты не поверишь, но еще невероятнее то, как дешево мне этот перец достался! Я говорил тебе, что арабы… – Он пожал плечами. – Ты знал, что перец – вьющееся растение и растет повсюду в Индии? Мне его на борт привозили в маленьких щелистых лодках, сделанных из досок и законопаченных водорослями. Какие там люди? Смуглые, носят два одеяния, одно на бедрах, другое – на плечах. Мужчины носят белое, а женщины в основном красное и желтое. Помимо выращивания перца, они ловят рыбу в лагунах, потому что весь берег изрезан заливами и ручьями. Там бывает сезон дождей, которые приносит западный ветер. Есть города, из одного прибыл принц, которому я дал немного золота. Их боги отвратительны и жаждут крови. Они живут в храмах, покрытых омерзительной резьбой. Зачем мне придумывать? Ах да, они страдают от болезни, при которой одна нога утолщается до чудовищных размеров, так что человек с трудом может передвигаться. Он мечется в лихорадке, а потом умирает. Я сталкивался с такими случаями…

Я нащупал табурет и сел. По моему лицу струился пот, я отер его рукой.

– Ты побывал в Индии, в течение сорока дней ориентируясь по ветру?

Гиппал кивнул:

– Тридцать восемь, а на тридцать девятый день восточный ветер погнал нас назад. Мы не встречали чудовищ, зато видели много разных невиданных рыб. Пять человек умерли, трое от болезни и двух смыло за борт. Шел дождь, и были высокие волны. Приходилось идти кормой вперед. Мы потеряли лодку. Но теперь все корабельные мастера Берениса собираются в гавань посмотреть на «Западный ветер». Купцы слушают наши рассказы. На юге можно добыть жемчуг, так мне говорили. На севере, в Китае – шелк. Слоновая кость, нард, бирюза, индиго, муслин, всякие дорогие товары, все это – легкая добыча, если плыть моим путем. Надо только построить подходящий корабль и ориентироваться по ветру. Я говорил тебе, что это правда.

Я кивнул, не находя слов:

– Ты был прав, мой друг, а мы – дураки. Это Великий торговый путь. – Я хотел еще что-то сказать, но язык не слушался меня.

Так все и вышло. Каждый год из Берениса в Индию отправляются сто двадцать кораблей, и невозможно измерить ценность товаров, которые они привозят оттуда. Поистине Великий торговый путь! Самому мне не довелось этого увидеть, потому что я забрал свои деньги и отошел от дел. Не увидел этого и Гиппал: он совершил три путешествия на Восток, а потом вознамерился обогнуть берега Индии и плыть дальше, чтобы найти полуостров, называемый им «золотым», который, если он и вправду существует, должен быть границей земного шара. Итак, Гиппал плыл все дальше и дальше на восток и не вернулся. Он совершил великое открытие. Говорят, что сейчас на Малабарском побережье уже слышна греческая речь, а в Музирисе, главной гавани, на расстоянии, может быть, каких-то двух тысяч миль от римских границ среди чудовищных чужих богов стоит храм Августа. И Гиппал не забыт. Арабы зовут его открытие «сезонным ветром» или, на своем языке, «муссоном». Но греки, плывущие по Великому торговому пути, называют его так, как полагается и как будут называть это открытие еще многие века, – «ветер Гиппала».

Лев и разбойник

Нела, маленький городишко в римской провинции Азия, нельзя сравнить с Эфесом, или, скажем, Милетом, или другим городом с древним именем, который щедро украшен благодарными жителями и знаменит своими храмами, богатством, размером. Но и Нела совсем неплох, с крохотным форумом, улицей красильщиков, занятых тем делом, что составляет основную статью доходов городка, шумным рынком, храмом богини Майи и великолепным новым храмом, посвященным Риму и императору Августу. И если бы жители Нелы довольствовались починкой старого деревянного театра, каждой новой статуей или каждым мощеным участком дороги, расчисткой маленького ручья и устройством выложенного мрамором пруда, всей своей размеренной жизнью, этот городок еще долго бы оставался спокойным и незамеченным.

Но к несчастью, жители Нелы были слишком честолюбивы. По правде сказать, их ослепляли сокровища, льющиеся рекой в казну крупных городов провинции, – закономерное следствие заключенного мира или разумного управления. Не то чтобы в Неле совсем не видели этих сокровищ: просто бедные граждане были склонны преувеличивать богатства торговцев, а богатые – верить в наступление золотого века и лелеять себя бесплодными надеждами. Кроме того, у Нелы был соперник, Никополь, такой же городок, лежавший в десяти милях от нее и с точно таким же населением, так что результаты переписи, проводимой каждые пять лет, одинаково подделывались и там и там. Возводимое в Никополе должны были построить и в Неле, и наоборот. Поднялось волнение, когда возводили храм в честь Рима и Августа, и выяснилось, что в Никополе для внутренней отделки стен заказали цветной мрамор, а в Неле их просто покрасили. С другой стороны, в Неле имелась более величественная статуя Августа. По этому поводу на улицах обоих городов часто случались потасовки жителей, которые стекались на ярмарку. Границы этих двух городков были так расплывчаты, что многие землевладельцы продавали свои товары в соседнем городе, нарушая тем самым клятву верности, данную своей родине.

Алексис, один из богачей Нелы, не входил в городской совет, состоящий из представителей аристократии, и не мог быть допущен к общественной должности, потому что являлся вольноотпущенником. Однако он сколотил неплохое состояние, занимаясь подрядами, и имел сына, которого из тщеславия мечтал ввести в круг высшей знати. Поэтому Алексис понимал, что ему нужно быть щедрым и преодолевать любые предрассудки насчет своего низкого происхождения, демонстрируя истинный патриотизм. Однажды его осенила идея. Он заявил:

– Мы должны больше делать для Нелы, если хотим, чтобы наш город стал культурным и торговым центром провинции. Зачем нам соперничать с Никополем? Почему бы не обогнать его сразу, одним усилием? Дорогие сограждане, нам необходимо поистине великолепное сооружение, которое привлечет людей со всей страны и прославит Нелу. Нам нужен амфитеатр.

– Амфитеатр! – Бедняки с энтузиазмом подхватили этот клич.

Те, кто побогаче, подсчитав стоимость сооружения, встревожились. Но жителей города уже переполняло радостное волнение. Их опьяняла роскошь, и в их крови было больше римского, чем в самих римлянах. Кровавые бои людей и животных были настолько популярны, что едва ли кто-нибудь выступал против. Они проводились в Эфесе. Они проводились в Милете. Города Востока сходили от них с ума. Эти представления были завораживающими, дурманящими, умопомрачительно дорогими. При виде крови публику охватывало неистовство. Многие жители Нелы успели побывать в больших городах на праздниках и вернулись потрясенные, а остальные завидовали счастью своих более удачливых соседей. Каждый хотел, чтобы в Неле устраивались свои собственные зрелища в своем собственном амфитеатре.

Стояли веселые времена. Ажиотаж людей нарастал, как волна. Богачи, мечтавшие победить на выборах в городское собрание, приносили амфитеатру богатые дары, и Фило, сын Алексиса, первым подал пример, затем отцы города начали давать займы для строительства амфитеатра, причем несколько раз у них беззастенчиво конфисковывали имущество, сочтя, что они недостаточно щедры. Жители махнули рукой на все другие новшества, которые планировалось ввести в городе: все деньги поглощал амфитеатр.

Но зато, когда он наконец был построен и улеглось волнение дня открытия, отцы города оказались в ситуации, которой сотни лет не ведали ни Эфес, ни Милет, – город превзошел себя. Ценой бесчисленных долгов он мог теперь давать бесплатные представления для жителей Никополя и всей провинции. Нельзя сказать, что Никополь испытывал хоть малейшее чувство благодарности. Гости, конечно, пришли, но наперебой критиковали второсортный бой, который устроила Нела. Зрителей было так много, что невозможно было избежать хулиганства и беспорядков. Но и это еще не все: римский управляющий провинцией счел нужным вмешаться и пригрозить вовсе запретить представления, но ограничился штрафами на оба города, причем жители Нелы едва сумели собрать нужную сумму. Размеры частных пожертвований все росли, и к их сбору уже вынуждали силой. Городская казна не могла выдерживать такой натиск. Город пришел в упадок.

Никто из жителей Нелы не пострадал больше, чем Алексис, и особенно его сын Фило, которого выбрали в городской магистрат, назначили пожизненным членом совета и присудили должность переписчика населения через каждые пять лет. Человеку, состоящему на таких должностях, в отличие от простого члена магистрата, полагались дополнительные почести и власть. На плечи Фило взвалили обязанности градоначальника, в которые в том числе входило устройство гладиаторских боев за свой счет. Фило пришлось нелегко, тем более что и прежде он уже отвечал за проведение боев. Тогда он не ударил в грязь лицом, но теперь, после того как сам вложил немало в дело, после участия его отца в строительстве амфитеатра, финансирования некоторых модных нововведений в только что построенном здании и загадочного упадка торговли Нелы, испытывал недостаток средств. Однако Фило все еще считался богатым человеком и щедрой рукой раздавал пожертвования, ясно осознавая, что вечно так продолжаться не может. Он разорится, если не остановится немедленно. У него тоже был сын, которого в свое время изберут на общественную должность и которому придется завоевывать доверие народа. Неудивительно, что Фило начал седеть, лысеть, от носа к уголкам рта пролегли морщины, а глаза глядели устало.

– Неужели нельзя что-нибудь придумать? – зло, недовольно говорил Фило. – Ваша репутация будет подмочена, если случится бунт.

У маленького человечка, к которому обращался Фило, изо рта торчала соломинка, которую он непрестанно жевал. Прежде чем ответить, он передвинул ее из угла в угол и произнес:

– М-м-м, конечно, я бы мог что-нибудь придумать, если бы дело того стоило. Разве не я владею Мило, который пять раз побеждал в Милете? Мой Спартак уже побеждал, победит и на этот раз. Когда его ранили, зрители на трибунах плакали. Никто не решился знаком присудить его к смерти. Вы бы видели его плечи, руки – какой боец! Вы получаете то, за что платите. Вы ведь хотите подешевле?

Фило пожал узкими плечами:

– Это все, что я могу себе позволить, но мне все же нужно что-нибудь получше. Вы не единственный в Азии хозяин гладиаторов.

Черные глазки человечка даже на взглянули на Фило. Они презрительно обвели зал, словно оценивая его стоимость.

– Зато я ближе всех. Дальше стоит дороже. Итак, вы хотите кое-что задаром?

– Есть еще бродячие гладиаторы.

– Они вас не стоят.

– Почему бы и нет? – надменно произнес Фило. – Они не хуже ваших старых наемников, и люди их еще не знают. Поэтому они не будут разочарованы заранее.

Человечек, которого из-за его профессии – владелец наемных гладиаторов – называли Мясником, быстро глянул на Фило и выплюнул кусочек соломинки. Казалось, он размышлял.

– Я вот что вам скажу, – наконец произнес он с наигранной сердечностью, – вы мне нравитесь, Фило. Мы уже работали вместе и всегда были друзьями. Я не хочу рисковать своими лучшими людьми и потерять гладиатора, который приносит мне немалый доход. Я занимаюсь этим делом не ради своего удовольствия и не могу позволить себе предлагать товар задешево. Но вам я пойду навстречу. Я дам вам льва.

– Льва? – Фило с сомнением покачал головой. – Вы имеете в виду сцену львиной охоты? Но людям нужна кровь. Вы же не станете убивать льва или приносить в жертву охотников. Какой в этом прок?

– Я имею в виду не львиную охоту, – нетерпеливо перебил Мясник. – Неужели у вас нет никакого преступника, какого-нибудь здорового парня? Мы вооружим его огромным копьем! Будет забавно. Льва кормить не будем. Пообещайте преступнику, что, если он убьет льва, его освободят. У него будет шанс. Это лучше, чем умереть на кресте. А что касается крови… В случаях со львами бывает столько крови, что вы и представить не можете. Зрители падают в обморок.

Фило был согласен с последним утверждением. Львы – дорогие звери, и Нела никогда не могла приобрести даже одного. Проще было устраивать в промежутках между боями звериные облавы, в которых охотникам угрожала опасность и они могли продемонстрировать свое мастерство и ловкость. Зрелище было занимательным, но в Неле нечастым из-за высокой цены больших и опасных животных. В основном устраивались пародийные представления с танцами и костюмами. Изредка травили быка. Появление льва, привычное в крупных городах, в Неле произведет огромное впечатление. Кроме того, в тюрьме как раз сидел подходящий преступник, местный разбойник, который целый год приводил население в ужас и многих убил. Никто ему не сочувствовал, поэтому какая разница, как его казнят?

Фило кивнул в знак согласия.

Нарисовали афиши и развесили их на городских стенах на виду у горожан. Жители Нелы уже были искушенными знатоками гладиаторских боев, у них появились фавориты, любимцы в гладиаторских школах, разбросанных по провинции.

– Это гладиаторы Мясника! – с презрением говорил богатый торговец своему соседу. – Они же все дешевые! У него есть Мило, который пять раз победил в Милете, этот Спартак и Фракиец, лучший ретиарий. Я сам видел, как этот сетеносец расправился с Урсом, а Урс был огромный, тяжелый парень. Помнишь его?

– Будет лев, – заметил сосед. – Наконец-то что-то новенькое! Я никогда не видел львов.

– Я буду кричать! – воскликнула его жена.

Торговец мрачно сплюнул, выражая презрение к женским чувствам.

– Хотел бы я знать, для чего Фило тратится на льва? Заранее ясно, что произойдет. Дайте мне настоящее сражение! Бой не на жизнь, а на смерть – вот что мне нужно. Вот что вызывает у меня восторг!

Никому не было жаль разбойника, который позеленел от ужаса, узнав, какое будущее его ожидает, и на день или два совсем отказался от еды. Но в конце концов его все равно должны были казнить, к тому же ему пообещали копье. Никогда не знаешь, что тебя ждет. Тюремщики были заинтересованы держать его в хорошей форме, и тюремная пища стала намного лучше. В тюрьму то и дело заглядывали любопытные, интересуясь, что он думает насчет льва, и их было так много, что преступника в конце концов перевели в большую камеру, где он мог свободно отвечать на расспросы. Ему дали матрас и плащ, чтобы согреться. Цирюльник подстриг ему бороду и волосы. Купец время от времени приносил ему фляжку с вином. Состоятельные люди спрашивали, что еще ему нужно для большего комфорта, и приносили то стол, то табурет, то изящный кубок. Один богач даже прислал в тюрьму флейтиста, потому что выяснилось, что разбойник неравнодушен к приятной музыке.

Но время летело незаметно. Вскоре из лагеря доставили под охраной гладиаторов и разместили в тюрьме. Некоторые из них были настоящими негодяями, выбравшими такую жизнь, чтобы избежать казни за ужасные преступления. Другие были рабами, купленными специально для этой цели. Еще были отчаявшиеся люди, которые потеряли все свое состояние и таким образом надеялись обрести славу и вознаграждение. Но у всех у них было одно общее: половина умрет на следующий день. При мысли о будущем даже самые смелые теряли присутствие духа, потому что у этих угнетенных грязных людей не было будущего. Следовало охранять их как можно строже, так как, несмотря на присутствие слуг, массажистов, оруженосцев и наставников, гладиаторы частенько покидали стены тюрьмы, отчего выходило много шума. В последний день для всех бойцов устроили пир, где были еда, питье и развлечения на любой вкус, каких только можно желать. Даже для разбойника, которого считали недостойным общества гладиаторов, устроили праздник с одним из тюремщиков, заперев его в камере, чтобы преступник не чувствовал себя одиноко.

Пока шли приготовления, Фило и Мясник подошли к клеткам амфитеатра осмотреть зверей, и прежде всего льва.

– Вы уверены, что он отсюда не сбежит? – спросил Фило. Разъяренный лев еще не удосужился пробовать прутья клетки на прочность, и никто лучше Фило не знал, что все в этом здании хлипко. Но Мясник развеял его опасения:

– Все будет в порядке. Он не причиняет хлопот. А вот и он.

Фило вгляделся. Все клетки со зверями находились под трибунами, и через решетки в потолке на них падал тусклый свет. Чтобы облегчить служителям работу, зажгли факелы, но в мглистом воздухе все равно нельзя было почти ничего разглядеть. Кто-то распахнул дверь коридора, и Фило и Мясник увидели перед собой арену. Фило оглядел льва.

Вот так лев! Без сомнения, это был самый древний, самый гривастый, самый хромой лев на земле. Его грива свисала до пола спутанными космами, и в ней, казалось, местами проглядывала лысина. Фило сомневался, что лев вообще что-нибудь различает своими слезящимися глазами. Он вяло стоял на старых ногах, глядя по сторонам с таким видом, словно понимал, что если сядет, то уж больше не встанет. У него даже не было сил взмахнуть облезлым хвостом. По задним лапам зверя пробегала конвульсивная дрожь.

– Вот и он, – спокойно повторил Мясник, – я же говорил, что дам вам льва. Я человек слова!

– Я придушу тебя! – прошипел Фило, обретя дар речи. – И это лев? Да ему лет сто!

– Тем лучше, – пожевав губами, отозвался Мясник, – это опытный лев. Он знает свое дело. Невозможно уже вспомнить, скольких человек он убил. Того парня из Эфеса, который отравил свою жену, забыл его имя. Множество беглых рабов. Даже сам царь Ирод брал этого льва для игр в Кесарии и платил золотыми монетами. А вы получаете его задаром.

– Я должен был догадаться! – с горечью произнес Фило. В глазах у него стояли слезы. Этого жители ему никогда не простят. Битва, к которой он готовился так давно, в одну секунду оказалась проигранной заранее. – Лучше бы мне умереть!

– Да он не так уж и плох. – Мясник повернулся к смотрителю. – Расшевелите его!

Смотритель, для которого это было делом привычным, просунул в клетку железный прут и попытался ткнуть им в зверя, но тот не обратил на него ни малейшего внимания. Вынужденный передвинуться, он в конце концов просто отошел в дальний угол клетки, громко хрустя старческими суставами.

– Так не пойдет, дубина! – рассердился Мясник. – Этот господин устраивает игры. Он хочет видеть льва в действии. Я же сказал расшевелить его!

У смотрителя в маленькой каморке горела жаровня, потому что в подвале было всегда сыро. Он накалил на углях железный прут.

– Сейчас он взревет, – объяснил Мясник, – и тогда вы убедитесь, что он очень активен. Подождите минутку.

Застыв от страха, Фило смотрел, как смотритель просунул сквозь решетку раскаленный докрасна железный прут и ткнул льва в ляжку. Дальше произошло нечто непредсказуемое. Лев с ужасающим ревом боли и гнева, который эхом прокатился по пустым коридорам, так что у всех, кто оказался в это время в подвале, заложило уши, подобрался и прыгнул на дверцу клетки со всей своей звериной мощью. Фило без зазрения совести пустился в бегство и успел скрыться в каморке смотрителя прежде, чем лев окончательно вырвался на свободу. Мясник, уже сотню раз видевший подобное представление, остался на месте, бесстрастно пожевывая соломинку. Лев сорвал запор с дверцы, она распахнулась, с силой ударила Мясника и отбросила в сторону, а лев пролетел мимо и, рыча, скрылся в коридорах, ведущих к арене.

– Быстрей закройте ворота! – крикнул смотритель. – Закройте ворота на арену! Лев на воле!

На арене служители уже разравнивали граблями песок и развешивали на стенах гирлянды зеленых листьев. Лев освободился в тот самый миг, когда большинство выходов было закрыто. Людей охватила паника. Несколько человек, путь которым был отрезан, в ужасе кинулись к воротам, откуда только что выскочил лев, и боролись там с другими, пытавшимися закрыть створки.

– Берегитесь! Он бежит сюда! – В мгновение ока толпа отхлынула от ворот и помчалась по коридорам. Внезапно рев стих: то ли лев нашел себе жертву, то ли просто выдохся. Фило несмело высунул голову из каморки смотрителя и оглядел арену. Она была пуста.

Фило на цыпочках прошел по коридору, настороженно оглядываясь по сторонам, и склонился над лежащим Мясником. Мясник был очень плох. Дверцей клетки ему разбило лицо, и лев промчался прямо по его груди. Смотритель, который, казалось, сохранял присутствие духа, с мрачным видом подошел к Фило:

– Нужно загнать льва обратно, господин. Я не могу оставить хозяина лежать здесь. Давайте перенесем его в мою комнату, и вы присмотрите за ним. Дверь у меня железная.

Фило уже не доверял засовам амфитеатра, но убедил себя в том, что необходимо помочь Мяснику, решил, что лев не станет просто так их преследовать, и кивнул головой, все еще дрожа от страха:

– Вы поймаете льва?

Смотритель пожал плечами:

– Конечно, господин. Мы всегда возвращаем его обратно, но на это потребуется время. Мы его не кормим, и он сам приходит, вернее, приползает к нам. Если он кого-то поймал…

Фило вздрогнул. Зрелища в амфитеатре закалили его, но по природе он был мягким человеком. Судьба Мясника обеспокоила его не потому, что ему нравился этот человек, а потому, что он знал его. Фило привык видеть, как гибнут люди, потому что они были ему незнакомы, к тому же это их работа. Но теперь к горлу подступила тошнота, он вспомнил, что знает разбойника, которому предстоит умереть, и не был уверен, сумеет ли смотреть на казнь разбойника бесстрастно, хотя и понимал, что ему не избежать этого.

Пока Фило так размышлял, наступил вечер, и в камере разбойника пир шел горой. У него уже созрел план, но Фило предпочел бы подождать до темноты, хотя и опасался, что тюремщик положит конец празднеству. Теперь узник еще меньше хотел оказаться в пасти у льва. Все мы смертны, но смириться с этой мыслью ему было непросто. К счастью для него, камера не отличалась освещенностью, и разбойник решил приказать подать себе вина в расчете на то, что слуга, который отопрет дверь, будет один, и тогда задушить тюремщика. Так и оказалось. Разбойник пристроил обмякшее тело за стол, будто сидел его страж, подперев голову руками и совсем опьянев от вина. Потом поразмыслил, что делать дальше. Было еще светло. Каждый младенец в городе узнает его лицо и бороду. Даже если ему удастся выбраться из тюрьмы, что маловероятно, через какие-нибудь пару миль его все равно поймают. Надо тихо переждать в тюрьме до темноты.

Но разбойник все еще не решался на этот шаг. Кто-нибудь может явиться полюбопытствовать, как он проводит свою последнюю ночь на земле, могут прийти за слугой или тюремщиком, наконец, ему могут прислать особенное блюдо или этого проклятого музыканта. Все же это менее опасно, чем выйти на улицу. Но тут перед мысленным взором разбойника во всей красе предстал лев.

Он подумал, что можно попробовать выбраться из камеры в коридор и притаиться там. Гладиаторы пировали в главном здании тюрьмы, но прошлой ночью были открыты и маленькие камеры. В них сейчас должно быть пусто.

Разбойник осторожно открыл дверь, боясь услышать скрип. Медленно выглянул наружу. Подобно всем другим зданиям в городе, тюрьма располагала внутренним двориком, в который с одной стороны выходили комнаты тюремщиков, с другой – основной корпус тюрьмы, с третьей – маленькие камеры и с четвертой замыкала высокая гладкая стена. В центре двора, вместо обычного в жилых домах сада, были разбросаны кучи отбросов и стоял позорный столб. Во дворе суетились люди, и разбойник уже собирался закрыть дверь и спрятаться, но не смел. Ему нужно попробовать. Решив, что основное внимание стражей направлено на главную тюрьму и в его сторону никто не смотрит, он выскользнул наружу, осторожно затворил дверь, чтобы не скрипела, и пошел прочь.

– Эй, глупец, куда это ты идешь? – Из-за колонны появился человек и загородил разбойнику путь. – Я видел, как ты высовывался. Что, струсил?

Разбойник остановился как вкопанный и слабо улыбнулся. Незнакомец был огромным грубым детиной с мечом на боку и чудовищными ручищами. Он говорил на ломаном греческом.

– Послушай-ка! Если завтра проиграешь, тебя прикончат быстро. Это совсем не больно, уверяю тебя. Но только попробуй еще раз удрать, и я тебе покажу! Я проткну тебя мечом насквозь, и ты будешь корчиться целую неделю!

Разбойник облизнул пересохшие губы и ничего не ответил.

Детина схватил его за руку:

– Понял, нет? Я уже видел таких, как ты. Ну, пошли, чему быть, того не миновать. Я отведу тебя и принесу выпить. – Он развернул разбойника и под шум попойки поволок его к тюрьме.

Бедняга не сопротивлялся. Он был охвачен паникой, но понимал, что произошло: один из телохранителей Мясника принял его за гладиатора, пытающегося сбежать. Он не мог объяснить себе, почему стражу не известны все воины в лицо. Разбойник не знал, что Мясник, совершив выгодную сделку, включил в список дополнительных бойцов, которых презирали даже бродячие гладиаторы. Он лишь успел подумать, что, как только его приведут в тюрьму, гладиаторы сразу же увидят, что он чужой.

– С кем ты сражаешься? – Детина тяжко опустил руку на плечо разбойника.

Тот вынудил себя ответить:

– С тяжеловооруженным.

– Маловат ты для него. – Страж поиграл огромными мускулами, но внезапно понял, что произнес не очень-то тактичную вещь. – Мне бы пришелся по душе тяжеловооруженный гладиатор!

Разбойник понимал, что его ведут на ужасную смерть. Колени у него дрожали. Он был бессилен что-либо изменить и не надеялся, что судьба во второй раз пошлет ему чудесный шанс. По лбу несчастного струился пот.

Казалось, пир гладиаторов был обычным пиром. Было очень шумно, гремела музыка, люди выкрикивали грубые шутки, смеялись и стучали кулаками по столу, выкрикивали тосты или пытались петь, и с первого взгляда могло показаться, что всем весело. Гладиаторы в большинстве своем были простыми необразованными людьми и не привыкли раздумывать над своей судьбой. Друзья устроили им проводы, во время которых они вели себя шумно и горланили веселые песни. Путешествие в Нелу воспринималось ими как увеселительная поездка. Даже тюрьма казалась им чище и светлее мрачных маленьких казарм, в которых их селил Мясник. Что касается охраны, то она уже успела к этому привыкнуть так же, как к ужасным наказаниям и скудному пайку. Их приучили верить в победу на арене амфитеатра и в последующий триумф, дающий шанс на лучшее жилье по возвращении домой, на встречу с женами, у кого они были, на почести и славу. Многие умудрялись не думать ни о чем до самой последней минуты, но даже и тогда некоторые продолжали топить свою тоску в вине и вести себя весело и разудало.

Однако все это было игрой. Даже самые отчаянные головорезы притворялись, стараясь оттянуть наступление ужасного завтра. Другие мрачно поглощали всевозможные яства, чтобы держать себя в форме, третьи же с отвращением отталкивали тарелки. Новичок, попавший на этот пир, сразу же заметил бы любопытную деталь: ни один из гладиаторов не обращал ни малейшего внимания на своего соседа, каждый был погружен в свои собственные думы. Люди внезапно поднимались с мест, подзывали слуг, осматривали доспехи, чистили их, требовали сделать себе массаж или постричь волосы или просто принимались мерить комнату шагами. Некоторые составляли завещания или со слезами на глазах писали прощальные письма женщинам, с которыми в мирной жизни обращались жестоко. Другие сидели, окаменев от отчаяния.

Эта картина дополнялась мельтешением слуг и приходом особо заинтересованных горожан, которые со знанием дела осматривали несчастных жертв и делали ставки. До разбойника никому не было дела, кроме стражей у дверей, которым приказали его стеречь.

– Поймал его во дворе. Должно быть, сбежал и прятался в подвале. Хорошенько следите за ним, – сообщил им стражник, приволокший разбойника на пир.

Стражи кивнули и пристально уставились на беглеца, который покорно ждал, надеясь, что о нем позабудут.

– Один из этих временных наемников? – прорычал самый хмурый из них. – Никогда не встречал хоть одного, от которого было бы меньше неприятностей, чем он того стоит. А стоят такие всего ничего, иначе бы Мясник не нанял их! – Он засмеялся собственной шутке, а несчастный разбойник сжал кулаки, чувствуя, что перед глазами у него все поплыло, и боясь потерять сознание.

– Лучше дайте ему выпить, – подхватил более добродушный стражник, – он совсем позеленел от страха. Эй, ты, пошли! – Он взял разбойника за руку и потащил к свободному месту за столом. – Пей!

Разбойник принял стакан дрожащими руками, отхлебнул глоток вина и почувствовал себя лучше.

– Ну что, порядок? – радостно осведомился стражник. – Мужайся, братец! – Он похлопал разбойника по спине. – Никто не знает своей судьбы. Но помни, что теперь я слежу за тобой. Так что больше никаких шуток! – И он отошел в угол комнаты, пока разбойник пытался утопить страх в вине.

Он оказался между горластым грубым детиной и отчаявшимся человеком, который сидел подперев голову руками. Никто не обращал на разбойника внимания. Но зато по комнате, разглядывая гладиаторов, слонялся горожанин, с которым он весело болтал в своей камере, тот самый, что прислал ему флейтиста. По примеру своего павшего духом соседа по столу разбойник поспешно подпер голову руками и погрузился в мрачные раздумья.

Его поймали в ловушку. Горожанин знал его, и, несомненно, в комнате находились и другие знакомые. Стражники не дадут ему уйти. Перед рассветом гладиаторов начнут вооружать и сразу же обнаружат его, если не раньше. Вскоре по тюрьме разнесется весть о его исчезновении, все здание прочешут, и даже до тупого детины, схватившего его, может в конце концов дойти, кого же он поймал. В голову ему пришла дикая мысль: схватить меч и погибнуть, сражаясь, но, осторожно оглядев комнату, разбойник не обнаружил даже меча. В такой день гладиаторам не выдавали оружия.

Побег разбойника был обнаружен, как только стражник усадил его за стол. Разбойнику повезло, потому что человек, схвативший его, теперь болтал со своими дружками, распивая вино. Поэтому он не слышал шума в тюрьме, не слышал, как обыскивали каждый подвал, опрашивали людей, которые в то время были во дворе. Когда стражник решил освежиться на улице, хозяин тюрьмы уже прекратил поиски и стоял перед Фило, в отчаянии заламывая руки.

– Как сквозь землю провалился, господин, – рыдал он. – Кто бы мог подумать? Как сквозь землю!

– Его надо найти.

У самого Фило был трудный день, и теперь все свое состояние он принес бы в жертву любому богу, который сделал бы так, чтобы Фило никогда и не слышал о льве. Но уже ничего нельзя изменить, нужно найти жертву не ради себя, а ради горожан. Жители Никополя и Нелы одинаково пострадали от разбойника. Они были в ярости оттого, что не могли поймать его, и толпами приходили в тюрьму и в амфитеатр посмотреть на разбойника и льва. Нельзя было допустить очередного разлада между двумя городами.

– Мне нужен кто-нибудь. – Фило так зловеще глянул на хозяина тюрьмы, что тот затрясся. Было бы неплохо заменить сбежавшего преступника тюремщиком, который его охранял, но он был уже мертв.

– Это не моя вина! – стонал хозяин тюрьмы. – Я не могу находиться повсюду одновременно, а сейчас все и так вверх дном. Моя работа и так тяжела!

– Найдите его! – рявкнул Фило, выйдя из себя. – Подключите городскую стражу. Кого угодно. Он не мог уйти далеко. Если вы его не найдете…

Смотритель исчез в полном отчаянии, а Фило всю ночь просидел, подперев голову руками, терзаемый гнетущими мыслями.

Он ясно помнил счастливые старые времена, до того как провинцию захлестнула волна увлечения отвратительными гладиаторскими боями. Люди довольствовались пьесами местного театра, ораторскими состязаниями или спортивными играми. Все это было, конечно, не так занимательно, но, по крайней мере, вполне безобидно. Фило понял, что до глубины души ненавидит бои гладиаторов. Он бы лучше предпочел умереть. Нела потеряла для него всю прелесть, а его сыну Алексису не нужен такой отец.

Подобные мысли редко приносят положительный результат. Фило уже начал одеваться для предстоящего зрелища, как к нему вновь вошел смотритель. Он сиял.

– Мы нашли его, господин, мы нашли его! Ни за что не поверите, где он был. Вместе с другими гладиаторами! Должно быть, провел с ними всю ночь, господин. Каков наглец! Наверное, проник к ним, пока они надевали доспехи. Но к счастью, стражники знают свое дело. Теперь он у нас в руках, все в порядке. Мы с него глаз не спустим.

Фило кивнул, не в силах справиться со своими чувствами. Но все же придется прожить и этот день, и что-то подсказывало ему, что худшее впереди. Что еще может случиться?

С самого начала все пошло кувырком. Когда первая пара гладиаторов разогревала толпу, один из них потерял голову от страха. Пятясь назад под градом сыпавшихся на него ударов, гладиатор повернулся и побежал к выходу, отбиваясь как обезумевший от стражи, которой пришлось прикончить его. Толпа разразилась недовольными криками, и помощнику Мясника пришлось поменять программу и сразу после того, как нелепо одетые служители засыпали кровавые пятна свежим песком, выпустить на арену двух лучших гладиаторов. Они рьяно взялись за дело, и народ уже начал успокаиваться, как вдруг один из воинов внезапно поскользнулся. Через мгновение победитель поднес к его горлу меч. Пораженный гладиатор выпустил свое оружие. Оба глядели на Фило, ожидая его сигнала, по которому побежденный будет жить или умрет.

Это был несчастный случай, нелепое стечение обстоятельств. Оба гладиатора славились как хорошие бойцы. Не в традициях боя было с легкостью обрекать побежденного на смерть, но зрители уже обманулись в первом заходе. Все протянули руки с опущенными вниз пальцами, а громкие недовольные возгласы не оставляли сомнений в намерениях толпы.

Фило поднялся в своей ложе. За ним, как за устроителем игр, было последнее слово, но все же его голос не мог быть решающим. В сомнительных случаях у него еще была свобода выбора. Сейчас выбора не было. Он огляделся по сторонам, оттягивая время. Люди замолчали, затаив дыхание, готовясь разразиться оглушительными воплями при сцене убийства. И вдруг Фило у всех на виду поднял руку пальцем вверх!

Воцарилась тишина, толпа словно собиралась с силами. Через мгновение она разразилась криками гнева и свирепыми воплями. Даже помощник Мясника потрясал руками и говорил своему слуге:

– Все из-за него! О чем думал этот дурак? Гладиаторы больше не будут сражаться!

И действительно, гладиаторы потеряли остатки своего мужества. Любой придет в отчаяние, увидев, что толпа настроена на убийство. Что толку от храбрости, если нет шанса на милосердие? Так рассуждали гладиаторы и, боясь проиграть, не стремились и победить. У Мясника были свои грубые методы прекращения подобной паники, но его помощник оказался слабым человеком, способным только подчиняться, а не действовать самостоятельно. Ситуация накалялась.

– Надо что-то делать! – стонал помощник Мясника. – Толпа беснуется. О чем только думал Фило? Они же снесут навес! Они будут топать ногами, набросятся друг на друга, станут толкаться и орать, пока не начнется паника. Да охранят нас боги! Я видел подобное в Кесарии. Там толпа рвала нас на части. – Он вздрогнул. – Что мне теперь делать?

– Попробуйте льва, – предложил слуга, – он уже стар, но здешние жители никогда не видели львов. Льва! Выпустите льва!

Разбойника подтолкнули к воротам, ведущим на арену, и сунули ему в руку бутафорское копье. Наступил решающий момент. Медленно продвигаясь по песчаной арене в простой белой тунике и с копьем, разбойник казался спокойным.

Возможно, он и вправду был спокоен. Происшествия этой ужасной бесконечной ночи истощили запас его жизненных сил. Он не испытывал никаких чувств. Просто продолжался все тот же чудовищный пир. Ни самые храбрые, ни самые отчаявшиеся не могли сомкнуть глаз. Они будто бы поменялись друг с другом, посчитав каждый свои эмоции неподобающими. Смех перерос в стон. Грубые песни осушили слезы. Жители Нелы отправились домой спать. Разбойнику удалось подняться и уйти незамеченным, надеясь на смену караула, которой так и не произошло. Неистовый страх прошел. К нему вернулась уверенность и проблески надежды. Ночь шла своим чередом, и он чувствовал, как страх перед смертью окутывает его отчаянием и завистью к тем, кто умрет в борьбе. Когда разбойника нашли, он будто окаменел.

На арене он пришел в себя от яркого солнца, освещавшего его непокрытую голову. Пробил и его час. Он поглядел на игрушечное копье, врученное ему Мясником, который не хотел поранить бесценного зверя, и, задрожав от гнева, сломал копье о колено и отбросил его в сторону. Этот жест впервые за все представление тронул толпу, и она начала аплодировать разбойнику и освистывать бутафоров. Но никто не собирался отказываться от увлекательного зрелища только потому, что разбойник оказался храбрым человеком. Некоторые решили, что подготовки довольно, и закричали:

– Хотим льва!

– Но это невозможно! – дрожащими губами произносил в это время помощник Мясника. – Не говори глупостей. Ты пробовал раскаленный прут? Попробуй еще!

– Он был уже стар, – смотритель внезапно рассердился, – вы знаете, сколько ему было лет? Когда-нибудь ему пришлось бы умереть! А еще эта вчерашняя беготня… Следовало хорошенько ухаживать за ним!

– Но он не мог умереть сейчас!

С трибун несся монотонный гул:

– Льва! Хотим льва!

– Он уже окоченел. Я должен был заметить, но вы приказали оставить его в покое. Так я и сделал. Лев уже не встает, не помогает ни раскаленный прут, ничего. Он мертв!

– Хотим льва!

– Слушайте! – крикнул помощник Мясника, перекрывая возмущенный ропот бойцов, массажистов, оруженосцев, врачей и стражников. – Через несколько минут случится беда, большая беда. Лучше сматываться отсюда, да поживей! Каждый сам за себя. – И он первым подал пример, слуги последовали за ним, а гладиаторы, поспешно сбрасывая с себя тяжелые доспехи, догоняли их.

– Они исчезли, господин!

Фило пришел в исступление:

– Как это исчезли? Я же приказал выпустить льва! Разве вы не видите, что будет мятеж?

Жители Никополя освистывали жителей Нелы, и на трибунах уже началась потасовка. На арену швыряли камни, мусор, даже башмаки, и несколько камней просвистело мимо ложи Фило. Старые советники поспешно покинули свои места и столпились вокруг него, давая бесполезные советы.

Слуга Фило заламывал руки:

– Они исчезли, господин! Гладиаторы, служители и все-все! У клеток никого нет! Я уже смотрел.

– Я сам пойду! – Фило поднялся. – Если мне придется собственными руками выпустить льва, я сделаю это. Эй вы, возьмите это! – Он швырнул на руки слугам оливковый венок, украшение устроителя игр. – Подайте мне плащ! – Фило сбросил с плеч расшитую накидку и, не дожидаясь плаща, растолкал удивленных советников и исчез. Однако было уже поздно. Как только Фило скрылся, на трибуны обрушилась часть навеса. Женщины отчаянно закричали. Люди топали и толкались. Началась драка.

Битва Льва, как ее потом прозвали местные жители, причинила такой большой ущерб и стоила стольких жизней, что в городе на десять лет были запрещены все представления. К тому времени другой город в двадцати милях от Нелы по глупости жителей построил свой собственный амфитеатр, а обитатели Нелы все еще никак не могли вылезти из долгов. Они приняли мудрое решение разрушить здание.

Фило покинул город с помощью друзей, потом продал все свое имущество и переселился в Грецию, где люди, в отличие от римлян, предпочитали более цивилизованные развлечения. Там процветали театры и стадионы, но амфитеатры никто не жаловал. Жители Греции были небогаты. Торговля и культура медленно увядали, а вместе с ними увядали и богатства Фило. Его сын Алексис стал искусным ремесленником.

Что касается разбойника, то ему удалось сбежать с помощью своей смекалки и убеждения, что ему должен быть дан второй шанс. Решив, что окрестности города для него слишком опасны, он перебрался в соседнюю провинцию Каппадокия, где вновь зажил короткой и веселой жизнью разбойника, пока солдаты не устроили на него облаву, в которой он погиб, сражаясь, как и мечтал.

Content

Оливия Кулидж
Римляне

Вступление

Дети легиона

Феникс

Несостоявшееся преступление

Владыка мира

Возничий колесницы

Дорогие усопшие

Неприятности сенатора

Деньги

Ветер Гиппала

Лев и разбойник