Кирилл Кириллов

АФАНАСИЙ НИКИТИН

Время сильных людей

Глава первая

Пудовый кулак влепился в скулу, в голове зазвенело, во рту стало солоно. Заскрипели друг о друга осколки зубов. Еще один удар пришелся в ребра, вызвав под сердцем тупую ноющую боль. Третий, видать, сапогом, угодил под колено. Нога подвернулась, Афанасий упал, ударившись лбом о заплеванный пол. Звякнула о доски даренная матерью ладанка[1] — последняя уцелевшая драгоценность. Перед глазами замаячило расплывающееся лицо хозяина таверны, взявшего на себя роль судьи.

— Ну что, русин, сдаешься? — донесся его голос, едва различимый за ревом толпы, плотным кольцом обступившей место схватки.

Афанасий в ответ только помотал головой, разбрызгивая вокруг капли пота и крови. Заскреб ногтями по полу, стараясь нащупать опору.

— Лежи, не вставай, не то убьет он тебя совсем, — раздался над ухом скрипучий голос местного доброхота.

— Пошел ты… — пробормотал в ответ Афанасий и, подобрав под себя руки, встал. Отирая кровь с рассеченной скулы, прищурился, ловя взглядом громадную фигуру супостата.

Тот стоял вполоборота и о чем-то спорил с маленьким, юрким как хорек человеком с черными бусинками глаз. Заметив, что его противник поднялся, недоуменно вскинул бровь и повернулся к русичу всем своим гигантским телом.

Он был страшен. До блеска выбритая голова и по-детски круглое, без морщин, лицо. Пот блестел на могучей шее, вислых плечах и больших, как у женщины, грудях. Пудовые кулаки прикрывали выпирающее над широким кожаным поясом, стягивающим домотканого сукна шаровары, брюхо. Мягкие сапожки шаркали по полу, выискивая опору понадежней. Ну натуральный бык.

Афанасий тяжело вздохнул. Посмотрел на свой впалый живот, подвязанные веревкой порты, драные самоплетные лапти и вздел к голове кулаки. Заструились к локтям синие дорожки набухающих вен.

Увидев это его геройство, противник разразился обидным хохотом. Он смеялся долго, задрав голову, дергая кадыком и колышась телесами. Из толпы раздались подхалимские смешки. Неожиданно оборвав веселье, гигант шагнул вперед, по пологой дуге запуская гирю кулака в голову Афанасия.

Тот уклонился, скользнул под его рукой, сморщившись от зловония, исходившего от подмышек гиганта, повернулся как раз вовремя, чтоб уйти от следующего удара, способного разнести голову, как спелую тыкву.

Промахнувшись, «бык» пробежал несколько шагов вперед и, оступившись, чуть не распластался на столе. Полетели на пол глиняные кружки, разбрызгивая содержимое. В толпе снова засмеялись, но тотчас и замолчали под тяжелым взглядом гиганта. Тот нарочито медленно выпрямился, стряхнул с живота приставший капустный лист и снова пошел на Афанасия, загоняя его в угол.

Русич качнулся в сторону, в другую, намереваясь проскочить на открытое пространство, пока гигант обретает равновесие. Но не тут-то было. Расставив лопатообразные руки, противник перегородил ими все пути отхода разом. Но оставил незащищенным тело. Собрав всю силу в одну горячую точку на выступающей костяшке пальца правой руки, Афанасий с маху воткнул его чуть выше объемистого пуза гиганта.

Того тряхнуло от головы до пят. Дыхание пресеклось. Рот распахнулся в тщетной попытке глотнуть воздуха, глаза выкатились, задергался кадык. Не дожидаясь, когда врага отпустит, Афанасий подпрыгнул и ударил сбоку в челюсть, сворачивая на сторону жирное лицо. Добавил ногой, жалея о проданных недавно кожаных сапожках с железными подковками на носу. Но гиганту хватило и ношеного лаптя. Всем немалым своим телом он стал заваливаться назад, подминая под себя не успевших прыснуть в стороны зрителей. Послышался грохот опрокидываемых скамеек.

Ошарашенный хозяин таверны, забыв о своих судейских обязанностях, бросился к нему. Помахал над лицом полой домотканой рубахи. Ухватив грязноватыми пальцами, раздвинул веки и посмотрел в закатившиеся под лоб, так что только белки поблескивали, глаза. Всплеснул руками. «Похоже, с этим громилой он был в доле, — устало подумал Афанасий, пошатываясь в круге, образованном примолкнувшими зрителями. — А ну как сейчас юлить начнет? Денег не захочет дать? А врежу тогда промеж глаз, да и будь что будет», — подумал он, прислушиваясь к бурчанию в давно не кормленном брюхе.

Хозяин осмотрел Афанасия с ног до головы, поежился и, взяв за запястье, поднял над импровизированной ареной его руку. Толпа взревела, приветствуя победителя.

Мужчина с повадками хорька скользнул за стоявший в отдалении стол. К нему тут же подсел неприметный, похожий на мышонка человек в шапке с меховой опушкой, глубоко надвинутой на лоб. Склонившись к уху, что-то зашептал, посверкивая глазами в сторону тяжело дышащего Афанасия, на полголовы возвышающегося над низкорослыми крестьянами.

Трактирские приступили к гиганту, бесцеремонно подхватили его под руки и оттащили в темный угол. Кривясь и охая, будто сильнее всех досталось ему, хозяин отсчитал Афанасию призовые монеты из пухлого кошеля.

— В шашки-шахматы сыграть не желаете? — угодливо прогнувшись в спине, вопросил он. — Али в карты заморские перекинуться? На деньги али на желание? — хохотнул он и тут же осекся под суровым взглядом Афанасия.

— Благодарствую, — ответил тверской купец, натягивая через голову многажды чиненную рубаху из небеленого сукна. — Наигрался за сегодня. Ты мне лучше поесть чего сообрази. Да выпить, — сказал он, возвращая хозяину медный кругляшок.

Толпа разочаровано загудела.

— И тряпицу чистую, раны обмыть, — вслед хозяину бросил Афанасий. Он прошел за стол в углу, противоположном тому, где слуги продолжали обливать водой сокрушенного гиганта, и сел лицом к залу.

Толпа редела на глазах. Меньшинство, поставившее на Афанасия, рассаживалось за столы пропивать нежданный прибыток. Большинство, верившее в победу гиганта, понуро брело к выходу или подсаживалось к выигравшим, надеясь на дармовую выпивку. Кое-где загремели кости и захлопали по столу засаленные прямоугольники рисованых игральных карт. Раздались азартные выкрики игроков: «А вот я с червы зайду», «Накось козырей», «Цезарем получи!»[2]

Будто по мановению волшебной палочки, перед Афанасием появились блюдо со свиным окороком, миска с мочеными яблоками, полкраюхи хлеба на деревянной тарелке да жбанчик хмельного кваса с ледника.

Прижав к лицу влажную тряпицу, Афанасий свободной рукой извлек из-за голенища нож, срезал с окорока длинный кусок мяса и с наслаждением заработал челюстями. Поросенок был слегка недосолен, но привкус собственной крови во рту с лихвой искупал огрехи местного повара. Отломил от краюхи тяжелый ржаной мякиш, пожевал. Запил квасом. Подцепил острием моченое яблочко, откинулся назад, перемалывая в кашицу сладковатую мякоть.

— Здравствуй, добрый человек, — раздалось над ухом Афанасия, потихоньку впадающего в сытую дремоту.

— И ты будь здрав, — ответил русич, стряхивая с себя оцепенение и без особой любезности оглядывая нежданного собеседника.

Серенький какой-то, в глубоко надвинутой на лоб шапке, скрывающей верхнюю часть лица. Невысокий, неширокий, незапоминающийся… Неприятный, но неопасный.

— Видал я, как ты дрался. Уважаю. Иманта-богатыря до тебя не мог победить ни один человек, — польстил Афанасию незнакомец.

— На всякую силу найдется другая сила, — философски ответил Афанасий и снова вгрызся в кусок мяса, давая понять, что разговор окончен.

Но нежданный собеседник, казалось, не заметил намека. Даже напротив, угнездив зад на скамье, потянулся к миске с яблочками. Афанасий выразительно покачал на ладони нож. Визитер сделал вид, что не заметил, но руку убрал, даже заложил за спину на всякий случай.

— А ты откуда путь держишь? — спросил он. — Куда?

— Из земель ливонских, — нехотя ответил Афанасий. — Домой, в Тверь, возвращаюсь.

— По торговым делам ездил али проведать кого?

— По торговым, — насупился Афанасий.

— Вижу, не задалась торговлишка-то? — Собеседник показал глазами на обноски на плечах купца-неудачника.

— Не задалась, — пробормотал Афанасий, пряча ноги под лавку, чтоб не увидел собеседник еще и драных лаптей. — Задалась ежели, разве стал бы я по кабакам деньги зашибать таким способом?

— Но получается-то ой как здорово. — Серенький кивнул в сторону все еще не пришедшего в себя гиганта и подмигнул: — А ты в дружине княжеской не служил часом?

— Не служил. Купцы мы, по торговым делам. Почитай сызмальства.

— А моща откуда такая? — удивился собеседник.

— Род наш от кузнецов ведется. Деды в кузне, прадеды в кузне, прапрадеды в кузне. А там, сам знаешь, какая силища в руках образовывается. Хороший кузнец подковы не то что руками, пальцами гнет. А лавку дед мой открыл, чтоб скобяным товаром из собственных рук торговать, от него отец перенял, следом за ним и я, — зачем-то разоткровенничался с незнакомцем Афанасий. — И силушка тоже по наследству перешла.

— Сила-то, оно понятно, но сноровку тоже где-то брать надо. В детстве кулачному бою, что ль, учили?

— Не учили, с мальчишками на Масленицу ходили стенка на стенку, да как все, в общем, — нехотя ответил купец.

— А вот когда…

— Слушай, добрый человек, — обозлился Афанасий, — не тяни из меня жил. Ступай, откуда пришел.

— Да я ж ничего, я ж с добром, — засуетился серенький. — С искренним интересом.

— Вот вместе с интересом и ступай. По-хорошему. Пока я тебе силой, притчей во языцех ставшей, не подмогнул. А?

Серенький хотел отшутиться, но под суровым взглядом Афанасия сник, поднялся с лавки и побрел в темный угол, за стол к черноглазому.

Купец проводил его подозрительным взглядом, но тут же забыл о нем, переключившись на окорок. Мало ли всяких лихих людей, мошенников[3] и просто юродивых по свету шатается? Таких хлебом не корми, дай со знаменитым человеком пообщаться, чтобы потом всем рассказывать: дескать, я с самим победителем Иманта-богатыря разговаривал. Козырять начнет. Вон, уже, похоже, и начал.

Афанасий присмотрелся к столу, за которым серенький шептал что-то на ухо черноглазому. Небось докладывал подробности разговора. Надо бы с этими людьми поосторожнее. На обычных мошенников они мало похожи. Впрочем, мошенники, как правило, смахивают на добропорядочных… Мошенники, они… Афанасий почувствовал, что проваливается в сон. Встрепенулся. Вскинулся, как поплавок после поклевки.

Стараясь не светить оставшиеся деньги, пересчитал их под столешницей. Хватит только переночевать да утром с собой в дорогу краюху хлеба завернуть. Значит, в следующем трактире опять придется либо кулачным боем зарабатывать, либо играть в игры с местными картежниками да шашечниками. На работу бы честную наняться, мешки какие потаскать али бревна поворочать. Да сколько за нее получишь? Грош, два? Полушку медную? И кто на день-два возьмет пришлого человека? А вот если бы…

Купец снова почувствовал, что засыпает. Жестом подозвал трактирщика и велел ему прибрать со стола да организовать ночлег. Как и предполагал Афанасий, ушлый хозяин запросил с него как раз столько, сколько всего и осталось от призовых, но делать было нечего. Летом-то, конечно, можно заночевать и под кустом, но не сейчас. Днем еще довольно тепло, а ночью лужи схватываются хрустким ледком, а среди капель дождя попадаются острые снежинки. Земля промерзла. И не заметишь, как застудишь требуху.

Отдав трактирщику прошенные деньги, Афанасий завалился на жесткую скамью, подложил под голову свернутый кафтан, убаюкал в руке рукоятку ножа и забылся тяжелой, без сновидений, дремой.

Медленно лавируя меж волжских мелей, струг[4] подошел к тверскому причалу. Афанасий лихо соскочил на доски пристани, перекрестился на купола трехглавой Успенской церкви, прикрутил канат к специальному колышку и кинулся принимать трап. Установив его и притерев к доскам, чтоб не качался, взмахнул рукой — можно, мол. Сам взялся держать.

Дюжие молодцы покатили на причал бочки, понесли тюки и ящики. Следом спустился хозяин струга Дмитрий Иванович, смоленский купец, направляющийся по торговым делам из Вильно в Нижний Новгород.

С ним Афанасию несказанно повезло — в обозе с неведомой болезнью слегли несколько воинов, и подвернувшийся боец, о котором в литовских землях уже начали ходить легенды, оказался весьма кстати в тех разбойных местах. Правда, до Ржева сила Афанасиева пригодилась всего раз, а там уж вовсе без приключений загрузились на ожидавший их корабль и спустились к Твери.

— Что, Афонюшка, пойдешь? — ласково спросил хозяин, нависая над ним сытым животом, обтянутым синим атласом. В растворе собольей шубы поблескивала золотая цепь с полуаршинным, больше, чем у предстоятеля, крестом, осыпанным жемчугами и адамантами.

— Да, пойду. Дома сколько уж не был. Соскучился.

— Жаль, — покачал головой Дмитрий Иванович. — Очень жаль. Такого работника, как ты, где я еще сыщу?

— Да полно, Митрий Иваныч, захвалишь, — улыбнулся Афанасий. — А может, сам у нас, в Твери, останешься? Перезимуешь? Хоромы у отца знатные, нас не стеснишь. Людей по посадам расселим, к делу приспособим до весны. А то, вон, мухи белые уже летают, скоро Волга станет. Успеешь ли до Нижнего доплыть?

— На веслах пойдем, — отмахнулся купец. — Подналяжем. А тебе на вот за работу. — Он протянул полотняный мешочек, топорщащийся ребрами монет. На коротких, толстых пальцах сверкнули драгоценные камни.

Афанасий принял кошель, взвесил на ладони.

— Как договаривались, — улыбнулся смолянин. — Да вот еще рубль сверху. Не смущайся, бери, — подбодрил его хозяин, заметив смущение тверича. — Заработал.

— Ну, спасибо, — поклонился ему в ноги Афанасий. — На обратном пути заглядывай. Спроси Афанасия, сына Микитина. Меня тут каждая собака знает, а если какая и забыла, то вспомнит. Ну, и если случится чего…

— Хороший ты человек, Афонюшка, редко такие встречаются. — По щеке смоленского купца покатилась крупная слеза. Он порывисто облапил Афанасия, кольнув в грудь острыми камешками с креста. Расцеловал троекратно, по православному обычаю, и пошел по трапу обратно на корабль.

Тверич помахал рукой ему вослед, закинул за плечо котомку с нажитым за путешествие, повернулся к берегу, украдкой утирая обслюнявленные сентиментальным Дмитрием Ивановичем щеки, и ступил на родную землю.

Узкая дорога вела от волжского причала вверх. Петляя меж лабазов и таверн, она расширялась, постепенно превращаясь в улицу. Потянулись с двух сторон ремесленные посады.

Прислушиваясь к звону молотков из кузен и кудахтанью несушек, принюхиваясь к вони дубильных веществ из кожевен, к вкусному духу свежего хлеба, Афанасий улыбался. Городские предместья он всегда любил больше, чем запертые в высокие заборы улицы вблизи кремля, где только и услышишь, что злобный брех цепных псов. Однако путь его лежал именно туда.

И вот он увидел родные ворота. Крепкие, высокие, обитые листами бронзы с квадратными шляпками гвоздей. Только раньше она сияла, начищенная до самоварного блеска дворовыми слугами, а теперь была тусклой и покрытой зеленоватыми потеками. Да и сами ворота как-то покосились слегка, и забор, похоже, подгнил. И нависающие над дорогой ветви яблонь торчат враскоряку, хотя всегда были подстрижены и ухожены. Случилось что?

Афанасий прибавил ходу, скользя подошвами новых, не разношенных еще сапожек по деревянной мостовой. Учуяв чужого, собаки забрехали, будя сонную улицу. Им вторили встревоженные куры, козы и коровы, а откуда-то издалека басовито заревел бык.

Купец подбежал к воротам, схватился за массивное кольцо и забарабанил со всей мочи. Ответа не было. Он забарабанил сильнее. Звякнув щеколдой, открылось в воротах маленькое окошко, и из него выглянул мутный старческий глаз в подозрительном прищуре.

— Кого принесло? — осведомился скрипучий голос.

— Я это, Сергий, открывай, — улыбнулся Афанасий привратнику.

Окошко захлопнулось перед носом купца. Загрохотали засовы, зазвенели цепи, и наконец одна тяжелая створка поползла в сторону.

— Батюшка, прости, не признал, — бухнулся на колени Сергий.

— Да что ты, старый? Сдурел? Вставай, ну-ка, — подхватил его под мышки Афанасий. — Простудишься еще.

Путешествуя с товаром по Ливонии, Литве и Польше, он отвык от чистоты и искренности нравов на Руси, где пили, поминали, дрались и любили от души, с потрясающей широтой и наивностью.

— Спасибо, батюшка, — прошамкал беззубым ртом старик. — Пойду матушке доложу. — Он развернулся и посеменил на негнущихся ногах к большому дому в глубине яблоневого сада.

Матушке? Слова привратника кольнули сердце Афанасия неясной тревогой. Ноги будто приросли к земле. Рот наполнился тягучей, железистого вкуса слюной. Он только сейчас обратил внимание на признаки запустения и разрухи в облике отчего дома.

Над трубой кузнечного горна, что дед поставил во дворе за колодцем, чтоб далеко до работы не ходить, не вился привычный дымок. И звенящих голосов детей слышно не было. А ведь раньше дворовые пострелята вечно крутились около кузни в надежде стащить гвоздь или поймать на кожу расплавленную капельку железа (что считалось высшей доблестью). Даже кур, дотоле вольготно разгуливавших по двору и норовивших подвернуться под ноги, тоже видно не было. Известка, которой был оштукатурен первый, каменный этаж дома, прежде всегда белая, посерела. Колодезный журавль покосился, а ведро на кончике его клюва почернело и раскачивалось на ветру с висельным скрипом.

Из дома появилась мать. В черном. Сбежала с крыльца, порывисто обняла сына. Уткнулась лбом в его литое плечо. Всхлипнула.

— Мама, мама… — погладил ее по покрытой черным платком голове Афанасий, не зная, что еще сказать.

— Сынок, — только и смогла ответить она. Чувствовалось, еще слово — и разрыдается.

— Мама…

— Сынок…

Следом выбежали сестры: младшая Катерина, стройная, большеглазая, с русой косой в руку толщиной, чисто невеста уже. И старшая, Варвара, девка в соку, а то, пожалуй, и перезревшая слегка. Кинулись к Афанасию, обняли с двух сторон. Заревели в голос.

Из дома вышел и Сергий, покачал кудлатой головой, вздохнул и захромал к своей будке, ровно старый пес.

Вскоре, умытый и расчесанный, Афанасий уже сидел в горнице под образами. Босые ноги его приятно холодили скобленые доски пола. Чистая рубаха казалась мягче пуховых перин. Верхний край портов он завязал узлом, чтоб не сваливались, очень уж схуднул за время последнего путешествия. Размазывая по тарелке жидкие, без мяса, щи, ковыряясь ложкой в чугунке с рассыпчатой кашей, слушал он печальную историю семьи.

— …На Петров день отец совсем темен ликом стал да и слег, — рассказывала мать. — Так и лежал тут вот, на лавке. Не стонал, не богохульствовал, не звал меня каждую минуту, как иные мужики делают в хвори, но по глазам я видела: тяжко ему. — Она промокнула глаза краем платочка. — А как же кузня-то без кузнеца да лавка без хозяина? Было б что полегче, так мы б справились посемейному, а молот-то кто поднимет, когда бабы одни?

Сидевшие в дальнем углу, крепко прижавшись друг к другу, сестры разом всхлипнули.

— Наняли бы кого, — пробормотал Афанасий. — Из подмастерьев али со стороны.

— Пробовали. Да у хороших кузнецов свое дело в руках. Не до того. А те, кого нанять можно… — мать махнула рукой и вздохнула. — Нет, приходили несколько раз, вставали к наковальне, да Микитушка еще в силе был — погнал их со двора, чтоб железо не поганили.

— А лечили-то его чем?

— Ой лечили, ой лечили, — запричитала мать. — Чем только не лечили! И ворожей звали с травками да заклинаниями, и батюшку из церкви, уж он кадил по углам, святой водой кропил на четыре стороны, аж сам употел. Не помогло. А Федька, сын Двинятин, колдуна приволок с севера откуда-то, из-за Новогородских земель. Шаманом кличут. Маленький, узкоглазый, вонючий, словно всю жизнь не мылся. Он тут в бубен стучал, пел горлом так: ы-ы-ы-и… — показала мать. — Прыгал по горнице, травы какие-то жег в мисках глиняных, потом насилу проветрили. Отослал его Микитушка, сказал, чтоб больше некрещеных сюда не водили. Но и тому шаману ведь заплатить надобно. Тогда денег еще много было, это потом как-то все на нет сошло без кормильца. Пришлось сначала коровку продать, потом овечек все стадо. Кабанчика сами зарезали на Пасху, хоть встретить по-людски, отвлечься от черных мыслей.

— А что ж люд православный?

— За люд худого слова сказать не могу, — ответила мать. — Все долги отдали сразу, даже Феофан Косой, что скаредностью известен. Как про болезнь Микитушкину узнал, принес в платочке десять алтын, что с Покрова должен был. И другие приходили, сначала отдавали, потом уж и одаривали без долга. Когда совсем туго стало, начали еду приносить — и готовую, и так. Митька-охотник — утку битую, Фома-возчик, которому батюшка твой все время телегу в долг чинил, — зерна полмешка. Да сколько ж можно-то? У всех семьи, дети, хозяйство… Думала я грешным делом, может, выдать Варвару за молодца какого, девка созрела уже, да как выдашь без приданого-то? За кого? За босяка такого же, чтоб он тут у нас еще поселился?

— А отец-то что? — прервал ее Афанасий.

— Так помер наш Микитушка. Схоронили на монастырском кладбище. Гроб в долг заказали, певчих, девок на плач. Все как у людей, не сумлевайся. А надысь, вот, сорок дней справили. Он-то все говорил, дожить до Рождества должон. Сына хотел увидеть, тебя, стало быть. Посмотреть, каков стал. А вишь оно как… Не успел. — Мать снова промокнула уголок глаза платочком.

Афанасий уронил голову на руки. Он старался не думать о худом кошеле, принесенном из заграничной поездки. Как он скажет матери, что не заработал почти ничего? Сестрам, которым теперь и приданого-то не собрать? Эх…

А мать о деньгах и не спрашивала. Только смотрела укоризненно. Понимала, что, если сын вернулся из странствий с одной котомочкой за плечами да выгодами своими не хвастается, не задалась торговлишка, значит.

Наконец она решилась прервать затянувшееся молчание и задать тревожащий ее вопрос:

— Что, Афонюшка, останешься с нами или опять в чужие земли торговать подашься?

Он знал, что мать про то спросит. И боялся. И не ведал, что ответить. С детства внушали ему, что, если что-то непонятно, лучше поговорить, обсудить. Но жизнь научила другому. Согласие или отказ — это точка. Конечная. Окончательная. Бесповоротная. Скажет он сейчас «да», обнадежит, и придется ему всю оставшуюся жизнь в Твери мыкаться. Скажет «нет», и зарыдает мать, бросится на шею, примется уговаривать, совестить, честить. А если промолчать, то кривая, может, как-то сама и вывезет.

— Делать-то тут что? — попробовал отвертеться он от прямого ответа. — По одной скобе в день продавать? Большой корысти на том не сделаешь.

— И здесь тоже люди живут, работают, торгуют, — наседкой всколыхнулась мать. — И хозяйство содержат, и детушек ростят. Не всем же по миру шляться. Иные и дальше чем на пять верст от города не отходили, и ничего.

— Тоска же, — протянул Афанасий, не поднимая головы.

— Невесело бывает, да. Но зато опаски никакой. Кормлен, одет, обут, обстиран. А если еще и женишься хорошо, на девице красивой да работящей, детишек заведешь, вообще не до тоски будет. Некогда будет тосковать-то. И мне уж с внуками нянчиться пора, а то соседки вон судачат, что непутевый ты и от ответственности бегаешь.

— Да в гробу я твоих соседок…

— Не говори так, Афоня. — Мать истово перекрестила ему рот. — Людей слушать надо, люди плохого не скажут.

Спорить было бесполезно. Да и в глубине души Афанасий понимал, что права мать. Пора уже остепениться. А что сердце в дорогу зовет, так это даже не любовь — позовет и умолкнет.

Афанасий поднялся из-за стола, перекрестился на образа, поклонился матери. Сунул в сенях ноги в валенки, накинул на плечи тулуп и спустился во двор. Постоял, оглядывая порушенное хозяйство, и направился в кузню. Со скрипом отворил щелястую дверь, вошел.

На его памяти отцовская кузня всегда была самым жарким местом. Настолько, что зимой даже окон не закрывали. В ней всегда полыхал огонь, шипело, раскаляясь, железо, сыпались дождем алые искры. Разгоряченные мужики наполняли воздух человеческим теплом. И теперь пронизывающий ее холод казался каким-то могильным.

Он поднял с земляного пола несколько чурок и бросил их в кузнечный горн. Взяв трут и кресало, высек искру, запустил по растопке веселый огонек. Положил на специальную полочку старую подкову и долго смотрел, как нагревается она, малиновея одним рогом. Постепенно в продуваемой насквозь хибарке стало тепло, а потом даже и жарко. Афанасий сбросил с плеч тулуп и повесил его на специальный колышек у двери, подальше от полыхающего горна. Стянул через голову рубаху, зажал подкову щипцами и перенес на наковальню.

Дни тянулись однообразно. Вечером дотемна работа в кузне. Правка кос, отковка скоб и гвоздей. Утром засветло лавка. Нудное сидение в деревянной клетушке, открытой одной стороной всем ветрам. Со всех сторон острое железо, сидишь, словно в пыточной машине, прозванной «железная дева».[5]

Афанасий уже так привык, что не замечал, как отвешивает гвозди, как отдает выправленные косы и точеные ножи, как записывает на обрывке бересты размеры и пожелания очередного горожанина, скорбного по кузнечному делу. Пред его мысленным взором расстилались просторы степей, перекаты рек, высокие стены крепостей, купола соборов, утыкающих кресты в синее небо. Пыльные дороги…

Внезапно смутное волнение охватило Афанасия, по обыкновению предававшегося в своей лавке грезам о далеких путешествиях. Он выпростался из тяжелого, в два слоя тулупа и привстал со стульчика, вглядываясь в узкий проход скобяного ряда. Торговлишка по случаю крещенских морозов была вялая, народ сидел по домам у печек, оттого и видно было далече. И там, вдалеке, — серый человек в глубоко надвинутой на глаза шапке с меховой опушкой.

Стоял он около лавки оружейника Петра, сына Кузьмина, и делал вид, что выбирает нож. Приценивался, взвешивал на пальце баланс, поднося к лицу, разглядывал заточку, придирчиво осматривал резьбу или оплетку на рукояти. А сам нет-нет да и бросал взгляд в сторону лавки Афанасия. Такие же взгляды кидал он на купца в той литовской таверне, когда пересказывал востроносому черноглазому незнакомцу их разговор.

Чутье, выработавшееся за годы опасной — то разбойники, то мошенники, то местный князь на деньгу лапу наложить норовит — купеческой жизни, почти никогда Афанасия не подводило. И он привык верить даже тихому его шепоту, сейчас же оно просто кричало: беда! И еще какое-то другое, радостное чувство распирало грудь, суля избавление от скучной и унылой жизни.

Приученный думать и действовать быстро, Афанасий сбросил тулуп, одернул подбитый мехом кафтан. Нарочито медленно, чтоб ненароком не спугнуть соглядатая, вылез из-под прилавка. Огляделся, будто высматривал разносчика пирожков или горячего сбитня, и, сокрушенно вздохнув напоказ: мол, не видать ни того ни другого, закрыл оконце деревянным щитом. Подмигнул соседу-оружейнику: присмотри, мол, и, млея от сладкого предчувствия, свернул в боковой проход, к сытным рядам. Он не оглядывался, поскольку был уверен, что соглядатай двинется за ним.

Афанасий шел вдоль сытных рядов, мимо лавок с тушами коров и баранов, мимо лабазов, где мешками и на вес продавались крупы, мимо палаток со сластями, коими торговали восточные люди, добрался до закутка, в который наезжали по осени московские, ростовские, козельские и рязанские пасечники со своими медами. Сейчас был не сезон, и эта часть рынка пустовала. Зайдя за угол одной из лавок, отступил в тень и потянул из кожаных ножен кинжал, длиной и весом более походивший на меч.

Соглядатай не заставил себя ждать. Запыхавшийся от бега, он с разлету выскочил на средину закутка и замер, озираясь. Прежде чем его глазки нащупали затаившегося Афанасия, тот шагнул вперед и, ухватив соглядатая за шкирку, легко оторвал от земли его худое тело.

— Ну, здравствуй, мил человек. За какой надобностью опять мной интересуешься? — спросил он, поднося к горлу соглядатая опасно поблескивающее острие.

— Я это… Не хотел я, — забормотал тот, обдавая Афанасия запахом гнилых зубов и ерзая внутри полушубка.

— Да не бормочи, как пономарь, обстоятельно сказывай, кто ты и откуда? Чего не хотел? Кто следить за мной наказал? Али убить? — Для острастки Афанасий тряхнул пленника так, что у того щелкнула челюсть.

— Это я… Не хотел, — опять забормотал тот. — Послали меня.

— Кто послал? — сурово вопросил Афанасий.

— Это… Человек послал. Важный.

— Ведаю, что человек, а не зверь лесной. Кто?!

— Ну, это…

— Что «ну это»?! — озлился купец и замахнулся литым навершием кинжала.

Как только острие ушло от горла, соглядатай вскинул руки, ящерицей выскользнул из полушубка и бросился наутек. Отбросив пустую одежку и чертыхаясь на всех известных ему языках, а знал он их немало, Афанасий пустился в погоню.

Соглядатай бежал споро, высоко вскидывая колени и широко отмахивая руками. В узких проходах он чувствовал себя как рыба в воде. Могучему купцу приходилось хуже. Не удержавшись на натертой подошвами наледи, он врезался плечом в лавку, чуть не раскатав по бревнышку хлипкое строение. Перевернул корзину, просыпав на дорогу серебряный дождь живой рыбы. Набил себе шишку на лбу, не успев пригнуться в низких воротах, отделяющих одни ряды от других.

Соглядатая мало кто замечал, а вот от детины с аршинным ножичком в руке мужики сторонились, бабы при виде его взвизгивали, хотя больше для порядка. Собаки, поджав хвосты, спешили убраться с дороги.

Беглец свернул на площадь, где несколько артистов отдыхали после обычного ярмарочного представления. Кукольник, певец и еще какие то скоморохи, кутаясь в зипуны, согревались горячим сбитнем из деревянных кружек. Медвежий поводчик в костюме козы, сняв маску, дремал, прислонившись к боку своего ведомого. Косолапый, дрыхнувший с устатку прямо на снегу, относился к такой вольности совершенно безразлично. Представление закончилось, и людей вокруг почти не было. Но не было и соглядатая.

«Потерял!» — обожгла Афанасия нерадостная мысль. Да как же это можно? Деваться-то отсюда некуда. Только вниз, к Волге, но там особо не спрячешься. Река стала, все на многие версты просматривается. Либо вверх, к княжьим покоям, но там-то соглядатаю что делать? Там опасно. Князья московские, вражда с коими то разгорается, то затихает последние лет сто, не раз к князьям тверским лазутчиков, а то и душегубцев засылали. Стража там бдит, чужого за версту заметит. Хотя он ведь к кремлю может и не подходить, а свернуть и укрыться в доме какого-нибудь подмастерья. А может, и знатного кого. В последнее время столько в городе всяких интриг и противоборств среди знатных, что сам черт ногу сломит разбираться, кто чего хочет, против кого дружит и кто за кого стоит.

А соглядатай тут, может, и вообще ни при чем. Кто-то решил его втемную разыграть, как пешку. Мало ли бояр в княжестве, что в Литве или в Польском да Венгерском королевствах интересы имеют!

Только вот как определить, чей это человек и как узнать, чего он хотел от Афанасия.

Заметив, что окружающие смотрят на него странновато, и поняв, что все еще сжимает в руках кинжал, Афанасий сунул его обратно в ножны.

Вернуться в лавку несолоно хлебавши? Разум подсказывал, что так и следует поступить, но рвущееся из груди сердце толкало на приключения.

А может, вернуться в закуток да обыскать полушубок? Вдруг там что интересное за подкладкой окажется? Да нет, вряд ли, ответил он сам себе, да и присвоил его уже, наверное, ушлый люд, не сыщешь. Все-таки придется идти к покоям, стражу порасспросить. Им сверху видно многое.

Афанасий свернул на дорогу, ведущую к нижним воротам кремля. Через окружающие рынок лабазы и склады попал в Затьмацкий посад, славный татарским гостиным двором, ныне опустевшим — все торговцы еще до первых морозов отъехали в теплые края. Вышел к домам средней руки горожан, с высокими заборами и крепкими воротами. Миновал земляной вал, сторожа там попрятались по случаю мороза в свои будки и носу не казали. Углубился в лабиринт улиц, застроенных хоромами знатных жителей, бояр, дворян и богатеев из земских, — настоящие крепости, обнесенные глинобитными, а где и каменными стенами, с бойницами и башенками по углам и над массивными воротами, способными выдержать удар доброго тарана. Ордынцы не раз хаживали на Тверь, справедливо считая ее сердцем земли русской, сжигали постройки вокруг кремля. А вот ров выкопать и насыпать вал от Волги до реки Тьмаки пришлось для защиты от князей московских. Тверичи до сих пор гордились, что сам Дмитрий Иванович, тогда еще не победивший темника Мамая, приступал к городу, да взять не смог.

Почти на каждой стене маячил дозорный, но спрашивать у них что-то было бесполезно. Обуреваемые гордостью сторожевых псов, они скорее бы облаяли Афанасия, чем помогли добрым словом. Лучше уж к городским стражникам. Нет, не к дружинникам князя — те еще хуже, а к тем, что рангом пониже. Многие наняты из земских, они не то чтоб совсем добрые и отзывчивые, но все же милее, чем вольнонаемные керберы.

Попутно купец внимательно смотрел под ноги. И не для того только, чтоб не вляпаться ненароком в кучи конского навоза, во множестве оставленные посередь дороги. Он отыскивал следы. Дорога была сильно утоптана, но за утро снег присыпал ее легким пушком, на котором могло что-то отпечататься.

Временами ему казалось, что он видит следы маленькой ноги соглядатая. Порой думалось, что их оставил кто-то другой или они ему вовсе мерещатся в путанице разных следов. В отличие от чинных Кенигсберга и Риги, по Твери горожане ходили через улицы вкривь и вкось, как душа пожелает.

А вот не эти ли? Похожи. Он припомнил форму подошв, отпечатавшихся на чистом снегу в закутке рынка. Точно — они. Афанасий прибавил ходу, еще ниже опустил голову, как взявшая след гончая, и пошел, расталкивая плечами встречных, надумавших заступить ему дорогу. На мгновение ему показалось, что цепочка следов уходит в боковую улочку. Он метнулся туда, покрутился на месте, ругнулся, поняв, что ошибся, и вернулся назад.

Снова отыскал смазанную цепочку следов. Замахнулся кулаком на ошарашенного возницу, вознамерившегося окончательно затереть их полозьями своих саней, и порысил дальше.

— Стой, куда прешь? — прогремело над ухом.

Афанасий остановился и поднял глаза. Перед ним стоял детина в длинном, до земли, зипуне, островерхом шлеме с войлочным подбоем и с бердышом в руках.

— По делу, — попытался обойти его Афанасий. У стен кремля, где народу было поменьше, следы отчетливо читались на свежем снегу. И вели они прямо в ворота кремля.

— Не велено! — заступил ему дорогу стражник.

— Что не велено? Кем не велено? — удивился купец.

— Пускать никого не велено!

— Куда пускать? — переспросил Афанасий, холодея от нехорошего предчувствия.

— За во-ро-та, — по складам, как несмышленому дитяте, разъяснил стражник.

— Так всегда ж можно было!

— Всегда можно, а теперь вот нельзя. Указ вышел намедни. Давай, ступай отсюда, нечего тут высматривать. — Стражник шагнул в сторону и закрыл грузным телом створ ворот, в которые пытался заглянуть Афанасий.

Заслышав голоса, из караулки появились еще двое стражников в таких же длинных зипунах. Оба одинаково плечистые, румяные и наглые. Подошли, встали поодаль, всем своим видом давая понять, что ежели чего, то вмешаются незамедлительно. В надвратной башне загремели тяжелые ворота, и махина моста поползла вверх, стряхивая комья наметенного снега и уничтожая следы. Ловить тут было больше нечего.

Скоре удивленный, чем раздосадованный, Афанасий развернулся под пристальными взглядами стражников и побрел вниз по улице.

Вот, значит, как? Княжий это был человек. Самого Михаила Борисовича[6] или кого-то из его приближенных. Перед взором Афанасия встало узкое лицо незнакомца, с которым беседовал в трактире соглядатай. Иначе зачем бы страже отсекать ему путь к преследованию, а тем более закрывать ворота, кои и на ночь-то только в последнее время притворять стали? Ну, тогда и концы в воду. Если про боярина можно чего узнать али в гости к нему с поклоном наведаться, то с князем такие номера не пройдут. Скорее голова на рожне окажется. Эх…

Задумчиво почесывая вспотевший под шапкой лоб, Афанасий брел обратно к своей лавке.

Глава вторая

Наступила весна. Солнышко прогрело землю. Вылезли на прогалинах подснежники. На Волге начался ледоход. Огромные льдины наползали друг на друга, ломаясь с треском. Черные промоины и разломы открывались и схлопывались в самых неожиданных местах. С последними льдинами купцы спустили на воду наново смоленные струги. Городская пристань заиграла разноцветными парусами. Настил заколыхался от тяжелой поступи грузчиков. Гомон и крики огласили тихую по зиме гавань.

Афанасий наблюдал это великолепие через распахнутое по случаю теплой погоды окно. В лавке теперь сидел нанятый торговец, бойкий отрок, работающий больше за науку, чем за жалование. В кузне грохотал молотом ретивый подмастерье, накопивший много сил на домашней сметане и потихоньку наживающий ума и опыта. Мать сняла траур и щеголяла по дому в новомодных кашмирских шалях. Сестры ежедневно перебирали купленные им обновки. Крутились перед венецианским зеркалом, отталкивая друг друга крутыми боками. На домашних харчах изрядно раздобрел и Афанасий. Сытое брюхо выпирало из-под кафтана, щеки округлились. Руки, прежде бугристые, стали гладкими и напоминали теперь два ствола, оканчивающихся короткими толстыми ветками пальцев. Дополнительную толщину придавали им перстни с самоцветными камнями, которые купец не снимал и дома. Как-то сами собой отросли у него окладистая борода ниже груди и длинные вьющиеся кудри, прикрывавшие складку на загривке. В походке и движениях появилась медлительная солидность.

Афанасий неторопливо потянулся к миске и выловил пальцами варенный в меду огурец. Откусил половину, пожевал, вяло работая челюстями. Потянулся за вторым, но до рта не донес, задумался о чем-то. Бросил прямо на пол — слуги, коих расплодилось в доме немало, все равно подберут.

Он сам себе удивлялся. Раньше при виде паруса его охватывала радостная дрожь, теперь лишь легкое сожаление… О чем? Он и сам не знал. Только бродили по закоулкам памяти воспоминания о запахе дегтя и свежей стружки, скрипе канатов и хлопанье паруса на крепком ветру. О трудовом мужицком поте, стекающем по спине, натруженной двухпудовыми мешками.

Плавное течение его дум прервал грохот. Кто-то с той стороны ворот остервенело колотил бронзовым кольцом по специально прикрученной для того пластине. Привратник Сергий на негнущихся старческих ногах проковылял к воротам и открыл смотровое окошечко. Вопросил кто. С той стороны вознесся птицей радостный, звенящий голос, до боли знакомый.

Тотчас створка ворот отлетела в сторону и во двор ураганом ворвался человек. Длинный, худой, загорелый как черт. С бородкой клинышком, какую носят в землях гишпанских да португальских. При короткой сабле. В узком польском кафтане, расшитых турецких шароварах, заправленных в короткие сафьяновые сапожки без всяких следов грязи. Видно, что не пешком шел, а на санях али телеге подъехал.

Мишка?! Друг босоногого детства и удивительного таланта купец. Путешествующий далеко и часто в любое время года, он никогда не брал с собой много товара. Все ерунду какую-то. Канаты пеньковые, воск свечной, ткани пару отрезов, чуть не дрова березовые. Но продавал их с такой выгодой, что все диву давались. Мишка всегда возвращался в дорогих заграничных платьях, с полными золота кошелями и сумами, набитыми всякими диковинами, которые сбывал кому-то за огромные деньги и становился еще богаче. Многие, в том числе и Афанасий, пытались набиться к нему в товарищи, да не принимал он никого. Один ходил. И разбойников не боялся. Все это пронеслось в голове купца, пока каблуки модных сапожек стучали по лестнице.

Дверь распахнулась, и Мишка стремительно шагнул в горницу, с порога облапил едва успевшего подняться с лавки Афанасия. Отстранился, внимательно посмотрел на друга.

— Экий ты, Афоня, какой стал, — ляпнул он вместо приветствия. — В три обхвата.

— Да это… Здравствуй, — промямлил все еще ошарашенный Афанасий, потирая живот. — Отобедать не желаешь? Подадут скоро.

— А мы с тобой года полтора уж, почитай, не видались? — продолжал, не слушая его, Михаил.

— Да, почитай, два с половиной. Ты на торг, я на торг, — проговорил Афанасий.

— Ну ничего, теперь вот вернулся, свиделись, — хлопнул Михаил Афанасия по округлому плечу.

— Так отобедать-то не желаешь?

— Отчего ж не желать — желаю, — захохотал Мишка. — Глядишь, и мне на пользу будет. — Он похлопал Афанасия по отросшему животу. — А то отощал в дороге.

— Где бывал-то, из дальних ли краев путь держишь? — вежливо поинтересовался Афанасий.

— Ой, Афоня, и не спрашивай. Где только не побывал, чего только не повидал. И на Туретчине был, и у мавров, и у гишпанцев с италийцами, и у хранцузов, и у германцев, все земли, почитай, прошел. Там такое творится! Специальные места придумали, где не как на рынке живым товаром обмениваются да за деньги, а бумагами ценными.[7]

— Это как?

— Вот приходишь ты на рынок, а там тюки шерсти. Штук двадцать. Ты их купи и волоки домой, как хошь. Напрягайся. А в место особое приходишь — там никакого товара нет, у людей бумажки только на руках, расписки называются, на которых помечено: «тюки шерсти, два десятка». Они стоят денег. Ты такую покупаешь и домой идешь, а потом тебе привозят. Или на другую такую сменять можешь, где написано: «шкурки соболей, пять штук».

— Что ж за ерунда такая? Бумажка. Кто ей поверит? Да и подделать можно.

— Да вовсе не ерунда. Просто так бумажку ту не подделаешь, придумали умные люди, как защититься, а выгода может быть немалая.

— Как так, не пойму, — удивился Афанасий. — На растопку зимой те расписки пустить?

— Голова садовая, — улыбнулся Михаил. — Вот прикидывай, пока ты домой ходил, шерсть та в цене упасть могла, а соболя подорожать. И на те пять соболей ты шерсти уже два десятка да еще два приобресть можешь. Или вот, например, расписками этими если заведуешь, можно свой процент со сделки брать.

— Так хорошо, когда у тебя соболя, кои в цене растут, а если шерсть, что падает?

— Значит, ты в минусе, но это пока. Волнами там все, одно дорожает, другое дешевеет. На этом изрядные деньги делать можно. Буквально из воздуха. — Глаза Михаила загорелись алчным огнем. — Многое там еще можно.

— Не, ерунда какая-то, — заупрямился Афанасий, — а не честный торг. А что тебя понесло-то туда?

— Да торговлишка, будь она неладна. Там купил, тут продал — долго и муторно, а там быстро деньги делаются, и ходить никуда не надо, сиди себе — квас попивай.

— Да уж, обленился народ, — пробормотал Афанасий без особого задора. Ему снова вспомнился свежий ветер, гудящий в снастях. Хлопанье паруса, протяжные песни гребцов на веслах и непередаваемый запах других стран. Плечи его поникли. — Давай присядем ужо, в ногах правды нет. Да и разговаривать стоя несподручно.

— Афоня, ты чего это закручинился? — спросил Мишка, поставив в углу сабельку и устраиваясь на лавке подле стола, на который расторопные девки уже несли жаркое и каши в горшках, соленья в мисках, питие в жбанах и хлеба на полотенцах.

— Да так, — отмахнулся Афанасий, втискивая грузное тело в хозяйский угол под образами.

— Чего-то, смотрю, затосковал ты в своей лавке. Закис.

— Есть немного. Когда из Ливонии вернулся в последний раз, тяжко было. Отец помер, хозяйство в разорении. Мать плачет, сестры не пристроены. Пришлось спину поломать и в кузне, и в лавке, от темна до темна. А потом настроилось все, само пошло. Люди подобрались, за коими пригляд особый не нужен. Знай себе лежи на печи да в потолок плюй.

— Хорошо дела, значит, идут? — спросил Мишка, прикладываясь к кружке с хмельным медом, которая будто сама собой появилась у его локтя.

— Не жалуюсь. До Петрова дня думаю забор переделать, а к Спасу яблочному, наверное, домом займусь, чтоб до снега успеть, а то покосился что-то. Поднять надо да бревна иные заменить. Подгнили. Ну, и крышу подлатать к зиме, как без этого?

— Весь в делах, заботах. Не узнаю былого Афоню — странника и балагура, — покачал головой Михаил.

— Да, другим стал Афоня. — Афанасий с хрустом разгрыз куриный хрящ. — Ответственность на мне, семья. За них беспокоиться должен, а не с котомкой босяцкой по миру колесить.

— Зачем с котомкой-то? Вон, на меня посмотри, разве ж я на босяка похож? — удивился Михаил.

— Ну, ты… — протянул Афанасий. — Ты всегда другим был. Не таким, как прочие купцы. Говорят, секрет у тебя есть.

— Правда, есть у меня секрет, — хитро глянул на Афанасия Мишка, прихлебывая хмельной мед. — Да только не заклинание какое или амулет. Ты про меня глупостей не думай. Христианин я, с колдунами да ведьмами не знаюсь. — Он нарочито размашисто перекрестился.

— Да пусть хоть и не глупости, не поделишься же все равно, — сказал Афанасий, а сам мимо воли подался вперед, смутно на что-то надеясь.

— Да зачем тебе? Ты вон осесть решил. Хозяином заделался домовитым.

— И то верно, — выдохнул Афанасий и откинулся назад.

— Хотя… — задумчиво протянул Мишка.

— Что хотя? — встрепенулся Афанасий.

— Да понимаешь, есть дело одно, но, боюсь, не справлюсь я с ним в одиночестве.

— Велика новость, — ухмыльнулся Афанасий, отправляя в рот щепоть квашеной капусты. — Сам Михаил сын Петров себе товарища в дорогу начал подыскивать. Свет белый перевернулся. С чего бы так?

— Не то чтоб перевернулся, но изменилось многое, — помотал головой изрядно захмелевший Михаил.

— Так ты что ж, меня с собой зовешь? Правильно я понимаю?

— Не пущу! — раздалось от двери. Мать влетела в горницу и загородила собой дверь. Подслушивала, значит. — Не пущу!

— Да полно, мама, мы ж просто так… — начал Афанасий. — Беседуем…

— Не пущу! — повторила она. — Девки, сюда идите, просите брата.

Сестры, как будто ждали в сенях, вбежали и бухнулись на колени. Зарыдали на два голоса, молитвенно протягивая руки.

— А ты, Михаил, уходи, нечего его смущать. Только покой обрел человек, — продолжала мать грозно.

— Э… Да я…

— Замолчи, постылый, вон из дома!

Михаил поднялся на нетвердые ноги, пошарил глазами по горнице, припоминая, где оставил саблю. Афанасий тоже встал, с проворством, давно забытым его грузным телом.

— Погоди, Михаил, сядь. А вы замолчите, дуры! — рявкнул он так, что испуганные сестры вмиг умолкли. — И вообще, прочь отседа, не видите, мужчины разговаривают.

Сестры опрометью кинулись вон. Мать постояла еще, сверля Михаила ненавидящим взглядом, потом тоже развернулась и ушла, гордо подняв голову. Дверь за ними закрылась.

— Озверели бабы, — перевел дух Афанасий. — Совсем потеряли стыд. А вот теперь и поговорить можно, — уселся он обратно, весьма довольный собой. — Так что за дело-то?

— Дело, оно как бы и не одно, из нескольких состоит.

— Выкладывай уж, не томи.

— Слышал ты, небось, что из Москвы в Ширван[8] возвращается посол, сиятельный Аслан-бек с большим караваном.

— Говорят на базаре. И что?

— А то, что холодает в тех землях, шкура зверя убитого по цене идет немалой. Если тут товар взять да по Волге до моря Дербентского[9] спуститься, многих денег выручить можно. Тогда ты к Покрову дню не то что старый латать — новый дом возводить начать сможешь.

— И что, никто про это не догадывается? Никто с караваном не идет?

— Многие купцы догадываются — и московские, и ростовские, и ржевские, и ярославские. Да не многие знают, когда Аслан-бек в путь тронется. А без каравана большого трудно по Волге пройти, разбойники в низовьях страх потеряли совсем. Не то что на суда одинокие, на флотилии нападают. Потому и мягкая рухлядь[10] в цене растет.

— А ты, что ль, знаешь день отправления?

— Знаю. На днях, почитай, потому быстро надо струг ладить, затаривать по самые борта да в Нижний гнать, встречать там посольский караван.

Афанасий опять повесил кудлатую голову.

— Да что с тобой, Афоня? — увидел его печаль Михаил. — Что за кручина?

— Чтоб струг ладить да товаром наполнять, денег нужно немало, а у меня их нет.

— Так в долг можно взять, я похлопочу, выделят тебе денег без процентов, а как вернешься, так сразу и отдашь.

— А что я в залог оставлю?

— Так лавка у тебя есть. Она не то чтоб золотые горы сулит, но твердый доход, коий просчитать можно вперед, обеспечит. Под такой залог многие одолжить согласятся. И я бы дал, да поиздержался дорогами, сам на бобах. За счет поездки той тоже рассчитываю дела свои поправить.

— То есть в доле будем?

— Как есть в доле. — Михаил широко перекрестился, как бы подтверждая эти слова.

— Хм, заманчиво. — Глаза Афанасия загорелись алчным блеском. — Только вот зачем я тебе понадобился? Ты ж такое пустяковое дело можешь и без меня провернуть. И денег тебе, небось, быстрее дадут, чем мне. И больше.

— Да видишь ли… — Михаил замялся, не зная, с чего начать.

Афанасий заметил, что мягкость языка и пошатывание — напускные, и его приятель абсолютно трезв.

— Подозревать меня начали разные люди, что не совсем я купец. Один езжу, товара с собой мало вожу. Не похож. А ежели большой ватагой отправимся, да с грудами товара, подозрительность их ослабнет авось. Вот я на твою жилку купеческую, на сердце непоседливое и понадеялся.

— По делу подозревают али зазря? — поинтересовался Афанасий.

— То не важно, — отмахнулся Михаил. — Так пойдешь со мной?

— Соблазн велик. — Афанасий задумчиво потеребил бороду. — Да погоди, не лыбься. Давай еще раз проговорим все. Ты помогаешь мне денег раздобыть на новый товар, мы нанимаем струг, загружаем его, идем до Нижнего, там присоединяемся к каравану Аслан-бека, плывем до Ширвана. Там продаем все подчистую и обратно. Так?

— Вроде того.

— А как же мы обратно пойдем? Без каравана? Разбойников там много, да и ордынцы пошаливают.

— Обратно товара можно и не брать, с деньгами вернуться. Налегке. Они таких не трогают — самим урону больше. А тебе вообще грех жалиться, с тобой и десяток разбойников не сладит.

— Для девок портовых сладкие речи оставь, — усмехнулся Афанасий, хотя видно было, что он польщен. — Подумать мне надо над твоими словами, дай времени хоть до утра.

— Хорошо, — кивнул Михаил, поднимаясь. — Я тоже пойду, еще успеть нужно многое.

На прощание они обнялись по-братски. Скрипнула дверь. Михаил исчез, оставив Афанасия наедине с тяжкими думами.

Наутро третьего дня купеческий струг заканчивал погрузку около тверской пристани. Поднятую мачту венчал парус, свернутый до ветреной поры. На носу поблескивала латунным боком пушечка. Вдоль бортов лежали снятые с уключин весла.

Собольи, лисьи и куньи меха были плотно упакованы в баулы и засунуты под палубу, подальше от брызг и сапог. Работный люд закатывал по сходням бочки с медом, до которого были охочи басурманские князья, называемые ханами. Воск, пеньку и кору для дубления кож общим сходом порешили не брать — место занимают, а выгоды с них чуть.

Помимо Афанасия, Михаилу удалось сговорить в дорогу еще троих: Андрея Прокопьева — купца в Твери известного, Митрофана, которого за хваткость и изворотливость звали Хитрован, и Шипшу, круглолицего, кривоногого татарина с тонкими ниточками вислых усов, который не успел вернуться домой до ледостава и теперь надеялся сбыть соплеменникам залежалый товар. Чтоб не платить лишнего, взяли в качестве гребцов племянников и крестников пять человек, пусть, мол, на мир посмотрят, да Шипша привел с собой двух совершенно одинаковых с лица татар, ни слова не понимавших по-русски, зато услужливых и двужильных в работе.

Наконец последние мешки были уложены, снасти и уключины проверены, родные перецелованы.

— Ну что, отваливать пора? — спросил Афанасий Михаила.

— Погоди немного. А вот…

Проследив за направлением взгляда Михаила, он заметил, что от кремля к берегу спускается целая процессия. Впереди скороходы, разгоняющие с дороги праздный люд. За ними резные сани, запряженные парой гнедых жеребчиков. Высокими полозьями они тяжело переваливались в колдобинах весенней распутицы, не пощадившей и главной тверской улицы. За санями — верхами четыре витязя в островерхих шеломах, потом еще одни сани, черные, скромные, с верхом из пропитанной маслом рогожи. А следом еще человек десять верхами, судя по блеску кольчуг и красным плащам за спиной — воины княжьей дружины.

— Это что ж, по нашу душу? — подивился Андрей.

— Как есть по нашу, — высоким, дрожащим голосом ответил Хитрован. — Не нравится мне это.

Татарин, стянув шапку, закивал лысой головой, то ли соглашаясь с купцом, то ли кланяясь издалека.

— Успокойтесь, — образумил Афанасий столпившихся у трапа купцов и их присных, — если б нас в темницу садить надумали, то княжью дружину бы на это дело не посылали. Хотя…

Купец поежился, вспомнив, как гнался зимой за соглядатаем, следы которого оборвались в княжьих покоях. Неужели продолжение, не сулившее ничего хорошего, случится прямо сейчас? В тот самый момент, когда он наконец вырвался из душного дома и отправляется в милое сердцу путешествие? А может, за борт? Да саженками через Волгу? Пока лодку спустят, он уже и на том берегу окажется. Вода нынче стылая, но если руками шевелить быстро, авось и не замерзнешь, а там в лес — и поминай как звали. Русь велика, люди, работы не боящиеся, везде нужны.

Михаил, заметив его беспокойство, подошел, положил руку на плечо:

— Ты чего, Афанасий, с лица спал? Будто лешего увидел.

— Лешего не лешего, а такие проводы мне что-то не по сердцу, — ответил купец.

— Не переживай. Хорошо все.

Процессия остановилась у самой пристани, из резных саней поднялся человек, сошел на землю и зашагал к причалу, гордо неся голову.

— Батюшки! Великий князь! Михаил Борисович! — зашушукались в толпе. — А это, смотри, с ним кто? Борис Захарьич![11] — узнали в человеке, слезшем с серого в яблоках жеребца, великого тверского воеводу. — Ну дела!

Остановился и черный возок. Из него, поддерживаемый под локти двумя послушниками, вылез сам владыка Геннадий.[12] Толпа ахнула и поразевала рты. Племянники и присные за спинами купцов зашушукались. Хитрован шикнул на них, но не помогло.

В окружении дружинников, оттеснивших самых любопытных, знатные спустились на пристань.

— Ну что, люди торговые, настроение как? — зычным голосом обратился к купцам воевода.

— Хорошо, спасибо, — ответил за всех Михаил.

— Добро! Вы уж там не посрамите!

— Не посрамим, батюшка, — выкрикнул Хитрован и истово перекрестился.

Шипша все продолжал кивать, как болванчик, что из-за Великой стены привозят.

Вперед вышел владыка Геннадий. Из рук послушника взял смоченную святой водой кисточку и прошел вдоль борта, кропя все что ни попадя, читая при этом нараспев глубоким бархатным голосом:

— Господи Иисусе Христе, Боже наш, по морю яко посуху ходивый и святыя Своя ученики от смущения и волнения того пришествием Своим свободивый: Сам и ныне, смиренно молим Тя, призри милостивно на судна сия ратныя и всесильною Твоею десницею, небесным Твоим благословением благослови я, и плыти в них хотящему воинству соплавай, и благоутишны ветры им поели, и пристави им Ангела блага всесильныя Твоея крепости…

— Он же как для воинов, на сечу отправляющихся, молитву читает, — прошептал в ухо Михаилу Афанасий.

Тот в ответ ткнул его локтем в бок — молчи, мол, слушай. Наконец владыка закончил и, благословив купцов, отошел. Видимо, теперь настал черед князя. Но тот просто стоял молча, расчесывая пятерней густую бороду. Когда торговым людям стало совсем нехорошо под его внимательным взглядом, князь махнул рукой устало — делайте, мол, что хотите, и ушел обратно к саням. Дружинники поспешили следом, расталкивая щитами зевак.

Поклонившись князю вослед, купцы поспешили на корабль. Племянники отвязали канат, втащили трап и засуетились у мачты, распуская парус из небеленого холста. Афанасий поднял весло, пошел на нос и оттолкнулся от пристани. Струг медленно отвалил от берега.

В толпе на берегу заголосили, замахали белыми платочками. Вознеслись над головой иконы Николы Чудотворца — покровителя мореходов и странников.

Афанасий подошел к Михаилу.

— Вот, значит, Мишка, в чем твой секрет? — многозначительно проговорил он.

— Ты о чем? — Михаил сделал вид, что не понимает приятеля.

— По княжескому заданию торгуешь. Видать, он тебе и денег ссудил, и товар, что везешь, тоже его.

— А-а-а-а, — протянул Михаил. — Да, есть такое дело. Только ты не веселись так — с княжеской казной за спиной торговать куда как опаснее, чем со своей. Случись что, не перед родичами да детушками малыми, а перед княжьим гневом ответ держать. Зато и выгоды немалые.

— Проныра! — покачал головой Афанасий.

— На том стоим, — улыбнулся Михаил.

Глава третья

Струг плавно скользил по волжской глади. Острый нос с шелестом разрезал темную воду. Вспыхивали по берегам и угасали за кормой огоньки прибрежных деревень. Ветер был попутным. Люди отдыхали, отложив весла, и развалились прямо на банках, подложив под головы шапки.

Настроение у купцов было донельзя благодушным. Удачное начало — половина дела, а дело, начатое благословением самого епископа, каким еще и считать?

По их расчетам, до Нижнего они должны были добраться к завтрему, вечером, если со стоянкой, или к утру, если плыть в ночь. Решили плыть, запалив на левом борту факел, чтоб разойтись с другим судном, идущим в темноте вверх по реке.

Послав одного татарина к рулю — все равно по-русски ни бельмеса и не пьет, — купцы собрались под мачтой. Достали глиняную бутылку с хмельным медом. Афанасий, за несколько дней путешествия воспрянувший духом и скинувший полпуда веса, рукой раскрошил сургуч, коим была залита пробка. Подцепив ногтями, выдрал ее с хлопком пушечным. Разлил по глиняным кружкам пенный напиток.

Выпили все, даже Шипша, хотя он вроде веры мусульманской и хмельного потреблять ему не положено. Крякнули, больше для порядку, чем от крепости, закусили хлебом, лучком и вяленым лещиком. Налили по второй. Кто-то из племянников затянул вполголоса песню о речных просторах и широких полях. Андрей, сын Прокопьев неожиданно стал подтягивать глубоким басом. Допели, накатили еще по одной. Песню затянул другой племянник, и тоже о просторах, о воле да о богатстве. Андрей опять подхватил, вибрируя своим огромным брюхом. От его пения, казалось, сотрясался весь корабль.

Мишка придвинулся к Афанасию, задумчиво почесал бровь:

— А вот интересно, отчего у нас все песни грустные? Вроде ж про хорошее все, про простор, про волю, про деньги даже, а сердце рвет?

— Да уж, — пробормотал Афанасий. — В Пруссии, вон, их Ганзели и Гретхены даже про пытки и казни лютые умудряются весело, с плясками разухабистыми, а у нас… Их бы веселость да к нашей удали…

— То верно, — покивал Михаил.

Песня закончилась, слово взял Хитрован.

— Петь я не умею, — прокашлялся он. — Но историю расскажу. Правдивую.

— Дело хорошее. А про что твоя история будет?

— Про птицу огненную, что живет на горе и прозывается…

— Знаем мы эти сказки, — лениво протянул Михаил. — Слыхивали не раз. Давайте лучше я вам историю расскажу, правдивую по-настоящему.

Купцы навострили уши — истории из жизни куда как поучительней обычных дорожных побасенок.

— Ну ладно, давай, — смирился Хитрован.

— Как-то в мастерскую швейную, что в Москве, у Кузнецкого моста, зашли два господина, — начал Михаил голосом бродячего сказителя. — Представились хозяину купцами тульскими, посланными обчеством заказать в Москве полное епископское облачение с митрой, которое они собираются поднести своему архиерею. Да с жемчугами и адамантами. Люди были знатные на вид, заказ выгодный, хозяин и взялся. В мастерской закипела работа.

В положенный срок пришли те купцы за заказом, да время так подгадали, что один хозяин в лавке остался, все приказчики обедать направились.

Осмотрев приготовленные вещи, попросили добавить к наряду еще камней самоцветных и вещиц мелких, навроде бляшек золотых, архиерею все ж таки дарим, не кому-нибудь! Хозяин, простая душа, подобрал, что было прошено, и в отдельный мешочек сложил.

Покивали купцы: мол, хорошо сделано, красиво, да только сомнения есть небольшие, как они будут на живом человеке смотреться? Попросили хозяина на себя примерить.

Тот рассудил, что заказчик всегда прав, а если он облачится в архиерейские ризы, греха большого не будет, и просьбе-то уступил. Купцы взялись ему усердно помогать и под конец, водрузив ему на голову архиерейскую митру, отошли в сторону, любуясь делом рук своих.

— Лепо, ай лепо, — говорили они. — А ну-ка так поворотись, да еще вот так. И спиной теперь встань.

Как только хозяин отвернулся, «купцы» сгребли с прилавка камни драгоценные да безделушки золотые и бежать. Да на улицу, да в сани, что заранее их поджидали. Хозяин, конечно, за ними.

Никогда жители Москвы не забудут, как мчалась через Кузнецкий мост лихая тройка, а за ней бежал архиерей в полном облачении, с митрой, съехавшей набекрень, крича во все горло: «Карау-у-у-у-л! Держи их, проклятых!»

Все, кто был на струге, прыснули со смеху, иные даже поперхнулись медом.

— Охо-хо, — надрывался Хитрован. — Ай Мишка, ай потешил.

— Ой, мама родная, держите меня семеро! — хохотал Андрей Прокопьев, сотрясаясь дородным телом.

— А дальше чего с тем хозяином было? — выдавил сквозь смех Афанасий.

— В корень зришь, — улыбнулся Михаил, довольный произведенным впечатлением. — Не догнал хозяин ту тройку, понятное дело, в ризе-то особо не побегаешь. Отстал. Встал посреди улицы и начал, потрясая кулаками, посылать вслед татям проклятия ужасные. Вокруг толпа собралась — понятное дело, когда еще такое увидишь? Да такая, что стражники городские с трудом через нее пробрались, да и взяли в железа «архиерея» за буйство. Пока суд да дело, мошенников уж и след простыл.

Волжский простор огласился новым взрывом хохота. Отсмеявшись и утерев слезы, купцы выпили еще по одной и решили укладываться спать, оставив в дозоре одного из племянников. Афанасий расстелил рогожу, подложил под голову шапку и смежил веки. Сон накатил теплой волной, окутал, понес куда-то в неизведанные, таинственные миры…

Сильный удар в днище разорвал пелену сна. Мачта зашаталась, обрывая крепящие ее канаты. Со скрипом разошлись доски обшивки. Факел вылетел из поставца, покатился по палубе, разбрызгивая снопы искр, сорвался вниз и зашипел в темной воде, хлынувшей сквозь пробоину.

— На мель, что ль, сели? — вопросил кто-то, хрипя спросонья.

— Да откуда тут мель? Сто раз хожено, никакой мели отродясь не было, — недоуменно ответил кто-то, не видный в темноте.

— Товар поднимай! — закричал Хитрован. — Вода рухлядь погубит!

Купцы бросились вытаскивать баулы с мехами и переносить их наверх. Работа кипела до рассвета, который не принес купцам никакой радости. Раздевшись догола и обвязавшись веревкой, Мишка спустился за борт, погрузившись по пояс, дошел до пробоины и долго ее разглядывал, цокая языком и качая головой. Один из племянников был отправлен на корму разводить костерок и греть сбитень, остальные, свесившись за борт, жадно наблюдали за действиями Михаила. Тот ходил вдоль пробоины, пару раз опускался с головой, выныривал, сокрушенно ею качая, и наконец велел поднимать.

Вода в реке была ледяная, и Мишка замерз до синевы. Его промокнули холстиной, завернули в шкуру и поднесли чашку горячего отвара. Стуча зубами по краю, он рассказал:

— Мель в этом месте водой намыло большую, что на Волге не редкость, да только не простая это мель.

— А какая? — изумились купцы.

— Камни на дно накиданы, да еще специально так развернуты, чтоб корабль с разгону наскочил и засел.

— И сильно засел?

— Остальные камни ничего, а вот один прямо рядом с брусом килевым. Доски не сломал, но раздвинул и вошел глубоко.

— Так то хорошо, что доски не сломаны. Можно будет струг с мели стащить да законопатить и дальше плыть. Смолы с собой есть малость, а не хватит, так у прибрежных жителей купим, — обрадовался Афанасий.

— Да, веревки есть. Привяжем, впряжемся да и потянем, — добавил кто-то из племянников.

— Нельзя его тянуть. Борт разворотим. Поднимать надо вверх, а на то у нас сил не хватит, — ответил окончательно согревшийся Мишка, одеваясь.

— А не те ли недоброхоты, от которых ты нами прикрываешься, нам такую пакость подстроили? — вполголоса спросил его Афанасий.

— Не, не их это манера через реку запруды строить. От них скорее кинжал в спину ждать надо али стрелу отравленную, — совершенно не обиделся Мишка.

— Эй, на корабле! Случилось что? — донеслось по воде.

Купцы обернулись. На берег вышло дюжины с полторы дородных мужиков в справных зипунах поверх хороших рубах. У некоторых в руках были вилы и иное дреколье.

— А то сами не видите, — отозвался Хитрован.

— Видим. Вот и решили подойти спросить, может, помощь нужна какая? — ответил за всех один, по виду староста, сильно налегая на «о».

— А вы сами-то кто такие будете, помощнички? — подозрительно осведомился Хитрован.

— Из соседней деревни мы. Услышали ночью треск да грохот, вот и решили глянуть, чего на реке приключилось.

— Ну, посмотрели? Теперь идите, не мешайте людям с бедой своей разбираться.

— Погоди. — Афанасий подошел и положил руку Хитровану на плечо. Перегнулся через борт. — А что, люди добрые, не подмогаете ль корабль на чистую воду вывести?

— Подмогнуть? — Староста задумчиво расчесал пятерней бороду. — Вода уж больно холодная, только лед сошел. Застудиться можно и слечь. Нам оно надо?

— А если мы заплатим? — спросил Афанасий и оглянулся на купцов.

Те, не любители расставаться с деньгами, покивали, хоть и с натугой.

— Смотря сколько дадите, — рассудительно произнес староста.

— А сколько хочешь?

— Ну, деньги[13] четыре было бы в самый раз, — взглядом пересчитал он купцов.

— Да бога побойтесь! — вскричал Андрей. — За что ж тут четыре деньги драть?

— Ну… — рассудительно произнес староста, — не хотите — как хотите. Сидите тут, другой оказии ждите. Только когда еще дождетесь? Жилье ближайшее верст за десять. А мы пойдем тогда.

— А может, две? — крикнул Андрей. — По полушке с каждого?

— Не, не хотите нашу цену, так как хотите. — Мужики развернулись к лесу.

— Стойте! Стойте! — закричал Афанасий с борта. — Согласные мы!

Он сурово взглянул на купцов и вытянул ладонь, те с неохотой опустили в нее по серебряному кругляшку. Добавив свой, поднял горсть над головой.

— Вот деньги!

— Так давай сюды! — крикнул староста.

— Да как же?

— Кидай, мы споймаем.

— Глубоко тут, вдруг утонут.

— Ну, тогда неси, — пожал плечами староста. Видно было, что он чувствует себя хозяином положения.

Афанасий задумался: а ну, как денег возьмет, а работу делать не станет? И люди его тоже. Да нет, они, конечно, крепкие, но сиволапые. Если что, отберем деньгу обратно да еще бока намнем.

Он перепрыгнул через борт, стараясь попасть ногами на мелкое место, хорошо видное в свете наступившего утра. Стараясь не поднимать холодных брызг, дошел до берега и вручил старосте требуемую мзду. Тот скинул порты, завязал узлом подол рубахи и спустился в воду. Долго и придирчиво осматривал днище и вернулся на берег, где его поджидали Афанасий и деревенские мужики.

— Глубоко сидит, — покачал он головой. — Придется разгрузить струг.

— Точно? — переспросил Афанасий.

— Иначе не снимем. А если и снимем, то дно сильно покорябаем. Придется новые доски прилаживать. В новую деньгу встанет.

— Что ж, ладно, — согласился Афанасий и пошел к своим отдавать распоряжения.

Мужики на берегу тоже засуетились, в руках у них появились топоры, под ударами коих задрожали березки в соседней рощице.

Пока купцы, выстроившись цепочкой, передавали друг другу товар и складывали на берегу, мужики нарубили чурок. Подтащили их к кораблю и притопили. Уперев в них шесты, загнали их концы под днище. Затем уже все вместе налегли на «раз-два, взяли».

Со скрежетом корабль слез с камней. Отвели в сторону и вытащили на сушу покорябанный нос. Выловили из воды чурки и вставили их под пробоину, чтоб можно было пролезть с инструментом и смолой.

— Ну, спасибо, люди добрые, — поблагодарил их Афанасий.

— Да чего там, — ответил за всех староста. — В следующий раз аккуратнее под парусом бегайте да лучше правьте.

На том мужики распрощались и растворились в лесу. Обессиленные купцы разложили из обломков шестов костерок и попадали вокруг.

— Какие славные люди, — пробормотал Хитрован.

Остальные посмотрели на него удивленно, но смолчали.

— Да, повезло, что они рядом очутились, — согласился Михаил.

— И взяли немного, — добавил Андрей Прокопьев. — Могли и вдвое запросить, все равно другой помощи тут ждать неоткуда.

От сваленных под деревьями тюков вернулся один из племянников, отправленный принести еды и питья. В руках у него ничего не было, лицо бледное, нижняя челюсть подрагивает, кадык ходит ходуном. Было видно, что он хочет что-то сказать, да не решается.

— Ну, что встал столбом? — подбодрил его Хитрован. — Говори, что там у тебя стряслось.

— Товара… — проблеял он.

— Что товара? Да говори толком, — взъярился купец.

— Товара не хватает, — с трудом выдавил тот из себя.

— Как не хватает? — спросил Афанасий, чувствуя, как холодеет все внутри.

— Так, тюков с рухлядью мягкой штук десяти нет, бочки одной с медами нету тож. И вещей… Сумка моя, а там иконка в серебряном окладе да денег чуть.

Афанасий, чертыхнувшись, вскочил на ноги, бросился к кургану сваленных на берегу вещей. Принялся считать. И впрямь, многого не хватало. Подошли другие купцы, покачивая головами и цокая языками, принялись считать убыток.

— Видать, пока мы в воде корячились с этими помощниками, сообчники их подошли да поперли добро наше, — подвел грустный итог Михаил. — Даже пушечку увели, проклятые.

— Ну, люди торговые, что делать будем? — первым опомнился Андрей, самый мудрый и рассудительный.

— Что тут сделаешь? — горько покачал головой Хитрован. — Чинить надо струг да дальше отправляться, пока еще какой напасти не случилось.

Шипша, не раз изведавший на Руси горя от разбойников и от люда чиновного, согласно закивал головой.

— Что, прямо вот так и отправляться? Без добра своего? — спросил Афанасий.

— А как ты добро-то вернешь? — подал голос Михаил. — Это тут, на берегу, с людьми твоими «добрыми» разобраться еще можно было на равных. А в деревне, куда они товар наверняка унесли, их там сколько? Да они над нами только посмеются, а то и бока намнут в придачу.

— Может, и намнут, — задумчиво пробормотал Афанасий и добавил изменившимся голосом, словно принял решение: — А может, и нет. Вы тут чинитесь пока, а я скоро.

— Ты куда, в деревню что ль? — удивился Михаил.

— Ага, пойду со старостой да присными его поговорю.

— Не надо, Афоня, много их.

— Я эту кашу заварил, мне и расхлебывать.

— Не ты один, все хороши.

— Хороши все, но людей в помощь я пригласил. Меня подвело чутье купеческое.

— Тогда я с тобой, — твердо сказал Михаил. — Вдвоем оно сподручней. Заодно погляжу, чтоб ты глупостей не натворил.

— Как знаешь, — согласился Афанасий, увидев во взоре друга непреклонную решимость, и, повернувшись к остальным, добавил: — А вы пока доски обратно подгоняйте да дно смолите. Ежели мы до окончания не вернемся, то в воду корабль сталкивайте и готовьте весла. Кто знает, может, поспешать, отходя от берега, придется.

Купцы и племянники бросились отыскивать в завалах товара бочку со смолой, ладить над костром подвес для котелка разогревного. Михаил подхватил с земли саблю и поспешил вслед за Афанасием.

Друзья углубились в светлый березовый лес. Обломанные ветки, примятая трава и следы волочимых по земле тюков безошибочно вели их к деревне. Шли молча. Строить планы до того, как увидят деревню и сочтут количество возможных супостатов, было бессмысленно. Обсуждать иные, отвлеченные дела тем более не хотелось.

Михаил опустил голову и шевелил губами, словно что-то подсчитывая про себя или заучивая наизусть. Афанасий же просто наслаждался твердой землей под ногами, чириканьем птиц, запахом молодых клейких листочков, видом ноздреватого снега, оставшегося еще в тенистых местах, и теплыми солнечными лучами, дробящимися в мешанине веток.

К реальности его вернул Михаил. Схватив друга за рукав, остановил на тропе:

— Чуешь, варевом каким-то пахнет? Близко деревня.

— Да, — принюхался Афанасий. — Близко. И собаки брешут, кажись.

— Поостережемся, может, лесом зайдем?

— Ежели б мы с отрядом воинским пробирались да приступом ее брать хотели, стоило бы на брюхе подползать. А так только угваздаемся. В полный рост пойдем. — Он хлопнул друга по плечу, да так, что тот аж присел.

— В полный рост? Афоня, ты чего задумал?

— Сам узришь! — бросил тот через плечо, уверенно ступая по тропе.

— Мира Заступница, Матерь Всепетая! Я пред Тобою… — начал Михаил охранную молитву, да не докончил. Перекрестившись наскоро и сплюнув через левое плечо, бросился вслед за другом, который уже подходил к границам деревни.

Хотя вокруг не было видно ни пахоты особой, ни других промыслов, деревня была зажиточная. Окружал ее частокол из толстых бревен. Тяжелые створки ворот, для красоты выложенные рейками «елочкой», были распахнуты. За ними виднелись основательные срубы с палисадниками и огородами, в коих росли больше цветы, чем репа и брюква. У домов вольготно ходили куры и гуси, пухлые кабанчики беззаботно похрюкивали в грязи. Взмыкивали коровы на дневной дойке. Лошадь, запряженная в груженую телегу, меланхолично брела по улице, отмахивалась хвостом от слепней.

— Кучеряво живут, — пробормотал Михаил, оглядывая это богатство.

— Видать, не мы первые, на ком они поживились, не мы и последние, — ответил Афанасий, в груди которого начинала закипать холодная ярость. Распрямив плечи и выпятив грудь, он зашагал прямо к воротам.

Михаил поежился — ему было не по себе. Он не мог понять, что пугало его сильнее — мужики-разбойники или Афанасий, явно задумавший что-то отчаянное.

В воротах дорогу им заступили дюжие молодцы с батогами на плечах. Вроде не из тех, кто помогал купцам на берегу стащить с мели корабль и расстаться с товаром.

— Куда прешь? — грубо вопросил один.

— Старосту вашего повидать хотим, — ответил Афанасий.

— С какой надобностью? — спросил парень, подозрительно оглядывая богатырскую стать Афанасия и саблю Михаила.

— А ты кто такой, чтоб перед тобой ответ держать? — спросил его сын кузнеца.

— Начальник стражи, — подбоченясь, ответил тот, хотя было видно, что напор Афанасия его смутил.

— Тогда бери ноги в руки и дуй до старосты. Молви, купцы с реки к нему пришли. Предложение делать.

Начальник хотел что-то возразить, но, взглянув в пылающие холодным огнем глаза Афанасия, отступил. Потупился. Потом выпрямился и нарочито грозно велел бежать к старосте помощнику, снабдив просьбу злым подзатыльником. Тот сорвался и понесся по улице, громко топоча лаптями по утоптанной земле.

— И что теперь? — спросил Михаил.

— За ним пойдем. — Афанасий растолкал плечами оторопевших стражников и поспешил вслед за гонцом.

Михаил старался не отставать от приятеля, сжимая эфес сабли.

Начальник караула, расстроенный таким небрежением, со всего маху саданул кулаком по створке ворот. Скривился. Зашипел сквозь зубы, баюкая ушибленные пальцы. Но на душевные и телесные его терзания уже никто не обращал внимания, даже свои караульные.

Дом старосты, как и ожидалось, был самым справным в деревне. Невысокий, чтоб богатство хозяина было видно с улицы, забор. Три этажа. С маковками, резными наличниками и высоким крылечком под крышей, подпирали которую колонны с витиеватым узором.

Афанасий пинком распахнул калитку рядом с воротами и вошел, не спрашивая разрешения и не обращая внимания на удивленные взгляды дворни. Шедший следом Михаил только пожал плечами — мол, я и сам тут ни при чем. Афанасий стремглав взлетел по лестнице. Миновал сени. Оттолкнув сунувшуюся поперек дороги бабу с пустым ведром в руках, они с Михаилом вошли в горницу, в которой как раз заканчивал свой доклад отосланный подзатыльником караульный. Не крестясь на образа и не желая здравия, Афанасий вышел на средину комнаты и остановился, уперев руки в боки.

За большим столом пировали деревенские. Десятка полтора мужиков, в большинстве те, что были на берегу. Староста сидел во главе, держа в одной руке ендову[14] с питием, а в другой — хрусткий малосольный огурчик. Завидев купцов, он так и замер, не донеся его до рта. Остальные тоже оглянулись, недоуменно уставившись на нежданных гостей.

— Удачное завершение дела отмечаете? — спросил Афанасий.

— Вы это… Чего пришли-то? — первым опомнился староста.

— Свое пришли забрать, а то и вашего слегка попросить, за обиду, — спокойно ответил сын кузнеца.

Староста понял, что изворачиваться и отрицать бессмысленно, но смелость и наглость Афанасия его разозлили. А когда он сообразил, что отбирать имущество пришли всего два человека, — и позабавили.

— И как же ты решил это сделать, путник? — В голосе старосты послышалась издевка.

— Если сами отдадите, то добром, если нет… — Афанасий многозначительно покачал перед носом старосты пудовым кулаком.

Из-за стола поднялся огромный, как медведь, детина, ликом похожий на главаря. Сын али племянник. Приблизился к Афанасию, дыша квасным перегаром. Ухватил купца за ворот:

— А если мы тебя сейчас…

Договорить он не успел. Афанасий коротко, без замаха ударил его кулаком в подреберье. Дух со свистом вышел через стиснутые зубы. Парень упал на бок и закрутился по полу, елозя ногами и выпучив глаза. Рот его беззвучно открывался в тщетной попытке вдохнуть хоть немного воздуха. Другой детина неожиданно вынырнул откуда-то сбоку и тут же отлетел назад, получив локтем в лицо. Ударился затылком о стену и затих.

Афанасий шагнул вперед, опрокидывая скамейку, на которой сидело полдюжины мужиков, и, переступая через руки и ноги, добрался до старосты. Положил ему на затылок ладонь и с хрустом вдавил его лицо в блюдо с квашеной капусткой.

Несколько мужиков, опомнившись, навалились на Афанасия, как гончие на медведя. Не отпуская старосту, купец повел плечами, и они разлетелись в стороны. Другие мужики, похватав кто что, поднялись из-за стола. Мишка встал спиной к спине друга и выхватил саблю. Она засверкала в его руке, выписывая сверкающие восьмерки.

— Не доводи до греха, православные! — крикнул он, срываясь на визг.

Мужики поспешили отодвинуться, образовав плотный, воняющий потом и страхом полукруг. Афанасий склонился к заросшему черным волосом уху старосты:

— Надо что-то объяснять али сам сообразишь?

— Отпусти, а то живыми вам отсюда не выйти, — пробубнил староста в миску, пуская пузыри и расплескивая вокруг брызги рассола.

— А тебе-то, мертвому, с того корысть будет?

Афанасий надавил, староста тихонько пискнул, чувствуя, как гнется хребет.

— Ладно, ладно, отпусти только.

— Э нет, сначала скажи что надобно, потом уж отпущу. — Афанасий надавил еще.

— Сашко, — прохлюпал в миску староста, — бери людей, сколько надо, и пусть тащат на двор все, что мы сегодня у купцов забрали. Да точно все. Чтоб до шкурки. Узнаю, что утаили, — убью!

Названный Сашко кивнул нескольким мужикам, что менее всех пострадали в драке с Афанасием, и повел их на двор.

— Вот это лепо, — похвалил старосту Афанасий. — Теперь вели остальным из горницы убираться. А лучше из дому, да идти от крыльца подальше.

Староста зло прикрикнул на столпившихся у дверей мужиков. Те попятились, вздыхая и топоча ногами, как стало коров. С ними ушли и все домочадцы.

Михаил вышел в сени и заложил дверь крепким брусом. Щелкнул засовом и вернулся обратно.

— Ну, что теперь делать будем? — спросил он.

— Так к своим пойдем, — пожал плечами Афанасий, отпуская старосту.

Тот вскочил на ноги, взъерепенился, заругался матерно. Купец отвесил ему полновесную затрещину, отчего староста заткнулся, поперхнувшись нечестивыми словами. Афанасий бросил ему расшитое полотенце:

— На, утрись, а то на лешака болотного похож.

Староста, бурча что-то под нос, принялся выбирать из бороды стрелки рубленой капусты.

— Ну, как там оно? — спросил Афанасий Михаила, пытавшегося разглядеть что-то сквозь слюдяное окошечко, высотой и узостью более походящее на крепостную бойницу.

— Да вроде вынесли товар да у крыльца положили. Не знаю, весь ли.

— А ты не считал, пред тем как пошли?

— Не. На ум не пришло.

— И мне не пришло. — покачал головой Афанасий. — Будем надеяться, что жисть воеводы своего они ценят выше, чем мягкой рухляди мешок. — Он тяжело глянул на старосту. — Коль уж так виноваты вы перед нами, то вели своим людям еще и снеди нам заготовить. Чтоб до Астрахани на дюжину едоков знатных хватило.

— А как же… — начал было Михаил.

Афанасий подошел к оконцу без рамы и хрястнул кулаком. Осколки слюды полетели вниз, осыпая дождем толпившихся внизу, те отскочили от неожиданности. Взяв старосту за ворот, купец подтащил его к проему и высунул харей в проем:

— Командуй, пес. Если не хочешь, чтоб голова там осталось, а все остальное тут.

— Мяса принесите, того, что с вчерашней коровы нарезали. Да хлебов, да огурцов и лука… — краснея от натуги и унижения, закричал староста, кривя стиснутое границами окна лицо.

— На телегу грузят пусть, — вполголоса подсказал Афанасий. — И добро туда же сложат.

— …погрузите на телегу, вместе со скарбом…

— И отгоняют к воротам. Да больше четырех мужиков пускай не ходят.

— …и к воротам гоните. Сашко пойдет, Гаврила, Андрей и Мышата…

— Остальные по домам, — командовал от имени старосты Афанасий. — И чтоб носу на улицу не казали.

— …остальным дома закрыться и тихо сидеть, пока я не вернусь.

— Экий ты прыткий: «не вернусь», — развеселился Афанасий, чуть придавив старосту.

Тот крякнул, но смолчал.

— А не обманут? — спросил Михаил. — Мы отправимся, а они за нами следом и подкараулят на тропе? Вон, и темнеет уже, так им даже сподручнее.

— Непременно обманут, — сказал Афанасий, оттаскивая старосту от окна. — Но на их хитрость мы свою хитрость учиним.

Он достал из сапога короткий, но острый даже на вид нож. Снял кушак и примотал свою руку к шее старосты так, чтоб острие смотрело обомлевшему мужику точно в кадык.

— Ну вот, — полюбовался он делом рук своих. — Теперь, ежели что, ежели прыгнут из кустов али стрелять надумают, ты первым покойничком станешь. Так что людям твоим надо птиц ночных разгонять и ветки с дороги убирать, чтоб я не оступился нечаянно. Чуешь?

Страшась даже кивнуть головой, староста лишь закрыл глаз утвердительно.

— Вот и славно. Ну, двинем, помолясь?

Михаил прошел в узкие сени. Щелкнул засовом. Приоткрыл с опаской. Замер на пороге, загораживая проход.

— Чего застрял-то? Шагай уже, — подбодрил его Афанасий.

Михаил выхватил саблю и шагнул за дверь, словно в прорубь нырнул. Сын кузнеца вывел старосту, стараясь не очень щекотать его ножом. Хотел еще раз предупредить, чтоб не рыпался, да передумал — и так хватит ему острастки.

Под ненавидящими взглядами мужиков, не думавших расходиться, они дошли до ворот. Телега с едой и товаром ждала их, как и было указано.

Афанасий придирчиво осмотрел груз:

— А пушечка наша где?

— Бог с ней, — попытался одернуть его Михаил. — Новую купим.

— Э, нет. Что наше, то наше. Ну-ка, за пушечкой дунули, — бросил он, не оборачиваясь, зная, что мужики идут за ними от самого крыльца. Для убедительности он кольнул острием горло старосты.

Тот прохрипел, чтоб выполняли.

Через некоторое время пушку прикатили, привязали к задку телеги. Афанасий кивнул, пошли, мол. Колеса скрипнули. Телега с товаром и четырьмя мужиками по бокам тронулась. Следом пошли Афанасий и староста, а замыкал шествие Михаил, нервно поигрывающий саблей.

— Ворота за нами закройте, чтоб соблазну не было? — крикнул на прощание Афанасий.

Телега вкатилась под сень вечернего леса.

До корабля добрались уже в сумерках, ориентируясь на едва заметный огонек костра. Купцы подивились находчивости Афанасия, но сдержанно. Поняли, что, пока корабль не отплывет, радоваться преждевременно.

— Доски обратно свели да скобами укрепили. Просмолили тож, — доложил Андрей. — На воду спихнули, вроде держит.

— То славно, — отозвался Афанасий. — Этих олухов приспособьте к работе, пущай таскают добро на борт.

Михаил же закусил от обиды губу — в его сторону никто и не посмотрел.

— А с этим что делать будем? — ткнул пальцем в старосту Хитрован, в глазах которого зажглись мстительные огоньки.

Шипша, оскалившись, потянулся к висящему на поясе кривому кинжалу.

— Смертоубийства не допущу, — дал им укорот Афанасий. — С собой его возьмем до поры, чтоб деревенские какую подлянку не устроили. А отплывем подальше — за борт кинем, пущай домой сам плывет. Глядишь, после такой науки перестанет добрых людей обманывать.

— Есть тут еще беда одна, — помял в руках шапку Андрей.

— Что случилось? — нахмурил брови Афанасий. — Да говори, не томи.

Привязанный к нему староста обмер, повис безжизненно в ожидании смерти. Михаил снова взялся за эфес сабли.

— Караван Аслан-бека мимо прошел. Почитай сразу, как вы в деревню ушли. Кораблей тридцать. Спервоначалу посольские на судах огромных, что бусами[15] прозываются. Да красивые такие, с резными надстройками, в коврах все. Шум, музыка на них. А следом за ними корабли попроще. Московские да ярославские струги, да и кочи[16] северные, и даже коги[17] ганзейские шли.

— Поспешать, значит, надо до Нижнего, чтоб успеть перехватить? — раздумчиво проговорил Афанасий. — Что ж, придется-таки за весла браться.

Купцы не роптали, сели не чинясь, только Андрея не пустили, хоть и рвался. Уважили старость. Отправили молодого да глазастого племянника на нос, смотреть под форштевень, не окажется ли еще мелей по курсу. Михаил, места которому просто не хватило, тоже ушел на нос, занялся пушечкой, внимательно разглядывая ствол внутри и снаружи, не поцарапали ли, когда тащили по лесу. Кто-то из гребцов затянул веселую песню с молодецким посвистом, весла вспенили темную воду. Струг помчался вперед, оставляя за кормой пенный след.

Старосту решили в ледяную воду не сбрасывать, как обещали. И грех на душу брать не хотели, а то вдруг потопнет еще, да и гнев поутих. Наказали больше купеческий люд не грабить, подкрепив слова парой затрещин, да и высадили за ближайшей косой, чтоб пешком до дому шел.

Вечерний причал Нижнего Новгорода встретил их тишиной, грудами мусора, оставленными пребывавшим тут караваном, и плавающими в воде объедками. Огромный караван, утомив жителей до полного безразличия к происходившему вокруг, снялся и ушел вниз по реке.

— Не успели, — выразил общую мысль Андрей.

— Ничего, бог даст, нагоним, — ответил Афанасий.

— Погодить надо, — взял слово Михаил. — Люди руки до крови сбили и спину наломали так, что не разогнуть. Отдых нужен.

— То верно, — подтвердил Хитрован. — Мочи больше нет.

— Пристанем?

— Совсем караван уйдет, — вздохнул Афанасий.

— Тогда, может, парус поставим, да на руль человека и пойдем караван догонять тихим ходом? А остальные пускай спать ложатся, — молвил Андрей. — Приставать нам незачем. Еды, Афанасию благодаря, у нас в достатке.

В подтверждение своих слов он с шумом хлебнул ухи, сваренной из наловленной сачком прямо с борта рыбы, и вкусно заел подовым деревенским хлебом.

— Никто не супротив такого предложения? — спросил Афанасий. После возвращения товара к словам его стали относиться с особым почтением.

— А не опасно ночью да в одиночестве по Волге-то плыть? — спросил кто-то.

— Если сейчас не поплывем, домой возвращаться с убытком придется. Как вы, не знаю, а мне с долгами не расквитаться будет.

— Мине надо томой, — подал голос татарин Шипша. — Шдут меня.

— Да и я бы поплыл, — сказал Михаил.

— И я бы, — сказал Андрей. — Я эту поездку как последнюю задумал, чтоб потом на покой. Нехорошо будет, если несолоно хлебавши вернусь. На всю оставшуюся жизнь камень на душу.

Все посмотрели на Хитрована.

— Да и черт с вами! — вскричал тот, мелко перекрестив рот. — Идем!

— Тогда спать укладывайтесь, а я до свету на руль встану, — сказал Афанасий.

Никто не стал ему возражать, купцы тут же вытащили отрезы и шкуры, служившие им постелями, и улеглись. Весельные гребцы попадали, кто где был, иные уснули прямо на банках. Над водой понесся молодецкий храп.

Глава четвертая

Шестой день скользил по реке струг Афанасия и его команды. Уже закончились нижегородские земли и потянулись степи Большой Орды. Плоские, как стол, лишь изредка перемежались они островками лесов. Бревенчатые дома русичей сменили шатры и юрты татар-кочевников, стоявших лагерем у самого берега. Правда, на татар эти кочевники были уже не очень похожи — ликом белее, да в одеждах, обычных для более западных земель. А русские, жившие в приграничье, наоборот, часто несли на себе следы татарской породы.

Купцы повсюду встречали следы каравана Аслан-бека, но не в силах были его догнать. Будто заколдованный, тот исчезал из-под самого носа, оставляя после себя выторгованные до основания поселения и упитых с хорошего навара жителей.

Шипша несколько раз сходил на берег и возвращался с каждым разом все мрачнее и мрачнее.

Наконец Афанасий не выдержал:

— Ты что хмурый такой? Новости плохие узнал?

— Расное говорят, та верить можно не всякому.

— Чего говорят-то?

— А… — только отмахнулся татарин.

Больше Афанасий к нему с расспросами не приставал.

В одном безымянном стойбище, где-то уже за Берке,[18] встретили они хорасанца,[19] черноглазого и загорелого, как чугунок, в дырявом, но дорогом платье и потрепанной чалме. Придя на корабль, тот клялся и божился, что состоит в свите самого бека, и обещал, если купцы помогут ему добраться до каравана, свести с нужными людьми. Согласились, даже не взяв платы. Все равно по дороге, а хорошие знакомства никогда не помешают.

Мехмет, так звали перса, оказался разговорчивым, веселым, неплохо говорил по-русски и знал множество историй, баек и присказок, коими охотно делился с командой. Афанасий же не упускал случая поболтать с ним на фарси о том о сем. Михаил тоже часто присоединялся к их беседам. Нос, на котором они взяли привычку собираться возле удачно возвернутой пушки, часто оглашался взрывами хохота.

У других купцов настроение было не столь беззаботным.

— Да что ж такое-то? — сетовал Хитрован после очередного возвращения с берега. — Ни единой шкурки продать не удалось. Вроде бы и рады взять, да платить нечем.

— Ничего, Большую Орду скоро пройдем, до ханства Астраханского доберемся. Там, в Хаджи-Тархане,[20] поторгуем, — успокаивал его Андрей.

— Да как поторгуешь, ежели эти, — Хитрован неопределенно махнул рукой вперед по течению, — подчистую все выметают?

— Хаджи-Тархан от моря недалеко стоит, на берегу самом, там и персидские купцы бывают, и ногайцы из Сарая, и хивинцы туда приплывают. Может, даже и до Ширвана идти не придется, тут отторгуемся.

— Было б хорошо. А чего это наши персияне так всполошились? — спросил Хитрован.

— Никак узрели что-то? — прищурился Андрей.

Афанасий поднялся во весь немалый рост и замер, как носовая корабельная фигура, из-под руки рассматривая нечто, не видное с кормы. Остальные тоже повскакали на ноги, вглядываясь вдаль. Михаил нырнул под палубу и завозился там, что-то выискивая. Хорасанец побледнел так, что сравнялся цветом с русичами, и с отсутствующим взглядом шарил по боку, в том месте, где обычно была рукоять сабли.

— Точно что-то стряслось. — Хитрован подхватил Андрея под локоть, чтоб грузному купцу было ловчее ступать, и подвел к носу. — Что там у вас? — спросил он, пытаясь выглянуть из-за широких спин.

— Татаре вроде, — ответил снизу Михаил, вылезая из люка с пороховыми картузами в одной руке и начиненными каменным крошевом картечи мешочками в другой.

— К добру или к худу? — спросил Хитрован, почувствовав, как прилипает к телу разом пропотевшая рубаха.

— Подойдем — узнаем, — не оборачиваясь, ответил Афанасий. — Уповать надо на лучшее, но готовиться к худшему.

Михаил протиснулся вперед и встал на колени у пушечки. Затолкнул в ствол сначала пороховой заряд, потом мешочек с картечью. Разжег фитиль. Улыбнулся белозубо. «Дорвался до любимой игрушки», — с непонятным раздражением подумал Хитрован, разглядывая впереди темные черточки татарских лодок, направляющихся наперерез их стругу.

— Отвел бы ты Андрея обратно на корму, — сказал Хитровану Афанасий. — Безопасней там. А вы чего столпились? — обернулся он к крестникам и племянникам. — К веслам давайте. Рассаживайтесь, но не гребите, приказа ожидайте. Да ножей и сабель не доставайте, а тем более не размахивайте. И не кричите ничего и даже за борт не плюйте. Не вводите в соблазн.

Шипша подошел, уселся у люка, вытащив из-за пояса саблю и по-турецки подобрав под себя ноги. Закрыл глаза. Не поймешь, то ли молится, то ли готовится к бою, то ли еще что. Хорасанец подозрительно посмотрел на его вислые татарские усы, но не сказал ни слова. Суда сблизились.

Лодок было четыре. Кое-как сколоченные из разномастных досок посудины плохо держали курс и переваливались на невысокой волне, как беременные утки. Гребцы остервенело гребли то с правого, то с левого борта плохо вытесанными из цельных досок веслами, пытаясь удержать направление. Удавалось им это не очень хорошо. Над некоторыми впору было посмеяться, если бы не…

Каждая лодка вмещала в себя по полторы дюжины воинов в коже и мехах, с луками и копьями, не считая гребцов, тоже не безоружных. Расходясь веером, они со всех сторон охватывали тверской струг.

— Попали, кажись? — ни к кому особо не обращаясь, спросил Михаил.

— М-да, не торговать они с нами плывут и не новостями обмениваться, — почесал бороду Афанасий. — Рубиться будем или откупиться попробуем?

— От этих не откупишься, — неожиданно подал голос Шипша.

— Ты их знаешь? — спросил татарина Афанасий?

— Слыхивал, — коротко ответил татарин и поднялся на ноги, держа в руках поблескивающую саблю.

— Так что делать-то?

— Плыть быстрее. Нелься их на полет стрелы потпускать.

— Эй, на веслах! — крикнул Афанасий. — Ну-ка, налягте ради спасения православных душ.

Гребцы опустили лопасти в воду. Струг рванулся вперед, зазвенела оснастка, заскрипели доски днища. За кормой вспенилась и закипела вода. Увидев, что корабль прибавил ходу, татары на лодках заорали, вздели копья, замахали кривыми саблями, натянули луки. Первые стрелы легли далеко от борта, но расстояние неумолимо сокращалось.

— Вот черти, — не то с уважением, не то с досадой произнес Афанасий, глядя, как отчаянно несутся по волнам кривобокие лодки, как остервенело работают веслами полуголые гребцы, как скалятся лучники, вновь натягивая короткие луки.

— Щитами прикрывайся, — бросил он, не оборачиваясь.

Те, кому не хватило места у весел, расхватали заранее поднятые из трюма деревянные щиты и подняли их, заслоняя гребцов.

Несколько стрел глухо ткнулись в окованные железом круги и посыпались за борт, убойной силы в них все еще не было.

— Эй, Мишаня, а ну, пужни их. Авось отстанут.

Михаил улыбнулся, развернул пушечку и вдавил фитиль в запальное отверстие. Сырой порох зашипел. От грохота заложило уши. Нос струга вздрогнул, окутался клубами сизого дыма. Горячее крошево картечи взбило фонтаны воды перед самым носом одной из лодок. Оттуда донеслись крики ярости и злости, новый дождь стрел осыпал тверской корабль. Одна воткнулась в мачту, другая оцарапала руку гребцу. Тот вскрикнул, выпустил весло.

— Заряжай! — заорал Афанасий.

— Да заряжаю уже, — сквозь зубы процедил Михаил, заталкивая в жерло орудия новый мешочек с камешками.

Не дожидаясь приказа, он выпалил. Заряд лег кучно. Перед носом ближней лодки встал столб воды.

— Миша, не время пужать уже! Насмерть пали! — вскричал Афанасий.

— А я как палю? — прошипел Михаил, заталкивая в пушку новый заряд и обжигаясь о горячий ствол. — Подвинься, Афоня, простор загородил.

Купец шагнул в сторону. Пушка рявкнула у самых его колен, выбросив в сторону преследователей огненный хвост. Ближайшая лодка расцвела кровавыми хризантемами, лепестки которых мешались с вырванной из досок щепой. Люди горохом посыпались за борт. Поплыли по воде алые пятна и шерстяные клочья, вырванные из татарских одеяний.

— Попали! Попали! — заорал кто-то.

В ответ волжский простор огласился звериным ревом с лодок. В воздух взвился рой стрел.

— Ну вот, — покачал головой Андрей, прислушиваясь к стуку наконечников, впивающихся в доски борта с той стороны, — теперь они нас точно убьют.

— Если догонят, — засмеялся Хитрован, нервно покручивая в руках длинный тонкий кинжал. На мгновение он высунулся из-за прикрывающего его щита и, приложив открытые ладони пальцами к вискам, высунул язык.

Татары ответили злым воем.

— Гузно бы им еще голое показал, — буркнул Андрей, пряча в бороде улыбку.

— Страшно, — улыбнулся в ответ Хитрован. — Вдруг стрела попадет.

— А за голову, значит, не страшно? Ну да, все равно без пользы приставлена, — беззлобно пошутил Андрей и, уже не таясь, улыбнулся.

Хитрован засмеялся в ответ, чуть нервно, но от души.

Афанасий глянул на недалекий берег. Близко, конечно, но не так опасно. Глубины хватит, мелей не видать. Да и лодки, почувствовавшие на себе мощь порохового оружия, теперь держались на почтительном расстоянии. Правда, не переставали осыпать струг дождем стрел, но с такого расстояния они уже не несли ущерба. Почувствовав, что уходят, тверские гребцы налегли с удвоенной силой, посылая смешки и шуточки в сторону незадачливых преследователей.

— Нешто прорвались, Афоня? — спросил Михаил.

— Похоже, только вот…

Лодки, держась ближе к корме, чтоб не попасть под случайный выстрел, осыпали купцов стрелами. Но не приближались. Висели, как гончие на пятках медведя. Будто гнали… На мель?! У Афанасия все похолодело внутри.

— Стой на веслах! — заорал он, что было мочи. — Лево руля. Правый борт налегай. Левый табань! Скорее, братцы!

Струг лег набок, опасно кренясь бортом к воде. Килевая доска с противным скрежетом проехалась по донному песку. Но не зацепилась, корабль птицей рванулся вперед. Державших щиты повалило друг на друга. Татары, поняв, что их маневр разгадан, завыли и налегли на весла.

— Ну вот, теперь сечи не избежать, — грустно покачал головой Андрей и извлек откуда-то из-за спины двустороннюю секиру на ухватистом топорище.

— Левее, левее закладывай! — закричал Афанасий.

Парус захлопал на встречном ветру, тормозя струг.

— Парус сворачивай!

Несколько племянников бросились к мачте, потянули за канаты. Парус нехотя пополз вверх, гармошкой собираясь у единственной реи. Освободившийся от сопротивления корабль скакнул вперед.

— Афоня, ты чего удумал-то? — недоуменно уставился на него Михаил.

— Пушку заряжай! — рявкнул тот в ответ.

Кренясь к воде, корабль развернулся почти на месте. Нос оказался прямо напротив крайней лодки.

— Пли!

Михаил вдавил фитиль в запальное отверстие. Пушка выплюнула столб огня и дыма. Заряд попал под днище. Лодка подскочила из воды на пол-аршина и завалилась набок. По воде поплыли бритые налысо головы. Давя и разбрасывая их в стороны, как спелые арбузы, струг прошелся поверх. Хрустнули под носом остатки лодки.

— Так их! Ату! — закричали русичи.

Татары ответил новым залпом. Один из племянников схватился за пробитое горло, захрипел, выпал за борт.

— Разворачивай! — заорал Афанасий. — Щиты на левый борт.

Молодые парни с грохотом перекинули деревянные заслоны, прикрывая гребцов. Те налегли на весла. Рассекая форштевнем клубы порохового дыма, корабль заскрипел в крутом развороте.

— Как пушка? — спросил Афанасий. — Не разорвет?

— Хорошо! — заорал в ответ Михаил, которому от грохота заложило уши. — Ствол держит. Только зарядов на три выстрела осталось.

— Ниче, хватит! — оскалился Афанасий в хищной ухмылке. — Только целься лучше!

Прищурив один глаз, Михаил склонился над стволом, ожидая, когда его линия совпадет с бортом или кормой ближайшей лодки. Татары, поняв, чем им грозит этот маневр, бросились наутек. Но куда было непривычным к веслам кочевникам на утлых суденышках убежать от ходкого корабля с опытной командой! Струг неумолимо приближался, заходя по широкой дуге.

Не дожидаясь приказа, Михаил выпалил. Картечь впилась в корму ближайшей лодки, разметав ее в щепу. Вода хлынула внутрь. Посудина стала тонуть, задирая нос. Татары попрыгали за борт, на ходу сдирая с себя шкуры, чтоб мокрое не утащило на дно.

— Упреждение небольшое бери, — бросил Афанасий.

— Понял уже, — ответил Михаил, забивая в ствол очередной заряд.

— Добьем, Афоня?! — крикнул от руля Хитрован.

— Бог с ними! Теперь перестанут на реке шалить, авось и детям накажут! — засмеялся Афанасий. — Да и корабль повредить можно, днище-то у нас и так камнями траченное. Гоним последнюю!

Корабль снова перевалился на другой борт, заходя для последнего выстрела. Купцы со щитами перебежали ближе к носу, хотя надобности особой не было. С последней лодки уже никто и не думал стрелять. Воодушевленные гребцы затянули веселую песню.

— Ну, готовьтесь, басурмане, к встрече с Аллахом своим! — пробормотал Михаил, поднося фитиль к запальному отверстию.

Тревожные возгласы позади заставили его оторваться от прицела и обернуться. Обернулся и Афанасий. И обомлел. Из-за косы, к которой они опрометчиво приблизились, догоняя последнюю лодку, выходила галера. Раза в полтора длиннее и тяжелее их струга. Серая, приземистая, быстрая и опасная, как акула в поиске. Замерла на носу абордажная команда.

Два ряда весел по бортам ритмично поднимались и опускались, паруса были убраны. Солнце тускло поблескивало на длинном бушприте с острием тарана, обшитого блестящей латунью. И это острие было направлено прямо в борт их корабля. Столкновения было уже не избежать. Засада! От неожиданной напасти купцы, уже почувствовавшие себя победителями, растерялись. Замерли в оцепенении.

— За борт, православные! — крикнул Афанасий. — К берегу плывите и в лес. Кто потеряется, идите…

Тяжкий удар в борт не дал ему договорить. Хрустнули сломанные весла, затрещала вспарываемая обшивка. Мачта переломилась у основания и стала падать, утаскивая за собой паутину такелажа. Оборванные канаты захлестали вокруг ногайскими плетками. Рея оборвала крепеж и рухнула вниз, насквозь пробив многострадальный корпус. Пушечка покатилась назад, чуть не отдавив Михаилу ноги.

Таран почти пополам рассек струг, подминая под нос галеры его половинки.

Афанасия бросило спиной на ограждение, от боли потемнело в глазах, вышибло дух. Он упал на колени, покатился по кренящейся палубе, цепляясь руками за края вывороченных из настила досок. Ударился боком о пенек сломавшейся мачты, скользнул дальше, прямо под ноги визжащих татар с кривыми саблями для ближнего боя и баграми, чтоб добивать упавших в воду. Татары замерли в нерешительности. Этого мгновения хватило Афанасию, чтоб глотнуть воздуха и перевернуться на живот.

На четвереньках, почти ползком вскарабкался он на задранный кверху нос корабля. Басурмане его не преследовали, лишь пара сабельников чуть выдвинулись, окружая место разлома. Остальные, держась за веревки, привязанные где-то на носу галеры, быстро и деловито вычищали обнажившийся трюм, пока забортная вода не успела попортить товар. Где-то за краем разорванной палубы вспыхнула сеча. Сталь зазвенела о сталь, хрустнули разрубаемые кости. Послышались крики и стоны. Те же, кто грабил трюм, не обратили на схватку никакого внимания. Не тратя на купцов ни стрел, ни внимания, вытащили последний мешок и ловко взобрались по веревкам обратно. Послышалась гортанная команда, весла опустились и задали галере обратный ход. Дерево заскрипело по дереву, таран с хрустом вышел из проделанного им отверстия. С тихим печальным вздохом в опустевшее нутро корабля хлынула вода.

Струг не выдержал и развалился. Корма отскочила, перевернулась и разом ушла под воду, выпустив на поверхность россыпь воздушных пузырей. Освобожденный от груза нос хлопнулся обратно, подняв фонтан брызг, и стал медленно погружаться, сохраняя почти горизонтальное положение.

Афанасий, которому, чтобы удержаться на скользких досках, пришлось скрючиться, хватаясь за край борта, выпрямился. Огляделся. Течение медленно сносило вниз огромное шевелящееся пятно, состоящее из непонятного мусора, разбитых досок, обрывков снастей и голов, не поймешь, где русских, где татарских. Вокруг корабля никого не осталось. Слава богу, если дернули к ближайшему берегу, а не плывут сейчас по течению.

Галера, обходя тонущий остов, пошла собирать что получше сохранилось и вытаскивать своих, а может, и топить русичей. В отместку.

Купец погрозил кулаком ей вслед, сплюнул со злости и стал безразлично смотреть, как плевок растворяется в темной воде, которая медленно, но неумолимо приближалась к его сапогам. Вздохнул. А ведь и вечер уже. Сколько ж эта катавасия длилась, что смеркаться начало?

— Эй, Афоня, ты? — донеслось вполголоса.

— Я, — ответил он так же тихо, вертя головой и пытаясь отыскать источник звука.

— Тонуть вместе со стругом собрался?

— Мишка? — узнал Афанасий. — Ты где?

— Где-где… В воде.

— Мишка! Живой! — обрадовался купец, наконец углядев над водой голову друга.

— А чего мне сделается-то? И не в таких передрягах выживали. Ладно, прыгай давай, пока эта лохань не утонула совсем и нас с собой не утащила, да к берегу поплыли. Я там наших человек восемь собрал. Сидят в кустах, обсыхают, да и нам не грех.

— А остальные?

— Про остальных не знаю, может, вылезли дальше по течению, может, погаными полонены, а может… Слушай, ныряй уже да поплыли, на берегу поговорим.

— Да я это… Не могу.

— Что не могешь? Нырять? — удивился Мишка, он-то чувствовал себя в воде как черноморская дельфин-рыба.

— Нырять могу. Плаваю как топор, — покачал головой Афанасий.

— Так доску какую оторви, вон их вокруг сколько.

— Да я это…

— Воды боишься? Ох, огорчение! — вздохнул Михаил. — Так вода тебе уже, почитай, по колено. Как до пояса дойдет, толкайся вперед, будто на бабу прыгаешь, да знай руками и ногами по воде, да не колоти, а как собака, под себя греби. А я тебя под пузо поддерживать буду. Враз научишься.

— Да я это…

— Афоня, у тебя дома мать, сестры на выданье, долги. Да не кому-нибудь, а князю самому. Если ты тут утонешь, думаешь, он им простит?

— Ну, я…

— Сигай, говорю! — рявкнул Михаил.

Афанасий со всей дури оттолкнулся от ушедшего на аршин под воду борта и замолотил руками что было сил.

— Тише, тише, под себя загребай, — увещевал над ухом голос Михаила. — Держу я тебя. Чуешь?

Почувствовав руку Михаила, купец поплыл спокойнее. Дыхание выровнялось. Руки и ноги сами нашли нужный ритм. Тело, чуть не задубевшее поначалу, начало согреваться. Кровь веселее побежала по жилам. Он даже начал чувствовать в плаваньи некоторое удовольствие.

— Вот и молодец, сам почти плывешь, — похвалил Михаил. — Теперь я тебя отпускаю.

Афанасий понял, что остался с водой один на один. Накатила паника. Бездна под ногами разверзлась, и оттуда волной хлынул темный страх. Он заорал, забился в тисках сковывающего его страха и камнем пошел на дно.

До дна оказалось не больше чем пол-аршина. Извалявшись в грязи и вдоволь нахлебавшись тины, Афанасий вскочил на ноги и чуть не с кулаками бросился на стоявшего рядом Михаила. Тот уперся ладонями в грудь наседающему купцу.

— Тише! Тише ты, медведь, покалечишь, — выдавил он сквозь душивший его смех.

— Да как ты мог? А еще друг называется! — рычал Афанасий.

— Всех так плавать учат, — смеялся Михаил. — И ты, вон, научился. Спасибо должен мне сказать, а не в драку.

— Да какое спасибо?! Я чуть не утоп. А тут курице по колено. Обидно.

— То да, — наконец успокоился Михаил. — Но допрежь того саженей тридцать сам проплыл, я тебя поддерживать еще на полдороге бросил.

— Ах ты ж… — снова начал яриться Афанасий, но остыл, успокоился. — Это, говоришь, сам я саженей тридцать проплыл?

— Может, и поболе. Эвон где корабль-то на дно ушел.

— М-да, корабль, — вздохнул Афанасий.

Оба купца приуныли. Деньги, отданные за струг, теперь на дне Волги, товар частью утонул, частью попал в лапы к разбойникам, люди…

— А где наши-то? — прервал тягостное молчание Афанасий.

— Да тут где-то я их оставил! — ответил Михаил и крикнул негромко: — Эй, народ, где прячетесь?

— Тут! Тут мы! — донеслось из темноты так же негромко.

Друзья пошли на голос и скоро наткнулись на ложбинку, в которой затаились спасшиеся. Афанасий с радостью узрел Хитрована и Андрея живыми и, похоже, невредимыми. Он обнялся с каждым поочередно, похлопал крестников и племянников по влажным на плечах рубахам и присел в тесный кружок. Кто-то из молодежи сохранил на поясе кожаный мешочек с приспособлениями для добычи огня. Надрав сухой травы, разложил ее рядом с кремнем, стукнул по нему кресалом. Искры упали на траву, появился сизый дымок. Склонившись всем миром, подули осторожно. Заплясало на пучке озорное пламя. Его бережно перенесли на подготовленную растопку. Потянулись к костерку закоченевшие руки, отозвались тяжелым мужским духом просыхающие сапоги.

Небо, затянувшееся было тучами, очистилось. Серп молодого месяца повис над головами неприятным напоминанием об иноверцах. Крупные холодные звезды уставились с небосвода, будто чего-то ожидая.

Первым затянувшееся молчание нарушил Андрей.

— Таки не задалась поездочка, — вздохнул он…

— Да, потеряли товар. И сами голы, да босы, да неизвестно где, — поддержал его Хитрован.

— Чего ж неизвестно? Известно. На Волге мы, верстах в двадцати от Хаджи-Тархана, правда, на другом берегу, по течению судя, но это уже ерунда. Рассветет, туда пойдем, — сказал Михаил.

— И что там делать будем?

— К Касим-султану наведаемся. Почто беззаконие чинить позволяет, спросим. Товар обратно потребуем, — ответил Михаил.

— Так он тебе и отдал, — покачал головой Андрей. — Не без его ведома те татаре на нас напали, да и откуда у кочевников быть галере венецианской постройки, как не от хана самого?

— Не хана то люди были. Кайтаки скорее, а они Ширвану подчиняются.

— Это Шипша-гад на нас разбойников навел, — окрысился Хитрован. — Он всю дорогу на берегу с кем-то разговоры тайные вел.

— На Шипшу не клевещи, — одернул его Михаил. — Он честно сражался. Пока все за борт сигали, с саблюкой малой на разбойников кинулся. Две стрелы на моих глазах принял. Честный был купец. А галеру и угнать можно, у того же Касим-султана.

— Прав Михаил, не след нам в Хаджи-Тархан соваться. Если замешан Касим в разбое, сам нас порешит по-тихому, чтоб не трепались. У разбойничков соглядатаи везде. На базарах, в заведениях едальных, просто по деревням. Если прознают о том, что мы идем правды искать, точно прибьют. Да бросят в степи воронам на съедение. Нет на них управы, — грустно подытожил Афанасий.

Купцы, грустно покивав головами, согласились. Затихли.

— А Мехметка где? — спохватился он.

— За борт он упал, видел я, — откликнулся кто-то из племянников. — Наверное, утоп али в полон попал.

— Ежели в полон попал, то вывернется, умен. А вот ежели утоп…

— Чего о персе горевать, впору о себе думать. Что делать-то будем? — не выдержал кто-то.

— Надо к самому Ширван-шаху в Шемаху[21] подаваться, — сказал Михаил. — Только он наша надежа.

— Это почему еще? При чем тут сиятельный Фаррух,[22] царь шемаханский?

— А вы тех людей на галере разглядели?

— Нет, не разглядели. Не до того было, чтоб их разглядывать, животы спасали, — понеслось со всех сторон.

— А я вот разглядел. Не татаре то были. Не похожи они на ордынцев ни одежей, ни ликом, ни оружием. На кайтаков смахивают.

— То-то я удивился, — припомнил Афанасий, — клинки у них тоньше, длиннее, и изгиб не тот. Еще подумал, что у османов они те клинки взяли, а оказывается, могли сами отковать. Они там умеют. А что их в Волгу-то занесло?

— А черт их знает. Наверное, промысел разбойный, а может, просто торговать ходили в Орду или с поручением каким. Возвращались, увидели нашу зарубу с татарами местными, да и решили случаем воспользоваться.

— Выходит, татаре нас травили, а кайтаки поймали?! — хлопнул себя по колену Хитрован и засмеялся. — В засаде, значит, сидели, пока мы друг друга грызли, а потом, когда оба ослабли, из-за косы-то и выскочили… Ой, не могу! — Купец смеялся, по-козлиному тряся бороденкой и дергаясь всем телом.

— Сложно как у них все. Тут Большая Орда, там Ногайская, тут кайтаки, там команы. Чуть оступился, в соседнее княжество ногой попал, — молвил кто-то из племянников.

— А у нас что, по-другому? Ростов, Ярославль, Москва, Тверь — как одеяло лоскутное, все поделено, и за черту ступить не моги, прибьют. А народ-то один, — возразил Андрей.

— Тебе в Эфиопию надо, — опять засмеялся Хитрован, но уже потише. — Там все на одно лицо, черные, как сажей вымазанные, и просто-о-о-ор. Жарко только до невозможности.

— Не отвлекайтесь, православные, — вернул их к действительности Афанасий. — Что решаем? В Шемаху идти?

— Там и посол есть, Василий Панин. Самим Иваном Васильевичем отправленный. Пусть он за нас пред Ширван-шахом стоит, за товар наш да за друзей плененных похлопочет, — добавил Михаил. — Для того и поставлен.

— Так он же московский, — котом зашипел Хитрован.

— То да, московский, — кивнул Михаил. — Да только мы ему должны милее быть, чем басурмане.

— Должны-то должны, да как на деле сложится? — покачал головой Андрей. — С Москвой нонеча не все так просто.

— Как бы ни сложилось, терять уже нечего, — вздохнул Афанасий.

— Это вам, босякам, терять нечего, — возразил Хитрован. — В долг живете. А у некоторых в Твери еще товар остался, деньги и хозяйство в порядке. Есть за что поберечься.

— Ну, а ты, Андрей, что скажешь? — спросил Афанасий.

— Мне б тоже уже на печку, кости старые греть. Только начали мы путь вместе, вместе его и заканчивать. Давайте пойдем до Шемахи, поговорим с Василием, челом Фарруху Йасару ударим. Поможет он нам товара вызволить хоть часть — продадим и вернемся в Тверь. Нет — так попросим у Хитрована в долг на дорогу обратную. Все равно отсюда до столицы ширванской ближе, чем до дому. Да не куксись ты, Хитрован, свои ж люди — вернемся, отдадим.

— А как пойдем? — спросил Хитрован, делая вид, что предложение Андрея его нисколько не расстроило. — Сушей али водою?

— Сушей трудно, горы скоро начнутся. Чтоб их перевалить, время нужно, да еда, да вещи теплые, а на нас только рубахи, считай. Днем еще ничего, а ночами померзнем, — ответил Михаил, который, как оказалось, хорошо знал эти края.

— Корабля дожидаться будем?

— Если кто из наших уцелел, — взял слово Андрей, — весть о том, что шалят под Хаджи-Тарханом, уже разнеслась по округе. А даже если не уцелел, все равно разнеслась. Вынесло на берег обломки да тела мертвые. Такое не спрячешь. Значит, суда отстаиваться будут, в караван собираться большой, чтоб отпор можно было дать в случае чего.

— Ден семь проваландаемся, не меньше, — согласился Хитрован. — Да и возьмут ли на борт за спасибо? Денег-то кот наплакал.

— Вот если б лодку… — предложил Михаил. — Десятивесельную, например. Все сядем да подналяжем дружно. Нас не то что лодки, галера — и та не догонит. На такой и в море выйти можно. Если в виду берега держаться и вдаль не отплывать…

— Ишь размечтался, — бросил Хитрован. — Где ты такую посудину возьмешь?

— Тут люд хоть и кочевой, а к реке близко живет, и море рядом. Если по берегу пошукать, наверняка такую отыщем, — пробормотал Михаил.

— А кто тебе ее даст? — сварливо поинтересовался купец.

— А кого я спрашивать буду? Срежу, и все дела.

— Как бы голову не срезали за такое озорство, — вздохнул Андрей.

— Семи смертям не бывать, одной не миновать. Да и все веселее, чем причитания тут ваши слушать. Пойду на поиски, пока рассвет не пришел. — Михаил вскочил, поправил на боку чудом сохранившуюся саблю и начал карабкаться на склон.

— Погоди, я с тобой! — воскликнул Афанасий, спешно натягивая ссохшиеся до хруста сапоги.

— Надо оно тебе? — спросил Михаил, уже возвышаясь над краем лощины.

— Ты со мной в деревню за товаром пошел, теперь я тебя одного не отпущу.

— Они пушечку мою любимую умыкнули, как было не пойти? — улыбнулся Михаил, помогая другу выбраться из лощины.

— Куда пойдем-то — вниз по течению али вверх?

— Да тут куда ни пойди, везде земли татарские. Лодку днем с огнем не сыскать. Боюсь, мы сегодня весь их флот, какой был, до самого моря перетопили.

— И поделом.

Михаил кивнул, соглашаясь.

— Так пойдем-то куда? — снова спросил Афанасий.

— А давай вверх? По течению спускаться легче, ежели лодку найдем.

Друзья повернули в нужную сторону и пошли шагом бывалых ходоков, держа спины ровно, согнув руки в локтях и ступая вначале на пятку, затем перенося вес на носок. Под ноги они не глядели, зная, что чутье само пронесет мимо ям и колдобин, а вот если глядеть, свалишься неминуемо. Любой, кто попробовал бы идти с ними рядом, в едином ритме, скоро отстал бы и задохнулся, корчась от колющей боли в правом боку, но некому было составить им компанию. Берег был пуст и безжизнен.

— Слушай, Афоня, — Михаил нарушил затянувшееся молчание. — Эвон уже сколько отмахали, а жилья нет как нет.

— Ну? — откликнулся тот, сохраняя ровность дыхания.

— Ты не помнишь, мы мимо деревень каких не проплывали?

— Нет, — ответил Афанасий.

— Что нет? Не проплывали или не помнишь? — спросил Михаил и остановился.

— И то и другое нет, — ответил тот, поворачиваясь к другу. — А ты отчего дерганый такой? Гнетет тебя что?

— Не гнетет, с чего ты взял, передряги эти просто… Устал.

— Гнетет, я ж вижу. И удивляюсь. Ты купцом не первый год ходишь, всякого навидаться да натерпеться уже должен был…

— Тш-ш-ш. — Михаил приложил палец к губам. — На потом исповедь оставим. Слышишь, вроде скотина какая-то?

— Скотина? — Афанасий прислушался. — Да, кажись, мычит кто-то. А звук откель?

— Да вот вроде оттеда. — Михаил флюгером развернулся вслед за своим вытянутым пальцем.

Они поспешили в ту сторону, стараясь не очень высовываться над чахлыми кустами, коими густо зарос весь берег. Как знать, может, дозор стоит?

Вдалеке между деревьями мелькнули тусклые огоньки. Друзья остановились, замерли, вглядываясь, вытянув шеи, как суслики. Разглядели наскоро вбитые в землю столбы с плошками, в которых тлели неяркие огоньки. Десятка три крытых войлоком повозок на огромных деревянных колесах без спиц. Они стояли рядами и образовывали некое подобие улиц, где шатры над повозками были как бы жилыми домами, а те, что со скарбом, — вроде сараев и заборов. В центре этого «городка» была площадка, на которой горел большой костер. Вокруг бродили смутные тени, не иначе стража.

Внутри некоторых войлочных хижин горели очаги, выбрасывая сквозь круглые отверстия в потолке струйки белесого дыма, вынося оттуда запахи жареного мяса. У купцов, не отведавших с утра маковой росинки, забурчало в животах.

Невдалеке они углядели стадо выпряженных из повозок быков с огромными кривыми рогами и горбами сала на загривках. А где-то невдалеке блеяли невидимые в темноте овцы. Похрапывали лошади. Кудахтали куры в специальных садках, притороченных к задкам иных телег. По меркам кочевников, это было очень большое стойбище.

— Опять попали, — грустно произнес Афанасий. — Обходить этот ползучий хлев опасно, наверняка какая-нибудь гадкая овца шум поднимет. А собаки? Где овцы, там и собаки ведь?

— Не, — ответил Михаил. — Татаре собак любят. Но по-своему. Как изловят, сразу в котел. Но овцы те не хуже собак: если чужого учуют, такой шум поднимут, только держись. Ну? Возвращаться?

— Пока до наших доберемся, рассветет. А с восходом и татаре в путь двинутся. Как раз на нас выйдут.

— Уходить надо. Только они быстро идут. На конях да на повозках, быками запряженных, а мы от них пешедралом, — зло сплюнул Михаил.

— А может, спрячемся где?

— Не выйдет. Они овец полумесяцем пускают. Те объедают все, что на пути встретят. Травы вообще не остается, кусты голые, как после зимы стоят. Там нас вмиг узрят.

Афанасий задумчиво сорвал с ближайшего куста клейкий молодой листочек. Покатал его в пальцах.

— Выходит, уходить надо от берега? В горы?

— Пожалуй. Если поймают, прирежут да собакам скормят, а то и сами не побрезгуют.

— А чего ж их сюда занесло-то? — изумился Афанасий. — Тут особо кочевать негде, не степи.

— Может, недород какой в верховьях вышел или снег поздно сходит, вот и тронулись вниз по реке — травки свежей искать. Овцам-то не объяснишь, что надо пояс потуже затянуть. Они не пожрут, так сдохнут. Чувствую, и я сдохну, если не пожру, — вздохнул Михаил.

— Слушай, друже, — не обращая внимания на его стенания, пробормотал Афанасий, — а смотри-ка, сколько дерева у них. Видать, и правда они в местах, ближе к лесам лежащих, обретались.

— Ну?

— Если пару повозок умыкнуть, так их разобрать можно да плот сладить. Да на том плоту вниз и спуститься. Я прикидывал связать из обломков струга, что река на берег вынесла, но там щепа, а тут доски крепкие. Раздербаним, лыка надерем, свяжем, и в путь. Ежели вдоль берега, и палки хватит, чтоб от мелких мест отталкиваться.

— Удивляюсь я тебе, Афоня, — пробормотал Михаил. — Вроде обычный мужик. Как все. Здоровый, конечно, как медведь, но и поздоровее видали. А вот как придумаешь что, так хоть стой, хоть падай.

— Ты это в каком смысле? — обиделся купец. — В худом?

— Наоборот, — усмехнулся Михаил.

— За то, что Бог дал, не хвалят, — невидимо в темноте зарделся польщенный Афанасий.

— Не в Боге дело. Он в тебя только искорку вложил, а огонек из нее ты уж сам раздул, опытом своим, усердием да ума востростью.

— Хватит уже, — оборвал его Афанасий, тыкая пальцем в темноту. — Видишь, там, с краю, телеги кучей стоят? Те, что к воде ближе…

— Вижу, — проследил за указующим перстом Михаил.

— Большинство маленькие, со скарбом, а вот та одна большая. Видать, жилая, только войлок снят. Для починки или еще для чего в сторону отогнана. Если ее одну в воду скатить, так и хватит.

— Силенок у нас маловато. Здорова больно.

— Главное — с места столкнуть, потом сама пойдет. Ну, и мы подналяжем, сам же говорил, здоровы как медведи.

— Я только про тебя говорил. — Михаил задумчиво расчесал пальцами порядком отросшую бороду.

— Теперь, Мишка, я тебе удивляюсь. Хвалишь ты меня за востроту ума и смекалку, хвалишь, а как до дела, так в кусты?

— Афоня, — протянул тот удивленно, — к татарам в стойбище лезть — это как самому на плаху голову сложить и палачу знак подать — руби, мол.

— Да, может, так и лучше, чем бегать зайцами от охотника.

Михаил в ответ только махнул рукой.

Друзья спустились к воде и направились в сторону лагеря по узкой полоске речного песка. Остановились около тропы, вытоптанной в прибрежной растительности. Люди с ведрами и голодные животные не только выбрали здесь всю траву до мельчайшей былинки, но и содрали слой земли до самого песка. Михаил приподнялся, стараясь разглядеть, что происходит в лагере. Афанасий положил на макушку друга огромную ладонь и пригнул его к земле.

— Дура, — с расстановкой, как дитяте малому, пояснил он, — если смотришь из кустов, не поверх башку высовывай, а сбоку. Не то торчит, как чучело в поле.

— Не подумал как-то, — потер гудящую шею Михаил.

— Давай так сделаем. Я иду в лагерь, отвязываю телегу и качу к воде. Ты затаиваешься тут с саблей и рубишь всякого, кто за мной увяжется. Потом залезаем и сплавляемся на ней по течению.

— Ты один такую уволочешь? — усомнился Михаил, но больше для порядку. Ему очень не хотелось приближаться к татарскому лагерю — знал, чем кончиться может.

— Выхода нет, — усмехнулся Афанасий. — Жди.

Он пошел к лагерю, стараясь держаться края обглоданной растительности. Михаил остался один. Сначала он видел силуэт друга на фоне неяркого света костра, потом потерял. Временами ему казалось, что он видит перебегающую от кочки к кочке тень, временами думалось, что это морок.

Его начали донимать комары. Зачесалась спина, причем как раз в том месте, где не достать. Захотелось по-маленькому. Да ведь нельзя — в татарском лагере в любой момент может начаться переполох. Хорош же он будет со спущенными штанами! Чтоб как-то отвлечься, он присел, разминая ноги. Переложив саблю в другую руку, покрутил кулаком, сжал-разжал пальцы. Ногтем проверил заточку и острие своего оружия.

За этими-то занятиями он и упустил самое начало представления.

Только что было тихо и темно — вдруг стало светло и громко. Закричали люди, замычали и завозились животные, что-то грохнуло, сломалось, повалилось. Кто-то закричал. Небольшой костерок вспыхнул чуть не до неба, будто кто уронил в него старую рубаху и та занялась. В следующий момент он увидел, как к берегу катится двухколесная арба с белым шатром для пожитков сверху, а за ней бежит Афанасий, ухватившись могучими руками за оглобли и толкая ее вперед себя.

Лицо друга было перекошено от натуги. Рот оскален. Бородища и волосы развевались по ветру, могучее тело рвалось из рубахи внушительными буграми, перевитыми узлами жил. А за ним, на фоне освещенного как днем стойбища, закипала погоня. Мужчины в халатах и маленьких шапочках сбивались в плотную кучу, готовую в любой миг плеснуть в беглецов брызгами сабель и стрел.

Не помня себя, Михаил выскочил из кустов и замер, сжимая в руке кажущуюся игрушечной против такой мощи саблю. Афанасий, надсадно дыша, пронесся мимо. Подняв тучу брызг, арба въехала в воду и засела колесами в придонном иле.

— Помогай давай! — Хрип купца перерос в крик.

Татары наконец определились с вожаком, заорали, бросились за угоняемой собственностью. Михаил кинул саблю в ножны и с разбегу плечом ударил в борт. Колеса провернулись на четверть оборота.

— Еще! — прохрипел Афанасий. — Еще четверть.

— Не идет, собака! — заорал в ответ Михаил, хотя ухо друга было от него в полуаршине.

— На раз-два! — скомандовал Афанасий. — Раз-два.

Они налегли вдвоем. Арба затряслась, колеса заскрипели на несмазанных осях и провернулись еще на пол-оборота. Потеряли сцепление с илом. Утопая ногами в податливой жиже, друзья побежали по дну, выталкивая неподатливую телегу на глубину. Татары достигли берега. Размахивая факелами и крича, остановились у самой воды. Конечно, они и пили, и даже мылись изредка, но входить в нее считали чем-то святотатственным.

Дно ушло из-под ног Михаила, темные воды сомкнулись над головой. Высокий Афанасий подхватил его за шкирку и вытянул, кашляющего и отплевывающегося, на доски настила. Поднатужившись, выпрыгнул сам. Тут же вскочил, глядя на берег. Татаре все так же гурьбились там, крича и размахивая саблями, но в воду не шли.

— Вот и славно, — улыбнулся он, выдирая из бороды тину. — А смотри-ка, плывет это корыто, даже и без нашей помощи.

Михаил тоже поднялся. Показал суетившимся на берегу татарам кукиш и с удивлением оглядел новый ковчег. Двухколесная телега, называемая арбой, была размером с огромный стол. В центре — шатер из войлока, пропитанного скисшим кумысом и затвердевшего, как мрамор. Примерно сажень в поперечнике. До бортов еще по два локтя свободного пространства, до носа и кормы — высокому мужчине в полный рост уместиться. Бортик в ладонь высотой, сделанный, чтоб ничего при тряске не вывалилось, ограждал их и от забортной воды. Длинные оглобли давали дополнительную устойчивость.

— Да уж, — почесал Михаил в затылке, не зная, что и сказать. — Вот бы не подумал… А татаре-то…

— М-да, — промычал Афанасий. Ему слов тоже не хватало.

Арбу медленно относило от стойбища. Татары на берегу замолкли, будто смирились с потерей. Отошли от берега. А вскоре из виду пропали и огоньки стойбища.

— Спаслись, выходит? — спросил Михаил.

— Выходит, так, — лениво ответил Афанасий, все силы которого ушли на совершение подвига, достойного античного Геркулеса. Он растянулся на палубе и завел руки за голову.

— До своих доплывем, заберем их да к морю Дербеньскому направимся. Дотудова это корыто нас домчит точно, особенно если весла да руль справить.

— Ага, — ответил Афанасий.

— Теперь детям сможем рассказывать, как на телеге по Волге плавали. Вот потеха-то будет! Не поверит небось никто.

— Ага.

— Ежели она такая ходкая, так, может, и дальше, до самого Ширвана, пойти можно, — от пережитого нервного напряжения у Михаила открылось словотечение. Он говорил и не мог остановиться. — А потом, может, и дальше, в какой-нибудь город хорасанский. Я всегда в Кабуле побывать мечтал. Почему нет?

Афанасий неожиданно посерьезнел, приподнялся на локте. Поднял руку, призывая друга замолчать. Тот оборвал свою тираду на полуслове и проследил за взглядом купца. На берегу, среди высокой травы, горел огонек, будто кто-то запалил поминальную свечку. Огонек покачался в воздухе, разделился на два, на четыре, восемь, дюжину, и скоро берег стал напоминать пасхальную службу под открытым небом. Михаил вытаращил глаза от удивления.

Огоньки еще покачались, выстроились в почти ровную линию, взлетели, как отпущенные на свободу голуби, и понеслись к плоту. И только тут Михаил понял, что это за напасть.

Горящие стрелы дождем посыпались купцам на головы. Большинство упало в воду и потухло, зашипев и выбросив облачко пара. Несколько воткнулись в борт и остались гореть, не поджигая сырую древесину. Одна пронзила материю шатра. Вокруг нее тут же начало расти черное пятно гарева, по краям которого опасно набухали малиновым озорные огоньки.

Оказывается, кочевники пошли за ними вдоль берега и, выбрав удобное место, решили если не поймать, так хоть сжечь. Только как же они не потерялись-то? Ах да, белый шатер!!!

Афанасий вскочил на ноги, рванул белую тряпку. Та затрещала, поползла в сторону, ломая прутья каркаса. Михаил затоптал куски горящей пакли с торчащих из палубы стрел и помог другу. Со второй попытки им удалось сломать поддерживающие ткань жерди шатра.

— За борт их! — крикнул Михаил.

— Стой, они снова метят!

Михаил замер, оглянулся. Огоньки разбегались по берегу, как и при первом залпе. Выстроились в линию, поднялись. Три дюжины горящих стрел рванулись к цели. Купцы подняли смятую полусферу, как щит, с трепетом слушая, как пробивают толстый войлок костяные наконечники, чуя смрад от горения перекисшего кумыса, коим был пропитан шатер. Поднатужившись, выкинули белый купол за корму, и он поплыл, шипя и плюясь искрами, медленно затухая.

Плот стал невидим для преследователей.

Глава пятая

Весеннее солнышко пригревало. Птицы носились высоко в небе, ловя мошек, — не иначе, к хорошей погоде. Ветер чуть рябил широкие волжские воды, по которым к устью медленно плыла арба с дюжиной человек на борту. Оглобли для впряжения быка оставляли за ней две расходящиеся пенные дорожки. Колеса, выполняющие роль килей, медленно вращались, будто катились по воде.

Афанасий дремал на носу, прикрыв глаза. Михаил по третьему или четвертому разу рассказывал историю их спасения, каждый раз приукрашивая ее новыми подробностями. То Афанасий бежал к берегу с двумя телегами в руках, да выронил одну. То он, Михаил, заступил дорогу несметному полчищу и саблей порубил многие сотни. То десятки татар бросались за ними вплавь и тонули в стремнине. Другие купцы слушали, затаив дыхание. Не перебивая, не подначивая и не ловя на неточностях, — просто наслаждались хорошим рассказом. Маленькая палуба то и дело оглашалась взрывами смеха.

Хитрован с одним из своих племянников рылся в куче тряпья. Умыкнутая Афанасием арба принадлежала мужу какой-то богатой и скаредной татарки. Модница собирала в свою юрту самое разнообразное тряпье — от платьев из тонкого шелка до тяжелых шуб из крашеных собак да линялых зайцев. Но особой чистоплотностью не отличалась, потому все было скомкано, смято, покрыто пятнами застывшего жира и довольно сильно воняло.

Хитрован извлек из груды расписанную огромными розами по белому сукну сорочку. Растянул на руках, разглядывая. Подивился размеру:

— Что ж за напасть? Такое платье разве что гиппопотаме заморской впору будет. Или на Андрея, вон, напялить, да и то подвязать придется.

— Это у нас на Руси женщина ценится тонкостью стана да величием груди, — разъяснил Михаил, отрываясь от очередной версии сказки про чудесное спасение. — А здесь неохватность стана ценится, и чем он неохватнее, тем, значится, и красивее. Да на нос еще и ноги смотрят.

— А что нос и ноги? — заинтересовался Хитрован, в этих краях почти не бывавший и с местными обычаями не знакомый.

— Нос должен быть маленький и курносый, как пуговица. Такой примерно. — Михаил приподнял пальцем кончик своего носа, показывая, как должно быть. — А ноги колесом. Чем кривее, тем лучше. — Он изогнул свои в коленях. — От так. Это чтоб удобнее за бока лошадиные цепляться было.

— Да то не гиппопотама, то целая крокодила получается, — ужаснулся Хитрован. — Как с такой уродиной жить?

— Да ничего, живут не тужат, — ответил Михаил. — Детей, вон, рожают табунами. Ты подумай, может, и тебе кочевницу присмотреть, вы б хорошо вместе смотрелись.

— Я-то «может быть», а ты, похоже, уже, коли столько о бабьих кривоногостях знаешь. Ведь чтоб это узреть, надо ее того…

— Да иди ты… — Михаил выудил из горы тряпок какой-то платок, скатал его комом и швырнул в обидчика. — В штанах они ходят под кафтанами длинными, оттого и видно.

Хитрован со смехом увернулся.

«Вот ведь, — подумал Афанасий, наблюдая за ними, еще прошлой ночью под смертью ходили. Злые, напуганные, голодные. А опасность миновала, солнышко пригрело — и расцвели. Зубоскалят».

— Корабль, корабль! — закричали с кормы.

Купцы враз замолчали, подобрались, вглядываясь в серый росчерк под белым пятнышком паруса. Михаил положил руку на рукоять сабли. Добрые люди или разбойники опять? Или местный князек, запросто способный покуражиться над беззащитными купцами? Или иная напасть?

— Варяги? — брякнул один из крестников.

При этом слове всем на плоту стало не по себе.

Историями о набегах витязей в рогатых шлемах до сих пор пугали непослушных детей.

— С чего это ты взял? — спросил Андрей, задремавший было в теньке, но теперь вскочивший на ноги и вместе со всеми оглядывающий корабль.

— Да вишь, фигура какая у него на носу, — ответил тот. — Змеюка, пасть раззявившая. От нее название их гадостное[23] и пошло.

— Не похоже. Вишь, щитов по бортам нет, что воинов от стрел прикрывать должны. И вымпела на мачте нету. Это купцы новгородские. У самих, небось, поджилки трясутся по морям ходить, вот и строят корабли, с драккаров слизанные, чтоб таких олухов, как ты, отвадить.

— Хотелось бы верить, — буркнул Михаил.

Андрей посмотрел на него с прищуром: мол, зелен еще мне не верить.

Корабль меж тем приближался. Уже стали различимы резная голова со вставленными вместо глаз кусочками слюды, выплевывающая символический огонь, фигурки людей, копошащихся у мачты, и крест на парусе. Слава богу, православный.

Стремительно разрезая темные воды, корабль поравнялся с плотом. Вся его команда столпилась у одного борта, разглядывая плывущее по воде сооружение.

— Чего вылупились-то? — подбоченясь, вопросил их Хитрован. От пережитого испуга он стал злым и петушливым.

— Как тут не вылупиться, — ответил с корабля дородный плечистый мужик, по всему, владелец или главный наниматель. — Сколько лет с товаром хожу по землям разным, отродясь такого чуда чудного, дива дивного не видел.

— Ну, смотри, — разрешил Хитрован. — За просмотр денег не берут.

Мужик хмыкнул и пожал плечами, отойдя от борта.

— Э… погоди, — окликнул его Афанасий.

Тот замер, глядя на него через плечо.

— Прости друга нашего. Не ел давно, не спал две ночи, с татарами зарубался. Видать, умом со страху чуть повредился. Кидается на всех. — С этими словами Афанасий так наступил на ногу Хитровану, что тот скрючился от боли, забыв мерзкие слова, готовые вырваться из его горла.

Заслышав вежливое обращение, мужик повернулся к Афанасию, вопросительно поднял бровь.

— Купцы мы из Твери, в Ширван направлялись, да стали жертвой разбоя. Товар у нас покрали, вот идем к шаху ихнему Фарруху. Вызволять.

— Дело святое. Удачи вам желаю купеческой.

— А сам куда идешь?

— В Ширван, вестимо. Сейчас все туда идут.

— А может, возьмешь нас на борт да подвезешь хотя бы до Тарки?

— И рад бы, да не могу. Все товаром завалено, людей сажать некуда. Да и деньжат, — он внимательно осмотрел купцов, — судя по всему, у вас нету. Чем платить будете?

— Деньжат нету, то верно. А может, платьями возьмешь?

— Некуда мне платья девать, православные. Ничем помочь не могу.

— А может, на веревку нас подцепишь? — спросил Михаил.

— Это как?

— Сбросишь веревку за борт, привяжешь к корме, а мы ее тут у себя зацепим и пойдем за тобой, как плуг за лошадью. Ну, а когда придем, отдадим тебе все тряпки в благодарность. Вон у нас их сколько.

Афанасий вырвал из рук хитровановского племянника огромных размеров рубаху и показал на растяг.

— Эва!

Мужик хмыкнул, почесал бороду, покачал головой, усмехнулся и махнул рукой: а давайте, мол. К корме привязали канат, сбросили в воду. Один из племянников его выловил и закрепил за прочную доску. Поплыли.

Новгородский купец не удержался от проказы, велел-таки спустить весла. Корабль рванул вперед, увлекая за собой тверских купцов. Поначалу было боязно, на набегающей волне нос плота задирало вверх. Колеса арбы крутились со скрипом. Все на ней ходило ходуном. Но постепенно привыкли. Успокоились, разлеглись на палубе. Даже умудрились поспать ночью, хотя многим было не по себе.

К тому времени, как дошли до моря, в эту пору удивительно спокойного, успели перезнакомиться. С купцом, прозывавшимся Василий сын Александров, и племянником его, угрюмым мужиком, бывшим десятником городской дружины, тверичи как-то не сошлись. Потому старшие держались особняком. А вот племянники и крестники сбились на носу, перекрикиваясь с такими же юнцами с корабля о житье-бытье.

От них тверские купцы узнали, что на границах с княжеством Московским опять неспокойно. Иван Васильевич, князь московский, окончательно подминает под себя Новгород и Ярославль, мутит удельных князей и бояр, переманивает их на свою сторону. А Михаил ищет союза с польским королем Казимиром.

— Не к добру это, — горько покачал головой Андрей. — Если Михаил с Казимиром задружатся, не простит его Иван. Война будет. Сеча великая.

— Да обойдется авось, — потянулся Хитрован с деланной ленцой. — Сколько уже козней да войн открытых случалось, а стоит Тверь-матушка.

— Раньше-то войны были один на один. Князь на князя, дружина на дружину. А теперь, вон, гляди, как объединяются все. Дружат друг супротив друга. Ежели не одна Москва, а еще и Ярославль с Новгородом Великим навалятся, да Ростов им подмогнет, не устоять.

— Возвращаться надо скорее, к жене, к детушкам. А то мало ли…

— То-то ты за них один перед войском Ивана встанешь?

— И встану, чего терять? А ты не встанешь?

— А я думаю, может, продать все да уехать в Ширван, пока все не успокоилось, а то и насовсем. Или в Ливонию. Или в другое место, потише.

— Потише? Да где ты его возьмешь, потише-то? — спросил Афанасий. — Куда ни плюнь, война кругом. С Ордой по всем границам того и гляди полыхнет. Гишпанцы с маврами рубятся. Бритты с франками сто лет воевали, не так давно закончили. Теперь у Ганзейского союза с бриттами неприятности выходят, скоро воевать начнут, тогда плакала твоя Ливония. Османы Константинополь взяли, оплот веры православной, и столицу там устроили. У персов вообще не пойми что творится, кто кого завоевал, кто где хан. Разве что Индия… Да и то, хорасанцы половину уже к рукам прибрали, говорят, и дальше движутся.

При словах об Индии Михаил, пребывавший в задумчивости, вскинулся. Хотел что-то сказать, да передумал. Снова затих, ковыряя пальцем доски, из которых был сколочен настил. Афанасий хотел было расспросить друга о кручине, да не успел.

— Земля! Земля! — донеслось сверху.

Впередсмотрящий горностаем соскользнул с мачты и побежал по кораблю, размахивая шапкой:

— Земля!

Событие было действительно великое. Это по реке, когда берега видно, плавать сподручно, а в море открытом, когда вода кругом, боязно. Вдруг заплутаешь и будешь кружить, пока запасы не выйдут. Или прибьет к землям неведомым, где не то что люди дикие — чудовища водятся.

Постепенно из морской глади выступили пики заснеженных гор с шапками облаков на них. Узкая полоска берега. Тонкие, как иглы, минареты, пузатые купола мечетей, городские стены и причалы с множеством кораблей.

— Батюшки, да это ж мы до самого Дербенту дошли! — ахнул кто-то из молодых.

— Купцу Василию Александрову благодарными надо быть, да и Богу поклониться, что так все обустроил, — наставительно поднял палец Андрей. — Но прав ты, Дербент.

— Эй, на телеге! — донеслось с корабля. — Вас к главному причалу подвозить али на бережку в кустиках высадить?

— Не тати мы ночные, чтоб по кустикам прятаться, — со смехом ответил Михаил.

— Но лучше все-таки не к самому причалу, а туда, вон, где лодки на берег вытащены, — сказал Афанасий. — А то тяжеленько будет нам телегу из воды тянуть.

— Как знаете! — улыбнулся Василий. — Ну, счастливо вам!

— Эй, а тряпки-то?

— Себе оставьте, — донеслось с корабля. — Вам нужнее будут.

— Спасибо, люди добрые, — прокричал Афанасий вслед удаляющемуся кораблю.

Корабль вошел в дербентскую гавань. Сбросив парус, на веслах вырулил к причалу и, гася набранную скорость, впритирку к другим бортам встал на свободное место.

Тверичи же своим ходом погребли. Окрестные жители и купцы с других судов высыпали на пристань смотреть, как дюжина оборванных, грязных, заросших бородами мужиков выталкивает из воды на берег полную женского тряпья арбу. Шуточкам и подначкам не было конца.

— А хорошо, Афоня, что ты эту телегу увел, а не другую, потяжелее, — прохрипел Михаил, плечом упираясь в огромное колесо.

— Да как ты ее вообще с места сдвинул? — подивился Хитрован, мотая головой, чтоб вытрясти попавшую в уши воду.

— Катить там было под гору. Но на самом деле это я со страху, — ответил Афанасий, подседая под задок, чтоб арба не съехала обратно и не отобрала с трудом отвоеванные у моря аршины. — Я, как за оглобли взялся, так такая волна на меня накатила, что мог бы и самую большую, о шести колесах, уволочь.

— Слава богу, не уволок, а то полегли б тут под ней все, — усмехнулся Михаил. — Уф, тяжелая, зараза!

Наконец они вытянули арбу на сухое место и в первый раз за несколько дней присели на твердую землю. Закрепили арбу оглоблями на земле, расселись вокруг, отдыхая. Солнце жарило так, что одежда высыхала прямо на глазах, спекаясь в каменной твердости корку поверх кожи.

Поразмыслив, решили, прежде чем приступать к делам, откатить арбу на базар, благо первые ряды начинались сразу за портовыми сараями. Продать татарскую рухлядь за сколько можно и справить себе новую одежку. Пусть недорогую, зато чистую да целую. Нехорошо в гости ходить, когда срам наружу.

Местный люд подивился на впрягшихся в большую арбу оборванцев, но недолго. Дербент — город из древнейших в мире, его улицы повидали и не такое. Стражники хотели подойти, разобраться, кто, откуда, но, увидев бедственный вид путников, отстали. Блюсти порядок было жарко и лень, а мзды с таких нищебродов не получишь.

Одежда татарская, разномастная да запачканная, была никому не нужна, зато на арбу спрос оказался немалым.

Не знавший местных языков Хитрован через доку Михаила стал с упоением торговаться и поднял такую цену, о которой другие и помыслить не могли. Сбыв арбу и дав в придачу все тряпки черноглазому, судя по повадкам, купчику-армянину, они отправились в одежный ряд. Дабы не тратить лишнего, купили все в одной лавке, на окраине. Получилось без особого разнообразия: местной выделки сандалии, серые штаны из некрашеной холстины да белые рубахи до колен, с ременным под вязом. Различались они только вышитым рисунком по вороту и рукавам.

Купцы взяли себе с рисунками погуще да побольше. Крестникам и племянникам выделили с тоненьким, в одну нить, или совсем без оного. Пусть с младых ногтей учатся старших уважать. Чтоб не ходить с босой головой, каждому приобрели по дешевой тюбетейке с татарским узором, на большее тратиться пожалели. Кое-как запихали под них отросшие патлы.

На оставшееся зашли в ближайшую чайхану. Рассевшись на ковриках, заказали казан плова, фруктов заморских, среди коих виноград, который в Твери днем с огнем сыскать было трудно, да чаю зеленого. До него Михаил оказался большой охотник, а остальным было все равно.

Вина и сластей решили не брать. Первое было кислое, а вторые настолько сладкие, что после них долго хотелось плеваться. Чтоб не лазать пальцами в общий котел, попросили тарелок и ложек. Хозяин покачал головой и, отгоняя от потного загривка мух, ушел за ширму. Вернувшись, принес деревянные кругляшки и гладко обструганные дощечки.

Набрав себе чуть риса и выкопав из-под него большие куски баранины, оголодавшие купцы принялись поглощать их, почти не жуя. Наконец, томные, со вздувшимися от сытости животами, отвалились на подушки, держа в руках пиалы с зеленым чаем, с непривычки противным, но очень помогающим на местной жаре.

— Ну, что? — спросил Андрей, когда мясо в казане закончилось, а последнее волокно было выковыряно из зубов, рассмотрено и отправлено обратно в рот. — Пора в Шемаху собираться, к шаху?

— Не надо в Шемаху, — сказал Михаил, с хлюпаньем втягивая в себя горячий чай.

— Как не надо? — удивился Хитрован.

— А так, — улыбнулся Михаил, довольный произведенным впечатлением. — Пока вы по базару шлялись, я нужных людей порасспросил. И знаете, что выведал?

— Да говори уж, не томи! — сказал Афанасий, которого еще в детстве сильно раздражала таинственность, которую иногда напускал на себя Михаил.

— Здесь Ширван-шах. Приезжал по нужде да остался. И Василий Панин тут. Чего ему в Шемаху с посольством тащиться, ежели шах сам приехал?

— Так что, прямо к шаху пойдем? — спросил кто-то из племянников, сыто рыгнув.

— Мал ты еще прямо к шаху ходить, — щелкнул его по носу Хитрован. — Сначала надо бы к послу московскому наведаться.

— Ох, не нравится мне это, — покачал головой Андрей. — Слыхали, что люди с корабля сказывали? Чуть не война скоро.

— Мало ли что купцы говорят? Вон Михаила послушать… — усмехнулся Хитрован.

— Не надо напраслину возводить, — ответил тот, обиженно сжав губы в ниточку. — Я если и присочиняю чего, так безобидно, чтоб другим веселее было. А про побоище сочинять не стану.

— Ладно, Мишка, — положил ему на плечо руку Афанасий. — Не про тебя он, а как бы вообще.

— Ну и пусть говорит вообще, а не мое имя поминает.

— Извини, Михаил, если обидел, — склонил голову Хитрован, было видно, что повинная далась ему с трудом. — Не со зла я.

— Да ладно, — махнул рукой тут же остывший Михаил. — Пустое.

— А про дело что скажешь?

— Мыслю я, к послу наперво. Подарков шаху у нас нет, одежа простая, от сохи. Не будет к нам уважения. А если мы за послом придем, который уже и золота, и парчи, и кречетов хану вручал, да в шубе собольей ходит, примут не так. У них тут все просто — чем пузо больше наел и чем гуще золотом увешался, тем шибче тебя уважают.

Афанасий кивнул, соглашаясь.

— Можно подумать, у нас не так, — сварливо заметил Хитрован, которого часто корили за худобу.

— Ладно, не о том мы сейчас. Чего заедаться по каждому поводу? Давайте лучше с челобитной дело решать. Денег-то на один раз поесть осталось, — взял бразды правления в свои руки Афанасий. — Так к послу или к шаху?

— К послу. К послу хотим! — раздались голоса.

Оно и понятно, людям было боязно. О шахах сказывали разное, но хорошее редко. Истории о том, как отрубают головы, варят и бросают диким зверям на растерзание, частенько рассказывались на купеческих стругах.

— Что ж, пойдемте к послу, — подытожил Афанасий.

— Только вот что. Давайте не будем говорить, что тверичи мы, — предложил Хитрован. — Кто его, посла Василия, знает, как он к нам отнесется теперь?

— Хорошо, давайте так — станем говорить, что из разных мест Руси-матушки, а то и умолчим о городе своем, если не спросят.

Они поднялись. Хитрован отсчитал чайханщику медяков из общей казны, горько вздохнув, затянул потуже опустевшую мошну, и они тронулись.

Дербент вырос на месте старинной деревушки, и его история читалась на стенах, как в открытой книге. Сначала на месте землянок построили глинобитные дома, иногда просто обкладывая смешанной с соломой глиной старый каркас. От этого фасады многих домов получались скругленными, выпирая на улицы сытыми животами. А над образовавшимися нишами были сделаны соломенные навесы от солнца, в тени которых мог передохнуть каждый.

Ближе к центру, где жили горожане побогаче, над домами надстраивали верхние этажи из песчаника, а кое-где и из дерева, что в этих безлесных краях считалось особым шиком. Окон же в стенах не делали, чтоб солнце не нагревало внутренние помещения до печного жара. Если какие окна все же имелись, то выходили они в узкие дворы-колодцы, в которые солнце не могло проникнуть никак. Еще ближе к центру дома возносились уже на высоту трех-четырех этажей, сохраняя слепоту фасадов. Растительности практически не было, чахлые стебельки, сумевшие пробиться сквозь утоптанную в камень землю улиц, сгорали на жаре.

Мастерских почти не было. Редкие ремесленники делали на продажу какие-то местные талисманы и обереги. Зато торговли было хоть отбавляй. Находящийся на перекрестке торговых путей, город ею даже не жил, а дышал.

Многочисленные лавки показывали свой товар сквозь окна без стекол. На каждом перекрестке к купцам приставали зазывалы, хватая за рукава и подолы. Муравьи-носильщики тащили из порта и в порт разномастные тюки, бочки и короба. Водоносы и продавцы пахлавы нахваливали свой товар. Босоногие мальчишки пытались втюхать какую-то ерунду. Один малец лет пяти или шести несколько кварталов тащился за купцами, умоляя их купить дохлую крысу, которую он волок за собой на веревке. Сердобольному Андрею пришлось отвесить мальчонке подзатыльник, чтоб не вводил в искушение расстаться с последними грошами. Гвалт стоял невообразимый.

В центре города, венчая нищету и великолепие старого города, высился дворец — резиденция шаха — с высокой белокаменной стеной, с узкими высокими башнями, похожими на минареты, и собственно минаретами, держащими на своих высоких иглах голубое небо. Но купцов пока интересовал не дворец, а небольшой двухэтажный особняк рядом за высоким каменным забором, отведенный московскому посланцу Василию Панину.

Вытянувшаяся гуськом процессия купцов сбилась в кучку перед высокими деревянными воротами, обитыми бронзой. Михаил подошел, поводил пальцем по квадратным шляпкам гвоздей, коими были приколочены металлические полоски, и решительно взялся за кольцо. Ударил им в бронзовую дощечку. Подождал. Никакого ответа. Он снова взялся за кольцо и ударил еще несколько раз, сильнее. Молчание. Тогда он загрохотал снова, с барабанной скоростью, подкрепляя грохот ударами ног. Правда, сандалия — не сапог с окованным железом носом, но выходило все равно довольно громко. Ответом на его стук была гробовая тишина за воротами.

В головы купцам полезли нехорошие мысли. А вдруг Василий уехал? А вдруг Михаил перепутал дом, а вдруг… А вдруг… Иные стали косо поглядывать на Михаила. Тот поежился под их хмурыми взглядами, снова приступил к воротам и замолотил с новой силой. Остальные бросились ему помогать.

Наконец за воротами послышалось какое-то движение. Купцы с замиранием сердца слушали непонятные стуки и скрипы. Наконец над стеной появилось румяное чистое лицо с пухлыми щеками. Щеки эти двигались, свидетельствуя, что лицо энергично жевало какую-то еду. Дожевав, поковырявшись пальцем в зубах и рыгнув, лицо наконец заговорило:

— Ну, чего грохочем?

— Так не открывает никто, вот и грохочем, — ответил за всех Михаил.

— Русские никак? — без удивления произнесло лицо. — Из какого княжества будете?

— Из разных, — выступил вперед Хитрован, отстраняя Михаила. — Кто из Ростова, кто из Ярославля… Как есть из разных.

— А приперлись чего?

— Хотим Василию-послу челом ударить, чтоб за нас постоял, — Михаил снова выступил вперед.

— С чего б ему за интересы всяких ободранцев стоять? — спросило лицо.

— Про то мы ему сами доложим, — не выдержал Афанасий, распознав в допросителе мелкую привратную вошь, сполна наслаждающуюся неожиданно свалившейся возможностью показать власть. — Ворота открывай.

— Не велено никого пускать. — Самодовольная улыбка сползла с розового лица. — Сначала доложить надобно.

— Так иди докладывай.

Лицо исчезло. За воротами снова послышались шум и скрипение, словно оттаскивали лестницу.

— Зря ты с ним так, Афоня, — покачал головой Михаил. — Он теперь полчаса ходить будет.

— Ладно хоть пошел, а то замучил бы нас вопросами, ирод, — вздохнул Афанасий, поискал глазами, куда бы присесть, и не нашел.

Купцам пришлось минут двадцать переминаться на ногах под палящим солнцем, прежде чем за воротами грохнул, выходя из ушка, кованый запор и со скрипом поехала в сторону тяжелая створка.

Торговые люди по одному протиснулись в узкую щель и предстали пред круглощеким детиной. Как и предполагал Афанасий, он оказался всего-навсего стражником. Пухлым, дряблым, с развязными манерами, в кафтане, надетом прямо на голое тело. Сытый живот качался при ходьбе и в светелку входил задолго до своего владельца. Жирная рука вяло сжимала топорик, казавшийся в ней маленьким и совсем не грозным.

По всему видать, из дворянских детей, коим не нашлось теплого местечка на родине. Или начудил чего и богатые родители отправили с посольством в дальние края, от мести обиженных.

Двор посольства был небольшой, шагов двадцать на двадцать. Ровно пополам его пересекала дорога, ведущая прямо к крыльцу. По сторонам две клумбы под чахлыми деревцами. А посреди, в выложенной плиткой чаше, веселый ключ, вода из которого не давала умереть ни растительности, ни жившим в тереме людям. «Тут, за высокой стеной да с собственной водой, нешуточную осаду можно выдержать», — подумалось Афанасию. Наверное, когда-то это имение знатному боярину принадлежало, да проштрафился он перед шахом, головы лишился. Вот и отдали дом под посольство, чтоб зря не пустовал…

Размышления его прервал человек, появившийся на крыльце. Маленький, пухлый, в дорогом халате на покатых плечах и алых шароварах. Борода по ветру, стрижка под горшок. Набухшие жиром щечки, румяные как яблоки. А глаза маленькие и колючие, будто сверлят.

Человек раскинул руки, словно намереваясь обнять всех купцов разом, и засеменил к ним на коротких ножках. За его спиной незаметной мышью возник востроносый дьяк.

— Ай, здравствуйте, гости дорогие! Долго ли, коротко добирались? С чем пожаловали? — закричал он издалека, прямо-таки излучая радушие.

— Вишь, как гостей надо встречать, — сказал Афанасий, щелкнув оторопевшего привратника по лбу. — А ты — не велено, не велено.

Парень пошатнулся, щелчок у кузнеца получился знатный.

— Здравствуй и ты, добрый человек. Кто сам будешь? Не Василий ли Панин, посол московский? — спросил Михаил, больше для проформы.

— Он самый, — ответил коротконогий человек. — А вы откель?

Купцы, не сговариваясь, отвесили поясной поклон.

— Люди мы торговые, из разных мест, — начал Михаил, за его спиной Хитрован одобрительно хмыкнул. — Претерпели…

— Да погодите, чего на дороге стоять? В палаты проходите. Сейчас вам поесть соберем, — спохватился посол, — да ладком все обсудим.

Через темные сени с высоким потолком они прошли в горницу с узкими окнами. Чинно расселись за столом, на котором, словно по мановению волшебной палочки, появились разные заморские блюда, коим и названия-то никто не знал.

— Эх, зря чайханщику денег отвалили, — прошептал на ухо Афанасию Михаил.

— Так знать бы, что так привечать будут.

— Хитровану спасибо скажи. Это он нас против Панина настраивал.

— Да чего уж, — махнул рукой отходчивый Афанасий. — Новая еда лишней не будет.

— Точно не будет, — расслышал его посол Василий. — Угощайтесь, гости дорогие, чем Бог послал.

Купцы были сыты, но многолетняя привычка к лишениям не позволяла запросто отказаться от еды. В горнице послышались хруст, чавканье и сочное прихлебывание из чашек. Молодежь же все больше налегала на сладкое, которого было тут в изобилии. Пахлава, шербет, асфур, кольушкор, мабрума, муссаляс… Посол и сам, видать, был сладкоежкой.

Подождав, пока гости немного насытятся, он перешел к делу.

— Ну, наелись, гости дорогие? — спросил посол.

Купцы закивали с набитыми ртами.

— Теперича рассказывайте, что случилось.

Речь повел Михаил:

— Шли мы с товаром в Ширван. Да напали на нас по дороге татаре…

— Татаре? — удивленно поднял вверх брови Василий.

— Татаре, да. На суденышках утлых на наш корабль как поперли! Но мы их перетопили легко, хотя и запас пороховой растратили весь, и нескольких человек убитыми потеряли.

— Богатырский поступок, — заметил Василий.

Михаил зарделся, как девица, и продолжил:

— И тут увидали мы галеру венецианскую…

— Галеру? Венецианскую? — Брови посла снова взлетели на лоб.

— Да, только не италийцы в ней были, а кайтаки, земли коих под рукой Ширван-шаха находятся.

— Откуда ж они галеру взяли, горцы сухопутные?

— То нам неведомо, — ответил Михаил. — Только галерой той они нам пробили борт да весь товар повытаскали. Да людей наших, которые за борт упали, забрали в полон.

— И чего ж вы хотите от Ширван-шаха? — спросил Василий.

— Хотим, чтоб подданным своим он распоряжение дал товар наш вернуть да деньгой струг оплатил и товар, коего недосчитаемся.

— И с этим пришли вы ко мне?

— А к кому ж нам еще идти? Людей православных тут раз-два и обчелся. А таких, чтоб вес имели, почитай, только ты, — польстил Михаил.

На этот раз девицей зарделся посол.

— Непроста задача, ох непроста. Но что делать? Пойду собираться, тем более, что шах меня к себе все равно звал отужинать. Вот как раз к ужину и поспею. За столом-то такие дела обсуждать сподручнее. Я шаха подготовлю, обскажу ему все, как есть, а вы уж с утра заявитесь да расскажете ему о своих бедах жалостливо. Авось смилостивится. О ночлеге не волнуйтесь. Ежели я дотемна не вернусь, то устроят вам и где лечь, и чем укрыться. А вернусь — сам помогу.

Он открыл скрипкую дверь и вышел в сени. Под ноги послу серой тенью кинулся дьяк. Зашептал на ухо:

— Ох, врут они, Васенька. Ох, врут.

— То мне ведомо. Тверские они все до одного. И лазутчики мне о том докладывали, и по выговору чую. Непонятно только, прикидываются зачем, — вполголоса ответил Василий.

— Погубить тебя хотят, — горячо зашептал дьяк. — Не иначе.

— Погубить?

— Убивать, конечно, не станут, не то самим им головы не сносить, не здесь, в Ширване, так там, но не с добром они пришли точно. И байки плетут зачем-то про галеру эту…

— Про ту галеру я сам слыхивал. То не байки. Но вот чтоб от татар на Волге отбиться одинокому кораблю, то вряд ли. Ох, нехорошее грядет. А может, они по тайному поручению? От Василия Холмского али Данилы Щени? Вдруг они тех купцов к ширванскому шаху с заданием послали каким.

— Может, тебя в его глазах хотят опорочить? — спросил дьяк.

— Не так просто меня в глазах шаха опорочить — задружились мы крепко.

— Не лукавь, Василий. Хотя бы себе. Знаешь сам, как человек на напраслину о других падок.

— То верно, — нахмурился посол. — Ну да ладно, напраслину и мы возводить умеем. Пожалеют еще, что с Василием Паниным связались. — Он поднес к носу дьяка костистый, волосатый кулак, совсем не вязавшийся с его немного дурашливым обликом.

— Ту уж побереги себя, батюшка, а то как же мы без тебя…

— Ладно, не причитай, — оборвал его Василий. — Не из таких передряг выбирались.

— Дай Бог, — поклонился дьяк и перекрестился. — Дай Бог!

— Все, поеду я. А ты в горницу иди да разговоры послушай, авось выпьют винца да сболтнут чего. Потом доложишь.

Дьяк кивнул и скрылся за дверью.

Купцы окончательно разомлели от жары и сытости. Разговор тянулся вяло и все больше сводился к добродушным нападкам на Хитрована.

— Эх, Митроха, чуть ты нам всю малину не изгадил, — пробасил Андрей. — На такого хорошего человека напраслину возвел.

— Да я чего, я ж ничего… — отмахнулся Хитрован.

— Да он вообще идти не хотел, — припомнил Михаил.

— А еще сказывал: надо таиться. Не открываться, кто и откеда, — добавил Афанасий.

— Ну сказывал. Ну с кем не бывает? — бурчал Хитрован. — Кто в жизни ошибок не допускал? Ну-ка покажите?

— Могла твоя ошибка нам и ночлега, и крова, и товара стоить, — пробасил Андрей.

— Ты погоди, мы товара обратно еще не получили, — урезонил его Афанасий.

— Не доверяешь Василию-послу? — напрягся и посуровел лицом Михаил.

— Да как московскому доверять, — снова заиграл в свою дуду Хитрован.

— Хватит вам уже! — Афанасий громыхнул по столу чеканным кубком так, что кто-то из племянников поперхнулся и закашлялся. — Развели тут бабьи разговоры. Дождемся возвращения посла, тогда и посмотрим, кто прав был, а кто в людях ничего не понимает.

Василий меж тем чинно и торжественно направлялся в дворец шаха. На плечах его был парчовый халат, расшитый золотом. На голове — шапка с жемчугами по ободу. Норовистый арабский скакун гарцевал под неумелым наездником, едва достающим ногой до стремени. Два оруженосца в посольских кафтанах, надетых прямо на голое тело и застегнутых наглухо, то и дело повисали на недоуздке. По правде говоря, Василию проще было б дойти до шаха пешком, не надевая богатых одежд, в которых он потел нещадно, но надо было держать лицо.

Ворота дворца распахнулись еще до того, как посол к ним подъехал. Дорогого гостя, успевшего сильно сдружиться с шахом, здесь знали и привечали особо. Быстрые в движениях служители приняли повод, помогли грузному Василию сползти с седла и, обмахивая перьевыми веерами, повели в шахские покои. Оруженосцам дали испить воды и проводили в тень, стараясь не смотреть, как они почесываются под кафтанами. Отвели в тень и коня. Поддерживаемый под локти, Василий поднялся по крутой лестнице и оказался в большом зале без окон. Солнечные лучи проникали сюда через небольшие отверстия в потолке и упирались в пол, образуя на нем странный, но осмысленный рисунок. Василий прошел через зал, стараясь не наступать на солнечных зайчиков, чтоб не нарушить световой гармонии.

Тут большая часть сопровождавших его отстала. Последовали за ним только широкоплечий юноша, перетянутый в талии поясом так, что напоминал песочные часы, и престарелый слуга, меланхолично помахивавший опахалом. Юноша распахнул дверь и пропустил посла. Тот вошел в короткий коридор, свод которого подпирали колонны. Возле каждой был расстелен коврик, на котором сидел воин в легкой кольчуге. Все одинаково одетые, с одинаковыми ниточками усов над верхней губой. С обнаженными саблями на коленях. Позы их были расслабленны, но то была расслабленность тигра, а не улитки. Тут его оставил и юноша.

Обмахиваемый веером Василий миновал двух дюжих стражников в чалмах и безрукавках на голое тело, с обнаженными персидскими саблями[24] на плечах. Сквозь целиком откованные из меди, начищенные до золотого блеска двери он попал в большой зал, центр которого занимал длинный стол, покрытый скатертью, некогда белоснежной, но уже несшей на себе следы грязных пальцев — так для утирания и была постелена. Некоторые из сидевших за столом визирей, правда, утирались по старинке о чалму и одежду, но за это можно было сурово поплатиться — Ширван-шах железной рукой прививал в своем государстве чистоту и порядок.

На скатерти громоздились яства, коих в своей жизни видал мало кто из подданных шаха, не говоря уж о том, чтоб попробовать.

Сам шах, стройный, не старый еще мужчина с ухоженной бородкой и жгучим взглядом черных глаз, восседал во главе стола. Лениво развалясь в мягком кресле, он тонкими пальцами изредка отщипывал виноградину от большой грозди. Внимательно осмотрев со всех сторон, отправлял янтарную ягоду в рот и долго, с наслаждением ее пережевывал. Пышность дворца научила его ценить простые житейские радости.

Василий к пирам с сильными мира сего был привычен, поэтому вошел в зал тихонько и скромно втиснулся между двумя визирями. Напустив на себя грустный вид, потянулся за наливным яблочком. Надкусил. Не доев, положил на стол. Серебряной вилкой с затупленными концами подцепил ломтик бастурмы, пожевал с отсутствующим видом, проглотил.

Меж тем слуги начали разносить бешбармак, который подавался по частям и в строгой последовательности. Сначала жаш шорпо — крепкий бульон, приправленный горным луком, затем куйрук-боор — печень и курдючное сало, нарезанные небольшими ломтиками и приправленные специальным соусом, затем кабырга — ребра с толстым слоем мяса и сала. Затем каждому гостю поднесли устукан, имеющий свое значение и распределяемый в зависимости от возраста гостя, богатства и степени почетности. Наконец на большом блюде принесли сам бешбармак — мелко накрошенное мясо, смешанное с лапшой и луковым соусом.

Василий, отщипнув от каждого блюда по маленькому кусочку, незаметно для окружающих сглотнул слюни. Он был большим любителем кабырги. Но ради дела пришлось терпеть, и терпение его было вознаграждено.

Шах заметил его кручину и спросил на фарси:

— Что невесел, посол? Что не ешь? Или наше угощение не по вкусу?

— Стол твой роскошен, шах, — ответил Василий. — А грущу я оттого, что единоверцы мои пришли. — Посол деланно вздохнул.

— Так почему ж ты печалишься? Радоваться надо, — приподнял тщательно выщипанную и напомаженную бровь шах.

— Нет для радости повода, — снова вздохнул Василий. — Худые то люди, недобрые.

— Так выгони их, — предложил шах.

— Не могу, они в отместку сочинят на меня моему правителю лестное[25] письмо. А он тогда сильно осерчает и может даже голову мне отсечь.

— Так хочешь, я им отсеку? — предложил шах.

— Тогда слух пойдет, что я не заступился за соплеменников, опять меня виноватить будут. Пропал я совсем. — Василий схватился за голову и чуть не треснулся ею об стол.

Шах был разумным и трезвым человеком, но в то же время кровь от крови, плоть от плоти Востока, где изъясняться было принято вычурно, а досаду и радость выставлять напоказ.

— Иди сюда. — Шах поманил Василия пальцем. — Садись рядом. Расскажи, что за люди и зачем в наши края пожаловали?

— Хитрые они люди, мошенники. Придумали дело такое: сказываются купцами, коих ограбили от города вдалеке, на самой границе владения, чтоб проверить было тяжелее. Потом приходят к правителю и челом бьют, мол, напали люди твои на нас, покрали товар да лодку утопили или верблюдов забрали. Возмести, мол, убыток.

— И что, многие попадаются на их уловки? — спросил шах, меж бровей которого залегла суровая складка.

— Не все, но самые добрые, мягкосердечные и великодушные правители, отзывчивые к горю людскому, — запричитал посол.

— Пользуются, значит, доверием?

— Ой пользуются.

— Тогда тем более следует головы отрубить, или сварить в масле, или содрать с живых кожу и… — Голос шаха, набирая силу, птицей взлетел к потолку.

Визири за столом испуганно втянули головы в плечи.

— Что ты, что ты, батюшка, не губи! — замахал руками Василий. Он с удовольствием избавился бы от нежданных гостей, но брать на душу грех убийства тоже не хотел. — Не надо их убивать. Спровадь только подальше от своих земель, хоть куда. И повелитель мой, — добавил Василий, видя колебания шаха, — будет восхищен твоим милосердием и справедливостью.

— Что ж, ладно, скажу людям своим, чтоб их погнали взашей из Ширвана.

Василий облегченно выдохнул и украдкой перекрестил под скатертью пуп.

— Хотя нет. Хочу взглянуть на этих мошенников. Пришли их ко мне.

Посол глубоко, насколько позволяло пространство за столом, поклонился, дабы никто не увидел, как гримаса разочарования исказила его лицо. Когда же Василий выпрямился, он вновь выглядел как сама любезность. Многие принимали эту маску за чистую монету, а потом оканчивали свои дни на дыбе или плахе.

— Что ж, хорошо. Когда прикажешь прислать их, шах?

— Сегодня… Нет, лучше завтра. Не хочу портить столь прекрасный день. Эй! — крикнул шах слугам. — Пригласите сюда музыкантов. — И снова повернулся к Василию: — А не хочешь ли сыграть партию в шахматы?

Василию совсем не хотелось играть, но разве можно отказывать шаху в такой невинной просьбе?

Купцы покончили с обедом и, не вставая из-за стола, принялись за ужин. Покончили и с ним. Наелись так, что и пуза из-за стола было не достать. Испросили у посольских кадок с водой, чтоб обмыться, но целиком не стали, ограничились обтиранием до пояса, справедливо предположив, что ночью все равно вспотеют по такой жаре. Устроились на веранде, в теньке, разморенные зноем и сытостью так, что даже разговаривать не хотелось.

Как-то сразу опустилась непроглядная южная ночь с яркими проколами звезд в бархатном небе. Застрекотали в опаленных солнцем кустах кузнечики. Вылезли на прогретую землю мыши, пауки, змеи и прочие гады. Посол так и не вернулся из шахского дворца, а спать хотелось неимоверно.

— Добрый человек, — окликнул Афанасий крутившегося неподалеку дьяка, — а поспать бы нам где…

— Так вон и комнату вам справили, — показал дьяк на дверь, ведущую в заднюю часть дома. — Ковры там. Подушек набросали. Окна без рам, но мы туда тончайший шелк повесили, чтоб мошка не летела. Ложитесь спать, гости дорогие, утро вечера мудренее.

— А посол что? — спросил Афанасий.

— Не вернулся еще, — пожал плечами дьяк. — Он у шаха часто подолгу засиживается. В шашки-шахматы, дорогие тавлеи золоченые с ним играет.

— Сдружились, значит?

— Да не то чтоб… Местные вельможи боятся у шаха выигрывать, нравом-то он крут, еще велит головы лишить. А Василий наш ничего, не боится. Соколом глядит. Оттого шах его и уважает, и с интересом относится.

— Понятно, — пробормотал Афанасий, которому не давало покоя какое-то нехорошее чувство.

«С обжорства, наверное, — подумал он, — авось пройдет к утру».

Он открыл дверь и вошел в комнату, где уже храпели его спутники, разметавшись на дорогих коврах. Стараясь не наступить им на руки и ноги, Афанасий лег и утонул в глубоком ворсе. Подтащил под голову набитую тончайшим пухом подушку, хотел подумать о чем-то, но забылся тяжелым сытым сном.

Разбудил его громкий голос Василия-посла, ворвавшийся в комнату с лучами рассветного солнца:

— Вставайте, вставайте, гости дорогие!

— Что, что такое? — спрашивали купцы сиплыми голосами, протирая кулаками слипшиеся очи.

— Умываться будем, причесываться — и к шаху. Выпросил я для вас времени, чтоб жалобку подать.

— Ай спасибо, Василий, радетель наш, — поклонился Андрей.

Другие купцы тоже закланялись, закрестились на иконы.

Послу отчего-то стало тревожно. А вдруг зря он вчера настроил шаха против этих людей, умеющих быть благодарными и безобидных на вид? Хотя так ли уж они безобидны? Часто так бывает, что злодеи да убийцы подсыльные выглядят сущими ангелами. А чуть зазеваешься — нож в спину.

«Все, — оборвал он поток темных дум. — Если эти купцы обычными прохожими или впрямь пострадавшими окажутся, отмолит он этот грех, а ну как нет? Второй жизни не будет, а расположения княжеского еще когда нового сыщешь? А своя рубашка ближе к телу, как ни крути».

Лицо посла отнюдь не выдавало его переживаний. Он был бодр и весел. Поторапливал купцов, отпуская на их счет безобидные шуточки и получая в ответ добродушные улыбки. Тверичи долго плескались в деревянных тазиках с прохладной водицей, набранной тут же в источнике. Детина, что не пускал их за ворота, принес одну большую тряпку, которой утерлись все, по старшинству. Дьяк, оказавшийся еще и брадобреем, бронзовыми ножницами подровнял отросшие за путешествие лохмы. Вычесал костяным гребнем особо крупные колтуны. Отступил на пару шагов, глядя на дело своих рук. Нахмурился. Крикнул детине:

— Эй, ты, сбегай-ка на кухню за горшком.

— Это зачем еще? — спросил Василий, жестом останавливая стражника.

— Как зачем? Смотри, заросли, аки лешаки. А мы сейчас им горшок на голову наденем и сострижем все, что оттуда вытарчивает. Лепые будут да красные.[26]

— Хватит ужо, остынь, — оборвал его Василий. — К шаху пора, его ждать заставлять негоже.

Купцы, которым эти дела тоже поднадоели, согласно закивали головами. Разряженный в пух и прах Василий влез на коня и, тронув коленями его бока, поехал из растворившихся ворот. За ним, как утята малые, потянулись тверичи, а следом пристроились двое посольских, запахнув плотнее нагольные кафтаны.

Пройдя саженей тридцать, они достигли ворот шахского дворца. Предупрежденные заранее привратники распахнули створки. Караван чинно проследовал в ханский двор. Купцы старались вести себя сдержанно и головами не крутить, рты на бродивших вокруг павлинов не разевать. Но величие и богатство шахского двора изумляло. Ровно подстриженные кусты, увитые розами беседки, мраморные фонтаны, золотые статуи, мозаика бассейнов, в которых плескались диковинные рыбы.

— Богато живут, — пробормотал Хитрован. — Золотища-то сколько!

— Ты в палаты кремлевские бы сходил, что в Кремле московском, там этого золотища в разы поболе, — назидательно ответил ему Андрей.

— Тише вы, православные, — вполголоса урезонил их Афанасий. — Не на базаре.

Притихшие, вошли они в шахский дворец под бдительным оком стражей с обнаженными саблями. Похожий на песочные часы распорядитель провел их в узкую боковую дверь и растворился в царившем под сводами полумраке.

Купцы оказались в небольшой комнате. Вдоль стен на лавках устроились визири, чуть поодаль стояли воины, держа наготове опасно поблескивающие в темноте кинжалы.

А в дальнем конце возвышался трон с резной спинкой. На троне, чуть развалясь, сидел шах. Длинными тонкими пальцами он перебирал сушеные финики на золотом подносе, но в рот их не клал.

Купцы оглянулись, ища глазами посла Василия, но поняли, что тот незаметно отстал. Значит, надеяться придется лишь на самих себя. Афанасий, тряхнув расчесанными кудрями, вышел вперед.

— Здрав будь, шах Ширванский, — поклонился он в пояс. Никто, кроме Михаила, его слов не понял, но поклон повторили все. — Хотим просить у тебя…

— Почему не по титулу обращаешься? — прервал его шах.

— Прости, не знаю я титула твоего, из далеких мы земель…

— С просьбой пришел к владыке и даже титул его не узнал? — В голосе шаха послышались одновременно и насмешка, и угроза.

— Не было…

— Понял я, понял, — отмахнулся шах от оправданий, как от назойливой мухи. — Короче.

Афанасий смешался. Ему хотелось послать куда подальше спесивого шаха, что так неласково встречает путников, да еще и без всяких причин, но это означало бы подписать смертный приговор, причем не только себе, но и своим спутникам. Михаил, почувствовав его напряжение, подошел и встал с другом плечом к плечу.

— Пришли мы к тебе, шах, просить о милосердии, — с трудом подбирая слова, продолжил Афанасий.

— О милосердии? — Шах покачал головой. — Что же у вас случилось? Неужели заболел кто?

— Нет, все здоровы, слава богу, другая беда у нас. Неподалеку от Хаджи-Тархана подданные твои, что в кайтакских землях живут, корабль наш порушили и товар забрали. Коль в твоих землях разбой произошел, то кажется нам справедливым, если прикажешь товар вернуть да деньгу отдать за корабль потопленный. За постой денег просить не будем. Потом Василию спасибо скажем.

Шах вскочил на ноги, сел обратно. Лицо у него пошло красными пятнами, рот перекосился, а руки скрючились, как когти хищной птицы. Купцы в испуге отпрянули, визири вжались в стены.

Наконец шах взял себя в руки и смог говорить.

— Если никто не заболел и не умер, то беда поправимая, — процедил он сквозь зубы. — Но не я буду ее поправлять. То даже не моя земля была, к тамошнему хану вам нужно идти.

— Но ведь то кайтаки были.

— А на них написано было, что они кайтаки? — Шах успокоился, на тонких его губах вновь заиграла улыбка. — Совсем вы от горя обезумели.

Купцы понурились, им и без толмача стало ясно: правды они тут не доищутся.

— Шах, может, хоть денег на обратную дорогу дашь, а то мы, пока шли, поиздержались, — сказал Михаил.

— Я вас сюда не звал, сами пришли — сами и уходите. — Шах кинул в рот сладкий финик и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Купцы взроптали. Стражники с обнаженными саблями придвинулись ближе.

Глава шестая

На деньги, данные в долг Василием и заработанные мелкой торговлишкой в Дербенте, купцы приобрели маленький бот с носовым и кормовым настилами, загрузили его едой и водой так, что он осел в воду по самые борта, и собрались в обратный путь.

Прощались на причале. Михаил сдержанно пожал отплывающим руки, Афанасий с каждым обнялся крепко, по православному обычаю перекрестил на дорогу. С тем и отплыли.

Друзья еще некоторое время постояли на причале, глядя, как растворяется в белесой дымке Дербентского моря парус, обернулись и пошли в город.

— Не жалеешь, что остался? — спросил Михаил.

— Да чего жалеть-то? — шмыгнул носом расчувствовавшийся Афанасий. — Домой заявляться в долгах как в шелках? Уж лучше тут попробовать деньгу заработать, а потом уж и возвращаться. А ты?

— И я не жалею. Что меня там ждет? Слякоть, холод да суд княжеский? А тут, вон, теплынь, красота. Да и с князем Тверским встречаться как-то не хочется.

— Это да. А чего делать будем? К Василию, может, зайдем?

— Не стоит пугать старика. Он, когда прощался, умолял убираться отсюда елико можно быстрее, чтоб не передумал сиятельный Фаррух. А то скор он, говорят, на расправу, — покачал головой Михаил.

— А кто из правителей не скор? Все одним миром мазаны, — сказал Афанасий. — Так чего делать-то будем? Может, торговлишку какую обратно затеем?

— Чтоб торговать начать, товар нужен. Или хотя бы деньги, чтоб его купить. А у нас ни того ни другого.

— Да, все купцам отплывшим отдали. Может, подработать? Пойти разгружать чего? Али строить?

— Да ты посмотри. — Михаил кивнул на нищих, сидевших на корточках у небольшого костерка и жаривших на веточке недавно пойманную крысу. — Была б работа, они б сами ее работали.

— Фу, гадость. — Афанасий посмотрел на дохлого грызуна и поморщился. — Хоть бы шкурку сняли.

— Вот и я о том же, — кивнул Михаил. — Но я вот что мыслю… — Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Что? Не томи?

— Это ведь подданные ширванского шаха, не быть ему никогда падишахом, нас обобрали? Так.

— Да, так?

— А шах нам виру[27] за их разбой платить отказался? Так?

— Ну, так, — угрюмо подтвердил Афанасий. Он стал понимать, куда клонит друг, и это ему совсем не понравилось.

— Значит, мы полное право имеем ту виру сами с шаха взять.

— Без его ведома, конечно? — спросил Афанасий, окончательно уверившись в своей правоте.

— Конечно, без. Сам-то он ничего не отдаст, — усмехнулся Михаил.

— И как ты себе это представляешь?

— Как обычно. Под покровом ночи пролезем во дворец. Заберем злата-серебра монетами да безделушками. Потом, что можно, в дело пустим, а что можно, продадим на базаре, а может, подальше отойдем, за границу, чтоб гонцы шахские не успели ювелиров окрестных предупредить, не то вмиг схватят и… — Михаил выразительно провел ребром ладони по шее.

— Сердце мне вещает, что если мы полезем в шахский дворец, то… — Афанасий тоже провел ребром ладони по шее, — такое с нами сделают значительно быстрее.

— Дворец все ж не замок для сидения осадного, а для отдыха и удовольствия. А этот вообще, — Михаил пренебрежительно махнул рукой, — шалаш на лето. Стены переплюнуть можно, охраны никакой. Двери не закрываются толком. Горниц наверху раз-два и обчелся, внизу несколько зал, коридоров штуки четыре, и все.

— Только в каждой по стражнику, да не по одному, — покачал головой Афанасий.

— Не, они только нижние покои охраняют. Думают, наверх ходу нет иначе как по лестнице.

— Нешто есть?

— Есть. Через окно али через крышу, — ответил Михаил.

— Да откуда ж там окно? Все стены глухие, а про крышу-то ты вообще как узнал?

— Есть там окна, особливо наверху. Небольшие, но протиснуться можно. Прорублены они, чтоб ветер задувал, иначе там вообще сваришься. А на крыше я дозорного видел. Он туда вылезал да окрест оглядывался, значит, есть проход.

— Когда ж ты все это успел? — изумился Афанасий.

— Да пока вы брюхо набивали да бока отлеживали, я вокруг дворца побродил да на крышу посольства слазал. А оттуда через стену и двор отлично видно, и сам дворец. Все разведал. Хочешь, прямо сейчас тебе план нарисую?

— А давай, — согласился Афанасий. В сердце его зажегся нездоровый азарт.

Они присели в зыбкой тени, отбрасываемой старым, почти безлистным карагачем. Михаил подобрал сухую веточку, разровнял ладонью песок и стал рисовать.

— Вот это, — приговаривал он, чертя линии и прямоугольники, — стена. Тут вот ворота, около них — два поста караульных. С них видно вот сюда и сюда, а ту сторону сарай загораживает, на конюшню похожий, во всяком случае, уздечки и седла там свалены. Тут еще один дозор стоит, — он нарисовал крестик, — который за задами присматривает и за краем скалы. Тут вот обрыв сзади. И стража по стене ходит вокруг, да еще на крыше один появляется изредка. Это вот, смотри, нижний этаж. Тут зала большая, тут комната, где принимали нас, сюда коридор. Тут вот коридор, — быстро чертил он. — Это на кухню, скорее всего. И тут вот один. А тут главная лестница. Это наверх. Вот тут. — Он уверенным движением отчеркнул часть рисунка, обозначив комнату.

— Э, погоди, — перехватил его руку Афанасий. — Ты разве и наверху побывать успел?

— Наверху не успел, но кое-что снизу приметил, а остальное домыслить можно.

— Как же ты домыслишь?

— Дворец из камня да глины построен. Значит, стены у него должны быть внизу основательные, на них верхние палаты опираются, как на фундамент. Если их убрать, обрушится все. Я их три насчитал, тут, тут и вот тут, а тянутся такие стены обычно через все этажи, до самой крыши. Но здесь лестница. — Михаил нарисовал череду полосок. — Значит, здесь комнаты быть не может. А здесь стена — значит, тут две, коридор, тут еще одна большая, а там, может, маленьких много, для стражи или еще чего. Чердака нет, а выход на крышу не из горницы же делать, значит, тут коридор. Или зал большой.

Афанасий изумленно покачал головой — ну Мишка, ну голова!

— А тут вот что? — Он ткнул пальцем в пустое место на карте.

— Вот этого я не понял. — Михаил почесал веточкой себе за ухом.

— Комнаты тут быть не могет, места мало. Коридору идти тоже некуда. Может, кладовки какие, подклети[28] или слугам жилье обустроили.

— А нам туда надо?

— Нет, нам не туда, нам как раз вверх. Думаю, тут опочивальня шаха, самая лучшая комната, — опередил Михаил вопрос Афанасия. — А рядом сокровищницу обычно обустраивают.

— Сокровищницу?

— Не думаешь же ты, что шах, как босяк последний, без денег путешествует? А там же обычно всякие снадобья хранят. От хворей да сглазов. И специи. Знаешь, сколько щепотка перца в Твери стоит?

— Знаю, — кивнул Афанасий. — Только не нравится мне это.

— Я ж тебя силком не тяну, — надул губу Михаил. — Сам слазаю, сам добуду богатства, сам домой отправлюсь. А ты можешь тут счастья искать.

— Да ладно, Мишка, чего ты? — пробормотал Афанасий.

— Так идешь со мной? — Михаил мигом сменил тон. Закричал так громко, что нищие, успевшие обглодать крысу до белых косточек, оглянулись. Но вроде ни слова не поняли.

— Ну, не знаю я, — опустил голову Афанасий. — Боязно что-то. Да и не делал я такого никогда.

— И это говорит человек, который полмира пешком прошел! От разбойников дрыном отбивался. В лесах медвежьих и болотах кикиморьих ночевал. С татарами на воде смертным боем бился… Афоня, я тебя не понимаю, — развел руками Михаил.

— Ладно, пойдем, чего там, — без всякой охоты согласился Афанасий.

— Вот и славно. А то без тебя у меня не получится.

— Ты что ж, план уже набросал?

— Есть такое дело. Смотри. — Михаил повел веточкой по рисунку. — Вот тут мы подходим к стене, тут она низкая и вытертая какая-то, наверное лазали уже через нее не раз.

— Кто лазал-то?

— Да бог их знает. Может, слуги домой сбегали по ночам, а может, и стражники приезжие в город, по бабам. Не в том суть. Главное, что раз они там лазали, значит, дозоры того места тоже не видят. Или так ходят, что можно проскочить. Единственная беда — стражник на крыше, но тут уж как повезет.

— А как мы через стену переберемся?

— Вот для этого ты мне и нужен. Сила твоя молодецкая. Ты меня подсаживаешь, я забираюсь, привязываю веревку и помогаю тебе влезть.

— А будет к чему веревку привязать?

— Как не быть, если они там лазают. Обязательно будет. Потом залезаешь ты и мы по стене добираемся вот досюда. Тут окно для ветра. Рамы нет. Узковато, но пролезть можно. Да, доску надо какую захватить.

— Погоди, где в этом краю доску-то взять? Глина одна везде.

— Того не знаю, подумаем еще до ночи. Может, палку крепкую сыщем али жердину выломаем.

— А может, копье? — предложил Афанасий.

— Именно — копье. Оно и крепости достаточной, и длины подходящей.

— А где возьмем? Денег-то у нас немного, хватит ли?

— После такого дела богатства у нас будет хоть отбавляй. А можно и не покупать, отобрать просто у лавочника какого, а то и у стражника.

— Так он и отдал, — хмыкнул Афанасий.

— Ежели ты ему по маковке кулаком приложишь, то и спрашивать не надо. Решили — копье за тобой.

— Слушай, это уж форменный разбой — на стражников нападать.

— Что делать, Афоня? Что делать? — развел руками Михаил. — Против главного-то грех невеликий, отмолим как-нибудь.

— А вот странно. Мы грешники, потому что грешим, или грешим, потому что грешники?

— Чего?! — Михаил непонимающе уставился на друга.

— Ну, вот когда человек грешит, это потому, что он от Бога такой, от рождения, от первородного греха, али науськивает его тот, о ком не говорят, али по собственной воле?

— Тебя в православие крестили? — спросил Михаил.

— А как же? — удивился Афанасий. — Конечно, в колыбели еще. Вот крест. — Он выпростал из-под рубахи нательный крест с ладанкой на смоленом гайтане.[29]

— Тоже мне, — хмыкнул Михаил. — Крещеный, а зачем, почему, не знаешь. Да не маши на меня руками, почти никто не знает, хотя верующие такие, аж елей по рожам течет. Слушай и на ус мотай. Крещение тебя освобождает от греха первородного. И после этого сам выбираешь, какой жизнью жить — греховной или праведной. И потом за этот выбор с тебя спрос будет.

— Понятно. А почему ж в младенчестве тогда крестят, а не перед смертью?

— Потому что на младенце, кроме первородного, иных грехов нет. А ты хочешь всю жизнь грешить, а потом на смертном одре крещение принять и чтоб все списалось? Не, братец, за чужие грехи тебя простят, а вот со своими изволь сам разбираться.

— И откель ты все это знаешь? — удивился Афанасий.

— После дела одного пришлось в Кирилло-Белозерском монастыре обретаться. Долго, год, почитай. Был там в те времена монах один, Нилом[30] кличут. Очень грамотный человек. Часто мы с ним о богословии беседовали. Вот, под нахватался всякого. И не только богословского.

— А чего еще у монаха, кроме богословского, узнать-то можно?

— Он и по Востоку путешествия совершал. В Палестине бывал, в Константинополе, на Афоне долго прожил. У тамошних монахов многие знания почерпнул. И с людьми делится до сих пор, свой монастырь основал.

— Вот ты откуда Восток так хорошо знаешь.

— Не только от Нила, честно скажу, но от него в большей мере. Многое он мне объяснил про места сии. Ладно, не время сейчас воспоминаниям предаваться. Значит, решили? Сегодня ночью идем?

— Угу, идем, — согласился Афанасий.

— Тебе задача — копье добыть, а я еще раз вокруг дворца пройдусь, может, что новое вызнаю, — подытожил Михаил.

— Да где ж я его возьму? — всплеснул руками Афанасий.

— То мне неведомо. Как-нибудь расстарайся ужо, — сказал Михаил, поднялся на ноги и направился в сторону дворца.

Афанасий тоже поднялся и уныло побрел по пыльной дороге в город. Извилистыми улочками спустился почти до моря, поглядывая вокруг, не сыщется ли деревца, которое можно завалить и обстругать. Но таких не сыскалось. Деревца тут все сплошь были низкими и раскидистыми, больше похожими на кустарники.

Он прошелся вдоль пристани, высматривая, не ищет ли кто из купцов работников на погрузку-разгрузку. Сунулся было с толпой местных босяков, но те посмотрели на него так, что Афанасий счел за лучшее убраться. Зарежут еще! Подумал было стянуть весло или багор, но просто так их не валялось нигде, а на чужое судно лезть — еще быстрее прирежут, ироды. И купить не на что.

Несолоно хлебавши он направился обратно в город, присматриваясь к заборам и постройкам. Вот почему их арба ушла на базаре за такую немыслимую по русским меркам цену. Дерева на ее постройку не жалели, даже колеса целиком были сделаны из ясеня или вяза. А оно ценится в безлесных землях, где все, что можно, из глины да соломы. И даже печки ишачьим пометом, с травой смешанным,[31] топят. Да и дома из него делают. Знать бы, как обернется, оторвал бы перед продажей оглоблю.

Он вышел к одному из многочисленных базаров, стихийно раскидываемых прямо на площадях, а то и на улицах пошире. Этот торговал все больше тканями да одежей. Афанасий, щуря глаза, чтоб не рябило от цветастых платков и ковров, подумал, как бы хорошо было встать сюда с рухлядью. Вздохнул. Обернулся на противоположный конец площади, заставленный чайханами, в которых ели и пили богатые торговцы. На голой земле под тростниковыми навесами прихлебывали чай купцы победнее. Посмотрел, как снуют вокруг чумазые дети. Как сидят, выставив увечья, нищие. Как профессиональные игроки в кости зазывают азартных простаков. Как шныряют туда-сюда подозрительные личности с быстрыми, цепкими взглядами. Вот только стражников не заметил. В иное время не протолкнуться, на каждом углу останавливают и задают подозрительные вопросы, а тут как повымерли все. Ни одного, даже самого завалящего. Ну и к лучшему. Все-таки на стражу городскую нападать — преступление серьезное, даже до суда можно не дожить. «Что за думы такие: зарежут, убьют, не доживешь! — оборвал себя Афанасий. — О деле мыслить надо».

Меж тем приближался вечер. Солнце закатывалось за острые вершины гор, тени стремительно удлинялись.

Афанасий принес повинную голову на оговоренное место встречи, когда уже почти совсем стемнело. Друг уже ждал его. Взглянул на пустые руки и грустное лицо, хотел съязвить, но передумал. Вздохнул.

— Кажется, чего проще — жердь бесхозную сыскать? А пойди спробуй, — пробормотал он вроде как даже утешительно.

— Выходит, не состоится наш план? — спросил Афанасий с затаенной радостью: мысль лезть в шахский дворец не нравилась ему по-прежнему.

— Не боись, все в силе. Я и это предусмотрел. Вот. — Михаил показал Афанасию веревку с привязанными к ней крюками вроде рыболовных. Большими и зазубренными, с которыми на осетра ходят.

— Это что такое?

— Хитрая штука. Забрасываешь в окно, дергаешь. Крючки цепляются. Веревку наматываешь на что-нибудь и потом по ней, аки по мосту, перелезаешь.

— Да что я тебе, скоморох ярмарочный, по веревке такой ходить? — аж отпрянул Афанасий.

— Ходить не надо. Надо уцепиться руками и ногами и ползти. Я покажу. С силушкой твоей это пустяки.

— Не нравится мне это дело, ох не нравится.

— Ну, Афоня, поздно уж отказываться. Ты согласие дал? Дал. Я на тебя рассчитываю.

Афанасий кивнул. Он чувствовал, что друг навязывает ему свое мнение, заставляет, но возразить не мог. Во-первых, боялся обидеть, во вторых — потому что он ведь и правда дал согласие.

Михаил заставил смурного Афанасия в точности повторить их план. Тот повторил. Тогда Михаил извлек откуда-то мешочек с жирной сажей, опустил в него пальцы и нарисовал на лице несколько полосок. Так перед боем раскрашивали лицо предки.

— Да не думай, я не ради обрядов языческих, — сверкнул белозубой улыбкой Михаил. — Это чтоб харя в лунном свете не блестела стражникам на радость.

С этими словами он раскрасил и лицо Афанасию. Потом помазал руки. Отстранившись, полюбовался работой.

— Вот теперь чертяка вылитый.

— Ну тебя! — Афанасий сплюнул через плечо и перекрестился.

Михаил тоже перекрестился и нырнул в кусты, не качнув ни одной ветки. Афанасий, кряхтя и ругаясь шепотом, последовал за ним, стараясь не потерять из вида узкую спину друга. Ветки хлестали его по лицу, корни и камни сами подворачивались под скользкие подошвы сандалий, норовя уронить и опрокинуть. Луна стыдливо спрятала круглый лик за набежавшую тучку, и ночь стала вовсе непроглядной.

Наконец Михаил остановился так резко, что Афанасий чуть не налетел на него.

— Пришли?

— Нет пока. Вон, видишь дерево? Надо до него, потом двадцать шагов на восток, и будет грядка каменная, на нее влезем, а там уж и стена.

— Так чего тут встали?

— Место там проглядывается хорошо, ну, как луна выйдет?

— Что ж делать будем?

— Т-с-с, — оборвал его Михаил. — Слушай.

Афанасий прислушался. Сначала ничего было не разобрать, потом он различил стук каблуков и негромкие голоса.

— О, — поднял палец Михаил. — Дозор по стене ходит.

Голоса затихли вдали. Михаил выждал немного и толкнул Афанасия в плечо: мол, вперед. Пригибаясь, на полусогнутых, они добежали до дерева, свернули и бросились к насыпи. Михаил ящеркой вскарабкался на камни, Афанасий полез за ним, оступился, нога поехала. Друг ухватил его за шиворот и втащил наверх. Двигался Михаил легко и споро, будто всю жизнь по камням скакать учился. Затем опять ткнул запыхавшегося Афанасия в плечо.

Друзья пробежали по насыпи, стараясь не сбросить подошвами мелкие камешки, и замерли, приникнув спинами к теплой кладке и унимая шумное дыхание.

— Дождемся следующего обхода, — шепотом, почти одними губами сказал Михаил.

Они замерли в темноте, ожидая знакомого уже топота каблуков. У Афанасия засвербило в носу, зачесалась левая подмышка, набившиеся в сандалию камешки заскребли пятку. К тому же на лбу выступил обильный пот. Сколько он так промучился в ожидании стражников? Минуту? Десять? Вряд ли больше. Но ему показалось, что прошла целая вечность. Наконец шаги и голоса затихли.

Могучий кузнец, как учили, уперся руками в стену. Михаил легко взобрался ему на плечи, подпрыгнул, ухватился за верхний край, подтянулся. Только подошвы цокнули по обожженной солнцем корочке глины поверх каменного основания стены. Наверху что-то зашуршало, и на оставшегося внизу упала веревка, пощекотав концом затылок.

Афанасий ухватился за нее и, ступая ногами по стене и перебирая руками, пошел наверх. Это оказалось совсем не сложно, подошвы почти не скользили, свитая из волокон веревка хорошо ложилась в руку. У верхушки стены Михаил поймал друга за рукав, помог перевалить через край и подняться на ноги.

— Вот видишь? — шепнул он на ухо Афанасию. — А ты боялся.

— Не боялся я ничего, — буркнул тот, чувствуя, как унимается дрожь в уставших после подъема руках. — Дальше куда?

— Пойдем. — Михаил двинулся по стене, как взявшая след ищейка. Взмахами руки он отсчитывал шаги. Остановился. — Где-то тут.

Афанасий остановился тоже, оглядывая двор и удивляясь тому, как точны были рисунки, сделанные его другом на песке. Ворота, сарай, башенки, вход во дворец. Хорошо бы, чтоб его представления о внутреннем устройстве оказались столь же верны.

Михаил меж тем смотал веревку кольцами, оставив свободным хвост в аршин длиной. Примерившись, покачал в руке и бросил в темноту. Крючки звякнули о стену. В ночной тишине звук ударил по барабанным перепонкам так громко, что Афанасий присел от неожиданности. Михаил подтянул веревку, смотал ее кольцами и второй раз бросил в темноту. Звяк раздался снова, но на этот раз он был уже каким-то другим, приглушенным. Михаил стал потихоньку выбирать веревку, словно и правда подцепил на крючки матерого осетра. Жала крючков зацепились за подоконник с той стороны.

— Вот и славно, — удовлетворенно крякнул Михаил, струной натягивая веревку и цепляя за торчащий из стены колышек.

— И чего теперь? — спросил Афанасий, опасливо трогая пальцем звенящие от напряжения волокна.

— А теперь делай как я.

Он нагнулся, ухватился за веревку и чуть сдвинулся. Закинул на нее ноги крест-накрест и, быстро перебирая руками, заскользил над двором. Завозился, протискиваясь в узкое окно. Затих. Афанасий даже немного испугался: не случилось ли что, не попался ли Михаил в руки поджидающим их стражникам? И не сигануть ли со стены вниз, не броситься ли в кусты, пока не поймали?

— Афоня, ну где ты там? Ползи давай, — раздался из темноты успокаивающий голос. — Дозор скоро вернется.

Афанасий зачем-то поплевал на ладони, взялся за веревку и закинул на нее ноги. Перебирая руками, потащил тело вперед. Как и говорил друг, все оказалось не так сложно.

Неприятный скрип на только что оставленной стене и разом провисшая веревка заставили вздрогнуть. Афанасия прошиб пот, волоски на загривке встали дыбом: это же проклятый колышек не выдержал его веса и медленно выдирается из стены!

— Быстрее, быстрее ползи, — зашипел Михаил, тоже заметив приключившееся несчастье.

Сын кузнеца быстрее заработал руками, потея все обильнее. Карабкаться по провисшей веревке было куда как сложнее. Наконец он добрался до цели, пальцы Михаила, как персты архангела, сомкнулись на его вороте. Друг втащил смертельно уставшего, дрожащего Афанасия в узкое окошко. Как раз вовремя — на стене раздались шаги дозорных.

Веревка!

Афанасия кинуло в жар так, что рубаха на спине просохла. Михаил дернул веревку, стараясь вырвать колышек, но тот держался еще крепко. Шаги приближались, еще немного, и кто-нибудь из стражников споткнется. Тогда жди беды. Афанасий тоже дернул. Колышек держался. Тогда он вывернул глубоко воткнувшиеся в глиняную штукатурку стены крючки и кинул их в окно. Следом улетела и веревка, далеко за стеной раздался едва слышный звон падения.

— А как же мы обратно-то? — растерянно спросил Михаил.

— Будем думать, когда выбираться черед придет, — отмахнулся Афанасий. — Пока не до того. Веди дальше.

Михаил покачал головой, пожал плечами, но ничего не сказал. Бесшумно скользя над полом, он пересек комнату и нашарил дверь. Чуть приотворил, вглядываясь и вслушиваясь в звуки дома. Махнул рукой Афанасию — давай, мол, за мной, и проник в освещенный одной плошкой с плавающим в ней фитилем коридор. Сын кузнеца двинулся следом, налетел на сундук, больно ударившись коленом, чуть не уронил какую-то ширму, но вовремя успел поймать. Потянул за собой, наматывая на ногу, полоску ткани.

— Тише ты, медведь! — прошипел Михаил, снова появляясь в двери и приоткрывая ее пошире, чтоб Афанасию было видно, куда ступать.

Тот успел разглядеть, что они попали в помещение, похожее на чулан. Повсюду какие-то ведра, тазы, вазы, опахала, метлы и прочая утварь. Афанасий даже удивился, как он не обрушил все это хозяйство с громом небесным.

Стараясь не скрипеть половицами, он вышел в коридор. Тот был совсем коротким, шагов двадцать, в него вели двери нескольких комнат. По одну сторону двери были маленькие — высокому человеку пригнуться, чтоб не ударится о притолоку, — для прислуги. По другую — высокие, чтоб шах, проходя, чалмой не цеплялся. Один торец коридора заканчивался красивой дверью с накладным цветочным орнаментом из начищенной меди, другой — обрывом лестницы. Оттуда и шел неровный, призрачный свет.

Прислушиваясь и даже, кажется, принюхиваясь, Михаил прокрался к лестнице и заглянул вниз. Вернулся на цыпочках. Подталкивая, отогнал Афанасия подальше от края. Зашептал на ухо:

— Народу во дворце мало совсем, а кто есть из прислуги и охраны, те внизу с шахом. Он там в нарды играет, не поверишь, с Василием нашим.

— А говорят о чем?

— Не прислушивался. Главное, что друг другом заняты и им не до нас.

— Так, может, узнать? Вдруг что интересное?

Михаил поморщился, но было видно, что его самого разбирает любопытство. Вдвоем они подкрались к самому краю лестницы, стараясь, чтоб свет снизу не падал на их лица. Залегли. Принялись смотреть и слушать.

На невысоком столике были разложены доска-коробочка, разрисованная черными и белыми стрелами. Над ней склонились игроки, восседающие на резных стульчиках. В руках у каждого — по кожаному стаканчику с костями. Рядом, по правую руку, еще по маленькому столику. На каждом высокий узкогорлый кувшин с носиком, кубок для вина и пузатая, наполненная водой бутылка с длинной, гибкой, похожей на змею трубкой. На конце трубки — длинный и сплюснутый набалдашник, по виду из кости. Игроки иногда вставляли эту штуку в рот и вдыхали в себя дым из сосуда, отчего вода в нем закипала. Василий вдыхал дым медленно, короткими затяжками, часто запивая жидкостью из кубка. Шах же вдыхал глубоко, полной грудью, и с каждой затяжкой лицо его становилось все безмятежнее, а взгляд — все добрее.

— Это они чего делают? — удивился Афанасий.

— Кальян курят, — прошептал Михаил. — Потом расскажу. Слушай лучше.

Друг замолчал и прислушался.

— …Стоило ли Зияддин Юсуф-бека в Стамбул отправлять? Да еще Мехмету пуд серебра да полпуда золота слать, чтобы тот заказал себе сделать из них кольчугу и латы? Расточительство это.

— А где мне помощи против Хейдара Сефевида искать? — вопрошал шах.

— Так Москва поможет, — обнадежил Василий.

— Далеко до Москвы, — отвечал ему шах, бросая кости. — Пока войска соберутся, пока дойдут. Да с Ордой еще надо о проходе договориться. Нет мне смысла от Москвы помощи ждать. К тому же, честно скажу, не доверяю я вам.

— Отчего же? — удивился Василий.

— Все я за тех странников беспокоюсь. — Шах перевел разговор на другое. — Многое ты мне о них рассказал, и ум мой тебе верит. А вот на сердце неспокойно.

— Да что ты, сиятельный шах, разве я осмелился бы тебе врать? — замахал руками Василий. — Мошенники они, как есть мошенники. Твоей добротой хотели воспользоваться. Сам помнишь — и про лодку, и про товар потерянный, все как есть соврали, — забормотал Василий.

Шах посмотрел на него долгим, маслянистым взглядом и ничего не сказал. Зато Афанасий, услышав те слова, чуть не заорал на весь дворец. Михаил едва успел прикрыть ему рот ладонью.

— Сдурел? — горячо зашептал на ухо. — Тихо лежи.

Стражники, что во множестве стояли вокруг играющих, заслышав сверху возню, подняли головы. Но проверить, что там, к счастью для друзей, никто не вознамерился.

— Так это ж он на нас напраслину возвел, — прошептал в ответ Афанасий. — Пред шахом очернил.

— И что?

— Как что? Надо его проучить!

— Ты еще вниз сбеги и колотух ему надавай, — пробормотал Михаил.

— Мы ж не виноваты ни в чем, выходит. Надо шаху в ножки поклониться, объяснить все. Он человек мягкосердечный, добрый, поймет.

— Афоня, нишкни.[32] Сейчас мы к шаху во дворец забрались. Если поймают, то руку отрубят точно. Хорошо, если не голову. Потом, когда тут дела закончим, может, и с Василием поквитаемся. А сейчас пошли, у меня тоже мочи нет это слушать.

Они отползли назад и выпрямились.

— Ну, чего делать-то будем? — спросил Афанасий.

— За чем пришли, то и будем. Сокровища искать, — ответил Михаил и стрелой помчался по коридору к двери шахской спальни.

Афанасий, сколь мог, быстро и бесшумно проследовал за ним.

Михаил распахнул дверь и проскользнул внутрь. Подбежал к невысокой тумбочке, открыл дверцу, заглянул внутрь, закрыл. Обошел высокую кровать с балдахином, покрытую белыми, насколько можно было видеть, простынями. Распахнул дверь другой тумбочки, закрыл. Подошел к огромному сундуку, что стоял в углу. Сунул в скважину навесного замка изломанный железный штырь. Поковырял. Поймал в воздухе сорвавшийся с отскочившего ушка корпус, положил на ковер. Поднатужившись, откинул тяжелую крышку, чуть не с ногами залез внутрь. Зашуршал содержимым.

— Мишка, ты чего? Мы ж за златом-серебром пришли, — удивился Афанасий. — А ты чего?

— Одну вещь ищу, а ты пока возьми, вон, наволочку с подушки, да покидай туда чего сыщешь. — Голос Михаила глухо донесся из недр сундука.

— Ты ж про сокровищницу говорил вроде?

— Сейчас, сейчас. И до сокровищницы доберемся, — пробормотал Михаил, мечась по спальне, как гончая, потерявшая след.

Афанасий недоуменно пожал плечами, стащил с подушки специальный чехол, который здешние чистюли подкладывали под голову, чтоб щеки об одно и то же место не пачкать. Сгреб в него с тумбочки серебряное зеркальце и блюдечко прозрачного стекла с красивыми вкраплениями в виде цветочков. Михаил меж тем залез под кровать, обстучал внутренние стены и разочарованно развел руками.

— Теперича и в сокровищницу пора. Мешок-то не оставляй, с собой возьми, — бросил он через плечо и толкнул дверь в коридор.

Афанасий последовал за ним, как бык на веревочке. Михаил метнулся к лестнице. Проверил, не собирается ли шах отходить ко сну. Вернулся. Задумчиво посмотрел на двери и приступил к одной, в ушках которой, единственной, болтался небольшой, но внушительный на вид замок с серебряной насечкой в виде герба или печати. Засунул в скважину изогнутый прутик, пошуровал там. Замок щелкнул, отворяясь. Михаил поймал его и потянул на себя дверь. Вскрикнул.

Афанасий рванулся вперед и увидел через голову Михаила, как распрямляется могучий воин, замахиваясь на него огромной саблей. Тяжелый кулак кузнеца проскользнул над плечом друга и врезался воину под ребра. Тот хрюкнул, лишившись дыхания и возможности кричать, закачался и стал медленно оседать на пол. Афанасий от души приложил стражника по завернутому в чалму темени. Михаил успел подхватить выпавшую из его рук саблю.

— Уф, Афоня, спасибо. Выручил.

— Пустое, — отмахнулся Афанасий. — Хотя надо было догадаться, что они могут с денежками своими вместе охранителя запереть.

— Да уж, — пробормотал Михаил. — Ты давай собирай чего помельче и подороже, — пробормотал он, разглядывая шахские богатства, высвечиваемые одинокой свечкой, с коей коротал время ночной страж.

В небольшой каморке сокровищ было не так уж и много. Два мешка с монетами, в основном медными и серебряными, — последних Афанасий сыпанул в мешок щедрой горстью. Следом отправились кожаный мешочек с перстнями и кольцами и золотая цепь для парадных выездов. Он хотел еще пригрести скляниц со специями, ароматными маслами и еще какими-то жидкостями — в северных краях они стоили баснословно дорого, но взвесил их на руке и решил оставить. Какие из них дороже, не определить, а тяжесть изрядная.

Михаил продолжал с непонятным упорством потрошить какие-то сундуки и разворачивать свертки, перескакивая туда-сюда через лежащего на полу стражника.

— Да что ты ищешь-то? — не выдержал Афанасий. — Скажи, может, мне попадется.

Михаил хотел что-то ответить, но не успел. Неожиданно пришедший в себя стражник ухватил его за ногу, дернул. Михаил взмахнул руками и во весь рост растянулся на полу, опрокинув на себя полки, уставленные баночками, горшочками и стеклянными фигурками. Невообразимый грохот сотряс дворец, казалось, от фундамента до самой крыши.

Кузнец, выругавшись, приголубил стражника пудовым кулаком по макушке. Выдернул из-под груды хлама Михаила и замер, прислушиваясь. Дюжина-полторы одетых в сапоги ног уже грохотали по лестнице.

Отсюда не выбраться, окон нет. В других комнатах спасения искать? Окна, даже если есть, узкие, пока протискиваться будешь, настигнут. Афанасий подхватил одну из оторванных полок, обитую медью, и ударил ногой по двери.

Неожиданно открывшись, та распластала одного стражника по противоположной стене и саданула другого по выставленной ноге. Тот взревел от боли и упал. Остальные замерли с испугу. Кузнец вылетел в коридор, припечатал еще одного стражника и принял на медный край сабли еще двоих. Попер вперед, не давая им опомниться, протащил до лестницы и стряхнул их вниз.

С верхней ступеньки он увидел привставшего на ноги бледного Василия-посла и шаха Фарруха, который вполоборота с каким-то веселым интересом наблюдал, как катятся по лестнице его люди.

Лицо Ширван-шаха заслонила чья-то мощная, похожая на наковальню грудь. Телохранитель с визгом выдернул саблю. Отбросил пустые ножны и кинулся к лестнице, перепрыгивая через катившиеся навстречу тела. Взлетел наверх. Афанасий крутанул скамью, метя углом в голову. Противник отступил, пригнулся. Металлический угол прочертил в гипсовой штукатурке глубокую борозду, выбив облако белесой пыли.

В этом облаке мелькнуло острие кривой сабли, метя в живот Афанасию. На этот раз пришлось ему отступить. Телохранитель вспрыгнул на площадку и снова рубанул. Привыкшие к отдаче молота руки завибрировали в суставах, на медной пластине появилась глубокая вмятина. Тверич еще отступил, и как раз вовремя, чтоб не попасть под секущий удар под колени.

Тогда он отпустил одну руку, а второй сильно взмахнул, посылая полку в голову супостата. Так работали бастардом[33] латные рыцари. Убеждали противника, что меч двуручный, а потом неожиданно переходили на одну руку, увеличивая ее длину раза в полтора. Но телохранитель не поддался на уловку. Присев, он застелился в выпаде, снова метя острием Афанасию в живот. Все?!

Железо звякнуло о железо. Посыпались искры. Летящая с лезвий окалина упала на рукав кузнеца, прожигая его насквозь. Михаил?! Тот со своей саблей подоспел вовремя. Отбил лезвие. Влез между Афанасием и стеной. Его бутуровка[34] заплясала в воздухе, вырисовывая сверкающие круги. Телохранитель встретил новую опасность, не дрогнув. Сузив темные глаза и ощерив белые зубы, он ответил парой рубящих ударов сплеча, заставивших Михаила отступить и закрыть голову. Выдержал его атаку и снова рубанул сплеча, стараясь выбить или сломать венгерку. Новый сноп искр сорвался с пляшущих лезвий. Снизу загрохотали шаги подмоги. Похоже, телохранитель того и добивался, он не хотел убивать нежданных гостей, а намеревался отогнать их в дальний конец коридора и обезоружить под копьями охраны, против которых им воевать было нечем.

Афанасий поймал момент, когда рука телохранителя пошла вверх, оставляя его беззащитным, протиснулся, прихлопнул его медным листом к стене. Михаил не сплоховал, врезал коленом в щель между пластиной и стеной. Телохранитель взвыл раненым быком и обмяк. Афанасий прикрыл медным листом грудь и живот и шагнул на верхнюю ступеньку.

Встречавшие его стражники не успели опустить копья и вознести сабли. Как таран прошелся тверской купец вниз по лестнице, давя ширванских воинов и выбивая их за перила. Сзади запела сабля Михаила, не давая упавшим подняться.

С грохотом и лязгом они спустились вниз. Афанасий, не глядя на шаха, шагнул к Василию, занося покореженную полку. Тот взвизгнул и закрыл руками голову.

Какой-то стражник налетел на купца сбоку. Толкнул в плечо. Афанасий устоял, но полка просвистела мимо посла, оставив на полу глубокую выбоину. Отшвырнув стражника, Афанасий снова замахнулся, но Василий уже забежал за стол, вытащив кинжал и размахивая им перед собой, как умалишенный, явно собираясь подороже продать свою жизнь. Шах стоял на том же месте, с блуждающей полуулыбкой наблюдая за происходящим.

— Афоня, некогда. Бежим! — закричал Михаил. — Новые лезут!

Действительно, во все окна и двери дворца ломились с улицы стражники с копьями, саблями, булавами и кинжалами в руках.

— Куда?! — опешил Афанасий при виде такого количества врагов.

— За мной! — крикнул Михаил, срубая наконечник чьего-то копья.

Он пинком отворил малозаметную дверь и, схватив друга за шиворот, втащил его за собой. Захлопнул дверь перед носом стражников. Несколько тяжких ударов сотрясли ее с той стороны. Заскрипели петли, потом створка задергалась.

— Держи! — заорал Михаил.

Афанасий подпер дверь полкой, навалился сам. Огляделся. С удивлением понял, что в комнате, где они оказались, нет окон, да и дверь всего одна. А за ней несколько дюжин разъяренных стражников.

— Э… Мишка. Ты ж нас в мышеловку загнал, — удивился он.

— Да ну, — вроде даже как-то обиделся Михаил. — А если так? — Он схватился за вделанное в пол кольцо и потянул. Со скрипом откинулась крышка, из нее пахнуло горячим духом прогретого за день камня. — Прыгай! — Он сделал приглашающий жест рукой.

— Да я это… А…

С той стороны стукнули так, что ноги Афанасия поехали по гладкому полу.

— Сигай! — воскликнул Михаил.

Купец прыгнул без разбега, вздымая руки вверх, чтоб не зацепиться за край. Ноги утонули в слое песка, одна поехала. Чтоб не упасть, Афанасию пришлось отступить в сторону. И как раз вовремя. На то место, где он только что стоял, приземлился Михаил. Рывком захлопнув над головой крышку, он воткнул саблю в ушко изнутри.

— Бежим! — крикнул он.

— Куда?! Темно ж, как в Абиссинии.

Крышка над головой затрещала и заходила ходуном. Стражники совали под нее копья и налегали, пытаясь сковырнуть.

Не вдаваясь в объяснения, Михаил погнал его куда-то во тьму, подталкивая в широкую спину. Афанасий бежал, выставив вперед руки и ориентируясь только по потоку теплого воздуха, который бродил по вырубленному в стене проходу, достаточно широкому и высокому, чтоб даже рослому тверичу не цепляться головой.

— Ты откуда про ход узнал? — не выдержав, спросил он друга.

— Прикинул, — сквозь зубы ответил Михаил, прислушиваясь к треску выворачиваемой крышки.

— Это как?

— Помнишь, я план рисовал, одна комната там непонятная была. А в доме, что под посольство московское отвели, тоже такая комната есть. Ровно напротив этой. Я в ней побывал и люк в полу приметил. Вот и сложил.

— Голова! Так мы что, из хода этого в посольстве московском выйдем? — удивился Афанасий.

— Именно.

Коридор стал подниматься, и они оказались в небольшой каморке, которую освещали тусклые полоски света, пробивающиеся сквозь люк в потолке.

— Пришли, — сказал Михаил и ткнул пальцем в люк. — Выбьешь?

Афанасий взмахнул руками, разминая плечи. Выставив вверх кулаки, подпрыгнул. Вниз посыпались пыль и труха. Афанасий кашлянул, отер глаза и прыгнул снова. Крышка с треском отскочила. На песок упали несколько крупных обломков.

— Ну и силен ты, друже, — покачал головой Михаил.

Наступив на подставленную черпачком руку Афанасия, выбрался наверх. Помог вылезти другу.

— Ну что, теперь куда?

— Подальше отсюда, — усмехнулся Михаил. — Да, на вот, а то оставил. — Он протянул Афанасию мешок с добычей. — Эх, сабельку жалко, осталась ворогу на поживу. Давно она со мной.

— Ничего, новую купим, лучше прежней. — Афанасий встряхнул мешок. — А то и сам тебе скую, во сто крат лучше. Когда вернемся.

— Когда вернемся, да, — кивнул Михаил.

Дверь распахнулась от молодецкого удара.

В комнату ворвался жирненький недоросль, что не пускал купцов в посольство в первый приход. Замахнулся на друзей огромным бердышом. Афанасий поднырнул под взлетавшее лезвие, дернул парня за рукав, тот пробежал вперед несколько шагов, попал ногой в открытую яму. Звучно хрустнула кость. Полумесяц лезвия загрохотал по каменному полу.

Михаил подхватил топор. Афанасий, не снимая мешка с плеча, вышел в открытую дверь. Два желторотых юнца, по молодости оставленных на ночную стражу, расхристанных, простоволосых, замерли, увидев его.

Купец взмахнул мешком. Золото тупо брякнуло по стриженным под горшок головам. Парни снопами свалились к ногам кузнеца.

Михаил деликатно переступил через них, поспешая вслед за Афанасием. А тот прошел в сени, ногой сорвал с петель ведущую на крыльцо дверь, опрокинул кулаком за перила еще одного охранителя. Других не было видно — не то убоялись выходить, не то просто не проснулись. Мало ли чего там грохочет…

— Ну, куда теперь? — спросил Афанасий, с тревогой глядя, как загораются по всему шахскому дворцу факелы.

Основные силы шахской охраны, наверное, уже разобралась, куда девались беглецы, и готовятся идти на посольство, а те, что сорвали крышку и бросились за ними в подземный ход… Об этом даже не хотелось думать.

— Туда. — Михаил ткнул острием бердыша куда-то в кусты. — Конюшня там.

Друзья бросились напролом, не ища дорожек. Кони заржали, почуяв чужих.

Михаил отковырнул бердышом засов на воротах и распахнул створки. Внутри стояли лошади: белый скакун, на котором Василий Панин совершал парадные выезды, гнедой жеребец попроще и старая кобылка с тусклым взглядом и тусклой шерстью. На такой только воду возить. Ни слова не говоря, Михаил накинул седло на белого коня. Афанасий перехватил у него бердыш и встал у ворот, прислушиваясь к нарастающим в саду посольства крикам и лязгу оружия.

Михаил накинул узду на гнедого, затянул подпругу и, не касаясь стремени, запрыгнул в седло белого. Афанасий приторочил мешок с добычей к седлу гнедого и взгромоздился сверху.

— Ну что, Афоня, с богом? — Михаил широко перекрестился.

Афанасий кивнул и перекрестился тоже. Тряхнув поводьями, ударяя пятками в бока коней, пустили их в галоп.

Белый сразу вырвался на полкорпуса вперед. Перемахнул через стриженые заросли кустарника. Гнедой вломился в них, раздвигая грудью, как корабль волны. Вынес Афанасия на дорожку перед посольством. Михаил был уже там, вертясь в седле, он пытался уклониться от копий и бердышей, которыми со всех сторон тыкали в него набежавшие стражники. Афанасий направил гнедого прямо в толпу, с удовольствием слушая, как трещат ребра и звенит, отлетая, оружие нападающих. Гнедой, видимо, оказался боевым конем, не раз бывавшим в сече. Он встал на дыбы, сбил копытами нескольких стражников и понес Афанасия к воротам тяжелым тряским галопом. Белый конь припустил следом.

Друзья миновали открытые для шахской стражи ворота и поскакали вниз, к порту, слыша за собой шум погони и рев пламени. Кто-то в посольстве свернул поставец со свечой. Занялись ковры и занавеси. Красный петух пошел гулять по дому, выжигая внутренности.

— Так тебе и надо, гнездо предательское! — оглянулся Афанасий со злорадством и заметил, что друг почти не держится в седле, кривясь на один бок. — Мишка, ты что?!

— Зацепили, похоже, — ответил тот.

— Вельзевул тебя забери! — ругнулся Афанасий. — Продержишься еще?

— Продержусь. Да не стой, поехали.

Афанасий подхватил поводья белого и погнал лошадей к морю, правее порта. Доехав, остановил, слез, принял на руки уже почти не шевелившегося Михаила и, хлопнув по крупам, отправил скакунов по дороге вдоль причала, чтоб хоть ненадолго увели за собой погоню.

Прижав к себе, он понес обмякшего друга в другую сторону. Притащил к какой-то расселине в камнях. Втиснул, устроил его поудобнее. Взглянул в лицо и ужаснулся. Щеки Михаила запали, лицо побледнело, вокруг глаз образовались темные круги. Афанасий задрал рубаху и отвернулся, не в силах сдержать слез.

— Что, совсем плохо? — спросил Михаил тусклым, нездешним голосом.

Афанасий в ответ только кивнул.

— Ничего, — как-то слишком беззаботно сказал Михаил. — Я знал, на что шел. Слушай, Афоня, водички принеси.

— Нельзя тебе, — сдавленно пробормотал Афанасий.

— Пустое, — отмахнулся Михаил. — Меньше промучаюсь.

Афанасий снял с головы неизвестно как удержавшуюся на ней тюбетейку и сбегал к журчащему неподалеку ручью, зачерпнул, вернулся, поднес ее к губам друга, казавшимся черными на бледном лице. Дал сделать пару глотков. Отобрал.

— Гад ты, — беззлобно пожурил его Михаил. — Хотя… За то, в чем я тебе сейчас сознаюсь, ты сам меня удавить должен.

— Сознаешься? В чем? — не понял Афанасий, приглядываясь: не бред ли умирающего?

— Неспроста я тебя в это дело втянул, — начал Михаил.

— Да понятно, что неспроста. Хотел, чтоб мы тебе прикрытие обеспечили. А ты не бредишь, часом?

— В уме я. И говорил не все. Не по купеческим делам послал меня великий князь Тверской Михаил Борисович.

— А по каким? — удивился Афанасий, вспоминая, как провожали их в родном городе и как благословили не на торговлю, а на подвиг ратный.

— Велено мне было секрет булатной стали[35] вызнать. Сабли из него железо обычное рубят, как масло. Да ты сам кузнец — знаешь.

— И зачем оно? — не сдержался Афанасий.

— Война с Москвой грядет. О том все говорят. А в ней не выстоит Тверь. У Ивана Московского пушки есть, да дружины больше раза в два, да ополченцы. Без булата никак не выстоит.

— Да чем же тут булат помочь может?

— А что будет, если одного воина с доброй саблей против двоих человек с палками выставить?

Михаил закашлялся, сплюнул в темноту сгусток крови.

— Что будет? Порубит в капусту — и все, — пожал плечами Афанасий.

— А если пятерых? Порубит али нет?

— Скорее всего, порубит.

— А десяток?

— Если воин умелый, то и десяток.

— О! — Михаил наставительно поднял вверх палец. Казалось, он даже забыл о ране. — То-то вот и оно. Если наших дружинников вооружить саблями, что доспехи московских будут на ленты полосовать, представляешь, в какую мы силу войдем?

— Да ну… — усомнился Афанасий.

— Точно тебе говорю. Помнишь, докуда римляне дошли, когда обе их империи цвели буйным цветом. Помнишь?

— Ну, примерно, — снова пожал плечами Афанасий, вспоминая слышанные в детстве легенды.

— А теперь те земли себе представь. Чем они отличались от тех, что под римлянами были?

Афанасий в который уже раз за последние несколько минут пожал плечами.

— Эх ты, кузнец. Отличались они тем, что там люди оружие из бронзы делали, а за границей из железа. Аттила-гунн с железными мечами римские легионы кромсал, как нож масло. Вот и тверское воинство, булатом вооруженное…

Он снова закашлялся.

— Так вот ты что в покоях шахских искал! Секрет булатный?

— Не совсем. Сказывали, будто шах секретный рецепт стали из Дамаска купил за деньги немалые, чтоб своим воинам сабли да доспехи отковать. Тоже к войне готовится, слыхал с Василием-послом разговор? Дамасская сталь тоже ничего, но против булата не тянет. Так я, вишь, и дамасского рецепта не выведал. Боюсь, подвел я Тверь и вас всех подвел.

— Не может на одном человеке все держаться, — успокоил его Афанасий.

— Еще как может. Если тот рецепт сыскать, еще вопрос, кто верховодить городами русскими будет, Иван Московский или наш Михаил. А я тут… От какого-то стражника глупого…

Умирающий замолк и устало закрыл глаза. Но через некоторое время вновь их открыл.

— Ты вот что, Афоня, — сказал Михаил тихим голосом. — За пазуху ко мне залезь, книжицу нащупай. Нашел?

Афанасий пошарил, где было сказано, и извлек небольшой томик в переплете свиной кожи. Показал.

— Тут все, что я за время путешествия углядеть да вызнать успел. Записки кое-какие, планы дворцов и крепостей. Михаилу все пригодится. А ты, как обратно пойдешь, тоже все записывай да примечай. Может, тебе за нее денег дадут каких. Хоть не зря за море сходил, получится.

— Денег? А тебе б дали, если б ты секрет ковки булатной принес?

— Дали бы, конечно, — усмехнулся Михаил побелевшими от боли губами. — Думаешь, я с торговлишки так живу хорошо?

— А если я принесу, мне награду дадут?

— Ну, не знаю. Думаю, князь любого, кто ему секрет принесет, в уста лобызать будет. Хоть черта лысого. Ты что, Афоня, хочешь его сам вызнать?

— Это бы… это бы меня сильно выручило.

— Да ты не кручинься. — Михаил нашел силы положить свою узкую ладонь поверх могучей лапы кузнеца. — Я понимаю. Да и для отечества полезно. Правда, Афанасий, если сможешь — достань. Кому, как не тебе? Ты ж кузнец. И… — Михаил застонал. Свернулся на каменном ложе, подтянув колени к раненому животу. Распрямился. Улыбнулся снова. — Получится, что и я не зря помер.

— Мишка…

— Да помер я, помер, нечего мне тут. Не девица красная. — Слова друга перешли в тихий стон. — Ты вот еще что… Есть у меня в Смоленске одна…

Они проговорили почти до утра, а на рассвете Михаил отошел.

Он не стонал, не извивался, не кричал, просто замолчал, прикрыв глаза. Афанасий отнес друга на невысокий каменистый холм, с которого было видно прибой и кружащих над ним чаек. Вложил в холодную руку снятую со своей шеи серебряную ладанку и забросал тело землей. Привалил могилу камнями, чтоб не докопались дикие звери, закинул за плечо мешок с драгоценностями и двинулся прочь от Дербента.

Глава седьмая

Белоснежный жеребец брезгливо касался точеными копытами дороги, на которой оставили следы колеса повозок и голые пятки бедняков. Афанасий покачивался в седле, думая свою невеселую думу.

Совсем недавно он был простым и честным купцом, пострадавшим от разбойников, — с кем не бывает? — и собирался искать правды у местного властителя. А теперь он беглец, разыскиваемый всеми стражниками Ширванского государства за оскорбление сиятельного шаха Фарруха Йасара Первого, расхищение его казны и конокрадство. И каждое такое деяние тянет на усекновение головы. К тому же попытка убийства посла княжества Московского и порча его имущества, но это уже мелочи. Слава богу, хоть не убил никого, хотя мог кто и под горячую руку попасть. Эх…

Он ударил пятками по бокам жеребца, вознамерившегося пощипать жухлой травки на обочине. Тот недовольно фыркнул, но вернулся на дорогу.

С одной стороны, Афанасию несказанно повезло. Измотанный дневным переходом по жаре, он нечаянно набрел на пасущегося в теньке коня, оставленного на берегу. По какой причине тот выбрал вольную жизнь, а не вернулся в родимое стойло, было не ясно, да купцу и не хотелось выяснять. На четырех чужих ногах сподручней, чем на своих двоих, стертых сандалиями и израненных колючками.

Цокая языком и называя ласковыми именами настороженно косящегося на него коня, Афанасий подобрался поближе и намертво вцепился в узду. Конь забился, встал на дыбы, замахал в воздухе копытами. Могучего сына кузнеца некоторое время болтало на кожаных ремешках, как на ярмарочной карусели, но настоящей боевой злости в животном не было, и очень скоро оно покорилось настойчивому ездоку.

Теперь Афанасий управлял конем вальяжно, развалясь в седле. Правда, путь его лежал не туда, куда б ему хотелось. Все дороги, ведущие на Русь, все тропы, даже козьи, перекрыла стража Ширван-шаха. На всех пристанях стояли усиленные дозоры. Каждое суденышко обыскивали от киля до кончика мачты. Останавливали даже рыбацкие лодки и тыкали копьями сквозь выловленную рыбу, проверяя, не спрятался ли он под уловом. Потому он решил не пытаться пройти караулы, а углубиться на юго-восток, отойти подальше от Дербента, переправиться через море и уже по персидскому берегу добираться до Волги, а там уж и домой.

Интересно, догадалась ли стража, что он пошел дальним маршрутом, да еще и не пешком? Или так и будет протирать штаны, пока гнев шаха не уляжется? Лучше б, конечно… Купец хлопнул жеребца коленями по бокам. Жеребец-то, безусловно, дорогой. И, возможно, даже очень известный. И не по-хорошему. Местные жители, изредка попадавшиеся навстречу, завидев его, спешили убраться с дороги. Неужели его хозяин приезжал сюда за податями да оброками?

Это не очень хорошо, ведь даже среди притесняемых всегда найдутся охотники рассказать властям, что, мол, появился человек на коне, который стоит как целая деревня с людишками, и тогда помчатся по дорогам летучие отряды, потрясая копьями и натягивая удавки.

Он чуть стукнул пятками в бока коня. Тот норовисто всхрапнул, но пошел резвее.

Ну, нет худа без добра. Попадет домой он, конечно, не раньше осени, а может, и зимовать придется где-нибудь в Сарай-Берке, но с тем богатством, которое удалось ему унести из шахской сокровищницы, такой отдых может быть даже и приятным. К тому же перед князем есть чем оправдаться: вот, мол, книжица, которую Михаил… А кстати… Афанасий нащупал за пазухой кожаный переплет. За пару проведенных в седле дней он прочитал ее от корки до корки, надеясь найти там указание, где искать рецепт изготовления булатной стали, но, кроме маловразумительных историй и обрывков легенд, ничего не выискал. Зато рисунки крепостей, мимо которых они проплывали, были на загляденье, с очень точно уловленными пропорциями и тщательно прорисованными оборонительными сооружениями.

А рядом мелкие надписи, где прямо поверх рисунка, где — на полях. Язык вроде знакомый, а не понять. Вроде не персидский, и не турецкий, и не кыпчакский. Что-то намудрил тут Михаил, записывая. Или специально скрыть хотел? Может, тут указано, где тот булат сыскать? А это что за слово два раза чернилами обведено?

Кузнец попытался представить, как могло звучать это слово на каком-нибудь из известных ему языков. Например, на фарси. Хинду? Хинди? Хиндия? Индия?! Его вдруг как огнем обожгло. Неужели булат нужно искать в Индии? В загадочной стране, что лежит за Персией и Индейским морем. О ней писали еще в «Александрии», рассказывающей о походе Александра Македонского на Восток, да в «Христианской топографии» византийского путешественника Космы Индикоплова. А еще «Сказания об Индейском царстве» переписывались и пересказывались в купеческих кругах, вечерком, у костра. Правда, иные купцы баяли с чужих слов да от себя еще много добавляли. Говаривали, что и люди там с песьими головами о трех и даже шести ногах встречаются. «Единорожец, копая землю, гром производит…», а «в океан-море чудовища людей подстерегают, нападают на корабли». И что птица гукук водится, коя ночью летает, предвещает смерть и изрыгает огонь на тех, кто намеревается ее убить. А еще там обезьянцы есть, люди малые да волосатые. Живут по лесу. «А у них есть князь обезьянскый, да ходит ратию своею. Да кто замает, и они ся жалуют князю своему, и он посылает на того свою рать, и оны, пришед на град, дворы разваляют и людей побьют. А рати их, сказывают, велми много, а язык у них есть свой. А детей родят много; да которые родятся ни в отца, ни в матерь, тех оставляют прямо на дороге. Иные их берут и всякому рукоделию учат, а иных продают в ночи, чтобы взад не знали бежать», — припомнил Афанасий как по писаному. И что гады там ползучие в две сажени длиной встречаются, да пол-аршина в обхвате. И ползают прямо по улицам. И что по тем же улицам коровы ходят без привязи и там же спят и кормятся, а тронуть ее не моги, ибо скотина священная. Придумают тоже? Корова?! Священная?! Афанасий усмехнулся в порядком отросшую бороду. Цену побасенкам купеческим он знал не понаслышке.

Однако и стоящего товара в Индии много. И тканей воздушных, какие в иных местах не ткут, и пряностей драгоценных, и масел благовонных, что денег немалых в краях иных стоят. И персидские купцы даже шахов местных подговаривают, чтоб они купцов из земель северных убивали. Чтоб, значит, те к товару ходкому доступа не имели.

Тьфу, пропасть. И обратно возвращаться нельзя, и вперед идти опасно, хоть прямо тут ложись и помирай. Хотя ложиться и впрямь пора было. Ночь стала предъявлять права на эту землю, растягивая над ней подбитый звездами черный плащ. А из-за горизонта игриво подмигивала круглым глазом луна.

Афанасий с высоты седла присмотрел место для ночлега. Заставил коня продраться через растущие вдоль утоптанной дороги невысокие кусты и остановил его на полянке. Намотал повод на куст, чтоб жеребец мог дотянуться до большой лужи дождевой воды, скопившейся в каменной чаше. Сам напился, зачерпнул горстью и омыл лицо, шею, подмышки, утерся рубахой. Нарвал травы посуше и, свернув в жгут, засунул в тюбетейку. Помял в руках. Улегся на нее головой.

И тут же вскочил.

Снова лег, на этот раз приложившись ухом прямо к земле. Сомнений быть не могло. Топот копыт. Всадники. Около дюжины. Скачут мерной рысью, которая позволяет и передвигаться достаточно быстро, и не утомлять коней сверх меры. Вон и столб пыли, едва различимый в надвигающихся сумерках.

Купца прошиб холодный пот. Погоня?! За ним?! А за кем еще? Если даже и нет, то за его голову наверняка назначена награда, и дюжина вооруженных всадников никак не упустит возможности ее заполучить. А укрыться тут негде, даже в темноте, вона луна как светит. Да и мало ли конь заржет. Да и с дороги белоснежного жеребца заметят всяко, хоть прячься, хоть в поля скачи. Значит…

Как всегда в минуты опасности, мысли Афанасия не поспевали за телом. Еще не успев додумать, что нужно вскакивать на коня и мчать по дороге во весь опор, он уже вставлял ногу в стремя и садился в седло.

Что есть мочи хлестнул белого жеребца мешком с шахскими драгоценностями по сытому крупу. Конь, поняв, что не до игр сейчас, не стал артачиться, вставать на дыбы и даже всхрапывать. Просто понесся вперед, не щадя копыт.

Всадники заметили Афанасия. Закричали, заулюлюкали, пустили коней наметом. Копыта загрохотали чаще и сильнее. Возможно, преследователи и не догадывались, кто мчится от них во весь опор, но таков уж порядок: убегают — догоняй.

У непривычного к конной тряске Афанасия заболел зад, забулькало в животе и посветлело в глазах. Он сморгнул, но морок не уходил. Впереди словно бы разгоралась заря, но не на полнеба, как привычно в этих краях, а как-то совсем едва-едва. Будто какой-то колдун возжег маленькое личное солнце.

Может, и правда колдун? Или та самая птица, о которой сказывали купцы, пробует огненное дыхание? Или… Он же совсем недавно читал в книжице Михаила: «Возле города того горят огни неугасимые, кои священными считаются». Значит, не колдун, слава богу. Но ведь там, где есть что-то священное, должны быть служители или жрецы. Понравится ли им вторжение чужака? Афанасий хлестнул коня, тот еще немного прибавил прыти. Звон драгоценностей в мешке усилился, ножом резал слух. Зубы стучали друг о друга. Как бы язык не прикусить, а то — все, сразу с корнем, подумалось купцу.

А всадники не отставали, их кони были явно хуже посольского жеребца, но умение наездников куда выше. Еще немного, и нагонят. Или самому купцу придется остановиться, потому как терпеть боль в вывернутых ногах и страдающем паху нет никакой возможности. Или он просто сомлеет от боли и вывалится из седла.

Так куда, в ад? Лучше ад неизвестности, чем известный ад, вспомнилось ему чье-то выражение. Когда он его услышал, подумал: вот глупец сказал. Уж лучше известный ад. Но теперь он отбитым седалищем и щекочущими затылок коготками смерти постигал истинный смысл этого изречения.

Сияние нарастало. Разгоралось ярче, высвечивало отроги и ущелья меж невысоких скал. За ними, видать, и полыхал огонь, отбрасывая на угольно-черные стены неверный свет. Такими, должно быть, видел адские круги сумасшедший итальянец Алигьери в своих фантазиях. Словно в подтверждение его мыслей, в нос шибанул сернистый запах преисподней…

Слизнув с верхней губы соленый пот, Афанасий потянул поводья, разворачивая жеребца к расселине, похожей на рукотворную.

Конь пронес купца мимо двух высоких каменных колонн, в коих угадывались фигуры со скорбными ликами. За истуканами открывалась широкая дорога, выложенная гладко отесанными камнями. Старыми, но мало потертыми. Конские подковы весело зацокали по ним, высекая искры. Антрацитовые стены придвинулись вплотную, чуть не царапая колени бешено мчащегося всадника, а потом резко расступились, открыв перед Афанасием величественное зрелище.

Впереди, сколько хватало глаз, тянулось поле, седое от покрывавшего его пепла. Тот тут, то там во впадинах меж невысокими холмами вспыхивали призрачные огни, перекатывались из ложбины в ложбину, сплетались друг с другом в причудливом танце и расставались навсегда.

Странным образом они ничего не освещали, и поверхность вокруг оставалась таинственно темной. Иногда из какой-нибудь расселины с ревом вырывались столбы пламени, но света от него тоже почти не было. Свет исходил от огромной дыры в земле, в которой что-то ворочалось и клубилось, отбрасывая на стены алые отблески.

Афанасий натянул поводья. Конь остановился, бешено вращая глазами и роняя с узды хлопья пены. Купец истово перекрестился сам, перекрестил видение, но оно никуда не исчезло, земля продолжала исторгать из себя огненные языки.

Всадники отстали, не рискнув спускаться за ним в ад, но наверняка не ушли, остались ждать у ворот. Не верили, что беглец рискнет сунуться в глубины этой адской равнины. Значит, обратно путь заказан.

Купец слез с коня, не отпуская повода. Присмотрелся к земле по обеим сторонам дороги. Опаленная нестерпимым жаром, она являла собой каменную пустыню без единой травинки. Только поблескивали в ямках меж кочками лужицы смоляно-черной жидкости, которая кипела, надуваясь большими ленивыми пузырями.

«А может, это нефть?» — подумалось Афанасию. Странная жижа, выпирающая из-под земли, мерзкая и вонючая. Но из нее местные умельцы производят много чего — и масла для медицины, и заливку для фонарей, и даже растягивающуюся ткань, почти бесполезную в быту, как золото, но не менее дорогую. Нефть. О ней Михаил тоже писал в своей книге. А взмывающие столбы пламени, это не иначе как газ, который когда-то загорелся, а теперь не гаснет, подпитываемый из подземных источников. Его местные собиратели нефти боялись и ненавидели люто — пользы никакой, а все время как на пороховой бочке.

Ведя коня в поводу, Афанасий пошел вперед по дороге, ведущей в глубь этого страшного места. Сначала вздрагивал от каждого шума, от рева вырывающегося из расселин газа, от вспышек пламени, что вставали грибами то справа, то слева, от бульканья нефтяных озер. Но потом привык и перестал обращать на все это внимание. Даже принялся насвистывать что-то, правда, больше напоказ, чтоб себе доказать, что не боится. И наконец тяжелый дух чистилища, витающий над огненными равнинами, перестал его угнетать. И даже жар, который поначалу обжигал, стал приятен. Как в чухонской бане, в коей он бывал на севере земель Новгородских.

Постепенно в шум и рев стал вплетаться какой-то новый, едва уловимый звук. Малоразличимый поначалу, он набирал силу и постепенно стал похож на… Топот копыт? Афанасий чертыхнулся. Преследователи набрались смелости и пустились за ним в погоню по огненным равнинам. Видать, его узнали, а награда, кою обещал шах, переборола страх.

Превозмогая боль в натруженных с непривычки ногах, Афанасий влез в седло, ударил пятками по бокам коня. Тот пошел мягкой рысью, постепенно набирая ход. Холка и спина его тут же покрылись едким потом. Вспотел и Афанасий, но скорее не от жара, а от страха. Конский топот за его спиной, многократно отраженный и усиленный каменными зубцами долин, давил на уши, лишал воли.

Он тряхнул поводьями, заставляя коня бежать быстрее, и сам почувствовал, что не вписывается в ритмичность его шага. Мешает разогнаться в полную мощь. А топот за спиной нарастал. Уже стали слышны сдержанные понукания и тяжелое дыхание лошадей преследователей.

Купец нашел в себе силы обернуться. Всадники мчались за ним в окружении мечущихся теней, которые порождали встающие тут и там вспышки пламени. Пот блестел на плоских лицах. Легкие халаты развевались за спинами, подобно крыльям птицы Сирин. Острия копий и лезвия подвешенных на ременных петлях сабель будто уже были окрашены его, Афанасия, кровью.

На ровной дороге от них не уйти. Не очень понимая, что творит, купец дернул поводья. Конь послушно свернул с дороги. Одним прыжком перемахнул кучу камней на обочине и понесся по безжизненной долине. Всадники сзади откликнулись на его прыжок нечеловеческим воплем.

Отстанут? Нет. Жажда наживы и охотничий азарт пересилили страх. Один за другим они начали сворачивать с дороги. Рассыпаясь веером, устремились за одиноким беглецом. А тот, бросив поводья, приник к шее коня, намертво вцепился в шелковистую гриву и молился. Не очень-то верующий по жизни, сейчас он истово просил Господа, чтоб белый жеребец не оступился в колдобине, не подвернул ногу, не ухнул в полную огня расселину. И Бог его слышал. Скакун летел стрелой, не видя, но чувствуя, куда поставить копыто. Едва касаясь поверхности, он взлетал с пятачка ровной земли и приземлялся на носовой платок, с носового платка на монетку и снова умудрялся сделать несколько шагов.

Кони преследователей не могли с ним тягаться. Один оступился и завалился на бок, придавливая ногу всадника. Другому коню повезло меньше — угодив передними ногами в яму, он кувырнулся через голову. Всадник, как из катапульты, вылетел из седла и приземлился в кипящую пузырями нефтяную лужу. Его крик почти сразу же оборвался. Перед третьим неожиданно возник огненный столб, грива коня и одежда всадника вспыхнули мигом. Они еще некоторое время мчались вперед живым факелом, оглашая ночь дикими воплями, потом исчезли. Но преследователей все еще было очень много.

Гонимые протиснулись в узкий проход между высоких, обточенных ветром скал. Выскочили на широкое поле, одна часть которого была ровной, как стол, а другая покато уходила вниз, где клокотало и бурлило озеро черной маслянистой жидкости. Впереди же от края до края вставала стена света, восходящего из разлома, в котором перекатывались волны огня. Не обойти?!

Конь понес купца прямо на эту стену.

— Куда? Куда, дура? — прошептал пересохшими губами Афанасий, а может быть, просто подумал. Все силы ушли у него на то, чтоб удержаться в седле.

Преследователи не отставали, пролетев узкий проход, они вновь стали рассыпаться веером по ровной части плато, обходя справа. Двое-трое скакали уже почти вровень с купцом. До огненной стены оставалось сажен двести. Купец крепче вцепился в шею коня и хотел закрыть глаза, но так было еще страшнее.

Видя, что деваться беглецу некуда, преследователи опять завопили. Сколько уж можно?.. Некоторые выхватили сабли и потрясали ими, то ли пугая Афанасия, то ли борясь с собственным страхом.

Вдруг что-то произошло с белым жеребцом. Купец почувствовал, как и без того крепкие его мышцы напряглись, сокращаясь буквально на разрыв, шея окаменела. Конь подбежал к краю и нырнул в море огня.

Руки Афанасия обожгло, лицо стянуло жаром, как печеное яблоко. Запахло паленой шерстью. Не выдержав, он вдохнул. Легкие обожгло пламенем. Конец? Нет.

Они вынырнули на другой стороне огненного моря. Конь ударился в камень передними копытами, скользнул задними, обрушив потоки каменного крошева. Выбрался. Остановился, повернувшись боком. Замотал хвостом, заржал победно.

Афанасий взглянул на преследователей. Двое остановили коней на самом краю, потрясая саблями. Еще двое, не успев затормозить, налетели сзади и опрокинули передних в огненную бездну. Подъехали остальные. Один, видимо главный, соскочил с седла и, подбежав к тому, кто опрокинул других в огонь, схватил его за ногу и стал тащить вниз, разевая рот в неслышных за ревом огня ругательствах. Тот кричал, вырывался. Другой выхватил из колчана короткий лук, наложил стрелу и спустил тетиву, метя в Афанасия. Та долетела лишь до середины, затем оперение ее вспыхнуло, и даже наконечник не смог коснуться другого берега. Преодолеть расселину преследователи были не в силах.

Купец показал оставшимся на той стороне неприличный жест. Дернув за уздечку, развернул коня и неспешным шагом повел его дальше, по безжизненному, но без огненных выбросов, полю.

Горячий ветерок, дунувший в лицо, показался Афанасию прохладным и чистым. Вонь идущих из-под земли газов — приятной. Он вдохнул полной грудью и почувствовал, что земля уходит куда-то вбок, сбрасывая его со своей тверди, в голове шумит, в глазах темнеет…

Сначала вернулись ощущения. Он понял, что лежит на спине на чем-то твердом и теплом. И кто-то отирает его лицо пропитанной теплой водой тряпкой. Прикасается к губам. Он потянулся за этой водой, впился зубами в тряпку и стал высасывать живительные капли. Над головой загомонили на странной смеси персидского, армянского, турецкого и еще каких-то языков. Значит, вернулся и слух. Тоненькая струйка полилась ему прямо в рот. Он сделал несколько глотков, закашлялся, выплевывая забившую горло гарь, и снова начал жадно пить. Затем попытался подняться, но голова закружилась и он снова упал на землю. Зато смог открыть глаза.

Над ним склонилось несколько небритых, перемазанных нефтью рож с невероятно яркими белками темных глаз. Все в повязанных на голове тряпках. Все в рванье, столь пропитанном сажей и копотью, что изначальный его цвет определить было решительно невозможно.

Чуть скосив глаза, он заметил за их спинами колесо наподобие мельничного, но с приделанными к ободу емкостями. Сложную систему желобов, перегонный куб, поставленный прямо на расселину, из которой тянулось вверх ровное бездымное пламя. Россыпь пустых глиняных кувшинов и рядок таких же, запечатанных сургучом и готовых к отправке. Несколько шатров того же неопределенного цвета, что и одежда добытчиков нефти. Что это именно они, сомневаться не приходилось.

— Салам алейкум, уважаемые, — поздоровался Афанасий.

— И тебе салам, — вразнобой ответили они.

— Откуда путь держишь, что в этих краях забыл? — спросил один, видимо главный.

— Ехал с русским посольством через Ширван, да вот заплутал, отбился от своих, — соврал Афанасий, благодаря Бога, что во время скачки по огненным полям его бедная одежда приобрела такой же неопределенный цвет и вид, как у старателей.

— А откуда у тебя такой конь? — подозрительно спросил староста.

— А сам как думаешь? — спросил купец и тут же пояснил: — Подарок самого сиятельного Ширван-шаха.

— И сокровища, будто в спешке в мешок покиданные, тоже он сам подарил? — с усмешкой спросил староста.

— Ну… С сокровищами тут такая история… Так сразу и не расскажешь, — украдкой сжимая и разжимая пудовые кулаки, пробормотал Афанасий.

— Мы не торопимся, вся ночь впереди, — снова усмехнулся староста.

Другие старатели согласно закивали, издевательски улыбаясь.

Купец начал понимать, что он попал из огня да в полымя. И без драки обойдется вряд ли.

— Ну, значится, так было дело, — начал он. — Пришли мы с Волги в караване посла Василия Панина. Слыхали о таком?

— Ты нам зубы-то не заговаривай. — Голос старосты обрел деревянную жесткость. — Говори, откуда богатство.

— Богатство-то? — вздохнул Афанасий. — Ну, богатство-то, значится, это самое…

Лицо старосты придвинулось к лицу купца. А он только того и ждал.

Кулак Афанасия, змеей вынырнув снизу, врезался в щетинистый подбородок. Замаха в нем большого не было, но старосту подбросило на полсажени над землей. Рухнул он шагах в пяти от остальных старателей. Прежде чем они успели опомниться, кузнец впечатал подошву чудом не сгоревшей сандалии в лицо еще одному. Вбил колено в бедро третьему, отчего тот взвыл раненым оленем. Ухватил за шиворот четвертого и приложил скулой к твердой земле.

Вскочив на ноги, купец успел схватиться за длинную палку с черпаком на конце, коей попытался отоварить его один из нападающих. Дернул ее, разворачивая вокруг себя. Отпустил. Нападающий скрылся во тьме вместе с оружием. Еще одного он встретил ударом ребром ладони по шее, срубив, как тонкую березку, а последнего, самого чахлого, сгреб за шею и чуть придушил. Не до смерти, а чтоб не мешался.

Староста, однако, оказался крепким мужиком. Пошатываясь и мотая головой, чтоб разогнать звон в ушах, он поднялся на ноги. Достал из-за пазухи длинный кинжал и пошел на Афанасия.

Купец присмотрелся. Держал оружие староста неуверенно, крепко обхватив пальцами рукоять, широко размахивал им в разные стороны, временами оставаясь почти беззащитным.

— Не надо лучше этого, — предупредил его купец.

— Да я тебя сейчас на ремни порежу, — прохрипел в ответ староста.

Афанасий вздохнул, шагнул вперед и, уловив момент, когда тот слишком далеко отвел кинжал, перехватил его запястье левой рукой, а правой звонко щелкнул по скуле, метя повыше, чтоб не вывернуть челюсть.

Староста обмяк, кинжал звякнул о камень. Положив руку старосте на горло, Афанасий развернул его так, чтоб закрыться им от начинающих подниматься с земли старателей.

— Все, мужики, порезвились и будя, — сказал он, слегка придавив горло старосты.

Тот пришел в себя, закашлялся, выпучив глаза.

— Если дернетесь, я сначала ему шею сверну, потом остальным. Ну-ка подтверди. — Он тряхнул старосту так, что у того ноги оторвались от земли.

— Не двигаться никому, — прохрипел староста.

Старатели замерли, кто где стоял.

— Вот и славно, — пробормотал Афанасий. — Я вам зла чинить не хочу, но если придется… — Он снова красноречиво встряхнул старосту, окончательно поникшего и смирившегося с поражением.

— Теперь давайте вытряхивайте из-за пазух все, что у меня стибрили, и суйте обратно в мешок.

Старатели нехотя полезли под накидки, доставая браслеты, цепочки и пудреницы, кидая их обратно в шахскую наволочку.

— Вот и хорошо, — одобрил Афанасий. — Да все, все доставайте. У меня сочтено. Хоть одного камешка недосчитаюсь… — Он нажал на шею старосты, тот захрипел в его руках и забился, как висельник.

Несколько старателей поспешно куда-то отбежали и вернулись с мелочью, которую надеялись утаить.

— Ну, что сказать? — покачал головой Афанасий. — Содержимое мешка вы видели, таиться смысла нет, потому предлагаю сделку. Вы доводите меня до ближайшего города на побережье. Какой он тут?

— Баке, — ответил ему нестройный хор голосов.

— Дня полтора ходу, — добавил кто-то.

— Да. До Баке. Помогаете вместе с конем сесть на корабль, идущий за пределы шахства. Это, кстати, куда?

— Это в Чапакчур надо. В Иранские земли, других городов больших в округе нет, и корабельщики туда не плавают. А дальше только Хорасан.

— Ясно. С Хорасаном пока повременим. Значит, в Чапакчур. А на берегу даю вам денег из шахского богатства. Ясно?

— Всех-то зачем брать? — удивился один из старателей. — Возьми одного или двоих. А доберешься, так с ним на месте расплатишься. Они вернутся — поделим.

— А вы уверены, что он вернется, не захочет вас обмануть? — удивился такому предложению Афанасий.

— Родственники мы все, братья, дядья, племянники, свояки да кумовья. Своих у нас не обманывают.

— О как! Что ж, согласен. Пойдешь? — спросил он, наклонившись к уху старосты.

— Пойду, — прохрипел тот в ответ. — Если отпустишь, а то идти некому будет.

— Извини. — Афанасий чуть ослабил хватку, но до конца не отпустил. — Только, чур, все ножи да кинжалы тут оставить.

— Да ты что, сдурел, мил человек: как же в пустыне без ножа? — удивился тот, что предложил сократить число участников похода.

— Палку возьмет потяжелее, — ответил Афанасий. — Иначе не выйдет у нас с вами сделка. Я-то так и так до берега доберусь и по нему к Баке выйду, а вы без золота останетесь.

— Ладно, — согласился староста. — Один с тобой пойду и нож здесь оставлю.

— Что, пойдем али рассвета дождемся? — спросил Афанасий.

— А чего его дожидаться? Много светлее не станет, — ответил освобожденный наконец староста, потирая горло. — А священные огни путь укажут яснее, чем днем.

— Тогда двинули, — сказал Афанасий. — Что ж, не поминайте лихом и простите, если кого зашиб ненароком, — поклонился он старателям, но не слишком низко, так, чтоб видеть их руки.

Добытчики нефти неопределенно закивали: пустяки, мол, с кем не бывает.

Староста подобрал с земли свой кинжал с насечкой арабской вязью по рукоятке, бережно передал его говорливому старателю, видимо следующему по старшинству. Взял палку-черпалку, открутил от нее черпак и крутанул в руке пару раз для пробы. Остался не очень доволен, но смолчал. Афанасий подумал было попросить напоить коня, но понял, что ни за какие деньги в этих мертвых краях воды не найдет. Вода — это жизнь, а мертвецам золото ни к чему.

— Ну, давай веди, что ли? — молвил Афанасий, залезая в седло.

Без лишних разговоров староста повернулся и пошел по дороге бодрым, размеренным шагом привыкшего к дальним переходам странника. Купец тронул поводья, направляя коня следом. Он сначала оглядывался через плечо, опасаясь, не кинут ли чего в спину, но обошлось.

Скоро приспособления для нефтедобычи скрылись вдали. Пейзаж, спокойный у выработок, снова начал приобретать апокалиптический вид. Поднялись над равниной столбы синего газового огня, вскипели озерца нефти, распространяя удушливый чад. Однако такого жара, который пришлось испытать Афанасию, уже не было.

— И далеко жуть эта тянется? — спросил Афанасий провожатого.

— Нет, скоро уже закончится. К концу дня к горам подойдем, что котловину от мира отделяют, — ответил тот. — А там уже и до Баке недалеко, — добавил он, предвосхищая следующий вопрос. — А коня еще раньше напоить сможешь. Там, у гор, источник есть. А вокруг оазис малый. Цветет все буйным цветом, потому как воды хоть залейся, а подземное тепло все время греет. Там и заночуем.

Афанасий кивнул, хоть проводник и не мог его видеть. Купцу хотелось немного поговорить, но он чувствовал некоторый стыд. Похитил человека, оторвал от работы, сначала харю разбил, потом чуть не придушил. Теперь с расспросами приставать?

Чтоб отвлечься, достал книжицу Михаила. Перебросил несколько страниц, надеясь найти что-то интересное про сию чудную местность. Ни слова. Тогда он вынул из мешочка на поясе специально заготовленный уголек, коим давно собирался что-нибудь вписать, да все было недосуг. А вот сейчас можно.

«Недалеко от города Баке есть места, где газ из-под земли прямо на поверхность бьет. Горюч тот газ, потому воспламеняется от других огненных выбросов, коих вокруг множество. И тянутся эти огненные равнины…»

— Ну, вот и конец равнине огненной, — услышал он голос проводника, словно бы перекликающийся с его собственными мыслями.

Купец оторвался от книжечки, в которой аккуратно, как писарь, рисовал буквы, высунув от усердия язык. Пока он старался, уже рассвело, хотя веселее и светлее не стало, как и предсказывал староста. Выжженный камень под ногами сменился крупным песком. Нефтяные озерца пропали, и только тяжелый удушливый запах напоминал о газовых разломах.

— Э, уважаемый, — окликнул его староста. — Мне отойти надо.

— Куда это? — не понял Афанасий, с седла оглядывая пустынные окрестности.

— По нужде, — ответил он.

— Хм, ну иди, конечно, — согласился Афанасий. «Дело святое», — подумал купец. Из него-то на такой жаре вся влага через кожу испарилась.

Староста кивнул и сошел с дороги. Обошел нагромождение камней, повозился, присел, скрывшись из виду. «Ровно баба», подумал Афанасий. Убедившись, что расселин нет, а от коня на ровной поверхности старосте не убежать, вновь достал книжицу. Раскрыл.

— А-а-а-а-а! — прервал его мысли крик. — Помоги! А-а-а-а-а!!!

Кричал староста.

— Держись! — закричал Афанасий, слетая с коня.

Не помня себя, бросился к груде камней. Обежав ее, заметил старосту. Тот сидел на песке как ни в чем не бывало, на губах его играла гадкая усмешка. Почувствовав опасность, купец затормозил, но поздно.

Песок под его ногами подался. Плоские сандалии не удержали. Он почувствовал, что скатывается. Замолотил руками, пытаясь остановить падение, но песок просыпался сквозь пальцы. В облаке пыли он упал на дно внезапно появившейся воронки. Отплевываясь и протирая глаза, попытался встать, но песок опять сдвинулся, как живой. Афанасий упал на спину.

— Лучше не шевелись, — появилось над ямой улыбающееся небритое лицо. — А то так и до беды недолго. Засосет по самую макушку. Задохнешься. Медленно выбирайся, под себя подкапывая. Вершок за вершком. К вечеру, — староста из-под руки посмотрел на алеющей восток, — может, и вылезешь.

— Ах ты… — захлебнулся ругательствами Афанасий.

— И молчи. Не то сольпуги[36] тебя услышат, и тогда точно конец.

Афанасий вскочил, бросился вверх по склону, к старосте, но песок опять мягко опустил его на дно. Он снова вскочил, но не смог сделать и шага — ноги увязли по колено.

— Говорю же… А… — махнул рукой староста. — Ладно, русич, счастливо тебе оставаться. Выберешься, к нам не приходи, все равно не найдешь. А найдешь, убьем без разговоров. Понял? — Он грозно тряхнул палкой над краем ямы и исчез.

Афанасий остался один. Ему не надо было рассказывать, что будет дальше. Староста возьмет коня, сокровища, вернется к родственникам. Они уйдут в город, купят себе домики, заживут как люди и даже не вспомнят добрым словом безвестного тверского купца, умершего в пустыне.

— Эй, друже! — крикнул Афанасий во всю силу своих легких. — Верни-и-ись!

Нет ответа. Далекий всхрап коня, почуявшего приближение чужака. Едва слышные уговоры. Еще немного, и он вскочит в седло, тогда…

— Э-э-эй! Эге-гей! — заорал Афанасий надсаживаясь. — Вернись, тайну великую раскрою!

— Какую еще тайну? — раздался недовольный голос. Над краем показалась небритая физиономия старосты.

Пущенный твердой рукой нож сверкнул в воздухе. Сделав один оборот, ушел в горло по самую рукоять, оборвав зарождающийся крик. Песок жадно и без остатка впитал поток крови.

— Вот и славно, — пробормотал Афанасий, вглядываясь в закатившиеся глаза убиенного старосты. — Жаль, палочка вниз не свалилась, — разговаривая сам с собой, он отгонял нахлынувший страх. — Ну да ничего.

Купец примерился, нельзя ли как-то ухватится за тело, стащить его вниз и, подложив под ноги, использовать как лестницу. Протянул руку, стараясь, чтоб подошвы сандалий не колыхнули песка. Не вышло. Что ж, значит, придется копать. Вершок за вершком, как и говорил староста.

Чтоб не сталкиваться с мертвецом лицом к лицу, он отвернулся и взялся за противоположный край ямы. Ладонями сгребал под себя песок, как курица сор, и утрамбовывал его ногами. Хотел снять сандалию и грести ею, но голой пятке было слишком горячо, пришлось снова обуться. Оторвал от подола куски ткани и намотал на ладони.

Постепенно рассвело. Солнце стало нестерпимо палить спину, на рубахе проступали влажные соленые разводы и тут же высыхали, превращая ее в панцирь. Ворот стал тереть шею.

За два часа он продвинулся на пол-аршина. Староста не соврал. Если Афанасий раньше не умрет от жажды, то и правда окажется наверху к вечерней заре. Видать, не первый он, кто оказался в этой ловушке. Афанасию подумалось, что неплохо бы поискать под ногами, вдруг найдет чьи-то кости, а рядом с ними топор, нож или хотя бы еще одну сандалию. В конце концов можно будет взять человеческую лопатку и использовать ее как… как лопатку. Он засмеялся невольно получившейся шутке. Вот только смех вышел натянутым и нервным. Ближе к вечеру он отвоевал у песка еще пару аршин. Солнце опустилось к горизонту. На яму, в которой не покладая рук трудился тверич, стали наползать зубастые тени скал. Песок в тени приобретал неприятный, железистый оттенок, напоминавший свернувшуюся кровь.

«Ничего, ничего, — думал Афанасий. — Совсем к зорьке вечерней не получится, но к ночи вполне. В темноте и работа легче пойдет. Не так жарко, песочек остынет. Главное, чтоб конь прогуляться не вздумал». Он подналег, глубже врываясь в песок, тем более, что он тут был более каменистый и плотнее ложился в кучу под ногами. Правда, и пальцы обдирал сильнее. Купец заметил темные пятнышки крови на обмотках.

Вдруг за спиной, на самой границе зрения, что-то шевельнулось. «Покойник поднимается, — шевельнулась дурная мысль. — И даже ножа нет…» Афанасий обернулся и внимательно посмотрел на труп. Староста лежал в той же позе, в которой принял смерть. Вспухший на жаре и уже начавший слегка пованивать. С закатившимися глазами и оплетенной лыком рукоятью ножа, торчащей из горла. Мертвее мертвого.

Нет? Шевельнулся? Афанасий протер запорошенные песком глаза. Или и правда почудилось? Или рука трупа действительно шевельнулась? Пальцы дрогнули. Купец от испуга чуть не скатился с насыпанной им горки. Голова старосты чуть повернулась, уставившись на него слепыми бельмами глаз в окружении почерневшей плоти.

— Господи… — пробормотал Афанасий, широко крестясь. — Иже еси на небеси, да святится имя…

Он оборвал молитву на полуслове. Что-то темное пробежало по песку и нырнуло под труп старосты. Завозилось. Купец присмотрелся, но ничего рассмотреть не смог. Зато услышал подозрительное щелканье и чавканье. Будто кто-то положил на одну костяную пластинку кусок мяса, а другой пластинкой бил по нему сверху, иногда промахиваясь. Звук получался премерзостный.

Еще одна тень размером с небольшую собаку прошмыгнула к трупу. Тот задергался, затрясся, будто в падучей, и, кажется, даже чуть сдвинулся в направлении Афанасия. Купец пискнул, занеся руку для очередного крестного знамения, да так с ней и застыл.

Голова старосты затряслась, что-то захрустело, из темного рта вывалился длинный язык и повис тряпкой. Волосы на темени зашевелились, меж ними мелькнула блестящая палка в палец толщиной. Волосатая, суставчатая, с крючком на конце, она более всего напоминала… паучью лапу.

Афанасий не верил своим глазам. С замиранием сердца он следил, как над головой старосты расцветает веер новых лап, а следом появляется огромная волосатая морда.

Животное внимательно посмотрело на остолбеневшего купца черными бусинками немигающих глаз, угрожающе подняло передние лапы, разверзло огромные челюсти и пронзительно запищало. Оно не собиралось нападать, просто отпугивало от своей добычи. И не только от своей. Через мгновение около тела копошилась уже чуть ли не дюжина пауков. Огромных. Размером с мелкую шавку. Волосатых. Длинноногих. Они наскакивали, вцеплялись могучими челюстями в одежду, рвали ткань, как палые листья, и отхватывали от тела огромные куски.

Теперь понятно, почему староста говорил ему остерегаться сольпуг. Видел он этих пауков в низовьях Волги, но там они были в вершок, может, полтора длиной. Их челюсти могли разве что прокусить кожу, но яда не содержали, а эти… От таких чудовищ-переростков можно ждать чего угодно. Кто знает их аппетиты? Наедятся ли они старостой или, обглодав его до костей, примутся за Афанасия? За свеженького. Словно в ответ на его мысли, по песку зашуршали когтистые лапы, неразличимые в наступивших сумерках.

Кинутся? Нет? Вроде обошлось. Но выбираться отсюда надо, чем быстрее, тем лучше. Афанасий, стараясь не обращать на пауков внимания, принялся сваливать песок себе под ноги. Мало-помалу голова его поднялась над краем ямы, постепенно стали вылезать и плечи. Кузнец не оглядывался, но слышал, как смачное чавканье сменилось сухим треском друг об друга паучьих панцирей. Значит, от старосты осталось совсем мало, еще немного — и самые хлипкие пауки, отлученные от кормушки, направятся искать себе новое пропитание. И тогда уж купцу точно несдобровать.

Афанасий подналег. Он загребал песок огромными горстями и сваливал под ноги кучей, не успевая даже толком его утаптывать. А звуки паучьей битвы становились все громче. Наконец ему показалось, что высоты накопанной горки уже почти хватит. Еще чуть.

Но этого «чуть» у него не оказалось. Скрип членистых лап за спиной стал нарастать, приближаться. Раздался противный, не сулящий милосердия писк.

Изо всех сил он оттолкнулся ногами, выбрасывая тело вперед и вверх. Упал брюхом на край ямы. Почувствовав, как оползает песок, заработал руками и ногами яростно, будто греб против сильного течения, плюясь и отфыркиваясь. Подтягиваясь на разбитых в кровь пальцах, выбрался на твердое место грудью и животом. Перевернулся на спину. Вытянув ноги из ямы, пополз на спине, елозя пятками по зыбучему песку. Снова перевернулся, встал на четвереньки. Побежал. Поднялся. Конь ждал его. Мешок с сокровищами по-прежнему висел притороченным к седлу. Слава богу, все на месте.

С разбегу он запрыгнул в седло и поцеловал коня между ушами. Раскинул руки в стороны и заорал, чувствуя, как снова возвращается к нему жизненная сила. Наоравшись вдоволь, он, не в силах преодолеть болезненного любопытства, бочком подвел коня к яме. Заглянул вниз. В едва долетавших до дна отсветах горящих газовых столбов увидел клубок волосатых паучьих ног и тел, которые то ли дрались, то ли пытались вылезти из ямы, забравшись друг на друга.

Купца передернуло. Он хотел плюнуть на дно ямы, но пересохший рот не дал слюны.

Почувствовав присутствие Афанасия, пауки, как по команде, повернулись к нему, ловя в прицел черных, подобных бусинам, немигающих глаз его могучую фигуру. Заверещали и побежали в его сторону, ловко цепляясь за осыпающийся песок крючками на кончиках членистых ног. Несколько теней метнулось к нему по краю ямы.

Афанасий поймал ногами стремена и направил коня, посеревшего от пепла и гари, по едва заметной дороге. Тот, усталый и мучимый жаждой, полетел стрелой, желая убраться из этих проклятых мест.

Пауки кинулись было в погоню, но тотчас поняли ее бесполезность. Остановились, как по команде, и разбежались по своим делам, исчезая между камнями. Только пустые глазницы дочиста обглоданного черепа еще долго смотрели вслед удаляющемуся всаднику.

Глава восьмая

На следующий день Афанасий увидел стены древнего Баке. Ныне они выглядели не очень внушительно, но лет триста назад, во время строительства,[37] были почти непреодолимой преградой для любой армии.

Толстые, с выносными башнями, они опоясывали город двойным кольцом. У подножия был ров, наполнявшийся водой с помощью специальных механизмов, похожих на те «черпалки», что были у нефтедобытчиков. Вторая стена существенно возвышалась над первой. Гнезда для стрельбы и механизмы опрокидывания вниз горячей смолы сулили врагу много неприятностей.

Афанасий без задержек въехал в город через одни из двух сухопутных — другие три были со стороны моря — ворот, кинув привратнику медяшку из украденных сокровищ.

Улочки Ичери-шехер, внутреннего города, были столь узкими, что и два всадника на них могли разъехаться с трудом. Завидев Афанасия, встречные стремились нырнуть в боковые проходы, чтоб не попасться на глаза хозяину столь прекрасного коня. Лоточники оттаскивали столики со всякой мелочью и вжимались в стены. Даже нищие подбирали ноги и костыли.

Но Афанасий не обращал на них внимания, погруженный в думы о том, куда завела его судьбина и что делать дальше.

Оторвался от них он лишь один раз, оказавшись недалеко от Девичьей башни. В книге Михаила было написано, что один овдовевший и немного помутившийся разумом владетель города Баке решил жениться на своей дочери. Та, придя в ужас от предстоящего брака, поставила условие: построить для нее башню. Когда башня была построена, девица, по одной версии, заперлась в ней, по другой — бросилась с верхней площадки в море. Писано было явно рукой Михаила, но с чужих слов и в спокойной обстановке, с завитушками и красивостями. Другая запись, сделанная ниже, торопливым косым подчерком, явно другой рукой, гласила, что персы считают Девичью башню одним из Аташкаде — храмов Огня на побережье, и будто бы она в точности такая же, как строения в городе огнепоклонников Таксиле.[38]

А ведь кузнечное дело неразрывно связано с огнем. Узнать бы подробнее, да у кого? Сама же башня была давно и основательно пуста. Подход к ней завален всяким мусором, а узкие бойницы заложены, чтоб птицы не залетали и не вили там гнезд.

За башней открывался местный дворец Ширван-шахов. На самом деле не один, а целая россыпь построек, возведенных лет сорок назад знаменитым архитектором Мухаммедом Али, строившим дворцы для многих восточных правителей.

В книге Михаила было сказано, что в него входят три дворца-террасы — диван-ханэ,[39] жилое здание и мавзолей Сеида Яхья Бакуви, восточные ворота, дворцовая башня, водохранилище и мечеть-усыпальница невероятной красоты, богато декорированная изображениями ветвей олеандра. А на медальоне каплевидной формы на ее фасаде зодчий написал арабской вязью свое имя, но читается оно только в обратном, зеркальном отражении.

Афанасий пожал плечами. Интересно, кто проверял? Кто пытался прочесть с зеркалом хитрую вязь? Или, может, не читал, просто повторил россказни местных придумщиков? Такое сплошь и рядом случается. Даже Библию, вон, писцы с точностью до буквы переписать не могут. Ошибки да помарки делают, целые куски пропускают иногда.

Афанасий перекинул несколько страниц, ища что-нибудь полезное о сих краях. Так… Это что? Легенды о летающих демонах, легенды о гуриях, легенды о золотых россыпях. А, вот. Дворцовая мечеть имеет три входа: шахский, для знати и для женщин. В центре ниша-мехраб, прилегающая к южной стороне, ориентированная на Мекку. В зале под куполом мечети вмонтированы четыре больших глиняных кувшина, создающие особый звук. Благодаря им все молящиеся хорошо слышат слова молитвы. Хм, тоже ни о чем. А тут что? Он вгляделся в бисер раскинутого по страницам почерка без завитушек и буквиц, но, кроме пространной поэтической чуши, ничего полезного отыскать не смог.

То было неудивительно. До сих далеких мест редко добирались русские, польские или германские купцы, все писалось понаслышке, все с чужих слов.

Конь захрапел и вскинулся на дыбы, купец приник к его шее, стараясь удержаться в седле. Из-под опускающихся на землю копыт стремглав выскочил человек, замотанный в какое-то тряпье, давно выгоревшее на солнце, машущий руками как безумный. Он заговорил на языке незнакомом, но явно не здешнем. Латинянин? Что-то есть, но не похоже. Увидев, что Афанасий его не понимает, незнакомец перешел на другой язык, опять же знакомый, но не сильно понятный. Однако с отчетливыми мавританскими нотками.

Афанасий положил руку на рукоять кинжала, который забрал под шумок у одного из нефтедобытчиков.

Незнакомец покосился на длинное лезвие в кожаных ножнах и затараторил еще быстрее.

Тоже купец? Но что он делает в сих далеких от привычных торговых путей местах? Забрел в поисках баснословной выгоды? Заблудился? Отстал от каравана? Попал в руки разбойников и был продан местному шаху? Или бежал из плена? Или так же, как Афанасий, путешествует с тайным заданием?

— …Понимаете, господин?! — почти кричал незнакомец.

Афанасий вздрогнул, почувствовав, что понимает язык незнакомца. Мадьярский?

— Да, — ответил он, с трудом произнося непривычные слова. — Этот язык я понимаю.

— Уф, наконец! — с облегчением выдохнул тот, цепляясь за повод коня тонкими коричневыми пальцами. — Я уж думал, не встречу тут ни одной христианской души.

— Зачем тебе христианская душа? — спросил Афанасий, не убирая ладони с рукояти кинжала. Нужные слова сами всплывали в его памяти.

— А на кого мы можем рассчитывать, как не на единоверцев, в этот чужом для нас мире? — удивился незнакомец.

— Судя по всему, ты вероисповедания католического? — спросил Афанасий, чуть наклоняясь в седле, чтоб не кричать на всю улицу. — А я-то православный, от Византии веру свою веду.

— Но символ креста объединяет всех нас, — высокопарно ответил незнакомец, — поэтому мы должны помогать друг другу.

— И как же ты хочешь мне помочь? — улыбнулся Афанасий, поняв, к чему клонит человек.

Большинство попрошаек начинали именно так: мол, все люди братья, все должны помогать друг другу. Выручи копеечкой. Но сами своими заветами пользоваться не спешили.

Незнакомец сник, глаза его потухли, руки повисли вдоль тела, пальцы забегали, теребя подол прикрывающего чресла рубища.

— Да, ты прав, такому справному господину мне нечего предложить. Я бы сам хотел нижайше просить его помощи, — вздохнул собеседник.

— Ты давно ел-то? — смягчился Афанасий, глядя на худую, костлявую фигуру и отмечая бледность, которую не скрывал даже коричневый загар.

— Два дня назад.

— Ну, пойдем тогда, — сказал Афанасий, привстав на стременах и выглядывая ближайшую чайхану. — Угощу тебя, да и поговорим ладком. Что посреди дороги пыль глотать? Где тут поесть-то можно?

— О, я отведу, — встрепенулся незнакомец.

Он взял коня под уздцы и повел в темную боковую улочку, где колени всадника едва не цеплялись за шершавые стены домов. Афанасий снова положил руку на рукоять кинжала. Вдруг в конце ждут вооруженные дрекольем местные молодчики, а обнищавший европеец — только приманка для доверчивых купцов?

Обошлось. Незнакомец вывел всадника на небольшую площадь. На тенистой ее стороне примостилась под большим платаном уютная чайхана с открытой террасой, забранной кисейными занавесями от мух. Наружу просачивались запахи плова, молодого барашка, жаренного со специями и курдючным салом, лагмана и свежевыпеченных лепешек. У не голодного в общем купца забурчало в животе.

Провожатый подвел коня и набросил удила на специальный крюк. Конь тут же опустил морду в ведро и весело захлюпал тепловатой водой. Афанасий спешился, снял с седла мешок с богатством и следом за новым знакомым поднялся по ступенькам, продолжая держать руку на рукояти кинжала. Пригнув голову, нырнул под услужливо поднятый перед ним полог и оказался внутри.

Оглядел кожаные растяжки и разноцветные тряпки с явно что-то означающим узором на глинобитных стенах. Маленькие цветастые картины неизвестного художника. Медные кумганы,[40] расставленные везде то ли для красоты, то ли для непонятной пользы. Резные деревянные ширмы с затейливым узором, отделяющие друг от друга низкие столы, за которыми прямо на полу или на маленьких подушках восседали редкие посетители. Они вели неторопливые беседы, читали свитки, обменивались короткими фразами и потягивали из маленьких пиал зелено-прозрачный чай. Люди были сплошь уважаемые, не бедные и в возрасте, совершенно не похожие на босяков и разбойников. Некоторые походили на чиновников, решающих за чашечкой чая государственные дела. А один и вовсе поэт. Вполголоса он декламировал что-то ритмически упорядоченное четырем своим сотрапезникам. Те качали одетыми в чалмы головами и прицокивали языками.

Афанасий разжал пальцы, все еще стискивавшие рукоять кинжала.

В углу сидел музыкант. На его пузатом инструменте с маленькой декой и тонким грифом было всего две струны из воловьих жил. Он дергал их медленно и размеренно, выводя немудреную усыпляющую мелодию.

Афанасий усмехнулся про себя. До сего момента он думал, что «одна палка, два струна» — это шутка. Ан нет, на самом деле существует такой инструмент. А что, удобно — трень-брень, и все дела. Это тебе не гусли яровчатые,[41] десятиструнные.

Вслед за провожатым Афанасий прошел к крайнему столику и кряхтя опустился на подушки. Как-то по-другому эти персы устроены в нижней части, подумалось ему, раз могут так спокойно ноги под себя складывать и вообще почти лежа кушать.

Круглолицый, лоснящийся жирным загривком и пахнущий кухонным чадом чайханщик подошел к гостям. Оглядел драные, пыльные одежды посетителей, но ничего не сказал, даже бровью не повел. Замер на почтительном расстоянии, в почтительном же, но безучастном поклоне, готовый слушать. Это хорошо, отметил про себя Афанасий, значит, его спутник завсегдатай здешний.

Кстати, в еде спутник толк понимал. Он протараторил заказ так быстро, что купец не все и разобрал, и небрежным жестом отпустил хозяина исполнять. В его манере чувствовалась уверенность человека, привыкшего повелевать. У Афанасия мелькнула мысль, уж не принц ли это какой-нибудь или вельможа, скрывающийся от козней или мести за былые грехи? Впрочем, если это так и было, то казны он при себе не имел и явно намеревался пировать за счет Афанасия.

Незнакомец меж тем откинул с головы капюшон, обнажив длинные иссиня-черные волосы, забранные сзади в пучок. Огромный крючковатый нос, длинная шея с огромным кадыком и порывистые движения делали его похожим на стервятника. Поводив своим птичьим носом над блюдами, появившимися на столе как по мановению волшебной палочки, он оторвал себе изрядный кусок баранины. Влез руками в миску с какими-то мелко нарезанными овощами. Не обращая внимания на затекающий в рукава сок, стал засовывать пищу в рот, пятная белым многодневную щетину. Было видно, что он страшно голоден.

Афанасий деликатно отщипнул от барашка со стороны, противоположной той, которой касались грязные руки незнакомца. Нагреб в специальное блюдечко лапши и стал есть неторопливо. Он знал, что, если накидать в рот много и проглотить быстро, брюхо ответит веселым бульканьем и гулом, что нарушит чинное спокойствие чайханы. Хотя с таким сотрапезником стесняться уже нечего.

Наконец тот насытился, обтер жирные ладони о свое одеяние, повидавшее, похоже, и не такое, и откинулся на подушки. Блаженно рыгнул и, прикрыв глаза, стал потягивать из глиняной пиалы обжигающий зеленый чай.

Афанасий тоже отодвинулся от стола и пригубил отдающий шваброй напиток. Он бы с удовольствием испил меда хмельного, но местные верованья не позволяли, равно как и есть свинину.

Отпив несколько глотков, Афанасий оторвал спину от подушек и нагнулся ближе к собеседнику.

— Ну, добрый человек, рассказывай, какого роду-племени? Как тут очутился? С чем шел, куда, зачем? — спросил купец.

— Да ну, долгая история, — отмахнулся от него сотрапезник.

— А мы никуда не торопимся, — пробормотал Афанасий. В голосе его послышались нотки, жесткие, как засохший сыромятный ремень. — Да и расплачиваться с чайханщиком надо. Вместе будем или порознь? — На мадьярском языке это прозвучало несколько угрожающе.

Незнакомец смерил взглядом литые плечи сына кузнеца, растянул сухие тонкие губы в подобие улыбки и неопределенно кивнул. Запил чаем образовавшийся в горле ком и начал свой рассказ.

Оказалось, зовут незнакомца Мигель, родом он из славного горда Порту, что во владениях великого короля Афонсу V по прозвищу Африканец.[42] Как и многие в его стране, собирался в крестовый поход, к которому призвал папа римский Каликст III после падения Константинополя и осады турками Белграда. Мигель продал или заложил большую часть родовых земель, купил боевого коня, оружие и доспех, твердо вознамерившись вернуться на родину с несметными богатствами. Однако из-за смерти папы поход так и не состоялся. Собранное с большими финансовыми затратами войско Афонсу V отправил на юг, воевать с маврами.

Оружия португальские дворяне накупили много, причем половину в долг. После известия, что поход не состоится, оно сильно подешевело. Земли же пахотные взлетели в цене, и выкупить свое имущество не было никакой возможности. Мигелю ничего не оставалось, как отправиться со своим королем воевать мавров. Однако судьба приготовила ему страшный сюрприз. Команду корабля, на котором он плыл, охватила непонятная болезнь, занесенная не то крысами, не то рабами. Не желая заразиться, другие крестоносцы пообещали утопить судно, если оно само не оставит эскадру. Им пришлось идти одним, на свой страх и риск.

Поначалу команда держалась на ногах, но потом слегли почти все. Корабль без руля и ветрил болтался по морю, пока наконец не доплыл до Босфора. Там несколько выживших португальцев покидали за борт трупы и подняли парус, намереваясь вернуться домой. Но в пути их настиг турецкий корабль. Тех, кто пытался сопротивляться, убили. Остальных тычками и пинками согнали в трюм и заковали в цепи, чтобы потом продать в рабство. Дальше Стамбул, Трапезунд, Тебриз…

В Тебризе Мигель сумел убежать и оказался в пустыне. Долго блуждал по пескам и наконец вышел к Баке, где и живет, занимаясь разовыми работами в порту, побираясь и воруя. Обычная история, в общем.

— А что ж домой-то не пошел? — удивился Афанасий.

— Долги, — вздохнул Мигель. — Пока кредиторы думают, что я в походе сгинул, с семьи особо требовать не будут. А если узнают, что я вернулся, налетят, как вороны. Был бы один, так и ладно, разобрался б как-нибудь. Но они ж семье угрожать начнут. Не, лучше я еще некоторое время мертвым для них побуду. Может, тут каких денег заработаю, чтоб вернуться не с пустыми руками.

У Афанасия перехватило дыхание от схожести судьбы нового знакомого с его собственной. Уголок левого глаза защекотала предательская влага. Ему захотелось встать и обнять щуплого португальца, по-братски прижать к широкой груди. Выпить с ним добрую чарку за здравие и торговый успех.

Отсыпать ему половину богатств из наволочки шахской подушки.

Но он сдержался. Слишком мало он пока знал Мигеля, чтоб обнять его по-братски и рассказать ему о своих невзгодах. Да и явно из богатых. Из бояр или дворян, раз землями собственными владел. В доспехах ездил. Поймет ли простого купца? «Да и с какого перепугу, за здорово живешь, его долги оплачивать? — взыграла в Афанасии купеческая жилка. — Но хоть как-то помочь можно? Так, чтобы и себе не без пользы».

— А хочешь со мной? — предложил Афанасий.

— Куда это? — насторожился Мигель.

— Собираюсь я тут товаром загрузиться, деньжата есть, да в Чапакчур двинуть. Поторговать. А там как получится, может, и вглубь, вдоль моря Индийского. Товар продам, коня продам, на вырученное что-нибудь для наших земель стоящее куплю, да и обратно. Ты тоже подзаработать можешь.

— К морю Индийскому? — пожевал губами португалец, будто пробуя название на вкус. — Что ж, может, так и лучше. Спасибо за предложение. Пойду с тобой. Только объяснишь мне по дороге, какой товар брать надо. Сколько чего стоит. Торговаться научи да про уловки купеческие расскажи. Я-то больше по военному делу. — Он снова улыбнулся, на этот раз широко и открыто.

— Так даже лучше, — обрадовался Афанасий. — Мой товар переторговывать не будешь.

Португалец улыбнулся, показав крупные зубы с хищно выдающимися резцами, оценил шутку.

— А надумают отнять, вдвоем отбиться-то проще, — заметил Афанасий.

— Ну и чего мы тогда сидим? — вскочил на ноги португалец. — Пошли скорее. Надо дотемна на базар успеть, пока не закрылся. Присмотреть товар, оружие да одежду в дорогу, ну, и в порт. Разузнать у капитанов, какие корабли с рассветом отходят.

Он взмахнул драными рукавами и, как растрепанная птица, помчался к выходу, совершенно не заботясь о плате за выпитое и съеденное. Афанасий тоже встал на затекшие ноги, улыбаясь португальцу вслед. Впервые после смерти Михаила он не чувствовал себя одиноким и всеми покинутым. Да и воин обученный в спутниках никогда лишним не будет. Такой десяток мужиков сиволапых с вилами разгонит вмиг. А разбойнички-то придорожные, они того… Редко из благородных бывают. Все больше из крестьян да ремесленников разорившихся, от тяжелой жизни в леса ушедших.

Кинув хозяину монетку, Афанасий пошел на выход, закинув за плечо мешок с шахскими сокровищами.

Португалец уже суетился у коновязи, поправляя подпругу, ослабляя уздечку и расчесывая пятерней гриву скакуна. Было видно, что коней он любит и умеет с ними обращаться. Понимал это и конь, благодарно фыркая и пытаясь положить изящную голову на плечо Мигелю так настойчиво, что сердце Афанасия даже кольнула иголочка ревности.

Грубовато оттолкнув португальца, он взобрался в седло. Приторочил к седлу мешок и ударил коня пятками по бокам, разворачивая в знакомую уже кишку улицы. Конь недовольно всхрапнул, но послушался. Мигель накинул капюшон, уцепился за стремя и пошел рядом, делая широченные шаги. Афанасий, глядя сверху вниз, подумал было настегнуть скакуна, чтоб заставить нового друга пробежаться, но устыдился. Перекрестившись, одними губами попросил у Бога прощения за греховные мысли.

— Поосторожнее с этим надо быть, — подал голос португалец.

— С чем это? — не понял Афанасий.

— Со знамением крестным.

— Это с чего бы?

— Тут места злые насчет веры. Османское влияние все сильнее, а они наши походы крестовые хорошо запомнили да зло затаили, — пояснил Мигель.

— То ваше зло было. Не наше, — ответил Афанасий. — Если разобраться, Русь от ваших крестовых походов тоже пострадала. Кто, как не Григорий Девятый, призывал к походу на Новгород? Кто Изборск и Тесов жег? Не крестоносцы?

— То дело прошлое, двести лет минуло, — ответил португалец. — А местные не станут разбираться, как ты крестишься — справа налево или слева направо. Поднимут на копья или закидают камнями.

— Прям так и закидают? — удивился Афанасий.

— Ну, в Баке вряд ли. Тут народ из разных земель бывает, попривыкли. А вот когда до Мазандерана[43] доберемся, там лучше поостеречься. А то и вообще мусульманином прикинуться.

— Чтоб я иную веру принял?! От православия отрекся?! — вскипел Афанасий. — Да ты в своем ли уме?!

— Не надо другую веру принимать, — Мигель понизил голос, чтоб не привлекать внимание прохожих, которые и так уже начали оглядываться. — Просто не крестись при всех. Ну, а как время придет, встань коленопреклоненно да поклонись в сторону Мекки. Да читай про себя хоть псалмы, хоть детские сказки. Грех невелик, простится, а жизнь сохранишь.

Афанасий почесал в затылке. Вот оно, значит, как оборачивается? Слыхивал он о том, что в землях далеких за иную веру казнят. Ему, выросшему в торговом городе, где ко всем верам относились терпимо — молись кому и как хочешь, только другим не мешай, — это казалось дикостью. А теперь вот эта дикость широко распахивала ему навстречу свои объятия.

До базара они добрались, когда солнце уже спрятало добрую половину своего диска за ближайшие горы. Многие лавки были закрыты. Торговцы скатывали товар в тюки и оттаскивали в большие глинобитные строения с крепкими стенами и тяжелыми дверьми, подальше от лихих людей, а то устраивались спать прямо за прилавками. Некоторые лавки были еще открыты, и торговцы вяло, для порядка, расхваливали свой товар: ковры, перья, бусы и ножи из дешевого железа.

Не обращая на них внимания, португалец повел коня дальше, в глубь базара. Афанасия неприятно поразила его мягкая настойчивость. Вроде у стремени человек идет, вроде как бы и слуга, а вот ведь ведет и направляет в какие-то глубинные места базара, кои простому покупателю обычно не очень и видны.

Знал купец за собой такую слабость — легко подпадать под чужое влияние. Шел, бывало, как овца на бойню, когда рядом был сильный вожак, да вот хоть тот же Михаил или португалец этот. Оттого и предпочитал ходить один.

Вскоре они оказались на небольшой площади, окруженной глухими задними стенами. В углу горел костер, над ним стоял мангал. На тонких шампурах жарились, истекая соком, куски мяса, распространяя чудесные ароматы. Правда, собачьи шкуры и головы с оскаленными в предсмертном вое пастями немного портили разыгравшийся было аппетит.

Вдоль стен на корточках сидели люди, в их черных, без радужки глазах плясало пламя костра. Они были напряжены, как пружина, готовые в любой момент распрямиться и броситься то ли наутек, то ли с ножом к горлу.

Афанасий украдкой проверил, легко ли выходит из его ножен кинжал. Португалец же не обратил на них никакого внимания и смело шел все дальше и дальше в темные закоулки. Наверное, он был не в себе гораздо больше, чем показалось сначала.

Изнанка рынка разительно отличалась от его фасада. Стены без окон, натянутые пологи, на которые стоящие внутри светильники отбрасывали изломанные тени. Иногда оттуда слышалось какое-то копошение и позвякивание, иногда протаскивали что-то тяжелое, а порой слышались глухие ритмичные стоны. Если б Афанасия спросили раньше, может ли он отличить голос любви от предсмертного хрипа, он бы с уверенностью ответил: да. Но не теперь. И над всем этим витали запахи сгнившей еды, застарелого пота и чего-то сладковатого.

Мигель завел коня в какой-то особенно узкий и темный проход. Они оказались в тупике. Афанасий примерился к жилистой шее португальца. Случись что, он станет первым убитым в этой сече.

Мигель отпустил стремя, подошел к глухой на вид деревянной стене и постучал несколько раз хитрым стуком. Дерево заскрипело, и в стене образовался проход, который заслонял собой голый по пояс, лоснящийся от пота детина с плечами шире, чем у Афанасия. Он подозрительно оглядел пришельцев из-под тяжелого лба и не посторонился. Мигель заговорил так быстро, что русич мог разобрать только отдельные слова. Детина же прекрасно понял и посторонился. Португалец намотал поводья на одному ему видный колышек и исчез в проеме двери. Афанасию ничего не оставалось, как проследовать за ним. Он спустился по трем глиняным ступенькам и оказался в большом зале без окон, освещенном коптящими масляными плошками.

Посреди стоял длинный узкий стол, за которым с десяток мужчин через сита с разными отверстиями просеивали обрывки каких-то размочаленных в труху листьев. А потом специальными молоточками прессовали ее в пластинки длиной и шириной в ладонь.

Афанасий поймал за плечо Мигеля, смело двинувшегося мимо стола в дальний конец зала.

— Это чего это? — только и нашелся спросить он.

— Товар, — коротко ответил португалец, легко стряхнув с плеча могучую лапу кузнецкого сына.

— Эта вот травка? Чай что ли?

— Гашиш, — уже суровей ответил португалец.

Сейчас он напоминал гончую, взявшую след и не отвлекающуюся на посторонние звуки. Афанасий снова схватил португальца за плечо, с удивлением почувствовав под его одеждой небольшие, но крепкие как железо мышцы.

— Зачем это нам?

Мигель обернулся и уставился на него как на дитя малое, неразумное.

— Здесь купим, там продадим. Навар получим.

— Да кому он нужен-то? Конопля на каждом шагу вон растет. Собирай, высушивай и…

— Э… в иных местах тот гашиш втрое-вчетверо дороже, чем тут, сбыть можно. А на те деньги купить специй или жемчуга да обратно с ним вернуться. Сбыть на севере втридорога. Да отпусти ворот, порвешь.

Афанасий опомнился, разжал пальцы. Мигель стремительно провернулся внутри одежды и устремился в темный угол. Тверичу ничего не оставалось, как пойти следом.

В дальнем закутке за парчовой ширмой стоял еще один стол. Маленький. Он был завален свитками и дощечками с расчетами и картами. За столом сидели двое. Один высокий, с костистым остроскулым лицом, кое от виска до подбородка пересекал глубокий сабельный шрам. Другой пухлый, низкий, почти карлик. Кривизну его ног не могли скрыть даже широченные шаровары алого шелка. Голова к голове они что-то чиркали заточенными палочками по свиткам и беззвучно шевелили губами.

Португалец махнул рукой Афанасию — молчи, мол, и шагнул к столу. Опять заговорил так быстро, что купец мог разобрать только отдельные слова. Значения некоторых были ему знакомы, о других догадывался, но никак не мог связать их в осмысленные фразы. В устах Мигеля они имели иной, нежели он привык, смысл. Так на своем языке разговаривают тати, чтоб их не понимали темничные надзиратели. Но те, к кому Мигель обращался, его вполне понимали.

Португалец закончил свою речь. Высокий утвердительно прикрыл веки. Коротышка же поднялся из-за стола и прошелся вокруг путников странной походкой вразвалочку, будто шел не по твердому полу, а по уходящей из-под ног палубе корабля. При этом он все время поддергивал свои шаровары. Афанасий заметил, что обут коротышка в сафьяновые туфли с далеко выдающимися и загнутыми кверху носами. Кавалерийские? Значит, он еще ниже, а складки штанов, волочащиеся по земле, скрывают каблуки. С высоты саженного роста легко говорить, что рост не главное, а если до сажени тебе половины ее не хватает… Он и в лихие люди пошел, наверное, потому, что в детстве его другие ребята совсем затуркали.

Низкорослый внимательно оглядел путников, особое внимание уделив мешку Афанасия, и вернулся на место. Крикнул кому-то в темноту, чтоб несли. Из угла, коего не достигал неверный свет плошек, вышел ранее не замеченный ими человек. Длинной ногой он зацепил под столом маленькую скамейку, выдвинул ее и стал выкладывать на нее плитки прессованной зеленоватой травы. Вершков примерно пятнадцать на пятнадцать каждая.

— Смотри, какой кайф! — пробормотал португалец, толкая Афанасия локтем в бок.

— Кайф?[44]

— Арабы зовут его так, а здесь как-то по-другому, но не суть. Смотри, какой замечательный, — глаза португальца заблестели в темноте, как у кошки.

— Да откуда ты видишь? Темно же! — удивился купец.

— Гляди, какие пластины большие! Такие только из очень смолистой конопли изготовить можно, другая развалится. А если крошиться начнет, значит, плохой товар или хранили неправильно, а если…

— Мне-то оно знать к чему? — пожал плечами Афанасий.

— Как к чему? Ты же торговец, свой товар должен знать, — ответил Мигель.

— Вон они уже ждут чего-то, — пробормотал Афанасий, толкая Мигеля под локоть.

Тот, что выкладывал товар, навис над ним, растопырив тонкие, как паучьи лапы, руки. Сидевшие за столом тоже уставились на путников черными блестящим глазами.

— Ясно, чего ждут. Расплачиваться пора, — сказал португалец и потянул на себя мешок Афанасия.

Тот с трудом разжал пальцы, уступая новоявленному подельнику мешок, с которым уже почти сроднился за время путешествия. К тому же ему совсем не улыбалось давать этим людям возможность оценить размеры богатства.

Мигель же не обременял себя смутными мыслями. Он развязал горловину мешка и глубоко, глубже, чем по локоть, погрузил туда руку. Долго звенел там безделушками, выбирая. Каждый перезвон отдавался зудом в нервах тверского купца.

Наконец Мигель выложил на краешек стола литой браслет, усыпанный мелкими изумрудами, две нитки речного жемчуга и золотую пузатую коробочку, в которой можно было хранить… «Да тот же кайф», — отчего-то подумалось Афанасию.

Обозрев предложенное, сидевшие за столом покачали головами, а похожий на паука мужчина положил руки на плитки. Его длинные пальцы с крупными костяшками неприятно зашевелились, словно лаская товар.

Мигель опять погрузил руку в мешок и стал там рыться. Наконец, когда терпение Афанасия было на пределе, да и другие торговцы заерзали на стульях, он извлек оттуда небольшой серебряный перстень с тусклым камнем и прибавил к кучке.

Коротышка вскочил, опрокинув стул, и затараторил что-то, брызгая слюной и потрясая огромным кулаком. От возмущения он перешел на нормальный язык. Правда, содержательнее речь его не стала. Если опустить ругательства и богохульства, то смысл его высказывания сводился к следующему: «Маловато будет».

Афанасию стало нехорошо. В этом глухом углу рынка продавцам гашиша ничего не стоило зарезать двух пришельцев из северных земель, трупы бросить собакам, а самих собак потом пустить на шашлык. Это местных, может, кто-нибудь и хватился бы, а чужаки-то кому нужны?

Мигель снова запустил руку в мешок и достал оттуда еще один перстень, но уже золотой и с камнем поменьше. И следом — изящную золотую цепочку.

Продавцы, похоже, устали торговаться, потому что закивали головами и замахали руками: все, идите, мол. Португалец завязал горловину мешка хитрым узлом и вернул его купцу, затем аккуратно, почти благоговейно переложил товар в любезно переданную ему просмоленную от влаги холщовую суму и закинул ее за плечо. Не оглядываясь и не прощаясь, двинул на выход. Афанасий, с которого за время этого торжища сошло от страха семь потов, поспешил следом.

«Надо отдать Мигелю должное, умеет торговаться, черт португальский, — думал тверич, глядя на узкую спину подельника. — Такой бесстрашный. Как-то слишком даже. Вообще опасности не сознает. Уж не потребление ли этой дряни его таким делает? Возможно. Тогда надо с ним поосторожнее быть. А то в иных делах-то бесстрашие — качество полезное, а в иных и до беды довести может».

Они миновали зал, в котором обнаженные люди прессовали сушеную пыль, поднялись по ступенькам и вышли на воздух. Солнце село окончательно. Легкий ветерок гнал с моря напоенную йодистым запахом прохладу. Афанасий вдохнул полной грудью и поразился тому, каким чистым и вкусным показался воздух после пропитавшего подземелье сладковатого аромата. Они отвязали коня, Афанасий взобрался в седло. Португалец ухватился за стремя и повел коня к выходу из базарного лабиринта.

Временами купцу казалось, что справа и слева от них в боковых проходах мелькают какие-то тени, но поручиться за то, что это так, он не мог.

Да и с чего вдруг за ними стали бы красться? Хотели бы убить, убили бы в открытую.

— Слышь, Мигель? — склонился он к товарищу. — А ты уверен, что не продешевили мы с этим товаром?

— Еще как уверен, — ответил тот. — И ты можешь быть уверен.

— Да я вот как раз… Понимаешь… — начал Афанасий, с трудом подбирая слова малознакомого языка. — Конопель-то этот много где растет. Хочешь — суши, хочешь — сырым жуй. Нешто люди его сами набрать не могут? Ну, а уж порвать да в плитки слепить — велика ли хитрость? Стоит ли за это золотом да адамантами платить?

— Не везде одинаковый он, — ответил португалец. — Иного нужно корзину съесть, чтоб торкнуло, а…

— Торкнуло? — переспросил Афанасий.

— Чтоб почувствовать неземное блаженство. А иного достаточно с ноготь проглотить.

— И долго то блаженство чувствовать можно?

— Не то чтоб долго. Часа четыре, много пять. Но ведь его всегда можно принять еще немного, — улыбнулся Мигель. — Оттого нам и выгода. Они привыкают, едят без перерыва или скуривают, а мы им новый продаем.

— Все равно не понимаю…

— Ах, вот ты про что! — догадался Мигель. — Ты думаешь, почему мы товар этот покупали в таком тайном месте? — Свободной от стремени рукой он указал на окружающие их глухие стены с узкими проходами. — Конопель-то везде растет! Так?

— Э… — Афанасий почесал в затылке. — Ну да.

— Потому что местные шахи сами этим делом торгуют немало. Слуг отправляют сотнями, чтоб те собирали, сушили, прессовали да продавали. Им соперники не нужны.

— То есть специального запрета нет, но как бы и не разрешено?

— В Шемахе запрета нет, хотя неприятностями грозить может. Не убьют шахские слуги, но бока намнут и имущество пожгут. А вот в том же Мазандеране за изготовление и продажу зелья гашишного усекновение головы положено.

— И что, никто не делает?

— Правитель делает, у него свои поля есть и люди, специально наученные растить, собирать да зелье готовить. Из рабов большей частью. А остальной конопель, какой найдут, слуги изводят под корень, вместе с теми, кто его вырастил.

— Значит, все же кто-то растит, несмотря на запрет? Странно. А зачем мы его туда везем? Усекновение ведь? — окончательно запутался тверской купец.

— А за потребление смертной казни нет. Сколько хочешь, столько и жуй. — Мигель улыбнулся недогадливости Афанасия. — Только за продажу. За нарушение привилегии шахской гашишем торговать. Понял?

— Теперь, кажись, да.

Они миновали площадь, на которой темные люди по-прежнему жарили шашлыки из собак, и вышли в доступную для всех посетителей часть базара.

— Пойдем скорее, наш корабль на рассвете уходит, — сказал Мигель, глядя на огни раскинувшегося внизу порта.

— Наш корабль?

— Ну да. Торговцы шепнули пару слов кому надо. Им вовсе ни к чему, чтоб мы вместе с товаром попали в руки шахских стражников. У них тут на Востоке пыточное дело так поставлено, что, и чего не знал, вспомнишь и расскажешь. Потому покупателей охраняют и стараются, чтоб они отбыли побыстрее да подальше.

Небольшое двухмачтовое судно, на которое приняли их бакинские торговцы по тайному слову, произнесенному Мигелем, неспешно скользило по водам Дербентского моря. Ветер поигрывал парусом из серой ткани. Белые барашки разбегались от рулевого весла. Солнце сушило палубу, которую два обнаженных по пояс ширванца поливали теплой забортной водой, черпая ее деревянными ведрами. Кристаллики соли, образуясь в швах досок, напоминали Афанасию родную Тверь зимой.

Купец сидел у мачты в тени паруса и в который уж раз перелистывал книжку Михаила. Вчитывался в четкий, витиеватый подчерк княжеского писца, разбирал торопливые каракули, оставленные на полях лазутчиками, пытался между строк определить свой дальнейший путь.

Последние несколько страниц были исписаны уже его собственным неровным подчерком, с косой палочкой над «ять». Интересно, понадобится ли кому его труд? Получит ли он за него хоть рубль? Высунув язык от усердия, он попытался зарисовать расщепленной палочкой силуэт горы на горизонте, притаившуюся в отрогах крепость с каменной смотровой башней и причал с боевыми галерами. Выходила какая-то мазня. Особенно плохо получалась сама гора — самая важная деталь, долженствующая служить вехой в случае атаки на пристань. Купцу никак не удавалось передать чуть изогнутую линию правого склона.

Дремавший на носу Мигель проснулся. Выбрался из-под просмоленного, чтоб не промокал, куска парусины. Потянулся до скрипа в суставах. Зевнул, широко разевая зубастый рот. Змеей скользнул мимо полуголого ширванца и присел рядом с Афанасием.

Без своих тряпок он был похож на морского разбойника. Загорелый, обросший многодневной щетиной — странно, как она у него в бороду не превращается, весь покрытый синими рисунками, наколотыми прямо на кожу. Резкий и точный в движениях. Только повязки на глаз не хватает. А еще лучше и на оба. Не нравились Афанасию его глаза. Глубокие, неподвижные. Как у сомлевшей на солнцепеке змеи. Опасные глаза.

Португалец заглянул тверичу через плечо.

— Не так, мой северный друг, — пробормотал он. Выхватил палочку из привычных к молоту, а не к перу пальцев Афанасия. Двумя росчерками привел силуэт горы на рисунке в соответствие с оригиналом. Чуть отстранился, полюбовавшись своей работой. — Ну вот. Похоже.

— Спасибо, добрый человек, — поблагодарил Афанасий. — Ловко это у тебя выходит. Учился?

— Учили, — ухмыльнулся португалец.

— Где это?

— В школе, — отмахнулся португалец, вроде походя, но так, что всякая охота выспрашивать дальше пропала. — А ты для чего это все рисуешь?

— Друг просил, — уклончиво ответил Афанасий, сам не зная зачем.

— Дай-ка посмотреть, — попросил Мигель и, не дожидаясь согласия, вырвал книжицу из рук Афанасия. Быстро перелистнул несколько страниц.

— Э… Не балуй! — взъярился купец. Схватился за кожаный переплет. Потянул.

— Осторожно, порвешь. Ладно, ладно, отдаю, — засмеялся Мигель, отпустил корешок и поднял вверх руки.

Афанасий глянул на спутника исподлобья и спрятал книжку за пазуху. Мигель хмыкнул и поднялся, чтобы уйти, но тверич удержал его за пояс штанов. Он давно уже хотел серьезно поговорить с португальцем, да не знал, как начать. Теперь же злость придала ему решимости.

— Погоди, обсудить кое-что надо.

— Что еще? — спросил Мигель недовольно. Сел рядом, подобрав под себя ноги. Уставился за борт. Говорить ему не хотелось, но и деваться на утлом суденышке было некуда.

— Не нравится мне, что ты сам товар, к продаже предназначенный, ешь, — твердо сказал Афанасий, пытаясь встретиться взглядом с томными глазами собеседника.

— Да ничего я такого…

— Хватит! — взревел Афанасий. — За олуха меня держать не надо.

Мигель только пожал в ответ плечами.

— Ты пока за товар ни копейки не отдал и не выручил, а уже полплитки стрескал. Лежишь вон целыми днями, как в саван завернутый. Даже не моргаешь. Я уж думал поначалу, что Богу душу отдал, да спасибо капитану, разъяснил.

— А тебе жалко? — тихо спросил Мигель, все так же не глядя на Афанасия.

— Мне не жалко…

— И к чему тогда весь этот разговор?

— Мне не жалко, — задохнулся Афанасий. — Но понятие о чести купеческой должно быть. Я и только я за тот товар своими деньгами платил. А ты…

— Не своими, а у Ширван-шаха из сокровищницы украденными, — без выражения пробормотал Мигель.

Лицо купца пошло красными пятнами, он сжал пудовые кулаки и снова разжал. Снова сжал. Португалец оторвался от созерцания водной глади и спокойно посмотрел Афанасию прямо в глаза. Афанасия аж передернуло. Он уже готов был вскочить на ноги и обрушить всю свою мощь на макушку Мигеля…

— Чапакчур! Чапакчур! — закричал с верхушки мачты дозорный.

— Ну вот, к вечеру на берег сойдем, распродадим товар, и кончатся твои страдания, — сказал Мигель, поднялся на ноги и, шлепая босыми пятками, ушел на нос, где собралась вся свободная от вахты команда.

Афанасий хотел догнать Мигеля, сказать ему… Но что тут скажешь? А даже если и найдешь какие-то слова, разве станет он слушать? Плюнет и разотрет босой ногой по палубе. Эх.

Купец постарался успокоиться и взять себя в руки. Приложив ладонь козырьком к глазам, вгляделся в голубую даль. Различил на горизонте высокие минареты и купола мечетей древнего города.

В разных местах высились гребни крепостных стен, поставленных вкривь и вкось, насколько позволял склон горы. Узкие улочки сбегали к самой воде. Длинные портовые причалы цвели флажками на сотнях мачт кораблей самых разнообразных видов и размеров. Здесь были пузатые торговые суда и узкие военные. Вокруг них сновали лодки и плотики, словно утята вокруг уток. Перевозили мешки и бочки, галдящих людей, блеющих и кудахчущих с испугу животных.

Шум, гам, запахи свежего жареного мяса, гниющих фруктов, сохнущих водорослей, специй и человеческих выделений мешались в особый причудливый дух, какой есть в каждом порту, и в каждом — свой.

Лодочки и плотики торговцев, привязанные друг к другу, образовывали плавучие базары, на которых можно было купить все что угодно — от амулетов тибетских монахов до чернокожих рабынь из Эфиопии, от цветастых тряпок местной выделки до русских соболей.

Корабль медленно продирался сквозь скопище лодок. Полуголые матросы веслами отпихивали особо назойливых торгашей, норовивших прицепиться к борту и предложить свой товар. Работали осторожно, чтоб ненароком не зашибить кого или не перевернуть лодку. Каждый торговец платил за защиту какому-нибудь могущественному разбойному клану, который мог потребовать возмещения ущерба в многократном размере.

Наконец, протолкавшись сквозь галдящее людское море, корабль подошел к причальной стенке. Мальчишки приняли канаты и накрепко обвязали ими деревянные кнехты, неприятно напоминающие когти дракона. С грохотом лег на причал дощатый трап.

Мигель накинул через голову свое тряпье и стал похож на обычного нищего, на которого и не взглянешь. Подпоясался. Засунул под рубище мешок с товаром и подошел к Афанасию, еще кипевшему недавним гневом. Дружески хлопнул по плечу:

— Вот и прибыли. Места тут суровые, чужих не любят. Да и обмануть иноверца зазорным не считается. Потому давай будем мы с тобой мусульманскими торговцами. Сейчас на берегу купим халаты, и… Да чего ты насупился так?

— Грех это, — пробормотал Афанасий, — вере своей изменять.

— Да ерунда, — отмахнулся португалец. — Ты ж ее не меняешь, просто притворяешься.

— Тебе хорошо, индульгенцию потом купишь — и вся недолга, а мне сей грех сколько отмаливать?

— Правильную надо было веру выбирать, — усмехнулся Мигель, но, заметив, что спутнику не до шуток, сменил тон: — Ничего страшного, правда. Если не о себе, так хоть о семье подумай. Что с ними будет, если тебя зарежут тут, как барана?

— И то верно, — кивнул Афанасий. — Только вот не похож я на местного. Ликом бел.

— Ты себя давно в зеркале не видел. Обгорел на солнце, бородой черной оброс, глаза вот только выдают цветом, но если особо ни на кого не пялиться, так и не обратят внимания. К тому же всегда сказать можно, что ты из далеких мест. Из-за моря, а там наверняка тоже мусульмане живут. Или из Хорасана северного. Там земли вовсе дикие, народом неведомым населенные.

— Хорошо, пусть так.

— Значит, будешь ты Хаджа-Юсуф, купец из Хорасана. Звучит, — улыбнулся Мигель.

Афанасий не удержался и улыбнулся в ответ. Они расплатились, попрощались с капитаном и сошли на причал. Вдохнув, как перед нырком, погрузились в толпу.

Провожающие и встречающие хозяева грузов, носильщики, мелкие торговцы, карманники, малопонятные личности, болтающиеся без видимого дела, — казалось, вся шумная и говорливая Азия собралась тут.

Юркий португалец заскользил вперед рыбкой, лавируя меж тюков и мешков с товаром. Афанасий шел медленнее, широкой грудью раздвигая человеческое море. Книжку Михаила он сунул в мешок с драгоценностями, а его запихал под рубаху от греха и придерживал новоявленное «пузо» одной рукой. В другой же сжимал узду. Конь на другом ее конце вздрагивал и тихонько ржал, косясь на снующих вокруг, но с повода не рвался. За время путешествия он сильно утомился, да и качка сказалась на четвероногом не лучшим образом. Пару раз его тошнило черной слизью, после чего Афанасию пришлось драить палубу.

Наконец они выбрались с причала на площадь и углубились в лабиринт улочек, выискивая платяную лавку подешевле. В одном из заведений с на редкость молчаливым для этих мест хозяином приобрели два халата, чалмы, шаровары и остроносые туфли. Заплатил за все, естественно, Афанасий. Тут же, в примерочной, переоделись.

Склонились над кадушкой с морской водой, любезно поднесенной хозяином вместо зеркала. Мигель, худой и гибкий, в белоснежной рубахе и красном халате походил на молодого принца. Афанасий, которому самый большой, уже ношенный кем-то халат оказался мал, в куцей чалме, в своей выцветшей на солнце хламиде, с которой он не захотел расставаться, был похож на его слугу.

Португалец цокнул языком:

— Ну вот, теперь я на коне поеду, а ты держась за стремя пойдешь. — И, заметив недобрый огонек в глазах Афанасия, решил оправдаться: — А то непохоже будет. Да и вообще, пошутил я. — Он деланно засмеялся.

— Вместе пойдем, с конем в поводу. Чтоб никому обидно не было. Куда двинемся? — спросил тверич на выходе из лавки.

— Тут, на побережье, товар дешево стоит, торговцев много. Даже на воде продают, хотя и качество дрянь. Надо в глубь страны идти. В Кашан или Шираз. Оттуда богатеями вернемся.

— Сами пойдем или с караваном каким?

— Самим быстрее получится, конечно. Но с караваном не так опасно. Разбойников на всех дорогах хватает, особенно на путях, что тысячи лет назад торены.

На том и порешили.

На рыночной площади нашли человека, который собирал попутчиков в караван до города Кашана. Заплатив прошенную сумму, Афанасий и Мигель с десятком других купцов вышли за городские ворота.

Их караван был не очень большим, но и не сказать чтоб совсем маленьким. Две дюжины верблюдов, пяток породистых лошадей. Несколько колясок для знатных людей. Пара телег, на кои могли нагрузить свой скарб пешеходы, за отдельную, разумеется, плату. Бочка с водой, поставленная на колеса. Чуть поодаль, наособицу, отряд вооруженных короткими копьями стражников. И везде тенты и навесы от жгучего солнца.

Караванщик, дородный мужчина на упитанном жеребчике, в сопровождении двух вооруженных всадников проехал вдоль колонны. Узким черным глазом он осмотрел всех, кто решил присоединиться. Задержал взгляд на Мигеле с Афанасием и, ничего не сказав и не замедлив шаг коня, скрылся в начале колоны.

— Подниматься, подниматься! — понеслось над караваном. — Отходим!

Понукаемые погонщиками верблюды нехотя поднялись с мозолей, которые позволяли им спокойно лежать на горячем песке. Лошади налегли на постромки, сдвигая с места повозки. Люди разминали затекшие ноги и наматывали на голову платки для защиты от солнца. Караван тронулся. К вечеру позади остались стены старого города и домики посадов. Пропали небольшие леса вокруг мелких озер и заросли вдоль сбегающих с гор ручейков. Исчезли шатры скотоводов-кочевников.

Пустыня зажала дорогу с двух сторон высокими барханами, с которых ветер срывал пригоршни песка и бросал путникам в лицо. Колючая безлистная растительность — саксаул, джузгун и эфедра — тянула в глубь земли тонкие корни, пытаясь нащупать воду. Через дорогу то и дело перекатывались ажурные шарики перекати-поля.

Песок был повсюду. Любая попытка пошире открыть глаза заканчивалась порцией песка под веками, сказать хоть слово — скрипом на зубах. Песчинки забивались и в сапоги, и за ворот, натирали шею. Пот стекал ручьями, разъедая ранки. Ноги вязли в песке, который выносило ветром на утоптанную дорогу.

За четыре часа, что прошли до заката, Афанасий с Мигелем устали так, как не уставали за три дня пути по лесам и равнинам. С радостью увидели они замаячивший впереди оазис, раскинувшийся вокруг небольшого озерца. Видимо, караванщики специально подгадали с отправкой, чтоб добраться до живительной влаги в сумерках.

На подходе к зарослям соблюдаемый на марше порядок нарушился. Все кинулись вперед, не разбирая очереди. Афанасий тоже пошел быстрее. Набрать воды для коня надо было раньше, чем остальные путники вычерпают озеро до илистой жижи. Протолкавшись к спуску, он зачерпнул влагу специальным ковшиком, который давали забывчивым путникам, тоже, разумеется, за дополнительную плату. Осторожно прижав его к животу и расталкивая плечами рвущихся к источнику попутчиков, он вернулся к тому месту, где Мигель уже расстилал на земле специально купленные одеяла из конского волоса. Говорили, что волос отпугивает пауков, змей и прочих обитателей пустыни, что с темнотой выбирались на поиски пропитания.

Купец напоил привязанного к чахлому кустику коня, хлебнул сам, протянув остатки Мигелю. Тот проглотил их залпом, лег на свою попону и, свернувшись калачиком, уснул без храпа. Афанасий вытянулся на колючей тряпке и заложил руку под голову. Уставился на очертания незнакомых созвездий и сам не заметил, как пришел сон.

Солнце пощекотало веки нежаркими еще рассветными лучами. Афанасий отер лицо, как от налипшей паутины, повернулся на другой бок. Полежал немного, прислушиваясь к звукам просыпающегося лагеря и втайне надеясь, что Мигель сообразит сбегать к озерцу, зачерпнуть ведерком невзбаламученной еще воды. Но жизнь давно приучила тверского купца к мысли: хочешь, чтоб было сделано хорошо, сделай сам.

Вздохнув, он поднялся из пролежанной за ночь ямки в песке и огляделся. Многие еще спали, но большая часть каравана была уже на ногах. Путники чистили коней, задавали корм верблюдам, собирали шатры и одеяла, на которых провели ночь, тушили недогоревшие кострища.

Мигеля не было. Все-таки сообразил отправиться за водой? Но ковшик-то здесь… «Вельзевул тебя забери», — подумал Афанасий и перекрестился, чтоб защититься от нечистого, если тот услышит свое имя и решит разузнать, кто его помянул. Наверное, португалец отошел за дальний бархан по нужде, ведь поблизости уже такие кучи испражнений выросли, что не обойти и не перепрыгнуть.

Конь?! Слава богу, тут. Стоит, привязанный к ближайшему кусту. На том самом месте, где его оставили вчера. Дремлет что-то, пожевывая мягкими губами. Только как же он так беспечно отлучился? Лихих людей на свете немало, а в караване и подавно. Без чести и совести торговцы. Сопрут не потому, что надо, а чтоб плохо не лежало. Прежде чем отходить, нужно спящего товарища разбудить, чтоб добро стерег. Добро?!

Холодея от нехорошего предчувствия, Афанасий привстал на колено и запустил руку под коврик, где вчера прикопал изрядно похудевшую за время путешествия наволочку. На том месте, где должен был лежать мешок с шахскими сокровищами, в который он к тому же засунул книжицу Михаила, зияла небольшая лунка. Тверич отбросил в сторону одеяло и принялся копать песок голыми руками. За несколько минут вырыл похожую на могилу яму и присел на край. Обхватил голову руками. Искать мешок с гашишем смысла наверняка тоже не было. Гад!

Вскочил на ноги, озираясь в надежде, не мелькнет ли где худощавая фигура в сером тряпье. Да где там! Шагнул к соседям, двум удивительно похожим друг на друга темноликим купцам в белых одеждах, порядком захватанных жирными пальцами.

— Не видели спутника моего? Худого такого, в драном плаще? — спросил на фарси.

Те покачали головами.

— Спутника моего не видел, худой такой… — ухватил Афанасий за рукав тощего мальчишку, несущего воду в бурдюке из бараньей кожи.

Тот глянул на него испуганно, вырвался и побежал, сверкая босыми пятками из деревянных сандалий.

— Э, любезный… — Афанасий метнулся к пузатому персу в халате и высокой шапке с бахромой.

Два дюжих телохранителя с короткими широкими ножами в руках преградили ему путь.

Афанасий остановился. Огляделся беспомощно. Развернулся и побрел к своему лежбищу, одинокому и ненужному, как и он сам в этой чужой стране.

«А может, это те самые лихие люди, — думал купец, чувствуя, как по спине текут струйки ледяного пота, — ночью подкрались? А Мигель заметил, вступился. И убили его, а тело прикопали. Или бросился за ними в погоню… Нет, ерунда все это», — оборвал себя Афанасий. Шум борьбы разбудил бы чутко спящего тверича, да и всех вокруг. А в погоню португалец не пешком бросился бы, а на коне. И Афанасия бы разбудил, вдвоем-то сподручнее, если заваруха случится.

Надо честно себе признаться: ночью Мигель сделал под него предательский подкоп и умыкнул сокровища, забрал товар и скрылся в ночи. Коня не взял, понятное дело, шум от этого побудный мог случиться.

А ведь Афанасий поверил ему. Как брату поверил. И теперь рвал на себе волосы с такой силой, что из глаз лились слезы. Какой все-таки гад ползучий!

Желание отомстить редко возникало в голове купца, но сейчас он просто не мог найти другого смысла для своего существования. Настигнуть, покарать человека, прикинувшегося другом и так вероломно поступившего! Отобрать украденное, ведь без денег что делать в чужих землях? Кто поможет просто так? Найти Мигеля и вернуть свое было вопросом жизни и смерти.

Купец поднялся, скатал одеяло и приторочил его к снятому на ночь седлу. Не теряя коня из виду, сходил к озерцу, зачерпнул остатки грязноватой жижи, что осталась от свежей воды, пока он копался в песке. Подождал, когда осядет муть, дал жеребцу, отпил сам, наполнил флягу. Ополоснул лицо и шею. Подошел к хозяйственной телеге и повесил ковшик на специальный колышек. Вернулся. Накинул на коня потник, водрузил седло, затянул подпругу. Снял повод с колючки. Тяжело опираясь на стремя, вскарабкался на спину благородного животного. Тронул коленями бока. Коня фыркнул и пошел вперед, брезгливо ставя тонкие ноги между копошащимися на земле людьми.

Афанасий подъехал к богатому шатру, который начали сворачивать расторопные слуги, отыскал главного караванщика. Приблизился к нему под недобрыми взглядами слуг. Сунул караванщику в руку одну из немногих монеток, оставшихся у запасливого купца в поясном кошеле.

— Спасибо, добрый человек, за все, дальше разойдутся наши пути, — сказал с поклоном.

— Что случилось? — Караванщик поднял тонкую, будто выщипанную, бровь.

— Спутник пограбил меня и сбежал ночью.

— Так бывает, — сокрушенно покачал головой тот. — Что же ты собираешься делать?

— Найду, — ответил Афанасий твердо и сжал челюсти так, что на скулах выступили каменные желваки. — Убью, — вырвалось у него помимо воли.

— Это по-мужски, — кивнул караванщик. — Что ж, удачи тебе и счастливого пути.

— Спасибо. И тебе счастливого пути, — ответил Афанасий. — А не знаешь ли, куда мог пойти этот человек?

— Не знаю, — пожал плечами караванщик. — Обратно в Чапакчур вряд ли. Дорога хорошая, ты на коне враз догонишь. Вперед… Тоже не стал бы биться об заклад, по тем же причинам. Если, конечно, у него сапог-скороходов или ковра летающего нет. Там, — он указал рукой влево от дороги, — пустыни безлюдные на много дней. Ни воды, ни пищи не сыскать. Разве что туда. — Он мотнул головой в сторону запада. — К Багдаду. Багдад — город большой, есть где затеряться.

— И далеко ли до Багдада?

— Дней пять пути, если по прямой.

— А путь трудный? Извилистый?

— Не то чтоб трудный. И дорога одна. От колодца к колодцу, от стоянки к стоянке. Есть где переночевать и от бури пыльной укрыться. И даже люди там живут. Только вот… — замялся караванщик.

— Ну, договаривай! — повысил голос Афанасий.

Слуги потянулись к рукояткам сабель.

— Места там гиблые, — проговорил караванщик. — Много кто туда хаживал, да мало кто возвращался.

— Разбойники, что ль, шалят?

— А кто возвращался, те язык за зубами держать предпочитали, — словно не слыша вопроса, продолжил караванщик.

— Но деваться-то больше некуда? — спросил Афанасий. — Только туда?

— Совета я тебе все равно не дам. Могу рассказать, что в округе творится, куда отсюда пути-дороги ведут. — Караванщик спокойно выдержал его взгляд. — Хочешь — слушай. Не хочешь — как хочешь.

— Ладно. — Купец оглядел собравшихся вокруг слуг, поглаживающих ладонями рукояти кинжалов и сабель. Меж бровей его залегла глубокая складка. — Пойду я, пожалуй. Счастливо оставаться.

Глава девятая

И снова белоснежный конь медленно переступал тонкими ногами, тащась в хвосте длинного каравана. В этот раз Афанасия окружали не бескрайние пески, а леса толстенных деревьев, под ветвями каждого из которых могли бы укрыться от дождя сто человек, непроходимых кустарников и канатоподобных растений, оплетающих все и вся.

Немыслимой красоты цветы с одуряющим запахом распускались навстречу солнцу. Разноцветные птицы пробовали нараспев осипшие за ночь голоса. Поудобней устроившись в седле и выдирая колтуны из отросшей бороды, купец вспоминал о былом.

Ему так и не удалось нагнать проклятого вора. Не нашел он его ни в Рее, ни в Кашане, ни в Йезде и в других городах Мазандерана, хотя заходил во все трактиры, чайханы и гашишные курильни. Поначалу к нему относились неплохо, не обижали. Впрочем, и разговаривать особо не хотели, отмахивались. Потом стали выгонять, грозить даже. Плеваться. Как ни хотелось, пришлось все ж купцу представляться Хаджи-Юсуфом — купцом хорасанским. Да и по-местному заговорил правильно, без чужеродного акцента. Начал творить намаз, хоть и тягостно то было для христианской души. Но тогда стали его привечать, рассказывать, о чем спрашивал. Некоторые даже хотели помочь отыскать и наказать вора-чужестранца. Но Мигель как в воду канул.

В поисках своих Афанасий не забывал заходить и в каждую кузню. Разговаривал с местными кузнецами, расспрашивал, слушал, иной раз сам давал советы и становился к наковальне. Брал в руки молот и клещи. Зашибал небольшую деньгу. Сходился накоротке с кузнецами и подмастерьями. Но никто из них не мог помочь Афанасию даже полунамеком на то, где искать булат.

Так, путешествуя с караванами от города к городу, оставаясь в каждом по несколько недель, он добрался до моря Индийского. За плату малую переплыв небольшой пролив, оказался в древнем торговом городе, раскинувшемся на острове прямо посреди океана.

Афанасий улыбнулся и погладил щеку, на которой алел свежий шрам, полученный в одном из припортовых кабаков Гурмыза.[45] Дернул же черт вступиться за того несчастного черноликого паренька!.. Хотя, с другой стороны, убил бы его торговец. А душа спасенная, хоть и не христианская, авось на Страшном суде зачтется. Руки, ноги и головы же поломанные, тем более недобрых людей, души не перевесят. Он снова усмехнулся и потер шрам.

Правда, убираться оттуда после той драки пришлось спешно, ну да и к лучшему оно. А то шумно там, жарко, хоть святых выноси. Разбойники кругом, ворье. А к людям относятся хуже, чем к скоту. Особенно знатные. Иным и нагайкой ничего не стоило человека на улице забить насмерть. Купец завел руку за спину и почесал зудящий от заживления шрам, оставленный одним молодым княжичем, судя по одежде. Одежда его, конечно, потом поистрепалась, когда валялся княжич в пыли и обнимал сапоги Афанасия, умоляя не лишать последних зубов, в то время как три его стражника кулями лежали друг на друге, закатив в беспамятстве глаза… Трусоват отрок оказался, мягкотел. Может, и не княжич то был, а прихвостень какой, много о себе возомнивший. Поди разбери. Но такой враг ему в Гурмызе тоже был не нужен. Потому отобранные у прихвостня деньги быстро перешли в крепкую, намозоленную канатами и высушенную солнцем руку хозяина тавы,[46] на которой Афанасий отправился в сторону Индийскую.

Индия оказалась страной не такой уж далекой, да поначалу и не поразительной. Прибрежные города мало отличались от хорасанских. Те же крепостные стены из камня и глины, иглы минаретов тянулись к высокому небу. Пронзительные крики мулл, призывающих верующих к молитвам по пять раз на дню. Изнуряющий зной и зеленый чай. Мужчины в чалмах и халатах, женщины, закутанные с ног до головы в платки и сетки, скрывающие лицо и фигуру. Босоногие дети, не обжигающие пятки о раскаленный песок.

Более всего запомнилась Афанасию могучая река Инд. Далеко выносила она в сине море мутные свои воды. И плыли в тех водах, пятная море, потоки мутного ила, обломки хижин, кухонный мусор и траченные огнем покойники. В землях этих не хоронили умерших в земле, а жгли на кострах погребальных, как делали и русичи до прихода христианства. Для тех, кто побогаче, дров не жалели. Да масла ароматного подливали в огонь, чтоб умерший перед богом своим во всей красе предстал. Жен ему в дорогу прикладывали, коней, да колесницы, да богатства, чтоб не скучно было. Кушанья и напитки, чтоб приятней было до рая добираться. Потом собирали прах в урны золотые да ставили в доме у родных, украсив цветами благовонными. Или развеивали из них прах в красивых местах.

О бедных же особо не заботились. Наверное, какие-то налоги с них драли за пожог, а то дерева-то вокруг немерено, кострище можно было развести выше неба. Но не разводили. Иногда просто подпаливали труп с бочка да кидали в воды священной реки. И плыл он себе к морю-окияну даже не ногами вперед. А по берегам народ мылся да в ведра для пития зачерпывал. Большинство тел, конечно, поедали гады речные, но некоторые доносило до морских вод, и тут они доставались гадам морским. Огромные рыбы подныривали под покойников и жрали их снизу, отчего те дергались на воде, словно подавали сигналы плывущим. Несколько дней после увиденного Афанасий не мог ни есть, ни пить. Но потом ничего, отпустило. К тому же стало не до того.

За великой рекой начиналась настоящая Индия. Среди мусульманских минаретов все чаще попадались причудливые храмы разных верований. Иногда огромные, выше деревьев, сложенные из гигантских глыб, с рисунками разными, иногда сильно срамными. Иногда просто в виде увитых цветами беседок. А некоторые и вообще без храма молились, сидели себе, ноги скрестив да под себя их подсунув и глаза закатив. Худющие и недвижимые. При виде их Афанасия брала оторопь. Будто не просто так они сидят, а с духами общаются или еще с кем. Ему страшно хотелось перекреститься, но, скинь он с себя личину Хаджи-Юсуфа, это могло стоить ему и коня, и остатних денег, и самой жизни.

Там же он воочию увидел обезьянцев. Покрытые волосами зверушки, до противного схожие с человеком, вереща, скакали по веткам, тряся неприкрытыми чреслами. Вели себя совсем как и местные детишки. А те, похоже, лет до семи не знали вообще никакой одежды. Так и копались в грязи, собирая каких-то жуков, тыкая друг друга палочками, как саблями, и устраивая шумные потасовки.

Завидев сходящего на берег Афанасия, они подбегали к нему, дергали за одежду, тянули руки, что-то просили. А один малолетний паршивец даже укусил за ногу. Купец хотел наказать, да обидчик тут же затерялся в толпе совершенно одинаковых на лицо сверстников.

Подростки, равно как мужчины и женщины, оборачивали вокруг живота полоски воздушной ткани, совсем не скрывающей их прелестей и достоинств. Мужчины заплетали волосы на непокрытых головах в косы, женщины ходили с распущенными. Иссиня-черные гривы качались в такт неприкрытым грудям и отвисшим животам. Почти все женщины были либо беременные, либо кормящие. При этом они, окруженные галдящими выводками, еще как-то умудрялись работать по дому и даже в поле. Там же, в поле, среди бела дня, устраивали они и грех. Иногда тайно, хотя по качающимся кустам все можно было понять, а иногда и вовсе явно. Один купец, не раз хаживавший этим путем, рассказывал, что это у них такой способ поклоняться местным богам. Сначала хотелось плеваться. Но потом Афанасий попривык и в голову даже стали закрадываться срамные мысли, что неплохо было б и ему так помолиться, а то бабы-то почитай сколько уж времени не было.

Чтобы в голову не лезли подобные мысли, Афанасий достал из-за пазухи листок, извлек из сапога расщепленную на конце палочку, макнул в сок черных плодов, кои насоветовали использовать в качестве чернил местные писцы, и начал записывать впечатления от последнего схода на берег, у небольшого города, название которого так и не смог выяснить.

«…Выделяется одеждой только чиновный люд. У местного князя — фата на голове, а другая на бедрах, а у бояр — фата через плечо, а другая на бедрах, а княгини ходят — фата через плечо перекинута, другая фата на бедрах. А у слуг княжеских и боярских одна фата на бедрах обернута, да щит, да меч в руках, иные с дротиками, другие с кинжалами, а иные с саблями, а другие с луками и стрелами; да все наги, да босы, да крепки, а волосы не бреют». — Завитушки букв убористо ложились на тонкий листок, сделанный из болотного растения — папируса. За время своего хождения он пристрастился записывать все, что видел, в книжицу, и когда той не стало…

Меж бровей Афанасия залегла суровая складка. Он понимал, что Мигель, скорее всего, уже добрался до какого-то порта. Расплатившись украденным золотом, купил место на корабле и плывет спокойно в свой родной город Порту. Вольготно расположившись под мачтой в тени паруса, потягивает разведенное винцо и почитывает книжечку Михаила.

Михаил и Мигель. Почти одно имя. Почти один характер. Не самый приятный, признаться. Афанасий легко мог представить Мишку умыкающим у малознакомого попутчика богатства и товар. Но первого, умершего у него на руках, он вспоминает с теплотой и болью, а второго этими самыми руками задушил бы. Значит, не в характере человека дело, а в отношении к нему окружающих. Ведь если не знать, не видеть, не чувствовать по отношению к себе, то и полюбить можно. Так и становятся последние подлецы вождями и любимцами народными. До той поры, пока оскал свой волчий не покажут. Эх…

Со злости Афанасий чуть не зашвырнул листок в кусты, но опомнился. Подождал, когда горячая волна ярости схлынет пеленой с глаз, принялся было писать далее, но впереди раздались крики.

«Напасть какая стряслась? Вроде нет, спокойно все, — подумал он, поднимаясь в стременах и прикладывая руку козырьком ко лбу. — А приехали никак?»

Хвост каравана еще не вышел из зарослей, а голова его уже ткнулась в узкое русло дороги, уходящей вверх по скале к древнему городу Джуннар. Пока караванщик препирался с охраняющими дорогу стражниками о входной плате, Афанасий скрупулезно пометил в своей рукописи: семь ден пути до Джуннара от Умри, города индийского. А до Умри шли десять ден от Пали, а до него из Чаула восемь дней. Да, надо б переписать по-человечески, почесал в голове Афанасий, глядя на свои записи. Написано-то лепо, да мысль скачет, как белка по древу.

Наконец караван тронулся дальше. Купец только успевал крутить головой, чиркал, почти не глядя: Джуннар-град стоит на скале каменной, не укреплен ничем, Бог защищает. И пути на ту гору день, ходят по одному человеку: дорога узка, двоим пройти нельзя.

Извиваясь, как змея, караван втянулся на широкую рыночную площадь. Некоторые сразу бросились в разные стороны и исчезли в толпе торгующихся горожан. Другие прямо на площади поставили свои палатки и принялись зазывать посетителей, не дожидаясь, пока к ним подойдет сборщик податей и оформит все официально. Иные же пошли искать пристанище и ночлег. С ними пошел и Афанасий.

Держась людей, с которыми пришел, Афанасий быстро нашел подворье, на котором за мелкую монету можно было заночевать в отдельном домике, пристроить коня в стойло и получить на утро полведра гороха на его прокорм да шешней[47] меру. Заботливая хозяйка провела его в опочивальню. Показала, где что, на вполне сносном фарси объяснила, что положено за обычную плату, а что можно получить, добавив еще немного. Оказалось, чуть доплатив, можно заказать на завтрак кхичри[48] с сахаром да с маслом и съесть самому или тоже с конем поделиться. Травой, хоть она и тучная была на загляденье, тут лошадей не кормили почему-то, и пастись их не отпускали. Наверное, из-за многочисленных гадов ядовитых, коими кишели поля.

Но все равно кони гибли часто. Кто в боях, кто от болезней. А те, кто выживал, не хотели размножаться. Вот и везли их в Джуннар морем на тавах из Хорасанской, из Арабской и Туркменской, а иных и из Чаготайской земли. И стоили они тут баснословно дорого.

Всю ж работу, которую в иных местах делали крестьянские лошадки, тут выполняли быки и буйволы. Их впрягали в плуг, на них возили тяжести и ездили сами. Иногда встречались и слоны. Но их, как и лошадей, больше использовали для воинской надобности. На огромных, но медлительных и неповоротливых буйволах много не навоюешь.

Также можно было… Купец поперхнулся, услышав эту новость. Переспросил и получил утвердительный ответ. За мелкую монетку кроме каши можно было получить и саму хозяйку в качестве жены. Впрочем, женщина намекнула, что с Афанасием согласна и без монетки, а то ее муж стар и уже не может…

Не дослушав постыдное щебетание, купец спровадил хозяйку за дверь, обещая крепко подумать над ее предложением. Немного погодя вышел следом. Посмотрел на мужа, который сидел на крыльце большого хозяйского дома, задумчиво глядя вдаль. Пожал плечами. Дошел до колодца, испил тепловатой местной водицы с гниловатым привкусом. Ополоснул из того же ведра лицо и шею. Вернулся обратно в свой домик. Стянув один об другой сапоги, улегся на жестком матраце, брошенном прямо на пол и застеленном цветастой тряпкой. С наслаждением вытянул натруженные конной ездой ноги. Снова поднялся, извлек на свет листочки и, сколь мог подробно, записал все, что смог увидеть и услышать. Снова лег. Опять сел. И снова лег.

Какая-то неведомая сила призывала его к действию. Но, что делать, было решительно непонятно. Торговать нечем. Толкаться почем зря по базару, подставляя последние деньги под алчные пальцы местных воришек, не хотелось. Бродить по городу, осматривая укрепления и мечети? Тоже не хотелось. Может, попробовать отыскать какого-нибудь местного кузнеца и поговорить с ним? Ну, хоть так. Он встал, потянулся за сапогом.

В животе что-то булькнуло. Потом еще раз. Афанасий посидел немного, удивленно прислушиваясь к нарастающему в его нутре водовороту. Потом почувствовал позыв. Вскочил и, с треском распахнув щелястую дверцу временного жилища, вылетел во двор. Попирая босыми ногами ядовитых гадов, кинулся к специальной выгородке над проточной канавой. Едва успев спустить штаны, с шумом опростался.

«Бывает же», — подумал он, подтираясь листом растущего поблизости лопуха и натягивая чудом не испачканные порты. Стараясь не наступать на огромных букашек, суетливо поспешающих по своим делам, вернулся к своему домику. Но только отворил дверь, как в животе опять булькнуло. Афанасий кинулся обратно и снова уселся орлом над канавой. А ведь предупреждали же: не пей местной водицы. И в караване бочки были специальные — с водой, в правильных местах запасенной. Так не послушался, вот теперь расхлебывай.

Он поднялся и на трясущихся ногах пошел к домику. Едва он дошел до двери, как внутри снова булькнуло, но уже как-то по другому, выше. К горлу подступил горький комок, едва успел добежать до канавы. На этот раз его вырвало.

Сколько ему пришлось сделать ходок, он не помнил, но наконец в желудке уже не осталось ничего, что могло быть исторгнуто. Почти на четвереньках добрался он до топчана, пригреб к себе тазик, на всякий случай оставленный хозяюшкой, и, измученный, уснул. Сон его был тягостен. Ему снились скользкие ползучие гады, обвивающие его горло. Огромные пустынные пауки, раздирающие жвалами его брюхо, манящие голыми персями[49] одалиски.[50] А совсем уж под утро пришли херувимы,[51] пламенеющими мечами вооруженные. Орали неразборчиво, топотали, как стадо коров, и размахивали мечами направо и налево, рубя хлипкую мебель. А во главе их был серафим[52] меднокрылый. Тот хоть и был верховным ангелом, но ругался, как волжский бурлак, и гремел крыльями своими. А после приступил к Афанасию и отвесил ему такую затрещину, что купец скатился со своего тюфяка и… проснулся.

В его маленькой комнате столпилось человек десять. Стражники. По богатой одежде и хорошему вооружению было понятно, что не городские, а царские, на худой конец боярские. Вооружены они были длинными кинжалами с волнообразными лезвиями. В полубреду-полудреме Афанасий и принял их за мечи херувимов. А во главе их стоял здоровенный мужик в расшитом золотом кафтане и — виданное ли дело! — портах. К руке его был привешен медный щит. Ударяя в него рукоятью кинжала, он производил адский шум.

Увидев, что купец окончательно пришел в себя, он что-то сказал, проталкивая слова сквозь густую бородищу, под которой не видно было ни губ, ни шеи. Афанасий отрицательно покачал головой и развел руками: не понимаю, мол. Начальник караула жестом велел своим выйти за дверь. Стражники поспешили выполнить его команду. Начальник сгреб тверича за ворот и рывком поднял на подкашивающиеся ноги. Брезгливо пошевелил ноздрями, принюхиваясь к идущему от него духу, и выволок на двор.

Афанасий прикрыл глаза рукавом от слепящего солнца. Его прошиб холодный пот, колени подогнулись. Но стражники ухватили под локти, не дали упасть. Поволокли по двору. Боль в пальцах ног, цепляющихся за камешки, привела его в чувство. Он поднял голову и раскрыл глаза. Их тут же залило потоками теплой, гнилостной, судя по запаху, воды. В волосах зашевелились подцепленные из колодца червяки.

«Вот, значит, как? Пред тем как куда-то вести, обмыть решили, — подумал он. — И слава богу. Значит, на месте не убьют, а поведут к тому, к кому в приличном виде надо являться». Его снова вывернуло черной желчью. Новый поток воды окатил голову и плечи. Видать, черпали ближе к дну, вода была попрохладней и не такая гнилостная.

Купец заворочался в держащих его руках и наконец нащупал ногами твердую землю. Отер с лица влагу. Осмотрелся. Стражников было не полдюжины, а гораздо больше, десятка два. Они стояли во дворе, будто шахматные фигуры, и внимательно следили за движениями чужеземца. Иные держали в руках луки с наложенными на тетивы стрелами, иные сжимали эфесы огромных сабель. Иные достали из ножен мечи, гораздо большие, чем кинжалы тех, кто вломился к нему в опочивальню. Чувствовалось, что все эти воины готовы кинуться на Афанасия в любой момент.

Старик-муж все так же сидел на крыльце, задумчиво глядя вдаль. Будто не на его дворе было такое столпотворение воинское. Сама же хозяюшка стояла чуть поодаль. Руки в боки, подбородок гордо вздернут. На лице читается: ну что, выкусил, мол? И улыбка гаденькая на губах. Она, значит, стражникам про него рассказала, тварь. Обиделась на то, что не захотел. «Вот дурак-то, — озлился он на себя. — Надо было соглашаться — и жар плотский удовлетворил бы, и в такую переделку не вляпался». Ну да поздно о былом сожалеть, нужно думать, как головы не лишиться. Он искоса посмотрел на опасно поблескивающие у лица лезвия.

Афанасий хотел спросить начальника караула о своих вещах, но подумал, что тот фарси не разумеет. Посмотрел на хозяйку, улыбающуюся язвительно, и понял: та не станет переводить. Рассчитывает, что оставленное добро станет ей достойной платой за пренебрежение ее прелестями. А обвинение-то коварство женское любое придумать может. Хоть насилия попытку, хоть колдовство заезжему человеку приписать, хоть злоумышление против местного султана, или кто у них тут управителем? А суды по таким делам редко праведными бывают. Повелят снести голову с плеч, и вся недолга.

А конь… Конь?! В нынешних местах это ж богатство целое. Уж не из-за коня ли она все это затеяла? Поживиться решила? Афанасий открыл было рот, но получил увесистый тычок между лопаток. Челюсть захлопнулась сама, зубы клацнули, чуть не отхватив кончик языка.

Однако и хозяйка осталась на бобах. Повинуясь указу начальника, один из стражников вошел в отведенную Афанасию каморку и начал там рыться, громыхая и роняя что-то. Через некоторое время вышел, неся дорожную котомку. Она была значительно толще, чем когда Афанасий вошел с ней на двор. Ушлый стражник сгреб туда все, что мог найти, включая хозяйское. Другой стражник отвязал коня и, стараясь держаться подальше от копыт, начал выводить его со двора.

Хозяйка сделалась бледна лицом и кинулась к начальнику караула, стала говорить что-то, хватая его за рукав. Но тот только отмахнулся от женщины. Прикрикнул на нее. Оттолкнул. Она пошатнулась и, чтоб не упасть, схватилась за шест, поддерживающий соломенную крышу над крыльцом.

Подталкивая Афанасия в спину древками копий, стражники вывели его за ворота. Понурив голову, он побрел по улочке, стиснутой с обеих сторон высокими заборами. Солнце жгло нестерпимо.

Саженей через пятьдесят колонна свернула на другую улицу, чуть шире. Заборы сменились глухими глинобитными стенами двух- и трехэтажных домов. Стало прохладней.

Несколько раз им встречались боковые проулки. Растолкать бы стражников да кинуться туда, да сил-то после такого проноса вряд ли на бег хватит. А проулки узки да прямы, ничего не стоит стрелу в спину пустить. Как ты ни беги, стрела все равно быстрее. Знать бы, что гадюка-хозяйка наговорила стражникам, можно б подготовиться было. Придумать что-нибудь. А так только неизвестностью мучиться да гадать зазря.

Чередой улочек вышли они на базарную площадь, к коей пришел тот караван, с которым Афанасий прибыл в город. Там царила обычная суета. Торговцы зазывали неторопливо ходивших между рядами покупателей. Иные торговались, крича во всю глотку и размахивая руками. Подручные сновали с тюками и корзинами. Мальчишки затевали игры у них под ногами, дрались, тут же мирились. Огромные быки неторопливо пережевывали жвачку, упрятав головы в тень.

У Афанасия даже появилась шальная мысль: «А не крикнуть ли? Не позвать ли на выручку купеческое братство? Авось отобьют, спрячут». Но надежда тотчас и угасла. Братства меж купцами никогда не было, всякий норовил уберечь свой товар, частенько за счет гибели чужого. И на группу стражников, сурово ведущих одинокого пленника, никто старался не смотреть, от греха подальше. Будто и не было их.

Краем площади они дошли до другой улицы, шире всех прочих. Прямая как стрела, она поднималась по склону холма и упиралась в окованные медью врата в невысокой покатой стене. «Не иначе как обиталище шаха местного», — подумалось Афанасию. А что дальше думать, он не знал. Если во дворец ведут, пред очи правителя, то неплохо. Может, поговорить удастся, что-то объяснить. А если в темницу, что часто при хоромах княжеских бывает, тогда дело худо. Запереть могут в камере до скончания жизни.

Отряд дошел до ворот, но в них ломиться не стал, свернул налево. Вдоль стены. Сверху зазвучали какие-то шуточки, подбадривания на незнакомом языке. Стражники снизу отвечали им в том же духе.

Сверху на них упала какая-то тряпка, укутав голову одного воина. Это породило взрыв смеха и наверху, и внизу. Стражник, ставший мишенью шутки, стащил тряпку с головы и заорал что-то, багровея лицом и грозя обидчикам кулаком. Ему ответил новый взрыв хохота.

Афанасию же было совсем не весело. Стреляя глазами по сторонам, он искал возможности вырваться из окружавшего его кольца. И не находил. Бежать было решительно некуда.

Сопровождаемый сыплющимися сверху шутками, отряд остановился перед едва приметной нишей в стене. Без понуждения скрипнули медные створки, открылась дверца. Проклиная себя за нерешительность, рослый Афанасий пригнул голову, чтоб не удариться о притолоку, и оказался во внутреннем дворе. Он был саженей двадцать в длину, а в ширину и того меньше, вымощен камнями. В центре стоял дом белокаменный о трех этажах, с узкими стрельчатыми окнами. Справа лепились к нему мелкие постройки, не иначе, кухня и склад. Слева — небольшая мечеть с тонким минаретом и крытым проходом к ней. А за домом виднелся край одноэтажного строения с маленькими прямоугольными окошечками под самой крышей. Рядом с ним прохаживались два пузатых человека в снежно-белых штанах и такого же цвета фатах, повязанных вокруг лысых голов. У каждого на плече был короткий топорик. Евнухи. Следили они, казалось, не за домом, а друг за другом. Значит, там гарем местного правителя. «Да и что теперь с того?» — отчего-то с грустью подумал Афанасий — ему общение по женской части не светило.

Дверь за его спиной с лязгом захлопнулась. Тверич оглянулся и узрел изнанку крепостной стены. Снаружи гладкая, изнутри она была сплошь опутана лестницами, веревками и плетеными люльками на манер гамаков. По ним, как матросы по вантам, сновали охранники с оружием и без. Много их было и на гребне стены. Некоторые отдыхали, некоторые, возвышаясь над зубцами, оглядывали окрестности. Видать, не доверяет правитель своим подданным. Или просто трусоват? Хотя чего уж там… Править и врагов не нажить — зря трон просиживать.

Афанасия снова толкнули в спину, хотя он и не думал останавливаться. Ведомая начальником колонна обогнула дворец и оказалась у входа в покои. Не главного, а какого-то бокового. Вверх, к обитой опять-таки медью двери, нестерпимо блестящей на ярком солнце, вела неширокая, едва двоим разойтись, лестница из белого камня. На верхних ее ступеньках, опершись головами о стоящие торчком копья, сидели два стражника со скучающими лицами. Еще одна лестница, деревянная, с узкими ступенями, вела вниз, в подвал. Дальний ее конец терялся в полумраке. Темница. И пыточная заодно. Понятное дело.

Афанасий решился. Если поведут вниз, то схватит двух стражников за шеи и столкнет их головами что есть мочи. А потом вот того ногой в бедро, может, еще вот этого толкнуть, если дорогу заступит, — и бежать. Быстро. Не обращая внимания на летящие в спину копья и стрелы. Плевать куда, хоть в гарем, только чтоб не в темницу. Умереть в застенке, в неведомой стране? Ну уж дудки!

Его повели наверх.

С ним отправились только полдюжины самых больших и свирепых на вид стражников во главе с начальником. Остальные, стянув с голов шлемы, двинулись к приземистым строениям вдалеке — казармам или кухне.

Отсчитав ногами пять десятков, отряд поднялся к очередной обитой медью двери. Эта была сработана гораздо искусней, чем виденные ранее. По всему полю ее были отчеканены сценки. Местный правитель — статный мужчина с окладистой бородой — в сече. Одной рукой побеждает армии несчитанные. На суде — вопросы государственные решает. На охоте — впереди ловчих на лихом коне скачет. На пиру веселится от души и милости раздает. Афанасий понял, что рисунки были сделаны не просто так, а с хитрым умыслом. Чтоб играющее на их поверхностях солнце ослепляло смотрящего. Но полюбоваться картинами из царской жизни ему не дали. Два стражника с непроницаемыми лицами, дежуривших по обе стороны двери, распахнули ее. Кто-то из провожатых толкнул купца внутрь. Да что у них за манера такая — все время толкаться?

Афанасий очутился в высоком узком коридоре, свет в который едва проникал через узкие окна под потолком. «Не попробовать ли сейчас сбежать?» — подумалось ему. Да нет, сейчас еще хуже. Мало того что стена, так теперь еще и дверь охраняемая. Хотя ведь дальше будет только хуже. Словно в подтверждение его мыслям, перед ним распахнулись еще одни двери, охраняемые стражниками с еще более непроницаемыми лицами, чем на входе. Створки захлопнулись за его спиной, отсекая последнюю надежду на спасение.

Следующий коридор был значительно шире и светлее. Он напоминал скорее узкую комнату. Треть ее была отгорожена от остальной части медным же щитом в полтора роста высотой. Несколько прорезей в нем свидетельствовали, что предназначен он для обороны в случае внезапного нападения. С боков путь преграждали две толстые решетки, одна из которых была поднята на петлях и подперта рогаткой.

«Умно, — подумалось купцу. — Если кто нападет на дворец, выбивай рогатку да замком ушки замыкай. Пока супостаты будут преграду ломать, сквозь щели всех перестрелять можно». За щитом, как и ожидалось, сидело несколько стражников.

Ростом они были пониже обычных индийцев и не такие коричневые, желтые скорее. Татаре. Рядом с ними стояли колчаны с короткими луками. Тетивы были сняты, но Афанасий понимал: надеть тетиву, натянуть и пустить стрелу они могут в одно мгновение.

Миновав еще одну горницу, где расположилось несколько стражей с огромными мечами с волнистыми лезвиями, они оказались у еще одной двери. Самой широкой, что видел за сегодня тверской купец. В ней с лязгом открылось смотровое окошечко, через которое их пристально рассмотрел внимательный черный глаз. Изнутри грохнул замок, створки распахнулись.

Человек, открывший им, не говоря ни слова, скользнул вперед. Провожатые привычно пошли следом. Афанасию тоже ничего другого не оставалось — в спину опять толкали.

Его ввели в довольно большой и многолюдный зал, сплошь увешанный кисейными занавесками. Почти прозрачные, они колыхались на ветру. Казалось, это не княжеская светлица, а обиталище неприкаянных душ — слуг князя, музыкантов, танцовщиц, виночерпиев и прочих необходимых в хозяйстве людей. Отовсюду доносились звоны, бульканье, топот босых ног, треньканье палок, на кои были натянуты воловьи жилы. Иногда пленник ловил на себе взгляды — участливо-заинтересованные, жарко-ненавидящие и ледяно-равнодушные. Над всем этим витали чудесные незнакомые ароматы еды, от которых сводило пустой желудок. Афанасий, пожалуй что, и почесал бы в затылке от изумления, да забоялся вызвать гнев стражников.

Наконец они вынырнули из пологов на свободное пространство. В дальнем конце зала стоял невысокий трон с глубоким сиденьем, на котором развалился дородный мужчина. Если поубрать полтора пуда живого веса, в очертаниях его можно было угадать отчеканенного на дверях властителя. Голову его венчала белоснежная чалма. Во лбу горела подвеска с ярко-алым камнем. На безрукавку щедрой рукой мастера были брошены жемчуга и камни поменьше. Рукава рубахи и шаровары легкой ткани когда-то были белы, но теперь их покрывали многочисленные радужные разводы. Источник их, вернее источники, располагались вокруг.

Весь пол вокруг трона был уставлен разнообразными столиками с едой. На одних было мясо, на других дичь, на третьих фрукты, на четвертых кувшины с питьем. Правитель то и дело протягивал к одному из столиков унизанную тяжелыми перстнями руку, и расторопные слуги тут же подавали, подносили и наливали. Почти не глядя, он отправлял это в рот и глотал, едва жуя. Тут же стало понятно назначение занавесей — тонкая кисея не препятствовала прохладным сквознякам, но спасала от мух, кои тут водились в изобилии.

Несколько минут правитель ел, не обращая внимания ни на пленника, ни на его замерших в поклоне конвоиров. Наконец отвлекся. Глянул на них поверх полуобгрызенной птичьей ноги. Цвыркнул зубом и лениво процедил, явно обращаясь к Афанасию:

— Вот ты, значит, какой?

Не зная, что и ответить, купец поклонился. Не в пояс, но с уважением.

— Ну, сказывай.

— Что сказывать? — не понял Афанасий.

— Его светлость Асад-хан Джуннарский спрашивает тебя, кто ты и откуда прибыл, — прошипел кто-то сбоку.

Афанасий отшатнулся. Он и не заметил, как рядом очутился невысокий человек, завернутый в размахаистое платье, скрывающее фигуру. Должно быть, это был советник правителя.

— Так купец я. Прозываюсь Хаджа-Юсуф из земель Хорасанских. Прибыл в великий город Джуннар по торговым надобностям. — Афанасий поежился. Вопросы такого рода за время путешествий ему задавали часто, но к самому хану тащить зачем? Да еще с таким караулом? Могли б расспросить прямо на подворье.

— Город какой? — вопросил Асад-хан с трона и запил свои слова вином из кози гундустанского.[53]

— Чего? — опять не понял купец.

— Из какого города ты родом? — пояснил советник.

— Из Герата, великого города, что стоит в долине чудесной реки Герируд. Воспетого самим Навои…[54] — самозабвенно начал Афанасий — эту часть своей легенды он продумал и выучил назубок.

— А кто в твоем городе правит?

— Сейчас не знаю, а когда уходил, то властвовал внук чудесной Гохаршад, жены Шахруха, правителя из Тимуридов. Сама она из семейства Тархан, кое прозвание было дано семье лично Тамерланом.

— И что такого чудесного она сделала?

— Однажды Гохаршад поехала осмотреть мечеть и новую школу, а сопровождала ее свита из двухсот девушек. Когда об этом узнали, всех мужчин попросили из школы уйти, но один из них заснул случайно и просьбы не слышал. А когда проснулся, то он соблазнил одну из девушек. Об этом узнала Гохаршад и приказала всем девушкам из сопровождавшей ее свиты выйти замуж за студентов того медресе. И это стало…

— Хватит, хватит, — замахал сальными ладонями хан и вытер их о шаровары. — Зачем пришел?

— Хан спрашивает, по каким надобностям ты прибыл в наши земли, — не дожидаясь лишних вопросов, перетолмачил советник.

— Да говорю ж, по делам купеческим. Пришел коня продать, так как знаю, что в цене они здесь. Хороший конь, дорого сбыть можно. А на деньги, от продажи вырученные, собираюсь купить товар для своих земель.

— Какой товар? — спросил советник.

— Не знаю, — покачал головой Афанасий. — Много здесь товара, а для нашей земли нет ничего. Перец да краска. Волов отсюда вести — пошлины большие. Пока считаю, думаю.

— А веры ты какой? — донеслось с трона.

Афанасия прошиб холодный пот. Вот, значит, к чему эти вопросы странные. Подозревают, что не мухаммеддин?[55] Но с чего бы? Почему? Что знают? Кто им рассказал? Признаться или стоять на своем? И пару молитв прочесть почти дословно. Понахватался в дороге у «истинно верующих». Но с чего бы? Зачем? Безответные вопросы роились в голове, как те мухи, что не могли пролететь к еде через кисею.

— Исламской, конечно! — купец решил врать до конца.

— А чем ты это можешь доказать?

— Да вы что! — Афанасий рассмеялся, слишком, пожалуй, нервно. — Кто ж такие вещи доказать просит? Да и как? Скажу, что свинину не ем да вина не пью? Так разве то доказательство? Волосы с головы не брею — это да, виновен. Но привык так у себя в землях. А остальное… Или естество срамное, обрезанное, вам тут заголить? — ляпнул Афанасий в запале и сам испугался: ну как вправду попросят?

— Но-но! — прикрикнул хан.

Стражники подступили ближе, взяли на изготовку кинжалы. Смеяться сразу расхотелось.

— Доложили нам, что не исламской ты веры, — пискнул советник. — Намаз не совершаешь, на груди крест носишь.

Афанасий обомлел. Пока хворал он желудочной немочью, хозяйка успела рассмотреть его крест. И донесла. Тварь!

— Совершаю намаз, как и положено правоверному любому. Как только муллу с минарета заслышу, так сразу и совершаю, — зачастил купец. Он чувствовал, что голосом своим выдает себя же с потрохами, но остановиться не мог. — А амулет защитный, подаренный мне родственниками. Они люди темные, в кишлаке дальнем живут, суеверны много. Уж я говорил им, говорил, а они…

— Не ври! — вскипел хан, вскакивая на ноги. — То православный крест. Ты кафир![56] — Слова его звучали не вопросительно, а утвердительно.

Советник шагнул вперед, бесцеремонно засунул руку за ворот рубахи Афанасия и вытащил крест на крепком смоленом гайтане.

— Так они это… — пролепетал купец, холодея. — Не знали, что дарили. Просто вещь красивая понравилась. Или их самих обмануть могли.

— А ну-ка перекрестись слева направо, — пророкотал с трона хан, поднимаясь на ноги.

Оказалось, что это только внешне он слегка заплыл жирком. По характеру же это был жесткий и несгибаемый правитель, закаленный в многолетних войнах и интригах и не привыкший, чтоб ему лгали.

— Перекреститься? Это что такое? — прикинулся дурачком купец. Грех был не очень велик, но тут только начни, еще и на распятие плюнуть заставят.

Тяжкий удар навершием рукояти кинжала по затылку свалил его на колени. Хан легко сбежал с трона, ухватил Афанасия за волосы и потянул, приблизив его лицо к своему.

— Даю тебе сроку четыре дня. Если за это время не примешь веру, исламскую, то коня твоего заберу и тысячу золотых потребую. А если примешь, коня верну и тысячу золотых пожалую. Понял?! — Он дернул Афанасия за волосы так, что у того на глаза навернулись слезы. — Понял, спрашиваю?

— Понял, — пробормотал в ответ тверич.

— Вот и славно, — сказал хан, вытирая руки о штаны. — Теперь ступай.

— Вещи хоть отдайте, — попросил Афанасий.

— Все ему отдать до последней монеты, — приказал хан. — А конь у меня в залоге останется. Добрый конь. — Он мечтательно закатил глаза. — Такого на дороге не догнать.

Афанасий вздохнул. Видать, хан положил глаз на белогривого красавца.

— Выпроводить! — пискнул советник.

Двое стражников подхватили Афанасия под руки и потащили обратно к двери. Третий уткнул острие копья между лопаток, чтоб не вздумал дергаться. Кто-то сунул ему котомку, набитую наполовину его вещами, наполовину прихваченными на подворье.

Купца протащили знакомыми коридорами мимо безучастной стражи. Под улюлюканье слуг пинками выставили за дверь. Последний пинок, пониже спины, был особенно чувствительным. По мысли пинавшего, он должен был опрокинуть Афанасия в дорожную пыль. Но купец устоял, обернулся и погрозил кулаком закрывающимся за ним воротам. Стражи с луками вполнатяга, следящей за ним со стены, он не боялся. Ближайшие четыре дня он был под самой надежной защитой — хан самолично снимет голову тому, кто решит покуситься на его жизнь. Но вот потом…

Об этом думать совсем не хотелось. Да и в голове было пусто. Раздобыть тысячу золотых в незнакомом городе за четыре дня? Гиблое дело. Сбежать? Тоже не выйдет, стража на выходе из города наверняка предупреждена и не выпустит. Принять веру Мухаммеда? От этой мысли его передернуло. Если тело примет смерть жуткую, лютую, то хоть душа бессмертная спасется. А если вере изменить, душу навек потеряешь, да и тело вряд ли живым останется. Не тот человек хан, чтобы отпустить живым человека, способного отмстить, пусть даже только и в помыслах. О Боже, Боже великий. Господь истинный, Бог великодушный, Бог милосердный!

Не зная, куда приткнуться, Афанасий пошел к подворью, откуда его вывели со скрученными за спиной руками. По памяти, ни у кого не спрашивая, нашел нужную улицу. Подошел к высоким, в полтора роста, воротам и постучал. Как и ожидалось, ему никто не ответил. Навалился на створки, с удовольствием почувствовав, как хрустит подгнившее дерево и качаются столбы, но не осилил. Наверное, потому, что сам не знал, зачем это делает.

Отомстить хозяйке? Избить ее до крови вместе с мужем безучастным? Так она опять стражу кликнет, и дело кончится темницей, а у него всего четыре дня. Там он их и проведет. Хана такой оборот дела о-о-очень порадует. Ведь он сможет и обещание свое насчет четырех дней сдержать, прилюдно данное, и конем завладеть.

Афанасию было некуда идти. Вряд ли кто даст приют человеку, попавшему в немилость к местному хану. Пнув в последний раз жалобно скрипнувшие ворота, он побрел куда глаза глядят. Улица скоро кончилась, превратилась в тропку, вдоль которой тянулись кучи отбросов. В них рылись невысокие остроухие собаки, злобно взрыкивающие на проходящего мимо купца.

«Ну вот, даже собаки на меня скалятся, — подумалось Афанасию. — Никто меня не любит». Не в силах идти дальше, он присел в тени разлапистого, похожего на елку растения и обхватил голову руками. Ему хотелось плакать, но слезы не шли. Чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей, он выудил из мешка пергаменты и стал записывать, что видел.

Три дня пролетели незаметно. Никаких мыслей по поводу того, где взять денег, в голову Афанасия так и не пришло. В тщетной надежде отыскать хоть какую-то лазейку, он обошел кругом весь город, но так ничего и не нашел. Зато заметил, что к нему приставлены соглядатаи. Значит, переодеться в другое платье и как-нибудь выскользнуть за городскую черту не дадут.

Утром четвертого дня ночевавший под открытым небом, грязный и нечесаный, купец рассудил, что если уж пропадать, так с удовольствием. Выйдя на главную площадь, он нашел взглядом самое богатое питейное заведение. Вошел, кинул хозяину монетку, чтоб усадил его на лучшее место. Попросил блюд самых лучших, вина дорогого, о коем раньше и мечтать не мог себе позволить. Устроился и принялся трапезничать от души. На последние.

Наконец желудок его наполнился и не мог принять больше ни куска, ни капли. Афанасий надумал было уходить, но тут его внимание привлекли звуки, доносящиеся снизу, от входа в город. Глухие и неразборчивые поначалу, они постепенно обретали ясность и силу. Афанасий различил звуки боевых медных рогов. Пронзительные трели раковин шанкха и тяжкий, ритмичный грохот, от которого дрожала земля.

«Скоморохи, что ль, приехали?» — подумал купец. С его места была видна всю площадь, на которой наверняка и должно было состояться представление. Что ж, посижу еще, потешу взор напоследок. В дальнем конце улицы заклубилась пыль. Нет, не похоже на скоморохов. Сильно что-то пылят, да и музыка как на смотру воинском, а не на представление зовет.

Из клубов пыли появились босоногие мальчишки в белых чалмах. В руках они держали резные палки, которыми не стеснялись лупить прохожих, не поторопившихся освободить дорогу, и гнали брешущих собак и безразличных ко всему овец. Следом показались музыканты, громко и нестройно дудевшие в разномастные рожки. За ними из клубов пыли выплыла кавалькада из трех или четырех дюжин всадников, на одинаковых вороных конях. Держались они ровно, голова к голове. Ослепительно блестели начищенные медные доспехи. Народ встретил их появление радостными криками. За ними мерным шагом двигались пешие воины. Видимо, подбирали их специально по сложению. Все в сажень ростом и в поперечье такие же. На волосатых мускулистых телах — безрукавки с нашитыми железными бляшками. На головах — легкие кожаные шлемы. На плечах — шипастые шары герданов.[57] Могучие руки сжимали отполированные ладонями рукояти.

Следом из клубов пыли выползла длинная серая змея с малюсенькой, но очень подвижной головой. Или не головой и не глаза то, а дыры дыхательные? Два длинных изогнутых штыря, покрытых золотыми насадками. А потом выдвинулась лобастая голова и с любопытством обвела площадь маленькими умными глазками.

Слон?! Значит, не барабаны то грохотали, а слышалась поступь лесного исполина. Да не одного. Следом за первым на площадь вышел другой слон. За ним третий.

Каждый нес на себе защитные пластины поверх цветастых попон с геральдическими знаками. У каждого на спине был поставлен домик-беседка, позолоченный и усыпанный драгоценными камнями. А в одной из беседок…

Купец спервоначалу не поверил своим глазам. Мехмет?! Хорасанец?! Живой и невредимый. В белоснежной чалме и дорогом кафтане. Стриженый и напомаженный. И смотрит хозяином.

Прежде чем Афанасий успел сообразить, что к чему, ноги сами сорвали его с места и вынесли на площадь прямо под ноги Мехметову слону.

— Мехметка![58] Мехметка! — заорал он что было силы.

Напуганный слон шарахнулся в сторону, сокрушив чью-то лавку. С разных сторон налетели стражники, закрутили Афанасию руки за спину. Повалили на колени. Схватили за волосы, оголяя шею, чтоб сподручнее было рубить. Сверкнула занесенная сабля.

— Мехметк-а-а-а!!! — снова возопил Афанасий.

— Эй! Стойте! — донеслось сверху.

Сабля замерла в воздухе, но хватка стражников не ослабла. Афанасий вывернул чудом оставшуюся на плечах голову, увидел, как ловким горностаем соскальзывает со слона его старый знакомец. Бежит к нему, пятная пылью сафьяновые сапожки.

— Афанасий, ты?! Вот не ожидал! — воскликнул Мехмет. — Да отпустите же его.

Стражники расступились.

Мехмет обнял Афанасия, тот в ответ заключил его в объятия.

— А я уж думал, сгинул ты на Волге. Убили тебя. — Афанасий украдкой утер навернувшуюся слезу.

— Да, я там не утонул чуть. Спасибо кайтакам, вытащили. Продать хотели, да попросил я их передать весточку их князю Алиль-беку. Они убоялись не передать. А Алиль-бек шурином Ширван-шаху приходится. Они быстро там меж собой разобрались. Меня накормили, в парчу одели да морем на Хорасанский берег доставили. Там посуху в Мешхед.[59] А там уж и домой. Теперь вот сбором даней и налогов с этих земель ведаю. Мотаюсь туда-сюда по всем закоулкам. Порядок навожу. Пару управителей даже казнить пришлось за казнокрадство. Да что мы все обо мне! Ты-то как здесь очутился?

— По купеческой надобности все. Долги ж у меня в Твери. А после того как пограбили нас, пришлось искать, где деньгами разживаться, — уклончиво начал Афанасий.

— Ладно. Что мы в пыли, как нищие, разговариваем. Ну-ка, давай залезай на слона. Поедем, представлю тебя местному хану.

Афанасий рассмеялся:

— Да мы уж с ним познакомились. То-то удивится хан нашей дружбе.

— Представляю. У Асад-хана сердце льва, но голова барана. Если в нее пришла какая мысль, пусть самая дурная, он исполнит ее с рвением, достойным куда лучшего применения. Что там у вас вышло?

Афанасий кратко пересказал.

— Мда, — покачал головой Мехмет. — Наш Мелик-ат-туджар[60] старается привлекать торговых людей из разных стран, развивать торговлю, а этот препятствия чинит. Ну, я ему устрою. — Мехмет стукнул кулаком по поддерживающей крышу балясине.

— Да ладно, не надо. Осерчает еще, совсем мне житья не даст.

— Ничего. Может, встряска ему на пользу пойдет, — белозубо усмехнулся хорасанец. — А то вдали от верховной власти распоясываются они. Хозяевами себя чувствуют. Краев не видят совсем, — почему-то разозлился он и снова хрястнул кулаком по балясине.

Погонщик вздрогнул, но даже не повернул головы.

Миновав площадь, колонна знатного вельможи остановилась у главных ворот дворца, которые незамедлительно распахнулись. Мальчишки-глашатаи и музыканты затерялись в толпе слуг. Конные воины разъехались в разные стороны, внимательно озирая стены изнутри. Воины с булавами встали веером перед парадным белокаменным крыльцом. Слоны медленно вплыли во двор и, понукаемые анкасами[61] погонщиков, выстроились в линию, в центре которой оказалось животное, на котором восседали Мехмет и Афанасий.

Слуги подкатили к боку слона колесную башенку с широкой и пологой лестницей. Поддерживаемые под руки, друзья перелезли через край беседки и чинно спустились на каменные плиты двора.

Вышедший им навстречу хан поклонился, широко развел руки, приветствуя дорогого гостя, и замер, остолбенело глядя на Афанасия. За его спиной придушенно пискнул советник.

Глава десятая

В Индии началась зима. Не такая, как на Руси, со снегами под крышу и морозами трескучими, а дождливая. С неба лило так, будто разверзлись хляби небесные, как во времена великого потопа. Но местных это особо не смущало. Справа от носилок тянулись бескрайние поля, где крестьяне по колено в воде пахали, сеяли пшеницу, да рис, да горох, да еще какие-то неизвестные на Руси злаки. Слева шли уступами скалы того горного массива, на котором стоял Джуннар.

Афанасий разглядывал все это сквозь мутное окошко паланкина, который несли по размякшей дороге в стольный град Бидар восемь голых носильщиков. Мехмет на противоположном сиденье дремал, привалившись к обитому изнутри войлоком борту. Чалма съехала на сторону, на губах блуждала улыбка. Купец даже позавидовал его беззаботности.

Один из носильщиков поскользнулся в липкой грязи. Паланкин основательно качнуло. Скарб под сиденьями отозвался шуршанием и перезвоном.

Мехмет открыл глаза, потянулся и зевнул во весь рот.

— Ну что там? — спросил он.

— Да ничего, едем. Дождь да грязища кругом, — ответил тверич.

— Одно и то же, — печально вздохнул вельможа и закатил глаза. — Надоело. Соскучился я по солнцу. Это у вас там на Руси его не увидишь, а у нас, в Хорасане, оно каждый день.

— А надолго это? — Афанасий кивнул головой в сторону окошка.

— Ливень? Месяца на четыре. Может идти, вообще не переставая. Я как в первый раз тут сезон дождей переживал, так чуть гашиш курить не начал с тоски.

Паланкин снова качнуло.

— А чего мы на слонах не поехали? — спросил Афанасий. — Больно тряско в носилках твоих.

— Зато низко, — рассмеялся Мехмет. — Если эти увальни нас опрокинут, то только шишек набьем. А если со слона скатимся да еще и беседкой сверху накроет, так можно и костей не собрать.

— То верно.

— Афанасий, а я вот тебя спросить хотел, за какой надобностью тебя в Бидар понесло? Ведь мог бы у меня денег взять да отправиться к себе в Тверь.

— Ну, это… По надобности торговой, — в сотый раз повторил свою сказку купец. — Здесь-то я товара подходящего найти не могу, чтоб был и невелик, дабы пошлины не платить, и дорог. А то и вообще можно не товар купить, а секрет.

— Это как? — не понял Мехмет.

— Вот смотри, можно купить сто мешков краски какой-нибудь для ткани особо стойкой. Нанять корабль, погрузить, пошлины заплатив, через все земли провезти и продать с выгодой невеликой. Да?

— Да, — согласился хорасанец.

— А можно узнать, как та краска делается, да составляющие с собой прихватить по горсточке. В свою землю привезти и там делать начать. И ни пошлин тебе, ни разбойников, что на каждом углу стерегут, ни иной напасти какой. Представляешь, какая выгода будет?

— Это если все составляющие в твоей земле есть.

— Не обязательно, — разгорячился Афанасий. — Составляющие — они дешевле, чем продукт готовый. Если их привезешь, все равно в наваре останешься немалом.

— Хорошо. Только за красками обратно в Джуннар возвращаться надо. Там мастеров знатных много и выбор большой.

— Не нравится мне с красками возиться. Да и не знаю я их. Я ж сын кузнеца. Мне б с железом работать.

— Тогда все равно не в Бидар надо.

— А куда же?

— В Парват и далее. Говорят, там великие кузнецы живут, что оружие делают, железо прорубать способное. Да только замкнуто они живут. Чужаков не привечают, особенно нас. Вряд ли поделятся секретом, даже если знают.

— Досталось им от вас на орехи?

— Они не хотели подчиниться. Пришлось наводить порядок.

— И что, многих побили?

— Побили-то многих, да еще больше ушли в непроходимые леса. Там обосновались.

— А вы что же?

— Да нам оно зачем туда лезть? Ни земли не распашешь, ни дани не соберешь. И в солдаты не набрать, плохие из индусов солдаты. Чуть что, оружие бросают и разбегаются по норам. Все самим приходится делать — и биться, и командовать, так что пусть уж лучше живут в джунглях своих.

— Значит, в Парват, говоришь? А далеко ль дотуда?

— Ден тридцать пути, если от Бидара считать.

— Не так уж далеко, — улыбнулся купец. — А дороги есть?

— Полдороги точно, а что дальше, неизвестно. Афанасий, а ты давно дома-то не был? — вдруг спросил Мехмет.

— Да почитай уж больше года как.

— Тоскуешь?

— Еще бы, — кивнул Афанасий. — А еще тяжко, что вера моя тут в гонении. Ни перекреститься, ни Иисусу помолиться на людях. Камнями побьют. А за Бидаром так же?

— Не, там вера индуистская, терпимая. Хоть кому молись, главное — другим не мешай.

— И то ладно.

Снаружи раздался крик. Металлический наконечник стрелы с хрустом проломил стенку около самого уха купца. Носилки закачались и накренились вперед. Мехмета сорвало с сиденья и кинуло на Афанасия. Еще несколько стрел пробили лакированные борта, но, к счастью для путешественников, завязли в обивке. Паланкин накренился еще больше и завалился набок. На дверь, которая теперь стала полом, начала быстро натекать бурая жижа. Снаружи снова послышались крики.

Заржали лошади. Протяжно затрубил раненый слон.

Вопросы были излишни — кто-то напал на кортеж. Но у кого хватило смелости покуситься на жизнь знатного хорасанского вельможи? Все эти мысли разом отобразились на лице Мехмета, пока он пытался встать на ноги, стараясь не заляпать при этом своих драгоценных сапог.

Где-то совсем недалеко рявкнула пушка. Послышались сочные шлепки картечного заряда по толстым листьям пальм. Снова заржала лошадь. Что-то тяжелое с треском сломалось, а затем плюхнулось в жидкую грязь. Закричали люди, сходясь в рукопашной, послышался лязг металла о металл. Снова громыхнула пушка. По ставшему потолком борту паланкина застучала вырванная откуда-то щепа. Треснувшее стекло блестящими осколками посыпалось внутрь. Следом внутрь экипажа полилась вода.

Прикрывая лицо от осколков, Афанасий кулаком выбил дверцу и высунул голову в прямоугольный проем. Из-за стены дождя выскочил человек. Он взмахнул рукой. Сабля глубоко ушла в дерево в том месте, где только что была голова тверича. Купец ухватился одной рукой за клинок, вынырнул из проема и стукнул нападавшего пудовым кулаком под чалму. Тот дрыгнул в воздухе ногами и скрылся в потоках воды. Сабля улетела вместе с ним, чуть не отрезав Афанасию большой палец. Черт!

Купец подтянулся на руках, перекатился через плечо по борту паланкина и соскочил вниз, подняв фонтан брызг. Двое носильщиков лежали неподалеку мертвее мертвого. Других видно не было. Может, успели отползти, а может, и в полон попали.

За спиной раздались шлепки босых ног. Афанасий ударил с разворота и подхватил выпавший из рук нападавшего кинжал. С недоумением уставился на странное оружие. Треугольное лезвие заканчивалось ручкой с двумя палками, тянущимися назад. Он уцепился за рукоять. Палки легли с двух сторон запястья. «Да их и как щит использовать можно», — подумал Афанасий, прислушиваясь к новым выстрелам. Они звучали где-то далеко позади колонны. Неужели их стражники сбежали? Нет, не сбежали. Звуки битвы слышались уже совсем близко.

Под ноги купцу упал один из огромных стражников с разрубленной головой и порезанными ладонями. Палицы в его руках не было.

— Что тут у нас? — спрыгнув с верха лежащих на боку носилок, вопросил Мехмет. В руке его поблескивала короткая сабля с тяжелой гардой.

— Да черт его… Дождь, не разобрать, — ответил Афанасий, пытаясь разглядеть, что происходит за водяной завесой.

Сеча стихла на мгновение, затем разгорелась вновь. Послышался глухой удар врезающейся в кость стали. Сочные шлепки медных палиц по телу. Чей-то крик оборвался на высокой ноте. Перешел в бульканье чей-то хрип. И снова все стихло. Афанасий выставил кинжал вперед, чтоб встретить нападающих на самой дальней дистанции, но из потоков дождя никто не появился, хотя, судя по звукам, кто-то там все-таки был. Свой ли, чужой?..

Купец отступил назад и прижался спиной к дну носилок. Почувствовал рядом горячее плечо Мехмета. Его друг сильно дрожал, то ли от страха, то ли в горячке предстоящего боя. Но боя все не было.

— Неужели отбились? — вполголоса спросил хорасанец.

— Не знаю, — краем губ ответил Афанасий. — Здесь-то тихо, а там вон, слышь?

Сквозь шум дождя донесся басовитый раскат пушечного выстрела и треск ломаемого дерева. Звуки удалялись.

— Уходить от носилок надо, пока не заметили, — почти прошептал Мехмет.

— Поздно, — мрачно ответил Афанасий.

К ним со всех сторон приближались воины. Все они были босы, на многих не было никакой одежды, кроме набедренных повязок и связок бус на шеях. А на некоторых вообще не было ничего, кроме бус. В руках медные щиты и короткие мечи, направленные остриями в грудь путников. Иные держали в руках большие луки с наложенными на тетивы стрелами. Потоки дождя смывали с их тел ручейки крови, своей и чужой.

Мехмет замысловато выругался.

— Если сразу не убили, так, глядишь, еще узнаем, кто на нас напасть решил, — горько пошутил Афанасий. — Может, сдадимся на милость?

— Вот уж нет, в полон не пойду, пытать себя не дам, — рявкнул Мехмет, занося над головой саблю.

— Так я и думал, — вздохнул Афанасий, крепче сжал в ладони хитрый кинжал и закричал в сторону нападающих ярмарочным зазывалой: — Подходи, народ, не стесняйся!

Над их головами раздался трубный рев. В ореоле брызг и сорванных веток появился над ними огромный слон. Глаза его были налиты кровью, хобот вздернут вверх, уши прижаты, а в боку торчало короткое копье. Башенка на спине лишилась крыши, седоков в ней не было. Подвывая, он с разбегу врезался в толпу нападающих, разбрасывая людей, как тряпичные куклы. Подцепил бивнями повозку и отшвырнул ее в сторону.

Афанасий схватил Мехмета за ворот кафтана и потащил в сторону.

— Куда? — прохрипел тот.

— В горы, там прятаться сподручней, — ответил Афанасий, волоча друга, как бычка на веревочке.

— Отпусти, сам пойду.

Вдвоем они забрались на каменную террасу, пробежали по ней и перебрались на другую. Дождь поутих, и слегка развиднелось. Уже не рискуя ежесекундно переломать ноги в трещине или оступиться на скользком камне, они поднялись еще выше, на новую террасу. Постепенно сужаясь, та превратилась в узкий козырек над десятисаженным обрывом. Внизу виднелись острые камни. Прижимаясь спинами к каменной стене, они прошли еще дальше. Спустились в узкую расщелину, по колено заполненную водой. Остановились, натужно переводя дыхание.

— Кажется, оторвались, — пробормотал Мехмет, переложивший саблю в левую руку, а правой держась за ноющий от напряжения бок.

— Похоже. Только укрыться б надо где-то. А то вода сделает то, чего супостаты не смогли, — ответил Афанасий, оглядывая верхушки окружающих их стен. — Кто это хоть был-то?

— По виду на местных похожи, — пожал плечами Мехмет. — А кто их послал, Аллах ведает.

— И в голову ничего не идет? — спросил Афанасий, прилаживаясь карабкаться вверх по стене. — Ну-ка, давай следом.

— Ох, не знаю, — ответил Мехмет, пробуя пальцами с отполированными ногтями неровности камня. — Может, решили восстание поднять. Может, специально отряд кто послал с заданием разведывательным или чтоб меня в плен взять. А может…

— И ты об этом подумал? — спросил Афанасий, тяжело подтягивая грузное тело на очередной уступ.

— Ага, — ответил Мехмет, легкой ящеркой карабкаясь вверх по стене. — Может, это Асад-хан своих людей послал. Поквитаться за устроенный ему разнос. Что ж, бывает. Вот доберемся до Бидара, соберу войско и вернусь. Устрою допрос с пристрастием, — размечтался Мехмет, выбираясь на стену и протягивая Афанасию руку.

— Осторожней надо до Бидара добираться, — кряхтя, ответил тот. — Если разбойники, то, конечно, след их давно простыл, а если специально посланные люди — искать они тебя будут.

— Ничего, нам бы только до города какого-нибудь добраться, не Джуннара, разумеется. Там приду к хану, коней возьму и свиту в провожатые.

— Только сначала надо харю помыть да одежу поправить, — рассмеялся Афанасий, глядя на друга. — А то ты не на визиря, а на нищеброда похож.

— А сам-то? — глянул на Афанасия хорасанец и тоже рассмеялся.

— Ладно, пойдем ужо. Нечего рассиживаться. А то темнеть начнет скоро.

— Да, пожалуй. Только надо бы укрытие какое найти. Как стемнеет, идти будет опасно, — сказал Мехмет, легко поднимаясь на ноги. — Тут пещер всяких много. Найдем посуше, укроемся до утра.

— Поесть бы еще чего-нибудь, — добавил Афанасий.

— Можно зверя какого-нибудь поймать или змею, только придется сырыми их есть — костер развести все равно нечем.

— Пока я еще не готов, но если так пойдет дальше, то я и сырым какого-нибудь гада схарчу, — хохотнул Афанасий.

Они шли часа два и ближе к сумеркам набрели на пещеру высотой в рост человека и глубиной шагов десять. Пол был сухой, ровный и совсем не холодный. Друзья решили, что ничего лучше они не найдут, и решили заночевать здесь. Мехмет, не задумываясь, стянул мокрую одежду, отжал и разложил на полу поближе к входу. Сам улегся прямо на камни в дальнем конце. Афанасий посмотрел на него неодобрительно, покачал головой и лег, не раздеваясь. Помучился немного и тоже разложил свое тряпье рядом с одеждой визиря.

Проснулся он рано, когда в пещеру только начали пробираться хмурые отблески дождливого рассвета. Вынул из-под себя царапающий бок камешек и повертел головой в поисках того, что могло его разбудить. Оказалось, разбудил его Мехмет. Голый, в одной чалме, но с саблей в руке, он стоял на карачках в дальнем углу и разглядывал что-то на полу. И даже, кажется, принюхивался, трепеща ноздрями. А может, и прислушивался, прикладывая ухо к камню. Или и то, и другое, и третье?

— Дружище, что ты? — шепотом вопросил Афанасий, втайне надеясь, что друг его не повредился разумом от передряг последних дня и ночи. — И сабля тебе к чему?

Тот не ответил, даже не обернулся, только поманил купца рукой. Афанасий, не распрямляясь, на четвереньках, подполз к нему, опасливо косясь на оружие.

— Чего там?

— Разговоры какие-то слышатся. И едой пахнет, — одними губами ответил хорасанец.

Афанасий углядел в полу широкую трещину, наклонился к ней. В ноздри ударил запах овощного, без мяса, варева, но изголодавшемуся купцу он показался аппетитней амброзии. Затем стали различимы голоса, словно пел кто-то или читал молитву нараспев.

— И давно это так?

— Да уж порядочно. Я сначала голоса услышал, а потом, когда поближе подобрался, и запахи различил, — пояснил хорасанец. — Но и это еще не все.

— А что же?

Мехмет поднялся и подошел к дальней стене. Жестом ярмарочного фокусника ткнул в нее пальцем:

— Видишь?

— Нет, — честно ответил Афанасий, щурясь и пожимая плечами.

— Правильно, — улыбнулся Мехмет. — А так? — Он широким жестом стер осевшую на камнях пыль.

— Кладка каменная? — ахнул русич.

— Точно, причем не кладка, а даже заслонка. Не от людей сделана, от зверей. Просто камни положены друг на друга без раствора. Руками вынуть можно. И оттуда тоже теплом и едой тянет.

— Так надо быстро отсюда убираться, — пробормотал Афанасий, собирая с пола свою одежду. — Пока они нас не учуяли.

— А вдруг то верноподданные наши и у них можно обрести защиту и кров? — спросил Мехмет.

— А вдруг те самые бандиты, что на тебя засаду устроили давеча на дороге? Может, тут и логово их?

— Может, и так, но посмотреть все равно надо.

Тонкими, но сильными пальцами хорасанец принялся раскачивать верхний камень. Осторожно вытянул его из кладки и принялся за следующий. Афанасий обреченно вздохнул и принялся помогать. Опять, в который уже раз, он шел на поводу у более энергичного спутника.

Минут за десять они разобрали стену, за которой открылся вырубленный в камне проход.

В ширину он был — одному человеку пройти, в высоту — пройти, сильно пригнув голову. Мехмет сунулся было в рост, но передумал, встал на четвереньки. «Ох, и волосаты эти персы», — подумал Афанасий, стыдливо отводя глаза.

— Давай за мной, — шепнул он и исчез в темноте.

Афанасий тоже встал на четвереньки и пошел следом, отвернув голову в сторону, чтоб ненароком не ткнуться носом в голый зад спутника.

Саженей через двадцать впереди появилось какое-то зарево, высветившее силуэт Мехмета. Оказалось, что в своем желании держаться подальше от него Афанасий сильно поотстал. Быстрее заработав руками и ногами, он нагнал спутника и поверх его вспотевшей спины заглянул вперед, но, кроме отблесков на стене, ничего не увидел.

— Что там? — прошептал он.

— Поворот, — так же тихо ответил хорасанец.

— И…

— Страшно. Вдруг прямо в лапы к разбойникам попадем?

— Тьфу, напасть, — ругнулся купец. — Давай смотреть, пришли уж. Хочешь, я вперед пролезу?

Мехмет энергично закивал головой. Афанасий поднялся, перешагнул через хорасанца и вновь опустился на четвереньки, возблагодарив Бога за то, что додумался надеть порты.

Прополз вперед еще немного и оказался у поворота. Осторожно выглянул. За овальным отверстием виднелся потолок с известковыми подтеками. Огромный крюк, вкрученный прямо в скалу, и свисающая с него цепь. Судя по идущему снизу сиянию, на цепи висел светильник. Звуки и запахи усилились так, словно купец сидел у костра, на котором готовился кулеш, сидел в окружении друзей, ведущих неторопливую беседу. Слов, правда, было не разобрать, только какое-то невнятное бурчание. Тверич лег на живот и, стараясь не шелохнуть ни единого камешка, прополз последние несколько аршин. Осторожно выглянул за край.

Вырубленная в скале комната была настолько велика, что края стены терялись в темноте. Середину же освещал светильник, как и предполагал Афанасий, подвешенный на цепи к потолку, и пламя, горевшее в выложенном камнями очаге.

Над огнем весело булькал котел, источая те самые ароматы, кои почуял Мехмет в верхней пещере. Вокруг котла сидели люди. Они были абсолютно наги и очень уродливы. Большие головы, выпирающие животы, кривые ноги и маленькие ручки с короткими пальчиками. Где мужчины, где женщины — не разобрать. Волосы иссиня-черные и длинные, не стриженные, казалось, никогда, лица же безбороды.

Положив руки друг другу на плечи, они раскачивались из стороны в сторону, негромко выводя голосами заунывный мотив. Постепенно, по мере того как глаза привыкали к освещению, Афанасий различил и другие подробности. Рядом с каждым обитателем пещеры лежало оружие. Изогнутые кинжалы, копья с металлическими и кремневыми наконечниками, дубинки, утыканные острыми камешками, вставленными прямо в дерево. По границе светового круга были навалены груды костей, а кое-где и целые костяки — часть звериные, частью человеческие. Афанасий разглядел несколько маленьких и кривоногих и несколько вполне нормальных. Людоедством они тут промышляют что ли?

Хорасанец неслышно подполз и лег рядом:

— Кто это?

— Твои подданные, тебе лучше знать, — ответил Афанасий.

— В страшном сне такие подданные не привидятся. А это там что?

— Где?

— Да вон, видишь, что-то в ткань укутанное? — ткнул пальцем Мехмет.

Действительно, почти на границе видимости лежали какие-то свертки. Некоторые неподвижно, некоторые шевелились едва заметно.

— Не знаю. Может, стражники твои, к съедению приготовленные?

— Не похоже. Мелковаты они для стражников. Скорее, из своих кто-то.

— Тебе виднее, — снова пожал плечами Афанасий.

— Смотри, что это они?

— Не знаю, — повторил Афанасий.

Люди у очага поднялись на свои кривые ножки и, не расплетая рук, пошли вкруг очага, ритмично притопывая и подпрыгивая. Напев стал громче. Где-то заплакал ребенок, но его крики были тут же заглушены усилившимися голосами.

— Молятся, должно быть.

— Фу, гнусь такая. Выберусь, соберу войско и вернусь сюда, выкорчую эту заразу под корень.

— Ты выберись сначала, — пробормотал Афанасий. — Не похожи они на мирных землепашцев.

— И то верно, — согласился хорасанец.

Они отползли от края, развернулись в узком проходе и побежали, согнувшись в три погибели. Вернулись в верхнюю пещеру. Оделись и, поминутно оглядываясь по сторонам, выскользнули под проливной дождь. Прячась за кустами, стали пробираться на восток, в сторону Бидара.

Дороги не было. Мокрая земля проваливалась под ногами. Ветки кустарников, за которые пытались хвататься друзья, были скользкими от влаги. Чтоб не упасть и не скатиться по склону, то и дело приходилось обнимать стволы деревьев, которые еще кое-как цеплялись корнями за мелкие трещинки в скале.

Так они прошли версты полторы. Наконец Мехмет не выдержал:

— Давай присядем, сил больше нет.

— Да уж, — ответил Афанасий, с трудом переводя дух. — И как мы вчера так лихо сюда забрались?

— Страх сил придал.

— Не знаю, как ты, а я не очень испугался, — хмыкнул Афанасий. — И не такое видывали.

— Герой, — улыбнулся Мехмет. — Рустам просто. Скорее даже Сухраб.[62]

— Не сглазь, гляди, — улыбнулся Афанасий. — Они оба не очень хорошо кончили свою жизнь.

— А ты неплохо знаешь нашу страну.

— Да чего уж, — отмахнулся тверич. — Ты про наших Илью и Добрыню тоже небось слыхивал.

— А то. Ладно, что там у вас положено делать от сглаза? Через плечо сплевывать? — спросил Мехмет.

— Да не так, через лево… — Слова застряли у купца в горле.

За левым плечом хорасанца стоял невысокий пузатый человечек. Он был абсолютно наг. Длинные черные волосы облепляли непропорционально большую голову. В руке он держал длинный нож. И этот нож уже был занесен над Мехметом.

Не думая ни секунды, Афанасий выхватил из-за пояса кинжал и метнул в человека. Не попал, но заставил дернуться в сторону. Острие его оружия скользнуло в паре вершков от плеча хорасанца. Тот вскочил и, не глядя, наотмашь ударил человека раскрытой ладонью. Попал пальцами в глаза. Несостоявшийся убийца завизжал и отлетел в сторону. Покатился по склону. Другой голый человек с ножом вынырнул откуда-то сбоку. Афанасий стукнул его кулаком по макушке. Человек рухнул на колени и медленно завалился на бок. Еще одного Мехмет перекинул через себя хитрым борцовским приемом.

Из-за кустов выскочили еще два человечка с копьями наперевес. Замерли, решая, нападать или дождаться подмоги. В кустах справа раздался хруст. Подмога поспешала.

Афанасий углядел просвет между деревьями и схватил Мехмета за шиворот.

— Не растопыривайся, — крикнул он в ухо хорасанца и толкнул в просвет.

Тот упал на зад и заскользил вниз, поднимая за собой фонтанчики жидкой грязи, которые полетели в лицо Афанасию, покатившемуся следом. От визга Мехмета заложило уши. Афанасий, прикрывая лицо рукой, молился, чтоб на дороге не встретился крупный камень или толстое дерево. Так они проехали саженей пятьдесят. Чалма визиря неожиданно пропала из виду. Прежде чем Афанасий успел понять, куда делся его спутник, склон под купцом резко оборвался. Пролетев несколько саженей, он погрузился в ледяную стремнину горной речки. Вода тут же попала в нос и рот, залила глаза. Афанасий забился, не понимая, где дно, где поверхность.

Рука Мехмета ухватила его ворот и выдернула на воздух. Афанасий нашарил ногами дно. Вскочил. Глубины было примерно по пояс, но течение сбивало с ног, тащило вниз. Афанасий огляделся. Берега были высокие, просто так не вылезешь.

За их спинами в воду грохнулся один из преследователей. Нырнул с головой. Афанасий шагнул к нему и наступил на грудь. Притопил. Мехмет настиг второго скатившегося с обрыва преследователя и от души двинул ему кулаком по скуле. Тот рухнул. Третий показался над обрывом, но успел схватиться за торчащий из земли корень и остался наверху. Хорасанец подпрыгнул и ухватил его за ногу. Тот завизжал, задергался, забил ногами. Корень не выдержал, и оба противника с плеском окунулись в ледяную воду. Афанасий приголубил кулаком дикаря и выловил из воды Мехмета, помог встать.

Рядом с ними щелкнуло по воде копье с тонким наконечником. Камень размером с голову ребенка ударил Афанасия в плечо, чуть не сбив с ног. Он взглянул вверх и увидел над краем обрыва головы преследователей со свисающими вниз волосами.

— Бежим!!! — заорал Афанасий.

Мехмет рванул с места, как олимпиец на стадиуме. Купец припустил следом. Вздымая фонтаны брызг, они кинулись вдоль по руслу, преследуемые шквалом камней и копий.

Хорасанец вдруг взмахнул руками и пропал из виду. Подбежав к тому месту, где он исчез, купец увидел, что русло почти отвесно уходит вниз и исчезает в пещере. Заметил он и чалму друга, скрывающуюся под ее сводами.

Перекрестившись, Афанасий прыгнул следом. Его тело попало в отполированный водой желоб и стрелой понеслось вниз. Он раскинул руки в стороны, пытаясь остановиться. Камни и ветки захлестали по пальцам, обдирая их в кровь. Он снова сжался в комок — и как раз вовремя. Бурный поток с разгону швырнул его в узкое жерло пещеры.

Пушечным ядром влетел Афанасий под каменный свод. Забил руками и ногами, стараясь удержаться на плаву, но скоро понял: воды было едва по срамное место. Нащупав опору на скользких камнях, поднялся, дивясь затишью. В горловине вода ревела и бурлила, за порогом же была относительно спокойной.

Мехмет стоял у дальней стены, согнувшись в три погибели. Его сильно тошнило. То, что исторгалось из почти пустого желудка, тут же уносило стремительным водоворотом, бурлившим у ног хорасанца. Афанасий подошел поближе. Это был слив, через которой излишки воды уходили из пещеры. За ним виделось неясное сияние. Вероятно, скала тут была не толще нескольких сажен и дневной свет, освещающий воду с той стороны, проникал в пещеру.

— Ты как? — спросил Афанасий друга.

— Голова что-то закружилась немного. И воды гадостной наглотался с землей вместе. А ты?

— Руку слегка зашиб и гузно немного. Приземлился неудачно.

— А эти пузатые отстали?

— Не видать вроде, — ответил Афанасий, приглядываясь к жерлу, через которое в пещеру лилась вода.

— Выбираться будем или подождем маленько?

Афанасий раздумывал недолго. Ему хотелось быстрее покинуть это место, чтобы не давать преследователям время обложить пещеру.

— Лучше, наверное, выбираться. Негоже человеку под землей быть. И из воды вылезать надо, а то застудим требуху, будем потом кровью малую нужду справлять.

— Ага. Помоги, — Мехмет кивнул, утер рот рукавом халата и протянул Афанасию руку.

— В сторону! — вдруг заорал он.

Афанасий отскочил к стене. Мимо него с треском ломающихся ветвей и хрустом обдираемой коры пронесся ствол дерева, ощетинившийся острыми щепками. Застопорился в горловине.

— Это подарочек от преследователей наших, — побелевшими губами усмехнулся купец.

— И не один, — севшим голосом ответил Мехмет. — Смотри!

Афанасий посмотрел, куда указывал перст спутника, и обомлел. По стволу в их пещеру сползали пять или шесть гадов длиной три аршина, а толщиной чуть не в руку. Зеленые, с черным узором по спине. Они разевали желтые пасти, в которых виднелись огромные зубы, и яростно шипели. Подобно языкам пламени, извивались темные раздвоенные языки. Еще несколько толстых лоснящихся тел изгибались на оставшихся снаружи ветвях.

— Ядовитые? — спросил Афанасий.

— Еще какие!

— Не передушим. Нырять надо.

— Куда? Туда?! — Хорасанец мотнул головой в сторону водоворота. — С ума сошел? Вдруг там не протиснуться?

— Там, может, и протиснуться, а тут точно не выжить.

Первая змея соскользнула со ствола в воду и, работая хвостом, стремительно поплыла к Мехмету.

— А-а-а-а-а!!! — заорал тот, развернулся и, выставив над головой руки, нырнул в водоворот.

Пучина поглотила его в один момент. Заметив, что цель исчезла, змея подняла голову и попыталась остановиться, но течение увлекло ее дальше. Ударило об стену. Закрутило и бросило в водоворот. Тот, хищно чавкнув, принял очередную жертву. Другая змея стала сползать со ствола, нацелив на купца холодные немигающие глаза.

— А-а-а-а-а!!! — заорал и купец и так же, как Мехмет, кинулся в воду.

Коварный поток воды толкнул его куда-то вбок. Он отчаянно замолотил руками, пытаясь выгрести в жерло водоворота. Немного промахнулся. Течение ударило его грудью о камни, вышибая дыхание. Его засосало в воронку и потащило по узкому проходу спиной вниз, лицом вверх. Ударило головой. Коленями. И с размаху запечатало его грузным телом узкий проход, как пробкой горлышко бутылки. Чувствуя, что от недостатка воздуха разрываются легкие, он рванулся вперед, к близкому светлому пятну. Ломая ногти, заскреб руками по камням. Обдирая живот и спину, вырвался. Мощным рывком выскочил на поверхность. Закашлялся, выплевывая мутную воду. Уцепился за низко висящие над потоком ветви и, нащупав ногами дно, выбрался на берег. Рухнул, совершенно обессиленный.

Он слышал, как где-то совсем рядом кашлял и отплевывался Мехмет, но не было сил даже повернуть голову. Наконец он отдышался и смог подняться на четвереньки. Перевернулся. Сел на мокрую траву и взглянул на друга. Тот сидел, привалившись спиной к шершавому стволу неизвестного дерева и прикрыв глаза. Афанасий подполз и уселся рядом. Мехмет кивнул, давая понять, что чувствует его присутствие, но даже не открыл глаз.

Рассиживаться, однако, не стоило. Кто знает, отстали ли их гонители или крадутся сейчас по лесу в поисках обидчиков, окружают, нацеливают в сердце копья?

— Пойдем, дружище. — Афанасий толкнул Мехмета в бок.

— Нет, давай посидим еще немного, — сонно ответил тот.

— Идем, идем. Нечего. — Купец потянул хорасанца за рукав.

— Отстань, — отмахнулся тот и пнул Афанасия ногой по голени.

— Твою ж мать! — взвыл тот. — Вставай, говорю, пойдем. — Он схватил Мехмета за плечи.

— Отстань! — дернулся тот, пытаясь вырваться. Взмахнул рукой, мазнув Афанасия пальцами по щеке.

В ответ обозленный купец ударил его спиной об дерево. Мехмет зашипел и хитрой подсечкой сбил русича на землю. Котом на мышь, откуда силы взялись, прыгнул сверху. Купец выставил ногу, уперся в живот хорасанца и кинул через себя. Тот влетел в кусты, кувырнулся через плечо и прямо с четверенек лягушкой взвился в воздух. Афанасий влепил ему с лету звонкую затрещину, упал на него сверху, заворачивая за спину руки. Перс извернулся, треснул его локтем под ребра и выскользнул из-под грузного русича, лягнув его ногой в плечо. Афанасий ухватил его за голую лодыжку и потащил к себе по камням.

— Хватит, хватит! — Мехмет застучал рукой по земле и отчего-то рассмеялся.

Засмеялся и Афанасий. Он повалился рядом с другом, и минут пять они катались по сырой земле, хохоча во все горло и держась за животы. Так выходил из них страх и напряжение от пережитого.

Насмеявшись вволю и утерев с лица слезы и грязь, они стали спускаться вниз, в долину. Старались идти вдоль русла, справедливо полагая, что вода пробила себе дорогу вниз по кратчайшему из возможных путей. И действительно, полноводное русло, глубоко прорезавшее склон, довольно скоро привело их к подножью горы.

Когда начали сгущаться сумерки, друзья вышли к зубастым нагромождениям скал, что копились тут веками, принимая в себя все новые и новые камни, скатывающиеся сверху.

Сверкнув на прощание сабельным блеском, река скрылась в пробитом местными жителями ходу, чтобы растечься по полям, орошая их в засушливые периоды. Друзья же перебрались через водоотводную канаву и оказались на дороге.

— О как! — присвистнул Афанасий.

— Что? — не понял его Мехмет.

— То самое место, где на нас напали. Прямо когда носилки за тот поворот зашли. Вон терраски те, по коим мы скакали, аки горные козлы. А это что такое белое? — ткнул пальцем Афанасий.

— Слон, — прищурился хорасанец. — Был.

Они подошли поближе. Огромный скелет лежал в дорожной грязи, бесстыдно поблескивая розоватыми еще костями.

— Это кто ж его так обглодал-то? Те, кто на нас напал, или пузатые эти? — спросил купец.

— Думаю, крестьяне здешние, — ответил Мехмет. — Они тут мясо не часто видят, вот и едят все, что найдут. — Было заметно, что ему самому не очень приятно созерцать, до чего хорасанцы довели окрестные земли.

— Вот станешь правителем каких-нибудь земель, ты такого не допускай, — сказал Афанасий.

— Ну… если стану… — протянул польщенный Мехмет. — Давай осмотримся пока.

Не боясь быть замеченными за сплошной завесой дождя, они обошли место вчерашней битвы. Кроме останков слона и сломанных стрел, о ней теперь мало что напоминало. Оружие все собрали и унесли, наверное, нападавшие. Все крупные обломки дерева растащили местные. А мертвецов… Афанасию даже не хотелось думать о том, что их постигла судьба слона и они пошли в котел голодным местным крестьянам, но мысли эти упорно лезли в голову.

— Жалкие трусливые твари! — ругался хорасанец, обходя место побоища.

— Что ты их так, Мехмет?

— Судя по следам, хотя многие и дождь смыл, далеко не все погибли. Но никто и не подумал поискать меня. Все спасали свою шкуру.

— Что ж ты хотел? Своя шкура, она к телу ближе, — усмехнулся Афанасий. — А ты, видать, и среди своих особой любви не снискал. Ну, куда теперь?

— В Бидар пробираться надо, — ответил хорасанец. — Если быстро пойдем, то, может, еще остатки отряда нагоним.

— Это понятно. Своими ногами пойдем?

— Пока — да. В деревни лучше не соваться, особенно в таком виде. — Он взмахнул полой своего платья, окончательно потерявшего цвет и форму. — Чужаков здесь убивают. А если узнают, кто ты таков, тем более зарежут.

— А в городах не так?

— Нет, в городах люди знают друг друга мало. И выслужиться хотят. Если кто донесет, что посланца не приветили, а то и убили, то головы полетят. А тут все родственники, никто своих не выдаст. А если выдаст, то верная смерть ему уготована. В город надо идти. Другого пути нет.

— Ну что ж, пойдем, помолясь, — молвил Афанасий, разглядывая бесформенные кожаные мешки на ногах, в которые превратились его сапоги.

— А это что за звук? Всадник? — насторожился хорасанец.

— Точно. Копыта стучат, — прислушался купец. — Может, за камнями укроемся?

— Надоело прятаться, — ответил Мехмет, пошире расставив ноги и вытягивая из-за пояса саблю.

— Тьфу, пропасть, — сплюнул Афанасий, потянувшись за кинжалом.

Из-за водяной завесы вышел конь. Белый. Без седока. Но под седлом, к которому были привешены кожаные сумы.

— Дружище?! — воскликнул удивленный купец. — Ты ли?!

Конь подошел к Афанасию и ткнулся мягкими губами ему в ухо. Положил морду на плечо.

— Да как же это? Да почему ж не тронули тебя?

— Ханский конь. Знатный. Денег невероятных стоит, — пояснил Мехмет. — Любой знает: если такого коня обидеть, то искать обидчика будут всерьез. А когда найдут — не помилуют.

— Смотри-ка, даже сумы не тронули, — не слушая его, дивился Афанасий.

— Так говорю ж, такой конь. А… — махнул рукой Мехмет, поняв, что купец все равно его не слушает.

Наконец наласкавшись с конем, Афанасий приладился к седлу. Вскочил. Взялся за поводья.

— Ну, чего смотришь? Залазь сзади. Только не прижимайся особо, — добродушно улыбнулся он в ответ на недоуменный взгляд Мехмета.

Глава одиннадцатая

Афанасий второй месяц жил в Бидаре, в доме Мехмета. Почти не выходя на улицу, ибо зимние дожди лили беспрестанно. Сразу по приезде визирь поселил его в лучшие комнаты, выдал одеяния из тончайшего шелка, новые сапоги, денег и велел ни в чем себе не отказывать.

Сам же почти все время был страшно занят — подготавливал отряд для поиска и наказания тех, кто напал на них на дороге. А когда приходил вечером домой, был немногословен. На расспросы отвечал невпопад, глядя куда-то поверх плеча Афанасия. Частенько вообще не отвечал, словно бы и не слышал. А если что-то рассказывал, то только о войске, слонах, конях, запасах продовольствия и прочих околовоенных делах. Афанасий подробностей не выспрашивал, но ему казалось, что не только в наказании разбойников дело. Готовится что-то серьезное. Не войну ли затеял местный князь, используя удачный предлог? А что? Он может. Вон как воспользовались ахейцы любовью Париса к Елене. Сначала заставили ее с ним сбежать, а потом отправились следом да и сровняли Трою с землей. Это в сказках врать могут, что они в три дня корабли снарядили и отправились. На самом деле греки к походу задолго до того, как познакомили глупого мальчишку со стареющей прелестницей, готовиться начали. Планы там всякие разрабатывали, запасы собирали, корабли строили, зельем огненным запасались.

Поначалу Афанасию нравилось слушать про военные приготовления. Многое из того, что рассказал Мехмет о численности войска, вооружении и планах, оказалось на пергаментах. Но через две недели все это надоело купцу хуже горькой редьки. Да и жизнь во дворце не радовала. Слуги его сторонились, служанки были готовы ублажить гостя любым способом, который придет ему на ум, но делали все вяло, словно из-под палки, потому и к ним интерес у русича быстро сошел на нет. К тому же тоска по родине сжимала его сердце все сильнее. Хотелось выйти на мороз, похрустеть снегом, попариться в бане, испить ледяного квасу, понюхать клейкие листочки, вылезающие по весне из набухших почек.

В конце концов дожди начали стихать. Хоть и лили непрестанно, но уже не сплошными потоками, а так, серенькой кисеей висели над городом, а после и вовсе прекратились. Грязь стала подсыхать, покрывая землю непробиваемой броней, в город начали приходить караваны. Многие часы проводил Афанасий, бродя по торговым рядам, жилым кварталам или в окрестностях древней столицы. Не торгуясь, не вступая в разговоры, просто чтоб убить время.

Бидар оказался самым отвратительным и страшным местом, в котором довелось бывать Афанасию за все время странствий. Как и всякий стольный град, снаружи красив, величествен, деловит. Высокие стены, каменные мостовые. Огромный дворец султана, по стенам резьба да золото, последний камень — и тот весь в резьбе да золотом расписан, о семи вратах, а в каждых по сто стражей да по сто писцов-кафиров. Одни записывают, кто во дворец идет, другие — кто выходит. Чужеземцев, естественно, не пускали. Даже ссылка на знакомство с Мехметом не помогла, его чуть не вытолкали взашей.

Правда, нет худа без добра, довелось увидеть, как султан выезжает на прогулку с матерью да с женою. В носилках красоты неописуемой. За ним всадников десять тысяч следуют да пеших пятьдесят тысяч, а слонов выводят двести, и все в золоченых доспехах, и перед ним — трубачей сто человек, да плясунов сто человек, да ведут триста коней верховых в золотой сбруе, да сто обезьян, да сто наложниц, гаурыки называются.

Все это Афанасий аккуратно пометил на своих пергаментах, порядком уже исписанных с обеих сторон.

Бояре местные обычно ездили поскромнее: на носилочках серебряных, впереди коней в золотой сбруе до двадцати ведут, а за ними триста всадников, да пеших пятьсот воинов, да десять трубачей, да с барабанами десять человек, да свирельников десять человек.

На фоне этих парадных выездов бедность местного населения резала глаз. На улицах часто встречались люди, у которых никогда не было и никогда не будет дома. Иным за всю жизнь удавалось нажить только деревянную миску для еды и рубище нагольное. Ну и чалма, но это у всех тут с рождения. Не то что на Руси, где из бездомных только юродивые да разбойники, что судьбу такую сами выбрали. И то сказать — нищеброды в русскую зиму просто не выживали.

С товаром тоже было не здорово. На огромном торгу продавали коней, камку, шелк и всякий иной товар да рабов черных. Дорогие же вещи возить никто не рисковал. Бояре забирали понравившееся сразу, не платя. Торговцы норовили обвесить и обсчитать. Буйным цветом цвели разбой и продажная любовь, плоды же этой любви стайками носились под ногами у взрослых, издавая истошные крики. Много было колдунов и гадалок. Один раз Афанасия даже сонным зельем опоили в чайхане, но не рассчитали русского здоровья. Он не только не уснул, как ожидали, но еще и изрядно намял бока чайханщику с сыновьями-злодеями.

А вот кузнецов на бидарском базаре почти не было. У знатных хорасанцев на подворьях были свои, а простому народу оружие не доверяли. Чтоб не развернул тот его супротив мусульман-захватчиков. В городе остались только неудачники да бывшие подмастерья, самовольно занявшие опустевшие кузни. Плуг выправить, косу наточить, ножи сапожные и рыбные поправить — это они могли, а вот чтоб настоящую работу сделать, так нет. И стоила та работа немало, отчего крестьянам приходилось возделывать посевы обожженными на костре палками, а то и руками. Оттого собирали они урожаи малые, да еще и половину хорасанцы отбирали. И жили простые индусы на плодородных — палку воткни, прорастет — землях впроголодь. Немногим лучше городских нищих.

На базаре встретился Афанасию один торговец шелком, долго живший в Сарай-Бату, и, значит, почти земляк. Афанасий соврал, что никак не может купить саблю настоящую в подарок, и тот надоумил его сходить в Аланд, где шейх Ала-ад-дин святой лежит, — там и ярмарка бывает. Раз в год на ту ярмарку съезжается торговать вся страна индийская, торгуют там десять дней в году, потому и товар привозят самый наилучший. Если уж и там не сыщется кузнецов, умеющих делать настоящие клинки, то и по всей Индии их не найдешь.

Афанасий вынашивал идею несколько дней, собираясь с духом, чтоб рассказать Мехмету о своей задумке. Вдруг обидится, сочтет невежливым такое поведение гостя. Но визирь, по обыкновению думавший о своем, покивал головой, пожелал счастливого пути и ушел в спальню, тут же забывшись тяжким сном. А когда купец проснулся с первыми лучами солнца, его уже и не было.

Пожав плечами, Афанасий черкнул Мехмету записку, чтоб не поминал лихом. Собрал в видавший виды мешок свои нехитрые пожитки. Осторожно засунул в специально вшитую петельку под рубахой свернутые в трубочку пергаменты. Рассовал по сапогам деньги и спустился с крыльца. Вышел на двор, поклонился приютившему его на многие месяцы дому и направился на главную площадь. Прибился к каравану, отправляющемуся в святой для индусов город Парват. Поначалу он немного жалел, что в долгом пути до столицы пришлось продать коня, но через несколько дней сообразил, что так было лучше.

Настоящая Индия, что лежала южнее и восточнее Бидара, была совсем не такой, как та, которую захватили хорасанцы. Там, где заканчивалась власть Мухаммедова, цвели восемьдесят и четыре веры, не дружа, но и не мешая друг другу, те же мусульмане, буддисты, индуисты, джайны творили свои обряды наособицу. Люди разных вер друг с другом не пили, не ели и, как узнал Афанасий по дороге, не женились. Иные из них ели баранину, да кур, да рыбу, да яйца, но говядины не ел никто. Корова считалась священным животным почти у всех вер. Значит, и другие купеческие байки, над которыми он посмеивался в дороге, могли оказаться правдой…

Многие носили с собой свой маленький алтарь. Иные выражали свою любовь к богу очень странными способами — сметали мелких и ползучих гадов, что выползали пред ними на дорогу, специальными метелками, дабы никого не подавить насмерть, или до крови хлестали себя плетьми по обнаженным спинам. Сидели под деревьями и не обращали внимания ни на что вокруг, а некоторые замирали в странных позах, достигая одним им ведомого просветления. Сколь Афанасий ни пытался выяснить, что ж это такое — просветление, так и не смог понять. Может, в том было виновато его незнание местных языков, а может, и сама идея недоступна русскому пониманию.

За те дни, что они шли до Аланда, он изучил несколько сот слов, но понимать сложные и многослойные понятия, описывающие тонкости отличий одних верований от других, конечно, еще не мог.

Ярмарка шейха Ала-ад-дина была всем ярмаркам ярмарка. На бескрайнем поле с затвердевшей в камень грязью, идеально уровненной дождями, раскинулись сотни цветастых шатров со всех стран света. Каких только товаров на ней не было! И золото слитками и россыпью, и бриллианты редкой чистоты горстями и поштучно, и ткани парчовые отрезами и кусками величиной с ладонь. И специи, за наперсток коих деревеньку не жалко отдать. И тонкая китайская бумага листами. Та, что чистая, — дешевле, исписанная буквами их кривыми да сложными — дороже. Даже русские собольи и куньи меха попали сюда неведомыми путями. Не было только никакого оружия. Даже плуги и серпы не встречались. За несколько дней Афанасий обошел все, не увидев ни одного, даже самого завалящего клинка. Все, что он нашел, — это скобы, колышки металлические, которыми доски друг с дружкой скрепляли, да иной для постройки товар, не длиннее полуаршина.

Дойдя до конца кузнечного ряда, который и кузнечным-то назвать язык не поворачивался, он остановился возле одной лавчонки, наскоро собранной из скрепленных меж собой кольев, переплетенных не то лыком, не то стеблями каких-то растений. На прилавке лежали кованая кухонная утварь, подсвечник, сработанный явно для какого-то храма, несколько подвесных замков с ключами, серпы. Сделано все было простенько, но очень добротно и изящно. Каждая линия продумана, каждая неровность зашлифована. Видно, что мастер любит свою работу и умеет ее делать. Может, тут отыщется что?

— Здравствуй, дедуля, — обратился он к сухонькому старичку, дремавшему за узким деревянным столом, исполняющим роль прилавка.

— И ты будь здоров, — ответил тот, приоткрыв неожиданно молодые глаза с веселыми морщинками в уголках. — Купить чего хочешь?

— Хочу, да только того товара нет в твоей лавке, — вздохнул Афанасий. — Хотя то, что есть, на совесть сделано, зрю.

Афанасий взял с прилавка замок, провел пальцем по дужке, взвесил на руке, вынув ключ, заглянул в скважину.

— Да, семейное наше дело — ковать, — с гордостью произнес старик. — Кое-что — моих рук дело, кое-что — сыновей моих работа. Подрастают в знатных мастеров.

— Не из Парвата, часом, ваше семейство?

— Из тех краев, а что? — насторожился кузнец.

— Да хочу в подарок хану клинок добрый купить, парватской работы. Больно хороши они, говорят. Да не нахожу вот. Будто совсем делать их разучились.

— Не разучились, — вздохнул старик. И, посмотрев на Афанасия, раздумчиво добавил: — Не дают мечи ковать ни в Парвате, нигде в другом месте.

— Кто ж может запретить кузнецу меч стоящий отковать? — удивился Афанасий.

— Из далеких ты земель, видно, — ответил тот. Купец заметил, что в его деснах не хватает нескольких зубов, как раз тех, что чаще других в драке выбивают. — Мало про нашу жизнь понимаешь.

— То верно, из земель далеких. Они на севере, за Хорасаном лежат. Русью называются. Тверское княжество. Там зимы бывают снежные. Видал снег когда?

— Нет, слышал только, — кивнул старик. — Думал, сказки, а оказывается, нет, и оттуда люди до нас доходят. Давно по нашим краям путешествуешь?

— Да уж больше двух лет, почитай, хожу. По торговой надобности. Здесь какой товар купить, дома продать.

— И что, не сыскал подходящего товара за пару лет?

— Да не то все. Дешево и нам не нужно, а серьезного товара, который с немалой выгодой сбыть можно, не встретил, либо пошлины такие, что дешевле в море вывалить.

— Что ж за товар-то такой? Мечи да сабли, судя по всему? — спросил старик. — Армию свою хочешь вооружить?

— Не свою, но в корень зришь. Нужно нам оружие. Так, слыхивал я, в Парвате его делают как-то по-особому. Думал, может, на ярмарку привезут — приценюсь. Да, видно, не судьба. А чего, говоришь, их делать-то не дают?

— И как тебе здешняя жизнь? — вопросом на вопрос ответил кузнец.

— Ну… — протянул Афанасий осторожно. Как знать, что на уме у старика. — Кое-что успел посмотреть.

— Тогда видеть должен был, что правят тут всем хорасанцы. И воюют тоже хорасанцы. У них оружие, у них сила. А нам нельзя.

— Что нельзя? — не понял купец. — Силу иметь?

— Оружие держать.

— Боятся хорасанцы, что порежетесь вы им, как дети неразумные? — хохотнул Афанасий и осекся, увидев в глазах кузнеца настоящую боль.

— Боятся, что против них мы то оружие повернем, притеснений не выдержав. Вот и лишают нас такой возможности. Кого с мечом или ножом длинным застанут, убить могут. А еды не дают, но работать заставляют.

— Да, плохо вам тут живется, то я видел, — согласился купец. — Но ведь умения-то хранятся, передаются от отца к сыну. Иначе как?

Старик еще внимательней посмотрел на Афанасия. Его колючий взгляд проник, казалось, в самую душу купца. Тот выдержал взгляд. Ответил вопросом:

— Говорят, ведь только в ваших краях булат ковать умеют? Сталь, что железо прорубает.

— А для какой надобности тебе сталь такая? — В глазах старика сверкнул огонек кузнечного горна. — Напасть на кого-нибудь собираетесь или обороняться?

— Да понимаешь, на моей родине тоже неспокойно. Захватить ее хотят да поработить, как вас вот. Князья жестокие да алчные. А ежели у наших воинов булатные клинки будут, так голыми руками нас не возьмешь.

Старик задумчиво пожевал губу. Прикрыл глаза тяжелыми веками. Афанасию даже показалось, что он заснул. Уже хотел было идти дальше, чтоб не тревожить, но старик вдруг открыл глаза и поманил Афанасия пальцем, чтоб нагнулся поближе:

— Есть один человек, знает он, как клинки ковать, чтоб самый крепкий доспех прорубали.

— И где ж он, человек этот? Здесь?

— Нет, тот человек живет в деревне, недалеко от Парвата. Там его все знают. Только чужому не скажут, потому как охотятся за ним хорасанцы. Тоже хотят секрет той ковки вызнать. Или просто убить, если не скажет.

— Ну, так зачем ты мне это говоришь тогда? — пожал плечами Афанасий, решив, что старик немного не в себе. Тронулся умом на почве ненависти к захватчикам.

— Тебе скажу, как его найти, и весточку тайную дам.

— И что? Поверит он мне с твоей весточкой?

— Нет, не поверит, но по крайней мере сразу не убьет. Выслушает, — улыбнулся старик.

— И то радость, — вздохнул Афанасий. — А ты-то с чего решил, что я тебя хорасанцам не выдам? У меня, между прочим, сам визирь бидарский Мехмет в друзьях ходит.

— Мехмет? — прищурился старик. — Мехмет чужак. Но человек среди них из лучших. Никогда нас не обижал по собственной воле и прихоти. Знакомство с ним не в убыток тебе, а в прибыток. Но не это главное. Руки у тебя не купеческие. Я сразу заметил. А когда ты замок взял, и вовсе уверился. Ты с ним, как с птичкой живой, осторожно обращался, хотя мог бы в ладонях, как глину, смять. И посмотрел куда надо. Из наших ты, из кузнецов, а значит, не хорасанский человек. Там они любых кузнецов, что в поле их зрения попадают, блюдут усиленно. И даже будь ты трижды лазутчиком знатным, сюда б тебя не отправили.

— Что ж, мне все равно без секрета домой нельзя возвращаться. Рассказывай, как в твой Парват попасть.

— Не мой, а наш. Для нас он священен, как для мусульман Мекка, а для христиан Иерусалим. — Голос старика зазвенел струной и тут же смягчился. — А попасть туда несложно. Как закончится ярмарка, многие богомольцы туда отправятся на праздник ночи, посвященный богу Шиве. С ними и дойдешь. А не хочешь с ними, иди сам, ориентиром тебе будет гора с шапкой вечного снега на вершине. Зовется она Ом Парват. А рядом с ней озеро Кришны, вот на правом его берегу тот город и стоит. А от города того дальше пойдешь, в селение.

Старик достал клочок пергамента и стал быстро чертить на нем карту, ловко рисуя очертания гор, границы поселений и связывающие их дороги. Конечный пункт он пометил жирным косым крестом вроде Андреевского и написал под ним несколько хитрых букв.

— Вот так дойдешь до нужного тебе человека, ему рисунок и передашь. На нем написано, что я обещал.

Афанасий взял карту, покрутил в руках, присматриваясь к письменам. А вдруг старик написал там что-то вроде «подателя сего немедленно смерти предать»? Пожал плечами. Хотели бы, кончили здесь да оттащили в лесок, мамонам[63] да гадам на съедение. К утру до костяка обглодают. А убийц кто в таком столпотворении вавилонском искать станет?

Поклонившись старику на прощание, он повернулся и пошел обратно в ряды. Ему было о чем подумать. Паломничество в Парват начнется только дня через три, когда закончится ярмарка. Толпы людей. Крики, ругань, грязь, вонь, горы нечистот вдоль дороги… Не пойти ли в Парват прямо сейчас, наняв провожатых? А может, и самому? Ведь карта у него есть, и довольно подробная.

Как только спина Афанасия скрылась за поворотом, в кузнечную лавку вошел молодой человек, очень похожий лицом на старика-хозяина.

— Отец, — спросил он, — зачем ты поведал чужеземцу про Мастера? Вдруг он выдаст его хорасанцам?

— Не выдаст. Не той он породы, да и из земель чужих, нет у них с муслимами общего интереса.

— Пусть так, но зачем? Ведь чем меньше народу знает о Мастере, тем в большей он безопасности.

— Есть что-то в этом человеке. — Старик задумчиво потер пальцем кустистую бровь. — Не знаю, как и объяснить. Но отправить его через Хорасан с секретом изготовления булатной стали — это как запустить лиса в курятник. Наседок, может, и не порежет, но переполоху наделает страшного, а это нам на руку.

— Ох отец! — произнес молодой человек, но не нашел, как продолжить, и просто махнул рукой.

Так же, как все дороги Европы ведут в Рим, все дороги Индии, казалось Афанасию, вели в Парват. Хоть до большого празднования было еще много ден, народ уже валил в священный город. По одному, группами и целыми отрядами. Афанасий прибивался то к одной, то к другой. Расспрашивал индусов о местных обычаях, о знаменательных местах, узнавал новые слова. Поскольку все путники были паломниками, много говорили о вере. Поначалу его опасались, отвечали вежливо, но без подробностей, а когда узнавали, что не мусульманин он, а веры Иисусовой христианин, и имя его Афанасий, а не Хаджа-Юсуф Хорасанин, теплели душой и рассказывали, ничего не скрывая.

Вечерами при свете костра он записывал многое из того, что ему рассказывали, и сам удивлялся тому, насколько короче и проще стали его заметки. Раньше он пытался вместить в них все, что видел вокруг, свои мысли по поводу увиденного и много еще чего. Теперь писал короче, по делу: был там-то, ходил туда-то, на столько-то купил, продал, поел, поспал, какой день в пути. В описания пускался, только если происходило что-то действительно примечательное. Да и сами впечатления путешествия, раньше такого загадочного, интересного, каждый день приносящего какие-то открытия, потеряли былую яркость. Ну, храм. Ну, чуть выше предыдущего. Ну, резьба на нем более прихотливая. Ну, скульптуры похабные над воротами в полный рост. Ну, джунгли погуще, чем те, что были два дня назад. Ну, люди одеваются немного чуднее. Ну и что?

К концу тридцатого дня он вышел к горе Ом Парват. Она открылась неожиданно — вроде бы только что были вокруг чащобы непролазные, и вдруг откуда ни возьмись огромное пространство, перспективу которого замыкала черная уступчатая гора с белоснежной шапкой вечного снега на вершине. У подножья — озеро, отражающее ее в своих кристальных водах. Суровые валуны, покрытые мхом и лишайником, а за ними прекрасный город, сбегающий к самой воде. В самом его центре высоченная башня, сплошь покрытая затейливой резьбой, а на верхушке — священный огонь, сущность Шивы. Завидев этот огонь, верующие падали ниц и лежали несколько мгновений, отдавая великому божеству дань уважения.

Чтобы попасть в город, сначала нужно было пройти через площадь-кумирню. В самом центре ее высился вырезанный из черного камня Шива высотой в десять человеческих ростов. Правую руку он простирал, как Юстиниан, царь цареградский, в левой сжимал огромное копье. Лик его был обезьяноподобен, тело волосато, а из одежды только набедренная повязка. Он был столь прекрасен и ужасен одновременно, что Афанасию захотелось осенить себя крестным знамением, но он вовремя спохватился, подумав, что иные верующие могут счесть это оскорблением.

Вокруг главного кумира располагалась дюжина статуй поменьше, они олицетворяли разные воплощения Шивы. Первый — в образе человека, прекрасного юноши, замахивающегося копьем для смертельного броска. Второй — человек в возрасте, с изрядным пузом и хоботом слоновьим, хотя и с ушами вполне нормальными. Третий — получеловек-полузверь, длиннорукий, с ликом обезьяньим и хвостом. Четвертый — наполовину человек, наполовину зверь хищный, с клыками, торчащими из звериной пасти с человеческими губами, а дальше и вовсе страшные непонятные существа, неясно из кого слепленные. Афанасий на всякий случай сплюнул трижды через левое плечо.

Перед основной статуей наособицу был изваян бык из черного камня. Его рога и копыта были вызолочены, смотрел он злобно, исподлобья, одну ногу поднял, словно собирался броситься. К нему испытывали особое почтение. Многие пришедшие падали пред быком ниц и целовали копыто. Специальные служители беспрерывно осыпали статую лепестками цветов.

Чуть в стороне от величественной скульптурной группы простиралась площадь, на которой собирались торговцы и наперебой расхваливали свой товар. На входе дюжие молодцы весело взимали мзду с желающих поторговать. Богатым они предлагали охранные услуги: мол, лихие люди развелись, не желаете ли защиты для ваших денег за долю малую? Вид у них был такой разбойничий, что отказывались немногие. Даже у нищих, сидевших с мисками вдоль стены, на лицах были написаны злобная жадность и небрежение. «Даже в святых местах поборы», — вздохнул Афанасий и поглядел на мздоимцев так сурово, что они отступили, сделав вид, что бородатый чужеземец их вообще не интересует.

Большинство паломников, прежде чем переступить городскую черту, направлялись к разровненной площадке на берегу. Там, около специальных кадушек, мужчины и женщины, старые и молодые, сбривали все волосы на голове и теле и, часто совсем не прикрывшись, отправлялись дальше. Иные в священный город, в котором жилых домов было раз-два и обчелся, зато храмы, посвященные Шиве и другим местным богам, стояли в изобилии.

Около каждого толпились паломники своей веры. Иногда они собирались в процессии и, распевая славящие богов гимны, заходя в многочисленные храмы, обходили город вкруг. На вершинах многих храмов средь бела дня горели возжженные жрецами костры.

Некоторые постройки были невероятно древними. Барельефы на них были вытерты дождями и ветром. Обычно около самых древних возвышались потрескавшиеся, выщербленные временем изображения мужского, со всеми подробностями, рогатого и трехликого божества, восседающего в позе созерцания и окруженного разнообразными животными. Оно символизировало гармонию с природой.

Пред храмами поновей часто встречалось изображение одного и того же человека в разных ипостасях — целителя, воина, убийцы, завоевателя, врывающегося с сонмом своих последователей в город на горе. Наверное, что-то вроде местного Олимпа. Без всякого перевода было ясно, что он пришел взять свое, а может, и часть чужого. Видимо, эта часть истории рассказывала о том, как из второстепенного местного божества Шива превратился в одного из верховных богов Индии.

Барельефы и статуи совсем новых, лет двести-триста назад построенных, храмов повествовали, как Шива разрушил стрелой трехъярусный город демонов-асуров Трипуру, одна из крепостей которого, железная, располагалась на земле, другая, серебряная, — в воздухе, и третья, золотая, — на небе. Еще один повторяющийся сюжет: Вишну и Брахма (Афанасий успел узнать, как зовут других верховных божеств) спорят, кто из них более достоин звания создателя мира, а пред ними возникает пылающий фаллос-лингам невероятных размеров. Вишну в виде кабана спускается на землю, а Брахма в виде гуся взлетает на небо, они не могут измерить его начало и конец и вынуждены признать главным Шиву, чьим символом тот фаллос и являлся.

«Понятно дело, — покивал Афанасий. — У кого больше, тот и главнее». Какие-то крики привлекли его внимание. Толпа, закручиваясь водоворотами, потекла в сторону самого высокого в городе храма — ступенчатой пирамиды с многочисленными балконами и окнами в самых невероятных местах. На ходу она впитывала в себя все новых верующих, что выскакивали из других храмов, не кончив церемоний.

— Куда все бегут? — Афанасий поймал за запястье бритого юношу с безумными глазами.

— Лакшми[64] будет танцевать тандава, — ответил тот и попробовал вырвать рукав из цепких, закаленных кузнечным молотом пальцев. Это ему не удалось.

— Толком объясни, что происходит?

— В храме Шивы главная танцовщица будет исполнять священный танец ананда-тандава — танец блаженства, которым Шива смог покорить сразу десять тысяч враждебных по отношению к нему аскетов, которые вначале выпустили на него тигра, а затем змея и антилопу. Шива-Натараджа, царь танца, однако, воспользовался этими животными как трофеями, сделал себе тигровую шкуру, повесил на шею змеиное ожерелье и держит навечно в руке антилопу, как господин зверей, — протараторил юноша без выражения, как пономарь, и вырвал-таки рукав из пальцев сына кузнеца.

— А… — кивнул Афанасий, будто что-то понял. — Надо пойти посмотреть.

Юноша фыркнул, как рассерженный кот, и скрылся в толпе. Купец пошел следом, поминутно отбрыкиваясь от толчков и ударов локтями, которыми осыпали его со всех сторон смиренные паломники. Желающие получше рассмотреть танец и попасть в первые ряды поспешали.

Постепенно Афанасий проникся общим настроением и тоже стал толкаться, пинаться и давить. Индусы, хоть и плечистые, но тонкокостные и низкорослые, не могли противиться богатырской стати. Вскоре купец оказался перед высоким, почти до груди ему, деревянным помостом. Один его конец выдавался далеко в площадь, другой же терялся в воротах огромного храма. Вокруг помоста стояла, сцепив руки и не подпуская страждущих, тонкая цепочка храмовых служителей. Мускулистых, но как-то по бабьи. Большие мускулы висели кисельно, на лицах была истома. «Тоже евнухи, что ль, только посильнее», — подумалось купцу, которого людское море вынесло прямо на них. Паломники наседали на цепочку, раскачивали, но прорвать не могли. В задних рядах слышались недовольные крики.

Над площадью послышался глухой рокот барабанов. Он нарастал, становясь отчетливее, разборчивее. К нему присоединились завывания рожков и неприятное треньканье натянутых на палки воловьих жил.

Постепенно в эту кошмарную какофонию стал вплетаться другой звук, чистый и мелодичный, как перезвон льдинок в весеннем ручье. Он подчинял себе рев и грохот, заставляя шуметь в едином ритме. Толпа на площади, как один человек, затаив дыхание, внимала неземным звукам.

В тени портика появилась неясная тень. Толпа ахнула. Тень шагнула на солнечный свет. Толпа ахнула снова. Тень оказалась женщиной, одетой в странный наряд, основная часть коего состояла из полупрозрачной ткани вроде кисеи, которая больше подчеркивала, чем скрывала округлости ее форм. Безумно соблазнительных и в то же время целомудренно окутанных завесой тайны. Руки же и ноги ее были увешаны тяжелыми браслетами с бубенцами, звеневшим в такт ее движением. Черноволосую голову венчал шлем, стилизованный под многоэтажный ступенчатый храм. Из-под медного козырька горели огнем черные глаза. Вся она была такая далекая и божественная. И при этом такая земная, плотская.

Под все нарастающий рев музыки женщина начала танцевать, ритмично притопывая ногами. Руками она выделывала какие-то странные движения. Одной вроде молола хлеб в невидимых жерновах, а другой вроде гладила собаку. И отгоняла головой невидимую муху, так, чтоб высокий шлем не опрокинулся и не свалился. В самом танце не было ничего мудреного. Но двигалась она так, что перехватывало дыхание.

Притопывая ногами по доскам, в такт звону бубенцов она пошла к краю помоста, как раз туда, где стоял купец. Их взгляды встретились. На голову Афанасия словно опрокинули ушат холодной воды. Несмотря на жару, он затрясся осиновым листом и смял в пальцах сорванную с головы шапочку.

Женщина, не отрывая от него глаз и не прекращая извиваться в танце, присела и всмотрелась в его небритое лицо. Протянула руку и прикоснулась к щеке. Пальцы ее были прохладны и мягки и пахли чем-то неуловимо приятным. Прикосновение было мимолетным, но качнуло Афанасия сильнее хорошей оплеухи. Он едва устоял на ногах. Люди вокруг ахнули, отшатнулись от тверича, но, заметив благосклонность танцовщицы, нахлынули обратно, желая прикоснуться, обнять, оторвать на счастье кусочек материи. Ему пришлось не глядя, не отрывая взгляда от Лакшми, отвесить несколько тумаков, чтоб охолонули.

Вдоволь насмотревшись на русича, танцовщица поднялась и попятилась в середину помоста. Там она стала выделывать какие-то замысловатые коленца, изгибаясь телом под невероятными углами. Толпа взревела. Даже самые ярые любители получить даром немного чужого счастья оставили Афанасия в покое и уставились на танцовщицу. Мужчины и женщины завороженно раскачивались из стороны в сторону, словно кролики перед удавом. Дыхание их участились, от вспотевших тел пошел тяжелый, мускусный дух. Афанасий уловил чужое, горячее дыхание на своем затылке. Казалось, еще немного, и на площади начнется свальный грех. Но музыка оборвалась. Лакшми, взмахнув полупрозрачными накидками, убежала со сцены, перезвон бубенцов затих под сводами храма. Толпа выдохнула в едином порыве и стала потихоньку рассасываться, уходя по своим прерванным делам.

Афанасий еще долго стоял у помоста, вглядываясь в глубину темных сводов и надеясь уловить мелькание платья или почувствовать незнакомый, но крепко запечатлевшийся в памяти аромат. Почувствовать прикосновение. Или даже… Нет, об этом он не мог даже мечтать. Наконец ему удалось оторвать от земли словно вросшие в нее ноги. Качаясь, как пьяный, побрел он с площади, ничего вокруг не замечая. Мысли о Лакшми вытесняли из его головы все другие, вызывая приятную истому в паху. За свою кочевую жизнь купцу довелось узнать многих женщин, красивых и не очень, богатых и бедных, стройных и толстых, белокурых и иссиня-черных волосом, но ни одна не входила в его сердце раскаленной иглой.

Он не помнил, как добрался до одного из постоялых дворов, построенных специально для паломников, как кинул монетку распорядителю и получил набитый сеном тюфяк и миску риса с соусом карри, как улегся в специальной загородке рядом с множеством коричневых, бесстыдно обнаженных тел, как сомкнулись его веки…

— Вставай! — кто-то потряс Афанасия за плечо. — Эй, поднимайся!

— Чего надо? — спросил он по-русски и тут же поправился, повторив все то же на хинди.

— Тебя ждут, — настойчиво произнес тот же голос.

Глаза его наконец привыкли к непроглядной темноте индийской ночи, едва освещенной блеском близких звезд и горящих у ворот факелов. Он рассмотрел склонившегося над ним стражника. Обнаженные могучие плечи блестели, смазанные ароматным маслом. Голова в чалме покоилась на бычьей шее. Длинная бородища свисала на огромный живот. Один из воинов-священников, поклоняющихся гигантскому огню, искры которого разлетаются далеко вокруг. Эти искры и есть человеческие души. По слухам, такие воины-священники не знали страха и были готовы в любой момент пожертвовать за идею жизнью. Не важно, своей или чужой.

В одной могучей руке воин держал огромную саблю, другой тряс Афанасия, как урожайную яблоню. За его спиной виднелись еще двое таких же бородачей с саблями на изготовку.

— Кто ждет? Зачем? — От мысли, что кто-то послал за ним этих хладнокровных убийц, Афанасию сделалось нехорошо. Он украдкой прикинул свои шансы в борьбе с ними и остался крайне недоволен результатом.

— Там узнаешь. — Воин снова тряхнул купца, отчего голова у того качнулась на шее перезрелым плодом.

— Ладно, не тряси, иду, — пробормотал он, опасливо косясь на острые лезвия в могучих руках. Это тебе не крестьяне, таких одной левой не уложишь.

Собрал пожитки и двинулся вслед за главным. Многие вокруг наверняка проснулись, но выдавать это не спешили ни голосом, ни жестом. Их можно было понять. Два других воина зашагали сзади.

Они вышли за ворота постоялого двора и свернули к площади. Афанасий вертел головой, прикидывая, куда его ведут и можно ли, сиганув в сторону, оторваться от преследователей. Выходило, что нет.

С обеих сторон русло улицы сжимали берега заборов или стены домов. Узкие улочки, отходя от основного русла, упирались, сколько можно было видеть, в глухие ворота или терялись в темноте. Загонят в тупик и порешат. Как знать, что они задумали или чего им приказали? А если и удастся сбежать, то как выбраться за ворота? Наверняка ведь заперли на ночь. Господи, помоги!

Воины вывели его на площадь. Зачем? Сердце Афанасия забилось пойманным в силок зайцем. Ведут к главному храму Шивы? Неужели он каким-то образом умудрился обидеть или, хуже того, осквернить танцовщицу? Сделал что-нибудь не так? Или чего не сделал, как надо? Да откуда ж ему знать? Она ж сама…

Сопровождаемый молчаливыми воинами, он вошел в невысокую — пришлось пригнуть голову — дверь в боковой стене храма. Поднялся по узкой лестнице. Прошел длинным коридором без окон, едва освещаемым медными жаровнями, и оказался в небольшой комнате. В центре ее стояло круглое ложе с разбросанными по нему подушками. Рядом столик с фруктами и парой узкогорлых кувшинов, на полу — небольшие ярко раскрашенные коврики. Несколько толстых свечей в кованых поставцах с завитушками. Света они давали чуть, углы комнаты терялись во мраке.

Стражники зыркнули на Афанасия строго и затворили за собой дверь. Купец остался наедине со своими постепенно рассеивающимися страхами. Его привели не в застенок и не в пыточную. Хотя это еще ничего не значило. Ну раз так, хоть поесть чего напоследок, а то от риса уже живот пучит. Он подошел к столику, на котором стояло блюдо с фруктами, и хотел отщипнуть от грозди крупную янтарную виноградину, но посмотрел на свои грязные руки с траурной каймой под ногтями и передумал. Обошел ложе со всех сторон, внимательно приглядываясь, нет ли какого подвоха. Тоже не нашел. А собственно, тогда зачем его подняли среди ночи и приволокли в эту комнату? Ради чьей прихоти? Злясь, сам не зная на кого, он со всего размаху опустился на чистые простыни. Откинулся на спину. Полежал чуть, опять сел. Сжав пальцами узкое горлышко кувшина, отпил тягучего, невероятно сладкого нектара. Морщась от приторности, схватил фрукт позеленее и куснул. Поморщился от наполнивший рот кислятины и снова хлебнул сладкого.

Звоном серебряного колокольчика раздался женский смех. Афанасий поперхнулся, обернулся, утирая губы полой рубахи. Вскочил на ноги. Да, это была она. Лакшми.

Танцовщица стояла у подпирающей свод колонны и озорными глазами глядела на оторопевшего и сконфузившегося Афанасия.

— Здравствуй, путник! — проворковала она голосом, от которого у него все внутри затрепетало.

— Здравствуй, царевна! — брякнул он и отвесил поясной поклон.

— Какая ж я царевна? — улыбнулась она.

— Прости, не подумавши я… — пролепетал Афанасий. — Царица?

— Да брось. — Скользящей походкой она приблизилась к ложу и села на краешек. Чуть нагнула голову на лебединой шее и снова улыбнулась. — Да ты чего растерялся так? Присаживайся.

— Спасибо! — ответил он, садясь на краешек с другой стороны ложа.

— Ну, рассказывай.

— О чем? — не понял купец.

— Кто ты, за какими надобностями пожаловал в наши края?

— По торговому делу я, — в какой уже раз начал излагать свою сказку купец. — Прибыл из далекого и прекрасного города Гер… Э… Из Твери я. — Он мог бы соврать, но под взором ее прекрасных глаз ему совсем не хотелось этого делать. — Зовут меня Афанасий, сын Микитин. Путешествую по вашим краям в поисках… подходящего для нашей земли товара… — на этот раз он не решился сказать всей правды.

— Что ж тебя занесло в священный город Парват? Ярмарка тут есть, но не сыщется на ней ничего такого, чего нет в Бидаре. Ты ведь оттуда?

— Да, а как ты догадалась? — насторожился Афанасий.

— Весточку передали, что придешь, — улыбнулась она.

— Кто? Неужто кузнец из Аланда?

— Он не из Аланда, но познакомились вы там, да.

— Ну, я это…

— Не надо, не говори ничего. Знаю я и про город твой несчастный, и про то, что секрет ковки оружия ты ищешь, чтоб можно было с ним врагу противостоять. Все знаю. Лучше расскажи мне про страны, через какие путешествовал.

— Погоди про страны, давай про оружие докончим.

— А что там доканчивать? Известен мне мастер, к которому тебя кузнец направил. Проведу я тебя к нему. Хочешь, прямо завтра утром и проведу. Если бумаги, что с тобой, ему будет мало, сама поговорю. Меня послушает.

— Господи, да ты-то каким боком к этому делу?

— А ты думаешь, нас радует, что мусульмане захватывают нашу землю и насаждают свою веру?

— Тоже верно. А кто это «вы»?

— Брахманы. Жрецы Шивы, Вишну и Брахмы. Ну и других всяких… — Она пренебрежительно махнула рукой.

— Так не понимаю, я-то чего? — смутился Афанасий. — Мне б со своими делами разобраться, а не ваших богов от последователей Мухаммедовых спасать.

— Вот и я не понимаю, но уж если Дурмукха, это дядя мой, тот самый кузнец, решил тебе довериться, значит, это не зря. Он мудрец и духовидец, — ответила женщина, придвинувшись ближе к Афанасию.

— А мастер?

— Мастер Юпакша? Это мой другой дядя, — улыбнулась она. — Знаешь, давай отложим все эти мужские штучки до завтра. Расскажи лучше про свои странствования.

— Зачем оно тебе? — пожал плечами Афанасий.

— Тоскливо мне тут, — с вздохом молвила Лакшми. — Нет никакой жизни.

— Так сама отправляйся в страны далекие. Караваны, почитай, каждый день ходят в любой город, хоть в Амоль Мазандеранский, хоть в Пекин китайский, отсюда вроде уже и недалеко. Да с твоим воинством и без всякого каравана можно.

— Кто ж меня отпустит? — снова вздохнула она, и плечи ее опустились.

Афанасию вдруг захотелось обнять ее, прижать маленькую черноволосую головку к могучему плечу, но он поостерегся.

— Что ж так? — спросил он.

— Паломники мне поклоняются. Слуги боготворят. Воины служат мне здесь беззаветно, но любой из них убьет меня, если я попытаюсь покинуть город.

— Кто же им такой приказ отдал? Брахманы эти твои?

— Нет, не брахманы. Брахманы такие же бесправные, как я. Тут они могут распоряжаться, но их тоже убьют, если они попробуют уйти, так уж тут повелось. Рождаешься при храме, живешь при храме и умираешь при храме.

— Нешто не сбежать?

— Сбежать? Сбежать можно. Смешаться с паломниками и выйти за ворота. Но искать меня будут до конца жизни, не отступятся. Да и кому я там буду нужна, за воротами? Я и не умею ничего, кроме как танцевать. — Рыдания рвались из ее горла, но она мужественно сдерживала их.

Афанасию представилось, как он увозит Лакшми с собой в Тверь. Как она танцует в своем птичьем наряде посреди отскобленной добела горницы под строгими взглядами образов. Как, закутанная до черных глаз в пуховый платок, изгибаясь тонким станом, несет на плече из проруби ведра со студеной водой. Как красными от уксуса руками мнет капусту под засол. Как, перешептываясь украдкой, судачат про нее соседи. Как бегут следом местные мальчишки, дразня «чугунком», «копчушкой» и другими обидными словами. Как с укоризной глядит на него мать. Как рождаются дети неопределенно-коричневого цвета.

Он вздохнул, отгоняя от себя видение. Когда еще вернется он в Тверь, да и вернется ли? А плоть требовала, чтоб он жил сегодняшним днем, здесь и сейчас. Купец набрался смелости и подсел к женщине поближе. Положил руку на плечо. Она порывисто прильнула к его широкой груди и разрыдалась.

— Полно тебе, полно… — Афанасий погладил ее по вздрагивающей спине, с тревогой ощущая, как внизу живота начинают бродить совсем не те чувства, которые приличествуют моменту.

— Забери меня отсюда, — словно прочла она его мысли.

— Куда?

— К себе. На родину. Далеко-далеко, — прошептала Лакшми. — Я научусь готовить еду, буду шить, стирать, заботиться о тебе и доме.

— Холодно у нас там, — пробормотал смущенный Афанасий.

— Ничего, я привыкну, я выносливая.

— Да и зачем так далеко, можно ж в другой город уехать. Индия-то вон какая огромная. Здесь и теплей, и сытней, и работать так много не надо.

— Они меня все равно найдут и убьют. — Танцовщица подняла на него полные слез глаза. — И всю семью убьют, если, конечно, мне удастся ее завести, и родственников всех, и… — Слова ее потонули в рыданиях. — А если и не найдут, то что меня ждет? Беглянка без касты, без роду, без племени, я смогу только мусор убирать и воду разносить. И дети мои смогут быть только мусорщиками и водоносами. И внуки, и правнуки. И так до седьмого колена. Нет, не хочу я им такой судьбы.

Не удержавшись, он поймал губами катящуюся по ее щеке слезинку.

Она порывисто прильнула к нему, обняла. Он потянул с ее плеча кисею ткани. Она с треском рванула его рубаху. Ночь покачнулась и провалилась в горячее и влажное.

Глава двенадцатая

С первыми лучами солнца из городских ворот гордым лебедем выплыл паланкин — ажурная беседка на шестах, украшенная золотом и резьбой по слоновой кости. Ее несли двенадцать обнаженных слуг. Впереди бежали два мальчика-служки в белых тюрбанах и белых набедренных повязках — разгонять воловьи упряжки нерасторопных крестьян. Следом шел священник-брахман невысокого ранга, нараспев читающий молитвы. Но не ради соблюдения обрядов, а скорее для пригляду. За брахманом шагали двенадцать молчаливых воинов-огнепоклонников с длинными черными бородами и мечами на обнаженных плечах. Изнутри экипаж был завешен легкой, но достаточно плотной материей, чтобы укрыть его нутро от любопытных и не всегда уважительных взглядов.

В паланкине ехали приодевшийся, вымытый и умащенный ароматными маслами Афанасий и Лакшми, кутавшаяся в полупрозрачный кусок ткани, схваченный на плече застежкой в виде жука с драгоценными камнями вместо глаз. Волосы ее были стянуты на затылке в плотный узел, в ушах огромные серьги, в носу маленький камушек. С ногами расположившись на скамейке, она прильнула маленькой головкой к могучему плечу сына кузнеца и затихла, блаженно жмурясь, ровно кошка. Разве что не мурлыкала.

Он же смотрел через щелку между шторами на буйство красок за окном, но не замечал их. Его хождение подходило к концу. Бог помогал ему, отводя опасности и посылая навстречу нужных людей. Опасности оборачивались легкими прогулками. Разве что Михаил? Ну, так это к нему Бог оказался неблагосклонен, а не к Афанасию. У самого-то купца за все время даже ни одной серьезной раны. Ну, обнесли один раз, но с кем не бывает? Иные купцы специально воровские расходы в ожидаемую прибыль закладывают. Свезло по всем статьям, считай. И все равно на душе было тревожно.

Лакшми как-то слишком быстро все решила за него. Даже не решила, а наметила цели и вверила ему свою судьбу: давай, мол, владей, веди, защищай, увози. Не то чтоб он был против, о такой женщине можно было только мечтать, и ночью она не раз ему это доказала, но… В чужой земле, с тайным заданием, которое взвалил себе на плечи самолично… Ведь достать рецепт — еще полдела. Нужно доставить его обратно в Тверь. Одному-то не просто, а с женщиной, которую кормить и защищать? А если еще брахманы местные или огнепоклонники осерчают и погоню снарядят? И ведь снарядят. Предстоятельница Шивы, нареченная жена Вишну, а Брахме она вроде как матерью приходится, исходя из такого родства. В общем, не отпустят ее просто так. Он опасливо взглянул на мечи в руках воинов-огнепоклонников.

И его ведь тоже не помилуют, если поймают.

К тому же явно влип он в какой-то заговор против захвативших Индию хорасанцев, который вполне способен привести к войне. Вот надо оно ему?

Словно почувствовав тяжесть его дум, Лакшми открыла глаза, потянулась и потерлась лбом о грубую ткань его рубахи, выстиранной и залатанной служительницами танцовщицы.

— Тебя что-то беспокоит?

— Да как-то… Что-то… — не стал врать он, но и смелости выложить все начистоту не набрался, конечно.

Лакшми тревожно встрепенулась. Посмотрела в щелочку, надеясь найти там причину его беспокойства. Но за окнами были только джунгли. Она повернула к нему свое прекрасное лицо, по-лебединому выгнув длинную шею. Заговорила. Очарованный Афанасий даже не сразу понял смысл ее слов.

— Что? — переспросил он.

— Не так что-то в деревне, — повторила она медленно, видимо списав его непонятливость на плохое знание местного языка. — Здесь обычно стоит стража, а сейчас никого. И будка караульная поломана.

Афанасий откинул занавесь и выглянул. Действительно, будка, хотя одно название — будка, а на самом деле несколько бамбуковых палок под соломенной крышей, сплющенная и смятая валялась на боку, словно приняв на себя удар таранной машины или… выстрел в упор из пушки. Вон, и подпалины, с пороховыми схожие. Будто поставили орудие да в упор саданули. Смешно — из пушки по воробьям. Сочная трава вокруг была примята, а на посыпанной песком дорожке виднелись бурые пятна. Кровь?

— Эй, стойте! — закричал Афанасий, откидывая полог.

Не дожидаясь, когда слуги остановятся, он выпрыгнул из носилок. Присел на корточки и потрогал рукой бурое пятно. Принюхался. Правда кровь. Уже подсохшая, но достаточно свежая. День-полтора как пролита, не более.

Бородатые воины столпились вокруг него. Поняв, в чем дело, быстро вернулись к паланкину и окружили его, взяв мечи на изготовку. Афанасий вернулся к уже поставленному на землю экипажу.

— Что там? — спросила Лакшми, отодвигая занавесь.

— Нехорошо, — мрачно ответил Афанасий. — Если был караул, то весь вышел. Покойников не видать, но боюсь, кончили их, а потом в лес утащили. — Он набрал в грудь побольше воздуха. — Кровь там. Может, обратно вернешься?

— Куда?

— В храм, куда ж еще? За стены надежные, под охрану.

— Нет, я тебя одного не отпущу! — воскликнула она.

Он посмотрел на нее и понял: не отпустит. Настоит на своем. «Вот черт», — подумал купец и украдкой перекрестился. Теперь не только о себе, но еще и о ней беспокоиться придется. Хотя если ее в храм отправлять, так и воины с ней уйдут. А с дюжиной таких головорезов, как эти огнепоклонники, куда как спокойнее.

А может, вообще туда не ходить, отправить пару воинов, пусть посмотрят? Нет, надо самому. Вдруг там с кузнецом, который секрет знает, что случилось? Помощь какая нужна. От этих дуболомов толку мало, они только калечить да убивать умеют. И Лакшми с собой надо взять, ведь она сказала, что уговорить кузнеца непросто, а она может. Вдруг он при последнем издыхании лежит? Тогда только она заставит его раскрыть секрет. Придется рисковать. «Вот черт», — снова помянул он нечистого и перекрестился. Все эти мысли вскачь пронеслись в голове купца. Чуть уняв их, он наклонился к Лакшми и заговорил:

— Хорошо, поедем. Только ты откинься на подушки, от окон подальше. Охранителям своим вели настороже держаться. Да и я лучше пешком пойду около повозки твоей.

— Хорошо. Но дверь будем открытой держать, — молвила она.

— Зачем еще?

— Чтоб тебя видеть, — пробормотала она, и в голосе ее послышались слезы.

— Что ж, пусть так, — пожал он плечами. — Едем?

Она кивнула и скрылась за занавеской.

Афанасий подал знак обнаженным слугам. Те, как перышко, подхватили тяжелое сооружение на плечи и мерно зашагали вперед. «Тоже, кстати, бойцы. Пусть и неумелые, но сильные, случись что», — подумал купец, нащупывая на поясе подаренный Мехметом кинжал дамасской стали. Хмыкнул, вспомнив, что до сих пор так ни разу и не пустил его в ход. Хоть бы и сейчас не пришлось.

— Милый, — донеслось из-за прикрывающей паланкин шторы. — Милый, мне страшно.

Он вздохнул и поравнялся с дверью. Взялся рукой за край, как оруженосец берется за стремя рыцаря, и пошел рядом.

Путь в деревню лежал по мостку, перекинутому через неширокую, веселую речушку, текущую с окрестных гор. Настил был цел, но резные перильца разошлись в стороны, будто через него волокли тушу слона, не особо заботясь о том, как удобней ее развернуть.

Афанасий, не таясь, вытащил кинжал. Несколько воинов обогнали паланкин и подошли к мальчишкам-глашатаям. Заговорили.

Те, явно напуганные, отрицательно замотали головами. Воины наподдали им повернутыми плашмя мечами пониже спины, и те ступили на настил, опасливо пробуя его крепость босыми ногами. Мост не обвалился. Мальчишки перебежали на тот берег. За ними последовали остальные.

Поселения еще не было видно, но Афанасий уже почувствовал, что там не все ладно. Над невысокими деревьями курился черный жирный дымок. Легкий ветерок разносил по окрестностям запах гари и хлопья пепла. Не было слышно обычного деревенского шума, воплей играющих детей, рева буйволов, собачьего бреха.

Мальчишки отбежали в сторону, готовые броситься в джунгли при малейших признаках опасности. Воины придвинулись поближе к паланкину, ощетинившись частоколом мечей. Брахман закатил глаза и что-то запел, воздев руки к небу.

— Да заткнись ты! Слушать мешаешь, — цыкнул на него Афанасий по-русски.

Тот не понял, но интонацию уловил. Смолк.

«Ну что, идти или не идти? Или ну его», — думал купец, прислушиваясь к царившей вокруг тишине. То, что криков нет, это, с одной стороны, хорошо — никого больше не убивают. С другой — плохо. Вдруг убили уже всех? А сами в засаде сидят, поджидают? Ну да ладно, двум смертям не бывать…

Махнув воинам рукой: охраняйте, мол, и не слушая испуганного щебетания танцовщицы, он нырнул в придорожные кусты. Из-под ног брызнули разноцветные ящерки и змейки. Огромная, в три сажени, тварь свесила с дерева тупое рыло и зашипела, высунув черный раздвоенный язык. Афанасий выдернул кинжал, намереваясь снести ей башку. Но змея, будто угадав его намерение, без шороха исчезла в ветвях.

«Вот гадина», — подумал он, засовывая кинжал обратно в ножны. Стараясь, чтоб его не было видно ни с дороги, ни из деревни, стал пробираться к околице. По мере приближения запах гари усиливался, но было тихо. Значит, все? Неужели все прахом? Не обращая внимания на маскировку, он ломанулся сквозь кусты и вылетел к загородке в два крепких бревна на кольях, ограждающей деревню от джунглей.

Околица напоминала картину разрушенного Христом ада, как ее любили изображать иконописцы.

Створки ворот, сколоченные из грубых досок, валялись на земле. Одна из них сильно обгорела и продолжала тлеть. Через другую проходила трещина, будто ее высаживали тараном. Воротные столбы завалились и тоже обгорели. Тростниковые хижины, ряды которых начинались почти сразу за изгородью, были разворочены и словно бы вывернуты наизнанку. Солома на крышах немногих уцелевших построек тлела, не разгораясь, но и не затухая. В стенах деревянных домов зияли отверстия с рваными краями, щетинящиеся деревянной щепой. Пушки?! Афанасий пригнулся и стал шарить взглядом по окрестностям.

Орудия самопальные — не иголка, их в стоге сена не спрячешь. И пушкарей не видно. Ушли, значит. Хорошо. А деревенские где? Неужто побиты все? А это что?

Тут послышался негромкий то ли всхлип, то ли стон. Будто раненое животное умирает, покорившееся своей участи. Афанасий направился на звук. Обошел курящееся сизым дымком нагромождение бревен, ранее бывшее большим, по местным меркам, домом, и вышел на городскую площадь. Здесь были все. По крайней мере, все оставшиеся в живых.

Собравшись в кружок и подобрав под себя ноги, они сидели вокруг статуи пузатого улыбающегося человечка. Мужчины, женщины и дети. Прикрыв глаза и положив руки на колени ладонями вверх, они сидели неподвижно, с прямыми спинами. Должно быть, молились этому идолу.

Обнаженные тела их не были выпачканы сажей. Бороды у мужчин не обгорели. Значит, огонь они не тушили. Ранен никто из них не был, по крайней мере серьезно. Так, несколько царапин, которые даже перебинтовывать не надо. Видать, когда пушки палить начали, сиганули в джунгли кто в чем был, а вернулись уже потом, на пепелища. И правильно, что тут оборонять? Хижины эти за два дня восстановить можно да посуды новой из глины налепить. Жизнь-то дороже. Русичи, к татарским набегам привычные, так и поступали, относясь к кочевникам как к дождю или граду. В общем, легко отделались индусы. Только вот на лицах…

Лица их были словно вытесаны из камня, но иногда то на одном, то на другом проскакивало выражение неизбывного горя. С чего бы так черепки жалеть?

Не желая разбираться с этим в одиночку, Афанасий пробрался обратно к воротам и вышел на дорогу. Оттуда уже был виден окруженный воинами паланкин.

Взмахом руки позвал он спутников. Дождался, когда кортеж поравняется с ним, и вместе с воинами снова переступил границу поселения. Они прошли по главной улице, с обеих сторон дымившейся кострищами затухающих пожаров, и остановились на краю площади. Никто не решался вступить на нее, нарушив горестную неподвижность жителей.

Прикрывающая носилки занавесь откинулась, Лакшми резвой ланью соскочила на землю, не замечая руки, протянутой одним из голых слуг, и бросилась к кругу замерших людей. Афанасий невольно залюбовался ее округлыми формами, на секунду позабыв обо всем. Танцовщица присела рядом с одним из мужчин, кряжистым и мускулистым, который даже в горе сохранял в облике какую то солидную осанистость. Приобняла его за плечи. Афанасий почувствовал, как его сердце кольнула иголка ревности, хоть он и видел, что их объятия означали только дружбу и сочувствие.

Мужчина вздрогнул, медленно повернул голову и взглянул на Лакшми. Мутная слеза оставила на его коричневой щеке влажную, быстро высыхающую дорожку. Исчезла в бороде. Он ткнулся лбом в едва прикрытую полупрозрачной тканью грудь танцовщицы. Игла ревности вновь кольнула сердце Афанасия. Он подошел к ним и присел рядом. Вопросительно вздернул подбородок: мол, чего тут случилось? Танцовщица едва заметно покачала головой: мол, не понимаю пока, сейчас сам расскажет. Через несколько мгновений мужчина оторвал голову от ее груди и взглянул на Афанасия сухими злыми глазами.

— А это еще кто? — спросил он, не размениваясь на приветствия и иные слова, приличествующие случаю.

— Это мой друг, — ответила Лакшми, успокаивающе положив тонкие пальцы на могучее плечо мужчины. — Он пришел из далеких земель с посланием от дяди Дурмукхи.

Афанасий понял, что перед ним тот самый кузнец. Мастер Юпакша. Да, не думал купец, что такой выйдет встреча. Не тратя попусту времени, порылся за пазухой и протянул кузнецу свиток, полученный на ярмарке в Аланде.

— Не сейчас, — пробормотал мастер сдавленно. Он положил огромную, словно лопата, руку на плечо Лакшми, то ли отталкивая, то ли опираясь. Встал на ноги и побрел куда-то за уцелевшие хижины.

— Э, любезный… — Афанасий хотел кинуться за ним вдогонку, но танцовщица остановила его предостерегающим жестом:

— Не надо. Пусть побудет один.

«Вот те раз», — думал Афанасий, почесывая затылок и пытаясь понять, что же тут случилось. Какие-то люди пришли, расстреляли из пушек всю деревню (он снова огляделся в поисках мертвых тел — не увидел), никого не убили и ушли. Зачем, почему? Пороха девать было некуда? В стрельбе потренироваться хотелось? Или просто решили местных с их земель выжить?

Сидевшие кружком тоже начали подниматься и разбредаться кто куда. Мужчины молчали, играя желваками, в глазах женщин стояли слезы. Девочки цеплялись за материнские юбки и прятали в них лица.

— И кто все это устроил? — вполголоса спросил Афанасий танцовщицу.

— Хануман.

— Чего? — не понял купец.

— В деревню приходил Хануман, — пояснила Лакшми. — Сын бога ветра Ваю и полубожественной женщины по имени Анджана. Обезьяний бог и защитник. Своим огненным хвостом он разрушил деревню.

— Вот оно что. Разрушил деревню, значит? Огненным хвостом? Так не хвост то был, из пушек стреляли.

— Вряд ли кому-нибудь от этого легче, — вздохнула Лакшми, думая о своем.

— Да, извини, — пробормотал пристыженный купец. — А зачем оно ему?

— Низачем. Просто покуражиться.

— Понятное дело — бог. Что с него взять…

— Он не только разрушил деревню, он забрал всех мальчиков, в том числе сына мастера.

— Ах вот как? — Афанасий снова почесал затылок. — Ну, если детей, то конечно. А зачем им человеческие дети-то? Обезьянцы, они ж эвон какие. Другие.

— Не очень. Раньше они были очень похожи на нас. Теперь порода и лесная жизнь творят с ними злую шутку. Своих детей у них родится много, только с каждым разом они все меньше похожи на людей, неразумны и все хуже понимают человеческую речь. Таких они бросают на дорогах. Некоторые люди подбирают их да учат всяким ремеслам, а если продают, то ночью, чтобы они дорогу назад не могли найти. А некоторых обезьян учат забавлять людей на ярмарках и базарах.

— А чтобы не вымереть, забирают нормальных человеческих мальчиков по отдаленным деревням? — подхватил Афанасий.

Лакшми кивнула.

— Мда, незадача. И что теперь?

— Не знаю. Юпакша очень любит сына. Он не в себе от горя, я его таким не видела никогда.

— А чего ж он сына выручать не пойдет? Может ведь сам себе меч сковать да и задать этому божку обезьянскому по первое число.

— Так просто Ханумана не победить. Он бог. Он способен менять облик и с помощью прыжков преодолевать огромные расстояния. Он обладает длинным хвостом необыкновенной силы. Однажды Бхима, который также был сыном Ваю и, следовательно, сводным братом Ханумана, пришел навестить его. Хануман притворился больным; его хвост лежал посреди дороги и преграждал посетителю путь. Бхима, который очень гордился своей силой, попытался убрать его с дороги, но не смог даже приподнять.

— Ай, да ну вас с небылицами этими, — отмахнулся купец. — Чего только не напридумываете, чтоб дела настоящего не делать.

— Но Афанасий!.. — вскрикнула Лакшми.

— Пойду поговорю с ним, — сказал он, чувствуя, что наконец-то близок к заветной цели.

Он направился в ту же сторону, что и кузнец, и довольно быстро отыскал его на окраине деревни в окружении еще нескольких жителей. Все они сидели, подвернув под себя ноги и глядя вдаль пустыми глазами.

Афанасий подошел к мастеру и присел рядом на корточки.

— Э, любезный… — попробовал он снова начать разговор.

Тот в ответ даже бровью не повел.

— Письмо вам тут. — Купец ткнул ему в нос свиток. — От родственника. Брата. Почитаете, может?

Никакой реакции.

Афанасий положил на плечо мужчине руку и потряс, дивясь каменной твердости его мускулов. Мастер даже не открыл глаз.

— Тьфу, пропасть, — ругнулся Афанасий, поняв что ничего не добьется, и вернулся на площадь.

Лакшми ждала его, присев на стульчик, заботливо подставленный одним из слуг. Воины окружили ее, напряженно озираясь по сторонам. Было заметно, что они боятся. По-настоящему.

— Уходить отсюда надо, — порывисто встав ему навстречу, проговорила танцовщица. Хотела броситься на грудь, но устыдилась присутствия воинов. Заглянула в глаза просительно. — Пойдем.

— Да чего уж тут теперь, и так все порушено.

— А вдруг Хануман вернется?

— Ты его боишься? Ты ж вроде как с другими богами знаешься, более видными.

— Боюсь, — откровенно призналась она.

От этого простого ответа у него защемило сердце, но он тут же взял себя в руки.

— Хорошо, но чуть позже. Мне нужно поговорить с этим вашим…

— Он не будет ни с кем разговаривать, его горе столь велико…

— А когда оно станет поменьше, он соизволит со мной поговорить? — грубо прервал ее Афанасий.

— Прекрати! — вскрикнула Лакшми, и щеки ее запунцовели от гнева. — Как ты можешь так говорить?! Натху был чудесным мальчиком, и его потеря — настоящее горе.

— А почему был? Они что его, убьют там что ли? Может, ему с обезьяньим богом лучше будет. Он настоящего мужчину из него воспитает. Сильного и ловкого. А может, и у Натху вашего огненный хвост отрас… — Афанасий осекся, поняв, что сморозил лишнего.

— Они превратят его в другого. Он забудет дом, где жил, забудет свой язык, отца, мать, родственников.

На этот раз она не смогла сдержаться, прильнула к широкой груди Афанасия. Тот почувствовал, как его рубаха стала мокрой от ее слез.

— Ну, все, все, не плачь. Люди смотрят, — погладил он ее ладонью по вздрагивающей спине.

Она пробормотала что-то неразборчивое, в духе «да и пусть смотрят», и еще крепче прижалась к нему. И не отрывалась долго-долго. Пока Афанасий успокаивал ее, воины и слуги с преувеличенным вниманием разглядывали заросли. Мальчишек-глашатаев Афанасий не видел уже давно, при звуках имени обезьяньего повелителя их словно ветром сдуло. А брахман-священник смылся и того раньше, даже в деревню не заходил. «Неужели сам не верит, что его верховные боги помогут ему против любимца какого-то Рамы, далеко не первого бога местного пантеона? — подумал Афанасий. — Черт, тут любимая женщина на плече рыдает, а тебе всякая ерунда в голову лезет, — одернул он сам себя. — Надо ее по голове, что ль, погладить, да на затылке волосы пальцами поерошить. Любят они это».

Наконец плечи Лакшми перестали вздрагивать. Она стремительно оторвалась от Афанасия и, пряча лицо, метнулась в спасительный полумрак паланкина. Спустя немного поманила его оттуда обнаженной, увешанной браслетами рукой.

Купец не шел. Он стоял набычившись, и было почти слышно, как в голове его скрипят, цепляясь друг за друга, мысли. Лакшми поманила его снова. Афанасий словно очнулся, заметил, подошел к паланкину.

— Слушай, а как бы мне узнать, куда обезьяний бог детей увел? Может, есть у него где тайное логово? Не знаешь?

— Зачем тебе? — удивленно спросила она.

— Навестить хочу. Попросить вернуть детишек.

— Да ты что?! Он же… Он же… Это… — Лакшми не нашла подходящих слов.

— Что? Бог обезьяний? Ну, вежливо попрошу, — усмехнулся Афанасий.

— Да как же…

— Никому не позволю родственников обижать, пусть и будущих.

Пред его мысленным взором снова появилась Лакшми в платке и малахае, по протоптанной в сугробах тропинке несущая от проруби полные ведра воды.

Хорошо, что не пустые, полные — это к добру.

— Ты с ума сошел? — донеслось из паланкина.

— Да ну, пустое, — отмахнулся Афанасий.

— Не оставляй меня-я-я!

— В храм возвращайся давай. А я тут быстренько управлюсь и тоже вернусь. Да не беспокойся, все хорошо будет, — бросил он и, не оглядываясь, пошел к воротам, провожаемый восхищенными взглядами воинов.

Проходя мимо мальчишек-глашатаев, кои сидели на корточках в теньке, обняв руками острые колени, подмигнул им весело. Они криво, с натугой улыбнулись ему в ответ.

Купец давно приметил на дороге следы копыт, босых ног и глубокие колеи, оставленные колесами телег, на которых, несомненно, везли пушки. Сначала в сторону деревни, а потом, поверх прежних, другие — в обратную. Заметил он также куски сгоревших пыжей и выемки от ядер, что складывали прямо на земле.

Саженей через сорок-пятьдесят следы сворачивали в заросли. Продравшись сквозь густые жесткие ветки, Афанасий оказался на широкой просеке. Судя по свежевыкорчеванным пням, прорубили ее недавно. Значит, отряд обезьяньего бога не случайно наткнулся на деревню, нападение было спланировано заранее. А кусты около дороги специально оставлены, чтобы замаскировать отходной путь.

И тут Афанасий все понял. Он присел на один из вывороченных пней и уронил буйну голову на руки. Если б на деревню напала действительно стая обезьян, пусть хоть во главе с богом, который может уничтожать дома пылающим хвостом, — полбеды. Но хорошо вооруженная армия с инженерной командой, пушками и черт-те чем еще — это уже слишком. Ведь не просто ж она сама по себе существует. Значит, постой где-то есть. Городище, где обслуга, мастерские и все прочее. И место, где они детей держат. И планы на их счет. Это ведь значит — в одиночку против целого княжества пойти, хоть и небольшого…

Но теперь уж и отступать было некуда. Если б пришел он месяцем позже, глядишь, боль утраты в деревне рассосалась бы, удалось бы поговорить с кузнецом по душам. Убедить. Или ден на пару раньше, пока все были живы и счастливы.

Но чего уж теперь. Сложилось как сложилось. Да и женщине любимой он обещал, что мальчика вызволит. А интересно, почему кузнец из Аланда не сказал Афанасию, что направляет его к своей племяннице? Ведь мог бы. Неужели следили за ним тайно? Проверяли? Зачем? Чтоб пронес он через страну послание тайное? В Бидар, али Джуннар, али дальше куда. Его, чужеземца, приметят, но проверять с пристрастием вряд ли станут, не то что индуса, зашедшего глубоко на мусульманскую землю. Или надо, чтоб он пронес рецепт приготовления булата в какое-то определенное место? Чтоб там его встретили и убили доверенные люди? Так, может, и чувства Лакшми не так сильны, как хочет она показать? Да ну, ерунда, отмахнулся он от грустных мыслей. Просто догадался Дурмукха, что девушка с чужеземцем убежать захочет. Так и случилось.

Афанасий заставил себя встать на ноги, поняв, что, предаваясь этим бессмысленным сетованиям, тянет время. А надо было поспешать.

Отряд обезьяньего царя движется медленно. Хоть и по просеке, но с обозом да с детьми. И в лесу освободить сына кузнеца гораздо легче, нежели когда его в лагерь укрепленный заведут.

Только вот еще одна неприятная мысль кольнула Афанасия. Как выглядит Натху, сын кузнеца, он не знает. Выходит, всех детей надо спасать, а потом тащить их в деревню. Или сразу в Парват? Ну да, лучше в город, к Лакшми с ее воинами под крыло. Ведь если он приведет детей обратно в деревню, Хануману и его людям ничего не стоит напасть снова.

Купец вцепился пальцами в кудри, стараясь унять гудящий в голове рой мыслей. Ноги его тем временем скрадывали версты просеки размеренным шагом бывалого путешественника. До темноты он успел отшагать их не то пятнадцать, не то все двадцать. С каждой верстой все заметнее становились следы, оставленные большим отрядом. Обрывки, объедки, вырванные из одежды ниточки на ветвях.

Но догнать отряд до темноты он все же не успел. Заночевать пришлось прямо в лесу. Спать он решил на дереве, чтоб не смогли добраться до него хищники, хриплые голоса которых опасно зазвучали под сенью засыпающего леса. Нашел подходящее дерево, взгромоздил тело в удобную, как седло, развилку ветвей и прикрыл глаза. Сначала сон не шел, не давали покоя грустные мысли. Потом, убаюканный шепотом ветерка и покачиванием ствола, наконец уснул.

И приснилась ему просторная, озаренная свечами комната с огромным ложем посередине. Белые простыни. Балдахин со свисающими нитями речного жемчуга. Лакшми, нежно обвивающая его шею прохладными мягкими руками. Глядя Афанасию в глаза своими бездонными и черными, как сама ночь, она ласкала его, нежно поглаживала его горло, с каждым разом сжимая все сильнее. Купцу стало трудно дышать. Он хотел отвести руку танцовщицы, но не получилось — ее пальцы сжимались все сильнее. Он трепыхнулся пойманной птицей, попытался высвободиться. Не вышло. Лакшми же тряхнула его, как приготовленного к закланию агнца, и сбросила с кровати, но руки ее при этом не разжались, а начали растягиваться вслед его падению. От ужаса купец хотел закричать. Но не смог.

Неожиданно он осознал, что проснулся и сидит на высоте в два человеческих роста на ветке, которая трясется и выскальзывает из-под него, как норовистый конь. И горло его сжимают не пальцы Лакшми, а толстый канат, шевелящийся, будто живой.

Он снова попытался закричать, но издал лишь тихий хрип. Канат на его горле сжался еще сильнее, окончательно перекрывая дыхание. «Змея, — понял Афанасий. — Змея-душилка, что не жалит, а ловит в свои кольца и сжимает в них, не давая вдохнуть». Афанасий задергался и потерял равновесие.

Полет вниз оказался недолгим. Закончился он полновесным ударом о мягкую землю. Основная его тяжесть пришлась за гада. Тот конвульсивно дернулся и чуть ослабил давление. Прежде чем оно снова усилилось, купец успел подсунуть руку под одно из колец. Оторвал его от себя. Вдохнул показавшийся невероятно вкусным воздух. Хрипя и обливаясь потом, катаясь по земле, он начал оттягивать от себя чешуйчатое тело, как жмущий воротник. Медленно, неохотно кольца стали поддаваться, растягиваться. Афанасий сумел подсунуть под них вторую руку. Видимо, змея поняла, что жертва ей не по силам. Обмякла, скатилась на землю и беззвучно исчезла в кустарнике.

Купец привалился спиной к дереву, с которого только что рухнул. Осталось поблагодарить бога, что на него напал не взрослый удав, а так, недооценивший своих сил подросточек.

Полная луна уже начала клониться к лесу, однако до рассвета было далеко. Но и заснуть после такой встряски вряд ли было возможно. Проклиная всех гадов на свете и этого в частности, Афанасий поднялся на ноги и, потирая намятые бока и саднящую шею, двинулся по просеке, ориентируясь на звездную реку, текущую у него над головой меж верхушками деревьев.

Он шел быстро. Привычное к ходьбе тело само находило, куда поставить ногу. Если б начал прикидывать да рассчитывать, уже давно бы растянулся, ступив в яму или зацепившись за корягу. Иногда он задумывался: почему так? Когда делаешь все по наитию, получается хорошо, а как только начинаешь обмозговывать да размышлять, как оно лучше, так все валится из рук, уходит из-под ног и нахлобучивается на голову.

Впереди послышались невнятные голоса. «Настиг», — обрадовался Афанасий и нырнул в кусты. Судя по следам и звукам, отряд у обезьяньего бога был сильный. Но рассчитывать на то, что, уверенные в собственных силах, они не выставят караула, не стоило. А звуки становились громче, стали заметны отблески костров на листьях и стволах деревьев. Потянуло разнообразными запахами стойбища.

Афанасий заприметил небольшой холм, достаточно далекий от лагеря, чтоб выставить там дозорного, но и вполне близкий, чтоб оттуда можно было наблюдать за тем, что творится в стане врага. Стараясь не хрустнуть веткой и не зашуршать кустами, Афанасий двинулся к подножью холма, затем лег на землю и пополз, не обращая внимания на букашек и гадов, на которых все время натыкались его руки. Оставалось только молиться, чтоб среди них не оказалось особо зубастого или особо ядовитого.

Каждые пару-тройку саженей он замирал, выставив голову над травой на манер ящерицы. Прикладывал ухо к теплой влажной земле. Если дозорных больше двух, то здесь, в глухом месте, должны они вести себя, как глухари на току. Наверняка шумят, храпят, топочут, байки скабрезные травят, и подобраться к ним проще пареной репы. А там уж дело техники. Он поудобнее расположил ножны кинжала на поясе.

Но возился в земле и стирал колени купец зря. Не оказалось никого на подступах к лагерю, разбитому на большой поляне, видимо заранее присмотренной для ночлега.

В центре ее в вытоптанном кругу земли горел большой костер. Его языки жадно облизывали куски мяса и целые тушки животных, кои жарили над ним плохо различимые люди. Вернее, не то чтоб люди, а как-то так. Иные были почти нормальных человеческих размеров и стати, а иные какие-то маленькие, скрюченные, с большими головами, посаженными на короткие шеи. И двигались как-то странно. Бочком. Помогая себе при хождении руками. Эти больше рылись в корзинах с фруктами и кореньями, поставленными подальше от костра.

Ближе к холму, на самой границе отбрасываемого костром света, устроено было лежбище. Завернувшиеся в тряпье фигуры вповалку храпели на ветках, наломанных с соседних деревьев. Чуть поодаль, справа, находился оружейный парк. Несколько кургузых пушек-полумортир на грубо сработанных деревянных лафетах с парой маленьких колесиков. Отлиты они были лет пятьдесят тому, не меньше, и, скорее всего, не в этих краях и достались Хануману в качестве воинского трофея. А может, он их просто украл.

Рядом с орудиями стояло несколько телег с огненным припасом и ядрами, а также три клетки шагов десять в длину и четыре-пять в ширину. Собраны они были из толстых деревянных шестов, связанных разлохмаченными лианами. Каждая клетка была поставлена на пару цельнодеревянных, без спиц, колес, насаженных на деревянную ось. Поскольку никаких дополнительных опор не было, телеги упирались оглоблями в землю, отчего стояли под углом. Тем, кто проводил в них ночь, должно быть, приходилось несладко.

Невдалеке от клеток был раскинут шатер, когда-то белоснежный, теперь же неопределенного цвета. Захватанный лапами, в радужных разводах от жира и копоти. Там наверняка расположился обезьяний бог или кто там этим отрядом руководит. Очень умно. Его телохранители приглядывали одновременно и за шатром, и за пленниками. А дальше еще одно лежбище — для младших воевод, похоже. И ветки помельче наломаны, и тряпки, в которые они кутались, не такие засаленные.

А дозорных что, совсем, что ль, не выставили? Вообще никого не боятся? Хотя кого им тут бояться? Городов на многие версты вокруг нет. Разве что мужиков из деревни. Но те опаснее мотыги в руках отродясь ничего не держали.

По прикидкам Афанасия, в лагере находилось около трех сотен обезьянцев. Ни одной лошади или даже самого завалящего ишака. Видимо, тягловые работы тут выполняли сами солдаты. Вполне в духе мест, где лошади ценятся дорого, а люди не ставятся ни во что.

«Опять время тянешь, — одернул себя Афанасий, — дело надо делать». Стал прикидывать. Если тут вот сползти да той вот балочкой пробраться к тем деревьям, а из-за них вон к тем кустам, можно оказаться в непосредственной близости от клеток. Потом от стражи зависит. Если бодрствует, отвлечь чем-то. Жаль, коней нет, или лучше — буйволов, их ежели б напугать, побежали б сломя голову. Такое б в лагере устроили, что любо-дорого. Но раз нет, придется что-то сочинять на месте. А вот что собак нет, это славно. Не то давно б учуяли и подняли лай. Хорошо бы удалось тихо освободить детишек и в лес. И бегом в Парват, под защиту тамошних воинов. Ладно хоть в плен взяты одни мальчишки, девчонок нет. Случись что, визжать не станут.

Успокаивая и ободряя себя, Афанасий сполз с холма и, стараясь держаться подальше от отблесков костра, стал обходить лагерь. Несколько раз под его ногами с сухим треском ломались ветки. Уже почти у самых пушек он влетел в неширокий ручеек, из-за которого и встало тут на ночевку войско обезьяньего бога. Замер, от страха цепенея, — вдруг кто-нибудь услышал плеск, с которым он выбирался из воды? Но никто в лагере не всполошился, даже ухом не повел в его сторону. Осмелев, он вылез из ручейка, присел на кочку, вылил воду из сапог, обулся и продолжил путь.

На всякий случай он обошел клетки по широкой дуге, прислушиваясь и приглядываясь. Вокруг стояла мертвая тишина. Даже пленники не стенали, хотя какое-то движение за прутьями он все же заметил. Не спят. Конечно, уснешь тут, когда неизвестно, что ждет тебя завтра. А интересно, сколько их там? Вот дурень, не догадался в деревне спросить. Хотя клеток всего три шутки. Значит, больше пары дюжин быть не может никак.

А вот и шатер военачальника. Освещен изнутри парой светильников. Теней на пологе не видно, значит, тоже все угомонились. А стражник у входа? И здесь нет? Ну прям не поход воинский, а княжий выезд.

Афанасий вытащил из ножен кинжал и, пригибаясь, подобрался к первой клетке. Даже издалека было видно, что она пуста, — отбрасываемые костром сполохи просвечивали ее насквозь. Стараясь не выходить из ее ажурной тени, купец подкрался к следующей. Что в ней, разглядеть не удалось, вся она была обмотана лианами, видать для крепости. Сквозь их волокна шибал в ноздри острый звериный дух. Неужели пацаны успели так запаршиветь?

Он приблизил лицо к прутьям и… отпрянул. Огромная лапа с растопыренными когтями саданула по деревяшкам с той стороны, отчего вся конструкция чуть не развалилась. Из клетки послышалось шипение, исполненное нечеловеческой злобы и ярости. Блеснули желтые глаза.

Свят, свят, свят! Афанасий перекрестился. Неужели демона какого поймали да заточили в такую клеть хлипкую? Ракшасами их тут вроде зовут. «Ополоумели совсем», — думал он, прислушиваясь к звукам лагеря. Не проснулся ли кто, не бежит ли поднимать воинов на битву с пришлыми?

Вроде нет, тихо все. Следующая клетка. Ага, вот и парни. Сидят, прижали маленькие мордочки с блестящими глазками к прутьям. Смотрят. Они-то его давно заприметили, не то что стража.

— Потерпите, сейчас я вас освобожу, — пробормотал он, примеряясь, как бы ловчее и незаметнее разрезать стягивающие прутья канаты, да еще так, чтоб не упало ничего.

Детишки заволновались, зашептались.

— Тише вы, сейчас уже, — осадил их купец, думая, что они рвутся на свободу.

Дети не унимались.

— Да замолкните вы уже! — рявкнул Афанасий почти в голос.

Один из мальчишек схватился за прутья коричневыми пальцами, закричал.

Кровь ударила Афанасию в голову. Ах ты гаденыш, я тебя спасаю, а ты тут… Он замахнулся на парня навершием кинжала. Почувствовал, что на запястье сомкнулись крепкие теплые пальцы. Другая рука попала в похожие тиски. На спину прыгнул кто-то маленький, но цепкий. Засада!

Купец дернул плечом, нападающий отлетел в сторону, но, едва коснувшись земли, прыгнул вновь. Повис на шее, лишая дыхания. Еще один вцепился в ноги. Афанасий встряхнулся, как поднятый из берлоги медведь, и «охотники» посыпались с него спелым горохом. Он развернулся, готовясь встретить новую волну нападения, но что-то тяжелое опустилось на затылок, и свет в его глазах померк.

Глава тринадцатая

Пол качался, отдаваясь каждым движением в ноющей голове. Дорожная пыль оседала на зубах и противно скрипела. Ныли стянутые веревками запястья и вывернутые плечи. Ноги затекли в непривычном положении.

Глаза открывались с трудом, а когда открывались, смотреть им было особо не на что. Вокруг толстые прутья, перевязанные разлохмаченными лианами. Сверху тоже. Внизу крепкие занозистые доски. Клетка.

Думы Афанасия были невеселы. Собирался вызволять детей из клетки, да сам попал в такую же. Да как попал! Хуже, чем кур в ощип.

Руки разведены в стороны и привязаны к боковинам — прямо распятие мученическое. Вот, значит, откуда в ребрах такая боль. Ведь казнь на кресте самая лютая не потому, что гвоздями ладони пробивают. И не от солнечных ожогов. Это все так, для пущих страданий. Основная беда, что при разведенных руках на вдох требуется сил много. Поначалу-то оно незаметно, а вот через несколько часов боль в натруженных ребрах становится нестерпимой. А когда силы заканчиваются, задыхаешься при обилии воздуха кругом. Судя по боли, едет он так уже не первый час. И ноги подогнуты неудобно — ни опереться, ни вытянуть.

Он задергался в своих путах, пытаясь хоть как-то разогнать кровь по телу. И вывернул голову, заглядывая в один из немногих просветов в опутывающих клетку лианах.

Просека сузилась, и вплотную к прутьям его клети подступал глухой непролазный лес. Впереди маячили спины впряженных в телегу людей, с ног до головы закутанных в серую материю. Перед ними задок другой клетки, за ним ничего не видать. Позади та же картина. Люди в серых хламидах с опущенными ниже бровей капюшонами, впряженные в сбрую из кожаных ремешков. Тянут двухколесную арбу с клеткой на ней.

Странные они. Капюшонов с голов не снимают, ровно монахи-францисканцы. Лиц не разглядеть. Руки в длинные рукава прячут. Накидки до самой земли, так что и ног не узреть. Вроде кривые какие-то да маленькие, ниже среднего мужчины, с высоты телеги разве поймешь?

Он поерзал, пытаясь найти более удобное положение. Бесполезно — страдания и боль окружали его, текли, омывали, словно вода в реке. Оставалось только терпеть и сожалеть о том, что сознание вернулось к нему слишком рано. Впрочем, терзания его продолжились недолго.

Вечер еще не наступил, а телеги выехали из леса и почти тут же вкатились в обезьянское городище через высокий стрельчатый проем в городской стене. Камень вокруг ворот был сплошь испещрен цветочными орнаментами и обезьяньими ликами. Время не пожалело многие изображения, но те, что остались, отличались невиданной доселе красотой и точностью. Ворота же были новые. Криво сколоченные из рассохшихся досок и навешенные на кованые петли, варварски прибитые к белокаменной стене огромными гвоздями. Полуразрушенные башни, укрепленные железными и веревочными стяжками, чтоб кладка не поехала под весом надстроенных бревенчатых наверший. За кожаными щитами, повешенными скорее для красоты, чем для прикрытия от неприятельских стрел, виднелись морщинистые лица городских стражников. В волосатых руках они сжимали толстые копья с посаженными на древки длинными зазубренными наконечниками — отличной ковки, отметил опытный глаз кузнеца.

Прибывавшую колонну они встретили улюлюканьем и гортанными выкриками на незнакомом купцу языке. Но никто из них даже не спустился с башен посмотреть, что привезли в деревянных клетках. Наверное, такое зрелище было им не в диковинку.

Миновав ворота, телеги вкатились в узкие городские улочки.

Поселение являло собой причудливый сплав невероятной древности и новодела. Наполовину разрушенные стены старинных храмов были надстроены и покрыты деревянными крышами. На фундаментах домов старой постройки с причудливой резьбой и огромными камнями в основании были возведены новые, легкие хижины из бамбука и тростника. Поверх дыр и провалов в каменных террасах с выщербленными временем перилами лежали дощатые настилы. Досками была застелена и городская площадь. Видать, слишком многие камни были вывернуты из мостовой и ходить по ней было просто опасно. Повсюду виднелись лестницы, веревки и просто высушенные лианы, по которым с невероятной ловкостью карабкались местные жители. Все больше маленькие, покрытые волосами и носившие минимум одежды. Наглухо опутанные тропической растительностью скульптуры грустно смотрели с портиков древних храмов на караван клеток. Афанасий разделял их грусть. Ничего хорошего ждать от этого места ему не стоило.

В порядке содержались только статуи обезьяньего бога. Явно древние, но тщательно очищенные от растительности и мха, вымытые щетками и отполированные, они словно подчеркивали картину всеобщего архитектурного запустения. Каменный Хануман был вытесан из гранита и песчаника. Изображен в доспехах и исподнем. Пригнувшийся, он закрывал голову огромной палкой. А то — распростертый, будто в полете, с раскинутыми в стороны руками и обвивающий себя хвостом. Веселый и грустный. Большой и маленький. Хануман. Хануман. Хануман…

Под взорами каменных изваяний процессия миновала главную, судя по размерам, городскую площадь и остановилась на другой, чуть поменьше. Большинство людей в балахонах как-то незаметно исчезли. Те, кто тащил телегу Афанасия, выпряглись из упряжи и, опустив оглобли на землю, тоже пропали. Пол наклонился, купца бросило вперед. Руки вывернулись в суставах. Он заскрипел зубами. Надо ж так, кроме казни крестной еще и дыба.[65]

Впрочем, на этом его мучения закончились. Другие люди, повыше и покрепче тех, кто тащил его в город, окружили телегу. Взялись за оглобли могучими волосатыми руками и повезли, оставив другие клетки на месте. Афанасий медленно проплыл мимо огороженных тростниковыми изгородями участков вытоптанной земли, на которых голые детишки, соблюдая некое подобие строя, прыгали и махали руками и ногами, явно подражая обезьяньим движениям. Возраста они были разного, а роста и силы — примерно одинаковой. Некоторые из них были обычные на вид, иные до глаз заросли бурой шерстью. Надзирал за ними взрослый мускулистый мужчина с оттопыренными ушами. В руках он держал длинный шест, которым то и дело бил мальчиков по рукам и ногам, добиваясь правильной стойки.

Затем Афанасий увидел большой навес, под которым стояло около дюжины разнокалиберных пушек. Тут же лежали пороховые заряды, каменные ядра и мешочки с картечью. Вокруг пушек суетились люди в балахонах, сбивая окалину и подправляя лафеты. Чистили щетками стволы.

Дальше почитай на полверсты тянулись крытые склады корзин и тюков. Дородный обезьянец важно вышагивал меж рядов, отдавая распоряжения двум писарям. Те что-то строчили заточенными палочками, поминутно заглядывая друг другу в свитки.

Дальше был скотный двор. В загонах блеяли овцы, кудахтали куры. Несколько коров без привязи паслись на небольшой поляне. Видимо, и тут их считали священными.

За двором начинались фруктовые сады. Густо увешанные неизвестными плодами ветки клонились до самой земли. Навстречу им тянулись снизу кусты с неведомыми ягодами, а еще ниже расположились грядки с разнообразными овощами. Похоже, сады не только обеспечивали местных жителей едой, но и отделяли хозяйственную часть от загородного дворца местного правителя.

Дворец стоял на островке посреди небольшого озера. С берега к главным воротам можно было добраться по горбатому мосту, который охраняли с обоих концов дюжие стражники с длинными копьями. Каменные стены, в иных местах грубо залатанные обмазанными глиной досками, вырастали почти из самой воды. На узкой полоске суши толком не смогли б развернуться и два человека, не говоря уж о том, чтоб подтащить и установить штурмовую лестницу. Древние мастера явно знали толк в строительстве крепостей.

На караульных башенках, далеко вынесенных над скосом стен, тоже маячили стражники с копьями. А может, и с луками, купцу из клетки было не разглядеть, а судя по курящемуся над стенами дымку жаровен для запала фитилей, похоже, и с ручными пушками. Сказывал Мехмет, что уже придумали и такие.

Возницы втащили телегу на мост. Закряхтели, стараясь удержаться босыми пятками на гладких камнях, когда она покатилась под гору, и относительно мягко притормозили около ворот.

Вблизи оказалось, что ворота не деревянные, как виделось с моста, а медные, с выпуклым рисунком. Только не чищены давно и оттого сплошь покрыты зеленым налетом.

Скрипнув несмазанными петлями, створки распахнулись. Телегу с пленником вкатили в чистый, будто вылизанный, двор. Старые камни были тусклые, словно присыпанные пылью, а новые сверкали свежеотесанными боками. Подвезли к широкому белокаменному крыльцу, которое стерегли две статуи со стершимися лицами и обломанными пальцами на вытянутых кверху руках. Сам дворец было из клетки не обозреть как следует, но особого впечатления он не производил — что-то вроде загородного дома правителя средней руки.

Парадные двери отворились. На верхнюю площадку крыльца вывалилась толпа вельмож в ярких одеждах. Они будто специально вырядились как павлины, чтоб отличаться от основной массы народа, прикрывающего срам серыми рубищами или бурой шерстью.

Среди вельмож выделялась одна темная фигура, державшаяся наособицу. Фигура эта легко сбежала вниз по ступенькам, приблизилась. Афанасий разглядел поджарого мужчину с копной иссиня-черных волос за плечами. Бородка клинышком, тщательно ухоженная и намазанная благоухающим маслом. В левом ухе — массивная золотая серьга с крупным самоцветным камнем. Кожаный кафтан до колен, совсем не по погоде. Голые волосатые ноги обуты в блестящие сапожки, кожаные же. На широкой перевязи через плечо болтался тонкий меч.

Мужчина подошел к клетке. Заглянул. Отошел. Удовлетворенно кивнул и заливисто рассмеялся.

Сначала Афанасию показалось, что от боли и ушибов в голове у него помутилось. Он пару раз моргнул, стараясь прогнать морок. Но мужчина не уходил, так и стоял на крыльце, хитро посматривая на него озорными черными глазами.

— Мигель! — взревел купец.

— А я и не сомневался, что это ты, — просто ответил португалец, будто бы и не грабил попутчика. Будто и не сбегал, а просто отошел на минутку и вернулся. — Мне как только доложили, что у лагеря поймали какого-то белокожего, высокого ростом, я так сразу и понял: это ж друг мой Афанасий, сын Микитин.

— Не друг ты мне, гнида. — Купец сплюнул сквозь прутья, стараясь попасть на черный камзол.

— Тебе ж хуже, — пожал плечами Мигель, легко увернувшись от плевка. И, обернувшись к слугам, что-то крикнул на непонятном Афанасию языке.

Те снова взялись за оглобли и потащили клетку в обход здания дворца. Крыльцо с португальцем, отдающим какие-то распоряжения другим обезьянцам, пропало из виду.

«Ничего себе, — думал Афанасий, постанывая от боли в напряженной грудной клетке. — Меньше года прошло, а он тут уже распоряжается, как князь. А ведь чужеземец. Неудивительно было бы, если б его казнили за смуту и попытку власть в свои руки заграбастать». Вот Афанасия точно бы казнили. Но сначала запытали бы до полусмерти. Огнем бы пожгли, ноздри вырвали клещами, загнали бы под ногти острые щепки и намотали кишки на специальную машинку, а уж потом… Да на городской площади. Да с примерной жестокостью. Чтоб другим неповадно было. А этот, вишь, шпынь португальский…

Черт, а ведь его-то скорее всего и впрямь запытают. Даже если местный князек благосклонно отнесется к чужеземцу, то уж Мигель наверняка сделает так, чтоб покрыть следы своего преступления и навеки заткнуть Афанасию рот. Пусть преступление и не велико — попутчика в дороге обокрал, но лучше, чтоб уж концы в воду.

Телега остановилась возле невысокого глинобитного забора. Аккурат возле узкой калитки. Один из слуг постучал в нее кулаком. Калитка распахнулась, словно привратник стоял у двери и ждал их. Слуги попытались завести телегу в створ, но там и двоим людям было не развернуться, не то что арбе. Тогда они стали совещаться, размахивая длинными руками, перебивая друг друга и даже взрыкивая при этом вовсе по-звериному. Не били, пугали скорее друг друга, но все равно было страшно. Чувствовалась в них какая-то исконная сила, способная порвать человека в мгновение ока.

У Афанасия мелькнула надежда, что в поднявшейся сваре он сможет как-то улизнуть, но не вышло. Самый крупный и сильный из слуг, взявший на себя роль командира, дал одному из спорщиков тумака, другого тряхнул за плечи, призывая к вниманию. Больше жестами, чем словами, объяснил, что и как надо делать.

Обезьянцы окружили телегу. В руках у них засверкали длинные ножи, похожие формой и размерами на крупную плотву. Афанасий обомлел. Такой чудесной стали он никогда не видел. Сваренная из множества слоев, гибкая и упругая, покрытая естественным, хаотичным,[66] но невероятно изысканным рисунком, она рассекала толстенные лианы, как тонкие нити, оставляя на прутьях клетки глубокие разрезы. Неужели это и есть булат?!

Булат!

Легендарная сталь. Господи, как же дико она смотрится в волосатых лапах обезьянцев!

Через несколько мгновений клетка распалась на составные части. Переднюю и заднюю стенки бросили прямо на дороге, а боковины, к коим были привязаны руки купца, дернули вперед, заставляя подняться на ноги.

Переваливаясь, как утка, Афанасий сполз с настила. Его поволокли вперед, сжали в калитке с двух сторон решетками, чуть не выдавив нутро, и пропихнули во внутренний двор, где весело журчал ручеек, вытекающий из озера и впадающий обратно в него где-то за городской стеной. Вопреки ожиданиям, во дворе не было ни подстриженных аккуратно кустов, ни цветов, ни фонтанов. Павлины не прогуливались по нему, оглашая пронзительными криками, и гурии не сидели в тенистых беседках, мелодичным звоном струн услаждая слух правителя. Во дворе ковалась мощь обезьянской армии.

Рядом с водяным колесом, подающим воду на специальные ковши, приводящие в движение разные механические приспособления, тяжело вздыхали кузнечные меха. Звенели молоты о наковальни. Летела окалина, кроваво мерцающая даже в свете полуденного солнца. Шипела в деревянных кадушках закаляемая сталь.

Полуголые кузнецы сковывали разнородные куски железа, пересыпая их бурым порошком, который стекленел при нагревании, а потом разбивался молотом при ковке. Падали в траву прозрачные осколки, похожие на кусочки слюды. Неужели это и есть главный секрет? Все дело в порошке? А почему бы и нет? Про то, что меч лучше получается, если железо слоями ковать, твердое — мягкое, твердое — мягкое, кузнецы давно знали. И в Дамаске так ковали, и в Толедо, и за Великой стеной. А вот добавки делали разные. Тут она, видать, какая-то особая. Из местных недр добываемая. Или известная, да по-другому смешанная. Вон, и женщины их, в платки закутавшиеся, у мешков сидят. Что-то перетирают в ступках, да отвешивают на маленьких весах, да в специальные чашки ссыпают.

Все это Афанасий охватил одним опытным взглядом и заскрежетал зубами. Так долго идти к цели и погибнуть, найдя? Заполучить бы такого снадобья хоть кисет — да в джунгли непролазные. Пусть попробуют сыскать. Однако бережет Хануман секрет, за стенами каменными прячет, под неусыпным надзором держит. Вон стражей вокруг сколько.

Его толкнули, дернули и поволокли дальше. Купец попытался упереться ногами в землю, напрячь плечи, не для того, чтоб остановить или побороть супостатов, а просто показать — он не агнец, на заклание ведомый. Но его попыток сопротивления даже не заметили, подтащили к невысокому плетню, на столбы которого были насажены странной формы черепа, вроде человеческие, но с тяжелыми бровями и мощными челюстями. А вот зубы были не острые, словно их обладателям от бога не полагалось есть ничего, кроме травы.

Перед частоколом переминалось десятка два низкорослых обезьяноподобных туземцев, вздыхая и переговариваясь высокими птичьими голосами. Высокорослому купцу было отлично видно поверх их голов, как на утоптанной земле тренировались с булатными саблями два воина вполне человеческой наружности.

Один отрабатывал какой-то прием владения мечом. Клинок, казавшийся игрушечным в его могучей лапе, со свистом пластал воздух, зеркально-гладкое лезвие рассыпало брызги солнечных зайчиков. Второй рубил обмазанные глиной соломенные чучела, по крепости сопоставимые с человеческом телом. Рисуясь и явно получая удовольствие от удали своей, он одним ударом сносил глиняные головы, разваливал истуканов от плеча до паха, перерубал хребты, роль которых исполняли вкопанные в землю шесты, вокруг которых и лепились чучела. И не было б в этом ничего удивительного, если б все истуканы не были одеты в доспехи. Иные в легкие — кольчужные, а иные и в тяжелые — панцирные. К некоторым доспехам были привешены еще и щиты из буйволовой кожи, гибкие, прорубать такие трудно, но и они располовинивались, не в силах противостоять режущей силе булата.

Господи, да один умелый воин с таким мечом способен десяток положить в землю сырую, не особо запыхавшись.

Афанасий чуть не свернул себе шею, стараясь получше разглядеть оружие и приемы владения им, пока стражи тащили его сквозь заросший бурьяном пустырь к изгороди, за которой была площадка, покрытая ровной свежей травой, будто ее специально подстригли.

Прямо из травы, как пальцы растопыренной руки, торчали четыре столба. К каждому тяжелыми цепями были прикованы обнаженные мальчишки. Не те, что из деревни, а постарше, видимо приведенные из предыдущей вылазки. Вид у них был крайне изможденный. Худые ребра, казалось, проткнут пергаментную кожу при любом неосторожном вдохе. Головы с патлами свалявшихся волос мелко подергивались на тонких шеях, при этом еще и мотаясь из стороны в сторону. Ритм покачивания задавал один из обезьяноподобных людей, который постукивал пальцами по небольшому барабанчику. А в глаза мальчишек были вставлены палочки, распирающие веки и не дающие им закрыться.

Вот, значит, как они людей в себе подобных превращают? Спать не дают, стуком наводят морок. Да небось еще и опаивают чем-то.

Будто в подтверждение его слов, в загончик вошел человек в рубище, с накинутым капюшоном. В одной руке он держал глиняный котелок, в другой — деревянную ложку. Каждому мальчишке он вливал в рот добрую порцию этого неведомого зелья, от которого глаза маленьких пленников загорались безумным огнем.

Мда-а-а-а. Слыхивал Афанасий про такое. Колдовство, после которого люди не то что мать-отца родного, а имя свое забывали. И были покорны воле того, кто их околдовал, до гробовой доски. Ни боли при этом не боялись, ни ран, ни крови пролить чрезмерно. Только колдуны обычно одного-двух помощников себе делали. Чтоб и не очень заметно было, и управлять сподручнее. Ну, а здесь Хануман или Мигель на армию замахнулись, судя по всему. Это ж какая сила? А если таких еще и клинками булатными вооружить, что обычный доспех, как тряпочный прорубают? Этак можно любую соседнюю державу завоевать, там детей набрать и превратить их в таких же упырей. А с ними и на новые земли зариться.

Его снова толкнули, пнули и потащили дальше. Мимо навеса, под которым строгали ножами чудесными древки для копий. Стружка получалась ровная, тонкая, светящаяся на солнце светом медовым, — загляденье. Мимо цеха, где в выдавленных в земле формах отливали пушечные стволы. Мимо мостков, с которых детишки обезьянские набирали воду, чтоб сливать ее в кадушки, в коих те стволы охлаждали. Мимо станин, на которых полировали стволы изнутри специальными брусками с насечкой. Мимо мастерских, где скрепляли лафетные доски железными полосками, его привели к двери, ведущей в подклет, и спихнули по ступенькам. Поймали внизу, чтоб не расшибся. Протолкнули в большую, пахнущую сыростью залу со сводчатыми потолками и узкими горизонтальными бойницами — рукой не дотянуться даже на цыпочках. Видать, стены были добротные, потому что уличный жар сюда не проникал. Прохлада этого помещения могла бы показаться даже приятной, если б не запахи затхлости и разложения, которыми был наполнен воздух.

В свете, что проникал сквозь бойницы, стали видны петли на разнокалиберных блоках, свисающие с вделанных в кладку ржавых крюков. В некоторых были войлочные вкладки, иные напоминали петли висельные, некоторые и вовсе были непонятно для чего предназначены.

Его подтащили к одному из сооружений, напоминавшему крест, на который была наброшена рыбачья сеть с оборванными грузилами. Повернули к кресту спиной. Взмахом чудесного ножа освободили одну руку. Купец рванулся, пытаясь высвободиться, но не тут-то было. Его сразу схватили, да так крепко, что он не сдвинулся и на вершок, словно муха, застрявшая в тенетах паука. Ему заломили руку за спину и привязали к перекладине креста. То же самое проделали со второй рукой. Немного посуетившись, перекинули широкий ремень поперек живота и затянули так, что деревяшка, на которой висели петли, врезалась в спину.

Афанасий повис на этом ремне тряпичной куклой. Телу и вывернутым рукам было почти не больно, но ноги не могли нащупать опоры, чтобы хотя бы встать поудобнее.

Обезьянцы оглядели свою работу, закудахтали и всем скопом отбежали в угол, куда падал косой луч солнца из одной бойницы. Там уселись, прижавшись друг к другу плечами и положив на землю длинные руки. Замерли, блаженно подставив теплу морщинистые лица, схожие и одновременно не схожие с человеческими. Видать, им местное подземелье тоже не нравилось.

Через некоторое время они тихонько запели, раскачиваясь в такт. В их голосах звучала такая неизъяснимая тоска, что на глаза Афанасия навернулись слезы.

Неожиданно голоса смолки. Видимо, слух у волосатых был тоньше и они уловили звук шагов в коридоре гораздо раньше, чем купец. Забегали, застрекотали, некоторые стали стучать огромными ладонями в пол, подпрыгивать на кривеньких ножках и визжать, ровно дети.

Скрипнула невидимая купцу дверь. Раздался властный окрик. Визг и топот мгновенно смолкли. Обезьянцы толпой побежали в свой угол, лишь несколько остались в сторонке, у блоков. В ограниченном поле зрения Афанасия появился Мигель, затянутый до горла все в тот же черный камзол. Если на ступенях дворца от его одежи веяло чем-то демоническим, сейчас она напоминала фартук мясника.

— Приветствую. Как устроился? — оскалил Мигель белые зубы.

— Твоими молитвами, — буркнул Афанасий.

Мигель положил руку на какой-то рычаг. Позади Афанасия заскрипел поворотный механизм, и его спиной опрокинуло в колодец, сложенный из камня над проточным ручьем. В нос и рот потекла затхлая вода. Он закашлялся, забился, пытаясь освободиться, вытолкнуть из горла тепловатую жижу и вздохнуть. Но веревки держали крепко.

Когда ему стало казаться, что легкие сейчас лопнут от удушья, механизм заскрипел вновь. В потоках воды и космах тины Афанасий вернулся в вертикальное положение. Зафыркал, отплевываясь, заморгал, затряс бородой, отряхивая ее от липких водорослей.

— Зачем это? — наконец продышавшись, прохрипел он.

— Хм. — Мигель пожал плечами. — Так уж повелось. Лазутчиков пытают.

— Да какой же я тебе лазутчик?

— Ой, ладно, — отмахнулся Мигель. — Кому другому заливай. Мехмету, вон, дружку твоему тупоголовому. А я видел твою тетрадку с записями и все понял.

— Да чего ты понял-то? Я ж купец из Твери, по торговой надобности…

Мигель снов нажал на рычаг. Заскрипела поворотная машина. В горло и ноздри Афанасия хлынула вода.

Купец замотал головой, задергал ногами.

Через несколько мгновений скрипучий механизм опять вытянул его на воздух. Мигель шагнул вперед, приблизил острый нос к лицу Афанасия и, брезгливо косясь на стекающую по бороде купца воду, прошипел:

— Ты мне это заканчивай. Еще раз про твои купеческие надобности услышу, — утоплю как собаку.

— Ладно, ладно. — Афанасий громко кашлянул, стараясь, чтоб брызги попали на Мигеля.

Португалец отпрянул. Утер лицо жестким рукавом камзола. Подступил вновь, сгреб Афанасия пальцами за мокрый ворот рубахи. Тряхнул сильно:

— А ну говори, зачем ты в эти края забрел?!

— Да случайно вышло, — понурил голову купец. — Друг надоумил меня за товаром сходить в земли Шемаханские. Да пограбили нас по дороге, — решил не таиться Афанасий, смысла все равно особого не было, да и глотать затхлой воды больше не хотелось. — Что делать, не знал я. Растерялся. Вот и уговорил он меня пойти в земли далекие, поискать секрет производства булата.

— И ты вот прямо так и согласился? — недобро прищурился Мигель.

— Не то чтоб прямо. Сначала обманом он меня увлек, а потом уж я сам… За барышами потянулся. Князь Тверской большие деньги за секрет обещал.

— А друг твой где?

— Убили друга по дороге, — вздохнул Афанасий. — Он мне секрет на смертном одре доверил. Так бы ни в жисть.

— А… — Мигель хмыкнул, потянулся к рычагу. Передумал. Опустил руку. Потом заложил обе за спину и уставился на Афанасия, по-птичьи склонив носатую голову. В глазах его купец прочел странное выражение жестокости, смешанной с какой-то затаенной болью. Молчание становилось невыносимым.

— Ну? Мигель!

— Что ну? — встрепенулся португалец, с глаз его слетела томная пелена.

— Не молчи, не по себе мне.

— И что я тебе должен сказать?

— Да можешь ничего не говорить, отпусти просто, — брякнул Афанасий, особо не надеясь на действенность своих слов.

— Э… Нет, — немного подумав, ответил Мигель.

— Почему ж? Что нам с тобой делить? У нас ведь никаких столкновений промеж собой нет и быть не может. Португалия вон где, а Русь совсем в другой стороне. Да и Индия необъятная. Я за ворота выйду, больше ты обо мне и не услышишь никогда.

— О тебе лично, может, и нет. Так другие придут. Русь у вас в силу входит, объединяется, землями прирастает. Скоро Крым воевать будете. Татар на Волге поджали. А там уже и Персия на горизонте. А от Персии до Индии с богатствами ее один шаг. Ни к чему купцам да князьям вашим пути-дороги сюда знать. А то заполоните, влезете в каждую щель, постов торговых настроите. Я понимаю, — он жестом прервал возражения Афанасия, — все равно доберетесь когда-нибудь и до Индии, рано или поздно. Но лучше поздно. Когда мы уже тут обоснуемся и отстроимся. Чтоб остальным только крохи с нашего стола достались.

— А не широко ли роток разеваете? — чуть не поперхнулся Афанасий корявостью собственной фразы. — Хватит ли сил на все здешние богатства лапу наложить?

— Да уже наложили, считай. Наши корабли уже нащупывают морские пути вокруг Африки и скоро будут тут.

— Ну ладно, нащупают, но как они сюда-то доберутся? До побережья, считай версты, не считай, все равно не сочтешь, — удивился Афанасий. — Да и чего им тут делать? Ни торговли, ни провизии. Леса только да люди эти полудикие.

— Сюда им и не надо, — не замечая его сарказма, ответил Мигель. — На побережье закрепятся, лагерь разобьют. Или замок построят. Подвоз оружия и провианта наладят. Войска подтянут. А я…

— Да тебе что с того? И я тут каким боком? Все равно ведь планам вашим помешать не смогу никак.

— …тут сам управлюсь, — продолжал Мигель, будто и не слыша Афанасия. В глазах его зажглись безумные огоньки, такие же, как тогда, в Баке. — С войском обезьяньего короля наведу тут свои порядки. Разнесу мухаммединов в пух и прах, да и местным покажу. — Он сунул под нос Афанасию костистый кулак. — У нас скоро и пушек, и мечей, и воинов будет в достатке.

— А потом что ж? — спросил купец, не замечая, насколько сам увлекся грандиозными планами и верой Мигеля в свое могущество.

— Потом Хануман с отрядом своих верных телохранителей попадет под залп португальской картечи или водицы несвежей попьет и отдаст своему Шиве душу. А я останусь тут править вместо него как приближенный сановник. Государство свое создадим, законы напишем, монету будем чеканить. — Глаза Мигеля разгорелись еще ярче.

— Запутался я в твоих планах. С одной стороны, хочешь ты, чтоб португальские корабли в Индию пришли, это понятно. Чем в крестовых походах головы класть, проще местных обезьян по деревьям разогнать и богатствами земли этой пользоваться. С другой — желаешь свое государство тут организовать, тоже понятно, иногда людей такие мысли беспокоят, только вот…

— Что? — обернулся Мигель. Слова о государстве и португальцах пробились сквозь завесу его мечтаний.

— Думаю я, как ты с соплеменниками-то разойдешься?

— В смысле? — Мигель снова склонил голову, уставившись на Афанасия антрацитовым глазом.

— Афонсу ваш Африканский вряд ли обрадуется, если у него под носом государство возникнет, предводимое его бывшим рыцарем-неудачником. Нападет да разнесет по кочкам. А тебя самого в кандалы закует да казнит примерно на главной площади твоей столицы.

— Вот для того и нужны сильное государство, армия, запасы, чтоб говорить с посланцами короля на равных. Сколько там в каравеллу народу влезает? Команды с дюжину да рыцарей десяток с конями вместе. Пушек штуки три-четыре. Чтоб сотню воинов привезти, нужно десять кораблей, а чтоб такую экспедицию снарядить — мало у кого денег хватит. Но даже, допустим, двести кораблей придет, да о двадцати пушках. Что они смогут против нескольких тысяч вооруженных булатом воинов, да с сотней орудий, с огненным припасом неограниченным? Да ничего! Мы сможем их раздавить, как… — Не найдя слов, Мигель страстно прищелкнул пальцами. — И они это сразу поймут и остерегутся.

— С соплеменниками будешь воевать?

— Нет, не буду. Только они об этом не догадаются, — улыбнулся Мигель. — А если много приплывет да воины мои против них слабоваты окажутся, заключу вассальный договор. Это не то, чего б хотелось, конечно, но тут уж не приходится выбирать.

— Точно не будешь воевать? — усомнился Афанасий.

— Нет, не буду, — твердо ответил Мигель. — Если, конечно, они первыми не начнут.

— Мягко ты стелешь, твое будущее королевское величество, да не жестко ли будет спать? Король Португальский далеко. Когда еще сюда доберется, а вот хорасанцы-то под боком, почитай. Как прознают они, что ты тут оружием запасаешься да войско собираешь, так и двинут на тебя всей силой. У них-то не сотня изможденных плаваньем рыцарей. У Мелик-ат-туджара, наместника султанского в Бидаре, двести тысяч своей рати, а у Мелик-хана — сто тысяч, а у Фарат-хана — двадцать тысяч, и у других ханов по десять тысяч войска. А с султаном самим выходит триста тысяч войска его. Да с конями, слонами, да пушками огнестрельными в количестве большом. И воины у них обученные, в битвах бывавшие, не твоим волосатым чета. Каждый из них по отдельности все ваше воинство, как комаров, передавит и на жала булатные не посмотрит.

— О, уверяю тебя, — улыбнулся Мигель, — сим светлым вельможам сейчас совсем не до скрывающегося в лесах обезьяньего народа. Они заняты смертной грызней меж собой.

— С чего бы это им меж собой грызться? — удивился Афанасий, вспоминая свое сытое и спокойное житье в столице и вереницы княжеских выездов, тянувшихся к дворцу правителя Бидара. — Вроде все ладком у них там.

— Было. Да вот не так давно неподалеку от Джуннара напали какие-то неизвестные на главного казначея Мехмета, чрезвычайно горячего молодого человека. Он-то, не разобравшись, решил, что это джуннарский правитель против него злое замыслил. Собрал войско да и пошел на него войной. А тот, не будь трус, тоже свое войско поднял. Да иные наместники за него встали. У них там свои дела, свои интересы, своя память злая. Многим Мехмет дорогу перешел. А Мелик-ат-туджар молод да недалек умом, приближенные из него веревки вьют, а среди них есть Мехметовы недоброжелатели. Он это остановить не в силах.

— Так то не Асад-хана люди караван разгромили?! — воскликнул Афанасий, вспоминая рев раненого слона и тупой стук стрел в борт паланкина.

— А то! — Мигель самодовольно усмехнулся и потер руки.

— Ты?

— Я!

— Да что ж ты тут устроил?! Это ж война на полмира!

— Именно что война. Пока они там в резне слабеть будут, мы в силу войдем. А дальше только держись! Ладно, заболтался я что-то с тобой. Заканчивать пора.

— Что заканчивать? — не понял Афанасий. Пораженный величием замыслов Мигеля, он и забыл, в каком положении находится.

— Твой жизненный путь. — В потухших было глазах Мигеля снова зажегся огонек безумия.

— Да побойся Бога. — Афанасий снова забился в путах.

— Не думаю, что Бог в ближайшее время обратит внимания на мою скромную персону, — пробормотал Мигель, извлекая из складок своего камзола длинный тонкий стилет. — Да и на твою тоже.

Купец зажмурился, ожидая смертельного укола под сердце. Но его все не было. Вместо этого от сводов гулко отразились шлепки босых ног по полу и птичье щебетание обезьяноподобного посланца. Купец приоткрыл один глаз.

Мигель стоял согнувшись, подставив ухо ко рту маленького человечка, донельзя похожего на тех людоедов, кои чуть не схарчили их с Мехметом, только волосатого, и слушал. С каждым словом на непонятном языке лицо Мигеля становилось все мрачнее. Дослушав тираду до конца, он выпрямился, зло зыркнул на Афанасия, сунув стилет обратно в складки кафтана, и зашагал к выходу, что-то крикнув на ходу сидевшим у стены стражам.

Те вскочили, бросились к тверичу, в считанные мгновения распутали веревки и сняли его с креста. Скрутили ими же за спиной руки. Темным подземным коридором привели в небольшую комнату — каменный мешок без окон. Втолкнули внутрь. Закрыли тяжелую дверь с зарешеченным окошком. Громыхнул замок. Топоча пятками, стражи ушли. Афанасий остался один.

Глава четырнадцатая

Тусклый свет струился в каменный мешок через зарешеченное окошко в двери. Его едва хватало, чтоб разглядеть смутные очертания предметов. Набитый прелой соломой мешок вместо матраца, деревянная лавка, слишком приземистая для стола, но слишком высокая для сиденья. Выдолбленная тыква.

Афанасий сгреб ее ладонью, встряхнул. Она отозвалась радостным плеском. Вода. Тепловатая, затхлая, как и все тут, но вполне годная для питья. Купец залпом выпил половину, а остатки вылил на шею. Влажной рукой растер по лицу грязь. Огляделся и даже принюхался в поисках отхожего места. Не нашел. Не долго думая приложился к тыкве и наполнил ее обратно чуть ли не до половины. Отставил поганый сосуд подальше в угол и улегся на мешок, заложив за голову руки.

Проснулся он ровно с той же мыслью, что и заснул. Почему Мигель не убил его? Ведь ткнуть стилетом под сердце привязанного к кресту человека — дело секундное. Что же могло так отвлечь или обескуражить хладнокровного и расчетливого лазутчика? Разве что совсем из ряда вон. Эх, на воздух бы выбраться. Хоть одним глазком взглянуть, что происходит на воле. Вдруг и вправду хорасанцы пронюхали про лесное воинство и воевать пришли? Или деревенские собрались с духом и своих детишек вызволять кинулись? В случае заварухи лучше уж на свете белом оказаться, чем дожидаться своей участи в темнице. А вдруг про него вообще забудут? И помрет он тут без воды и пищи, и найдут его здесь с распухшим животом, вылезшими глазами и сползающей с оскаленного черепа кожей. Да тут же и похоронят, очень уж место на могилу смахивает.

Он перекрестился, отгоняя от себя мерзкое видение. Встал. Прошелся по камере от стены до стены, разминая затекшие руки и ноги. Четыре шага в одну сторону, четыре в другую — вот и все пространство. Подсел поближе к двери, приложил ухо к сырой древесине. Прислушался. Глубок каменный мешок. Ни топота стражи, ни шума поселенского не слыхать. Только вода где-то недалеко каплет, выматывая нервы и распространяя окрест гнилостные миазмы. И стражей не слыхать. Спят еще? Или сочли, что отсюда деваться некуда? Наверное, и правы — он оглядел выложенный из древнего кирпича свод и вздрогнул. Несмотря на липкую жару, повеяло на него от стен и потолка могильным холодом.

Афанасий подошел к двери и ощупал ее. Крепкие доски, перехваченные железными скобами. Немного ржавыми, но вполне еще крепкими. Могучие кованые петли. Сработано на совесть. Не то что бамбуково-веревочные домики наверху. Но попробовать стоит.

Купец поднялся, уперся в дверь могучим плечом и надавил. Та не шелохнулась. Тогда он отошел на пару шагов и попробовал с наскока. Только отбил себе плечо. Вдарил ногой — никакого результата. Перевернув лавку, он попытался подсунуть ножку под низ двери и рывком сдернуть ту с петель. Не получилось.

Ему захотелось шарахнуть лавкой об пол, завыть, заорать. С большим трудом он сдержал в себе этот всплеск ярости, густо замешанной на страхе. Обняв себя руками за бока, чтоб не трясло, уселся в угол. Поджал ноги. Незаметно для себя стал раскачиваться вперед-назад, пытаясь придумать что-нибудь спасительное. Но «что-нибудь» никак не шло на ум, как он себя ни мучил. В голову лезли только видения разлагающихся покойников и… Лакшми. Опять в белой шубке, в невысокой шапке-пирожке из куньего меха и с ведром воды. На этот раз пустым. Черные глаза озорно блестели из-под переливчатого меха. На смуглых скулах играли отбрасываемые снегом блики солнца. А вдалеке курился дымок из трубы их дома. Приземистого, из толстенных бревен, с небольшими слюдяными окошками, в которых теплится свет очага. И крепкие черноголовые детишки, трое или четверо, играющие поодаль с большой лохматой собакой.

Он был так поглощен этим видением, что даже не расслышал шагов стражи в коридоре и грохота отодвигаемого засова. Пришел в себя, только когда дверь распахнулась, чуть не припечатав его к стене. С трудом увернувшись, он вскочил на ноги, не зная, что делать — то ли смириться, то ли подороже продать свою жизнь. Решился было на второе, замахнулся…

Стражники легко уловили его за руки, скрутили и выволокли в коридор, нарочно зацепив за косяк головой. От удара из глаз купца брызнули искры, рот наполнился противным железистым вкусом. Его протащили до пыточной комнаты и свернули не на выход, а в другую сторону. Звон в ушах его чуть рассеялся. Афанасий, извернувшись, ударил одного ногой под колено, оттолкнул второго. Освободил одну руку, рванулся вперед, цепляясь пальцами за щербины в камне и подтягивая тело. На него навалились сзади. Прижали к каменному полу. Потоптали его основательно и, снова вздернув на ноги, повлекли дальше узкими коридорами, в которых приходилось пригибать голову, дабы не стукнуться макушкой о каменный свод.

Низкорослый обезьянец распахнул перед ними маленькую дверь. Афанасия с размаху втолкнули в деревянную клетку на колесах, подобную той, в которой привезли в город Ханумана. Один из стражников ловко намотал на дверь целую бухту разлохмаченных лиан. Навязал с десяток узлов, намертво заделав выход. Пол принял горизонтальное положение. Цельнодеревянные колеса без спиц заскрипели на несмазанных осях. Афанасий пребольно ударился головой о заднюю стенку. Вздрогнула и поплыла назад и вбок городская стена.

Хорошо хоть привязывать не стали, потому он умудрился согнуть ноги, вжаться в угол и устроиться довольно удобно. Однако было ли это хорошим знаком? Вдруг просто не хотят лишней работы делать, сейчас довезут до места недалекого и… И что? «Да ничего хорошего, понятное дело, — вздохнул он. — Ясно, не на пир везут да не на свадебку. Эх…»

Арба неторопливо двигалась вдоль стены. Если бы просто убить хотели, могли б придушить прямо в мешке каменном али утопить. Значит, на народ везут, чтоб красиво казнь обставить. Небось еще и пытать будут. Обезьянцы бы, может, сами до того и не догадались. Чтоб пытать да чужими мученьями любоваться, особо изощренный ум нужен. А вот Мигель, тварь такая, запросто мог их надоумить, с него станется. Купец поежился.

Арба доскрипела до самых ворот и свернула на мост. Все ж в город везут. На место лобное? Прощай, надежды?

«Господи, помилуй», — истово перекрестился Афанасий. А ведь столько всего прошел, повидал. Внукам бы своим да чужим на завалинке рассказывать. Ему представился выводок пацанят на лавке, смотрящих на него широко распахнутыми глазами, и Лакшми с серебристыми нитями в черных волосах, суетящаяся у печки. Лучше любой сказки будет. Так ведь нет, отчекрыжат голову ни за что ни про что. Он схватился за прутья клетки, дернул, стукнул, затряс. Они не подались, даже не шелохнулись. Не привыкший, что его кузнецкая сила совершенно бесполезна, купец выругался богохульно, стукнул по прутьям еще раз, уже слабее, в отчаянии улегся на полу и свернулся калачиком.

Провожаемая взглядами угрюмых стражников повозка миновала мост и углубилась в лабиринт городских улиц. На окраинах селились обезьянцы, совсем мало похожие на людей. До глаз заросшие бурой шерстью, коротконогие и длиннорукие, они даже не считали нужным показывать свое отличие от лесных собратьев. Одежды не носили. Ковыляли на коротких, кривых ножках, опираясь на могучие руки. И если бы не их перекличка, звучавшая довольно осмысленно, можно было б подумать, что они просто заселились в пустующие дома, придя из джунглей.

Обезьянские дети встретили повозку криками и визгами. Запрыгали по веревкам и лианам, висевшим над улицей. В клетку полетели шкурки фруктов, комья грязи и иная дрянь. Один особо резвый спрыгнул сверху на крышу, просунул тонкую ручонку сквозь прутья, потянулся к кузнецу. Кто-то схватил его за шкирку, отшвырнул визжащего обратно в заросли, что вызвало взрыв не то радостных, не то яростных воплей у обитателей местных трущоб.

Дальше въехали они в кварталы, заселенные обезьянцами более человекоподобными. У этих было хозяйство. Правда, заниматься им они предпочитали не под крышами ветхих жилищ, а на улицах или крышах. Обезьянские бабы с отвислыми коричневыми грудями толкли что-то в глиняных ступках. Стирали, мыли, перетирали зубами мясистые стебли. Мужики-обезьянцы чинно сидели на корточках, вроде как ведя неторопливые беседы. Хотя видно было, что они скорее подражают людям, усидеть на месте им было трудно. Обезьянские детишки, не мучась человекоподражанием, с визгами носились вокруг взрослых.

Арба остановилась. Пол перестал трястись и раскачиваться на многочисленных выбоинах. Афанасий услышал, как совещаются его возницы, но о чем, понять не мог, и с кем, тоже не разглядел. Наконец они получили чье-то согласие. Арбу опять тряхнуло. На этот раз путешествие длилось совсем недолго. Два разворота, один сопровождаемый кряхтением стражников подъем, и его клетка оказалась в окружении таких же, как у нее, решеток.

Откуда-то снизу доносились крики и вопли.

Афанасий привстал на четвереньки и огляделся. По правую руку стояла клетка, в коей свернулся кольцами огромный гад. Толщиной он был с бочонок. Чешуйки заметно шевелились при каждом движении его мускулистого тела. Маленькая голова металась в ограниченном пространстве, ощупывая черным языком связывающие прутья лианы. От каждого его движения клетка ходила ходуном. Наверное, он мог бы развалить ее одним движением могучего хвоста, да ума на это явно не хватало.

В клетке слева, для крепости обмотанной веревками, сидел грустный медведь с белым треугольником на груди. Он был грязен и, похоже, ранен. Огромной когтистой лапой он почесывал брюхо, разбирая комки свалявшейся шерсти. Косолапый глянул на Афанасия маленькими глазками, в которых застыло выражение почти человеческой тоски, и утробно вздохнул.

А прямо напротив стояла клетка, в которой, прижавшись друг к друг плечами, сидели два невысоких человечка с прямыми иссиня-черными волосами и плоскими лицами. Ровно как те, что чуть не уходили их с Мехметом в горах возле Джуннара. Афанасий хотел было позлорадствовать, да вспомнил, что и сам в таком же бедственном положении, и осекся.

За клеткой кривоногих виднелось свободное пространство. Афанасий вгляделся сквозь тройной ряд прутьев.

Их колесное узилище располагалось на краю большой каменной чаши. Вырубленные прямо в камне скамьи сбегали вниз, к большой арене. Кое-где сохранились посеревшие постаменты с оставшимися ступнями прежних статуй. На некоторые были водружены гротескные изображения обезьяньего бога, резко отличающиеся ярким цветом от потемневшего от времени камня.

Большинство мест в древнем амфитеатре было занято обезьяночеловеками. Только мужчины. В первых рядах сидели более человекоподобные, сложив на коленях могучие руки, и чинно переговаривались друг с другом. Выше сидели менее похожие на людей. Они то и дело вскакивали, размахивали руками, чем-то кидались друг в друга и пытались докричаться до соседей через головы сидевших поблизости. В задних рядах царил закон джунглей. Мелкие волосатые существа пронзительно вопили, бегали кругами, дрались друг с другом, скаля желтые зубы. Наиболее ретивых стражники успокаивали длинными палками с крюками на концах, на манер багров. Впрочем, хватало этого ненадолго.

За последними рядами густо росли деревья, ветви которых облепили обезьяньи дети и вполне человечьи детеныши, явно стремящиеся подражать своим хвостатым собратьям. На месте им не сиделось, они то и дело перебирались с ветки на ветку, со ствола на ствол, часто используя для этого свисающие отовсюду лианы.

Вдруг весь амфитеатр всколыхнулся, привстал в едином порыве, огласился приветственными криками. Многочисленные стражи взяли на караул. Зазвучала какая-то ужасающе скрежещущая музыка, и на арену из невидимых Афанасию ворот вышел… сомнений не было — сам Хануман.

Огромный обезьянец ростом в полторы сажени. Нагой — лишь узкая повязка на чреслах. Невероятно мускулистый. При каждом движении мускулы перекатывались под покрытой жесткой шерстью кожей. На его лице, обрамленном роскошными бакенбардами, блуждала полуусмешка, морщинившая широкий нос. Солнце просвечивало сквозь огромные хрящеватые уши, отстоящие от головы под прямым углом. На голове волосы образовывали смешной хохолок, но Афанасий не дал бы и ломаной полушки за жизнь того, кто решил бы посмеяться над ним. Хвоста у обезьянца не было.

Приветственно подняв огромные руки, он вышел на середину арены и замер, купаясь в лучах славы и обожания своих подданных. Затем резко опустил руки, и амфитеатр смолк. Затихли даже бузотеры в задних рядах.

Хануман легко прошелся по арене, поигрывая мускулами. Снова поднял руки, развернул ладони к себе и стал то ли манить к себе кого, то ли подбадривать: давайте, мол, давайте. В такт его движениям обезьянцы стали хлопать в ладоши, задавая простенький ритм. Вступили несколько дудок, не выводя мелодии, а просто обеспечивая дополнительный шум. Обезьяний бог, покачивая головой в такт хлопкам, снова прошелся по арене. Вышел на середину. Подпрыгнул. Перевернулся в воздухе. Волчком крутнулся по песку и замер на одной руке, задрав к небу короткие столбоподобные ноги. Каждое его коленце публика встречала оглушительным ревом.

Наконец, натешившив вдоволь удаль молодецкую, он подал кому-то знак. На арене появился молодой хорасанец. Волосы и борода у него были всклокочены, лицо в крови, рубаха порвана так, что целой материи оставалось меньше, чем прорех, через которые были видны синяки и ссадины.

Он нервно растирал посиневшие от недавно снятых пут запястья, исподлобья поглядывая на огромного обезьянца, рядом с которым он казался подростком, хотя был далеко не самого мелкого разбора.

Один из стражников опасливо приблизился, сунул молодому человеку в руку короткое копье с широким наконечником и, оглядываясь через плечо, скрылся из вида. Хорасанец взял копье, взвесил его в руке, выставил перед собой наконечник и сделал пару коротких выпадов. Было видно, что сноровки в обращении с этим оружием ему не занимать. Хануман же, казалось, не обращал на него никакого внимания. Замерев на одной ноге, он с увлечением рассматривал подошву другой, выгнув ее под немыслимым для человека углом.

Молодой человек недоуменно огляделся, толпа же ревела, то ли предупреждая своего царя, бога и воинского начальника, что совсем рядом человек с оружием, то ли понукая пленника, чтобы он нападал.

Хорасанец и впрямь собрался напасть, он начал, заходя со спины, приближаться к поглощенному своей ногой обезьянцу. Подошел, покачал в руке копье, как бы раздумывая, метнуть его или всадить зверю в спину с ближней дистанции. Выбрал второе и бросился вперед. Когда наконечник был уже в полуаршине от волосатой спины, обезьяний бог…

Не обернулся, нет. Казалось, он провернулся внутри собственной шкуры, уклонился. Ребром ладони ударил по древку копья. Раздался хруст, слышный даже за ревом толпы.

Копье сломалось. Хорасанец закричал, правая рука его повисла плетью. Но он оказался не робкого десятка. Перехватив обломок копья левой, он метнул в обезьянца его топорщащийся щепками конец. С такого расстояния промахнуться было невозможно, и все-таки обезьяний бог опять увернулся. Пропустив копье мимо уха, он шагнул вперед и с размаху впечатал пудовый кулак в ребра молодого человека. Раздался хруст, словно об колено переломили сухую ветку. Хорасанец отлетел сажени на полторы и забился на земле, пытаясь встать. Перевернулся на живот.

Хануман прыгнул с места и приземлился ему на спину, схватил за лоб и нижнюю челюсть. Потянул. Раздался хруст ломаемого костяка. Хорасанец был уже мертв, но это не остановило огромного обезьянца. Рыча, он продолжал тянуть и дергать. Голова оторвалась. Обезьяний бог поднял ее над головой и отшвырнул в сторону, за границу видимости остолбеневшего Афанасия, затем победно воздел могучие руки, стукнул себя кулаками в похожую на наковальню грудь и заревел. Толпа ответила ему восторженным воплем, от которого у купца заложило уши.

На арену выскочили два стражника, подхватили тело под мышки и, оставляя на песке две глубоких борозды от пяток и кровавый след из разорванных артерий, потащили с глаз долой.

«Вот, значит, что тут у них? Колизей устроили, паскудники, — перекрестился Афанасий. — Бои гладиаторские». Неужто и ему уготована такая же судьба? Выйти на арену и отдать живот свой на потеху волосатым уродцам заради подтверждения могущества их бога?

А как не отдать? Он повнимательнее пригляделся к Хануману. Огромен, силен, дик, неудержим. Слыхал он, что обычная лесная обезьяна, что человека меньше вполовину, его же сильнее впятеро, да не верил. Теперь вот сам увидел. Да еще и на своей шкуре изведать может.

На душе у Афанасия стало еще горше. Лучше бы Мигель зарезал его там, в подвале. Или утопил. Кстати, вот почему и не зарезал. Распоряжение пришло доставить купца утром на арену.

Внезапно он заметил, что к его клетке приближаются двое человекоподобных обезьянцев под командованием юноши с серым, потухшим взглядом. Видать, из обращенных.

Афанасий вжался спиной в деревянные прутья, сжал кулаки. Но стражники прошли мимо. Они взялись за оглобли арбы, в которой сидели пузатые близнецы, и со скрипом ее укатили. Следом пришли еще два стражника и увезли клетку с огромным гадом. Теперь ничто не мешало Афанасию глядеть на арену.

Но глядеть было особо не на что. Хануман ушел, служки разровняли песок похожими на метлы инструментами. Но зрители не расходились, видать, ждали еще чего-то. Наконец на арене появилась арба — та самая, с близнецами. Служители прокатили ее по песку на середину круга и снова исчезли из виду. Следом показалась другая арба. Стражники поставили ее рядом с первой и достали кинжалы. Чиркнули ими пару раз по связывающим прутья лианам и опрометью кинулись под защиту каменных бортиков и крепких ворот.

Клетка, в которой сидели близнецы, качнулась. Одна из ее стенок рухнула, подняв тучи песка. Пузатые человечки выскочили из нее, остановились, затравленно оглядываясь. Оказалось, что лодыжки их скованы тонкой, но крепкой даже на вид цепью. Один склонился к уху другого и стал что-то говорить, опасливо кивая в сторону другой клетки. Тот не соглашался. Что он говорил, было не разобрать, а если б купец и разобрал, все равно вряд ли бы понял. Но, судя по рубящим движениям ладонью, можно было понять: настроен он скорее драться, чем убегать. Драться? С кем? С этой змеюкой длиной чуть не в десять саженей?!

Прижавшись лбом к деревянным прутьям и беззвучно шепча молитву, Афанасий наблюдал, как медленно приподнимается одна из стен клетки и змей, неторопливо поводя головой из стороны в сторону и пробуя воздух языком, выползает на песок. Как струится его тело, становясь все больше и больше, как двигаются под толстой кожей могучие мышцы. Близнецы замерли под немигающим взглядом желтых глаз, прижавшись друг к другу.

Змей приблизился к ним. Раззявил огромную пасть и зашипел:

— Кха-а-а-а!

Один из пузатых человечков зажал руками уши и съежился. Другой, выпятив грудь, шагнул навстречу огромному гаду. Звякнула, натянувшись, цепочка на его лодыжке. Трибуны ахнули.

Словно убоявшись его отчаянной храбрости, змей отпрянул. Мучительно долго свиваясь петлей, отполз к краю арены и улегся там, высунув голову из-под могучих колец пятнистого тела. Он внимательно наблюдал за пузатыми коротышками, но нападать явно не собирался.

— Слава богу! — выдохнул Афанасий, который за это короткое время успел пройти внутри себя путь от ненависти к пузатикам до болезненного сочувствия.

Наверное, сытый оказался. Сказывали местные, что гады подобные могут сожрать целого буйвола, а потом весь сезон дождей ничего не потреблять, валяясь бревном в грязи. И этот, видно, не так давно кого-то заглотил, а теперь медленно переваривает, вон толстый какой.

— И слава богу, — повторил он вслух.

На арену вышли несколько обезьянцев с длинными копьями наперевес. Они шли медленно, едва переставляя ноги и косясь в сторону, стараясь не глядеть на гиганта. Руки их дрожали от страха так, что блестящие наконечники выписывали в воздухе сверкающие восьмерки. Не дойдя до змея шагов десяти, они остановились, не решаясь что-то сделать.

Змей медленно повернул голову в их сторону, снова раззявил пасть:

— Кха-а-а-а!

Обезьянцы кинулась наутек, побросав копья. С трибун в спины им понеслись насмешки и укоризненные крики. Полетели огрызки и сломанные палки. Потом послышался какой-то шум, крики, треск ломающейся древесины. Однако, что происходит, толком было не разобрать.

Афанасий почему-то оглянулся на медведя. Тот сидел на полу, развалив кривенькие лапы и спиной опершись на стену. Подцепляя могучим когтем волосы лиан, отдирал их и засовывал в рот, меланхолично пережевывая.

По мере того как пауза затягивалась, рев толпы набирал силу. Наконец на арену выступили еще несколько стражников, более человекоподобных и прямоходящих. В руках они несли длинные жерди и веревки. Приседая от ужаса и постоянно оглядываясь через плечо на выход с арены, они окружили чудовище, безразлично наблюдавшее за их маневрами немигающим взглядом. Приблизились, завели жерди под могучие кольца его тулова и налегли.

Толстые палки изогнулись тростинками, жилы вздулись на могучих руках. Но сдвинуть гада не удалось. Зашли с другой стороны, попробовали подкладывать под палки чурки и рычажить. Наконец змею надоели их жалкие потуги, он снова зашипел свое странное «кха-а-а-а», взмахнул хвостом, снеся с ног несколько обезьянцев, и переполз к другой стене. Трибуны вновь отреагировали ревом. Незадачливые загонщики убрались с арены, баюкая ушибленные руки и припадая на отдавленные ноги. На вкус Афанасия, гада было бы проще порешить, но, видимо, обезьянский царь хотел сохранить его для будущих потех.

В пределах видимости купца появилась запряженная четырьмя волами упряжка. Ее остановили саженях в пяти от змея и развернули к нему задом. Афанасий было подумал, что это сделали, дабы не пугать рогатых, но обезьянцы оказались хитрее. Привязав к упряжи длинный канат с петлей на конце, они продели ее сквозь вытащенную на арену деревянную клетку. По бокам от клетки выстроились десятка полтора воинов с копьями и баграми.

Один из них привязал к длинной палке протянутую сквозь клетку петлю и поднес к голове гада. Тот опять зашипел, разинув желтую пасть, и погрозил воину мелькающим меж сухих губ языком. Тот отпрянул, оглянулся и, видимо, получив от кого-то знак, снова пошел на приступ.

«О как, — подумал Афанасий, — наверняка португалец такую хитрость сочинил. Местным-то волосатикам до такого не додуматься, а вот Мигель — тот может. Особливо чужими руками».

Воин снова приблизился к гаду и, улучив момент, кинул на него петлю, стараясь захлестнуть на шее. Не попал. Веревка соскользнула по чешуйкам брони.

Обиженный таким неуважительным к себе отношением, змей вскинул голову. Это его и сгубило. Воин второй раз взмахнул палкой, набросив канат на выгнутую по-лебединому шею, и отскочил. Щелкнул кнут. Буйволы рванули с места, как породистые рысаки. Петля захлестнулась, и змей с разгону въехал носом в подставленную клетку. Воины, подбежав с обеих сторон, налегли, опрокидывая ее на попа. Другие подцепили копьями мечущийся во все стороны хвост, третьи наложили сверху плетеную крышку, а четвертые стали густо обматывать клетку волосатыми лианами. Через несколько мгновений они уже запрягали в двухколесную телегу воловью упряжку.

Арена снова опустела. Афанасию показалось, что праздник окончен, но зрители не расходились. Будет еще что-то? Накликал?! Он заметил двух воинов — не тех, но очень похожих на тех, что недавно улавливали ползучего гада. Того же роду-племени. Неторопливой походкой исполняющих изо дня в день скучные обязанности они шли по краю амфитеатра к его клетке. «Господи, Господи, Господи, помилуй, — взмолился Афанасий, мелко крестясь. — Господи, помилуй!»

То ли у Бога в этот день было хорошее настроение, то ли на долю Афанасия выпало все отпущенное ему сегодня. Воины прошли мимо, к клетке с медведем. Поднатужившись, покатили ее вдоль верхнего края, покрикивая на мелких обезьян, что осмеливались приблизиться. Наконец клетка скрылась за статуями и каменными обломками былого величия.

Тем временем на арене снова появился Хануман. Вразвалочку проковылял по кругу, показывая зрителям то свои роскошные бакенбарды, то плохо скрываемый набедренной повязкой красный зад. Он всячески заводил и подбадривал публику, но та реагировала вяло, устав надрываться в крике и несколько разочаровавшись в зрелище.

По законам циркового представления после хорасанца и удава должен был настать черед Афанасия. Но царь или, может, Мигель решил, что публику нужно взбодрить чем-нибудь более ярким и зрелищным, чем скоротечная расправа с бедным русичем. Ну и ладно.

Меж тем клетку с медведем выкатили на арену. Служители отошли по разные стороны и подрезали лиановые веревки, придерживавшие одну из стенок. Прежде чем та медленно, под треск рвущихся волокон, сползла на песок, они пошли к воротам, стараясь не переходить на бег, но со всей возможной торопливостью.

Под ободряющие крики зрителей обезьяний бог принял боевую стойку как раз напротив отвалившейся стенки. Ноги напружинены в полуприседе. Могучие ручищи подняты на уровень плеч и согнуты в локтях и запястьях. Хануман медленно поводил ими перед собой, напоминая скорее богомола, чем обезьянца. Но бравада его была напрасной — медведь не выходил из клетки.

«Умный зверюга, — думал Афанасий, наблюдая, как наливаются кровью глаза Ханумана, и прислушиваясь к голосам с трибун, переходящим в разочарованное гудение. — Зачем топтыгину связываться с этим безумным подобием человека? А может, и встречался уже с таким когда?»

Утомленный ожиданием, Хануман распрямился и что-то крикнул стражникам. Те вернулись от ворот, стараясь держаться подальше от открытой клетки. Просунули сквозь решетку копья и несильно ткнули медведя в бок. Тот заворочался, взрыкнул недовольно, отчего стражники, побросав оружие, отпрянули.

На мгновение Афанасию показалось, что вылетит он сейчас из клетки пушечным ядром, навалится на Ханумана, вопьется в плечо зубами. Видел он раз, как драл медведь человека. Ужас.

Но косолапый не спешил нападать. Сначала из клетки появилась его голова с непривычно вытянутой мордой. Понюхала воздух влажным черным носом. Затем широченная лапа. Опасливо, будто пробуя холодную воду, зверь опустил на песок одну лапу, затем вторую, потом долго вытягивал тело и наконец ухнул вниз двумя задними. Отряхнулся. Разверз розовую пасть, полную огромных белоснежных клыков и… облизнул черные губы длиннющим языком.

Амфитеатр ахнул. Хануман, снова замерший в своей нелепой стойке, напрягся. Но медведь не сделал в его сторону ни шага. Наоборот, повернувшись, он побрел за клетку, подальше от большого кривляющегося существа. Толпа загудела что-то непонятное.

Не помня себя от ярости, обезьянец бросился вслед за не желающим драться зверем.

Тот остановился так резко, что царь и бог чуть не уткнулся с размаху в его круглое, покрытое колтунами гузно. Отскочил. Медведь опустил голову и лукаво глянул на него. Фыркнул и, зайдя в тенек, улегся там, демонстративно отвернувшись от противника.

Хануман в ярости схватился за прутья клетки, тряхнул. Заскрипели сворачиваемые на сторону колеса, противно взвизгнули трущиеся друг о друга деревяшки, затрещали канаты. Конструкция не развалилась, но как-то вся скособочилась. Медведь глянул на бузотера недовольно, поднялся на лапы, отряхнулся и проковылял к краю арены. Улегся почти на том же самом месте, которое до него занимал ползучий гад.

Обезьяний царь взревел, воздев руки к небу. Ему вторили зрители. Маленькие волосатые обезьянцы на верхних ярусах и вовсе зашлись в истерике.

— Молодец, топтыгин, так его! — не сдержавшись, заорал Афанасий. — Ловко поддел! — Всей душой переживая за хозяина леса, купец и думать забыл о собственном бедственном положении.

Спокойным в этом гвалте оставался только сам виновник торжества. Медведь лежал на песке, положив морду на лапу, ровно человек, и смотрел на беснующихся человекоподобных маленькими умными глазками.

А посмотреть было на что. Два десятка обезьянцев из тех, что ловили ползучего гада, снова высыпали на арену с копьями наперевес, рассыпались веером, подступая к топтыгину. Неужели убивать будут?

Какой-то шорох отвлек Афанасия от созерцания этого увлекательного действа. Обернувшись, он заметил черную макушку над самым краем борта своей клетки и отблеск на острие кинжала. Переполз поближе. С той стороны прутьев скорчился мальчик лет двенадцати. В одной руке он сжимал кинжал великолепной стали, другую приложил ко рту: молчи, мол.

— Ты кто? — одними губами прошелестел Афанасий.

В ответ мальчик махнул рукой: потом, дескать, и начал подпиливать веревки.

— Ты чей? — так же тихо спросил Афанасий, хотя уже и не сомневался: перед ним тот самый сын кузнеца из деревни. Да и похож как. Одновременно и на отца, и на Лакшми. Родственничек будущий. Как его?.. Натху.

— Бежать надо, — тихо ответил мальчик, расправляясь с очередным канатом. — Я ребят, которых околдовать еще не успели, подговорил. Они уже там, у реки, ждут.

— А меня зачем освобождать? — удивился купец. — Спасибо, конечно, но чего сразу-то не побежали?

— Ты ж за нами пришел, — не спросил, а скорее просто озвучил очевидное мальчик. — Вот и мы тебя не бросим. А со взрослым спокойнее. И дорогу ты наверняка запомнил, — прошептал паренек, помогая Афанасию втиснуться в проделанный им лаз.

— Ну, наверное, запомнил что-то, — пробормотал купец.

Выпроставшись из дыры, он попытался встать. Затекшие ноги подвели, и купец с размаху шлепнулся на каменные плиты.

Мальчик зашипел сквозь зубы так, словно больно было ему, а не Афанасию.

— Не кручинься, цел я, — пробормотал купец, думая, что паренек так сопереживает его несчастью. Но, подняв глаза, заметил, что тот смотрит куда-то поверх плеча купца и лицо его стремительно бледнеет. Афанасий обернулся. Несколько обезьянцев из самых малых, на людей не похожих, пялились на него во все огромные глаза.

Один медленно поднял длинную руку. Указал на Афанасия тоненьким перстом и заверещал. Другие стали вторить ему, да так пронзительно, что перекрыли доносившийся с арены рев. Несколько особей покрупнее, с осмысленным выражением на харях, вскочили на скамейки и тоже заголосили. Один вытащил откуда-то утыканную деревянными шипами палицу.

Не долго думая, Афанасий схватил за оглобли ближайшую телегу и толкнул. Она сдвинулась с трудом. Внутри что-то завозилось, сквозь веревки, сплошь опутывающие прутья, шибанул в нос резкий кошачий запах. Но разбираться уже времени не было. С надрывным криком он столкнул телегу с места, покатил, перевалил ее через невысокий каменный парапет. Гибкий Натху несколько раз взмахнул ножом, рассекая скрепляющие прутья лианы.

Телега с грохотом покатилась вниз, кувыркаясь и давя зазевавшихся обезьянцев. Изнутри раздался рев, полный такой дикой злобы, что все присутствовавшие вздрогнули — и зрители, и Афанасий, и Натху, и даже воины на арене, что полукругом шли на медведя с выставленными копьями и рыболовными сетями. Только Хануман, казалось, не услышал этого рева.

Прокувыркавшись по сиденьям до самого низа, арба с клеткой ударилась в каменное ограждение и развалилась окончательно. На волю вырвалось исчадие ада — огромная черная пантера с горящими глазами, белыми усами и огромными желтыми когтями. С места взвилась она в воздух и приземлилась прямо в толпу, визжа и кусаясь. Обезумевшие от страха обезьянцы бросились врассыпную.

Медведь, словно почувствовав боевой задор и возможность освобождения, вскинулся, поднялся на задние лапы и пошел на Ханумана, по ходу раскидывая оторопевших стражников ударами могучих лап. Навалился, облапил, вцепился зубами в плечо. Обезьяний бог завыл, раскинул в стороны ручищи, выдирая из своего тела медвежьи когти. Схватил зверя за загривок и оторвал от себя вместе с огромным куском плоти. Зверь рыкнул и навалился снова. Мигель выскочил из-под свода ворот, пытаясь пробиться на помощь Хануману. На него вихрем налетела толпа убегающих с арены обезьянцев. Он заорал, раздавая удары по макушкам литым навершием длинного стилета.

Паника меж тем охватила весь стадион. Вместо того, чтоб помочь предводителю и оказать сопротивление разъяренным животным, обезьянцы сами превратились в зверей. Бросая оружие и срывая одежду, они кидались к спасительным деревьям, сметая на своем пути человекоподобных стражников, которые пытались навести хоть какой-нибудь порядок.

Одна из ажурных башен с треском обрушилась на клетку, где сидел ползучий гад. Опрокинула, своротив крышку. Могучее змеиное тело вывалилось прямо на землю. Гад стремительно перевернулся и юркнул в боковой проход. Заскользил меж каменными сиденьями. Его передвижение сопровождалось новыми криками ужаса и отчаянья.

Но Афанасий и Натху уже не видели этого хаоса и разрушения. Они во все лопатки неслись к излучине реки, где ждали их мальчишки. Бежали в полный рост, не опасаясь стражников. Вся рать Ханумана дала деру, зараженная общим безумием.

Спустившись по косогору к воде, они оказались у небольшой пещеры, скорее даже ямы в песчаном откосе. В ней, прижавшись друг к другу спинами, сидело с полдюжины голых ребятишек. Сгорбившись и обнимая ручонками колени, они смотрели в сторону обезьяньего города, откуда доносились крики и ощутимо тянуло дымом. Они были испуганы, но не измождены, и лица их не носили следов превращения, характерных для других виденных Афанасием детей.

— Что там случилось? — спросил один тоненьким голоском.

— Да так, устроили им небольшой праздник, — ответил Натху и по-взрослому сплюнул сквозь зубы.

— А это кто? — тонкий, как у обезьянца, пальчик указал на Афанасия.

— Это спаситель наш, — пояснил Натху. — И к дому нас проводит.

— И от погони защитит?

— Вряд ли погоня скоро будет, — вмешался купец в детский разговор. — Не до того им сейчас. — Он оглянулся на город, над которым все сильней разгоралось пламя. Видать, кто-то опрокинул светильник и сплошь опутанное лианами сухое дерево занялось пожаром.

— Да, самое время бежать, — подытожил Натху, явно вожак этой стайки. — Уходим!

Дети стали подниматься.

— А ты чего замер? — дернул мальчик за рукав купца, продолжавшего задумчиво смотреть на пылающий город.

— Вы идите, ребята, вот той просеки придерживайтесь, и выйдете от деревни совсем недалече.

— А ты? Ты с нами не пойдешь что ли?

— Нет, не пойду. Мне обратно надо, — вздохнув, ответил Афанасий.

Глава пятнадцатая

К конечной цели своего путешествия Афанасий пробирался окраинами города. Здесь царил полный хаос. Большинство деревянных построек было сметено с каменных фундаментов. Статуи повалены. Веревочные дороги, по коим передвигались обезьянцы, оборваны и валялись на земле. Многие постройки догорали. По крышам и низким ветвям носились с выпученными глазами редкие обитатели. Большинство же просто сбежало в лес.

«Удачно Натху выбрал место, где спрятаться», — уважительно подумал Афанасий. Обезьянцы большей частью в другую сторону рванули, мало кто к реке побежал. Значит, и набрести на детей случайно шанс у них невеликий.

Однако ж, и порезвились тут медведь с дикой кошкой да гадом ползучим! Хотя не они больше порушили, сами обезьянцы все переломали да потоптали друг друга. Так оно завсегда при панике бывает. Ну да ладно, то мне на руку.

Держась подальше от освещающих надвигающиеся сумерки пожарищ, купец добрался до моста. Со стороны города охранять его смельчаков не нашлось. Однако на острове, возле дворца, поблескивали наконечники копий. Соваться через мост не след — место открытое, не спрячешься. А стражники-то сейчас и своего копьями истыкают с испугу, не то что чужеземца какого-то. Значит, только через реку. Брод в темноте не сыщешь, да и вряд ли он тут есть, на подступах к дворцу-то. Уж позаботились строители, чтоб срыть. Переплыть можно, да только с плаваньем у Афанасия нелады. С тех пор как учил Михаил в Волге, пробовать не пришлось. Да и звери эти еще.

Афанасий покосился на огромных ящериц с зубастыми пастями и отвратительными наростами на спине, что лежали в прибрежной грязи и плавали по реке, едва шевеля перепончатыми лапами. Не дружелюбный у них вид совсем.

Как бы в подтверждение его мыслей одна из ящериц раскрыла утыканную зубами пасть и с плеском захлопнула ее, вспугнув сидевших у нее на спине белых птичек. Такая пополам перекусит — не поперхнется.

Почесав в затылке, Афанасий отправился обратно в город. Не заходя далеко, набрал две дюжины жердей, каждая длиной не менее сажени. Обмотал их длиннющей лиановой веревкой и потащил к берегу. По дороге подобрал боевой топорик с полумесяцем лезвия с одной стороны, клевцом[67] с другой и граненой пикой на навершии. Прямое топорище понизу было оковано железом и оканчивалось литой железной каплей. Страшная штука, только махнуть достаточно. Каким концом ни попади, все равно урон супостату будет немалый.

Он приволок добычу на берег и начал вязать плот. Сооружение получалось хлипким, с большим расстоянием между жердями, и напоминало скорее забор, чем палубу корабля, но снова идти в город, тащить еще одну вязанку и делать второй настил времени и желания не было. К тому же пришедшие в себе после паники обезьянцы потихоньку стали возвращаться из леса к родным развалинам.

Затянув зубами последний узел, тверич с тоской осмотрел хлипкое дело рук своих. Но не Бог послал, сам вязал. Поднатужившись, спихнул его на воду. Взяв жердь пошире, чтоб могла послужить и веслом, и шестом, шагнул на плот. Тот дернулся под его ногами, закачался, как живой, норовя сбросить купца в воду.

Богохульствуя и ругаясь, Афанасий сначала присел на корточки, а потом и вовсе лег на живот. Просочившаяся сквозь щели вода промочила рубашку и порты, но ее прохладные прикосновения были даже приятны. Попробовал погрести веслом — не вышло, достал из-за пазухи топорик — тоже неудобно. Тогда он сложил бесполезные железку и деревяшку рядом и опустил в воду широкие ладони. Погреб, стараясь не опускать их слишком глубоко. Течение было не сильное, поэтому ему вполне удавалось держать направление.

За серединой реки начинались заросли водяных цветов. Чем-то они были похожи на кувшинки, только больше раза в три. Плавающие по поверхности листья величиной с днище хорошей бочки. Цветы размером с голову взрослого человека, а стебли толщиной в палец. Мясистые и гибкие, они забивались в прорехи между жердями, сильно замедляя движение. Афанасий сначала пробовал отводить их, но, поняв, что так он и до утра будет копаться, начал рвать. Занятый этим делом, он даже не обратил внимания на то, что кто-то снизу ткнулся носом ему в руку. Вернее, не придал значения, пока не почувствовал, как на запястье смыкаются острые зубы. Мгновением позже он увидел под собой в воде тупую морду с челюстью, усеянной гребенкой зубов, и два немигающих глаза с вертикальными зрачками. Попытался вырвать руку, отгрести, но было поздно.

Одним рывком чудовище сволокло его с плота и потянуло в илистую глубь. Афанасий изловчился, ткнул гада в нос кулаком свободной руки, но тот этого даже не заметил. Извернулся и врезал ногой. Потом еще раз и еще. Кажется, ящера проняло, он задергался, норовя уйти от ударов. «Вот так тебе!» — заорал было Афанасий, но попавшая в рот вода оборвала его крик. Он ударил еще несколько раз, и челюсти разжались. Мелькнула на небольшой глубине покрытая наростами спина.

«А гад-то легкий оказался, вместе с хвостом едва сажень будет. Хорошо, что папаша или дедушка этого людоеда рядом не случился, сажени так в три длиной», — думал Афанасий, вылезая на берег.

Оттащив плот в кусты, чтоб не бросался в глаза, он присел на кочку. Вылил из сапог воду и снял с шеи космы прицепившейся тины. Засунул за пояс топор и задумался.

Идти к воротам бессмысленно, наверняка на ночь заперты. Да и караулы усилены по случаю произошедшего в городе сегодняшним днем. Лезть на стену тяжко, да и несподручно. Была бы хоть веревка с крюком, тогда да, а так-то как? Когтей нет, чтобы за трещины цепляться.

Калитка? Та самая, из которой его выводили на игры, так плачевно закончившиеся для столицы Ханумана, а может, и для него самого. Хотя нет, ежели бы погиб, то вой погребальный стоял бы над крепостью. Ан не стоит. Выжил, значится. Ну ладно, приведет бог — исправим, только бы внутрь попасть. Только как попадешь, она ведь наверняка заперта. Даже если караула рядом нет, ломать придется. Он приласкал ладонью рукоять топора. Но тогда уж точно сбегутся…

А может, попробовать по ручью, что через остров протекает? Наверняка ж за стеной должен быть водоток. Не медля ни секунды, Афанасий двинулся вдоль стены, ведя рукой по каменной кладке, чтоб не потеряться. Лягушки и змеи, заслышав его шаги, десятками бросались в воду. Столько же вылезало у него за спиной, когда он проходил. Некоторые принимались недовольно квакать и шипеть. Вот аспиды. Не всполошили бы стражников! Но стражники то ли привыкли к ночным концертам, то ли были заняты чем-то другим. Никто не удосужился посмотреть, что делается под стеной.

Купец добрался до обрамленного полированным камнем узкого отверстия в стене и понял — тут он не пройдет. Перед отверстием собралось изрядное количество тины, веток и прочего речного мусора. Что-то не давало ему проникнуть внутрь. Скорее всего, решетка. Это ж глупым совсем надо быть, чтоб обнести город стеной и оставить в ней ничем не прикрытую дыру. Вокруг плескалась рыба, выискивая в воде что-то съестное. А чуть дальше раздавались всплески посильней — это охотились на рыбу более крупные хищники.

Молясь, чтоб один из них, большой и зубастый, не оказался совсем близко, Афанасий разгреб ногой ветки и ступил в зеленую жижу. Ноги увязли выше колена. Подошвы заскользили по заросшему дну. Кое-как удержавшись, он пригнулся и заглянул в отверстие. Его перегораживали толстенные металлические прутья, вделанные прямо в кладку. Тверич с трудом протиснулся в отверстие, дотянулся до одного прута рукой и покачал.

Тот подался неожиданно легко. С тихим шорохом обвалилось в воду крошево, в которое превратились кирпичи. Потеряв опору, Афанасий чуть не погрузился в жижу с головой.

Вот ведь. Стены поверху укрепили, а о фундаменте даже не позаботились. Он пошатал прут и выдернул его из дна. Так же легко расправился с другим. Подумал и выдернул третий — на всякий случай. Если придется убегать, лучше иметь возможность проскочить быстро.

Продравшись сквозь паутину сетей и тряпок, останавливающих грязь и пропускающих на остров только чистую воду, он оказался во дворе. Факелы на столбах светили тускло, отчего мрак в углах казался еще непроницаемей. Погружен во тьму был и дворец Ханумана. Лишь несколько ярко освещенных окон упирались в ночь потоками мерцающего света. Голоса и шум во дворце долетали сюда неясным бормотанием. Интересно бы подобраться к окну, узнать, что там происходит, да опасно. И некогда.

Афанасий замер, прикидывая, куда двигаться. Отыскал глазами слив, ведущий в пыточный подвал, где чуть не утопил его Мигель. С трудом разглядел парадное крыльцо дворца. А где ж мастерские? Когда его везли, с другой стороны подъезжали, трудно сориентироваться. А, вот там, кажется. Приземистые хижины с короткими трубами кузнечных горнов. И склад.

Напрямую мимо дворца не пройти. Очень уж свет яркий, достаточно бросить взгляд из окна, чтоб заметить темную фигуру. Надо кругом. Он пошел вдоль стены, стараясь держаться в тени. Мало ли какой стражник приметит. Слава богу, собак они тут не держат.

Хоть двор и был небольшим, идти пришлось долго. Горы мусора, остатки пищи и другие отходы обезьянцы просто выносили на зады дворца и складывали там в кучи выше человеческого роста. Обходить их было непросто.

На одной из куч что-то шевельнулось. Афанасий пригнулся и задержал дыхание. Все-таки собаки? Нет, похоже на человека. Не на обезьянца? Нет, точно на человека. Руки и ноги человеческой длины. Да и боятся обезьянцы темноты куда сильней, чем люди. Что ж он тут делает? Ночью? Один?

Ветер раздул пламя на одном из факелов. В короткой вспышке света Афанасий успел разглядеть мальчишку лет восьми. Невероятно худого. Тонкими руками он рылся в куче отбросов. Нашел что-то съестное, потянул ко рту.

Привычного ко многому купца чуть не стошнило. Вот, значит, как тут у них. Все наоборот. Правят обезьянцы, а человеческие детеныши низведены до положения животных. Стараясь не спугнуть ребенка, Афанасий обошел кучу и пошел дальше. Ярость жгла его нутро огнем. В общем-то удивляться нечему — в одних местах мы их, в других они нас. Справедливо, но до чего ж противно.

В одном месте факел горел прямо у стены. «Что за невидаль, что тут освещать-то?» — подумал купец и тут же увидел под ногами зарешеченный люк. С одного его края поблескивали в факельном свете смазанные жиром петли, с другого — вдетый в могучие ушки навесной замок. Темница. Яма с пленными. Ничем другим это быть не могло. Рядом спал, опершись на копье, седой обезьянец с глубокими морщинами на вытянутой морде.

Купец встал на четвереньки и, стараясь держаться вне круга света, стал обходить неожиданную преграду, не сводя глаз со стража — не проснется ли? Старческий сон чуток. Но тот дрых как убитый, похрапывая и причмокивая мясистыми губами. В самой ближней от края решетки точке Афанасий не выдержал. Поднявшись на ноги, он вытянул шею и, как журавль, заглянул в скрывающуюся под решеткой яму. В ней вповалку, прижавшись друг к другу, спали дети. Их было не меньше полудюжины. Грязные, тщедушные тела вздрагивали в беспокойном сне. Наверное, те, которые не сгодились для воинской надобности. В лучшем случае их ждала работа на кухне или в конюшне, в худшем — смерть на потеху подданным Ханумана. А тот, что на куче, сбежал, наверное, под шумок. Но куда деваться, как выбраться из дворца, не знает, вот и живет на свалке, пока не найдут.

Первым желанием тверича было свернуть обезьянцу шею, сбить топориком замок и выпустить детишек. Но они ведь шуметь начнут, а это верная смерть и им, и ему, в конце концов. Кипя гневом, Афанасий двинулся дальше. Миновав несколько сараев с разным скарбом, он наконец добрался до той части двора, где начинались мастерские.

Здесь нужно было быть особенно осторожным. Тут уж стражников хватало избытком. Слышалась гортанная перекличка, поблескивали наконечники копий, мелькали темные силуэты. Все они толклись невдалеке от ворот, справедливо полагая, что никто в здравом уме и твердом рассудке не рискнет плыть через кишащую зубастыми тварями реку. Оно и понятно, купец бы тоже не рискнул, если б знал о них заранее.

Далее идти вдоль крепостной стены было опасно. Слишком светло от факелов. Афанасий вернулся. Молясь, чтоб никто из стражников не кинул взор в его сторону, он перебежал к громаде дворца. Прижался спиной к стене, перевел дух. Медленно двинулся вдоль стены в сторону видневшихся впереди тростниковых навесов.

Внимание его привлекли голоса, доносившиеся из одного из окон второго этажа. Остановившись, он прислушался. Нет, не разобрать. Рычание какое-то, вскрики, бубнеж. Но что-то важное обсуждают, точно. Перебивают друг друга. Он развернулся и ощупал стену. Камень раскрошился, кое-где образовались глубокие щели. Плюнув на осторожность, купец стянул сапоги и полез вверх по стене, цепляясь за неровности голыми пальцами, как ящерка, и стараясь не смотреть вниз.

Добравшись до подоконника, осторожно заглянул в комнату. Окно было без рамы, от внешнего мира его отделяла только кисейная занавеска, сквозь которую было неплохо видно, что делается внутри.

«Молодец, Михал Потапыч, знатно потрепал обезьянского правителя! Сам бы только успел в лес убежать», — подумалось Афанасию, увидевшему огромную фигуру Ханумана, полусидевшего на огромном ложе. Он весь был обложен подушками. Плечо перевязано окровавленными тряпками, рука примотана к телу веревкой. На щеке, обращенной к купцу, глубокие багровые царапины. Мочка уха разодрана и сшита наживую суровой ниткой. Здоровой правой рукой, то сжимая ее в кулак, то раскрывая пальцы веером, Хануман размахивал перед носом стоящего перед ним Мигеля и еще пары почти не отличимых от людей по виду и одежде десятников да сотников.

Обезьянский язык был похож на тот, на коем говорили в этой части Индии, лишь отчасти. Афанасий мог разобрать только общий смысл. Хануман настаивал на том, что нужно еще раз напасть на деревню и стереть ее с лица земли. А заодно и все человеческие поселения в округе, считая их виновными во всем, что случилось. Выступление планировалось на утро. Мигель и генералы пытались отговорить его: мол, воины разбежались или ранены, хозяйство в разоре, подданные не уверены в своем правителе. Но Хануман стоял на своем. Похоже, воинскому походу быть…

«Вот еще напасть!» — думал Афанасий, обливаясь потом на шершавой стене. Спускаться было гораздо труднее, чем подниматься. Каждую трещинку приходилось выискивать на ощупь. Наконец он не выдержал и спрыгнул с высоты полутора человеческих ростов. Ноги загудели, но выдержали. Наскоро обувшись, поспешил к навесам.

Весь обратившись в зрение и слух, он добрался до изгороди. Припал к ней и удивился ее гнилостной скользкости. Но, принюхавшись, все понял. В небольшом дворе была мастерская по производству пороха — огненного зелья для пушек, а изгородь поливали водой, чтоб случайная искра не попала или солнце не нагрело адскую смесь до температуры взрыва.

Стараясь не шуметь, Афанасий перевалился через изгородь. Оглядел ряды ступок с пестиками для перетирания и смешивания зелья. Пакетики с углем, серой, селитрой и прочими составляющими. А где ж само зелье? На склад уже успели отнести? Нет, вот, в углу прикопано, чтоб от греха. Разрыв сырую землю топориком, он извлек на свет десяток холщовых мешочков, каждый размером с кулак ребенка. Как раз под пушечные стволы. Оглядевшись, нашел веревку, сделал на ней петли, привязал к ней мешочки и накинул ее на плечо.

Теперь отыскать бы зелье, с помощью которого куют булат, и можно в деревню, предупредить всех, чтоб готовились к приходу обезьянской армии, а лучше бежали без оглядки. Потом — в священный город Парват, забрать Лакшми и домой. Господи, неужели все так просто? Ну, еще детишек освободить попробовать, что в подземелье сидят. Это, конечно, как самому голову в петлю сунуть, но не бросать же…

Раздираемый противоречивыми желаниями, Афанасий бесшумно скользил между печами, верстаками, дубильнями, коптильнями, прялками, веялками и прочими ремесленными приспособлениями, разыскивая кузню. По дороге подобрал несколько небольших мешочков, пропитанных жиром, защищающим содержимое от влаги, пару веревок и длинный серп, похожий на выгнутую в обратную сторону саблю. Сноровисто развесил все это по телу так, чтоб не гремело и не мешало двигаться.

А вот наконец и она — купец узнал пузатый горн с огромными мехами возле водяного колеса. Где-то тут должен храниться и запас зелья. Окрыленный находкой, он чуть не налетел на двух стражников, тихонько сидевших, прислонясь спинами к наковальне. Вот, значит, как? И ночью запас стерегут? Что ж, придется силой брать. Взглянув на лезвие серпа, опасно поблескивающее в свете далеких факелов, он отложил его в сторону. Душегубствовать не хотелось. Вынув из-за пояса топорик, купец медленно и по возможности бесшумно пошел к наковальне. Топорищем с тяжелой железной каплей на конце примерился к макушке одного из обезьянцев.

То ли двигался он недостаточно тихо, то ли слух у детей леса был тоньше, но негромкий их разговор вдруг смолк. Один из стражников начал вставать и оборачиваться. Зашевелился и второй. Не раздумывая, Афанасий бросился вперед. Распластавшись в длинном прыжке, достал горло обернувшегося обезьянца пикой на конце топорика. Тот захрипел и повалился на бок. Афанасий шлепнулся на живот. Второй, не оглядываясь, задал стрекача, вереща как безумный.

Купец поднялся на колено и метнул топорик. Тот граненым клевцом с хрустом вошел убегающему меж лопаток. Крик оборвался, безжизненное тело рухнуло на землю, проехав по инерции еще пару аршин.

Крик всполошил стражников на стене. Раздались крики команды. По всему двору стали загораться новые факелы, слышался топот босых ног и звон оружия.

Выругавшись и перекрестив рот, Афанасий зашарил по кузнице. Сначала отыскал мешочек со смесью, которую использовали кузнецы для ковки булата. Отсыпал несколько горстей в непромокаемый кисет, привязал к веревке на поясе, чтоб с порохом не перепутать. Рядом со ступкой для перетирки нашел мешки побольше — с составными частями. Так же, по несколько горстей, стал ссыпать в промасленные кисеты и привешивать к поясу. Зная, из чего состоит зелье, останется только выяснить меру каждого. Все что ли? Ничего не забыл? Вроде нет. Теперь бежать. Только вот куда?

Он огляделся. Со всех сторон мигали огоньки факелов, отбрасывая огромные изломанные тени. Мелькали темные силуэты. Во дворце Ханумана тоже горели почти все окна. Встав на четвереньки, Афанасий стал отползать в глубь ремесленного квартала. Подальше от света.

Из кузни донесся призывный крик. Наверное, кто-то из стражников обнаружил тело с топором в спине. Теперь уже прятаться было незачем. Афанасий вскочил на ноги и бросился из квартала той же дорогой, которой пришел. Миновав огромный чан для вымачивания кож, наскочил на отряд из нескольких обезьянцев с копьями и факелами в руках. Они замерли от неожиданности, оторопело глядя на купца. Он тоже на миг замешкался, а потом, сорвав с веревки мешочек с порохом, метнул его, целя в факел. Попал. Грохнуло. Языки пламени лизнули котел, за который отскочил купец. Взвился к небу и оборвался крик боли и ужаса. Запахло паленой шерстью.

Выскочив из-за котла, Афанасий пнул мечущегося, объятого пламенем обезьянца. Другой, избежавший огненной купели, навалился на него сзади. Афанасий ударил его локтем, метя в нос. Что-то хрустнуло, объятия ослабли. Он побежал. Крики и топот за спиной дали понять, что его преследуют. Купец обернулся. Сорвал с веревки еще один мешочек с порохом и кинул в факел на столбе, как раз над головой бегущей к нему дюжины обезьянцев с оружием наперевес.

Яркая вспышка озарила небо. Во все стороны полетели горящие тряпки и вырванная силой взрыва земля. С треском обрушился столб, погребя под собой остатки отряда.

Один обезьянец кинулся к нему наперерез, взвился в воздух, намереваясь взять в захват. Афанасий поймал его на кулак и отшвырнул к стене дворца. Тот ударился спиной о выступ. Крякнул, затих.

Тверич бросил взгляд на освещенные окна. Нашел взглядом спальню Ханумана. Сорвал с веревки пару мешочков с порохом, связал их вместе и обмакнул веревку в один из многочисленных огоньков, разбегающихся по траве от места взрыва. Прицелившись, запустил связку в окно. Краем глаза заметив, как занялась пламенем кисейная занавеска, побежал дальше. За спиной грохнуло.

Седой стражник-обезьянец был на прежнем месте, только уже не спал. Он стоял над ямой-тюрьмой, посматривая то вниз, то на учиненный Афанасием пожар, словно решая, бежать на помощь своим или остаться на посту. Опасность он заметил слишком поздно.

Купец прыгнул двумя ногами вперед и попал обезьянцу прямо в грудь. Того снесло, будто ветром. Извернувшись в воздухе, купец приземлился на четвереньки. Не вставая, преодолел отделяющее его от решетки расстояние. Взялся за замок, приналег. Тот не поддался. Тогда Афанасий подобрал копье стражника и вставил под дужку. Замок выдержал, но одно ушко со скрипом вылезло из деревянной рамы, на которой крепилась решетка.

— Вылезайте, вылезайте! — закричал купец на местном наречии, поднимая решетку. — Бегите к ручью. Там дыра в стене, через нее наружу и через реку по домам.

Давно проснувшихся от шума и грохота пленников упрашивать не пришлось — как черти из врат ада, выпрыгивали они на поверхность и растворялись в ночи. Некоторые бежали, некоторые еле шли, пошатываясь и расставив в стороны руки для равновесия. Афанасий и хотел бы сделать для них больше, да не мог. Теперь уж каждый сам за себя.

Внезапно на его горле сомкнулись железные пальцы. Афанасий схватился за волосатое запястье, попытался вывернуть его, но ничего не получилось. Пришедший в себя стражник был явно сильнее. Кузнец саданул локтем назад, метя в висок. Не попал. Лягнул ногой в свод стопы, но нога обезьянца, словно рука, перехватила его за лодыжку. Потеряв равновесие, Афанасий упал. Не отпуская, обезьянец прыгнул ему на спину, припечатав к земле и окончательно выбив дух, схватил за голову, потянул ее назад, до хруста в хребте. Купец закричал от боли, в глазах его потемнело. Перед глазами встала картина оторванной Хануманом головы. Господи, как больно!

В этот момент земля дрогнула. Дворец качнулся. Из всех его окон разом вырвались огненные языки. Башни закачались, как пьяные. Горячая взрывная волна огненной метлой прошлась по двору, поднимая в воздух тучи мусора. Подхватила Афанасия и обезьянца, оторвала от земли и швырнула на крепостную стену. Слепленная из соломы и глины, стена обрушилась. Вместе с дерущимися в воду полетели комья глины и обломки сырых древесных стволов. Пальцы обезьянца разжались.

Глава шестнадцатая

Солнце медленно всходило над джунглями. Деревья шелестели листьями, стряхивая с них жемчужные капли росы. Сочные травы колыхались под прохладным ветерком. Цветы раскрывали соцветия навстречу теплу.

Афанасий очнулся. Перевернулся на спину. Отер глаза от налипшего ила. Выковырял из бороды ссохшиеся куски грязи, выплюнул набившуюся в рот тину. Опираясь на руки, сел.

Вгляделся в чистое небо. Осмотрел прибрежные кусты, подернутое легкой рябью зеркало озера и крепостную стену.

Некогда почти ровная, даже с заплатами и надстройками способная навести оторопь на любого, кто вздумает ее штурмовать, ныне она походила на щербатую челюсть завзятого кабацкого драчуна. Кое-где торчали редкие зубцы, а за ними виднелся дворец Ханумана, представлявший собой зрелище не менее жалкое.

Крыши над всеми башнями были вывернуты наружу силой взрыва. Поддерживающие их балки веером торчали в разные стороны. Двери вылетели из проемов. Стены были исполосованы зияющими трещинами. Казалось, сядь на него пичужка малая, и рассыплется дворец, как карточный домик. На месте пыточного подвала зияла огромная дыра с рваными краями. Будто завела хозяйка там крутое тесто, да забыла, и выперла изнутри квашня. Неужели один маленький мешочек с порохом мог такое наделать?

Содрогнувшись, он вспомнил катившуюся на него огненную волну, выворачивавшую из мостовой горячие камни, цепкие пальцы обезьянского стражника на собственном горле, обжигающую боль в легких и тщетные попытки выбраться на илистый берег. Хорошо еще хоть взрыв распугал на пару верст вокруг крупных зубастых тварей. А то, что мелочь на зуб попробовала его порты, так это сама виновата.

Да нет, тут посильнее нужно было что-то. Видать, все свои запасы хранил Хануман под дворцом, к себе поближе. Туда огонь добрался, вот и жахнуло. Да еще селитра, уголь и что там еще для изготовления пороха используют, помогли. Не повезло, короче, обезьянскому богу с присными.

И мастерские не уцелели? Ну да, вон рядом с дворцом только кострища да обгорелые столбы на месте навесов — Афанасий разглядел учиненный им разор. Закопченные печные трубы, покосившиеся механизмы. А вот и кузница со сгоревшими мехами. Значит, и зелье все могло там погореть? Господи!

Холодея, Афанасий схватился за пояс. Непромокаемые кисеты с зельем булатным и составными его частями были на месте. Он развязал один, заглянул. Первый не промок, зелье было сухо и рассыпчато. Второй тоже. В третий попало немного воды, сверху образовалась плотная корка. Купец расковырял ее пальцем, под ней был сухой рассыпчатый порошок. Возблагодарив Бога, Афанасий накрепко завязал все кисеты.

«Однако, как саднит-то все!» — думал тверич, поднимаясь на подгибающиеся ноги. Даже волосы, кажется, болят. И горло распухло. Каждый вдох обжигает, как глоток польской сивухи, а каждое сглатывание хуже болезни заразной, от которой горло воспаляется. Он потер саднящие отметины от пальцев обезьянца. Больно, конечно, да не так уж и страшно. Ран глубоких нет, а царапины и синяки не в счет. Мало ли их у него было за всю жизнь…

Теперь бы только встречи с обезьянцами избежать. Хотя тех, которые поглупее и на людей мало похожи, взрыв распугал так же, как тварей речных. Разбежались по лесу — с собаками не сыщешь. А те, кто на человека более похож, наверное, тоже подались куда от греха. Только все ли? Может, некоторые уже и на пепелище вернулись? Такие, если увидят, наверняка нападут. Отомстить захотят за собственные страхи и унижения. «Ну да то их беда», — весело подумал купец, сжимая и разжимая пудовые кулаки.

Спина его распрямилась, плечи развернулись. И даже потеря топорика не печалила. Ведь теперь он сам себе такой сковать может, да еще и лучше. Из булата настоящего. Кузнец он или кто?

С каждым шагом походка его становилась тверже, под опаленной бородой проступала улыбка. Мысли настраивались на радостный лад. Он возвращался домой. Да не просто так, а с добытым зельем, за которое деньги немалые получит. Да с молодой женой-красавицей. Пред его мысленным взором вновь появился светлый облик Лакшми.

Без всяких дурацких шапок, платков, ведер, пустых или полных, — не важно, без полупрозрачных платьев и тому подобной мишуры. Он манил ее, звал, обещая, что теперь все страхи позади, а впереди только светлое будущее и долгая жизнь.

Потихоньку сгустились сумерки. Птицы стали затихать в кронах. Шурша, исчезали в норках звери малые. Гады, что во множестве сновали поперек дороги, теперь спешили заползти в укромные места и утихомириться до утра.

Наступало время ночной жизни.

Где-то затявкали шакалы. Раздался в лесу рев, подобный трубному. Верно, слон отгонял соперника или вызывал его на бой. Несколько раз слышался низкий утробный рык, от которого неприятно вибрировал хребет и поднимались дыбом волосы на затылке. Афанасию говорили, так рычит тигр — зверь, на кошку огромную похожий. Рыжий и полосатый весь. Но доподлинно никто описать его не мог, ибо если кто видел истинного хозяина джунглей — это было последнее, что он видел. Однако окрыленному успехами и мечтаниями тверичу было плевать даже на тигра. Он возвращался к деревне. Звездная река, мерцающая меж крон деревьев, будто сама несла его к заветной цели.

К деревне он подошел под утро. Похоже, там был праздник, и длился он, наверное, с того самого момента, как вернулись дети. Прямо у околицы были свалены обглоданные кости, обрывки материи, поломанные сундуки, что служили местным для хранения скарба. «Знатно гуляют, по-русски», — ухмыльнулся Афанасий.

Войдя в деревню, он увидел нескольких пострелят, как раз из тех, что уходили с ним из обезьянского логова. Умаявшись, заснули, видать, за общим столом, и кто-то заботливый перенес их под навес, положив на соломенные циновки. Прохладный ветерок донес до ноздрей купца исходящий от их дыхания хмельной дух. Дальше дрыхли еще двое. Проснувшись, они хотели вернуться к пиршеству, да не дошли. Упали и заснули прямо на дороге. Эко повязки-то задрались набедренные, аж срам виден. Афанасий одернул на них куски белой ткани и, стараясь не наступить на раскинутые руки-ноги, пошел дальше.

Посреди деревни был устроен огромный очаг, над ним — вертел на двух рогатинах. На вертеле — полуобглоданный баран, видать, далеко не первый за сегодня. Рядом люди сидят рядком, положив друг другу руки на плечи и медленно раскачиваясь. Поют что ль? Или богу своему молитвы возносят? Благодарят за спасение. «Так не бога надо поблагодарить», — подбоченился Афанасий, но тут же одернул себя. Гордыня — первейший из грехов. Да и не наработал он на благодарность — если б не Натху, оторвал бы ему голову Хануман, как тому хорасанцу, и вся недолга.

«А обломки-то уже убраны. И большинство хижин отстроено заново», — подивился он. От недавнего нападения ни следа. Да и чего б им хижин не отстроить? Четыре кола в землю вкопать да крышу соломенную настелить. Это тебе не сруб из лиственниц столетних под крышу подводить.

Выпятив грудь, он гоголем прошествовал по главной дороге мимо беспробудно спящих деревенских. Узрев, что внимания на него никто не обращает, перешел на шаг обычный, даже осторожный, стараясь держаться поближе к плетням да заборам. Ему хотелось напугать собравшихся у костра, и особенно надменного мастера Юпакшу, выделяющегося своей статью среди прочих. А потом он заметил белую накидку.

— Лакшми! — заорал он во все горло. Забыв обо всем на свете, кинулся к ней, раскрывая объятия.

Плечи ее вздрогнули под тонкой тканью. Она помотала головой, словно не веря своим ушам.

— Лакшми! — снова заорал он во всю мочь своих богатырских легких.

Она вскочила на ноги и наконец узрела бегущего к ней Афанасия. Грязного, прокопченного, заросшего густым каштановым волосом, в драной рубахе и хлюпающих разбитых сапогах, но успевшего стать таким родным.

Танцовщица бросилась ему навстречу, обвила его шею тонкими руками. Прижалась всем телом. Он подхватил ее и закружил, смеясь как безумный. Остановился, поставил на землю осторожно. Вгляделся в лицо, словно изучая милые черты. Она, отчего-то вдруг засмущавшись, уткнулась головой ему в плечо. Афанасий облапил ее, прижался щекой к черным волосам.

Когда они наконец смогли отстраниться друг от друга, на Афанасия накинулись жители деревни из тех, что еще как-то держались на ногах. Они тормошили его одежду, кланялись, благодарили, вешали на шею гирлянды цветов, совали ему в руки бусы, деньги, еду.

Мальчишки покрепче тоже были тут. Усталые, не успевшие еще отъесться после долгой голодовки, но уже с озорным блеском в глазах. Они скакали вокруг взрослых, улюлюкали, дергали их за набедренные повязки, пытаясь рассказать о подвигах купца. Но их никто не слушал. Все старались хотя бы прикоснуться к герою, получить через прикосновение немного его силы.

Наверняка не поверили детям, что в спасении из города Ханумана они сыграли не меньшую, а то и большую роль, чем Афанасий. Те, конечно, пообижались, особенно Натху, но детская беззаботность быстро взяла верх.

От шума и чужих непривычных запахов у кузнеца начала кружиться ушибленная об стену голова. Заметив его бледность, Лакшми прикрикнула на деревенских, растолкала особо ретивых, отвесила крутившимся под ногами мальчишкам несколько подзатыльников.

Наконец все успокоились и тверича под руки провели к столу, усадили на почетное место. Придвинули глиняную тарелку с бараниной, блюдо с фруктами, плошку с какой-то похлебкой, кувшины с водой и местным вином. Только тут Афанасий почувствовал, насколько проголодался.

Лакшми птичкой на жердочке пристроилась рядом. Белой тряпицей она пыталась отереть щеки и губы будущего мужа, но у нее ничего не получалось: Афанасий руками отрывал огромные куски мяса и проглатывал, почти не жуя. Жир тек по бороде и пятнал рубашку, на которой и без того не было живого места. Похлебка тоже стекала по бороде, но большей частью попадала все-таки в рот.

Наконец он насытился. Отвалившись на топчане, деликатно рыгая в кулак и выковыривая мясо из зубов специальной палочкой, стал рассказывать про свои приключения, стараясь особенно не привирать. Да и не нужно это было — история и так тянула на новую главу в легендах о Ханумане, только на этот раз не столь радужную для обезьяньего бога.

Когда Афанасий дошел до рассказа о том, как добывал составные части снадобья для ковки булата, к нему подсел мастер Юпакша. Лицо его было столь мрачно, что Афанасий замолчал и выжидательно уставился на старосту деревни, ожидая разъяснений. Вроде все хорошо — и сын вернулся, и обезьянских нападений теперь можно не бояться. Что ж не так?

— Иди, племянница, погуляй немного, — сказал Юпакша, пряча глаза. — Поговорить нам надо.

Не понравился Афанасию его голос, что-то жесткое слышалось в нем, угрожающее. Почувствовала это и танцовщица. Она плотнее прижалась к Афанасию и замотала головой — мол, не пойду.

Кузнец вздохнул, словно именно этого и ожидал. Пожевал губы, собираясь с мыслями, и негромко начал:

— Значит, обезьянцы научились вуц[68] ковать?

— Как есть, — кивнул Афанасий. — Да только умение-то… Даже и не знаю, как теперь. Мастерские порушены, добавки, что при ковке нужны, погорели. Скоро ли еще восстановят? Да и дворец сгорел, если записи там остались, то…

— Подожди. — Кузнец взмахнул рукой, пресекая его словоизлияния. — И ты у них побывал? Нашел порошок, который они добавляют при ковке. Его составные части и украл?

— Чего сразу украл-то? — взъярился Афанасий, которому хмель слегка ударил в голову.

— Ну… Пусть. Взял как добычу. И унес. А все остальное сгорело? Так?

— Скорее всего так. От дворца Ханумана камня на камне не осталось. Вернее, только камни и остались. А все, чего нового они там построили, не…

— Понятно, — вновь оборвал его кузнец. — Значит, больше такого зелья в природе не существует?

— Пока нет, думаю, — ответил Афанасий, пытаясь понять, к чему клонит мастер Юпакша. — Если кто из кузнецов в живых остался, может, и восстановит по памяти…

Лакшми напряглась, как почувствовавшая приближение опасности олениха.

— Отдай. — Кузнец протянул огромную, как лопата, руку.

— Что?! — Догадка сверкнула в голове у Афанасия, но он не хотел ей верить.

— Порошок, — твердо произнес кузнец.

— С чего бы?

— Это наш древний семейный секрет. Когда-то он был украден у нашего рода Хануманом.

— И что?

— И теперь надо его вернуть.

— Кому это надо?

— Это наш древний семейный секрет, — вновь произнес кузнец так, будто это все объясняло, и прижал к груди могучие руки, то ли молясь, то ли унимая бешено стучащее сердце. — Он не должен покидать пределы этой деревни. Не должен был.

— Так покинул же. Какой теперь спрос? — спросил Афанасий, глядя на Юпакшу исподлобья.

— Нужно соблюдать заветы предков. Они говорили, что, пока секрет находится в границах деревни, нас ждет радость и процветание, а как только покинет…

— Ну, ребята… — протянул Афанасий. — Возвращайте на здоровье. Только сами. Идите в развалины, поройтесь там. Чего найдете, то ваше. Обезьянцев можно не бояться. Большинство туда долго еще не вернется, а с остальными справитесь как-нибудь, вон вас сколько. — Он указал на притихших по ту сторону костра мужчин.

Юпакша медленно поднялся на ноги. Навис над Афанасием огромной кряжистой фигурой. Хмель вмиг слетел с тверича. Шестым, купеческим чувством почуял опасность. Вскочил. Отступил на шаг и передвинул кисеты на поясе за спину.

— Порошок у тебя. — Мастер ткнул пальцем в грудь Афанасия.

— Нет тебе до этого дела, — ответил купец, с неприятным удивлением заметив, что далеко не все вокруг так уж сильно пьяны, как казалось. А у многих в руках палки и кинжалы, отлично подходящие для разделывания мяса. Не так важно, жареного или сырого, бараньего или человеческого.

— Нет, есть. — Юпакша шагнул к Афанасию.

Огонь в его глазах заставил купца отступить на шаг. Но взыграло ретивое. Афанасий нашарил на поясе рукоять кинжала.

Несколько деревенских за спиной мастера встали частоколом, поигрывая ножами в опущенных пока руках.

С другого конца деревни прибежали несколько огнепоклонников, то ли вызванные Лакшми, то ли заслышавшие их перепалку. Выдернув из ножен мечи и сабли, они встали в ряд с Афанасием, направив острия на местных.

Не обращая на них внимания, Юпакша вновь потянулся к Афанасию, намереваясь сорвать с пояса кисеты. Тот перехватил его запястье.

Сила нашла на силу, противники замерли, и только раздувшие рукава мускулы, тяжелое дыхание и выступившие на лбу вены говорили о напряжении, возникшем между этими людьми. Окружающие затаили дыхание, завороженные неброским величием их борьбы.

Первой не выдержала Лакшми. С пронзительным криком она бросилась к мужчинам. Втиснулась между. Замолотила кулаками по могучим плечам.

И словно что-то сломалось в мужчинах. Они выдохнули, сдулись, расцепили захват. Отступили на шаг, потирая кисти, понурив головы и стараясь не глядеть друг на друга.

Лакшми что-то говорила мастеру, но говорила так быстро, что купец понимал через два слова на третье. При этом она подталкивала Афанасия к выходу из деревни. Тот подчинился, совершенно вымотанный этим поединком. Лакшми взяла его за руку и, как маленького, повела за собой.

Поминутно оглядываясь, они добрались до паланкина. Влезли. Упали на мягкие скамейки друг напротив друга. Лакшми постучала в стену, давая носильщикам сигнал двигаться. Паланкин плавно вознесся вверх и мягко двинулся в сторону города Парвата.

— Уф, — выдохнул Афанасий. — Ну и дела!

— Да уж, — задумчиво ответила Лакшми.

— Вроде и родственники, а чуть не убили.

— Меня б не тронули, а вот тебя могли.

— Спасибо, — от души поблагодарил ее Афанасий. — Я понял, что они и перед смертоубийством не остановятся. А почему они не стали нас преследовать? Ты им пообещала что-то?

— Да. Пообещала Юпакше, что в Парвате уговорю тебя отдать порошок, так как мне для этого нужна поддержка всех богов.

— Правда будешь уговаривать? — Афанасий вопросительно поднял бровь.

— Нет, конечно. Я ж понимаю…

— А он тебе поверил?

— Не думаю. — Она тяжело вздохнула.

— Тогда чего грустная такая? Все ж закончилось, почитай.

— Ведь это семья моя. Родственники. А я против них пошла. Ради тебя.

— Не только ради меня, — почему-то обиделся Афанасий. — Ради нас с тобой. Двоих. Ты ж просила тебя увезти. А это пропуск наш. Домой. Без него мне в Твери житья не будет, а тебе и подавно. Да и на Руси тоже. Так что надо было делать выбор.

— Это было трудно, — вздохнула танцовщица, кивком подтверждая его правоту.

— Это всегда трудно, — ответил Афанасий. — А еще хуже будет, когда с родными краями прощаться станешь. Это, знаешь…

— Афанасий, прекрати, пожалуйста, меня изводить, — попросила она. — И так на душе неспокойно.

— Да я ж чего? Я ж как лучше хотел.

— Все вы хотите… одного, — улыбнулась танцовщица, пересела на колени Афанасия и потянула узел на его поясе.

Поначалу он испугался, что, завладев связкой с кисетами, Лакшми велит выкинуть его из носилок или, пуще того, убить. Родственники все же. Пророчество. Но очень быстро забыл обо всем на свете. Носильщикам стоило большого труда удерживать раскачивающийся паланкин.

До Парвата они добрались к вечеру следующего дня. Афанасий, натянув рубаху, выглянул из-за кисейной занавески. Подивился.

Время паломничества должно было закончиться несколько дней назад, а люди — разойтись по домам. Но большинство осталось. Повсюду горели многочисленные костры. Их отражения в воде могли соперничать яркостью с разгорающимися на небе россыпями звезд. У костров сидели люди, поодиночке и целыми семьями. Одни копали землянки, другие возводили шалаши из растущего окрест бамбука, связывая стволы лианами. Несколько дюжин оборванных индусов о чем-то препирались со стражниками у ворот. В худых коричневых руках Афанасий увидел пустые миски.

— Смотри-ка, — бросил он в глубину паланкина. — Тут у вас происходит что-то недоброе.

— Что, любимый? — раздался сонный голос Лакшми.

— Народишко бунтует. В город твой ворваться норовит.

— Да ну тебя, — проворковала женщина.

— Сама посмотри.

Он почувствовал на затылке ее теплое дыхание. Упругое прикосновение к своей спине. Все внутри у него всколыхнулось, в висках застучала кровь, ладони вспотели. Но он мужественно сдержался, вцепившись в раму окна.

Лакшми выглянула из-за его плеча и ойкнула.

— Говорил я тебе?

— Что ж случилось-то? — совсем по-бабьи кудахтнула Лакшми.

— Эвона, смотри, миски у них в руках пустые. Они ими стражникам в хари тычут. Есть просят, не иначе.

— Так их никто кормить не обещал. Надо им сказать, чтоб домой шли и там кушали.

— Нешто не говорили? Наверняка жрецы к ним выходили или иные люди знатные. Разве что сама им скажешь, ты ведь тут вроде верховной жрицы.

— Я?!

— А кто? Я для них точно пустое место.

— Ну, я, это… Не знаю… — Ее голос дрогнул.

На лице танцовщицы читался неподдельный страх. Да и Афанасию было не по себе, но кто тут мужчина? Он обнял суженую, погладил по черным волосам.

— Ничего, обойдется все, — как мог спокойней и уверенней пробормотал он, хотя совсем в это не верил.

Она доверчиво прижалась головой к его широкой груди. Афанасий вздохнул, но не стал ничего говорить.

Паланкин тем временем приблизился к воротам. Завидев его, стражники бросились расталкивать людей, пуская в ход тупые концы копий и плоскости сабельных клинков. Огнепоклонники напирали, но голодная толпа не смогла противостоять организованным действиям обученных солдат и расступилась. Некоторые пытались пробиться к паланкину, выкрикивая какие-то просьбы, но они тонули в общем гвалте, а особо ретивых телохранители вмиг успокоили ударами тяжелых латунных шаров на рукоятях сабель.

Пока паланкин вносили в ворота, Афанасий из-под приподнятой занавески успел рассмотреть лица оставшихся снаружи. Чистые — озеро рядом, но исхудавшие, с лихорадочным блеском в глазах. Не ели дня три-четыре, не меньше. Створки ворот захлопнулись за паланкином, отсекая тверича от скорбного зрелища.

— Точно голодные, — бросил он Лакшми, не оборачиваясь. — И то гляжу: ни баранов пасущихся, ни кур нет. Подъели, видать. Ох, неспроста они не уходят по домам, ох, неспроста.

— Не кричи вороном, — буркнула Лакшми, уже поднахватавшаяся от Афанасия русских оборотов.

— Не каркай, если по-нашему, — поправил он ее.

Лица людей в стенах древнего города по степени истощенности и угрюмости мало чем отличались от лиц тех, кто остался за воротами. Похоже, они сначала вместе съели все запасы, а потом уж эти заперлись, в надежде сохранить хоть что-то.

Паланкин остановился перед крыльцом главного храма. Афанасий откинул занавеску и вылез на мостовую. Подал руку танцовщице. Та легко выпорхнула из теплого, пропахшего любовным потом нутра. Остановилась, подняв голову.

На крыльце их уже ждали несколько верховных жрецов Шивы, Брахмы и Вишну в окружении дюжины бритоголовых послушников в разноцветных одеждах, а также воевода в кольчуге и чалме огнепоклонников. Судя по огромной бороде и подкрученным кверху усам — начальник городской стражи. За ним пара командиров рангом пониже, бороды не такие большие, и усы выпрямлены, как по ниточке. Рядом пузатый городской управитель, с ним сгорбленный писарь и счетовод со свитками в руках. Все они заговорили разом.

— Успокойтесь, успокойтесь! — вскинула руки Лакшми. — По одному. Вот вы, уважаемый Сингх, — обратилась она к воеводе, — расскажите, что здесь произошло.

Воин поклонился сдержанно и начал глухим трубным голосом:

— О, дорогая Лакшми. Из Бидара вышли три огромные армии. Одна, в сто тысяч воинов, движется на Джуннар, командует ими Мехмет, бывший начальник над всеми сборщиками налогов в наших землях, хорасанцами завоеванных.

«Добился-таки своего Мехметка, — подумал Афанасий, — повел-таки войска, чтобы наказать Асад-хана».

— Другая армия, — продолжал начальник стражи, — под командованием самого Мелик-ат-туджара, движется на побережье. Говорят, туда должно вскоре высадиться чужеземное войско. Он хочет встретить их и опрокинуть обратно в море, прежде чем они успеют закрепиться на берегу.

«И тебе, Мигель, кукиш! — злорадно подумал Афанасий. — Однако неплохо лазутчики у наместника султанского работают, если такое вызнать смогли задолго до подхода португальцев».

— Третья же армия, — голос огнепоклонника стал мрачен и глух, — под командованием Фарат-хана, за жестокость свою прозванного Грозным, движется на Парват. И воинов в ней двадцать тысяч. С пушками. Против такой силы нам не устоять.

«Вот, значит, как, — подумал Афанасий. — Люди, что собрались у стен, просто боятся оказаться на пути армии Фарат-хана. Хотят в город попасть, за стены крепостные, и тут отсидеться. Оно и понятно. Про полководца сего говорили, что он лютее зверя и воины его в жестокости ему не уступают. Только на что ж они надеются? Что боги их звероподобные, тьфу-тьфу-тьфу, — он мелко перекрестился, — сойдут с небес и защитят?»

— Что ж? Мы предполагали, что так может случиться, — вздохнула Лакшми. — Что будем делать? — Голос ее стал глухим и тусклым.

Афанасию захотелось обнять ее и прижать к себе, но он постеснялся при народе.

Городские управители загалдели вновь. Городской глава предлагал бросить все и бежать в джунгли. Огнепоклонник, топорща усы, хватался за рукоять сабли, призывая укреплять стены и лить пушки. Жрецы больше беспокоились о своих идолах: мол, если хорасанцы их разрушат, боги прогневаются и настанут страшные времена.

«Как дети малые», — чуть не сказал вслух Афанасий. Ведь настали уже те времена. Война идет! А что может быть войны страшнее?

Лакшми тоже не стала слушать причитаний жрецов. Взмахнула рукой. И означал этот ее жест одновременно и призыв помолчать, и то, что она очень устала и хочет отдохнуть, и что телохранителям не надо за ней идти, и что хоть она и устала, но все равно будет думать о судьбе Парвата, но ей для этого надо немного покоя и уединения, и еще многое, чего не выразить словами. Афанасий помимо воли восхитился грацией профессиональной танцовщицы. Чтоб не отстать и не заплутать в коридорах храма, он поспешил следом, растолкав плечами примолкших жрецов.

Догнал Лакшми он уже в коридоре. Поравнялся, зашагал плечо в плечо. Она словно бы и не заметила его. Афанасий кашлянул негромко. Она даже не повернула головы. Дошла до дверей своей опочивальни и зашла внутрь. Купец кинулся следом.

Лакшми с порога бросилась на широкую кровать. Зарылась головой в подушки. Долго лежала, не издавая ни звука. Лишь вздрагивали ее плечи да растекалось по белой подушке влажное, черноватое от ресничной краски пятно.

Не зная, что делать, как утешить, Афанасий присел на некое подобие лавки. Встал, прошелся по горнице. Снова присел, теперь уже на край кровати. Погладил беззвучно рыдающую женщину по плечу. Она даже не оглянулась. Ему стало неловко. Он терпеть не мог женских слез и не представлял, как их унять. К тому же практичный купеческий ум никак не мог ухватить сути ее горя.

Да, движется армия на город, но ведь не первая и не последняя. Городской глава дело говорил: всем в лес и там отсидеться. А если не уйдут хорасанцы, так новый город построить, в джунглях. Индия большая, а что место святое, так иные изваяния с собой взять, некоторые на месте вытесать. Поймут боги, что не по своей воле их идолов на растерзание отдали. Да сколько уж рыдать-то можно?

— Ну что, собираться давай? — спросил Афанасий, коснувшись ее плеча. — Уйти лучше до темноты, но так, чтоб жрецы твои не заметили. Наверное, лучше в паланкине отправиться, вроде как посмотреть окрестности, по которым армия Фарат-хана пойдет, да украдкой и исчезнуть.

Плечи женщины перестали вздрагивать. Несколько мгновений она лежала неподвижно, потом повернула к Афанасию заплаканное лицо. Опять помимо воли он удивился тому, что припухшие, покрасневшие глаза и слезливое выражение могут так красить лицо.

— Уйти? — переспросила она.

— Ну да, — пожал печами Афанасий. Сколько уж раз было говорено, сколько планов настроено, что еще рядить? — Я пока вещицы золотые соберу, вон тут их сколько, а ты одежи какой найди. До Джуннара путь не близок, спать придется на земле голой да на деревьях. Да еще, может, и армию многотысячную обходить по буреломам вашим. Я-то хорасанцам без надобности, но, если они прознают, кто ты есть, тотчас пленят и будут этим вашим, — он мотнул головой в сторону крыльца, которое уже давно покинули все городские начальники, — условия диктовать под угрозой тебя живота лишить.

— Хорасанцы? До Джуннара? — переспросила она, словно не понимала, о чем речь.

— Да, до него. До Джуннара, — терпеливо, как ребенку, объяснил Афанасий. — Пока мы туда дойдем, Мехмет его уж и возьмет, наверное. Он такой. И до моря нам добраться поможет. Там на корабль и домой.

— Домой?!

— Ну да, в Тверь. Теперь у меня и порошок заветный есть, поясной тебе за то поклон, и безделушек золотых на всю дорогу хватит расплатиться, да еще и на подъем хозяйства останется. Заживем.

— Я не пойду, — глухо, но твердо проговорила она.

— Как так?

Афанасия словно мешком по голове ударило. Он замер посреди комнаты, выронив из рук собранные безделушки. Пудреницы и зеркальца беззвучно утонули в ворсе ковра. Присел обратно на край кровати.

— Я не пойду, — повторила Лакшми. — Не могу бросить свой народ сейчас.

— Но ты ж все равно собиралась? Сама хотела. Меня уговаривала тебя умыкнуть.

— Тогда было другое. Армия Хорасана не подходила к нашим границам.

— А… — протянул купец, мучительно подыскивая слова. — А если бы мы сразу уехали? И были б уже на пути в Чаул? Или на корабль садились? А если б уже море переплывали? Ты б обратно поскакала?

— Не знаю, как бы тогда было, а сейчас я здесь и нужна своему народу.

— Да что ты сможешь-то супротив доспехов, да слонов, да пушек?! — вскричал Афанасий. — С воинами своими голопузыми, воевать не обученными толком?! Все равно их растопчут, что с тобой, что без тебя.

— И пусть. Я свой народ не брошу.

Кровь ударила Афанасию в голову. Он вскочил, схватил ее за руку, сдернул с кровати. Приблизил свое широкое, до глаз заросшее бородищей лицо к ее испуганному личику. Засопел, раздувая ноздри. Не придумав, что сказать, отпустил. Смерил горницу нервными шагами и снова сел на лавку. Обхватил голову руками. Лакшми присела рядом, потирая запястье, на котором наливались краснотой следы железной хватки купца.

Оба молчали. Наконец Афанасий не выдержал.

— А как же я? — жалобно вопросил он, подняв голову.

— Оставайся! — быстро ответила она, будто ждала этого вопроса. — У нас каждый воин на счету, а ты троих стоишь.

— На погибель верную?

Она в ответ только пожала плечами.

Афанасий снова уронил голову на руки. Да что ж это такое-то? Что же делать? Как уговорить? Ведь сгинем же ни за понюх. Бросить ее тут и уходить одному? От этой мысли внутренности Афанасия свернулись в тугой горячий ком, сердце провалилось в живот и замерло там, наливаясь мертвенной тяжестью. Господи, вразуми!

Ответ вспыхнул в его голове неожиданно. Встать, приголубить кулаком по темечку, завернуть в ковер — и в окно, и за городские ворота.

Если выносить не таясь, с гордо поднятой головой, мол, так и надо, стражники не подумают плохого, а вот если украдкой, с оглядочкой, — тут-то охранителям и насторожиться. Эту человеческую особенность он давно заметил и пользовался не раз. Тут главное — стукнуть так, чтоб лицо потом синевой не заплыло, а то будет ей нож по сердцу — почище умыкания. С умыканием-то она смирится дни через три. Бабы, они такие, а вот за синяки пилить будет, пока не сойдут.

Купец натянул на лицо улыбку, большую похожую на маску смерти, и шагнул к двери. Задвинул в ушко тяжелую щеколду. Повернулся к танцовщице.

— Афанасий, ты чего задумал? — насторожилась она и, скользнув по кровати, отодвинулась подальше.

— Да я ничего… Я это… Я… — пробормотал он, понимая, что выдает себя с головой.

— Стой где стоишь! — крикнула она. — Не дури. Я стражу позову!

— Да я это… Я… — бормотал он, приближаясь.

Вдруг выражение раздражения на лице Лакшми сменилось гримасой неподдельного ужаса. Купец услышал за спиной подозрительный шорох, но обернуться уже не успел. Тяжкий удар под основание черепа лишил его сознания.

Он не мог бы сказать, сколько времени пробыл в беспамятстве. Может, полдня, а может, и несколько мгновений не прошло. Мир возвращался к нему, постепенно обретая звуки, запахи и ощущения. Сначала появилась боль в том месте, куда пришелся удар. Завзятый боец, Афанасий прекрасно понимал, что с ним случилось. Кто-то подкрался сзади и предательски треснул по затылку. Потом начали обретать четкость звуки, похожие на сдавленное всхлипывание и возню, будто хряк подкапывал рылом деревянный забор.

Афанасий с трудом разлепил глаза. Спальня Лакшми была перевернута вверх дном, постель разворочена. Опрокинутый столик сиротливо задирал вверх кривые ножки. Лавки были раскиданы. Мелкие женские принадлежности мешались на полу с вывороченной из сундуков рухлядью.

Сама Лакшми сидела в углу. Руки ее были связаны за спиной ее же собственным поясом. Платье сбилось на сторону, бесстыдно обнажив круглые колени. Похоже, была она без сознания, но дышала. Грудь вздымалась и опускалась. Ритмично, хоть и не глубоко.

— Лакшми!

Афанасий рванулся к ней, но понял, что и сам связан, да не просто связан, а спеленут по рукам и ногам, да еще и прикручен к чему-то позади себя. Он дернулся, пытаясь освободить руки. Узлы держали крепко, но один все же чуть подался. То, к чему его прикрутили, шевельнулось чуть, но с места не сдвинулось.

— Очнулся, голубок? — раздался над его головой знакомый голос.

В поле зрения купца вплыла ужасная харя. Половиной она была похоже на человеческое лицо, половиной — на печеное яблоко, посреди которого белел заплывший бельмом глаз. Черные волосы с одной стороны обгорели до корней, а с другой поседели, на шее алели следы ожогов.

— Мигель?! — с трудом узнал Афанасий.

— То, что от него осталось, — прохрипело чудовище, еле шевеля губами.

— Что ты с ней сделал?!

— Да ничего пока. Стукнул по голове. Скоро очнется.

— Если с ней что случится…

Мигель не обратил на угрозы Афанасия никакого внимания. Даже не улыбнулся. Хотя такими губами, сухими, в кровоточащих трещинах, особо не поулыбаешься.

Афанасий взглянул на него и ужаснулся. Плащ португальца, весь в пятнах запекшейся крови, затвердел и напоминал шкуру зубастых речных животных. Руки были замотаны белыми тряпицами, сквозь которые тоже проступала кровь. Голые колени побагровели, будто с них сорвали почти всю кожу, а те куски, что остались, покрылись по краям зеленой каемкой гниющей плоти. Сапоги скукожились и будто прикипели к ногам. Наверное, ему было бы невыносимо больно, если б не безумие, горевшее в единственном целом глазу. Оно-то и толкало его вперед. Но куда?!

— Зачем пришел? — спросил Афанасий, просто чтоб не молчать.

— Сам не догадываешься?

Конечно, Афанасий догадался: чудище пришло мстить.

Надо попытаться как-то отговорить его, успокоить. Сделать что-то. Были б руки свободны, он бы ему шею-то свернул, а так… Хорошо хоть рот не заткнули.

— Неужто повинен я в чем-то перед тобой? Так не со зла, по дурости. Прости душу христианскую да разойдемся с миром.

— С миром? — В горле португальца что-то заклокотало. То ли он так смеялся, то ли пытался подавить приступ кашля. — Ты разнес в прах мою мечту, уничтожил все, что могло возвести меня на трон. Изуродовал меня самого. И мне тебя простить?! — В голосе Мигеля прозвучало истинное негодование и немного издевки.

— Ну да, Господь велел прощать. Не со зла же я… Не ведал, что так оно обернется.

— Вряд ли его слова касались таких вот случаев. — Мигель дотронулся кончиками перевязанных пальцев до обожженной щеки.

— Так ведь это ты подговорил обезьянца своего мной на арене позабавиться. Он ведь меня тоже убить мог. Хребет сломать.

— Не подговаривал я Ханумана. Я тебя тихо хотел убить. Без боли. — Мигель сунул под нос Афанасию граненый стилет. — А сразиться с тобой он сам задумал, за что и поплатился. Да и бог с ним, с уродом вонючим и богомерзким.

Афанасий подумал, что в первый раз видит, как крестится Мигель. Коротко, на католический манер. Значит, все-таки есть в нем Божья искра. Не потухла. Или просто по привычке? Все равно уж.

— Ну ладно, чего уж, дело прошлое, — Афанасий постарался, чтоб голос его звучал ласково и убедительно. — Ты, вон, у меня драгоценности увел, книжицу, сердцу дорогую, а я на тебя зла не держу. И ты на меня не держи.

— Дерьма кусок твоя книжка. — Мигель пнул ногой валяющийся на полу кожаный мешок. — Положу тебе на могилку. А драгоценности не твои, сколько повторять? И за многое ты мне задолжал — за лицо изуродованное, за отношение неуважительное тоже. Так что тут мы квиты.

— Но, Мигель…

— Остального не прощу, не забуду.

Португалец встал и прошелся по комнате, размахивая руками и что-то бурча под нос. Будто сам с собой спорил. И трясся все время, как одержимый. Совсем умом тронулся.

Лакшми вздрогнула и шевельнулась, хотя глаза ее по-прежнему оставались закрытыми.

Внимание Мигеля переключилась на нее. Он подошел к женщине, присел на корточки. Взяв за подбородок, покрутил голову вправо-влево, разглядывая ее бледное лицо.

— Красивая! — Он повернулся к Афанасию и прицокнул языком.

— Обычная! — стараясь, чтоб голос звучал как можно равнодушнее, ответил Афанасий. — У нас в Твери таких на каждой улице по десятку живет. А то и краше.

Пользуясь тем, что внимание Мигеля отвлечено, он несколько раз расслабил и вновь напряг могучие запястья. Веревка еще несколько подалась.

— А жениться ты на ней не собирался? — спросил Мигель.

— Да зачем мне? Что, у нас на Руси своих баб нет?

— Врешь ведь. — Чудовище хитро прищурило уцелевший глаз. — Я долго за окном стоял, слышал вашу перебранку.

— Пустое то. Я ее хотел к Мехмету отвести, чтоб передать за вознаграждение. А хочешь…

В дверь постучали.

— Госпожа, — раздался снаружи девичий голос, — с вами все в порядке? Я слышала какие-то голоса…

Мигель с неудовольствием посмотрел на дверь. Афанасий поостерегся что-то кричать, видя, что острие стилета покачивается около горла Лакшми.

— Госпожа! Госпожа-а-а!

Застучали по полу, удаляясь, босые пятки. Мигель нехорошо улыбнулся:

— Так что ты там предлагал?

— Хочешь, вместе пойдем, отдадим ее хорасанцу знатному, а вознаграждение поделим? Он денег много за нее даст.

— Денег?! — Мигель задумчиво посмотрел на повязки, сквозь которые сочились кровь и гной. — Не думаю, что проживу достаточно долго, чтоб потратить много денег, — пробормотал он. И вдруг перешел на визг: — Это ты меня убил!

В дверь снова постучали. На этот раз настойчивей.

— Госпожа! — прозвучал мужской голос. Наверное, кого-то из телохранителей-огнепоклонников. — Госпожа, с вами все хорошо?

— Я живой труп, понимаешь! — продолжал Мигель спокойней, не обращая внимания на стук.

Проклиная себя за не вовремя задвинутую щеколду, Афанасий снова напряг руки. Веревки подались еще немного.

— Но кое на что силы у меня еще есть. Я возьму твою женщину прямо тут, на твоих глазах. И если даже на ней умру, эта картина будет вечно стоять перед твоим взором.

В единственном глазу Мигеля безумие разгорелось с новой силой. Нетвердыми руками он стал расстегивать свой плащ.

В дверь били чем-то тяжелым, но она была сработана на совесть.

Отчаянье придало Афанасию сил. Он рванулся, не обращая внимания на боль. С радостью услышал треск ломающейся позади мебели, хлопки рвущихся веревок и свободно взмахнул руками. Оттолкнувшись связанными ногами, с места прыгнул на Мигеля.

Тот не увидел, но почувствовал его движение. Не оборачиваясь, отпрянул в сторону. Ударил пролетающего мимо Афанасия ногой под ребра. Купец приземлился на колени. Чтобы не придавить Лакшми, завалился на бок, ударившись ребрами об угол сундука. Мигель оказался рядом, пнул ногой под подбородок. Голова Афанасия откинулась, в глазах вспыхнули искры. Он едва успел разглядеть, как Мигель заносит ногу для второго удара. Пнул в свою очередь Мигеля. Тот взмахнул руками, перевернулся в воздухе, как кошка, шлепнулся на живот, откатился. Афанасий прыгнул следом, метя локтем в грудь. Португалец увернулся. Вскочил. Качнул шкаф. На Афанасия посыпались свечки и мешочки с благовониями. Чтоб не придавило тяжелыми досками, он отпрыгнул в сторону.

Трехгранный клинок пробил доски пола рядом с его ухом. Афанасий отмахнулся тяжелой рукой. Хрустнули под кулаком лицевые кости супостата. Вскочил как раз вовремя, чтоб заметить направленное в живот острие. Перехватил запястье. Поздно. Жало стилета на треть ушло в живот. Взвыв, Афанасий отстранился. Лезвие с чавканьем вышло из тела, по животу потекло горячее и теплое. Не отпустил запястье, скрутил. Мигель вскрикнул. Не давая вывернуть руку, кувыркнулся, влет зацепил каблуком Афанасия по скуле. В голове купца словно взорвался пороховой заряд, один глаз перестал видеть.

Упав на спину, португалец ударил тверича каблуком под коленную чашечку. Купец рухнул на другое колено, морщась от боли, но не отпуская руку Мигеля. Тот ударил ногой еще раз. Снова под ребра. Дыхание со свистом вылетело сквозь стиснутые зубы купца. Еще один удар сотряс его тело от макушки до пят. Но он не разжал пальцы.

Кости Мигеля затрещали. Клинок выпал и со звоном покатился по полу. Португалец несколько раз наотмашь ударил купца по голове свободной рукой, но, замотанная в тряпку, она почти не причиняла боли.

Афанасий продолжал стискивать и скручивать запястье Мигеля, таща его к себе. Тот бился, как птица в силке, но вырваться уже не мог. Наконец затрещала жилистая шея. Единственный оставшийся глаз Мигеля закатился под лоб. Все было кончено.

Купец зажал рукой пульсирующую рану. Не вставая на ноги, на четвереньках пополз к Лакшми.

Та пришла в себя. Она смотрела на Афанасия огромными черными глазами и пыталась что-то сказать. Но не могла. Что-то мешало ей. Испуг? Или, может?.. Пузырьки крови на губах? И небольшая дырочка над ключицей, из которой фонтанчиком била кровь? Проклятый португалец успел достать ее стилетом.

Афанасий бросился к танцовщице. Обнял, попытался зажать рану ладонью. Поднял к небу кулак, посылая проклятье, и тут же сотворил крестное знамение, моля исцелить и не допустить. Снова обнял. Все было бесполезно. На его глазах жизнь вытекала из Лакшми на пол тонкой алой струйкой.

Дверь жалобно заскрипела, прорубленная насквозь лезвием широкого топора.

Купец посмотрел на мертвое тело в своих объятиях, на Мигеля, лежащего в углу со свернутой шеей, на пятна крови на своей одежде и понял: если сюда ворвутся стражники — он не сможет оправдаться. Да и не станут его слушать, просто убьют на месте и все.

Что ж, поплакать можно будет потом, а сейчас надо свой живот спасать.

Словно бы подтверждая его слова, из двери выскочила изрубленная доска. Запрыгала по полу.

Осторожно он поднял Лакшми на руки и положил на кровать. В последний раз взглянув в ее лицо, стер с губ кровавую пену, закрыл глаза окровавленными пальцами. Поцеловал в холодеющий лоб. Подобрав цветастую тряпку, перетянул свою рану прямо поверх рубахи. Вытряхнул себе под ноги содержимое заплечного мешка Мигеля. Выгреб из кучи хлама книжицу Михаила. Бросил обратно. Отправил следом наволочку с драгоценностями.

Дверь затрещала и перекосилась, жалобно завыли выдираемые из стены гвозди. С той стороны донеслись яростные вопли стражников.

Последний раз он взглянул в лицо Лакшми, стараясь запомнить мельчайшие его черточки. Тяжело вздохнул, забросил за спину мешок и взобрался на подоконник.

Примечания

1

Ладанка — маленький мешочек, в который кладут ладан или амулет. Такому мешочку приписывали магическую силу, защищающую от зла. Обычно она носится на шее вместе с крестиком.

2

Считается, что каждая фигура в картах представляет определенного исторического персонажа: Юлий Цезарь — король бубен, царь Давид — король пик, Александр Македонский — король треф, Карл Великий — король червей и т. д.

3

Мошенник (от древнерусского «мошна» — кошелек) — человек, норовящий завладеть чужим кошельком.

4

Струг (от «строгать») — русское плоскодонное парусно-гребное судно XI–XVIII вв. длиной от 20 до 45 м и шириной от 4 до 10 м, служившее для перевозки людей и грузов. Использовалось на реках и озерах. Оборудовалось съемной мачтой с небольшим прямым парусом, который ставился при попутном ветре.

5

«Железная дева» — орудие смертной казни или пыток в Средние века — железный шкаф в виде женщины в костюме горожанки. Поставив туда осужденного, шкаф закрывали. Гвозди, которыми была усажена внутренняя поверхность «девы», вонзались в тело, и осужденный умирал долго и мучительно.

6

Михаил Борисович (1453–1505) — последний Великий князь Тверской (1461–1485), шурин Ивана III по первой жене.

7

Название «биржа» стали официально использовать только с 30-х гг. XIV в.

8

Ширван — историческая область и государство в Закавказье, на западном побережье Каспийского моря, простирался от Дербента на севере до дельты Куры на юге. В настоящее время часть территории Азербайджана.

9

Каспийское море.

10

Пушнина (устар.).

11

Борис Захарьич — воевода, возглавлявший тверские войска. Представитель рода Бороздиных, перешедших впоследствии на московскую службу.

12

Владыка Геннадий — епископ тверской в 1461–1477 гг., бывший московский боярин Геннадий Кожа.

13

Деньга — основная денежная единица того времени. Как серебряная монета начала чеканиться в XIV в. в Великом княжестве Московском, а с начала XV в. — и в других княжествах и республиках. Из весовой гривны серебра (204 г) чеканились 200 монет, которые составляли московский счетный рубль (в те времена рубль как реальная монета не существовал).

14

Ендова — низкий ковшеобразный сосуд с одной или двумя ручками для разливания или питья кваса, браги, пива за столом большой семьи.

15

Бус — полумифический корабль, ходивший по Волге и Каспию, имел до 60 м в длину и водоизмещение до 200 т.

16

Коч — поморское деревянное одномачтовое однопалубное промысловое парусно-гребное судно XI–XIX вв. Первоначально строились без применения металлов. Оснащались мачтой, навесным рулем и веслами. Также известны и двухмачтовые суда.

17

Ког — основной тип судна Ганзейского союза. Это высокобортное палубное одномачтовое судно с мощным набором корпуса. Характерная особенность — навесной руль и прямые штевни, сильно скошенные к линии киля.

18

Сарай-Берке построен в 1262 г. ханом Берке в пойме реки Ахтубы, на левом берегу. Это место хан использовал для кочевья. В 1396 г. город разрушен Тамерланом. В 1402 г. столица на этом месте возобновлена.

19

Хорасан («откуда приходит солнце») — историческая область в Восточной Персии. Ранее включала земли, находящиеся на территории современных Таджикистана, Афганистана и Туркмении. В Хорасане были расположены некоторые из главных исторических городов Персии: Нишапур (Иран), Мерв и Санджан (Туркмения), Герат (Афганистан).

20

Хаджи-Тархан — позднее переродилось в Астрахань, устоявшееся название в русском языке с XVII в.

21

Шемаха — с VI в. столица Ширвана. Шемаха располагалась на «шелковом пути», в месте, где сходились караванные дороги, соединяющие Азию и Европу.

22

Фаррух Йасар I — последний из великих Ширван-шахов. Наладил тесные дипломатические отношения с Османской империей и Россией.

23

Драккар (drakkar, от древнескандинавских drage — «дракон» и kar — «корабль», буквально — «корабль-дракон») — деревянный корабль викингов, длинный и узкий, с высоко загнутыми носом и кормой.

24

Персидская сабля — сабля с сильным плавным изгибом в нижней трети узкого клинка. Верхняя часть клинка значительно шире его окончания. Небольшая тонкая рукоять имеет маленькую головку и прямую длинную крестовину.

25

Первоисточником слова «лесть» был общеславянский корень lьstь, который пришел из языков германской группы, предположительно готского языка — list, что в переводе означает «козни, хитрость».

26

Лепые и красные — здесь: ухоженные и красивые.

27

Вира — древнерусская мера наказания за убийство, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного возмещения. Также вирой именовалось денежное возмещение за другие преступления.

28

Подклет — нижний (обычно нежилой) этаж деревянного или каменного дома; нижний этаж храма.

29

Гайтан — шнурок, на котором носят нательный крест.

30

Нил Сорский (1433–1508, в миру Николай Майков) — православный святой, знаменитый деятель Русской церкви. Основал скит, впоследствии названный Нило-Сорской пустынью.

31

Кизяк (тюрк.) — высушенный в виде лепешек или кирпичей навоз с примесью резаной соломы. Применяется на Ближнем Востоке, Кавказе и в Средней Азии как топливо и строительный материал.

32

Смолкни (древнерусск.).

33

Полуторный меч, он же бастард, — длинный меч, предназначенный для фехтования как одной рукой (обычно с коня), так и двумя (обычно пешком и без щита). Лезвие полуторного меча часто было короче лезвия двуручного, но длиннее одноручного, и точно так же рукоять.

34

Бутуровка — венгерская сабля малой кривизны.

35

Название «булат» образовано от персидского «пулад» — сталь.

36

Сольпуга — фаланга, бихорка, верблюжий паук (лат. solifuga) — неядовитые членистоногие отряда паукообразных (Arachnidae). Охотится, как хищник, не сплетая паутины.

37

Строительство стены относится ко времени правления Ширван-шаха Манусехра (1120–1149).

38

Древний город на северо-западе Индостанского полуострова (в 35 км от современного города Равалпинди в Пакистане), столица государства Гандхара. В III–II вв. до н. э. была административным центром северо-западной части империи Маурья. Древнейший археологический слой относят к VI в. до н. э. Являлась крупным центром торговли и ремесла, средоточием индийских, эллинистических, иранских и среднеазиатских культур. Известна также как центр древнеиндийской науки и образования.

39

Государственный совет.

40

Кувшины.

41

Корпус гуслей в старину делался из древесины явора, отчего и назывались они «яворчатые» или, чаще, «яровчатые».

42

Афонсу V Африканец (1432–1481) — двенадцатый король Португалии и Алгарве из Ависской династии. Прославился завоевательными походами в Африку.

43

Историческая область в Иране, между Гиляном на западе и Хорасаном на востоке. В источниках IX–XII вв. упоминается как Табаристан; название Мазандеран существует с XIII в. При Сасанидах известен как независимое владение мазандеранских правителей.

44

Киф, или кайф, — североафриканское название гашиша. Иногда этим словом называют североафриканский гашиш, когда хотят отличить его от продуктов из других стран.

45

Гурмыз (искаж. Ахура-Мазда) — арабское торговое государство XIV–XVII вв. на берегу Ормузского пролива (между Персидским заливом и Индийским океаном). Контролировало невольничьи рынки африканского побережья и морской торговый путь из Египта в Индию. Столицей был город Ормуз на одноименном острове, поблизости от современного Бендер-Аббаса.

46

Тава — парусное судно без верхней палубы.

47

Шешни — листья, которыми кормят лошадей.

48

Кхичри — питательная каша из дала (расщепленных бобов любого вида) и риса.

49

Женские груди.

50

Одалиска (от тур. odaliq — «горничная, рабыня, служанка») — женщина, состоящая в гареме султана. Одалиски воспринимались как наложницы.

51

Херувим — вооруженный пламенным мечом стражник у входа в Эдемский сад.

52

Серафим — ангел, особо приближенный к престолу Бога и Его прославляющий. У него шесть крыльев. В христианской системе ангельской иерархии это первый ангельский чин.

53

Кокосовый орех.

54

Алишер Навои (Низамаддин Мир Алишер) (1441–1501) — выдающийся поэт Востока, философ суфийского направления, государственный деятель тимуридского Хорасана.

55

Вера Мухаммедова — ислам.

56

Кафир — неверный, иноверец.

57

Гердан — среднеазиатская тяжелая двуручная палица с шипами.

58

Уменьшительное имя на Руси считалось знаком особого расположения.

59

Столица Хорасана, второй по величине город Ирана. Известен огромным комплексом усыпальницы восьмого имама шиитов Резы, вокруг гробницы которого город и возник около тысячи лет назад.

60

Титул верховного правителя, означающий в переводе «повелитель купцов».

61

Анкас — похожий на лодочный багор инструмент для управления слонами.

62

Рустам, Сухраб — герои персидских легенд.

63

Мелкие грызуны, крысы.

64

Лакшми — богиня изобилия, процветания, богатства, удачи и счастья. Старшая супруга Вишну.

65

Пыточная машина. Допрашиваемому связывали руки за спиной и поднимали за привязанную к ним веревку, отчего руки выворачивались назад и часто выходили из суставов.

66

Внешне булат отличается наличием беспорядочного узора, который получается при кристаллизации, в отличие, например, от сварного Дамаска, где узор получается закономерным.

67

Клевец — дробяще-колющее холодное оружие. Считается разновидностью боевого молота. Боевая часть выполнена в форме узкого прямого или отогнутого книзу острия. Топорище прямое, длиной в руку (60–80 см). Общая масса 1–1,5 кг.

68

Индийское название булата.

Content

Кирилл Кириллов
АФАНАСИЙ НИКИТИН
Время сильных людей

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Примечания