Кирилл Мошков

Увидеть Хозяина

Посвящается Анне

1. Траектория сбора

Я так и не понял, кто звонил. Голос был мужской, незнакомый, и говорил не по-сербски, как можно было бы предположить, исходя хотя бы из обстоятельств моего местоположения на тот момент, а по-русски. Да, точно по-русски. Но я так и не смог потом вспомнить, что именно сказал этот голос. Во всяком случае, сказанного оказалось достаточно, чтобы я слетел с постели, как ошпаренный, и наспех оделся – да еще и оделся не в то, в чем ходил каждый день в вычислительный центр, и не в то, в чем вечерами гулял по городу с Владко и Радой, а в то, что и взято-то с собой из Москвы было так, на всякий случай – вдруг получится съездить куда-то на природу, пройтись: старые, вытертые на швах черные джинсы, тяжелые, когда-то модные ботинки с высокой шнуровкой, привезенные отцом много лет назад из Австрии, под них – мягкие, очень плотно сидящие носки, которые за два лета походов по Подмосковью ни разу не подвели на предмет потертостей, и наконец – универсальный тонкий черный свитер без горла. Единственное, что схватил с вешалки, а не с самой дальней полки шкафа – кожаная куртка. Глянул в окно кухни, видное из прихожей: было солнечно, но я знал, что еще холодно – март даже в Белграде не самый теплый месяц. Почему-то не задумался, брать ли деньги, документы (впрочем, временное служебное удостоверение и так лежало в куртке, и там же по карманам была рассована какая-то мелочь, буквально несколько тысяч динаров, вперемешку с теми двумя «сникерсами», которые мы с Радой вчера почему-то не собрались съесть на прогулке). Схватил из кухни самый длинный и твердый нож, какой нашел – тот самый, золингеновский, подарок от начальника лаборатории, – удачно приспособил под ножны кожаный чехол от подаренного на день рождения Радой немецкого зонтика (Владко еще обижался, что зонтик был лучше, чем тот, что он за день до этого купил в «Центруме») и засунул сзади и сбоку за ремень джинсов, под куртку. Пожалуй, уже к этому моменту я не смог бы воспроизвести то, что услышал по телефону, но полученный импульс был так силен, что я безо всяких размышлений схватил с полки берет и выбежал в подъезд, не взяв ключа, просто хлопнув дверью (в конце концов, у Владка был свой ключ, разве не так?).

Лифт буднично открылся и столь же буднично поехал вниз, вот только не было в нем ни обычно встречаемой по утрам ворчливой дамы с собачкой с последнего этажа, ни регулярно попадающего в один со мной лифт второго московского практиканта, Сереги Грибакина, который за семь месяцев уже успел дважды побывать на ковре в посольстве из-за прогулов на работе, ни других соседей, знакомых и незнакомых, – пустой лифт со смешной надписью «Не олабавите дирку, док лифт не започиње кретања».

И что-то долговато я опускался для поездки с двенадцатого этажа на первый. Сколько именно – я не смог бы сказать: не считал. Но долго, слишком долго.

Впрочем, я не удивлялся. Импульс звонка все еще действовал, так что я принимал все как должное. Я знал, что лифт откроется не в подъезд дома Института экономики. Знал это твердо. Поэтому, когда лифт встал и раскрылся в лес – я просто вышел и тут же, как, видимо, было мне сказано по телефону, побежал.

Я даже ни разу не оглянулся, чтобы полюбопытствовать, как именно может выглядеть дверь лифта в осеннем лесу.

Осеннем?

Да, похоже, здесь начиналась осень. Моросил мелкий, почти незаметный взгляду дождь. В непривычной листве незнакомых деревьев среди сплошной темной, угрюмой зелени мелькали желтые и красные проблески. Под ногами было полно прелой листвы – впрочем, наверное, еще прошлогодней, просто размоченной сейчас дождем до состояния осклизлой, неприятной кашицы. Австрийские бутсы оказались в самую струю, как выразился бы Серега Грибакин.

Нож за ремнем сползал набок. Золингеновское лезвие не ржавеет: я вытащил нож и дальше бежал, держа его в правой руке.

Я не любил бегать, но знал, что бежать надо, потому что надо куда-то успеть. Я уже не помнил ни единого слова из сказанных в трубке – только одно странное словосочетание засело в голове и жило там, плавая внутри лба, стоило мне только на полсекунды закрыть глаза: «траектория сбора». Я мог бы поклясться, что как раз именно этих слов сказано мне не было, но отвязаться от них тем не менее не было никакой возможности, и мог я поклясться еще, что относились они именно к этой старой, почти заросшей мелкой незнакомой травой, покрытой мокрыми прелыми листьями незнакомых деревьев тропе, по которой я бежал сейчас трусцой – необходимый компромисс между неизбежностью бега и активной нелюбовью к этому виду человеческой деятельности.

Я знал, что быстро выдохнусь: ходить я мог часами без привалов, очень любил пешее хождение, тем более – по лесу, но бег меня даже в те годы выматывал почти моментально. Помнится, и в армии выдержал я один только кросс, после чего был благополучно взят в радиоразведку и более никаких кроссов уже не бегал, обнаружив столь жизненно необходимое лентяю-майору знание немецкого и английского языков, которые сам майор знал на твердую тройку с двумя минусами.

И, когда я сказал себе все это, сбор начался.

Первый выбежал справа, выбежал настолько же не таясь, как и я сам. При виде его я вытаращил глаза, но удивление того, второго, было явно сильнее. Еще бы! Ведь я, по крайней мере, любил исторические кинофильмы. Я не был специалистом по средним векам, но при взгляде на выбежавшего справа в голове всплыли читанные в книгах слова – кольчуга, меч, шелом и даже почему-то «засапожник» – просто потому, что у этого здоровенного, но очень молодого парня, подбородок которого еще даже бородой как следует не зарос, наверняка в обоих мягких кожаных сапогах было по засапожнику. Бежал парень ровным, ходким шагом. Видно было, что, если он и не питает особой склонности к бегу, то бежать тем не менее способен долго и достаточно быстро. Здоровенный меч (всплыло из тех же книжек слово «двуручный», но вряд ли он был двуручным, этот неширокий, но прямой и длинный клинок в богато украшенных наборными оковками кожаных ножнах) он держал на плече, пользуясь им, по всей видимости, как противовесом для того, чтобы менять на бегу центр тяжести и тем самым давать отдохнуть разным группам мышц.

Каким же я сам увиделся этому здоровяку с четырьмя пшеничного цвета косичками, свисавшими из-под круглого кожаного шлема, окованного темными металлическими полосами с тонкой, красивой золотой насечкой? Трудно сказать, за кого он меня принял. Во всяком случае, его удивление было посильнее: вряд ли в его жизненный опыт могла укладываться такая фигура, как я. Но, видимо, полученный меченосцем импульс был не слабее, чем тот, что вонзился в мою голову сквозь телефонную трубку. Меченосец опознал во мне своего и подстроился бежать рядом.

С минуту мы бежали молча. Потом здоровяк ровно, негромко, сберегая дыхание, проговорил на бегу:

– Здоров буди. Кто сам?

Это не сербский, подумал я. Дела-а… Средние века? Как это сказать на разговорном древнерусском, которого я не знаю? Вот влип. Ладно, попробуем церковнославянский.

– Аз есмь Ким.

Бегущий рядом опять вытаращил глаза, повернув в мою сторону свою редкую светлую бородку.

– То имя твое?

Я судорожно вспоминал формулу положительного ответа и не вспомнил, пробормотав что-то усредненно-славянское:

– Так есть.

Ответ, кажется, полностью удовлетворил меченосца.

– Святослав яз.

И опять мы побежали молча. На бегу Святослав жестом попросил показать нож, с минуту нес его в левой руке, держа перед глазами, потом вернул – ручкой вперед, – с одобрением, кратко заметив:

– Добра работа.

Слева деревья на несколько секунд разошлись, открывая устье меньшей тропки, и оттуда выбежал третий.

Ох ты, подумал я. Нет, не средние это века. Ой, не средние.

Третий ростом был еще выше второго, и тоже блондин, только не такой пшенично-белый, и была у него на голове круглая, чрезвычайно удобная для такой погоды шапочка, вроде тех, что носят в горах Грузии сваны, только не войлочная, а какая-то синтетическая, поблескивающая. Была у третьего борода, мокрая от дождя, и коса волос сзади из-под шапочки, была на нем черная, какая-то мерцающая, явно тоже синтетическая куртка с тонкими зелеными линиями вдоль рукава и такие же штаны с узкими зелеными лампасами, а на ногах – бутсы, вроде как у меня, но, опять же, не кожаные. За плечами у него чрезвычайно толково и эргономично был устроен немаленький рюкзак, тоже черный и переливающийся отсветами серого неба, и рюкзак этот совсем не прыгал на бегу, а в руках у бегущего, как и у меченосца с косичками, был противовес: короткое, но грозное с виду оружие, то ли ружье, то ли пулемет, с толстым стволом и утолщениями в неожиданных местах – газоотводы? магазины? рукояти? – непонятно.

Побежав рядом, третий одобрительно посмотрел на Святослава, на меня и так же, как Святослав, низким, звучным голосом негромко и ровно проговорил длинную, по интонации – явно приветственную фразу…

Совершенно непонятную. Было в ней слогов, наверное, двадцать, и на них – примерно четыре согласных звука.

Я выразил лицом непонимание. Светлые густые брови бородача приподнялись ломаным углом, зеленые глаза удивились. Он произнес другую фразу.

Английский?

Ну и акцент у него.

– Seems that we all look strange to each other, – сказал я в ответ, не уверенный, что понял слова бородача.

– Sure, – откликнулся тот. Это было явно по-английски, так что бородач, скорее всего, меня понял. Но следующая фраза прозвучала как одно слово, причем не совсем английское. – Идзгадабидатвэй.

Прошло, наверное, секунд десять, пока я мысленно вычленил из этой морфемы вполне удобопонятное «it's got to be that way». Акцент, ну и акцент, думал я.

– То немчин? – деликатно, вполголоса, спросил меня справа Святослав.

– Так есть, – отозвался я.

– My name is Dick, – сказал бегущий слева.

– I'm Kim, – откликнулся я.

– Good.

Следующие несколько минут мы бежали молча, и я думал, что, вроде бы, втянулся в темп бега, но долго мне так не пробежать, нет, не пробежать.

Справа к нам присоединился четвертый. И этот бежал толково, и видно было, что привычен он к бегу не меньше Святослава, что было для меня неудивительно: видно было, что эти двое делят одно время, хоть и рождены за тысячи верст друг от друга. Был этот четвертый молод, пожалуй, еще моложе меченосца с четырьмя косичками, и бежал босиком, отчего его смуглые ноги почти по колено были уже покрыты грязью. Его деревянные гэта были привязаны сзади, рядом с туго увязанным фуросики, хакама задраны к самому поясу и то ли пристегнуты, то ли привязаны к нему, на лбу, под растрепавшейся воинской прической, блестели капли дождя и пота, а руки почти не двигались на бегу, покойно лежа на длинных рукоятях обоих мечей, большого и малого. Четвертый глянул на нас гордо и непроницаемо, но чуть поклонился на бегу, признавая своих, и побежал вперед, чтобы не толкаться на тропе. Теперь впереди нас мелькали его черные от лесной грязи пятки и поблескивала изящная черно-желтая оплетка ножен его мечей.

Я с удивлением заметил, что в лесу изрядно стемнело. В Белграде ведь было восемь утра, когда я вызвал лифт. Дела-а…

Я уже сбил дыхание, и лес перед глазами дрожал, покрываясь радужными кругами.

Дорога сворачивала вправо. Тот, что бежал впереди, замедлил бег, перешел на мягкую рысцу и наконец встал, вглядываясь вперед. Рядом с ним остановился Святослав, сдвигая шлем на макушку и тоже вглядываясь. Я уперся руками в колени, судорожно пытаясь поймать дыхание. Дик со своей пушкой просто сел на траву возле тропы, дыша тяжело и громко: видно было, что бегать он тоже небольшой любитель.

Потеряв интерес к тропе, самурай с двумя мечами и меченосец в кольчуге наклонились, вглядываясь в лес по обе стороны дороги. Самурай, смотревший влево, тронул Святослава за локоть и показал за спину Дика, вдаль, под деревья. Теперь и Святослав, нагнувшись, чтобы дальше видеть под кронами похожих на ели хвойных великанов, смотрел в ту сторону. Выпрямившись, он весело сказал мне:

– Овамо идемо, Киме, до опушки. Немчину кажи.

Самурай пошел туда, вглубь хвойных зарослей, первым; за ним, не оглядываясь – Святослав. С трудом выпрямляясь, я сказал Дику:

– We gotta go. They say there's a clearing.

Дик молча кивнул и поднялся, вскинув свою пушку на плечо. Я спросил, указывая на незнакомое оружие:

– What's that?

Дик посмотрел на пушку, потом на меня.

– You gotta be from another time stream, right? You looked quite puzzled when you looked at me.

Ну, то есть это на нормальном английском его слова прозвучали бы так. Он говорил, склеивая слова в длинные конгломераты, да еще с довольно суровым акцентом вроде немецкого, и грамматика его фраз была странновата, но понимать его было вполне можно.

– Наверное, – ответил я по-английски. – Я ничего не знаю о потоках времени, но, судя по всему, мы все четверо – из разных.

Мы продрались сквозь густые заросли тонких, вертикально торчащих прутьев, чтобы не потерять из виду двух остальных. Сильно темнело.

Дик тем временем встряхнул свое оружие.

– Это плазмогенная винтовка.

– Стреляет плазмой?

– Почти так. Стреляет пулями, как в твое время. Но, вылетев из ствола, пуля превращается в заряд перегретой плазмы. Очень эффективное оружие.

– В мое время… Какое сейчас время, а?

Дик помолчал, потом сказал:

– Ну, судя по тому, что ты не говоришь на линке… Век так двадцать второй, двадцать третий, а? Там, откуда ты?

– Конец двадцатого. 1987-й, чтобы быть точным.

– А-а… – протянул Дик. – Так ты ближе к этим ребятам, чем я к тебе. Сейчас три тысячи девятьсот двадцать третий.

Я длинно свистнул и больше ничего не говорил до тех пор, пока мы не вышли на опушку.

В первую секунду я обратил внимание на то, что хвоя под последними, уже не стройными и высокими, а короткими и кривыми елками, – сухая. Трава на опушке тоже была сухая, упругая, сильная, как бывает в Подмосковье в сентябре, пока не ударят дожди. Потом я разогнулся и присвистнул: темнеющее вечернее небо над нами было совершенно чистым.

Я обернулся к лесу. Между деревьями было уже совсем темно, но там, в глубине, где стояла уже сторожкая, молчаливая лесная ночь, продолжал моросить дождик. Я задрал голову: над лесом висела туча, но ровно над нами она кончалась, как бывает над горным обрывом или над берегом моря.

Я повернулся. Трое остальных уже стояли метрах в двадцати от меня, на краю обрыва, поросшем пучками высокой, выгоревшей за лето травы с серыми метелками.

Я пошел к обрыву, и по мере того, как я подходил, снимая берет и засовывая нож обратно в ножны за поясом, глаза у меня округлялись. Казалось, я поднимаюсь над целым миром. В наступающих сумерках передо мной раскидывалась колоссальная равнина – почти плоская, с редкими, невысокими, пологими холмами, почти безлесная, с нечастыми островками рощиц и зарослей, тянущаяся, кажется, на десятки, если не сотни километров. Был там и блеск небольших озер и нешироких речек, были, кажется, какие-то дороги. Встав на краю, среди метелок высокой травы, я не удержался от восхищенного восклицания. Только сейчас мне удалось оценить высоту обрыва, на котором мы стояли – не менее полукилометра!

А тем временем слева, вдоль опушки, к нам подошел пятый.

Этот был старше самурая, старше Святослава – наверное, мой ровесник или около того. Трудно было сказать, какое время или какая земля породили его. Обтягивающие черные штаны и широкая, мешковатая, грубой кожи куртка с остроконечным капюшоном, равно как удобные, но при этом достаточно изящные остроносые сапоги, изрядно заляпанные грязью, и черный кожаный заплечный мешок ничего ясного об этом не говорили. Был он смугл, почти темнокож, и чисто выбрит. Капюшон не позволял этого рассмотреть, но, похоже, была выбрита и его голова. Он был невысок ростом и гибок, но довольно широк в плечах. Оружия при нем видно не было.

Подойдя, он обвел всех глазами и произнес длинную фразу все на том же языке с преобладанием гласных. Дик ответил. Смуглый показал рукой куда-то за спину, под обрыв. Дик вгляделся туда и сказал мне:

– Не будем высовываться пока. Нас могут оттуда увидеть.

Я обернулся и долго вглядывался в далекий горизонт. Там, где горизонт уходил в темно-фиолетовое небо, к нему как будто прильнула тяжелая, близкая туча.

Постройка? Ничего себе постройка, между прочим.

– Это черная цитадель, – сказал Дик, как будто это все объясняло.

Я на всякий случай отступил от края обрыва, в метелки травы, и, видя это, отошел и Святослав, а за ним и самурай, который теперь приблизился к вновь пришедшему, гордо поклонился и назвал свое имя:

– Куниэда Като.

Смуглый сделал такой жест рукой, будто отдавал честь сразу в три стороны, и ответил:

– Ланселот.

Обращаясь к Дику, он произнес длинную поясняющую фразу.

– He says it's a nickname, he'll say his real name later, – передал Дик.

– На каком языке вы с ним говорите? – спросил я.

– Это линк, – несколько удивленно отозвался Дик. – Ах да, в твое время его еще не было. Это общий язык. Очень простой. Ночевать, похоже, надо тут, над обрывом, так может, я дам вам его выучить за ночь?

Я выразил непонимание.

– Базовый курс – бесплатный и доступен в сети, – объяснил Дик, – я скачаю на свой блокнот, загружу на… (следующего слова я не понял, звучало оно как hype pills) и дам вам на ночь. К утру он у вас усвоится.

– Вот как, – сказал я осторожно. – Это не вредно? Дик засмеялся.

– Ты часто принимал hype pills?

Я пожал плечами:

– Похоже, никогда, раз я не знаю, что это такое.

– Тогда тебе не о чем беспокоиться.

Оказалось, речь шла о крохотных, миллиметра два в диаметре, красных таблетках, которые Дик вкладывал в какой-то разъем того, что называл «своим блокнотом» (плоская книжечка размером в ладонь, веселенькой зелененькой расцветки, без всяких видимых признаков клавиатуры или экрана, хотя на одну из сторон раскрытой книжечки он смотрел, а другой время от времени касался пальцами – впрочем, намного реже, чем требовалось бы для управления компьютером: что я, компьютеров не видал, что ли? Конечно, в Союзе ничего более сложного, чем «Искра-226», я не встречал, но в Белграде-то отдел, где я стажировался, имел настоящие «Макинтоши»!). Вынув «гипнопилюльки» из блокнота, Дик дал по одной мне, Святославу и Като и объяснил, что надо их проглотить и запить водой (у него и у Ланселота в заплечных мешках были литровые прозрачные фляги с какими-то надписями незнакомым алфавитом).

У самых елок, невидимые с равнины, мы развели крохотный костерок, разогрели копченое мясо, которое нашлось у Ланселота, и грубый серый хлеб, которым поделился Святослав. Добавили спинку вяленой рыбы, извлеченную из фуросики Като, разрезали на пять частей два моих «сникерса» и длинную, со странным тимьяновым запахом, но приятного вкуса колбасу из рюкзака Дика, сделанную, по всей видимости, вовсе не из мяса. Получился вполне приличный ужин, во время которого все доброжелательно переглядывались и в меру возможностей переговаривались – последний раз, когда мы еще не понимали друг друга. Потом костерок потух, стало холодать, мы сбились в тесную кучу, запахиваясь и застегиваясь, и постепенно заснули.

Я проснулся перед рассветом. Над миром, далеко впереди, за обрывом, вставало солнце. Полно, да солнце ли? Светило красным шаром вздымалось из-за далекой, плавно изогнутой холмистой линии горизонта, и видно было две крупные, отчетливо различаемые крошечными дисками планеты – одну на фоне алого яблока, черную; другую – рядом, как бы полупрозрачную; а также – что уж совсем ни в какие ворота не лезло – короткую, отчетливо видимую более светлую прямую полоску наискосок солнечного диска, которая не опускалась по нему, как было бы, если ее образовало бы неровное преломление света в атмосфере, а ползла вверх с ним вместе, не оставляя сомнений в том, что это какое-то явление на поверхности светила.

Только сейчас, сев и закашлявшись от стылой, пронизывающей ясности воздуха и глядя на это невозможное солнце, я понял наконец, как непоправимо, невозвратно далеко позвал меня голос в телефонной трубке. Что-то там было про преступление, которое нужно было раскрыть и ликвидировать его последствия – только совсем, совсем другими словами.

Я осторожно, чтобы не растолкать остальных, встал и только тут увидел Куниэда Като. Юный самурай сидел спиной к нам, лицом к восходу, у самого края обрыва, но среди метелок высокой травы, чтобы его нельзя было заметить снизу. Я подошел к нему и сел рядом: глаза Като были открыты, он неподвижно глядел на восход, как-то слишком неспешно разгоравшийся над горизонтом, руки ровно лежали на коленях, сдвинутых вместе.

Медитирует, подумал я. Уважаю.

Я тоже посмотрел немного на рассвет, окончательно убедившись в том, что красное светило вовсе не спешит выползать из плотных слоев атмосферы. За прошедшие десять минут на Земле оно давно бы поднялось надо горизонтом, обретая слепящую яркость. Здесь же оно едва сдвинулось вверх. Только та планета, что ползла по его диску, сейчас сместилась на самый его край, противоположный яркой ровной полоске, и вокруг ее черного кружка отчетливо видны были яркие рожки освещенной с обратной стороны атмосферы.

Сзади послышался душераздирающий зевок, шаги, и возле меня в траву опустился Дик.

– Чего рано так поднялся? – спросил Дик. – Рассветы тут долгие. Очень сильная рефракция. Оно полчаса будет висеть над горизонтом. Потом пулей помчится вверх.

Дик говорил на том самом певучем языке почти из одних гласных. Я понимал Дика. Я не удивлялся: мне же вчера дали таблетку, чего тут удивляться-то.

– Как называется этот мир? – пропел я сам, удивляясь только, как мне удается выделить эти три разных тона в одном и том же слоге «оа».

– Новая Голубая Земля, – ответил Дик, расчесывая бороду пятерней. Я вчера видел, что у Дика есть расческа, но уже успел понять, что Дику нравится походная жизнь и он охотнее ест с лезвия, даже если в корпусе его складного ножа прячется вполне приемлемая трехзубая вилка. – Это – Новое Солнце. На ваше земное Солнце оно, как видишь, мало похоже. А вон те две планеты видишь?

– Вижу.

– Одна из них – Мир-Гоа. Там добывают трансуранидовый конгломерат. Не знаю, какая из них. И как вторая называется – тоже не знаю.

– Ты тут живешь?

– Нет. Бывал когда-то. Два раза. Давно, лет двенадцать назад.

– А где ты живешь?

– В космопорте.

Я не стал спрашивать, где находится этот космопорт. Не хотелось казаться совсем уж невеждой.

Дик искоса посмотрел на меня.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать два.

– Гм-м, непохоже. Хотя да, в ваше время двадцать два – это как сейчас четырнадцать-пятнадцать…

Я не стал уточнять. Потом все пойму.

Куниэда слева глубоко вздохнул и сделал низкий, долгий поклон в сторону светила, коснувшись волосами сырой от росы травы. Потом сел поудобнее, скрестив ноги, и улыбнулся.

– Странное чувство, – сказал он хрипловатым голосом. – Вы говорите на чужом, варварском языке – а я все понимаю и даже сам могу говорить на нем.

– Теперь мы все будем понимать друг друга, – серьезно сказал ему Дик. – Ты самурай, Като?

– Еще нет. Мне только пятнадцать лет, хотя, как видишь, я уже ношу прическу воина. Я – сын самурая. Мой отец, воин Куниэда Муроноскэ, служил князю Цугивара, пока не погиб при осаде Цугиварадзимы, когда Минамото под началом Асикага Ёсикиё обрушились на Тайра, и Хэй отступили в наши места. А мой старший брат, воин Куниэда Макото, служил князю Оно, младшему в роду Цугивара, под началом самого Ёсинака. Но я еще не состоял на действительной службе, когда голос какого-то ками… ну, духа, как это сказать… голос из моего кодати, малого меча, позвал меня.

– Что тебе было сказано? – с живейшим любопытством спросил Дик.

Като засмеялся, обнажая в улыбке два белых передних зуба.

– Я теперь уже не смогу объяснить. Я только понял, что свершилась где-то величайшая несправедливость, и исправить ее без меня невозможно, и теперь здесь будет мое служение.

– Да-а… – Дик задумчиво подергал себя за косу. – Ким, а у тебя?

– Примерно то же. Только голос был не из меча, а по телефону.

Дик хмыкнул.

– Мне тоже позвонили. И та же история: ничего не помню, но нисколько не сомневаюсь, что все правильно.

Он засмеялся. Смех у него был хороший: так, наверное, смеются очень независимые, раскованные и умные люди. Мне, во всяком случае, не так уж часто приходилось слышать такой смех.

Сзади подошел, зевая, Святослав.

– Вот и говор у нас общий образовался. Дик, немчине, это от тех красных крупинок, что ты нам дал вчера?

Дик с интересом глянул на витязя.

– Правильно угадал. Ты, Святослав, тоже воин?

– Воин, – подтвердил тот, усаживаясь слева от Като. – Дружинником я был у князя нашего, Василия Ольгердовича. Только я и сам князь. – Он смущенно усмехнулся. – Младшего, правда, роду. Ну, отец мой, Ингварь Олегович, Ольгердовичу двоюродным братом приходился, по линии стрыя его, Брыксы. Так что простым копейщиком не поездил я, сразу десяток водил.

Я заинтересовался:

– Где вотчина твоего князя?

Святослав Ингварьевич махнул рукой куда-то в сторону.

– Забровск. У Галызни.

– Какой земли-то?

– Да в том-то и которы. Ольгердович-то, он за Волынь стоял. А отец его, светлейший, он за Галич. Семь лет уж рядились.

Я глубокомысленно покивал головой. О Галицко-Волынской земле после школьного курса истории я знал только, что был там какой-то Даниил. Что за Даниил, когда он был, чем занимался – убей, не вспомнить теперь.

Я перевел взгляд на Дика.

– Ну, а ты тоже воин?

Тот засмеялся.

– Да нет. Плазмоган-то охотничий. И калибр у него не боевой, побольше будет. Это на большого зверя. Вообще-то это антиквариат. С ним еще мой дед на тагира ходил, на Леде. А я сам – мирнее некуда. Я камераман.

– Оператор телевизионной камеры, – пояснил я сам себе.

Дик уважительно кивнул.

– А не так уж ты от наших времен и далек. Да, верно. На телевидении мне тоже пришлось поработать. Зовут меня полностью Ричард Лестер. Член Имперской гильдии профессиональных камераманов.

– Ты ведь постарше нас. Святослав Ингварьевич, тебе сколько?

– Восемнадцать.

– Ну вот, видишь. А тебе, Дик?

– Это точно, – отозвался Дик. – Постарше я. Мне тридцать пять.

Позади Дика, рядом со мной, сел неслышно подошедший Ланселот.

– О, я слышу, таблеточки подействовали. Вот и славно. Молодец, Дик. Я сам не догадался. Впрочем, у меня таблеток нет с собой – съел все, надо было с неделю назад кое-чего подучить перед работой.

При утреннем свете было видно, что Ланселот не так уж молод. Я искоса рассматривал этого странного человека.

– Вы с Диком из одного времени? – спросил я наконец.

Тот только засмеялся, кивнул, но ничего не сказал.

– Ланселот с периферии, – серьезно пояснил Лестер. – Очень далекий, недавно населенный мир. Там у них суровая жизнь. Ланселот – ночной разведчик.

– Ниндзя, – кивнул Като. – Тяжелое служение.

Ланселот с уважением взглянул на Куниэда.

– Верно, воин. И ниндзюцу я тоже изучал.

Больше он ничего не сказал и стал слушать, как Святослав выспрашивает у Като, насколько труднее биться двумя легкими мечами против одного тяжелого. Слово за слово, два рыцаря отошли назад, на опушку, извлекли мечи и, быстро перемещаясь по траве, стали обмениваться выпадами.

Насмотревшись в Югославии голливудской продукции, я ждал, что несравненное боевое искусство Востока сейчас быстро посрамит грубое и примитивное ратное ремесло дикого Севера, но не тут-то было. Святослав не был так скор, как Като, который прыгал не хуже кошки, но у русича были очень сильные и быстрые руки. Он споро орудовал своим длинным мечом, который держал-таки за рукоять двумя руками (хоть ширина и вес лезвия и не соответствовали моим представлениям о древнерусском двуручном мече), и ни разу не дал самураю дотронуться до своего тела клинком, хотя и самому ему не удалось нанести Куниэде ни одного серьезного удара. Попрыгав и согревшись, они засмеялись и пошли обратно к краю обрыва.

– Нам, скорее всего, пора, – сказал им Дик. – Спуск длинен и утомителен, зато там, внизу, есть харчевня.

– Ты знаешь, куда мы идем? – спросил его Святослав.

Дик встал и показал рукой влево, где к залитым солнцем полям у горизонта все так же прижималась, угрожающе нависнув, пирамидальная страшная туча, вокруг которой, казалось, солнечный свет замирал от робости.

– Нам туда, к черной цитадели. Мы все слышали про преступление, а я слышал еще и про преступника.

– Я тоже, – сказал Ланселот. – Хозяин цитадели. Мы идем против него. Хотя, как мне кажется, мы все пока еще в здравом уме и твердой памяти.

Он вздохнул и стал спускаться первым. Вчера, в сумерках, мы не заметили: влево от кромки обрыва уходила глубокая, поросшая по краю густым кустарником складка склона, по которой под большим, но вполне проходимым уклоном непрерывной, слегка изгибающейся ниткой тянулась тропа. Судя по видимым отсюда ее изгибам, на спуск должно было уйти больше часа.

На спуск ушло четыре часа. Спуск сверху не казался длинным, но сверху он и не был виден весь. По вертикали мы спустились всего метров на шестьсот, но прошагали при этом не меньше восьми или даже десяти километров (во всяком случае, Ланселот сказал «пять-шесть миль», а я уже знал, что в Империи в ходу мили, футы и фунты). Мне хотелось идти рядом с Лестером, потому что в этом новом и странном мире он казался мне единственным проводником и, уж во всяком случае, единственным, кто мог ответить на мои вопросы – а было у меня их довольно много. Однако сразу получилось так, что вперед пошли Като и Святослав, за ними шел Ланселот, за ним – а временами, когда ширина тропы позволяла, рядом с ним – я, а Дик шел довольно далеко сзади, потому что – во-первых – он был не только старше нас всех, он был еще и тяжелее нас всех, и ему было физически довольно трудно спускаться по этой невесть кем и когда проложенной неровной тропе, укрытой от прямого взгляда с равнины то кустарником, то обломками скал, то неожиданным выступом, для обхода которого приходилось не спускаться, а подниматься. Во-вторых же, Ланселот попросил его идти сзади, потому что плазмоган Лестера, как охотничье оружие, якобы обладал большей дальнобойностью и точностью стрельбы, чем оружие ночного разведчика, и Дику предпочтительнее было все время находиться выше нас, чтобы видеть больше и дальше.

Теперь я знал, чем Ланселот вооружен и как называется это оружие – впрочем, название это меня изрядно повеселило: он назывался, строго говоря, пистолет. Это был тяжелый, примерно в два килограмма весом, предмет, который разведчик носил в кобуре под одеждой (почему я сразу его и не увидел). У него не было ствола или рукояти: он надевался на руку и был немного похож на биту для древней игры в священный мяч у индейцев майя. На широком и относительно пологом отрезке тропы мы с Ланселотом немного пообсуждали этот «пистолет». Он имел несколько рабочих частей, насколько я понял. Он мог (на близком расстоянии) давать узконаправленный высокоэнергетический разряд каких-то «микроволн» – я смутно подозревал, что эти волны были как-то связаны с тем шкафчиком под названием «microwave oven», который – я видел – висел над газовой плитой на кухне у американского журналиста Джерри Павича, к которому мы с Серегой Грибакиным тайком бегали несколько дней назад, чтобы посмотреть у него на видео «Blues Brothers». Еще это оружие могло – уже на большем расстоянии – давать разряд в каком-то другом диапазоне: убить таким выстрелом было уже нельзя, но можно было оглушить противника, ввести в состояние шока. Что же до толстого ствола, обрез которого при ближайшем рассмотрении был виден в торцевой части «биты», то это таки был плазмоган – близкобойный, непригодный для точного прицеливания, но зато практически бесшумный и обладающий огромной убойной силой. По каким-то полунамекам в сдержанной, полной недомолвок речи Ланселота я понял, что у него есть при себе и еще какое-то оружие, но уточнять он ничего не стал.

На второй час, когда дорога вдруг пошла круто вниз по почти открытому месту, Дик вдруг предупреждающе свистнул сверху, и мы залегли вдоль тропы. Дик вполголоса сказал сзади:

– На шоссе внизу патруль.

Ланселот буднично сказал – то ли ругнулся, то ли просто констатировал факт:

– Слуги сатаны.

Нельзя сказать, что эти два слова не произвели на меня впечатления. Я смотрел на то, как Ланселот, приникнув к камням, глядит вниз.

– Я могу взглянуть? – спросил я его.

– Не очень высовывайся, – тихо ответил он. – Посмотри.

Я приподнял голову, осторожно выглядывая между стеблями редкой жесткой травы.

Да, внизу было шоссе: раньше я не выделял эту полосу деревьев, явно высаженных искусственно, среди той растительности, что виднелась внизу, под обрывом. Дорога была, вероятнее всего, покрыта не асфальтом, потому что ее полоса практически не выделялась в густой траве; зато выделялось то странное, черное, округлое, похожее на мыльницу, что бесшумно двигалось в сотнях метров от нас, приближаясь сзади – если считать направление «вперед» тем направлением, в котором мы спускались. Видимо, машина?

– Чьи-чьи слуги? – как можно небрежнее переспросил я.

Ланселот повернул голову ко мне.

– Хозяина Цитадели. – Теперь я понял, что оба этих слова здесь пишут с большой буквы. – Некоторые считают его Диаволом, или Сатаной. Неверующие тоже его так иногда называют, но общепринятое его имя – Хозяин. Вероятно, у него есть и личное имя, или имена. Видишь ли, те, кто имеют возможность эти имена узнать, об этом обычно уже никому не рассказывают.

Я смотрел на черную, тяжелую каплю на травяном шоссе внизу. Она уже почти поравнялась с нами.

– Он человек? – осторожно спросил я.

Ланселот опять повернул голову ко мне. Видно было, что он удивлен моей неосведомленностью, но сейчас как раз напоминает сам себе, что я – дикарь, пришелец из далекого прошлого, который ничего ни о чем не знает.

– Нет, он не человек, – терпеливо объяснил разведчик. – Он – Хозяин.

Он некоторое время смотрел вниз. Капля удалялась вперед – туда, где за скалистым отрогом обрывистой стены тяжелой тучей угадывалась громада Цитадели.

– Ну, вроде бы, нас не заметили… Он – последний из Хозяев, по счастью, – сказал Ланселот наконец. – Когда их было много, люди не устояли бы. По счастью, мы с ними разминулись. Он остался один еще тогда, когда на Земле твои и мои предки носили шкуры и делали каменные топоры.

Ланселот замолчал и больше – до самого низа – ничего не говорил о Хозяине, против которого мы должны были идти.

Когда спуск закончился, была уже половина одиннадцатого утра. Есть хотелось зверски. Пить тоже: на пятерых у нас было чуть больше литра воды, и вода эта кончилась еще на середине спуска. Ноги (во всяком случае, лично у меня) дрожали и при неверном шаге подгибались: идти четыре часа подряд, почти без отдыха, да еще почти все время то круто вниз, на полусогнутых, то, наоборот, круто вверх, временами даже цепляясь руками за камни и стволы хилых деревьев, было ничуть не проще, чем вчера – бежать по сырой лесной тропе. Мы некоторое время полежали, блаженно переводя дух, в небольшой рощице странных желтолиственных полукустов-полудеревьев с синей корой узловатых, блестящих стволов, которая скрывала начало (а для нас – конец) приведшей нас сюда тропы. Наконец, даже неприхотливый и молчаливый Ланселот подмигнул Дику:

– Ты обещал харчевню. Далеко это?

– Миль семь, – невозмутимо отозвался камераман.

Все мы разочарованно застонали.

– Но скоро будет автобус, – добавил Лестер.

– Откуда ты знаешь? – спросил его я.

Дик постучал пальцем по нагрудному карману куртки, где он держал свой «блокнот».

– Утром посмотрел в сети расписание, – объяснил он. – Это место, где мы сейчас, где выход с тропы – а это единственная тропа на Красный Обрыв в этих местах – называется Комариная Роща…

– Комаров что-то не слышно, – вставил Святослав.

– Это потому что осень, – невозмутимо отозвался Лестер. – Так вот Комариную Рощу автобус, который ходит по Дороге 22 от Терминала до Локомо, проходит в десять сорок пять. Остановка по требованию. В расписании указано, что ходит он только с 21 октября по 21 апреля, а летом нужно добираться на попутках или на извозчике.

Я засмеялся от неожиданности: извозчики в век супертехнологий?

– Это же Периферия, – объяснил Дик, которого, похоже, моя неосведомленность даже забавляла. – Бедные миры.

– Сам ты «бедный». Не бедные, а развивающиеся, – лениво поправил Ланселот. Чувствовалось, что говорить что-то подобное ему в жизни приходилось нередко.

– Короче говоря, через семь минут будет автобус, – заключил Дик. – Пойдем, выйдем к шоссе. Если будет патруль – в кювете пересидим. Хотя так поздно днем они обычно не показываются.

Я умолчу о том, как мы объясняли Святославу и Като, почему этот приближающийся предмет – не зверь, не демон, и не влеком никакими невидимыми лошадьми. Сошлись мы на том, что нам виднее и что за нами князь и самурай готовы лезть куда угодно. Я не показывал вида, что лично мне вид этого транспортного средства тоже странен. Конечно, при слове «автобус» я не ожидал увидеть здесь, на Новой Голубой Земле, привычный по Союзу «пазик» или знакомый по Югославии «мерседес». Но вот это черное, округлое, как бутылка, и при этом мягко изгибающееся на поворотах, словно живое тело – хотя я отчетливо видел вполне знакомые колеса под днищем, только не четыре и не восемь, а шесть – это и есть автобус? Впрочем, когда оно приблизилось, я признался сам себе, что сходство есть. Он был размером с двойной «Икарус», только овальный в сечении, и, опять же, на шести колесах. Только вот у него не было окон, но я решил на этом не зацикливаться и вслед за голосовавшим у обочины Диком спокойно вошел внутрь, когда нам под ноги выдвинулось что-то вроде трапа.

Ага! Внутри-то окна были! Односторонняя прозрачность, сказал я сам себе. Были и вполне удобные сиденья. Мы сели на свободные – вся задняя половина была свободна.

Святослав и Като сели к окнам, напряженно сжимая рукояти скрытых от любопытных глаз мечей. Я сидел рядом с князем, Ланселот – передо мной – возле сына самурая. Дик сел справа, через проход от меня.

Автобус двинулся. Внутри было слышно только негромкое урчание двигателя у нас под ногами, да ощущалось легкое покачивание.

Впереди сидели другие пассажиры – человек пятнадцать.

Все они сидели к нам спиной, и слава Богу. Наверное, мы выглядели для них столь же странно, как они – для меня.

Среди них были чернокожие, завернутые в какие-то длинные одежды, поверх которых у всех были надеты коричневые кожаные куртки.

Было человека три белых, одетых примерно как Ланселот, но попроще – такого, я бы сказал, фермерского вида.

Было несколько женщин, у которых головы были покрыты одинаковыми полосатыми платками, похожими на талесы в синагоге.

А еще был кондуктор – почему-то я сразу угадал должность этого бледного азиата с ярко-рыжими волосами, одетого в своеобразную синюю униформу, который, едва автобус отъехал от остановки и набрал ход, встал и двинулся в нашу сторону.

– Эх, беда, денег-то у вас нету, – пробормотал справа Дик Лестер. – А, ладно, я заплачу, у меня есть.

Кондуктор приблизился и нерешительно остановился в нескольких шагах от нас: видимо, оценил нашу разношерстность и живописность. Мечей и Ланселотова пистолета он не видел, но спрятать Лестерову пушку было некуда, и она нахально торчала у него между колен.

– Пять до поворота, – любезно сказал Дик, улыбаясь кондуктору. – Сколько это будет?

Кондуктор не сводил глаз с оружия и молчал. Потом вдруг резко сунул руку под полу своего красивого синего кителя.

Тогда Куниэда с ледяным спокойствием и даже некоторым презрением сказал:

– Ватаси нара сонна кото-ва синай.

Я видел, что кондуктор понял нашего воина. Его рука медленно вернулась к нагрудной сумке, которую он начал было открывать, но тут же остановился и хриплым от испуга голосом сказал на линке:

– Я не знаю, кто вы, господа, но в наших местах нельзя так вот просто ходить с оружием. Куда это вы с оружием, а?

Лестер набрал было воздуха в грудь, но его опередил Куниэда, с прежним выражением холодного презрения сказав:

– Варэварэ ва нандэмо сихоодай, доко-э дэмо юкихоодай да.

Кондуктор несколько секунд смотрел на Като, потом медленно опустил взгляд и окончательно открыл свою сумку.

– Одиннадцать пятьдесят, – тихо сказал он. – По две тридцать с каждого.

– Сколько это в имперских? – спросил Лестер, запуская руку в глубины своей одежды.

– Две марки тридцать пенсов, – покорно ответил кондуктор. – На пять надо делить.

Тут я впервые увидел, как в этом мире выглядят деньги. К моему немалому удивлению, Дик выгреб из внутреннего кармана горсть… монет. Обыкновенных монет. Часть из них явно была серебряная, было и две-три золотых. Я давно уже бросил собирать монеты, но бывший нумизмат во мне вздрогнул. Я впился в монеты взглядом, но подробностей не рассмотрел, кроме того, что на их реверсах были изображены мужские профили.

Дик протянул кондуктору три маленькие толстенькие монетки, никелево-блестящие, но с латунной ярко-желтой рубчатой образующей поверхностью.

– Сдачу возьмите себе, – все так же любезно сказал он.

Кондуктор бросил монетки в сумку и чем-то щелкнул там внутри. Я почувствовал, что Святослав слева от меня снова ухватился под плащом за рукоять меча, которую было выпустил. Кондуктор вытянул из сумки полупрозрачный лепесток с пятью жирными черными кружками на нем и отдал Лестеру. Дик все с той же любезностью кивнул ему:

– Благодарю вас.

Ни слова не говоря, кондуктор стал задом отступать в переднюю часть салона и сел там, вдалеке, боком к нам, то и дело бросая на нас настороженные взгляды.

– Что ты ему сказал? – негромко спросил Ланселот, повернувшись к Като.

– Посоветовал не лезть в наши дела, – отозвался сын самурая. Только сейчас он отпустил рукоять катана, которая торчала у него из-под левой руки.

– Да, мы тут, видно, лихо смотримся, – сказал справа Дик. – Силы Нечистого днем тут не очень сильны. Ночь – их время. Но тут столько всякого… лихого люда… И потом, имперская колониальная полиция… – Он не договорил и махнул рукой.

Я опять не понял ничего, но утешил себя тем, что скоро до всего дойду сам.

Мы останавливались еще дважды. На первой остановке никто не вошел и не вышел, но автобус около минуты стоял открытым, и пассажиры в передней части нервно оглядывались на дверь. Я видел, что рука Ланселота была под курткой, там, где у него висела кобура. Только когда дверь закрылась, он расслабился и вынул руку из-под полы.

Автобус тронулся. Я тихо спросил:

– Ну и что это было?

Ланселот негромко ответил:

– Было и прошло, и слава Богу.

– Опорный пункт патруля, – тихонько проворчал Дик справа. – Полагается остановиться и предъявить автобус к досмотру. Они почти никогда не досматривают, но так полагается.

– А если бы досматривали? – спросил я.

– Надо было бы драться, – просто сказал Дик.

На второй остановке вышло несколько женщин в платках, несколько черных в куртках поверх бурнусов и один из белых фермеров – в залихватски надвинутой на лоб ярко-красной шляпе. Вошло двое черных в сизой униформе, с какими-то длинными инструментами или приборами, вроде миноискателей. Они сели на освободившиеся места впереди и тут же заснули, уронив головы на спинки кресел – так, будто не спали перед тем по меньшей мере двое суток.

Я вспоминал, как поначалу вживался в югославские реалии. Первый советский стажер за сорок лет, шутка ли! Все другое: деньги, которые дешевеют дважды в день, так что счетчики в такси отключены; магазины, в которых можно купить все, в том числе то, что ты никогда в жизни не видел и даже не предполагаешь, что это можно купить за деньги; язык на улицах, так непохожий на все, что знаешь… Но так далеко, так космически отчужденно было все здесь – включая этот странный, то ли парфюмерный, то ли машинный запах в этом так называемом автобусе, и эти длинные, гибкие, постоянно изгибающиеся сами по себе в поисках чего-то блестящие удочки-«миноискатели», возвышающиеся над бритыми, потными головами этих спящих – что на секунду мне представилось, что там, позади, домом моим, родным и надежным, была как раз чужая и сердитая Югославия.

Однако красные гипнопилюльки были съедены, от Югославии в кармане осталась только динаровая мелочь и смешное временное удостоверение с мало похожей на меня фотографией, а автобус тем временем подъезжал к Повороту, той остановке, где нам надо было выходить. Было видно, что дорога впереди и впрямь поворачивает почти точно на юг, уходя вправо от раскорячившейся на горизонте темной громады Цитадели – и подальше, подальше от остающихся позади темно-красных круч бесконечного обрыва, стеной стоящего над всей это бескрайней равниной.

Мы вышли на остановке. Длинная, блестящая дырчатая металлическая лавка под куполообразным стеклянным навесом. Внутри глухой стеклянной стены, закрывающей лавку с торца – табличка с надписью этими причудливыми квадратными буквицами, немного напоминающими то ли шрифт иврита, то ли письмо деванагари:

«Дорога 22. Поворот. В период работы маршрута на Терминал и на Локомо остановка обязательна».

– Где же твоя харчевня? – спросил Святослав, оглядываясь.

Дик засмеялся.

– Под землей. Видишь ли, так близко к Красному обрыву обычно не строят: драконы беспокоят.

Так, еще и драконы, подумал я.

– Ну, нечисть из Цитадели строит, конечно – вот мы же останавливались у их поста. Но им вообще никакой закон не писан. А харчевня тут есть, потому что мимо Поворота все ездят – кто на Терминал, кто в Локомо или даже в Лиану. Ну-ка, найди вход сам.

Святослав, прищурив голубые глаза, огляделся. Потом бросил вопросительный взгляд на Като. Как-то само собой получилось, что сын самурая и молодой князь образовали своего рода боевую пару внутри нашего небольшого отряда: хоть от Волыни до Ниппон в их времена не дойти было и в три года, сходство образа жизни сблизило их.

Като движением своего гладкого, не знавшего бритвы подбородка показал прямо перед собой.

Святослав перевел глаза туда, куда ему показали, и усмехнулся:

– Ага, точно, и я так подумал.

Он решительным шагом устремился к кювету, перепрыгнул через него и, стуча подкованными каблуками, ссыпался куда-то по невидимой отсюда лестнице.

Като озабоченно пробормотал:

– Куда же он один…

Сын самурая все еще был бос, но прыгнул через кювет легко, как кошка, и тоже быстро спустился куда-то, только мелькнули его растрепанные черные волосы.

Дик сказал Ланселоту:

– Ну а мы, как люди степенные, прыгать не станем.

И они, перейдя кювет по бетонному мостику прямо позади остановки, направились туда же, где исчезли наши меченосцы. Я поспешил за ними, нащупывая рукоять ножа за спиной. Драконы, думал я. Только этого мне не хватало.

Лестница вела в глубину узкой, перекрытой в конце мощной бетонной плитой щели, над которой по обрезу плиты красовалась яркая, словно флуоресцентная вывеска:

Харчевня Дохлого Гоблина. Входят все. Некоторые выходят.

– Это шутка? – спросил я Ланселота, спускаясь.

– Вероятно, – отозвался разведчик, не оборачиваясь. Я видел, что он освободил доступ к кобуре. Видимо, вывеска ему тоже не понравилась – хотя Лестер никаких сомнений явно не испытывал и, свернув в конце щели куда-то в сторону, исчез. Последовали за ним и мы, пройдя сквозь завесу из колеблющегося воздушного потока, заставившую мои волосы подняться дыбом.

Когда мы уже расселись за обширным деревянным столом, сколоченным из нарочито грубых досок, и погрузились в напитки, купленные щедрым Диком – собственно, в один и тот же напиток, светлое и легкое, слегка водянистое пиво, к которому приобретены были пресные, но ароматные хлебцы и копченое мясо – я спросил Лестера:

– А тебя не настораживает вывеска этого заведения?

В заведении мы были одни, если не считать темнокожего бармена, который в противоположном от нас углу, за обширной, массивной, окованной стальным полосами стойкой, занимался перебиранием и перетиранием развешанных по крючкам над головой пивных кружек.

Дик уставился на меня поверх края кружки.

– Чем она меня может насторожить? Это единственная харчевня до самого Локомо. Я был тут раза четыре. Никогда тут ничего не было. Патрули сюда не заглядывают, потому что им нельзя. Люди, конечно, всякие бывают. Но нас пятеро.

– А почему «дохлый гоблин»?

Дик усмехнулся и снова сделал добрый глоток.

– Чтобы позлить патрулей, внутрь-то им нельзя. Какому же гоблину понравится, что его дохлым дразнят.

Я фыркнул.

– Ну, ты и объяснил. Почему им нельзя внутрь? Почему они – гоблины?

Дик захохотал.

– Извини, я все время забываю, что ты не в курсе. Гоблины они потому, что они гоблины. Ну, увидишь – поймешь, конечно. Гоблины и гоблины, точь-в-точь по сказке: носатые, длинноухие, косоглазые. На самом деле они, конечно, анги.

– Будь неладно это проклятое слово, – вставил Ланселот, жуя мясо.

Я устало выдохнул, надув щеки, что заставило Святослава хихикнуть.

– Ну вы и объясняете. Оказывается, они все-таки не гоблины, хотя у них и косые глаза, а всего-навсего анги. Ох, как много это мне объяснило. Это народ? Раса? Клан? Каста?

Дик и Ланселот переглянулись. Дик поставил кружку.

– Ни то, ни другое, ни третье. Они – анги. Ну, гоблины они, как ты не понимаешь? Нелюди. Нечисть Хозяина. Слуги его, которых он сам, как говорят, и создал. Видишь ли, Хозяин много чем владеет, а хотел бы владеть вообще всем на свете. Чего-чего, а производственных мощностей для изготовления некробиотических слуг, или – если тебе так понятнее – некробиороботов, у него навалом.

– Некробиотических, – произнес Святослав, как бы пробуя слово на вкус. Я понимал, что происходит сейчас у него в голове – примерно то же происходило в голове и у меня. Знание линка было нам дано вместе со знанием значения всех его слов. И теперь каждое новое слово надо было умащивать в голове, притирая его к собственному запасу знаний и представлений, таких непохожих на то, что было привычным и понятным в этом нынешнем мире. – Некро… биотических. Мертвоживущих, так, что ли?

Дик буднично кивнул.

Святослав торжественно снял шелом, обнажив пшеничного цвета спутанные волосы, заплетенные по сторонам лба и затылка в четыре косички, и медленно перекрестился.

– Так мы, выходит, против Самого идем. Против Нечистого.

– Можно и так сказать, – ответил Лестер. – Хотя он, видишь ли, не Люцифер. Он – не падший ангел. Никто не знает, откуда они, Хозяева, вообще взялись и почему так получилось, что семь-восемь тысяч лет назад из них всех остался только один, который впитал всю их мощь и ярость. Но все совершенно точно знают одно: он – Враг рода человеческого. Он – очень плохой. Он – против нас. Но он не всесилен. Он силен, страшно силен, он коварен, он действует через предательство, ложь, алчность, ненависть – но он не всесилен. Я до сих пор не понимаю, почему избраны были именно мы. Но я знаю, что мы – избраны. Мы идем бросить ему вызов, потому что он совершил какую-то особенно мерзкую гадость. Наверное, к нам присоединится кто-нибудь еще, потому что я не вижу, как мы сможем добраться до него впятером. Но идти надо.

– Идти надо, – подтвердил я. – Мне так и было сказано. Но… некробиотических?

Сын самурая коротко вздохнул, сомкнув на секунду руки в молчаливой молитве.

Ланселот высоко вздел кружку, в последние три долгих глотка опустошая ее, потом со стуком поставил ее на стол и утерся бумажной салфеткой.

– Да, некробиотических, – подтвердил он. – Видал я и таких. И вот что я вам, ребята, скажу. Бить мне приходилось всяких. Но никого мне не было так приятно бить, как эту мерзостную нечисть. И если нас с вами там, в Цитадели, покрошат в капусту, мне одно уже радостно: что я по дороге постараюсь покрошить столько этой нечисти, сколько еще во всю свою жизнь не крошил. И это будет славная охота. Так я надеюсь.

Святослав снова перекрестился, отодвинул шлем в сторону и приник к кружке. Като посмотрел на то, как князь глотает, и тоже взялся за пиво.

– Ну что ж, пусть так и будет, – сказал я, придвигая кружку. – Я бы только одно хотел знать. Дик – охотник, Ланселот – разведчик, про Като и Святослава я вообще не говорю – видно же, бойцы славные. А вот чем могу быть полезен я, с одним ножиком-то?

Дик встал, выгребая из кармана монетки.

– Пойду еще пивка возьму. Ланселот, тебе брать? А тебе? Хорошо, я тогда сразу пять возьму. Ким, не беспокойся. Нас собрали не просто так. Как видно, не просто так тут и ты. Все поймем со временем. Я даже думаю, что гораздо быстрее, чем хотелось бы!

И он направился к стойке, позвякивая монетками в руке. А когда вернулся и стал расставлять кружки по столу, в харчевню Дохлого гоблина вошли, один за другим, топая подкованными ботинками и звякая амуницией, еще пятеро.

Дик как обернулся, так и застыл, нащупывая рукой ствол ружья (оно стояло позади него, между столом и лавкой – так, что, когда Лестер сидел, ствол оказывался у него между колен).

Святослав и Като схватились за мечи. Ланселот полез в кобуру под мышку.

Один я оцепенел.

Ну нет, это были, уж во всяком случае, не гоблины. Они не были ни особенно носаты, ни особенно косоглазы, ни особенно длинноухи. Двое были чернокожи – это да; один был азиат, двое – белые, хотя и смуглые, обросшие неопрятными, клочкастыми бородками. Но зато они были вооружены, и вооружены серьезно; не знаю, как назывались эти устройства у них у руках, но выглядели они пострашнее и посмертоноснее старенького плазмогана Дика. От них, этих пятерых, от их кожаной и брезентовой одежды, от их грубой обуви на тяжелых, косолапых ногах, от их мерцающего черным металлом и красными индикаторами оружия пахло – пахло пылью, сталью, прелой кожей, потом и табаком. И они явно зашли сюда не пива выпить.

Темнокожий бармен при виде их присел – так, что из-за стойки видна была только голова – и тонким голосом испуганно закричал:

– Мы же платили уже в этом месяце! Сам Чато приходил, мы заплатили!

Пятеро вошедших некоторое время, пока Дик хватал сзади себя ствол плазмогана, смотрели на нас – непонятно, с каким выражением; похоже, и вовсе безо всякого – даже с некоторой скукой.

– Мы уже платили, – тише и растерянней повторил бармен.

Тогда один из пяти вошедших, не глядя, повернул в его сторону свою пушку (одной рукой, вытянув ее, как обрез двустволки) и выстрелил.

Сам выстрел не был слышен – он только ощущался, как толчок, как пощечина. Зато слышно было, как с оглушительным треском и хрустом разлетелись несколько пивных кружек над стойкой, разлетелись так, что мелкая стеклянная крошка хлестнула по полу до самой середины помещения.

Четверо остальных подняли стволы и направили на нас.

Говорят, в такие моменты человек вспоминает всю свою жизнь. Вот уж не знаю. Я только вспомнил, как в армии на стрельбах мимо моего лица гулко свистнул, а точнее – даже не столько свистнул, сколько зыкнул рикошет, когда какой-то испуганный боец-первогодок попал вместо мишени, что торчала в пятидесяти метрах от нас, прямо в осветительный столб – далеко в стороне от направления на мишень, но зато всего в десяти шагах от меня. Старшина только покачал головой и сказал: мол, долго жить будешь, Волошин.

А ведь это было, в общем-то, всего три года назад.

Неужели – все?

Ошибся старший прапорщик Топал, краснощекий одессит, заботливый счетчик портянок? Я еще успел посмотреть в глаза тех, кто наводил на нас оружие и уже почти нажимал на спуск – равнодушные глаза, почти бессмысленные, у двоих совсем мутные, словно у тех солдат-азербайджанцев в санчасти, которые прятали «план» за батареей в третьей палате и кого мы оттуда выводили прямо на гауптвахту тогда, так давно, так далеко, так дико и непостижимо далеко отсюда.

Я только и успел сказать по себя:

«Нас нет здесь. Мы все не здесь. Здесь на самом деле – пусто».

Последняя безумная надежда гибнущего сознания, видите ли. Смуглый ребенок в грязном кишлаке натягивает на голову вонючее ватное одеяло, когда из-под небес со свистом устремляются к его родному дому тонны отлитого в далеком Советском Союзе убийственного металла. Солдат, которому внезапно вывернувший из-за угла неприятель сует штык в живот, в последний момент перед прикосновением наточенной стали закрывает глаза. Меня нету здесь. Я в домике. Я в танке. Ты не попал. Ты меня не видишь. Чур – не считается.

Они не стреляли. Не стреляли. Стволы смотрели в пустоту. Один ствол опустился. Второй. Тот, с бородкой, смуглый, с квадратным низким лбом, выругался. Черный – не тот, что в красной повязке на голове, а тот, что в бейсболке козырьком назад – сказал:

– Смари, й-й-опт, к-калдуны штоль?

Конечно, он говорил на линке – просто никак иначе передать его реплику я не могу, хотя дословно означала она несколько другое, а именно:

– Смотрите, половой орган внутрь, есть ли они волшебники? – но, как вы понимаете, такая буквальная, дословная передача того, что произносят на этом языке, совершенно ничего не объясняет, поэтому будем считать, что этот черный, в бейсболке козырьком назад, сказал именно то, что на его месте произнес бы какой-нибудь подмосковный гопник.

– Не понял, – отозвался второй белый, с менее низким лбом, лицо его исказилось от ненависти, и он, прибавив еще пару явно идиоматических конструкций про различные векторы движения органов размножения и выделения, снова выстрелил в сторону стойки, но на этот раз попал не в стаканы, а в оковывающую стойку стальную полосу, отчего от стойки в потолок с громким шипением ударила какая-то ярко-красная струя, похожая на разряд короткого замыкания, а с потолка в клубах дыма брызнула бетонная крошка и запахло паленым цементом.

– Слышь, наливало, куда эти выбежали? – крикнул белый, явно адресуясь к бармену. – Тут у вас что, потайной люк или задняя дверь, [идиоматические выражения, касающиеся взаимных, не всегда естественных движений половых органов и разных видов экскрементов крупных позвоночных животных].

Бармен, невидимый за стойкой, подвывая со страху, объяснил, что единственная задняя дверь находится позади стойки, а люков тут нет, здесь и так подземелье.

И тут я все понял.

Я понял, зачем я был здесь.

Я понял, что я должен делать.

Я встал, ноги у меня были ватными из-за еще не отпустившего смертного испуга, я был весь мокрый, как после того злополучного кросса в армии, я с трудом выбрался из-за нашего ствола, по возможности мягко отведя загораживавшего мне проход Дика Лестера с его плазмоганом, который он только и успел ухватить за ствол, на подгибающихся ногах шагнул к тем пятерым, от которых пахло так, как обычно пахнет от солдат в поле – усталостью, смертью и грязью, и сказал им – громко, дрожащим голосом, и сам услышал, что нормативного произношения линка у меня и близко не бывало, что у меня есть какой-то гнусавый акцент, для удаления которого, вероятно, понадобятся годы практики, но это было неважно, потому что главное было, пока не вытащил свое оружие Ланселот, сказать этим пятерым:

– Бегите отсюда быстро, до вашей смерти осталось пять секунд, бегите!

Чушь, конечно, но до литературных ли форм мне было? Главное, что сработало: пятеро в коже и брезенте, ощетинившись оружием, быстро и слаженно отступили ко входу, и старший – тот белый, что стрелял, был, скорее всего, старшим у них – яростно крикнул:

– Уходим, ребя, уходим по-быстрому!

И они с грохотом и сдавленным матерным ревом рванулись туда, за воздушный занавес, вверх по лестнице, наружу, к Повороту.

Была долгая, долгая пауза. По ощущениям – секунд десять. Позже Дик сказал мне, что прошло две минуты.

Я сел на пустую табуретку возле Ланселота, ноги меня не держали больше.

Ланселот медленно вынул из-под куртки руку. Пистолет остался в кобуре. Разведчик трудно перевел дыхание и растер правую руку левой: он слишком сильно сжал рукоять своего пистолета, пальцы у него занемели.

Като вскочил, горящими глазами глядя на меня, быстро поклонился мне и сел.

Святослав покрутил головой, взялся за кружку и стал глотать пиво, глядя на меня своими светлыми глазами, все еще округленными от выброса в кровь большого количества адреналина.

Дик поставил обратно плазмоган, который так и не вытащил из-за лавки, повернулся к столу и последовал примеру Святослава, приникнув к кружке; потом вдруг поставил свое пиво, схватил через стол мое и, обойдя Ланселота, протянул мне кружку.

Только тут молчание было нарушено. Лестер просто сказал:

– Выпей, старина. Расслабься. Видишь, я же говорил, все очень быстро и выяснилось.

И, пока я залпом пил пиво, бородач поправил свою мерцающую шапочку, прошагал через все помещение к бару и, заглядывая через стойку, спросил прячущегося там бармена:

– Вы целы там? Все нормально? Мы пойдем, пожалуй. Давайте, я вам компенсирую разбитые кружки, сколько это будет полновесных – одного империала хватит? Где, вы говорите, у вас тут задняя дверь?

Бармен что-то проблеял из-за стойки.

Деловитый Дик звенел монетками, которые отсчитывал на засыпанной бетонной крошкой стойке.

– А что это у вас там – минеральная вода? Почем? Это в имперских – тридцать пять пенсов, верно? Дайте-ка пять бутылок. И вот это вот мясо – сколько там, по двести грамм нарезано? Давайте десять упаковок. И хлеб давайте – пять батонов. Упакуйте, пожалуйста.

Похоже, что бармен продолжал передвигаться за стойкой то ли на четвереньках, то ли в сильно согнутом виде, потому что головы его видно не было, хотя доносилось упаковочное шуршание и шум передвижения.

Зазвонил телефон. Я увидел руку бармена, которая сняла трубку с чудом уцелевшего аппарата, висевшего на стене за стойкой.

– Алло, – послышался перепуганный голос. Тут и голова появилась: бармен, лицо которого было залито потом, медленно вставал, хотя ноги все еще держали его плохо, и он то и дело приседал. – Да, патрон. Да, у нас стреляли. Пришел Черный Абдулла со своими. Я сказал, что мы уже платили самому Чато, но они ничего не ответили и стали стрелять. Потом выбежали. Посетителей нам вот спугнули, уходят. Да, кружек пять разбили, стойку повредили… Видите, патрон, какие посетители хорошие, кружки нам компенсировали… можно я им продуктов немного продам? Да, патрон… Полицию? Что сделаешь, патрон… Жду вас, патрон…

Он повесил трубку и, двинув в сторону Лестера по засыпанной цементом поверхности стойки большой темный пакет с покупками, торопливо сказал:

– Уходите, уходите, господа, патрон вызвал полицию, вам не надо с ними встречаться… Идите… Вон там, за кофеваркой, дверь, идите по коридору до конца и направо опять до конца, выйдете на той стороне дороги, где метеостанция. Идите скорее!

Что нам оставалось делать? Мы открыли выкрашенную красной краской дверь позади монументальной кофеварки и покинули «Харчевню Дохлого Гоблина».

Узкий коридор позволял идти только в затылок друг другу, и Лестер шел впереди, с ружьем наперевес, а я выглядывал из-за его плеча (что было не так-то легко, поскольку он был заметно крупнее меня). Я еще не понимал в точности, что делать с этой внезапно открывшейся во мне силой. Я только знал, что постараюсь больше никому не позволить направлять на нас оружие – раз уж это у меня получается.

Метеостанция на той стороне дороги представляла собой небольшой, в рост человека серый металлический купол, на вершине которого было несколько небольших отверстий, а на боку было светящейся краской написано следующее:

Управление метеорологии и картографии домена Новая Голубая Земля Министерство по делам Периферии Империя Галактика Метеорологическая станция – собственность Его Величества. Посягательства на собственность Короны наказываются в соответствии с Уголовным уложением домена.

Под этой надписью черным пульверизатором было намалевано слово из трех букв, которое, по случаю, в линке тоже состояло из трех букв. Святослав, увидев это, хихикнул и сказал:

– Охальники. В Галызни на торгу, говорят, на заборе тоже так написано.

Я мельком подумал, что, несмотря на разрыв в несколько веков, многие вещи нам со Святославом понятны лучше, чем остальным.

Мы сидели позади будки метеостанции среди густых, но уже облетевших кустов, на земле, засыпанной не успевшими подсохнуть опавшими листьями. Черный Абдулла и его бойцы кучкой стояли возле угловатой, высокой, но короткой машины на больших колесах на другой стороне дороги, возле автобусного купола. Даже отсюда было слышно, как они ожесточенно матерились: четверо орали друг на друга и на своего босса – того белого, что стрелял в харчевне; тот в ответ орал на них и в некое приемопередающее устройство, которое он прижимал к уху.

Дик шепотом сказал нам:

– Пересидим, пока они уедут.

Сидеть пришлось больше четверти часа, мат на дороге то стихал, то снова разгорался, причем понять, о чем именно идет ругань, было очень трудно. Далековато они стояли, метров двадцать – двадцать пять, и речь их была густо усыпана какими-то жаргонными иносказаниями.

Потом вдалеке послышался свист.

Я бы сказал, что приближался реактивный самолет. Но звук не превращался из свиста в рев: он усиливался, но менял высоту тона и интенсивность, как…

– Полиция едет, – тихонько сказал Ланселот.

…Как сирена!

Трое из тех, что хотели стрелять в нас у «Дохлого Гоблина», прыгнули в свою машину, с ревом и клубами пыли развернулись и помчались за Поворот, в сторону Красного обрыва.

Один побежал куда-то в кустарники позади входа в харчевню.

Один побежал прямо на нас, намереваясь укрыться за будкой.

И, когда он подбежал, я встал, глядя ему в глаза, и сказал:

– Ляг, отдай нам оружие и лежи смирно.

Потом я присел, не отрывая взгляда от дороги: посмотреть было на что. Приехала полиция.

Точнее, прилетела: их машины, плоские и стремительные, неслись примерно в двух метрах над полотном дороги. Одна машина не остановилась: завывая угнетающей волю сиреной, умчалась вслед за уехавшим джипом Черного Абдуллы.

Вторая опустилась на полотно дороги напротив остановки, мигая желтыми и зелеными огнями на своей крыше. Из распахнувшихся в бортах дверец выскочили две рослые фигуры в серой униформе и черных блестящих шлемах и открыли бесшумную пальбу по кустам позади харчевни. Потом, перебегая от куста к кусту и прикрывая друг друга, круглоголовые здоровяки скрылись в зарослях и вскоре вернулись, волоча за ноги оглушенного, но живого соратника Черного Абдуллы – того самого черного в бейсболке (точнее, уже без бейсболки, но несомненно того самого). Соратник вяло пытался приподняться (что ему не удавалось) и сорванным, петушиным голосом выкрикивал какие-то оскорбления, в основном касавшиеся особенностей репродуктивных привычек служащих сил правопорядка.

В нашу сторону полицейские даже не посмотрели, я не мог понять – почему. Только несколько месяцев спустя, когда я полностью разобрался с тем, что такое ментальный щит и с чем его едят, я догадался, что человек, попавший под психократическое воздействие такой огромной мощности, какую я мог развивать даже тогда (безо всякой тренировки, чисто интуитивно), совершенно выключался из поля восприятия всех, кого носитель ментального щита (в данном случае – ваш покорный слуга) не воспринимал как «своих».

Когда сквернословящего черного забросили в задний люк летающей машины, полицейские забрались на свои места, хлопнули дверцы, взвыла сирена, и мусоролет (как я тут же обозвал про себя этот агрегат) умчался в сторону Красного обрыва.

И тут мы повернулись к смирно, в соответствии с полученным распоряжением, лежавшему возле нас бойцу Черного Абдуллы. Он был азиат, этот парень, с налысо бритой головой и щегольской бородкой, которая, впрочем, сейчас была выпачкана пылью. Он был подавлен, оглушен, обездвижен моими внезапно открывшимися потайными силами, но по-прежнему от него пахло смертью и грязью, и он по-прежнему был одним из тех, кто почему-то хотел нас убить.

Мы посадили его спиной к метеобудке, так что его плечи, обтянутые коричневой кожаной курткой, закрыли от нас слово из трех букв, и Ланселот тихо спросил его:

– Как тебя зовут?

Тот смотрел на Ланселота молча и с ненавистью.

– Отвечай, – сказал ему я.

– Меня зовут Ро, – с ненавистью ответил он.

– Зачем вы хотели нас убить? – тихо спросил его Ланселот.

– Отвечай, – кивнул я.

– Начальник патруля позвонил Абдулле, – с ненавистью ответил Ро. – Ему донесли, что нарушители режима, открыто носящие оружие, сошли с автобуса у Поворота. Патрулям было уже слишком поздно выезжать самим, день давно. Абдулла поднял нас, собака, я говорил ему, чтобы он [множественные идиомы, образно, но уничижительно описывающие морально-нравственные и деловые качества Абдуллы, перемежаемые с внесмысловыми упоминаниями падшей женщины и полового насилия] поменьше связывался с патрулями. Но раз уж попросили, сказал Абдулла, надо делать их, иначе нам от патрулей совсем уже прохода не станет, и по округе после заката вообще не поездишь. Мы и пошли вас делать [ряд ярких, цветистых метафор, описывающих степень нужды, которую Ро испытывал в конкурентах, которые, падшая женщина, с пушками в руках средь бела дня спускаются с гор, падшая женщина, в надежде отнять кусок хлеба у простых пацанов, которые, падшая женщина, в борьбе за эту трассу полили ее своей и чужой кровью от самого, падшая женщина, неоднократно подвергавшегося половому насилию порта Константин и далеко за неоднократно подвергавшийся половому насилию Терминал, а также его, Ро, предположения, касающиеся степени близости родства и/или частоты половых отношений, которые эти неоднократно подвергавшиеся половому насилию конкуренты, падшая женщина, имели, имеют или, по крайней мере, могут иметь с рядом видов и родов крупных позвоночных животных, падшая женщина].

– Почему вы решили, что мы вам конкуренты? – тихо спросил Ланселот. – Мы к этому краю вообще касательства не имеем. Мы пришли и уйдем. Почему было не разобраться сначала?

– Отвечай, – кивнул я.

Ро с ненавистью смотрел на Ланселота. Поскольку отвечать я приказывал Ланселоту, он в тот момент и видел, как я понял позднее, одного только Ланселота.

– Дурак ты, – сказал Ро. – Стали бы мы первой бригадой района, если бы со всякой сволочью сначала разбирались? Договор с патрулями есть? Есть. Чего еще разбирать? Сказано мочить – будем мочить!

– Тати, душегубцы, – не выдержал Святослав. – Не люди вы, что ли? Хуже поганых.

Ро мутными от ненависти глазами глянул на молодого князя и только усмехнулся.

Да, таких я видал. В представлении Святослава, «поганые» (язычники) так и поступают – убивают, не назвав своего имени, не предъявив претензий, не вызывая на честный бой. Именно тати и именно душегубцы. Впрочем, тот факт, что в языке Святослава были такие слова, ясно говорил, что и татьба, и душегубство хорошо знакомы его времени, пусть и неприемлемы, ненормальны.

В мое время тоже говорили – и много говорили – о бездуховности и «откуда-то хлынувшей жестокости». Предполагалось, что вот ее, этой жестокости, не было, и вдруг она хлынула. Однако я хорошо помнил, например, тех спартаковских фанатов, которые вдруг, не задав для приличия хотя бы сакраментального вопроса «за кого болеешь», начали лупить меня – тогда восьмиклассника – посреди бела дня на площади Курского вокзала. Задолго до разговоров о бездуховности.

Ро для меня никакой загадки не представлял.

Лестер хотел что-то еще ему сказать, но я остановил Дика жестом. Я не «заставлял» его (каким бы еще словом обозначить эти мои новые способности?), я его просто попросил, как друга. Я не мог применять «это» к друзьям.

– Слушай меня, Ро, – сказал я сопящему от ненависти азиату. – Мы сейчас уйдем. Ты останешься. Когда полиция вернется, если она вернется по этой дороге, ты пойдешь и сдашься. Если они вернутся другой дорогой, иди к ним сам, ты понял меня?

Тот выдавил сквозь сжатые зубы нечто утвердительное, не забыв помянуть падшую женщину.

Я посмотрел на Ланселота, на Дика.

– Пошли, – сказал я. – Раз у нас есть цель, не будем отвлекаться от нее.

2. Тук-тук. Хозяин дома?

К вечеру того дня, утром которого мы спустились с обрыва, а в полдень побывали в «Харчевне Дохлого Гоблина», нас отделяло от Черной Цитадели меньше километра, и, посовещавшись, мы решили ночевать в зарослях, а разведку отложить на завтра – тем более что наступившая темнота показала: ночь нам в разведке не помощница. За полкилометра до вздымающихся к небу исполинских стен Цитадели разнотравье и кустарники кончались так же, как за несколько километров до того кончались фермерские поля, и начинался голый асфальт, расчерченный белыми полосами, как для прохождения колонн на параде. И, как только стемнело, со стен на асфальт упал мертвенный голубой свет, живо напомнивший мне газосветные фонари на московских улицах моего детства. Подойти к стенам незамеченными было невозможно. Да и подойди мы – что мы стали бы делать? В самом низком месте – точно напротив нас, между двумя могучими башнями – высота отвесно вздымающейся стены составляла никак не меньше трехсот метров.

Мы залегли в густом кустарнике под стенами обветшалого, покосившегося бревенчатого строения над плотиной у ручья. Все кругом так густо заросло, что понять, что никто не ходил здесь уже много лет, не составляло труда. Крыша строения – видимо, брошенной мельницы – поросла мхом и травой. Мы поели всухомятку и кое-как устроились спать; Ланселот пообещал спать «вполглаза» и предупредить, если что. Впрочем, когда я проснулся (судя по моим часам, которые все еще показывали центральноевропейское время – при соответствующем пересчете – около двух ночи), Ланселот спал так же мирно, как и остальные. По залитым мертвенным светом асфальтовым просторам вдалеке, у самых стен замка, ползли навстречу друг другу патрульные машины, следовавшие строго параллельно стенам. Было куда теплее, чем прошлой ночью на обрыве. В зарослях кустарника позади нас тихо и тоскливо посвистывала какая-то ночная птичка. В ручье вокруг обросших мхом и водяной травой обломков давно сгнившего мельничного колеса тихо и уютно бормотала вода.

Я повернулся на спину, чтобы взглянуть в небо. Смутно знакомые, но странно сдвинутые очертания созвездий. Из разговоров с Диком я уже знал, что мы – на Солнечной стороне, или, как еще здесь говорили, на Галактическом Востоке. До Солнечной системы отсюда можно добраться всего за три-четыре дня. Поэтому картина Галактики отсюда не сильно отличается от привычной мне. Вот в районе Ядра, мечтательно сказал Дик…

По черному небу, испещренному толстыми, мохнатыми звездами, время от времени ползли спутники разного размера. Самый низкий не отражал солнечные лучи, а множеством мельчайших огоньков светился сам – наверное, крупная орбитальная станция? Уходя к едва заметно светлеющему на востоке горизонту, он, видимо, попал в зону освещения и засветился весь, оказавшись не точкой, а отчетливым веретенцем.

Я повернулся набок, приподнялся и сквозь заросли снова взглянул в сторону Цитадели, которая высилась совсем рядом, закрывая треть небосвода. На вершинах башен тоскливо мигали красные глаза маяков. Над стенами вдруг взлетели неуместно-праздничные цветные ракеты, влетели и рассыпались над асфальтовой пустыней гаснущими искрами, а спустя несколько секунд донесся приглушенный расстоянием треск. Это происходило уже далеко не в первый раз за ночь: так, как мы поняли, в Цитадели до самого рассвета отмечали наступление нового часа.

– Они там не спят, – прошептал вдруг Ланселот, который, как оказалось, вовсе не спал, а смотрел сквозь заросли на Цитадель, как и я, приподнявшись на локте. – Ночь у них – самое время.

Мы переглянулись.

– Как мы туда проникнем? И кто нам скажет, что мы должны там делать?

Ланселот глянул на меня искоса и помолчал, а когда заговорил – отвечать на мои вопросы стал не сразу.

– Имя тебе надо поменять, вот что, – сказал он. – Ты сильный психократ.

– Кто?

– Психократ. У тебя мощная психосила, только нетренированная. Я чую, я и сам психократ, хотя и несильный. Моя психосила – всего сорок вуалей. А у тебя такая мощность, о какой я даже не слышал никогда. В сети – не в Галанете, а в федеральной сети – есть журнал по психократии, я читаю иногда, любопытно же. Так вот самый мощный из ныне живущих психократов имеет мощность чуть менее пятисот вуалей. Так говорят, во всяком случае. Но у тебя больше, брат, много больше. Обязательно поменяй имя, если нам придется идти дальше.

Я помотал сонной головой.

– Дальше? Вот же Цитадель.

Ланселот усмехнулся.

– А кто обещал нам, что Хозяин там? Он странствует по всей Галактике, по всем потокам времен. Здесь он вряд ли бывает часто.

Я непонимающе молчал, потом спросил:

– Зачем же мы туда идем?

Ланселот взглянул на вершины башен, мрачно мигавшие красными огнями.

– А куда же еще идти? Если он и не там, то где же еще мы узнаем, где он, в чем его преступление и что нам нужно сделать?

Я качал головой.

– Ничего я не понимаю в этом, Ланселот.

Разведчик повернулся ко мне.

– Имя, обязательно поменяй имя. Настоящее имя дает власть над тобой.

Я осторожно спросил:

– Магия слов?

Ланселот опять усмехнулся.

– Называй это магией, если тебе так проще понять. Но это так и есть. Раз ты психократ, ты выделяешься из числа людей. Торчишь, как незабитый гвоздь среди забитых. Тебя видно, понимаешь? Вся некробиотика доступна тебе, ты можешь бороться с ней той же психосилой, которой они вооружены, но раз так, ты и виден им лучше, чем остальные люди.

Я поежился.

– Но не бойся, – шептал Ланселот. – Ты силен, очень силен. Не знаю, кто из них сможет противостоять тебе открыто. Но у тебя есть уязвимые стороны. Первое, ты не из этого потока времени, тебе нужно время для того, чтобы привыкнуть к этому миру, и немало знаний. Но это как раз поправимо – постепенно. И второе: твое имя. Это надо поправить очень срочно. Подумай об этом.

– Я подумаю, – пробормотал я.

Разведчик улегся.

– Утро вечера мудренее, – прошептал он. – До рассвета еще часа три с половиной, надо отдыхать. Кстати, брат, раз уж я знаю твое настоящее имя, скажу тебе и свое. Пока тебе одному, ты понимаешь?

– Ты не доверяешь остальным? – удивился я.

– Еще как доверяю, – ответил Ланселот, повернув в темноте ко мне смуглое пятно лица. – Но ты под ударом сильнее других, потому что, как тот гвоздь, торчишь выше. Так что всему свое время, назову свое имя и им – потом. А тебе – сейчас.

Он быстро и бесшумно повернулся набок, так что его лицо оказалось не дальше фута от моего.

– Робин Локсли, – прошептал он.

Потом повернулся на другой бок и затих.

Не знаю, чего мне стоило не рассмеяться от неожиданности.

Так значит, наш Ланселот – не Ланселот, а всего-навсего Робин Гуд. И это – его секретное, подлинное имя. Ну и мир.

С этими мыслями, жмуря глаза, чтобы отвлечься от мертвенного света Цитадели и надоедливых красных маяков на ее башнях, я задремал.

– Вот и все, – пробормотал Ланселот. – Дальше нам тут не идти.

Мы лежали у самой границы асфальта, в густой траве. Попробуйте-ка проползите на брюхе добрых сто метров! Ползать худо-бедно умели все, хотя Като не раз и не два шлепал Дика ножнами по внушительному седалищу, которое массивный камераман то и дело чрезмерно высоко задирал при передвижении ползком. Но далось нам это перемещение нелегко: кроме Ланселота, более других привычного к таким упражнениям, все мы вспотели и тяжело дышали.

На полосатом столбике, которого от мельницы даже и видно не было, на уровне человеческих коленей торчал небольшой голубой плакатик, на котором белыми буквами значилось:

Служба Безопасности Империи Галактика управление по домену Новая Голубая Земля

Граница особого экстерриториального района. Проход запрещен при любых обстоятельствах. За этой линией законы Его Величества не действуют.

– Мы уже, наверное, много законов нарушили, – пробормотал Лестер. – Почему бы еще один не нарушить?

Ланселот только улыбнулся (на его смуглом лице это выглядело так, как если бы в трещине коричневой скорлупы вдруг сверкнул белок).

– Смотри, – прошептал он.

Его рука сорвала пучок сухой травы и легонько бросила его вперед, в сторону столба.

Мы даже не поняли толком, что случилось. Даже и вспышки никакой не было. Только дымок.

– Лучевой шнур, – упавшим голосом пробормотал Дик.

– Перепрыгнуть? – тихо предположил Като.

Ланселот покачал головой.

– Не получится. Там датчики движения. Шнур поднимается и опускается. На двадцать футов вверх ты же не прыгнешь?

– Не могу поверить, чтобы службисты поставили здесь шнур, – прошептал Дик.

– Службисты поставили здесь этот столб, – отозвался Ланселот. – Шнур – уже не их работа. Это уже на земле Хозяина.

Делать было нечего. Мы развернулись и поползли назад.

– Как так получается, что эта Империя позволяет быть у себя Цитадели?

Давно рассвело, вдоль стен Цитадели больше не ползали капли патрульных машин, а те, что разъехались по округе, постепенно собирались домой – пока мы были у невидимого лучевого шнура, мы видели, как далеко слева они прокатывались по огороженной проволочной сеткой дороге в сторону невидимого отсюда въезда в Цитадель.

Като протирал один из своих ножей пучком травы. Он вообще, как я заметил, очень заботился о своем оружии.

– Ведь Империя, как ты говоришь, охватывает много миров? Неужели они не могут избавиться от Цитадели?

Дик покачал головой.

– Ты знаешь, я не очень разбираюсь в этом. Дело в том, что никто и никогда официально не признает существования Хозяина.

– Почему?

– Как бы тебе… Понимаешь, они соблюдают нейтралитет. О Хозяине молчит официальная наука, хотя я уверен, что где-нибудь в Службе Безопасности есть целый институт, который занимается его изучением. О Хозяине в школьных учебниках сказано только несколько слов… Вот сейчас, погоди…

Дик извлек из кармана свой «блокнот» и, пристально глядя на него, стал трогать своим толстым, крепким указательным пальцем разные точки на поверхности раскрытой книжечки.

– Ищу в сети учебник истории, – пояснил он. – А, вот: «Помимо террагенов, то есть человечеств, чьи предки произошли с Земли, известно еще девятнадцать гуманоидных рас, чье происхождение никак не связано с Солнечной Системой. Двадцатая раса представлена в единственном числе своим последним представителем, известным как Хозяин». Это все. Ну, наверное, где-нибудь в университетах о нем еще пару каких-нибудь намеков дают.

– Так он похож на человека, – сказал я.

– Говорят, – ответил Дик и встал вслед за Ланселотом, который стал спускаться к заросшему травой и кустами входу на мельницу. – Правда, говорят также, что у него много разных обликов. Что, Ланселот? Что ты там хочешь найти?

– Уже нашел, – ответил разведчик из дверей мельницы. – Идите сюда. Я нашел вход.

Много позже, когда мы, в одном из долгих путешествий, обсуждали те события, мы пришли к выводу, что это был своего рода служебный вход. Тот из нас, кому предстояло присоединиться к нам всего несколько часов спустя, объяснил нам, что такие старые мельницы разбросаны по всему этому краю, по всей Равнине, Полю и даже по Лесу. Для некоторых это всего лишь старые мельницы. Для некоторых – и таких большинство – нечистые, страшноватые места. Никто толком ни про одну из этих мельниц не помнит, когда и кем были они построены или даже когда брошены. Впрочем, люди живут здесь достаточно долго, более восьмисот лет. Такого долгого времени вполне достаточно, чтобы из людской памяти изгладились воспоминания о постройке и упадке таких незначительных сооружений, как водяные или ветряные мельницы.

Впрочем, никаких сведений об этих строениях нет и в базах данных местной полиции или даже управления домена Новая Голубая Земля. Точнее, кое о каких – есть: они отмечены как «мельница заброшенная нестандартная, имущественные права не выявлены».

Почему наш Робин Гуд догадался, что вход надо искать именно в этом невзрачном бревенчатом срубе? Он был немногословен, наш Ланселот, и с той ночи, когда он открыл мне первому свое подлинное имя, мне никогда больше не удавалось поговорить с ним наедине и достаточно долго. Правда, когда мы обсуждали эти мельницы, он обронил такую фразу:

– Оттуда несло подвальным духом. Я и подумал, что там вход.

Вам это что-нибудь объясняет?

Наверняка за сотни лет существования этих мельниц находились любопытные, готовые заглянуть в их прогнившие двери. Наверняка далеко не все удовлетворялись общим видом затхлых внутренностей мельницы. Наверняка кто-нибудь, как и мы в то утро, спускался по ветхим лестницам, отдергивал пыльный занавес и через вереницу пустых, затянутых паутиной и освещенных мертвым светом «вечных» газовых ламп комнат вступал в узкий, чуть более метра в ширину, бетонированный коридор, уходящий все дальше и дальше и сворачивающий под прямым углом примерно каждые двадцать метров: два раза направо, два раза налево. И наверняка далеко не все уходили назад после первых же поворотов – и того, после которого в коридоре стоял леденящий холод, на полу лежал снег и дыхание превращалось в изморозь, и того, где жаркий, буквально палящий ветер гонял по бетонному полу песок и утекал сверху вниз – в никуда, и даже того, где ступеньки уходили в воду и до следующего поворота приходилось шагать по колено в противном иле и тине. Далеко ли забредали эти любопытные? Что делалось с ними дальше? Не знаю.

В одном месте пришлось переступать через насквозь ржавый, лежащий на боку пулемет вроде тех, что устанавливают на танках – без станины и кабелей, но заваленный истлевшими пустыми лентами и окисленными до зелени грудами гильз. В другом – в углу, на повороте, на очередном переходе от жары к холоду громоздилась очень подозрительная груда тряпья, ни трогать, ни даже рассматривать которую не было никакого желания. В двух местах прямо посредине очередного двадцатиметрового коридора зияли ничем не прикрытые молчаливые квадратные колодцы, дна которых при тусклом голубом свете «вечных» ламп видно не было.

Сейчас, впрочем, это бесконечное шествие по узкому, душному, неприятному коридору мне представляется очень недолгим. Правда, времени с тех пор прошло много, и более поздние впечатления как бы сгладили воспоминания об этом марше. Первым шел Ланселот, за ним Дик, и за широкой спиной Дика мне опять не так уж много было видно. За мной шагал Като, а Святослав, покрытый доспехами, замыкал. Шаги наши, такие разные, гулко метались под низким бетонным потолком, и, если надо было перекинуться словом, приходилось всем останавливаться. Мы считали повороты: мы сделали их больше ста двадцати, на каждые сто метров линейного расстояния проходя сто восемьдесят по извивающемуся коридору и делая девять поворотов.

И вдруг все кончилось. За очередным поворотом коридора больше не было. Ланселот только на секунду высунулся – и тут же отшатнулся, впереди загремело, из бетона вылетел сноп красных искр.

Мы отступили на несколько метров, Ланселот припал на колено, поддерживая левой рукой правую, с надетым на нее оружием – поза, которую я раньше только в кино видел: так в голливудских фильмах приседают за приоткрытыми дверцами своих машин полицейские, попавшие в засаду. Я смог разглядеть Ланселота потому, что Дик тоже опустился, выдвинув ствол своего плазмогана над плечом нашего разведчика.

Прошло, наверное, полминуты. Стрельба не возобновлялась.

– Это автоматический огонь? – спросил я.

– Нет, там были анги, – не поворачиваясь, скороговоркой ответил Ланселот. – Слева стена. Справа большое пространство, и там анги. Минимум десять. У них тяжелые излучатели. Сюда не идут. Наверное, ждут, что мы высунемся.

Я стал протискиваться вперед.

– Ну, тогда надо высунуться, – сказал я Дику, придерживая его за плечи, чтобы аккуратнее протолкнуться мимо него.

– Ты что? – испугался Лестер.

Ланселот прижался к правой стене сам, продолжая правой рукой направлять в сторону выхода свое оружие.

– Ким прав, – шепотом сказал он Дику, на секунду повернув к нему голову. – Анги так же внушаемы, как и люди. Приготовься, дружище. Он выходит, я выбегаю слева от него, ты справа. Като, князь, готовы?

«Здесь никого нет, но вам страшно, очень страшно», начал повторять я про себя. «Очень страшно!»

Нож я, тем не менее, на всякий случай вытащил, уж не знаю зачем.

Три прыжка вперед. Сзади тяжелый топот Дика. Шагов Ланселота, как обычно, почти не слышно.

Свет в этом обширном то ли холле, то ли ангаре был чуть тусклее, чем в коридоре, но я их ясно увидел.

Впервые увидел.

Они были как мы. Как люди. Только у них были очень большие, заостренные уши. На них была одежда, я не рассмотрел, какая. Да, у них было оружие, но они и правда не стали стрелять. Я все никак не мог поверить, что такая простая вещь – просто повторять что-то про себя – может работать. Да еще так работать. Я просто не понимал еще, что такое психократия. Правда, я не понимаю этого и сейчас, но сейчас я по крайней мере уже твердо знаю, что психократия работает. В моем случае – работает всегда, когда я этого хочу. А когда я выбегал под ту страшную пальбу, которую я только что слышал и даже видел, мне очень, очень хотелось, чтобы психократия работала.

Они отходили. При слове «гоблин» мне представлялось что-то неуклюжее и кривоногое. Нет, они были гибкие и довольно стройные – быстрые, сильные, очень опасные с виду. Но они отходили. И тут я сделал ошибку. Я перестал повторять про себя, что здесь никого нет, я только твердил, что им страшно, очень страшно.

Только тут мне в нос ударила еще худшая затхлость, чем там, в коридоре. Наверное, это пахли они. Я отвлекся. «Вам страшно, очень страшно».

Да, страшно им было. Но они опять подняли оружие – тяжелые, толстые стволы. Они видели нас.

Ланселоту было тяжело, потому что он должен был оказаться слева от меня, а Дик был не очень быстр. Тем не менее первым выстрелил именно он. Я впервые услышал, как звучит выстрел из его плазмогана. Точнее, я почувствовал, как он звучит: меня будто шлепнуло по правому уху, и одна из гибких, страшных фигур там, впереди, рывком отлетела назад, в брызгах каких-то красных искр выбрасывая вверх длинные, сильные ноги. И тогда слева – раз! два! Три! – ударил пистолет Ланселота. Четыре! Пять! Еще одна из фигур покатилась по черному, блестящему – полированный камень? – полу. Кто-то из них все-таки выстрелил нам навстречу, мне в лицо как будто дунуло из доменной печи (совсем как тогда, после второго курса, когда на практике я ездил на металлургический комбинат и, когда после смены за системой управления печами мы вышли в цех, мастер показывал, как идет розлив чугуна), но это было мимо, потому что я уже, спохватившись, думал, что они никого не видят, и что им очень, очень страшно. Лестер выстрелил еще раз. И только тогда они побежали, оставив три распростертых тела на полу и почти сразу скрывшись из виду. Там, впереди, было много разных кривых ходов и открытых дверей. Мы шли вперед, а три простертых тела шевелились и вставали. Мне казалось, такими выстрелами можно было свалить слона. А они вставали. Я был очень занят повторением своей мысленной считалочки. И только Ланселот крикнул, поворачиваясь к тем двоим, что замыкали наш строй:

– Теперь вы! Сталью! Их надо острой, холодной сталью!

Мы были уже близко. Я уже видел их лица. Очень неприятные и странные лица. Анги – я только что снова вспомнил, как называются эти существа – выглядели, как очень смуглые люди со странно заостренными подбородками и очень большими острыми ушами. Ну да, главное-то отличие было в глазах. Глаза у них были красного цвета и светились.

Из-за спины у меня кошачьим прыжком вылетел Куниэда, и оба меча его тускло сверкнули в свете ламп. С другой стороны длинным бледным лезвием шумно взмахнул Святослав.

Я ждал крови, весь напрягшись. Мне случалось видеть кровь, много крови. Но я должен был приготовиться.

Выяснилось, что зря.

Каждый тяжелый удар меча, страшно рассекающий темную, дурно пахнущую одежду на этих гибких, сильных телах, производил очень странное действие.

Тела просто исчезали. Раздавался гулкий хлопок, взлетал клуб очень вонючего, серного, тошнотворного дыма, и на пол мягко рушилась груда грязного тряпья, лязгая и звякая металлическими бляшками, пряжками, лезвиями ножей и стволами оружия.

Еще, наверное, целых три или даже четыре секунды все мы стояли неподвижно, каждый сохраняя последнюю боевую позу: все – на полусогнутых ногах, Ланселот и Лестер – со стволами наизготовку, Святослав и Като – вытянув мечи перед собой, и я, со своим бесполезным ножиком, с ощущением внезапно хлынувшего в глаза горячего пота.

Больше нас никто не трогал.

– Куда теперь? – вполголоса проговорил Като.

– Мой командир – там, дома – обычно в таком случае говорил: беги назад, – полушепотом сообщил Ланселот, поводя оружием из стороны в сторону. – Мы возмущались, и тогда он говорил: значит, вперед!

И, не сказав более ни слова, мы почти в тех же позах, пригибаясь, все в том же порядке – Ланселот и Лестер, я, Като и Святослав – побежали прямо вперед, в глубину этого таинственного и неприятно пахнущего то ли ангара, то ли холла.

Мне уже представлялось, что бежать мы так будем долго, очень долго, преодолевая неведомые пространства, спускаясь и поднимаясь по незнакомым лестницам. Я так ясно это увидел, что даже почувствовал разочарование, когда мы уперлись в дальнюю стену зала (я назвал его про себя вестибюлем). В этой дальней стене не было такого количества дверей и проходов, как в тех, что оставались по сторонам от нас. В этой стене, облицованной черным искристым камнем, была только одна дверь. Дверь лифта. И возле двери была только одна кнопка, общепонятно обозначенная «вверх».

– Станем подниматься? – спросил Дик. – Или тут поищем?

– Одного анга живым бы взять, – пробормотал Ланселот. – Расспросили бы…

Позади нас, в глубине вестибюля – там, где мы только что прошли – раздавались сдавленные выкрики, из коридора в коридор перебегали неясные длинноногие тени. Где-то что-то отрывисто звенело и гудело. В общем, у ангов объявили тревогу. Длинноногих теней было много. Очень много. Я думаю, они по-прежнему не видели нас, но пытаться захватить одного из них в этой деловито организующейся, быстро прочесывающей тенями пройденное нами помещение полутьме было рискованно, слишком рискованно.

– Я вызову лифт, – тихо сказал я и нажал на кнопку.

Над дверью, над массивной, аспидно-черной в этой полутьме каменной притолокой, нарочито грубо вырубленной из камня, зажглось табло, показывающее положение лифта. Мы были в самом низу, а лифт шел с самого верха, и шел он медленно, очень медленно. Еще бы: я вспомнил, что над нами – множество этажей, сотни метров могучих каменных построек, трехсотметровые стены и полукилометровые башни, а мы еще и находились ниже уровня земли.

– Есть немного времени, – пробормотал Ланселот и посмотрел на меня (вместо того, чтобы звать меня по настоящему имени, подумал я: он еще утром, у мельницы, попросил всех не называть меня вслух по настоящему имени, и никого – кроме меня – это не удивляло, и Като даже пробормотал что-то вроде «и верно, ведь имя дает немалую власть»). – Ты сможешь прикрыть одновременно себя, их троих и меня? Я вот в эту ближнюю дверь… Мне нужен только один из гоблинов, понимаешь?

Откуда я знал, кого, как и сколько я смогу прикрывать? Ланселот своим характерным боевым шагом – согнувшись, едва ли не вприсядку – быстро-быстро направился к последней в череде освещенных и неосвещенных дверей в левой от нас стене вестибюля, за которой было какое-то озаренное голубоватым и красноватым светом каких-то приборов и экранов помещение. Я побежал за ним на подгибающихся ногах: здорово я отвык от физических нагрузок в последние два года, и на вторые сутки бесконечной пешей ходьбы с элементами спортивного ориентирования, особенно по контрасту с размеренными недолгими прогулками по вечернему Белграду, казались мне каким-то бесконечным кроссом – я опять вспомнил тот злополучный кросс в армии. На ходу я усиленно думал, что гоблины не видят Дика, не видят меня, не видят Като и Святослава, а главное – не видят нашего Робин Гуда, который своими странными скользящими шагами уже уходил в полуосвещенную дверь, и мне пришлось наддать, чтобы только увидеть внутри, что это какой-то пост или диспетчерская, там много горящих и мигающих красным предупредительных транспарантов, на всех экранах мечутся, прочесывая помещения, длинноногие тени, а три-четыре таких же длинноногих – выше нас! – щелкают переключателями и клавишами, как настоящие люди, если не обращать внимания на длинные уши и красные, тускло светящиеся глаза; Робин-Ланселот на бегу еще сильнее наклонился, выхватывая из правого сапога здоровенное, широкое, изогнутое к концу лезвие, живо напомнившее мне штык-нож израильских коммандос, который нам показывали еще до армии – на военной кафедре в универе. И тут зеленовато-розовое свечение, исходившее из дальней части этого помещения, которое я из-за неприятной полутьмы не мог рассмотреть в подробностях, усилилось, я почти увидел лица ангов (а не только глаза), но тут их лица стали отворачиваться от нас туда, откуда исходило это свечение, стремительно меняющее цвет на зелено-желтый – как будто в помещении медленно разгоралась неожиданно приятная для глаза лампа, ведь цвет этого свечения стал уже совсем таким, какой бывает от керосиновой лампы, и вдруг один из ангов громко, грубо и, что там греха таить – страшно крикнул на линке:

– Опасно! Проникновение! Здесь кто-то есть! На шаре желтый сигнал!

Тогда Ланселот ударил ножом, раз и другой, хлопнуло, зазвенело что-то по полу, оглушительно завоняло серой, и свет стал ярче, меняя цвет на зеленовато-оранжевый, и, каюсь, я утратил контроль на секунду. Ланселот ударил опять, и опять хлопнуло, но один из них, огромный, выше меня, лица я не видел, потому что отскочил назад и он оказался спиной к оранжевому свечению, даже красных глаз его не было видно против света, – бросился к выходу, то есть на меня, а скорее всего – именно на меня, потому что я помнил про Дика, двух воинов и Ланселота, но забыл про себя, и тут я неловко, окостеневшей от ужаса рукой ткнул прямо в его черное лицо своим ножиком, он остановился и согнулся, зажимая лицо руками, и тогда Ланселот, обернувшись, попытался схватить его, потому что этот оставался один, но тот с ужасающим проворством боком кинулся на Ланселота, мгновенно вцепившись одной из своих черных лап ему в шею, и Ланселот опять ударил его своим здоровенным ножом, и сам отшатнулся и закашлялся от невыносимой серной вони.

– Не вышло, – сказал он мне. – Не даются они так просто. – Я увидел, что Ланселот сжимает левой рукой локоть правой. – Порезали меня маленько. Смотри-ка, какая штука.

Тут я наконец увидел, что именно так чудесно светилось в конце комнаты: все зеленые составляющие в его мягком сиянии исчезли, и в его круглом, таком изящном, таком совершенном теле нежно горел ровный оранжевый тон. Оно было небольшое, размером с крупную сливу, но идеально круглое и бросающее такие ясные блики, какие я никогда не видел ни в каком стекле и даже в хрустале, хотя я не мог поверить, что этот чудесный, такой привлекательный – или привлекающий? – шар может быть чем-то иным, кроме хрусталя, ведь алмазов такого размера и такой чистой воды не бывает. Он лежал в специальном углублении узкого, пустого, видимо – специально для него сделанного стеллажа. Я протянул к нему руку, Ланселот начал было говорить что-то предупреждающее, но я уже взял его – он был одновременно холодный и теплый, довольно увесистый, и очень приятный на ощупь, и я поднес его к глазам, чтобы посмотреть, что там так светится, и тут он сверкнул чистым, ясным оранжевым светом.

Я отвел его от лица – он снова притух, и только глубоко в его толще светился отблеск. Я поднес его к лицу Ланселота, и шар снова разгорелся оранжевым.

– Это мы возьмем с собой, – сказал я наконец.

– Какой-то древний и очень сильный артефакт, – пробормотал Робин Худ, не сводя глаз с шара. – Я слышал о таких, думал – сказки это все. Правда, говорят, у Хозяина много сказочных вещей. Отойди к дверям, брат, я тут пошалю немного.

Я выбежал обратно в вестибюль, с наслаждением стараясь продышаться после серной вони, а Ланселот с порога несколько раз выстрелил назад, по экранам и сигнальным табло, и после нескольких мертвенно-синих и слепяще-белых вспышек там, внутри, совсем потемнело.

Анги пока еще не подходили близко к лифту, но они постепенно подтягивались в нашу часть вестибюля, перебегая все ближе и ближе, да и хлопки, вспышки и внезапная темнота в их диспетчерской, или на посту, или что там у них было в той комнате слева, не могли не навести их на мысль, что эпицентр тревоги находится где-то здесь. Но лифт уже приближался, и, пока Святослав и Като, выставив мечи, напряженно ждали приближения врага, а я из-за их спин настойчиво, до головокружения думал, что анги никого не видят здесь, у лифта, Лестер торопливо помогал Ланселоту стащить правый рукав куртки и заклеить повыше локтя вытянутым из плоской пачки «пакета первой помощи» широченным тугим полупрозрачным пластырем глубокий длинный порез, обильно заливавший смуглую руку разведчика кровью, которую я, вынужденно отвлекаясь от кружащего голову повторения мысленных заклинаний, то и дело стирал эластичной, хорошо впитывающей жидкость салфеткой из того же пакета, успевая подумать при этом, что все-таки это совершенно не похоже на мое время с его дурацкими марлевыми бинтами, оставляющими на униформе дурацкие белые ниточки – я вспомнил, как дурак Гузь из второго взвода случайно, по косолапой неловкости своей, зацепил щуплого первогодка-блондина Перконса штык-ножом и как мы бинтовали испуганно ругавшемуся по-латышски Перконсу распоротую ногу. Опять отвлекся! Анги стали стягиваться полукругом, еще не видя нас наверняка, но уже ощущая. Я понял: они ощущали меня. Я взглянул на хрустальный шар: оранжевое свечение в нем не погасло, но его прозрачное тело все сильнее заволакивали неприятные зеленые сполохи, и я быстро понял, как движение каждого сполоха соответствует движению сильных, опасных фигур ангов в отдалении, которое, увы, быстро переставало быть отдалением. И тут лифт пришел.

Он был огромный внутри, как комната. Там были сиденья вдоль стен и – квадратом – в середине, и зеркальные стены, и множество каких-то огней и надписей. Затянутой пластырем рукой Ланселот уже держал высоко, чтобы не задеть нас при стрельбе, свой тяжелый пистолет, и Дик уже выставил в дверь ствол плазмогана, и по сторонам от ствола его оружия внутрь лифта отступили, не опуская клинков, два наших меченосца. Темные тени со светящимися красными глазами угрожающе стягивались к лифту там, в полутьме. Я сел на сиденье в центральном квадрате, потому что я задыхался от напряжения. Лифт закрылся и с ощутимым ускорением мягко, комфортно пошел вверх.

Расслабляться было некогда. Я не понимал надписей кругом, они были не на линке, но огоньки над дверью ясно показывали, что лифт идет к следующему этажу, который, видимо, должен был находиться где-то уже на уровне земли.

Лифт мягко, убаюкивающе удобно затормозил и остановился. Меченосцы переглянулись, поднимая оружие – Като точно над головой, так что правый меч почти касался зеркального потолка, Святослав – над левым плечом, отведя острие далеко назад, так что я даже пригнулся на сиденье.

С элегантным свистом открылась дверь.

Перед нами был широкий, тонущий в полутьме вестибюль, и прямо напротив двери лифта ослепительно виден был прямоугольник дневного света, высокий и узкий, как широко распахнутая парадная дверь. Мы видели главный вход Цитадели – видели изнутри. Никого: ни одного анга. Зеркально черный пол.

В лифт вошел человек. Близоруко щурясь сквозь очки, он отвел рукой со лба длинные волосы и тихо сказал:

– Я не враг вам. Вы ведь те, кого позвали?

Лифт по-прежнему стоял открытым.

Я знал, что делать. Я быстро встал и, обогнув справа молодого князя с его мечом, поднес ко лбу вошедшего хрустальный шар, который еще издали залился оранжевым светом.

Это был шестой из нас: сбор продолжался. Като и Святослав опустили мечи.

Я тронул самую верхнюю из кнопок на пульте лифта, и двери закрылись.

Лифт пошел вверх.

Вошедший долго молча разглядывал нас.

Он был не старше меня, одного со мной роста, очень худ, темноволос (хотя и не брюнет) и носил очки, что меня немало удивило, поскольку что-что, а нормальные способы коррекции зрения уж можно было как-нибудь придумать за девятнадцать-то с половиной веков. На нем была длинная черная куртка из грубой ткани, широкие синие штаны из не менее грубой ткани (обуви из-под них видно не было), а на плече у него висела довольно туго набитая ярко-зеленая холщовая торба. Длинные, ниже плеч, волосы вошедшего были забраны по лбу замшевой лентой, но часть прядей свисала поверх нее, то и дело падая ему на очки. У него было узкое лицо с узким носом, крылья которого были тонко и твердо очерчены, а карие глаза, несмотря на близорукость, смотрели остро и живо. Он очень редко улыбался, как я понял позднее. Но он совсем не был мрачен или угрюм: он был просто очень спокойный. Спокойный, но совсем не медлительный и не замкнутый. В общем, он был… Трудно так сразу описать. В следующие несколько недель он стал одним из самых близких мне людей: товарищем, почти братом. Другом? Трудно сказать. Я, во всяком случае, очень хотел бы считать себя его другом, а вот можно ли было сказать о нем то же самое – не знаю. Но я сразу, в тот самый момент, когда он вошел в лифт и пристально смотрел мне в лицо – мне первому, потому что именно я поднес к его лицу светящийся живым светом шар – понял, что это необыкновенный человек, необыкновенный, несмотря на молодость и скромный внешний вид, и что все, что было непонятно и неясно без него, с ним станет понятно и ясно.

Когда он осмотрел нас всех, я увидел, что лицо его прояснилось, как будто он заулыбался, хотя его твердые бледные губы были по-прежнему спокойно сжаты.

– Значит, все правильно, – сказал он негромко, но так четко, что каждое его слово хотелось написать на бумаге. – Значит, мне не приснилось. Мы собрались.

Он еще раз обвел нас взглядом.

– Мое имя Фродо, – сказал он наконец.

Вряд ли можно было сделать при этом более дурацкую вещь, чем та, что сделал я. Я засмеялся.

– Фродо Бэггинс?

Он перевел взгляд на меня, и один угол его рта приподнялся, что, как я понял впоследствии, означало у него почти что смех.

– Да, я понимаю, – ответил он. – Ничего не поделаешь, мой отец любит старинные сказки. Старшего сына он назвал Боромир, второго – Мериадок, только третьего почему-то Элвис.

Я опять прыснул. Нервным смехом, но искренне.

– А я вот – Фродо. Моя фамилия поскромнее, чем имя: Таук.

Он обвел нас взглядом.

– Ричард Лестер, – прогудел сзади Дик. – Из Космопорта.

– Робин Худ Локсли, по прозвищу Ланселот, – отчеканил наш разведчик. Все, кроме меня, оглянулись на него в изумлении: никто еще не слышал подлинного его имени.

Вновь переведя глаза на вошедшего, назвали себя и Като со Святославом.

Вошедший каждому внимательно смотрел в глаза и каждому медленно и очень любезно кивал, как бы фиксируя этим кивком тот факт, что вот он внимательно посмотрел, понял все, что можно было понять при первом взгляде, и теперь выражает свое глубокое уважение.

Наконец он снова посмотрел на меня (я все еще стоял ближе всех к нему, буквально лицом к лицу с ним, у самой двери лифта), и я открыл было рот, чтобы назвать себя.

Фродо мгновенным жестом – почти что заткнув мне рот, только не прикоснувшись – заставил меня замолчать.

– Что ты делаешь? – быстро сказал он. – Тебе – тебе! – называть здесь свое подлинное имя нельзя, ни в коем случае нельзя! Ты же психократ, как ты не понимаешь?

– Я говорил ему, – сказал сзади Ланселот. – Видишь ли, он не из нашего потока времени. Он не знает, что такое психократия, он интуитив, понимаешь?

Фродо посмотрел на Ланселота через мое плечо.

– Но вы все знаете его настоящее имя?

– Только первое, – прогудел Дик, – фамилию он не говорил. Правда, я не знаю, были ли в их время фамилии.

– Понятно. – Фродо глянул мне в глаза и невольно отвел взгляд. Я начал понимать, что мой взгляд вызывает у тех, кто сам обладает психократическими способностями, какое-то неприятное ощущение. – Тебе нужен псевдоним, срочно, быстро, и навсегда, а нам – всем из нас, кто знает твое подлинное имя – надо поклясться, что мы забудем это имя и всегда будем звать тебя только по-новому.

Секунду он снова смотрел мне в глаза и на этот раз заставил себя не отворачиваться; взгляд отвел я.

– Ты можешь сам придумать себе новое имя?

Я пожал плечами.

– Может получиться так, что я придумаю плохо. Я не знаю всех этих дел с именами. Можешь сам придумать мне имя: я приму любое.

– Майк Джервис, – проговорил Фродо.

Я обвел всех взглядом.

– Что ж, Майк Джервис так Майк Джервис. Мне нравится. Спасибо, Фродо Таук. Я надеюсь, об меня не надо разбивать бутылку шампанского?

Фродо едва заметно улыбнулся, Дик и Робин захохотали, а вот Святославу и Като пришлось объяснять, что я такого сказал.

Над дверью снова сменился огонек, обозначающий движение нашего лифта от уровня к уровню Цитадели. Лифт почему-то замедлял движение, хотя я отправил его на самый верх.

– Сейчас будет Тронный Зал, – буднично сказал Фродо.

Наши меченосцы снова вскинули клинки.

– Там никого нет, – успокоил нас Фродо. – Лифт, если он не пуст, обязательно останавливается у Тронного Зала. Но Хозяина там нет. Вы же видели: вестибюль пуст, вся охрана – на нижних уровнях. Его нет здесь уже много дней, с тех пор, как он отбыл улаживать свои дела в дальних мирах.

– Откуда ты знаешь? – спросил Ланселот.

Фродо пожал плечами.

– Я много читаю. Сравниваю, сопоставляю. Слежу за новостями, захожу на разные странные сетевые форумы, бываю в закрытых дискуссионных системах. Я, видишь ли, живу здесь, на Новой Голубой. Город у нас небольшой, спокойный, бездумно тратить время не на что. Называется Лиана: совсем недалеко отсюда. Я врач, в прошлом году закончил медицинскую школу в нашем же городе, сейчас жду очереди в ординатуру и работаю ассистентом у моего отца, он тоже врач. А изучение Хозяина – это мое хобби. Компьютер и сеть – что еще нужно? И вот вчера утром я прочитал несколько сообщений, которые сказали мне, что Хозяин отбыл и что он начал свою войну против человечества. Он очень давно готовился к ней. Я следил за этим. Я уверен, что и Служба Безопасности Империи, и Управление Безопасности Конфедерации за всем этим тоже следит. Я даже знаю сетевые имена тех, кто у них занимается отслеживанием Хозяина – ведь они ходят в те же форумы и дискуссионные системы, что и я. Но я думаю, что только я один смог правильно истолковать все эти сообщения. И я знаю, что истолковал их правильно, потому что вчера мне позвонил кто-то.

– Тебе тоже? – прервал его Дик.

Фродо кивнул.

– Ты тоже не знаешь, кто звонил?

Фродо покачал головой.

– Не знаю, и уверен, что никогда не узнаю. Хозяин разбудил такое количество сил, которые выше нашего понимания, запустил такие мощные энергетические процессы, которые мы даже проследить не в состоянии, что я уверен: никогда мы не узнаем, кто – или что – позвало нас. Это, как я понимаю, равновесие системы. Противодействие системы, которая сопротивляется разрушению, понимаете?

Лифт остановился, и двери его медленно открылись. Долго, очень долго – по часам я потом установил, что прошло около тридцати секунд – мы смотрели в полную темноту. Свет из дверей лифта освещал только небольшой участок каменного пола. Дальше было какое-то огромное помещение, но свет терялся в нем, как будто поглощался чем-то. Пахло так же неприятно и стыло, как в нижних горизонтах. В огромном помещении, границ которого мы не видели, негромко разносилась торжественная, неожиданно благозвучная музыка с характерными повторяющимися триольными фигурами засурдиненных труб (я сразу живо вспомнил стилизованные марши из военных кинофильмов моего детства), и звучный, внушительно басовитый голос время от времени объявлял:

– Уважаемые посетители! Тронный зал в настоящее время закрыт для посещения. Экскурсий сегодня нет. Просим не покидать лифт.

Потом двери снова сошлись, и лифт двинулся вверх.

– Видите, его нет на месте, – невольно понизив голос, продолжал Фродо. – Обычно здесь горит свет, и можно выйти и посмотреть издалека, как он работает. А теперь он отбыл. Он не всегда здесь, он часто путешествует, но в последние годы был здесь почти неотлучно. Готовился.

– Погоди, – медленно сказал Дик. – Ты говоришь – можно посмотреть на него? И ты взял и зашел через центральный вход?

– Ну да. А вы разве не через центральный вход заходили?

Мы молча переглянулись.

– Нет, мы зашли через старую мельницу и подземный ход, и не знаю сколько ангов покрошили в подвале, пока нашли лифт, – сказал наконец Дик.

Фродо покачал головой.

– Вы напали на ангов или они на вас?

Ланселот пояснил:

– Едва мы высунулись в подвальный холл, как они открыли по нам огонь.

– И вы прошли подвал невредимыми? Никого не потеряли?

– Нас прикрывал… – Ланселот кивнул на меня, – Майк. Анги нас не очень-то видели с того момента, как в первый раз начали пальбу. Мы прошли довольно легко, и даже шар у них захватили.

Фродо перевел глаза на шар, который я все еще держал в руках.

– Можно посмотреть?

Я отдал ему в руки хрустальную луковку, переливавшуюся оранжевыми и розовыми отблесками. Таук долго смотрел на шар, перекатывая в длинных сильных пальцах, потом бережно вернул мне со словами:

– Это сильное оружие. У Хозяина много древних артефактов большой силы, но тебе повезло взять именно тот, который будет нам очень полезен и при этом не сможет принести нам никакого вреда.

Фродо помолчал, глядя на огонек над дверью. Мы медленно, но неотвратимо приближались к вершине Цитадели.

– Где же нам искать Хозяина? – спросил Святослав. – И что мы будем делать там, куда поднимаемся?

– Сейчас узнаем, – спокойно ответил Фродо. – Мы поднимаемся на Вещую башню. Там у Хозяина стоит Оракул. Я был здесь уже восемь раз. Те, кто пришел на экскурсию, могут подняться на Вещую башню над Тронным залом и задать вопрос Оракулу. Мы и зададим.

Видя наше недоумение, Фродо пояснил:

– Оракул – это подарок Хозяина местному населению. Один из подарков. Он не хочет, чтобы ему мешали, поэтому отдаривается. Его патрули сдерживают местную преступность, его энергетические каналы очищают атмосферу, а его Оракул отвечает на вопросы. Это своего рода терминал информационной системы Хозяина. Обычно все спрашивают: когда я умру? Как мне разбогатеть? Где дядя Джо зарыл ключ от сейфа? А я еще подростком обнаружил, что Оракул вообще-то отвечает на любой вопрос, надо только спросить правильно – и понять ответ. К сожалению, прийти на экскурсию можно только раз в год, но восьми раз мне хватило, чтобы кое-что понять об Оракуле.

– Так ты уже восемь лет занимаешься Хозяином, – сказал я.

– Десять. Просто до тринадцати лет в Замок не пускают. Один раз в год, от тринадцати до шестидесяти пяти лет, и только те, кто живет здесь не менее года – такие правила. Перед другими центральный вход либо не раскроется, если он закрыт, либо закроется, если открыт. И еще: об экскурсиях нельзя упоминать публично, нельзя писать в прессе или в книгах. Только рассказывать устно и не больше чем одному человеку за один раз. Такие правила.

– Значит, ты только что уже нарушил по крайней мере одно правило – последнее, – проговорил Ланселот.

Фродо кивнул.

– Я нарушаю много правил. Просто я знаю, как их нарушать. Например, внутри Замка об экскурсиях говорить можно, ведь предполагается, что сюда могут пройти только те, кто соблюдает правила. Ну кто мог предположить, что пятеро вооруженных людей смогут живыми пройти через мельницу и подвал? Это попросту невозможно. А значит, раз вы здесь, на вас уже распространяются обычные правила. Ну, до тех пор, пока охрана подвала не выяснит, сколько вас было и куда вы ушли.

– А они могут выяснить? – вздрогнул я. – Я старался делать так, чтобы они не видели нас.

Фродо быстро глянул мне в глаза и еле заметно улыбнулся.

– Они, конечно, выяснят. Но с такой мощностью, как у тебя… У них просто слишком много времени уйдет.

– Сколько? – спросил Дик.

– Год, два, а скорее – три, – ответил Фродо. – Это если им повезет.

Лифт начал тормозить.

– Ты говоришь, что патрули Хозяина сдерживают здешнюю преступность. Но вот мы эту самую преступность видели у Поворота, – деликатно сказал Лестер, как бы извиняясь, что должен оспаривать утверждения столь крупного специалиста. – На нас там наехала одна местная банда.

– Черный Абдулла или сам Чато? – уточнил Фродо.

– Черный Абдулла. Так вот мы поняли, что у них с патрулями, как бы это сказать, мирное сосуществование. Договор у них с ними. Как же они их сдерживают?

Фродо вежливо усмехнулся – почти не двигая губами.

– Скажи мне, Ричард, ты ведь из Космопорта? Ну, тогда ты сможешь мне объяснить, почему у нас, у Империи, уже семьсот лет мир с Конфедерацией?

– Что значит почему? Потому что Пакт о Принципах…

– Правильно. А в школе ты гражданскую оборону изучал?

– А как же.

– Кто у нас потенциальный противник?

– Ну, Конфедерация, а как это связано?

– Фродо хочет сказать, что в вашем мире декларировать можно что угодно, а выполнять это не обязательно, – пришел я на помощь Дику. – Как и в том мире, откуда пришел я.

– Почти. – Фродо прошелся вдоль стены лифта, как учитель перед классной доской. – Можно напоказ выполнять то, что декларируешь, но при этом негласно делать много того, что противоречит декларациям – просто, пока статус-кво не нарушается и всех это устраивает, все делают вид, что всё идет по плану. Так и здесь. Патрули Хозяина не любят дневное время, потому что некрофизиология ангов крайне чувствительна к солнечному свету. Поэтому у них есть негласный договор с бригадами Чато: Чато не особенно наглеет, а за это патрули позволяют его бандитам делать кое-какие свои делишки. Но – только днем. Если кто из них попадется патрулям ночью – договор не действует.

Като тихонько засмеялся. Фродо взглянул на него вопросительно.

– Все миры, оказывается, одинаковы, – объяснил юный самурай. – Когда у нас ловят разбойников, их казнят, объясняя, что они покушались на божественную власть и на священные установления страны. Но все при этом знают, что чиновники сёгуна могут поймать их только случайно, потому что там, в деревнях, власти чаще всего и нет никакой. Чиновники только приезжают собрать у крестьян налоги, а потом уезжают, и никакой защиты от разбойников не остается. Но уж если попался разбойник – держись! Нарушил божественное право…

Фродо кивнул.

– Ты прав, Като-кун.

Лифт остановился.

– Опустите оружие, – тихо сказал наш новый друг. – Здесь оно нам не понадобится. Здесь днем не бывает ангов.

И двери лифта распахнулись в яркое солнечное сияние, над которым тихо посвистывал приятный, свежий ветер. Мы были на вершине Цитадели. Перед нами простиралась колоссальная равнина, а вдалеке красноватой стеной с темной каймой лесов поверху вставал тот самый обрыв, с которого мы спустились вчера утром.

Вслед за этим я рассмотрел, что вершина башни представляет собой прямоугольную площадку, вымощенную крупными квадратными каменными плитами и огражденную невысоким, по пояс мне, каменным парапетом, поверху выложенным выпуклыми керамическими плитками, на которые так приятно было опираться – они почему-то совсем не нагревались под ярким солнцем. Мы обошли площадку по периметру, разглядывая все вокруг. В одном ее конце возвышалась башенка лифта, из которой мы вышли. Я вслух удивился тому, что башенка не выше, чем кабина лифта: где же машинное отделение? Выяснилось, что не трос тянет лифт вверх-вниз: его толкает какое-то поле.

В противоположном лифту конце площадки стояло нечто, что живо напомнило мне автомат с газировкой – вроде того, что стоял у нас на факультете (остро газированная, но пахнущая хлоркой прозрачная вода за одну копейку и оглушительно-сладкая, пронзительно желтая, с неизвестным, но и неизменным сиропом – за три).

Касаясь прохладных выпуклых керамических плиток рукой, я подошел к этому «автомату». Собственно, на источник газировки он не был похож ничем, кроме цвета и формы. Его передняя стенка была абсолютно однородной, без надписей, отверстий, щелей или дверец – только на уровне моего живота на гладкой серой поверхности выделялся черный, слегка шероховатый круг, размером примерно с мою ладонь.

Оглядывая огромную, теряющуюся в туманной дымке равнину, простирающиеся во всех направлениях вокруг нас могучие стены, каменные дворики и тускло-зеленые крыши Цитадели, мы постепенно собрались у Оракула.

Фродо встал перед ним. Я видел, что он волнуется. Позднее, во время одного из долгих перелетов, он рассказал мне, почему так волновался. Изучение Хозяина – а значит, противостояние ему, потому что Хозяину можно было либо подчиняться, либо противостоять – заняло у него десять лет, почти ровно половину его жизни на тот момент. Каждый день – кроме суточных дежурств в госпитале в последние четыре года – значительную часть своего свободного времени он посвящал вдумчивой, кропотливой, настойчивой работе, проводя долгие часы у мощного стационарного компьютера в своей крохотной комнатке на втором этаже старинного дома в городке Лиана. И всего восемь раз за эти долгие десять лет ему удавалось предстать перед Оракулом и получить ответы на те вопросы, на которые не могла ответить галактическая Сеть. Причем один из этих восьми раз – второй – Фродо потратил практически впустую, потому что полученный им ответ и так был ему уже известен. И вот настал девятый раз – и, как думал Фродо, последний. Он должен был задать едва ли не главный вопрос своей жизни.

Фродо положил ладонь – пальцами вниз, так было удобнее, потому что круг был расположен довольно низко – на черную шероховатую поверхность.

Мы молча стояли вокруг него. Помню, я думал о сущей ерунде: когда идет дождь – ведь здесь наверняка идет дождь – и кто-то приходит на экскурсию задать вопрос Оракулу, не противно ли класть вот так руку на мокрый круг? Я еще не знал, что над Цитаделью дождь не идет никогда.

Прошло несколько секунд, прежде чем Оракул тихим, но значительным и веским голосом торжественно сказал:

– Выскажите пожелание, в какой форме выдать ответ.

– В виде бумажной распечатки, – напряженным голосом сказал Фродо.

– Задайте ваш вопрос.

Фродо облизал губы и набрал воздуху в легкие.

– Где Хозяин?

Внутри Оракула что-то лязгнуло, и сбоку в подставленную левую руку Фродо выпала небольшая бумажка, размером не более кассового чека.

Фродо отступил и сказал мне шепотом:

– Теперь ты. Спроси, как найти его.

Я шагнул вперед и положил руку на шероховатый черный круг, оказавшийся леденяще холодным на ощупь.

Прошло несколько секунд, и круг словно растаял под моими пальцами. Это было довольно странное и неожиданное ощущение, но я не решился отнять руку от круга.

– Выскажите пожелание, в какой форме выдать ответ, – благожелательно сказал мне Оракул.

– В виде бумажной распечатки, – пробормотал я.

– Задайте ваш вопрос.

– Как найти Хозяина? – пробормотал я, чувствуя себя донельзя не на своем месте.

Оракул снова лязгнул, и Фродо принял у него второй «чек».

Так каждый из нас задал по вопросу. Вопросы подсказывал Фродо. Все они были сформулированы исключительно просто. Где Хозяин? Как его найти? Чем сейчас занят Хозяин? Куда он направится в ближайшие два месяца? Чего сейчас желает Хозяин? Чего больше всего опасается Хозяин?

Когда последний вопрос был задан и последний клочок бумаги лег в ладонь Фродо, Оракул замолк, и черный круг на его передней стенке перестал быть ледяным.

Мы отошли к парапету и, по приглашению Фродо, сели в кружок на каменных плитах. Для экскурсантов, оказывается, давалось полчаса свободного времени – после того, как все вопросы Оракулу будут заданы, можно было постоять на площадке, оглядывая окрестности.

Фродо прочитал нам вслух каждый из полученных от Оракула «чеков». Н-да, главное, как он и сказал в лифте, было понять полученные ответы правильно.

Где Хозяин? – «В одном из главных центров развития человечеств приводит в исполнение свой смелый план, который призван дать счастье всей Галактике».

Как его найти? – «Для срочной связи с Хозяином для его друзей уже свыше пятисот лет на многих мирах, в том числе и на Новой Голубой Земле, существует сеть Пунктов Обращения. Войдите в такой Пункт и обратитесь к Хозяину, письменно, устно или мысленно. Он обязательно услышит и примет сказанное к сведению».

Чем сейчас занят Хозяин? «Приводит в исполнение вторую стадию своего смелого плана, который призван дать счастье всей Галактике: в настоящий момент Хозяин беседует с одним из тех, кто принимает важные решения в Империи Галактика».

Куда он направится в ближайшие два месяца? «Хозяин планирует посетить две планетных системы, где началось развитие Первых Человечеств, и не оставлять своими заботами Звездный Дом и Цитадель».

Чего сейчас желает Хозяин? «Счастья всей Галактике и удаления гордыни, в которую ввергнуты не заслуживающие».

Чего больше всего опасается Хозяин? «Что силы его окажутся недостаточными для того, чтобы наконец-то дать счастье всей Галактике. Молитесь за него».

– Что все это значит? – спросил Дик.

Фродо молча смотрел на «чеки», быстро перекладывая квадратные кусочки бумаги из одной руки в другую. На секунду он останавливался, пристально вглядываясь в текст, потом снова тасовал бумажки, как будто пытаясь сложить из них наиболее верную последовательность, которая все бы объяснила. Впрочем, я быстро понял, что он – в отличие от нас – не нуждается в расшифровке этих загадочных фраз. Фродо понимал их. Он просто принимал решение. Его тонкие губы постепенно сжались в ниточку, и в целеустремленном, собранном выражении его лица появилась новая решимость.

– В лифт, – сказал он наконец и быстро встал. – Я думаю, пришла пора испытать кое-какие качества этого лифта, о которых я знаю только понаслышке.

Мы переглянулись и поднялись.

– Идем, идем, – нетерпеливо сказал Фродо, нажимая кнопку вызова лифта. – Не будем терять время. Он в Космопорте и встречается с кем-то из имперского правительства. Он собирается в Солнечную систему и систему Толиман. И он затеял что-то действительно страшное. Он хочет изменить всю жизнь Галактики, а цель у него всегда одна – прекратить галактическую экспансию людей, радикально уменьшить их количество и взять оставшихся под свою руку. Это у него и называется – дать счастье и удалить гордыню.

Мы стояли, глядя на Фродо.

– Верьте мне, – сказал он мягко, поняв наше остолбенение. – Я знаю. Я все объясню вам. Идемте. Вы со мной?

Никто из нас не сказал ни слова, когда двери лифта открылись, и мы гуськом вошли в знакомую кабину вслед за Фродо.

Он усадил нас на сиденья и пристегнул каждому из нас ремни, а потом и сам уселся, пристегнув ремень, у самой панели управления.

– Приготовьтесь, – сказал он наконец, волнуясь. – Сейчас лифт покинет Цитадель и отправится в космос. Ну, то есть, должен отправиться. Об этом достоверных сведений нет, одни легенды.

– В космос на лифте? – сказал было Дик, а я вспомнил какую-то детскую книжку про планету Не Там и засмеялся: там тоже летали меж звезд на заблудившемся лифте. Но, глянув на Ланселота, я осекся. Наш ниндзя на полном серьёзе подтягивал привязные ремни. Скосив глаза на меня, он негромко сказал:

– Подтяни ремень, подтяни. Должна быть перегрузка.

Не знаю, слышал ли что-то наш Робин Гуд о тех свойствах лифта, которыми сейчас собирался воспользоваться Таук, или просто поверил Фродо окончательно и бесповоротно – серьезности тона Ланселота мне вполне хватило, и я тут же истово затянул на себе ремень так, что едва мог дышать.

Фродо поднял руку и быстро забарабанил ей по верхней кнопке панели управления – той самой, прикосновение к которой принесло нас на вершину Цитадели.

Выглядело это довольно странно. Он просто отбивал на этой кнопке какой-то быстрый сложный ритм. Автоматически я начал считать размер – ну, я же гремел в самодеятельности еще у нас на факультете, а в вычислительном центре в Белграде сразу же вошел в тамошнюю рок-группу «20 000 миља под морем», где Владко был клавишником. Так что уж ритм-то просчитать я мог легко. Впрочем, этот ритм был довольно сложен. Та-ти-ти та-та-ти, ти-та-ти-ти-ти, ти-ти-ти-та-ти, ти-та-ти-та-ти – и опять вся длинная фраза заново, и так пять, семь, десять раз по кругу.

Эй! – вдруг сказал я сам себе. Военный! Ты же служил в радиоразведке. Ну-ка, что он передает?

Тире-точка-точка, тире-тире-точка – «начало передачи»;

Точка-тире-точка-точка-точка – «ждите»;

Точка-точка-точка-тире-точка – «понял»;

Точка-тире-точка-тире-точка – «конец передачи»!

В этот момент на управляющей панели лифта загорелся новый транспарант, которого там раньше не было – я опять не мог его прочитать, так как он был не на линке, но Фродо перестал работать по верхней кнопке азбукой Морзе и вслух сказал:

– К месту нахождения Хозяина, со всей возможной скоростью, но соблюдая безопасность находящихся в лифте!

Под горящим транспарантом вспыхнул еще один, и Фродо, удовлетворенно кивнув, простучал по верхней кнопке: ти-та, ти-та, ти-та, ти-та, ти-та, ти-та – шесть А – «начинаю!»

И лифт дрогнул под нашими ногами.

Все произошло так стремительно, что я не успел осознать происходящего. Фродо был не из тех, кто ждет, пока кто-то начнет действовать – он всегда начинал действовать сам, не дожидаясь, пока его идеи дойдут до каждого из нас. Святослав как-то с одобрением сказал о Фродо: «истинный вождь». Но Фродо был не из тех, кто навязывает свою волю или подчиняет окружающих. Он просто считал – искренне и не без оснований – что, раз он убежден в истинности своих идей, нам (мы ведь на одной с ним стороне!) нетрудно убедиться в том же и последовать за ним. Конечно, он знал, что не всем нам одинаково легко следовать за его доводами и рассуждениями. Но он знал также, что нам надлежит действовать быстро, и нашей небольшой эскадре приходилось опровергать вековой закон. Ее скорость должна была равняться скорости самого быстрого корабля.

Ну как я мог поверить, что на лифте можно лететь в космос? Я и не поверил, я просто послушался Фродо – ну да, поверил, поверил его невероятной убежденности.

Я не умел определять ускорение, или перегрузку, или что там измеряется единицами g, каждая из которых означает такую силу гравитации, как на Земле. Я только знал, что этих самых g в лифте стало многовато для меня одного. Я обвис на сиденье, насколько это позволяли ремни – по счастью, позволяли они немного, потому что я только что их очень сильно затянул.

Не знаю, что там было с остальными – я не мог повернуть голову, поэтому мог видеть только Фродо, который сидел прямо передо мной. Я попробовал заговорить с ним. Как передать это сиплый писк, который вырвался у меня изо рта?

– Фродо… Ты знаешь морзянку?

Надо сказать, голос Фродо (его очки сползли на кончик носа, он удерживал их на себе каким-то неимоверным усилием – я видел, как у него дрожали мышцы шеи: он старался не дать голове опуститься) тоже не отличался особой естественностью. Он прохрипел в ответ:

– Что-что я знаю?

– То, что ты выстукивал. Это азбука Морзе.

– Это был пароль. Мне понадобилось четыре года поисков, чтобы получить его. Я учил его, как мелодию. Он что-то значит?

– «Начало передачи, ждите, понял, конец передачи». Потом там что-то зажглось, и ты передал: «Начинаю».

– Надо же. Никогда бы не подумал. Это какой-то буквенный код?

– Самый первый. Телеграфный. Передача электрических сигналов по проволоке. Конец девятнадцатого века, кажется. Он еще существовал в мое время, использовался для радиосвязи.

– Это когда?

– Конец двадцатого.

– Его тогда все знали?

– Нет. Мне пришлось его изучить против своего желания. Потом расскажу.

Говорить было очень тяжело, и я замолчал, беспомощно глядя в пол: когда же это кончится?

Подъем на орбиту занял минут десять. Это были совсем непростые минуты, и глаза у меня – да и у всех нас, кроме Ланселота – долго еще оставались красными. Правда, они не светились; только это и отличало нас от ангов, говорил в шутку Дик, когда смотрелся в зеркало в отеле «Шелк и бархат» в Космопорте. Впрочем, это было позже. Пока что мы все еще поднимались на орбиту Новой Голубой Земли в лифте, выскочившем из своей шахты на вершине Черной Цитадели.

3. Звездный Дом и его обитатели

В нашем лифте не было никаких окон или иллюминаторов, так что в тот, самый первый раз я не видел, как снаружи выглядит Космопорт. Оно того всегда стоит – это невероятное и прекрасное зрелище. Но я не видел. Поэтому первое впечатление от Космопорта у меня оказалось довольно странным.

Да и то сказать, мы вышли совсем не в те места, куда обычно попадает прилетающий в Космопорт турист, жаждущий знакомства с чудесами несравненного Звездного дома. Туристы обычно оказываются сначала в удобных и красивых зонах прибытия одного из девяти Залов Ожидания или, того паче, единственного и неповторимого Главного Зала Ожидания, купол которого в глубинах Космопорта вздымается на высоту нескольких километров и тянется на несколько десятков километров в длину. А наш крохотный – по меркам космического корабля – лифт пристыковался в районе Общественных причалов – там, где после долгих переговоров с Фродо позволила его пристыковать всемогущая Стартово-Причальная служба: Тауку удалось уговорить их, что мы не неопознанный объект, а малый корабль гражданской самосборной конструкции. Потом он объяснил мне, что только такие корабли могут не иметь галактической регистрации и приписки – а наш лифт ни того, ни другого не имел. Правда, Фродо пришлось соврать диспетчерской, что мы тащились от Новой Голубой две недели – ну разве малый корабль гражданской самосборной конструкции мог бы, как мы, совершить переход через гиперпространство? Конечно, не мог бы – малый корабль гражданской самосборной конструкции, строго говоря, от Новой Голубой до Космопорта вообще мог бы дойти только в силу огромного везения пилота и экипажа. А мы, тем временем, долетели всего за час. И ни Святослав, ни Като, ни я не заметили никакого гиперскачка, хотя Фродо, Дик и Ланселот сказали, что гиперскачка нельзя не заметить. В общем, наш лифт был хорошей посудиной. Жаль только, что передвигаться на нем можно было только от Цитадели до местонахождения Хозяина: никакому произвольному управлению он не поддавался.

В общем, мы вышли в зону прилета Общественных причалов через безнадежно далекий от каких бы то ни было туристических маршрутов стыковочный узел номер 23-190, который Фродо запер, набрав на управляющей консоли какой-то длинный пароль, каковой тут же сказал шепотом по секрету каждому из нас – на всякий случай. На обшарпанной консоли горел только один из подсвечивающих элементов, другой тускло помигивал, не давая никакого света. На когда-то гладкой, а ныне крепко исцарапанной поверхности консоли фломастером или чем-то в этом роде было написано злосчастное слово из трех букв, при виде которого мы со Святославом снова хмыкнули.

Вообще надо сказать, что и на самом стыковочном узле номер 23-190, и вокруг него, и на мрачноватых желто-зеленых стенах невеселого, но широкого коридора, по которому мы вслед за Фродо куда-то двинулись, было написано много, много слов, и не только на линке, и из самого разного количества букв, и даже не только из букв – увидев одну из японских или китайских надписей, сдержанный обычно Като вдруг фыркнул и неприлично захихикал, прикрывая рот рукой, и ни под каким видом не согласился объяснить, что там такого было написано. Видно было, что матовые панели стен время от времени моют или каким-то иным способом очищают от надписей, но шаловливые ручонки неведомых каллиграфов вновь и вновь расписывают стены малопонятными надписями, которые мне напомнили виденные в кино граффити американской подземки.

Мы прошли мимо еще одного стыковочного узла, который мигал транспарантом «свободен»; потом коридор слегка повернул, и мы увидели длиннющую перспективу таких же узлов, там ходили люди, некоторые подозрительно и боязливо оглядывались на нас, а при взгляде на некоторых других я сразу понял, что граффити – не самое неприятное, что есть в этом малоприветливом тоннеле, который все больше и больше напоминал мне подземный переход под железнодорожными путями на каком-нибудь большом вокзале у меня на родине.

– Погранслужба и таможня будут при выходе из Общественных причалов, – вполголоса сказал Дик Лестер, обращаясь к Фродо. – Как ты собираешься пройти?

– Сесть на внешнюю местную линию, – ответил Фродо. – Внешнее метро еще ходит?

– А как же, – кивнул Дик. – Оно до двадцать седьмого года будет работать, на Юге по крайней мере. Докуда хочешь доехать – до Залов Ожидания?

– Нет, зачем же. Доедем до Транзита, сядем на метро, сойдем в районе Пристани Пилигримов за полицейскими постами и вызовем туда бус до другого Транзита. А потом можно и в Залы Ожидания.

Дик присвистнул.

– Ну ты и голова. Я бы в жизнь не догадался. Ты часто бывал в Космопорте?

– Я первый раз в Космопорте, – спокойно ответил Фродо.

– А как же ты?..

– Читаю много, – скромно проговорил Фродо. – Оп-па… ребята, давайте-ка – Дик с пушкой и вы двое с мечами – вперед… а то что-то на нас тут косо смотрят.

У одного из стыковочных узлов – кажется, уже двадцатого с тех пор, как мы заперли свой – стояла весьма мрачного вида компания, сплошь мужского пола, вид и взгляды которой живо напомнили мне тех, в «Харчевне Дохлого Гоблина», с оружием. Правда, у этих не было оружия, по крайней мере – на виду.

– Отставить мечи, – пробурчал я и уставился на загораживающих нам проход парней.

«Вам страшно», думал я. «Очень неприятно. Мы непонятные, скользкие и очень страшные, и вы не можете рассмотреть наши лица. Вам очень страшно».

Парни живо разошлись, выстраиваясь вдоль стенки и тщательно отворачиваясь от нас. Мы быстро прошли мимо них, и тут же Фродо потянул нас куда-то в сторону, и мы свернули в поперечный тоннель, чуть более широкий и чуть лучше освещенный, под указатель «Внешнее метро: билетные кассы и поезда в направлениях Юго-Запад, Северо-Восток и Юг».

Едва мы завернули за угол, Фродо обернулся ко мне, заметно улыбаясь.

– Вот это да, – сказал он, качая головой. – Никогда не думал, что это так действует!

– Мы же прошли через подвал Цитадели, – пожал плечами Ланселот.

– Ну да. – Фродо опять был непроницаем, но продолжал смотреть на меня, покачивая головой. – Я понимаю. Я просто сам такого никогда не видел. Что ты им внушил?

Мне было неловко.

– Ничего особенного. Просто страх. Они тут же про нас забудут и никогда не вспомнят.

Фродо некоторое время посматривал на меня искоса, шагая рядом.

– Спасибо, Майк, – сказал он наконец.

Я не знал, что ему ответить. Многого в психологии этих людей я еще не понимал. Впрочем, слева и справа от нас уже были эскалаторы станции этого таинственного «внешнего метро», так что задумываться над правильными вариантами ответа на странные слова Фродо мне было некогда.

Отель «Шелк и бархат» был, наверное, самым заштатным из тех, что можно было отыскать в районе Залов Ожидания. Впрочем, мне он показался дворцом. Я бывал в Белграде в «Метрополе», когда там с делегацией «Моспроекта» останавливался отец моей московской знакомой, но тот белградский четырехзвездочный дворец не годился «Шелку и бархату» даже и в подметки. Вы знаете, что такое интерьерник? А виртотеатр – вместо телевизора? А выход в галактическую Сеть – Галанет – прямо с виртотеатра? А что такое массажный душ? То-то же. А какие постели… как это описать, когда она сама под тебя подстраивается? А, простите, унитаз, который сам… э-э… н-да… ну, в общем, сказка, а не унитаз.

И все это при том, что «Шелк и бархат» на своих буклетах ставил всего-навсего две звезды, и одноместных номеров у них не было, так что мы заняли три двухместных, рядом, на одном этаже, причем на видной от постели полочке у двери нашего с Лестером номера я положил наш шар-индикатор, так что никакой враг не мог бы подобраться к нашей двери незамеченным.

Впрочем, я забежал вперед. Началось все с того, что, выйдя из метро в районе Пятого Малого Зала Ожидания, мы признались друг другу, что ужасно голодны. Еще бы! Последнее, что мы ели, были те хлебцы и мясо, что мы купили у «Дохлого гоблина». Дик стал рыться в своем кошельке, к которому он и так все время обращался за всех нас – имперские деньги были только у него, у Фродо была какая-то деньги-карта, которую для использования в Космопорте надо было авторизовать в банке, а сделать это можно было, только поселившись в гостинице – короче, как-то зарегистрировав свое пребывание; у Ланселота была какая-то мелочь в имперских банкнотах – буквально марок пять – и небольшая пачка денег с его планеты. Ланселот затолкал их в обменный автомат, который мы обнаружили в укромном уголке у станции метро, и получил за них еще девять с половиной имперских марок монетами по пятьдесят пенсов, пробормотав, что курс грабительский и что у него дома это было бы все двенадцать или даже тринадцать марок. У Като не было вообще никаких денег, равно как и у Святослава, что их обоих довольно сильно смущало – они только сейчас поняли, что в этом мире без денег никуда не сунешься. А у меня, как я уже сказал, была югославская инфляционная мелочь – несколько тысяч динаров, да и те двухтысячелетней давности. На всякий случай я тоже сунул их в обменный автомат. Автомат подумал и выдал мне за них одну монету в двадцать пенсов.

– Да не беда, – преувеличенно жизнерадостно сказал Лестер. – Сейчас я со счета сниму, и пойдем есть. Наличных-то у меня с гулькин нос осталось…

– Погоди-ка. – Я вытащил из кармана куртки монету, завалившуюся туда, как видно, много месяцев назад. Это был латунный советский пятак, пять копеек, большая, весом в пять граммов, монета с изображением на одной стороне – композиции из аграрно-оккультных символов, составлявших герб моей родины, а на противоположной стороне – большой арабской цифры 5, нескольких кириллических букв, венка из древесных листьев и маленьких цифр «1961». – Раз даже за динары он мне что-то дал, может, даст и за это? Тут одной латуни сколько пошло…

Я бросил пятак в одну из многочисленных разноразмерных приемных прорезей под красивым логотипом Имперского Банка и надписью «Обмен любых валют, платежных документов и денежных ценностей всего мира».

Как я уже успел понять, после приема монет или банкнот автомат связывался с банком, устанавливал ценность того, что в него бросили, и затем выдавал эквивалент в имперской валюте. Еще на Новой Голубой Дик объяснил мне, что валютная система Империи совершенно всеядна, любая валюта конвертируется в имперскую, а имперские деньги действуют абсолютно любые – от воцарения первого Пантократора, при том, что сейчас царствовал пятьдесят седьмой. Отсюда великое многообразие наличных денег, которые я видел в кошельке Дика и которым он, несмотря на разные их названия, номиналы, курс и стоимость, знал твердую цену.

Автомат молчал. Мы переглянулись. Фродо разочарованно сказал:

– Кажется, эту он не возьмет.

И тут началось.

Сначала в полукруглый металлический лоток, куда выпадали выдаваемые деньги, посыпались латунные, никелевые и серебряные монеты – ровным, неостановимым потоком.

С полминуты мы выгребали их руками, но вот рук не хватило, и серебряные монеты запрыгали по блестящему твердому полу.

– Мешок, скорее! – крикнул Фродо, с трудом удерживавший две пригоршни серебра.

Святослав тут же вытряхнул свои нехитрые пожитки прямо на пол и подставил под лоток кожаный походный мешок, куда мы тут же с облегчением ссыпали те монеты, что успели подхватить руками. Като аккуратно собирал с пола серебро, а из автомата продолжала течь струйка денег, теперь уже золотых. Последними ровной цепочкой высыпались толстые большие монеты с двумя мужскими профилями на реверсе, красноватые, но несомненно тоже золотые – штук сто или даже больше, наверное. Потом в более узкую и длинную прорезь над лотком выехали бумажные деньги – пачка, другая… пятая… и вдруг автомат тревожно и разочарованно загудел, и на его экране возникла надпись:

«К сожалению, ресурсов автомата недостаточно для завершения операции. Просим обратиться в отделение Имперского Банка. Ближайшее отделение – у противоположного выхода Транзита. Приносим свои извинения».

Автомат умолк, экран его погас, выключилась подсветка логотипа банка, а над приемными прорезями замигала надпись:

«АВТОМАТ НЕИСПРАВЕН»

Мы переглянулись. У всех, даже у спокойного Фродо и непроницаемого Ланселота, были вытаращены глаза.

И тут в полукруглый лоток автомата со звоном выкатилась еще одна монетка.

Я вынул ее. Это был мой пятак.

Фродо осторожно взял его с моей ладони и с величайшим вниманием осмотрел.

– Никогда таких не видел, – произнес он наконец. – А ведь у меня там, на равнине, дома, очень хорошая коллекция монет.

– Возьми себе, – кивнул я. – Пополни свою коллекцию.

Фродо глянул на меня изумленно.

– Бери-бери, – кивнул я. – Там, откуда я, она ничего не стоит. Точнее, стоит – пять коробков спичек или одну поездку на метро.

Фродо, а через его плечо – и Дик с Ланселотом снова уставились на пятак.

– Состав металла, – произнес наконец Дик, и Фродо согласно кивнул. – Металл замкнул датчики автомата. Ты не знаешь состав этого металла?

– Латунь, – пожал я плечами.

Дик и Фродо переглянулись с сомнением. Ланселот пробормотал:

– Древние артефакты… Спрячь-ка ты его, Фродо, да пойдем-ка куда-нибудь пообедаем, да подальше отсюда… Сдается мне, приедет сейчас сюда полиция…

– И верно, – поддержал разведчика Лестер, и мы гурьбой пошли обедать, только подождали, пока Дик и Фродо разложат по своим рюкзакам пожитки Святослава.

Вечером в отеле Святослав и Като, которым приходилось труднее всех в этом новом незнакомом мире, легли спать раньше остальных (учитывая, что терпеливому Фродо пришлось потратить добрых полчаса на то, чтобы научить их пользоваться самыми необходимыми устройствами в комнате). Святослав, по словам Фродо, с удовольствием помылся, одобрил стиральную машину, которая за время мытья перестирала и высушила его одежду, потом завалился на постель в подштанниках и нижней рубахе и тут же заснул; что же до Като, то юный самурай еще долго приводил постель в соответствие со своими привычками и заснул не ранее, чем устроил из трех запасных одеял подобие одного толстого футона и заменил подушку твердой подставкой для головы, которую соорудил из полочки для телефона. Ланселот, который поместился в одной комнате с Фродо, не возражал, чтобы в комнате было устроено подобие военного совета, и мы вчетвером собрались у них. Правда, довольно быстро выяснилось, что военный совет вырождается в бесконечные объяснения всем известных вещей – ну, то есть, известных всем, кроме меня. Поэтому Ланселот как-то незаметно оказался спящим на своей постели, Фродо с головой погрузился в поиски какой-то информации в Галанете, и только Дик терпеливо и добросовестно продолжал рассказывать мне, что и как обстоит в этом мире сейчас. Потом он зевнул раз… Другой… Кончилось тем, что мы с ним тоже пошли спать, и только Фродо оставался у виртотеатра, к которому он подключил свой блокнот. Уходя, я пожелал ему спокойной ночи, и Фродо, отвернувшись от экрана, учтиво ответил мне тем же, прибавив:

– Отдыхай, Майк. Завтра у нас будет несколько встреч, и я попрошу тебя сопровождать меня. А я еще посижу. В час ночи по абсолютному в нашем парлоре – это такая система общения через Сеть в реальном времени – обычное время общей встречи. Мне надо будет там поискать кое-каких людей и задать им кое-какие вопросы.

Я пожелал ему успеха, и мы с Диком ушли в нашу комнату. Дик еще несколько минут веселил меня разными остроумными замечаниями о событиях минувшего дня – он был действительно остроумный и при этом очень добродушный парень, наш Лестер – а потом как-то сразу заснул. Я включил было виртотеатр, но смог добиться от него только канала новостей, где была очень, очень симпатичная молоденькая ведущая, вот только понять что-то в этом потоке незнакомых мне имен, реалий, названий и событий я был совершенно не в состоянии – понял только, что какой-то Махатхир Шафи на каких-то Левантийских Кубках прыгнул в длину на семь семьдесят, что было очень здорово и превысило рекорд Галактики на целый сантиметр. Меня это изрядно повеселило, потому что в мое время стоял, как скала, великий рекорд Боба Бимона – восемь девяносто. Я выключил виртотеатр, потратив, наверное, минут пять на поиск кнопки выключения (меня забыли предупредить, что выключается он программно, а не механически), и лег спать.

Откуда ж мне было знать, что на Леванте сила тяжести составляет 1,8 g. Только через три недели, когда Шафи выступал на новой серии Кубков в Космопорте, я понял, какой он великий спортсмен: он прыгнул на четырнадцать ноль семь, всего два сантиметра не допрыгнув до мирового рекорда для тяготения в 1 g.

Наутро мы разделились. Фродо попросил Ланселота остаться в отеле с Като и Святославом, чтобы немного позаниматься с ними и адаптировать к тому миру, в котором нам предстояло жить. С Диком Таук долго шептался за завтраком, и Лестер уехал куда-то – Фродо кратко пояснил, что оператору нужно уладить кое-какие наши общие дела. Ну, а я поехал с Фродо встречаться с кем-то, с кем ему было нужно встретиться.

В метро я впервые более или менее внимательно осмотрелся. Ну, само метро меня не очень удивило: подумаешь, прозрачные гибкие сигарообразные вагоны, стремительно мчащиеся в прозрачных же тоннелях среди бесконечных разноцветных (по большей части зеленых и желтых) конструкций Космопорта, оплетенных сотнями вьющихся цветных кабелей и трубопроводов. В конце концов, на то оно и будущее. Меня гораздо больше удивили люди. Я-то, наивный, думал, что здесь будут выделяться в толпе Святослав, или Като, или, может быть, я. Как бы не так. Люди были одеты с такой ошеломляющей пестротой, представляли собой такое головокружительное разнообразие типов и рас, что выделиться на их фоне можно было бы, разве что раздевшись догола: полураздетых я в толпе видал, и очень много видал, а вот совсем обнаженных не было.

Как ни странно, некоторое время сильнее всех выделялся, пожалуй, Фродо – в своем одеянии он напоминал студента XIX века (сам он, правда, называл этот стиль именем какого-то их нынешнего молодежного деятеля), только очень уж ярко раскрашенного: ведь, помимо ярко-синих штанов и ярко-зеленой торбы, сейчас полупустой, на нем под черной курткой, которую Таук сейчас расстегнул (в общественных помещениях Космопорта всегда царит одна и та же, вполне комфортная, температура, кажется – 21 градус по Цельсию), была еще длинная холщовая рубаха вроде толстовки, ярко-красного цвета. В районе Залов Ожидания на Фродо еще иногда оглядывались, особенно пожилые люди. Сначала мне казалось, что с раздражением. Потом я услышал, как одна пожилая дама говорит своей не менее почтенной спутнице:

– Взгляни, какой яркий. Помнишь?

– Да, было времечко, – согласилась седовласая спутница, жиденькие косички которой были заплетены цветным бисером, и мелко захихикала.

Фродо почему-то ужасно смутился. Выяснилось, что его внешний вид страшно старомоден. На всей Новой Голубой, выяснилось, он был один такой, а в Космопорте стиль Ванно Янни (или Янно Ванни, не помню уже) кончился лет пятьдесят назад. Янни этот самый, или Ванни, оказывается, был лидером студенческих Отрядов Прямого Действия, которые за что-то там выступали в конце восемьсот пятидесятых – начале восемьсот шестидесятых, каковые, в свою очередь, считались теперь ужасно романтическим временем. Э-э, дружок, да ты настоящий романтик, сказал я про себя. Смущенный замечаниями старушек, Фродо высоко вскинул голову и пошел дальше, прямой и несгибаемый.

Правда, когда мы пересаживались на другую линию в районе Субурбии, глубоко в недрах Западного полушария Космопорта, на Фродо уже не оглядывались: здесь пожилые люди если и встречались, то в основном в составе туристических групп, дисциплинированно семенящих за деловитыми экскурсоводами с воздетыми над головой флажками туристических компаний, а основную массу прохожих составляла молодежь весьма богемного вида, среди которой даже стилем Янни-Ванни выделиться было непросто.

Новая линия, на которую мы сели, была заметно тихоходнее прежней, и поезда были меньше размером, и туннели – меньше диаметром, и кабели за их прозрачными стенками вились в основном черные и белые, а в характерной космопортовской желто-зеленой гамме стали мелькать и архаичные серо-голубые тона. Выяснилось, что мы в Сотых горизонтах, ниже самой древней поверхности первоначального Космопорта, который был основан много столетий назад первым властителем из династии Пантократоров, и эти конструкции вокруг нас – очень-очень древние, а метро, на котором мы едем – это одна из пяти Первых Линий, тех самых, создатели которых поклялись Третьему Пантократору, что линии проработают бесперебойно две тысячи лет, и что здесь живут либо очень-очень богатые люди, либо очень-очень крутая и прогрессивная молодежь, и что мы едем в Галанет-клуб «Стойкий Коннект», где Фродо вчера вечером назначил на сегодня несколько встреч, и что в этом клубе обычно собирается множество людей из самых экзотических сетевых сообществ, вроде тех, в которых состоял и сам Фродо.

Я сложил в уме два и два и сказал:

– Ты все это знаешь из книг? Ты же никогда не бывал в Космопорте.

– Отчасти из книг, – кивнул Фродо, – но в основном – из Галанета. Я очень много читаю, видишь ли. Ну, это я уже говорил.

Клуб «Стойкий Коннект» представлялся мне каким-то гибридом тех ночных клубов, в которых мы несколько раз играли с группой «20 000 миља под морем», и машинно-терминального зала компьютерного центра Института экономики, с его белыми стенами, множеством мониторов и ярким освещением. Действительность, как это обычно бывает, оказалась хитрее. Вход в клуб был расположен прямо под станцией метро и выглядел весьма стильно: было такое ощущение, будто по наклонному пандусу (он не был наклонным: иллюзию угла создавала его причудливо волнистая зеркальная, но на ощупь совсем не гладкая поверхность) входишь внутрь какого-то сложного прибора. Мы заплатили за вход по четыре марки с носа; за эти деньги в одном из бесчисленных полутемных извилистых коридоров нам полагался «отсек» – маленькая, тускло освещенная каморка с мощным компьютерным терминалом и столиком для напитков, на котором, стараниями миниатюрной, азиатского вида официантки в строгом черном комбинезоне с неожиданно игривым вырезом вокруг пупка, сразу же появилось входившее в стоимость входного билета пиво. Была в клубе и музыка – довольно громкая, но не надоедливая, что-то инструментальное с любопытными переливами тембров и острой ритмической пульсацией, но без каких-либо барабанных или вообще ударных звуков. Музыка доносилась, казалось, отовсюду, и я был немало удивлен тем, что в каждом из отсеков она была разная. Выяснилось, что вечером здесь бывают и концерты, и что есть здесь и большой зал, где они проходят, но сейчас, во-первых, еще не время, а во-вторых – мы не за этим, собственно, сюда пришли. Фродо небрежно простучал по клавиатуре нашего терминала, входя в сеть, и тут же вытащил из кармана куртки и разложил возле клавиатуры свой блокнот. Я искал взглядом кабелей, но их не было: как видно, подключать блокнот к другим машинам можно было и не только через кабель.

Присев в очень комфортное кресло рядом с Фродо, следя за его действиями и пытаясь понять логику того, что вслед за его действиями происходило на мониторе, я пробормотал:

– Как интересно. Прошло две тысячи лет, а техника почти такого же вида, и клавиатуры, и мониторы…

– Не может быть, – пробормотал Фродо, быстро набирая какие-то фразы, которые мелкой вязью уплывали за левый край крохотного белого окошка под большим серым полем, в котором быстро сменялись, уползая кверху, разноцветные текстовые абзацы. Сколько я к ним ни приглядывался, понять почти ничего не мог: это был, конечно, линк, но перенасыщенный каким-то то ли сленгом, то ли кодовыми словами. – Не может быть, эс-эн в ваше время еще не было.

– Чего не было?

Вместо ответа Фродо провел озарившейся мертвенно-зеленым светом рукой сквозь монитор, который оказался чем-то вроде голографического изображения.

– А клавиатура… – Он пожал плечами. – Ну да, наверное… В ваше время мясо ножом резали?

– Резали.

– И сейчас режут. И пять тысяч лет назад тоже резали.

Что он этим хотел сказать, я не понял: Фродо резко развернулся в кресле, отодвинулся, нажал на что-то в стене, и откуда-то из-под пола, или из самого пола, с противным шипением выросло – как будто вздулось, вспучилось и окостенело – еще одно кресло.

– Сейчас придет первый гость, – сказал он мне полушепотом. – Твоя задача – проверить его хрустальным шаром и следить за разговором. Если что пойдет не так – сделай так, чтобы он забыл про то, что говорил с нами, и ушел по своим делам, хорошо?

– Ладно, – пробормотал я, несколько озадаченный: самый быстрый корабль эскадры опять повелительно взял меня на буксир.

Несколько секунд мы смотрели на ту часть коридора, которая была видна из нашего отсека. Прошла официантка – не наша, другая, чернокожая, но тоже с вырезом вокруг пупка.

– Фродо, а почему Хозяин один? – вдруг, сам не знаю почему, спросил я.

– Должен был остаться только один, – отозвался Фродо, выглядывая в коридор. – Они постоянно дрались, Хозяева. Как вид, они после какого-то момента в истории – на наше счастье, в очень древней истории – не могли выжить, потому что каждый мог накапливать жизненную силу только тогда, когда забирал ее у умерщвленного противника, а умертвить одного из них не так-то просто: единственный способ – отрубить голову у всех семи воплощений, или разрубить туловище поперёк, а иначе он возрождается. Ну, и вот был один… он, говорят, был среди них не самый древний и не самый сильный, просто очень удачливый… И семь тысяч шестьсот восемьдесят четыре года назад он встретился с последним из уцелевших, тот, говорят, был самый, самый древний и сильный… И тогда остался только один…

Мне смутно припомнилась какая-то легенда, про которую я то ли что-то слышал, то ли что-то читал, но подробностей я не успел вспомнить: Фродо махнул рукой кому-то в коридоре, сел в свое кресло, и в наш отсек вошел первый гость.

Он был точной копией Фродо, только с азиатским лицом. Длинные волосы, очки, просторная яркая одежда. Даже возраста они были примерно одного.

Гость сел, с любопытством глядя на Фродо. Я незаметно взглянул на хрустальный шар. Шар был розовато-оранжевый. Все было в порядке. Тем временем между Фродо и гостем состоялся диалог, из которого я поначалу не понял ровным счетом ничего.

– Здравствуй, Три Кляксы, – сказал гость.

– Здравствуй, МегаСан, – сказал Фродо.

– Я всегда подозревал, что мы похожи, – сказал гость.

– И было отчего, – сказал Фродо.

– Итак, полный след? – сказал гость.

– Полнее некуда. Я шел носом к земле, – сказал Фродо.

– Так вот откуда первые руки, – сказал гость. – Ты с вершины.

– Рядом живу, – сказал Фродо.

– Итак? – сказал гость.

– Он в звездном доме, – сказал Фродо.

– Ничего себе, – сказал гость. – Первая рука?

– Первее не бывает, – сказал Фродо.

Вместо ответа гость повернулся к нашему терминалу и спросил Фродо:

– Ты позволишь?

– Конечно, – ответил Фродо.

Гость положил рядом с клавиатурой, симметрично блокноту Фродо, свой собственный блокнот, серебристый, обтекаемый, стильный, и сделал несколько загадочных движений над раскрытой крохотной книжицей. Только теперь я понял, что это были за движения: так управляли невидимым под слишком острым или слишком тупым углом голографическим экраном, который вставал над блокнотом. Сейчас я находился почти за спиной у гостя (который, надо думать, совсем меня не видел, потому что я искренне хотел привлекать как можно меньше внимания) и видел экран его блокнота – цветной прямоугольник, раздувшийся почти до размеров экрана большого терминала.

– Сейчас посмотрим, – пояснил он Фродо.

Фродо тоже повернулся к терминалу. В левой части экрана продолжал течь, уползая кверху, поток разноцветных фраз. В правой возникло подобие того экрана, который я видел над блокнотом гостя.

Гость надвинул на свои виски какие-то крохотные присоски, скрывавшиеся до того в его густой черной шевелюре.

– Извини, – сказал гость, – я воспользуюсь прямым вводом.

Он протянул над своим блокнотом руку и застыл, а на том окне, что отображало на большом мониторе происходившее на его блокноте, открылся черный квадратик, в котором побежали вверх стремительные – я ни буквы не успевал ухватить – строчки, состоявшие, кажется, даже не только из букв линка, но и из латинских букв, и каких-то еще значков, вроде тех, что я видел на транспарантах внутри нашего лифта.

«Похоже на терминальное подключение к какой-то закрытой сети», – подумал я, потому что у нас в Институте экономики мы именно так – ну, очень похоже – входили в сеть Министерства экономического планирования.

Открылось еще одно окно, на этот раз белое, пополз по нему черный шрифт. Всплыл запрос логина и пароля. Две тысячи лет! – подумал я. Так похоже!

Вдруг все окна свернулись, оказавшись маленькими квадратиками в правой колонке на экране, и наш гость закатил глаза. Я забеспокоился, глянул на Фродо. Тот спокойно глядел на гостя. Я пожал плечами.

Прошло, наверное, минуты три, я даже заскучал. Вдруг все свернутые окна на экране пропали, гость открыл глаза, снял с висков присоски, схватил и захлопнул свой блокнот.

– Да, ты прав, Три Кляксы, – сказал гость. – Он был в Звездном Доме. Он с кем-то встречался. Заодно открылась такая большая дырка, что мне прямо сейчас придется бежать на службу. Спасибо тебе, мудрый. По твоему же вопросу могу сказать: нет, нет и нет. И сейчас его уже нет здесь. По крайней мере двенадцать часов. Такое энергетическое возмущение! У нас там паника сейчас начнется. Я побежал. Рад был очному знакомству, и еще раз спасибо.

– Спасибо и тебе, ищущий, – спокойно сказал Фродо. – Удачи тебе.

– Удачи и тебе, – выпалил гость, поднимаясь, и исчез в коридоре. Фродо задумчиво посмотрел ему вслед, прихлебывая пиво – ему принесли какое-то особенное, безалкогольное пиво, потому что алкоголя он не употреблял.

– Что это все значит? – осведомился я.

– Хозяина уже нет в Космопорте, но по крайней мере одна служба, призванная заниматься его изучением, а именно – Двадцатый отдел в Службе Безопасности Империи, ничего о его пребывании в Космопорте не знала до тех пор, пока я ей об этом не сообщил.

– Так этот парнишка был из Службы Безопасности Империи?

– Да, а что тебя так удивляет?

– Н-ну… Я думал, они такие, военного типа… В форме… И потом, он такой молодой…

– Ему года двадцать два, двадцать три, – пожал плечами Фродо. – А может, и больше. Это значит, что он по крайней мере лейтенант. Наверное, выпустился из училища лет семь назад, субалтерном или старшиной, смотря какое училище заканчивал. Его отдел почти не ходит в форме, наоборот – они должны быть своими среди таких, как завсегдатаи «Стойкого Коннекта». Ты не забывай, сейчас все не совсем так, как было в твое время. Образование очень интенсивное, это тебе не с грифельной доской за учителем повторять.

Я хотел было вякнуть, что в мое время грифельных досок уже не было, но вовремя сообразил, что это не принципиально.

– Общеобразовательная школа кончается в двенадцать-тринадцать лет, – говорил Фродо, поворачиваясь к клавиатуре и вновь что-то печатая, то и дело взглядывая на утекающую вверх ленту разноцветных надписей. Я уже успел понять, что «Три Кляксы» был сам Фродо, и теперь мог отличить темно-зеленые строчки, начинавшиеся его псевдонимом. – Двенадцатилетний знает и умеет столько же, сколько, наверное, умел и знал в твое время двадцатилетний, а то и больше. В двенадцать-тринадцать люди поступают в колледж. Мне двадцать два, а я уже закончил историческую школу в Лианском городском колледже, заочно – факультет социологии Новоземельского филиала Первого восточного университета имени Люгера в Космопорте, и потом – медицинскую школу в Лиане, а медицинская школа – это тебе не три-четыре года, как колледж, это целых пять лет.

Я уже заметил, что Фродо любил чрезвычайную точность и подробность в ответах. Зато его трудно было обвинить в том, что он что-то недоговаривает – ну, кроме тех случаев, когда он действительно чего-то недоговаривал.

– А ты знаешь, что такое «клякса»? – спросил я его тихонько.

– Такая ночная птица на Прародине, на Земле, – ответил он не задумываясь.

У меня недостало духу его разубеждать.

Мы просидели в «Стойком Коннекте» до трех пополудни. Количество посетителей постепенно увеличивалось: начали подъезжать студенты после утренних и дневных занятий. Официантки с вырезами вокруг пупков уже не ходили, а бегали. Темп музыки в отсеках вырос, вдоль коридоров стали время от времени неожиданно, но эффектно пробегать волны многоцветных вспышек откуда-то снизу, из-под пола. С того момента, как мы около одиннадцати утра приехали в клуб, Фродо провел уже девять встреч с самыми разными людьми, и каждую из встреч мы потом еще обсуждали во всех подробностях. В начале каждой встречи я смотрел на шар: из девяти гостей двое (тот самый лейтенант из Службы и пожилой, седеющий, очень смуглый господин в просторном арабском одеянии, оказавшийся профессором-ксенологом из лучшего в Империи Галактического Университета, специалистом по расе Хозяев; этого пожилого, единственного из всех, Фродо именовал не «ищущий», а «мудрый» – так же, как остальные звали его самого) дали оранжево-розовую реакцию (которую мы между собой назвали «на нашей стороне»), пятеро – розовую (нейтрально-благожелательную, как мы поняли) и двое – розовато-серую (нейтрально-боязливую, умозаключил Фродо). Ни агентов Цитадели с зеленым свечением, ни «совсем наших» с ярко-оранжевым светом не было.

В половине третьего мы сделали перерыв и перешли из отсека в ресторан клуба. Мы заказали салаты и жаренное на гриле мясо (вегетарианцем, несмотря на возникшие у меня было сначала подозрения, Фродо не был), пили пиво (Фродо – по-прежнему какое-то безалкогольное, а я – местное космопортовское светлое под названием «амбер», весьма и весьма недурное) и обсуждали результаты.

Хозяин действительно побывал в Космопорте, причем прибыл в Звездный Дом (так эта рукотворная планета именовалась иносказательно – ну, как Нью-Йорк именуют Большим Яблоком) позавчера и отбыл в полночь со вчера на сегодня. Куда отбыл – неизвестно, какими средствами прибыл и убыл – тоже неизвестно, но у Хозяина никогда не было недостатка в средствах перемещения, в том числе таких, которые недоступны пониманию даже сегодняшней науки и иначе, как сверхъестественной чертовщиной, не воспринимаются. Активность Хозяина действительно резко возросла в последние недели, а неделю назад вся его известная активная агентура в Космопорте получила новые инструкции, в которые входило приказание всемерно способствовать, если понадобится, перемещению неких принадлежащих Хозяину грузов или ценностей.

Воспользоваться нашим лифтом для следования за Хозяином не получится: он одноразовый, рассчитан на то, что Хозяину в каком-то из мест его пребывания внезапно понадобится какой-то груз из Цитадели. Программу, управляющую лифтом, в начале этого года из чистого любопытства взломал и из чистого хулиганства поставил в ней «жука», использованного Фродо, один молодой программист из тех, кто ходил в посвященные Хозяину форумы от случая к случаю, но пользовался большой популярностью из-за своей склонности к рисковым, но эффектным поступкам. С ним мы тоже говорили: ему оказалось тринадцать лет, он был ростом ниже моего плеча, одет в одни только длинные кожаные шорты, весь увешан черными металлическими цепочками – вокруг шеи, на запястьях, выше локтей и даже на щиколотках – а на голове у него был выстрижен роскошный ярко-красный ирокез. Кстати, интересно, что он был одним из тех двух, кто дал розовато-серую реакцию, при этом с необычным красным оттенком. Когда мы обсуждали беседу с ним, Фродо объяснил мне, что парнишка был довольно сильным психократом – ну, не настолько сильным, как я, но примерно на уровне самого Фродо, психосила которого составляла около девяноста вуалей и уже имела (в отличие от менее мощных показателей, например – таких, как у Ланселота) так называемое пиковое значение – «сто в разряде», означавшее, что, если Фродо сильно напряжется и применит особые приемы концентрации психосилы, которым он, как врач-психократ, учился в медицинской школе, а до того – на курсах психотехники при социологическом факультете, то значение его психосилы достигнет ста вуалей, что позволяло, к примеру, получить – после соответствующей подготовки – квалификацию психотерапевта высшей категории и творить в психотерапии буквально чудеса. Сам Фродо, правда, специализировался не в психотерапии, а в психогенной терапии, что означало, что он умеет лечить внушением различные соматические заболевания.

Да, это я отвлекся – точнее, просто слишком дословно пересказал очередной добросовестно подробный ответ Фродо. Короче, парнишка-психократ хотя и не видел меня впрямую, но, несомненно, ощущал какое-то присутствие. Тем более, третье кресло-то он, в отличие от всех остальных, явно заметил. Отсюда и его испуг, добавивший серого в нейтральный розовый, отсюда и красный оттенок, который мы с Фродо решили объяснить как признак необычно высокой психосилы, который в наших собственных сигналах был малозаметен из-за доминирования оранжевого свечения.

Сложнее было истолковать второй розово-серый сигнал, который дала жесткая, худая, коротко стриженная дама лет тридцати-тридцати пяти; ее сетевой псевдоним был «Граф Роланд». Граф Роланд не просто согласилась на предложенную Фродо встречу – она прямо-таки настаивала на ней, но, явившись, не сказала по делу ни слова, все больше пытаясь выспросить что-то о личности Фродо. Я видел, что Таук отнесся к этому с огромным, плохо скрываемым неудовольствием. При разборе этой беседы он объяснил мне, что подобные вопросы вообще не очень приняты в сетевом сообществе, ну а уж в том узком, глубоко законспирированном кружке людей, которые посвятили себя такому, в общем-то, опасному делу, как изучение Хозяина, были просто исключены. То, что Фродо в разговоре с первым собеседником, МегаСаном из СБИ, признал, что он «живет рядом с Вершиной», то есть на Новой Голубой, где в Цитадели находилась Вершина Трона – это было, как он мне объяснил, совершенно экстраординарное явление, проявление огромного доверия: он уже три года почти ежедневно общался в Сети с этим МегаСаном и был уверен, что ему можно доверять, а личная встреча только утвердила Фродо в этой уверенности. Но Граф Роланд? Фродо рассказал, что она временами выдает в форумах совершенно сногсшибательные информационные находки, вроде фрагментов подлинных инструкций, получаемых тайной и явной агентурой Хозяина в разных мирах; поэтому он и вызвал ее на очную встречу, пользуясь тем, что она не скрывала, что живет в Космопорте. Теперь же у него появилось ощущение, что она все-таки теснее общается с «той стороной», чем это ему казалось раньше. Но почему не было зеленого сигнала на шаре, только нейтрально-розовый, с сероватым оттенком испуга? Фродо даже начал жалеть, что от возмущения неслыханным нарушением сетевого этикета довольно резко свернул беседу с Графом Роландом, достаточно сухо с ней распрощавшись. Он так увлекся перечислением того, что ему надо было бы сделать, но он не сделал, что я сказал ему, допивая последние глотки своего пива:

– Не мучайся. Главное, ты не сказал ей ничего из того, что не должен был говорить. Ну, ушла – так ушла. Ну, не сказала она ничего полезного – так зато сколько полезного другие рассказали.

Фродо с сомнением покачал головой.

После обеда мы еще раз заглянули в свой отсек, который был у нас арендован до того момента, как мы покинем клуб. Фродо не закрыл свои программы, посредством которых общался с сообществом себе подобных, а только заблокировал терминал, чтобы никто в наше отсутствие не сумел им воспользоваться.

Мы снова уселись в удивительно комфортные кресла «Стойкого Коннекта», и Фродо протянул руки в клавиатуре, чтобы разблокировать терминал. Я схватил его за рукав, чтобы остановить: под клавиатуру был подсунут листок бумаги. Ну, то есть не настоящей бумаги, а той пластиковой субстанции, которую в этом мире именовали бумагой.

Фродо осторожно вытянул из-под края клавиатуры листок, на котором черным фломастером или чем-то в этом роде был написан следующий текст, живо напомнивший мне те шифрованные фразы без знаков препинания, которыми обменивались в парлоре, что я видел сегодня на мониторе у Таука:

«Три Кляксы

мне сказали ты обедаешь – я здесь оффлайн… МегаСан слил мне на мультиком что оффлайнил тебя в с-кон и что у тебя супер новость – разреши подгрести есть что сказать тоже

Мари»

– Вот как, – брови Фродо приподнялись. – Мари тоже здесь! Интересно, почему я не подумал вчера позвать ее? Ее, гм… Небось, это мужчина… Я вот думал, что Граф Роланд – мужчина… А, понимаю – я же всегда думал, что она с Ашдола! Сетевой адрес у нее ашдольский… Маска?

Он разблокировал терминал и некоторое время просматривал разноцветные фразы, ползущие вверх по полю парлора. Наконец, он удовлетворенно сказал:

– Вот она.

Я тоже увидел, что одна из реплик начиналась псевдонимом [Мари].

Фродо что-то набрал на клавиатуре, и в поле парлора появилась его темно-зеленая реплика: «[Три Кляксы] приватно – только для [Мари]: Мари – бумагу получил – уже собирался валить жду в отсеке» Подряд выскочили две реплики других персонажей, где не было упоминания приватности и которые явно не были связаны ни с Фродо, ни с таинственной (таинственным?) Мари. Наконец, мы увидели: «[Мари] приватно – только для [Три Кляксы]: подойду сейчас:-)» Что означали последние три знака препинания, я не понял, но промолчал.

Не прошло и двух минут, как в отсек вошла Мари.

Ну, конечно, это был никакой не «он». Это была несомненная, однозначная и совершенно убедительная «она».

Я на некоторое время забыл закрыть рот, потому что Мари произвела на меня вполне сногсшибательное впечатление сразу, с первого взгляда.

Она была, наверное, блондинка, но ее коротенькие, причудливо постриженные волосы были так забавно крашены в три оттенка рыжего сразу, что утверждать это с уверенностью я не стал бы. На ней, как и на Фродо, были очки, что говорило (как я уже успел понять) о склонности к молодежным культам давнего прошлого и вообще об известной романтичности носителя, потому что к коррекции зрения современные очки, как правило, никакого отношения не имели. Очки были узенькие, полумесяцем, а глаза – большие, яркие, настолько карие, что почти черные, как будто у азиатки, но при этом европейского разреза, более того – очень широкого. Полные, хотя и некрупные губы были странного светло-розового оттенка, который, как я заметил, был здесь в моде, но это была не помада – что угодно, только не помада: это выглядело, как естественный цвет губ, что мне казалось довольно странным. У нее был упрямый курносый носик, делавший ее моложе – правда, я не мог сразу догадаться, сколько ей: могло быть и двадцать пять, и пятнадцать. На ее одежду я бросил только самый общий взгляд, потому что ее полупрозрачность и обтянутость меня, дикаря, смутили. Правда, я почувствовал, что смущен и Фродо.

Она перевела глаза с меня на Фродо и обратно. Она меня видела. Ну конечно, я забыл обо всякой маскировке, и теперь вспоминать о ней было бы странно. Я открыто встал и протянул к Мари хрустальный шар, который тут же показал отчетливую оранжево-розовую реакцию. Я сел.

Она опять посмотрела на Фродо, на меня, на Фродо.

– Три Кляксы? – произнесла она тихо.

– Я – Три Кляксы, – так же тихо ответил Фродо. – Это мой друг, он полностью в курсе, но он не из комьюнити.

Он так и сказал, употребив вместо линковского слова «сообщество» его английский эквивалент.

Мари села.

– Здравствуй, мудрый. Так вот ты какой. Яркий!

Это было сказано безо всякой иронии или экзальтации: просто Мари нашла подходящее определение – видимо, из того же ряда, что в мое время слово «волосатый» по отношению к хиппи: ведь они и сами себя так частенько именовали.

– Я рад тебя видеть, ищущая, – ответил Фродо. – Я думал, ты на Ашдоле.

Мари забавно фыркнула.

– Мне нечего скрывать, мудрый. Ты же знаешь, я только ищу, я не иду по следу, какой из меня следопыт? Я правда с Ашдола, но вчера прилетела в Космопорт по работе. Я тебе намекала в сети, но так, оффлайн, могу сказать: я работаю в отделе досье одного очень крупного издательства на Ашдоле.

– «Издания Авеола», – кивнул Фродо. – Сетевой шлюз, из-за которого ты ходишь в форумы. У меня есть администраторские права в «Любителях Редкостей» и в «Желании Странного», поэтому я могу видеть, кто откуда ходит в сеть. Ну, многие, правда, маскируются. Я, например.

Мари смущенно улыбнулась.

– Вот видишь, я такой чайник, что даже маскироваться не умею. В общем, мудрый… скажи мне – он тоже в Космопорте, точнее – был в Космопорте?

Мы с Фродо переглянулись, и он вкратце пересказал Мари то, что и от кого мы успели узнать.

– Ну, что МегаСан – службист, я и так знала, – задумчиво сказала девушка, крутя в пальцах крохотный коммуникатор-мультиком. – А что УстадБаБа – профессор в Галактическом, так он этого и не скрывает. Так ты говоришь, Граф Роланд – женщина? Вот забавно. Он мне всегда казался каким-то… провокатором. Я его представляла пожилым… лысым… Так это женщина? А код к лифту – неужели Ар-Хар-Бэби дал тебе код? Ты говоришь, ему всего тринадцать? В таком случае, он великий хакер… Так вот почему он все время говорит в парлоре «косой-масой» – так же теперь школьники говорят, это новый школьный сленг, у меня у самой братишка так же выражается! Да… как это здорово, мудрый, что ты прилетел. Мы все сразу сделали такой огромный шаг вперед в поиске, как за все прошедшие три года, наверное.

– Лично я – как за все десять предыдущих лет, – покачал головой Фродо. – И, Мари, здесь речь идет уже не о чистом познании. Пришла пора действовать. Он совершил что-то. Что-то настолько важное и ужасное, что в мировом равновесии что-то сдвинулось.

И Фродо рассказал Мари о звонках, зовах, которые вызвали из разных потоков времени шесть человек и собрали их на Новой Голубой Земле.

Девушка вся подалась вперед, слушая Таука.

– Тогда мне все понятно! – прошептала она наконец. – Нет… давай-ка выйдем из клуба! У меня все время такое ощущение, что меня здесь… пасут. У тебя еще есть здесь дела?

Дел в «Стойком Коннекте» у нас больше не было, и мы вышли из клуба на станцию метро, проехали одну остановку, до «Коммунального центра Субурбии», и, выйдя на перрон, уселись на широкую скамейку в дальнем конце безлюдной платформы.

– Вот здесь – другое дело, – сказала Мари. В клубе было очень тепло, а снаружи ей стало прохладно (Ашдол, говорят, жаркая планета), и она зябко куталась в невесомую пушистую накидку. – В «Коннекте» у меня с того момента, как я туда приехала, было ощущение, что кто-то ходит за мной по коридорам. Оглянусь – нет никого…

Она извлекла из сумочки, хитрыми, почти невидимыми ремешками притороченной у нее на спине, блокнот, воткнула свой крохотный мультиком в гнездо блокнота и развернула над своими коленями виртуальный экран.

– Во-первых, – быстро говорила она (у нее был довольно низкий, временами странно резкий голос, совершенно не вязавшийся с ее внешностью), – я, наверное, тоже получила какой-то сигнал, только совсем не такой, как вы. Это было четыре дня назад, в понедельник утром.

– Мы все тоже получили сигнал четыре дня назад, – кивнул я.

Мари быстро взглянула на меня и отвела взгляд: по-моему, когда я забывал контролировать то, что они называли «психосилой», им было как-то тяжело смотреть на меня, как будто они испытывали с моей стороны какое-то давление. Беда в том, что никакой психотехникой я не владел, почему толком и не знал, как ее, эту психосилу, контролировать. Я на всякий случай начал время от времени произносить про себя: «Никакого давления нет, смотреть на меня совсем не так уж неприятно». Не знаю уж, насколько это действовало.

– Я, как обычно, по дороге на работу читала свою почту, – продолжала Мари. – Там было письмо, я очень внимательно его прочитала. У меня было ощущение, что я хорошо знала адрес, с которого оно отправлено, иначе бы не стала читать в дороге – я по работе получаю довольно много почты, но до работы читаю только то, что от знакомых, личное. Я очень внимательно прочитала письмо, и оно ужасно меня взволновало, я решила перечитать его на работе, когда приеду. Я закрыла блокнот, поставила машину на стоянку, поднялась в здание, я работаю на девятнадцатом этаже. Я была первая в отделе, открыла комнату, оставалось еще десять минут до начала рабочего дня, я включила машину на своем столе, приняла почту, но этого письма в почте не было. Я открыла блокнот. Все письма, которые я видела, просматривая заголовки, там были, а этого – не было. Самое ужасное, что я не запомнила или не могла вспомнить, от кого конкретно оно было и что в точности в нем было написано. Как будто меня загипнотизировали.

– Это не гипноз, – задумчиво сказал Фродо. – Это называется «вносимый психоблок». Мы изучали это по психотехнике.

– Ты психократ?

– Мы оба психократы. Я – второй категории, а вот Майк – высшей-экстра, очень сильный.

Мари опять посмотрела на меня, на этот раз очень внимательно. Никакого давления нет, спохватился я про себя.

– Майк – из другого потока времени, – объяснил Фродо. – Его поток параллелен нашему прошлому, две тысячи лет назад.

Светлые, едва заметные брови Мари вскинулись домиком.

– Вот это да. Начало двадцатого века?

– Конец двадцатого, – проговорил я. Ну, начинается. По улицам слона водили. – У нас еще двое из дальних потоков, двенадцатый век. – Как будто от этого я становился в ее глазах менее экзотичным музейным экспонатом. – Но ты ведь помнишь, к чему тебя призывало письмо? Иначе бы ты не оказалась здесь. У нас полученный импульс был так силен, что я, например, до сих пор его ощущаю.

– Да, – задумчиво протянула Мари, по-прежнему глядя на меня. – Это было очень сильное… Очень сильный импульс, да. Я помню, что там было о том, что он – Хозяин, то есть – начал какой-то ужасный эксперимент. Что он больше не может терпеть такое широкое распространение людей по Галактике, что он хочет обескровить род homo, начав с самых многочисленных террагенных человечеств – ядра Конфедерации и Имперской Метрополии.

– Надо же, какие подробности ты запомнила, – пробормотал Фродо.

– Мы ведь и так знаем, что он только терпит Галактическую Экспансию, верно? – Мари нервно водила пальцами по виртуальному экрану, вызывая на нем мгновенную смену окон. Она сидела между мной и Фродо, так что я, чуть наклонив голову в ее сторону, мог видеть плоскость экрана, невидимую под другими углами. – Он сам через Оракула все время заявляет – это же ты, Три Кляксы, у нас специалист по Оракулу? Ах да, ты же с Новой Голубой, вот везучий! – он же заявляет, что, мол, людей в последнее время, то есть в последние две тысячи лет, обуяла гордыня и что пора эту гордыню искоренить.

– Да-да, это было и в ответах Оракула, когда мы вчера утром задали ему шесть вопросов подряд, – кивнул Фродо. – Искоренить гордыню, в которую ввергнуты не заслуживающие, и тем дать счастье всем человечествам. Ну, тем, кто уцелеет, наверное.

– Шесть вопросов Оракулу! – прошептала Мари. – Вот это везение! И что, Оракул так и ответил, что Хозяин в Космопорте?

– Более того, он добавил, что Хозяин встречается с кем-то, кто принимает важные решения в Империи Галактика, – ответил я. Фродо взглянул на меня одобрительно: ему нравилось, когда кто-то проявлял признаки хорошей памяти.

– Но не с самим же…? – прошептала Мари.

– С Его Величеством – вряд ли, – полушепотом ответил Фродо. – Но я ничего не могу исключать. Кроме того, есть и другие люди, принимающие решения – барон фон Маттхойзер, например.

– Министр по делам религий? – удивилась Мари.

– А как же. Именно его министерству подведомственны Пункты Обращения. Неужели ты думаешь, что, когда в прошлом их открывали в Космопорте, обошлось без разрешения министерства?

– Но ведь прошло пятьсот лет.

– Пятьсот двенадцать. Хозяин-то все тот же, Мари. И та же династия у власти. Политическая система не изменилась. И это по-прежнему Космопорт Галактика, метрополия Империи Галактика. Стабильность миропорядка, Мари! Главный принцип мироустройства! Пакт о Принципах!

– Вот только не надо политической пропаганды, – с достоинством сказала Мари. – Я лояльная подданная Великого Престола.

– Брось, – спокойно сказал Фродо, – раз ты ежедневно, уже пять лет, ходишь в парлор «Желание Странного», какая ты, к лешему, лояльная подданная? Кстати, гражданство у тебя наверняка колониальное, как и у меня.

– Колониальное. Но я – терраген, я не астлин.

– Не все ли равно?

Мари сдалась и засмеялась.

– Да ну тебя, Три Кляксы. Тебя не переспоришь.

– Я и не спорю с тобой. Просто, раз ты получила такой же сигнал, как и мы, ты должна быть одной из нас. Вот только наш хрустальный шар этого не показывает.

Фродо кивнул мне, я снова достал шар и поднес его ко лбу Мари, на этот раз держа светящийся кристалл таким образом, чтобы она его тоже видела.

Сначала шар слабо загорелся тем же розово-оранжевым, что и в клубе. Мари, подняв глаза, с удивлением смотрела на это разгорающееся живое свечение, и – не успели мы опомниться – розовые оттенки совершенно исчезли из его спектра, и шар залился ровным оранжевым свечением чистого пламени!

– А теперь показывает, – с удовлетворением проговорил Фродо. – Так ты говоришь, ты в Космопорте по работе? Надолго? И сможешь ли ты отлучиться из Космопорта, если будет нужно?

Мари жила в Северной Субурбии, в крохотной гостинице «Седой Деррик», которой владел кузен ее отца – отчего пребывание скромной архивистки отдела досье ашдольского издательства в Космопорте, далеко не самом дешевом месте Галактики, было в материальном плане вполне терпимым. Мари сказала нам, что за те деньги, что брал с нее двоюродный дядюшка, она могла бы, конечно, снять и комнату люкс – но только где-нибудь в Северо-Западных Внешних секторах, откуда до центральных районов ехать добрых семь-восемь часов.

Впрочем, ее комнатка на самом нижнем ярусе отеля была недурна – во всяком случае, не хуже наших двухместных в двухзвездочной гостинице в районе Залов Ожидания. Фродо прямо из ее комнаты перезвонил в наш отель и заказал для Мари комнату рядом с нами. Для этого девушке пришлось назвать свое подлинное имя, что, как я понимал из рассказов Фродо о сетевом сообществе исследователей деятельности Хозяина, было не вполне обычным делом: никто в этом сообществе не знал подлинных имен друг друга (ну, разве что профессор ксенологии из Университета не особенно прятался, ну так это была его работа). Впрочем, как оказалось, Мари особенно нечего скрывать: ее действительно звали Мари, Мари Риго, и ей пришлось по буквам – R-i-g-a-u-l-d – диктовать Фродо эту старинную французскую фамилию. Мы взяли из отеля ее вещи (две не очень крупные сумки, которые мы, как галантные джентльмены, ей нести не позволили) и отправились в «Шелк и бархат».

В вагоне метро Фродо был очень задумчив и за две остановки до нашей «Жилой зоны Седьмого Зала Ожидания» вдруг сказал:

– Получается нечестно. Ты – одна из нас, и ты уже назвала нам свое подлинное имя, а мы – нет. Майк не может, он – очень сильный психократ, ему нельзя назвать подлинное имя, но у него есть хорошее внешнее имя, которое мы ему дали.

– Майк Джервис, – назвался я, слегка поклонившись.

Фродо даже встал для того, чтобы представиться.

– Фродо Таук, – сказал он, кланяясь, отчего его длинные волосы упали ему на лицо.

– Как интересно, – сказала Мари, крутя в тонких пальцах свой крохотный мультиком. – Я бы ни за что не подумала, что у тебя может быть линкерское имя. Я была уверена, что у тебя какое-то имя из старых языков.

– Фродо – имя из очень старого языка, – возразил Таук. – Это имя одного литературного персонажа из древней литературы Земли. Майк, когда услышал первый раз мое имя, даже засмеялся, потому что он читал эту книгу.

– А Таук?

Фродо пожал плечами.

– Мой отец пытался разыскать, откуда взялась наша фамилия. Без особого, правда, успеха. На некоторых тюркских языках это слово обозначает курицу, но пишется совершенно по-другому, и произносится с другим ударением. Скорее, происхождение этой фамилии действительно линкерское. Тауки живут на Новой Голубой уже около ста тридцати лет. Наш предок, Тео Таук, при Пантократоре Иеремии Втором был директором гимназии на Новой Голубой. И есть сведения, что Тео Таук прибыл на Новую Голубую со Стагола, причем сам он говорил, что на Стаголе только получил образование, а родом он из Солнечной Системы. Местом рождения в его личном деле указан какой-то Овидиополис, но где это – мы так и не выяснили. Я весь Галанет обшарил – нет такого названия. Название греческое, а Тео принадлежал, и вслед за ним – по традиции – вся наша семья, к Антиохийской православной церкви, так что рабочая версия у нас с отцом – что у Тео были греческие корни. По нашему этническому типу, правда, непохоже.

– Твои родные похожи на тебя? – поинтересовался я, приготовляясь к очередному точному и подробному ответу.

– Не очень, – признался Фродо, – все три моих брата очень разные. На отца внешне похож только я. Боромир и Элвис в маму – они блондины, но внешне никогда не скажешь, что они братья: Боромир – худой, невысокий, такой весь жилистый, а Элвис – здоровяк, он в детстве нас с Боромиром брал под мышки и так бегал. Мериадок, как и я, темноволосый, но он гораздо выше меня. Правда, я давно его не видел – лет десять, разница могла стать не такой заметной. Он работает в Объединенной Службе Слежения, на рентгеноскопе, который контролирует пространство от Солнца до Сириуса, и дома почти не появляется – у него очень ответственная служба.

– Станция «Зона отдыха Седьмого Зала Ожидания», – значительно и веско проговорил сверху мужской голос. – Пересадка на местную линию М в направлениях «Северо-запад» и «Юг». Стоянка тридцать секунд.

– У тебя интересная семья, – сказала Мари. – А кто ваши родители?

– Мой отец – врач, у него небольшая гастроэнтерологическая клиника в Лиане, на Северном континенте. Мама в молодости работала у него в клинике регистратором, а в последние двадцать пять лет не работает – ведет дом, у нас большой старинный дом в Лиане, его построил еще Эли Таук, сын Тео.

– А два других брата? – Мари смутилась. – Ты не думай, я просто так, для себя выспрашиваю. – Она убрала в сумочку свой мультиком. – А то можно подумать, я все про тебя выпытываю и записываю на мультиком. Но я не Граф Роланд, я просто… ну, я совсем другим тебя себе представляла, понимаешь?

– Поезд отправляется, – объявил мужской голос. – Следующая остановка – станция «Жилая зона Седьмого Зала Ожидания». Прибытие через семь минут.

– Ты и Графа Роланда представляла себе лысым старикашкой, – кивнул Фродо. Мари окончательно смутилась и засмеялась. – Как я уже сказал, мои братья очень разные. Элвис работает в картографической службе Новой Голубой, постоянно пропадает в экспедициях, братается с дальними племенами. Я его сынишку, Снорка, чаще вижу, чем Элвиса – Снорк с матерью в нашем доме живет. У них еще свой дом есть в Лиане, но они его сдают: колониальная администрация Элвису платит не очень-то хорошо, так что им не хватает. Хорошо, что у нас дом очень большой… А Боромир учился по обмену в Солнечной Системе, в училище Астрогренадерской службы Конфедерации.

– Так он гренадер, – тихонько протянула Мари. – Вы с ним, выходит, одно дело делаете.

– Почти… Только он не знает, чем я занимаюсь. Мы теперь редко видимся. Пока он учился – раз в год прилетал на каникулы, но я тогда был еще в младшей школе и его службой интересовался с чисто романтической стороны. Кстати, он не гренадер, он только учился в Астрогренадерском училище. Теперь ему уже двадцать девять, он капитан третьего ранга Звездного флота Империи, служит в Миссии изысканий – ну, это та служба, которая в Имперском Звездном занимается той же тематикой, что Астрогренадерская служба у конфедератов и Двадцатка – в Службе. Они базируются прямо в Космопорте, там у него и семья живет – сын уже учится в школе. Миро, правда, дома бывает редко, он по работе постоянно пропадает то на Мордоре, то на Кистри – в общем, на нестабильных планетах Имперской Периферии. Я и сына-то его никогда не видел. После свадьбы Миро приезжал с Анной к родителям, вот тогда мы и виделись в последний раз. И было это девять лет назад, я только-только начал интересоваться… странными вещами… Неужели я стал бы нагружать его своей любительщиной?

– Но он мог бы тебе рассказать что-то…

– Ну, что ты. Это вряд ли. Присяга… И потом, его служба больше связана с противостоянием слугам, а не самому… Нет, я не стал бы у него ничего спрашивать даже сейчас. Уж если даже МегаСан… Тем более, Миро не аналитик, он оперативник.

– Астрогренадерская служба занимается в Конфедерации тем же, чем Миссия изысканий Звездного флота и Двадцатый отдел СБИ – в Империи? – уточнил я.

– Скорее, Двадцатый и Двадцать первый, – отозвался Фродо. – в Службе Двадцатка – это аналитики, а Двадцать первый – практики. У конфедератов все это одна служба – Галактический Контрольный Отдел. Ей подчиняются все специалисты Астрогренадерской службы: в Спецслужбе Космофлота (это что-то вроде Миссии изысканий Имперского Звездного), в Управлении Безопасности – везде. Как только гренадеры входят в контакт с некробиотикой и прочими слугами Хозяина – в дело вступает ГКО, это их епархия. Я понимаю, в этом трудно так сразу разобраться. Когда я начинал этим заниматься, я полгода потратил только на выяснение того, кто где официально или неофициально занимается Хозяином.

Вовек мне всего этого не запомнить, подумал я. Где ж мне было предположить, что всего через полгода… впрочем, не буду забегать вперед.

Едва Мари поселилась в гостинице (мы оплатили ей двухместный номер на нашем этаже), как началась цепь каких-то труднообъяснимых событий. Пока Святослав и Като были в комнате Фродо и Ланселота, где весь наш небольшой отряд знакомился со своим седьмым членом, их комнату кто-то обыскал, не потрудившись скрыть следы. Фродо отправился к портье и поднял на ноги гостиничную службу безопасности, которая просмотрела на своем компьютере историю открытия дверей во всей гостинице в течение последних суток и обнаружила, что дверь комнаты Святослава и Като за время их отсутствия открывалась дважды – один раз снаружи при помощи стандартного внутригостиничного электронного ключа, каким пользовался техперсонал, а другой раз изнутри механическим способом. Это означало, что тот, кто открывал дверь, не вставил свой ключ во внутренний центральный замок комнаты, то есть не пользовался внутри комнаты центральным освещением, водоснабжением и электроподачей – все эти функции разблокировались только тогда, когда в центральный замок внутри комнаты кем-то, жильцом или сотрудником, был вставлен электронный ключ. Значит, комнату открыли, затем обыскали ее при свете переносного фонаря (или фонарей), потом нажали на дверную ручку изнутри, отводя ее механический стопор, и, выйдя в коридор, дверь просто захлопнули.

Открывший комнату электронный ключ, по показаниям компьютера службы безопасности, был совершенно годный и подлинный, соответствовал установленным для нынешней смены паролям ключей персонала, но ключа с таким номером и пользовательским именем служба безопасности ни сегодня, ни когда бы то ни было ранее не выдавала (хотя в базе данных он числился выданным как раз сегодня утром), и в штате отеля числившийся ее владельцем господин Б.Асталодд никогда не состоял (хотя в базе данных его имя было, с пометкой, что на службу он принят как раз сегодня с утра). Это означало, что изготовившие ключ злоумышленники не просто скопировали ключ кого-то из реальных сотрудников «Шелка и бархата» (что могло бы запросто привести к ситуации, когда один и тот же ключ – то есть оригинал и копия – были бы использованы одновременно, а это вызвало бы сигнал тревоги и блокировку ключа), а, вскрыв компьютерную сеть отеля, сгенерировали несуществующий ключ.

Это было – по законам Космопорта – тяжелое преступление, и гостиничная охрана вызвала полицию. На время визита сил правопорядка все мы, кроме Фродо, который остался улаживать возникший скандал, и Дика, который все еще не возвращался из своей деловой поездки, благоразумно покинули отель, чтобы избежать вопросов и особенно – необходимости предъявлять документы: у Ланселота не было имперской визы, а у меня, Святослава и Като – не только визы, но и вообще никаких документов. Так что пару часов мы просидели в весьма симпатичном ресторанчике в трех кварталах дальше от Зала Ожидания, возле станции какой-то малооживленной линии метро, где не столько ели, хотя было уже время ужинать, сколько болтали.

В восемь вечера на мультиком Мари пришло сообщение от Фродо: мы могли возвращаться в отель.

Едва мы вышли из ресторана, как широкий проход, ведущий к Залу Ожидания и заодно к нашей гостинице, начал заполняться какими-то людьми, в огромном количестве выходившими из многочисленных арочных проходов по левой стороне тоннеля. Это были сплошь мужчины, молодые и не очень, одетые очень похоже друг на друга – почти одинаково: тяжелые ботинки или сапоги, заправленные в обувь просторные темные штаны и кургузые, странно несерьезные цветные (темно-желтые, коричнево-красные или болотно-зеленые) курточки с какой-то неясной символикой – буквами, цифрами и геометрическими фигурами. Мы остановились: галдящие потоки этих людей, явно чем-то весьма взбудораженных и наверняка даже не вполне трезвых, быстро заполняли улицу перед нами, и те, кто вышел первыми, уже приближались к нам, и мы могли видеть их возбужденные, то слишком бледные, то чрезмерно красные лица (почти все эти люди принадлежали к европеоидной расе) и слышать не только общий возбужденный галдеж, но и отдельные выкрики и свистки, исполненные какого-то мрачного торжества. Толпа в глубине тоннеля стремительно густела, напрочь загораживая нам дорогу, быстро подпитываемая продолжающими выходить из арочных проходов десятками и сотнями – и вот уже отдельные вопли слились в выкрикиваемые хором малопонятные речевки, и возникли со всех сторон полицейские, весьма мрачного вида, в касках, с дубинками и очень решительные, и тут меня осенило:

– Болельщики! Кончился футбол!

– Чейзбол, – тихонько поправил меня Ланселот. Я заметил, что он очень напряжен, а Мари испугана, хотя она ничего не говорила. Даже Святослав почувствовал это напряжение и сделал шаг вперед, довольно решительно загораживая всех нас сразу своими широкими плечами, покрытыми под коротким летним плащом кольчугой. На нас начали коситься полицейские, быстро шагавшие навстречу валившей по туннелю толпе. И тут Мари схватила одной рукой меня, а другой – Ланселота:

– Метро! Забежим в метро первыми, повезет – уедем на следующую станцию, там переждем и с той стороны вернемся на бусе к Залу Ожидания!

Мы повернулись и бросились к метро. Сзади в сотни глоток оглушительно орали какой-то дикий клич, примитивно рифмованный, который на русском я вряд ли смог бы передать адекватно – ну разве что так:

– Рвем их всех на части, рвемся мы вперед – боевое счастье, славный Космопорт!

– «Тигры» победили, – бормотал Ланселот, бежавший рядом со мной. – Видишь, болельщиков другой команды выпустили через другую сторону стадиона, там основной выход, к линии экспресса. Мари, нажми – Като, помоги ей, тяни ее за руку – иначе нас сметут!

Мы вихрем взлетели по ступеням станции метро – по счастью, Като бежал босиком (чистейшие покрытия космопортовских улиц, над которыми везде были своды тоннелей и залов, производили на него впечатление полов помещения, а не мостовых улицы, почему он с самого прилета и не носил в Космопорте обуви), а на Мари были какие-то легкие туфельки без каблука, так что бежать было легко (ну, если не считать того, что я уже задыхался, а у ойкающей шепотом Мари явственно подгибались ноги). Мы вылетели на платформу, вдоль которой уже стояла довольно плотная цепочка полицейских. На нас косились, но никто ничего не говорил: полицейские быстро отворачивались, мрачнея, низко нагибая головы, опуская забрала темно-серых шлемов, поднимая резиновые дубинки – снизу накатывался рев приближающихся болельщиков. Вдоль цепочки полицейских в сторону входа по перрону быстро покатились две небольшие, чуть выше человеческого роста, но массивные человекообразные фигуры на колесах, такие же серые, как полицейская униформа – из туловищ этих полицейских-роботов выдвинулись толстые стволы, а из их массивных, э-э, седалищ в открывшиеся в полу отверстия рывком опустились гофрированные шланги. Я вспомнил, как еще в Москве по телевизору смотрел разгон демонстрации в Сеуле мощными полицейскими водометами.

В этот самый момент стих какой-то шум, который слышался рядом с того момента, как мы выбежали за линию полицейских; вдоль перрона с облегченным свистом открылся ряд широких дверей, и над ними замелькали цифры – 1… 2… 3…

– Стоянка тридцать секунд, – пробормотал Ланселот, и мы бросились в вагон.

Людей в вагоне было мало, и все со страхом прислушивались к нарастающему реву и вытягивали шеи, пытаясь сквозь прозрачные стены рассмотреть что-то за спинами полицейских. Сквозь полицейскую цепь видно было, как на платформу валом повалили болельщики, только слегка притормозив при виде неподвижной мрачной линии серых фигур.

– Уважаемые любители спорта! – грянул голос сверху, гулко отдавшись под сводами станции. – Этот поезд следует на конечную остановку «Госпиталь Сайкса» и не делает остановок на пересадочных станциях. Специально для любителей спорта через семь минут будет подан поезд, который пойдет на пересадочные станции в районе Пятого Зала Ожидания. Просим оставаться за линией оцепления.

Мы видели, что болельщики и не собирались подчиняться. Там, где их поток выливался на платформу, они с торжествующим ревом врезались в линию оцепления – и внезапно многие откатились, будто ударенные током. Взлетели кулаки и резиновые дубинки. Полицейские с хлопками распахивали на левых руках прозрачные щиты в рост человека. Два робота-полицейских вдруг словно прибавили в росте, готовясь окатить толпу водой. Отдельные прорвавшиеся сквозь цепь болельщики бежали к вагонам, и мы снова видели их оскаленные, потные, совершенно нечеловеческие лица.

– Поезд отправляется, – объявил внутри вагона женский голос. – Следующая остановка – станция «Парк Монблан, Западный вход». Прибытие через четыре с половиной минуты.

Двери с шипением сошлись.

Ланселот с шумом перевел дух.

Като за пазухой выпустил рукоятку меча – малого, правого меча, который он, несмотря на просьбы Фродо не ходить с оружием по улицам, взял с собой и искусно прятал под кимоно.

Мари дрожащей рукой тяжело оперлась на мое плечо. Я невольно напыжился, надувая бицепсы. Странно было подумать, что я – музейный экспонат – могу как-то заинтересовать Мари, но ее прикосновение было очень приятно.

Святослав посмотрел на Ланселота, на Като, на Мари, потом доверительно наклонился к моему уху и хрипло прошептал:

– Друже, что-то страшновато мне здесь.

Я был с ним согласен. Будущее, в которое мы так неожиданно попали, было ослепительным, оно было захватывающе интересным, оно было необыкновенным – вот только уютным и безопасным оно никак не казалось.

Через четыре с половиной минуты поезд остановился на безлюдной станции «Парк Монблан»: несколько человек вошли, но никто, кроме нас, не вышел, и нам вслед смотрели непонимающе, с какой-то тревогой. Но ни Фродо, ни Дика с нами не было, а Мари и Ланселот не очень-то хорошо знали космопортовские порядки, так что мы вышли, хоть и неуверенно. Тридцать секунд, как полагается, поезд стоял открытым, и на нас то ли испуганно, то ли осуждающе смотрели пассажиры из вагона; кое-кто даже покачал головой с каким-то то ли сожалением, то ли опаской. Наконец, отмелькали над входами зеленые цифры, выскочили красные – 27… 28… 29… 30 – и вагоны с шипением закрылись. За закрытыми дверями послышался нарастающий шум, на несколько секунд мы почувствовали вибрацию, и шум стих: поезд ушел.

– Пойдем, найдем бус, – негромко сказал Ланселот. – Мари, у тебя есть план Космопорта?

– Бумажный атлас у меня в отеле, – отозвалась девушка. – Но в блокноте есть путеводитель.

– Найди-ка эту станцию.

Мари извлекла из сумочки блокнот, и через полминуты мы, сгрудившись вокруг нее, уже могли рассматривать план окружающих секторов.

– Вот ведь засада, – пробормотал Ланселот. – Никак тут к бусу не попасть – только если через весь парк пройти.

– Так давай пройдем через этот… парк, – Святослав решительно сделал первый шаг и тут же остановился, глядя на нас. – Или это далеко идти? Сколько тут ходьбы – не полдня же?

Ланселот снова посмотрел на план.

– Километра два, два с половиной. Полчаса легкой ходьбы. Дело не в этом: так поздно вечером в парке может быть не очень спокойно. Общественные парки обычно открыты всю ночь, но что-то я не слышал, чтобы в них по ночам гуляли – ну, кроме Парка Антонио Харта, там, говорят, даже сам Пантократор иногда гуляет поздним вечером.

– Дикие звери? – спокойно спросил неустрашимый Като.

– Хуже, – ответила Мари. – Люди.

Мы молча вернулись к изучению карты. Можно было перейти на противоположную платформу, выждать полчаса или час и вернуться на ту станцию, откуда мы уехали – как, собственно, Ланселот поначалу и планировал. Он не учел только, что это не магистральная, а побочная ветка метро, которая обслуживала конечную станцию – госпитальный комплекс имени Рузвельта Сайкса, крупнейшую в Космопорте психиатрическую лечебницу. На схеме было указано, что после восьми вечера – а был уже девятый час – поезда в сторону Госпиталя Сайкса и обратно ходят раз в час, и что после восьми вечера они идут здесь «экспрессом», то есть на той станции, где мы вышли, следующий поезд остановится только после семи утра – что в одну сторону, что в другую. Значит, и те, кто ехал с нами в одном вагоне (наверное, персонал госпиталя, едущий на ночную смену), и те, кто вошел в поезд на этой станции, знали, что это последний «локальный» поезд на сегодня: те, кто вошел здесь, наверное, уже доехали до конечной и теперь ждали поезда в обратную сторону. Значит, нужно было все-таки идти через парк. На другой стороне парка на схеме была показана межсекторная магистраль, открытая для общественного и частного транспорта; к тому выходу можно было вызвать такси, или дождаться общественного буса, или даже заказать чартерный бус. С другой стороны к той магистрали примыкала небольшая промзона – опорные станции водоснабжения, энергоподачи и воздухоочистки этого района, но дальше по карте был показан небольшой жилой район, так что там наверняка было оживленнее, чем здесь. Мы переглянулись, и Мари достала мультиком.

– Мудрый, – сказала она в свой крошечный, забавно мигающий ярко-желтым светом приборчик, – мы застряли. Оказывается, между рестораном и гостиницей – запасной выход стадиона, и через него выпустили тигроидов. Там сегодня «Тигры» победили. Откуда я знаю, какой счет? Дело не в этом: нам пришлось от них удирать, и мы уехали на соседнюю станцию метро. Теперь оказывается, что мы ехали на последнем локальном поезде, и следующий будет только в семь утра. Нет, в обе стороны. Да в том-то и беда: это станция «Парк Монблан». Да, парк открыт. Мы знаем, что небезопасно, а что делать? Да, даю.

Она протянула мультиком Ланселоту, тот поднес приборчик к уху.

– Да. Спасибо, Фродо… Дик, старина, ты вернулся уже? Слушай, мы застряли на станции метро «Парк Монблан», локальных поездов не будет до утра. Надо идти через парк. Что? Ночевать на станции? Старина, нас здесь четыре бойца, неужели мы не сможем провести нашу очаровательную даму через двухкилометровый парк?

Мари слабо улыбнулась нашему суровому разведчику, который вообще-то не блистал куртуазностью речи.

– Ах, вот как, – медленно сказал Ланселот и мрачно хмыкнул, как будто принимая непростое решение. – В последние пять лет? Немудрено, что я в своей глуши об этом ничего не знал. И много их там? Н-да… Нет, старина, ночевать тут мы не станем, – вдруг проговорил он изменившемся голосом, глядя мимо нас. – Вот я их уже вижу. Они и станцию, как видно, тоже облюбовали. Все, Дик, пока. Пойдем через парк на прорыв. Пожелай нам удачи. Привет Фродо.

И он протянул Мари отключенный мультиком.

Мы посмотрели туда, куда неотрывно смотрел Ланселот.

Там, где еще две минуты назад мы видели светящиеся турникеты входа и освещенную изнутри кабинку дежурного по станции, огней уже не было, только на стене тускло светилась надпись «ВЫХОД». А вдоль стены под этими светящимися буквами усаживались, довольно внимательно глядя при этом в нашу сторону, какие-то неряшливо одетые люди – пять… семь… Вот еще один неловко перевалился через турникет и косолапо, неверными шагами побрел вдоль стены – рослый, но согнутый едва ли не вдвое, чернокожий, с яркой красно-белой повязкой на голове, в каких-то нелепых шортах ниже колена, огромных белых кроссовках с развязанными шнурками и голый по пояс…

Я сунул руку в карман куртки и достал шар. Шар был лилово-зеленый.

– Это кросс-джанки, – тихо сказал Ланселот. Мари тихо ахнула. – Их там полный парк. Дик говорит, в последние годы у них тут главное гнездо в районе Залов и Центра. А главное, к ночи сюда съезжаются пушеры едва ли не со всего полушария.

Слово «пушеры» я знал. Значит, джанки – от старого английского junkies, наркоманы? Или чем там они теперь ширяются?

– Наркоманы? – переспросил я.

Ланселот кивнул:

– Примерно так. Они зависимы от кросса.

Я непонимающие покачал головой.

– Потом объясню. Главное: они сами по себе не опасны, пока им кто-нибудь чего-нибудь не скажет. Они ужасно внушаемы. Если мы не понравимся пушерам, а мы им не понравимся, они могут крикнуть, что вот у этих – то есть у нас – есть бабки, или халявный кросс. И нас просто порвут на клочки.

Мне трудно представить, что и как из этих слов поняли Като и Святослав, как эти слэнговые словечки линка улеглись у них в голове и с какими понятиями из их жизненного опыта пересеклись, но я-то понял Робина Худа вполне. Впрочем, тут же обнаружилось, что вполне поняли его и наши меченосцы. Като тут же извлек из-под кимоно малый меч, до этого незаметно умащивавшийся под полой, а Святослав, меч которого оставался в гостинице (так как даже под его плащом укрыть такое здоровенное оружие было бы затруднительно), мигом наклонился и извлек из-за голенищ то, что, как я и ожидал, там пряталось – засапожники, да не два, а целых четыре – здоровенные, искусно кованные, длинные ножи с лезвиями сантиметров в тридцать; два из них он взял в левую руку невиданным мной хватом – рукоять в рукоять (одно лезвие вперед, другое назад), один в зубы, а последний, чуть более длинный – в правую руку. Ланселот одобрительно крякнул и расстегнул куртку, освобождая доступ к кобуре; подумав, он также вынул из левого кармана брюк большой пружинный нож и щелкнул затвором, выбросившим блестящее лезвие немалой длины, сантиметров в двадцать. Ну, тут пришлось и вашему покорному слуге вытаскивать сзади из-под куртки свой «золинген», хотя я был уверен, что прибегать мне к нему не придется – я же великий психократ, не так разве? Мари, с лица которой с того момента, как прозвучало слово «кросс-джанки», не сходило выражение крайнего испуга, сделала над собой видимое усилие, собралась, отчего ее розовые полные губы сжались в белую ниточку, и тем же движением, что вынимала из сумочки блокнот или мультиком, вытащила оттуда небольшой, изящно никелированный, но вполне убедительный револьвер, сказав:

– Вы не подумайте чего, он у меня вполне легальный.

– Ай, молодец, красавица, – прошептал Ланселот, Мари расплылась в улыбке, и мы решительно зашагали к выходу.

Те, что сидели вдоль стен, и те, кто сползались к турникету со стороны парка, не посмели нас тронуть, потому что мы уж очень решительно шагали. Нам не пришлось, как им, прыгать через стальные барьеры – на выход турникеты работали, мы просто толкнули их и вышли мимо застекленной будки дежурного, внутри которой кто-то, несомненно, был, потому что там горел тусклый свет и что-то двигалось, но плотные жалюзи были спущены со всех сторон, а лоток размена наглухо закрыт изнутри стальной дверцей. По широкому короткому туннелю мы сразу же вышли в парк, и я не мог не признать, что при прочих равных условиях это было бы замечательное место. Здесь был приятный, наполненный запахами леса воздух, свод наверху был едва заметен сквозь кроны деревьев – да, здесь, глубоко в недрах Космопорта, росло множество деревьев и кустарников – а по сторонам от главной, приятно извилистой аллеи был газон с густой травой. Правда, сейчас на этом газоне при тусклом «вечернем» освещении, удачно имитировавшем сумерки на Земле, то здесь, то там валялись или сидели группки неряшливо или просто грязно и бедно одетых людей, мужчин и женщин; все они молчали, без выражения глядя на нас, а некоторые и на нас не глядели – так, просто таращились в пространство или занимались своими маленькими делишками – от нечего делать рвали траву, или чесали немытые волосы, или ковырялись в носу. Видимо, сверкание стали в наших руках производило определенное впечатление: некоторые опасливо отворачивались, другие прикрывали глаза руками, третьи попросту отползали за кусты на карачках, не давая себе труда встать.

– Здесь же есть полиция, и довольно эффективная полиция, как мы уже видели, – пробормотал я. – Почему же они допускают, что в общественном парке собираются наркоманы, из-за которых здесь не пройдешь?

– А в этом нет ничего незаконного – в Империи, по крайней мере, – откликнулась Мари. – Сейчас объясню.

Но объяснить она не успела.

Навстречу нам из какой-то боковой аллеи быстро вышла группа людей, которые ну никак не напоминали тех оборванцев, что сидели кругом под кустами. При виде этой группы оборванцы начали расползаться на карачках еще энергичнее, чем раньше. Группа полностью перегородила аллею: их было человек двенадцать. Мы остановились, и Святослав с Като выдвинулись вперед, а правая рука Ланселота нырнула под мышку и вернулась с надетым на нее тяжелым параллелепипедом пистолета. Все замерли.

«Здесь никого нет». Я начал твердить по себя то, что мне показалось наиболее подходящим к ситуации. «Вы зря побеспокоились. Здесь нет никого. Вам показалось. Надо разойтись.»

Не тут-то было: в стеклянных глазах тех, что стояли первыми, ничего не отразилось. Правда, те, что стояли позади – с более живыми и разумными физиономиями – в смущении переглянулись и забегали глазами, как бы ища нас. Но шестерка, перегородившая нам дорогу, никак не отреагировала на мои внутренние вопли, быстро приобретшие панический оттенок. Я изо всех сил уставился в глаза тому, что стоял посредине – молодому, очень бледному и совершенно безэмоциональному, с плоским, ничего не выражающим азиатским лицом. «Никого нет! Никого не видно! Можно уходить!» – изо всех сил повторял я, не замечая, что даже начинаю шевелить губами в такт этому заклинанию. Да. Какое-то небольшое сомнение в его лице мелькнуло – но только на секунду: сосредоточившись на нем, я отвлекся от остальных, и остальные резво и сосредоточенно вытащили оружие, живо напомнившее мне своим угрожающим дизайном и угрюмыми красными огоньками индикаторов незабываемое утро в «Харчевне Дохлого Гоблина».

– Майк, они не внушаемы, они под кроссом, – быстро проговорил Ланселот, и я сдался. Прошло очень много времени, прежде чем я узнал, что, продолжи я атаку – но только с несколько другим вербальным наполнением – то сдались бы они, потому что мощности, которую я мог развивать даже тогда, никакие психоблокираторы (не только кросс, но и такие профессиональные препараты, как ренцивезин) не могли противостоять, ну – разве что в летальных дозах. Но я выбрал неправильную линию: первое, что кросс отключает – это критичность к визуальной информации, поэтому я с тем же успехом мог пытаться внушить этим людям, что они видят перед собой Белоснежку со всей бандой своих гномов. Белоснежку они бы тоже увидели, но продолжали бы видеть и меня, и тех, кого я пытался прикрывать. Поэтому все, чего я добился – это вызвал у обдолбанных боевичков странное ощущение, что они меня и видят, и не видят одновременно. Вот возьмись я внушить им, что, пока они тут с нами занимаются, там, у них за спинами, в глубине парка, приехали поставщики и пытаются сбить цены… но где ж мне было тогда об этом знать?

И в тот момент, когда я сдался, те, сзади, с живыми (и очень опасными) глазами увидели нас снова, и один из них резким и очень уверенным голосом сказал:

– Так-так, это что тут у нас за фокусы? Играем в психократов? Чжун Тао, ну-ка давай…

И один из них, самый маленький и невзрачный, уставился на нас вытаращенными черными глазенками.

Святослав пошатнулся. Като быстро наклонил голову, как бы закрываясь от огня или сильного ветра. Мари, ойкнув, закрыла глаза руками. Только Ланселот, упрямо набычившись, уставился в ответ на психократа, но начал быстро терять силы и жмуриться.

Понятия не имею, что там этот парень, Чжун Тао, пытался внушить – я-то ровным счетом ничего не почувствовал. Я просто крикнул, адресуясь к тем, опасным, во втором ряду:

– Мужики, кончай все это, мы вам не враги – нам просто через парк пройти, и все!

– Ладно врать-то, – насмешливо отозвался тот, с резким голосом. – Это вы, значит, с пушками и с кочергами погулять пошли. В Монблан погулять, а? Вы от Сироты или от Ляо? Новых рынков захотелось, любители?

– Да ладно, мужики, – сказал я как можно убедительнее, пристально глядя в глаза тому, с резким голосом (у него были светлые волосы, маленькие глазки, широченные скулы и толстые губы, и он неприятно напомнил мне моего первого армейского командира – младшего сержанта Гузько). Главное было не просто говорить, а иметь в виду именно то, что говоришь – тогда они поддавались. – Мы от фанатов пытались уйти, там, у стадиона – и случайно вышли на этой станции. Нам просто через парк пройти, и все.

Толстомордый пристально смотрел на меня, и я видел, что он мне уже верит, как вдруг Чжун Тао повернулся к нему и хлопнул его по лицу ладонью со словами:

– Петрос, тебя дурят! Он психократ, очень сильный!

Петрос отвел от меня взгляд и набрал воздух в легкие, чтобы что-то скомандовать, но тут я перевел взгляд на Чжун Тао, и он поймался на мой взгляд, и я велел ему упасть на землю и долго молчать, и я увидел, как в глазах у него что-то словно захлопнулось – Святослав выпрямился, и Като поднял голову, и Мари отвела руку от лица, и Чжун Тао не то чтобы упал на землю, но согнувшись, отскочил, тщательно отворачиваясь, и тут у одного из удолбанных боевчиков в первой шеренге что-то, наверное, не то сработало в голове, и он поднял свой страшный ствол и выстрелил в нашу сторону.

Я почувствовал, как что-то горячее прошло между моей головой и головой Мари. Только после этого я почувствовал сам выстрел – как и тогда, в харчевне, он не был слышен, он только чувствовался, как мягкая оплеуха. На газоне противно, панически завизжали, и кто-то, ополоумев, кинулся на четвереньках поперек всего газона в гущу деревьев. А Святослав – прежде, чем отреагировал кто-то из нас – сделал короткий, сильный мах правой рукой, и я даже не успел заметить полет ножа, только услышал краткое удаляющееся шух-шух-шух крутящегося лезвия – и тот, кто выстрелил, выронил ствол, обеими руками крепко схватил себя за шею и упал, и меня ужасно замутило, я с трудом сдержал мощный позыв к рвоте – потому что я увидел, как между судорожно сжатыми пальцами у него толчком, раз и другой, брызнула отвратительно темная кровь, и я услышал, как он яростно и сосредоточенно хрипел, держа себя за шею, точно пытаясь остановить, зажать источник крови, пока его ноги в дорогой кожаной обуви судорожно загребали по чистому песку аллеи. И я перевел глаза на тех, сзади, и вдруг увидел, что сработало – глядя на них, просто для того, чтобы не увидеть, как умрет тот, кто только что в меня стрелял, я передал им свою тошноту, и они, все пятеро (кроме Чжун Тао, который, согнувшись в три погибели и закрываясь руками, уже бежал назад, в боковую аллею), наклонились, и их дружно вырвало на песок.

– Фу-у-у, – сказала Мари с огромным отвращением, и тут мы кинулись вперед, прямо на оставшихся стоять пятерых боевиков, и вот это тоже сработало. Двое по сторонам кинулись бежать в глубину парка. Один бросил оружие и поднял руки. Один, выставив перед собой ствол, быстро побежал от нас спиной вперед, выстрелил, никуда особенно не попал, споткнулся и упал, выронив свою пушку. И только один вскинул ствол, целясь, но не успел, потому что наш Куниэда был проворен, как кошка, когда дело доходило до драки – я это уже видел тогда, над обрывом, на Новой Голубой – он левой рукой оттолкнул ствол, так что тяжкий толчок выстрела ушел далеко в сторону, а правой стремительно рубанул противника по рукам, и тот с визгом повалился, крича так страшно, что я на бегу буквально одеревенел от ужаса и жалости: я только потом узнал, что кросс после первоначального оцепенения, длящегося несколько часов, вызывает сильнейшее обострение тактильных ощущений (многие начинали употреблять кросс первоначально именно затем, чтобы в этой фазе получать более сильные чувственные удовольствия), так что сильная боль может просто убить – и, наверное, это и произошло, потому что, когда мы промчались мимо дружно блюющих главарей, тот боевик, что стрелял в Като, уже не кричал.

Как я уже упоминал, я был не любитель и не большой мастак бегать, а еще меньшим любителем и, главное, мастаком бегать оказалась Мари, так что спустя полкилометра мы вынужденно перешли на шаг, и то только после того, как я с полминуты постоял, упершись руками в колени и пытаясь поймать дыхание, и Мари сделала то же самое, но уже с целую минуту. Правда, ни Ланселот, ни Святослав все равно не давали нам расслабиться, подгоняя и подгоняя нас вперед. Эта часть парка была более безлюдна, и вблизи от главной аллеи кросс-джанков почти не было – их фигуры только изредка мелькали в отдалении, между деревьев. Но, как мы уже поняли, опасаться на этом этапе надо было не кросс-джанков, а тех, кто с них здесь кормился – пушеров, продавцов той самой дури, кросса, как ее тут называли – дури, которая собирала в этом замечательном, таком уютном и ароматном парке сотни и тысячи вялых, трудно двигающихся несчастных людей.

Вялых? Как бы не так!

Когда до восточного выхода из Монблана оставалось метров двести (мы уже видели широкую освещенную арку за деревьями), джанки начали собираться вокруг нас толпами. Они уже не расползались, не отворачивались и не прятали глаза – они быстро сбегались из глубин парка, с боковых аллей, из кустарника, с искусственных горок. Не прошло и полуминуты, как вдоль аллеи, по которой мы полушли-полубежали, их собралось человек сто. Мое внушение на них по-прежнему не действовало – точнее, я просто не знал, что именно им внушить так, чтобы они поддались. Они смотрели на нас так же внимательно, как те, на платформе в двух километрах за нашими спинами, полчаса назад; только эти не молчали и не пугались нашего оружия – они перебегали вдоль дорожки, следуя за нами, как будто внутри этих полукалек кто-то повернул ключ зажигания. И мы скоро поняли, кто именно поворачивал ключ: впереди, там, куда мы бежали, стояла группка людей с оружием, вновь почти сплошь азиатского или славянского вида, и один из них, с мультикомом у уха, кричал, размахивая пистолетом и то и дело указывая им на нас:

– Вот эти, да, ребята! Вот эти! У них бабок немерено! Берите их и делите бабки! Мы вас любим, ребята, нам нравится, когда у вас есть бабки!

За нами по дорожке уже валила возбужденно рычащая толпа; по сторонам они все еще чуть опасались, не выходили на дорожку, но вот-вот уже были готовы броситься, и Като уже вскинул над головой меч, чтобы рубить наотмашь, когда на нас кинутся, и тут я вспомнил один старый фильм, который мы с моим школьным приятелем Дрюней-Сомиком смотрели в «Форуме» классе в седьмом. У меня в заднем кармане джинсов лежала довольно толстая пачка мелких денег – это я перед заходом в ресторан разменял две сотенные бумажки в банке напротив отеля, и после ресторана осталось еще марок сто семьдесят бумажками по две и по пять марок; я выхватил эту пачку и на бегу метнул ее высоко в воздух позади себя.

Я не обернулся, только видел, как вся орава торчков по бокам и впереди нас повернулась в сторону взлетевших бумажек и, возбужденно взревев, повалила туда, где уже слышались жадные взвизги, сосредоточенное рычание и болезненные вскрики. Группка с оружием переглянулась, и тот, который держал у уха мультиком, побледнев, бросил его и выбросил вперед руку с пистолетом.

И тут Мари взвизгнула:

– Ложись!

Не знаю, кто как поступил бы в таком случае. Я, во всяком случае, был хорошо натренирован на эту команду, хотя и на другом языке. Я без рассуждений упал, и, только крепко приложившись локтями о плотный песок дорожки – понял, что Мари хотела освободить себе сектор обстрела.

Но тех, с оружием, было человек двенадцать! Надо было срочно поймать визуальный контакт, внушить что-нибудь, прикрыть ее!

Слева от меня на песок шумно рухнул Святослав, справа – мягко, как кот – Като.

И тут в игру вступили Мари и Ланселот.

Я их не видел, я видел только тех, впереди – их было десять или двенадцать; я только еще собирался с мыслями на предмет того, что именно им внушать – как слева и справа от меня, а значит – с тех сторон, где были Мари и Ланселот, раздался не выстрел, не два – слитная, плотная очередь, точнее – две, слившиеся для меня в одну, но раздвоенную – так сказать, в стереозвук. Те, впереди, успели выстрелить два или три раза, а ведь это были ребята не простые, им к вооруженным противостояниям, надо полагать, не привыкать было. Все они повалились, как манекены – неживыми кулями.

– Можно вставать, – сказала Мари. Сзади нас всё визжали, всё ругались, всё дрались за наши денежки несчастные торчки.

Мари была бледна, губы ее дрожали, она прижимала левой рукой ногу чуть выше края своей коротенькой облегающей юбочки. По ноге тоненькой струйкой потянулась кровь, расплываясь на юбке.

– Ну вот, юбку испортила, – довольно спокойным голосом сказала девушка, засовывая револьвер в сумочку. Голос, впрочем, дрожал.

Ланселот шагнул к ней, протягивая ей правую руку ладонью вперед и вверх.

– Ну ты даешь, подруга, – сказал он одобрительно. Она слабо шлепнула его по ладони встречным движением. – Где так стрелять научилась?

– На стрелковых курсах, дома, на Ашдоле. Нормально стреляю? – голос ее дрожал все сильнее.

– Высший класс, – сказал Робин, наклоняясь над ее ногой. – Ничего страшного, царапина. – Он порылся в куртке. – На-ка пластырь.

Мари сдвинула вверх порванный край юбки, открывая действительно неглубокую, хотя довольно обильно кровоточащую поперечную царапину, и Ланселот одним точным движением наклеил на царапину пластырь – из этих, волшебных, вроде того, которым у него у самого был под курткой затянут порезанный ангами в Цитадели локоть.

Святослав и Като уже тоже стояли – с клинками наизготовку, поводя головами то назад, где с матерным ревом давилась на дорожке толпа кросс-джанков, то вперед, где кулями валялись те, с оружием.

– Я парализатором стрелял, – сообщил Робин. – Скоро очухаются – те, в кого я попал.

– Я тоже парализатором стреляла, – призналась Мари. – Убивать не могу. И понимаю, что дура… что они бы нас сейчас убили…

– Не ругай себя, – проворчал Святослав, косясь на нее прозрачными голубыми глазами. – Ты страсть какая храбрая. А убивать – зачем тебе? Хватит и нам, мужикам, кровавой работы… Спешила их, на землю положила – и то ладно… Это – по-христиански!

Мари слабо улыбнулась молодому князю.

– Я вообще-то не христианка, – извиняющимся тоном проговорила она.

Святослав пожал плечами.

– И что с того. Като вон у нас тоже…

Мари перевела глаза на юного самурая.

– Вы оба сильные воины. – Она явно сказала то что оба хотели услышать – Святослав расплылся в улыбке, а Като гордо поклонился. – Бежим, ребята. Что-то сдается мне, что это еще не все.

Ланселот обернулся ко мне.

– Давай, брат. Можешь еще бежать? Бежим.

Я мог. Ну и что с того, что именно мои возможности в этом злосчастном парке оказались почти совершенно непригодны? Зато была харчевня и подвал с ангами…

Я торопливо взглянул на шар.

Шар был лилово-зеленый.

– Бежим, – согласился я, и мы побежали.

4. Как брать след там, где его нет

Было два ночи, когда мы вернулись в «Шелк и бархат», и половина четвертого утра, когда мы закончили обсуждать с Фродо и Диком наши приключения. Серьезнее всех ко всем произошедшему отнесся Дик: он-то знал Космопорт не по книгам. Он сказал, что вся история с нарочито грубым обыском у Святослава и Като – не случайность. Он сказал, что нас вычислили и ведут, на что Фродо сказал, что вычислить нас, конечно, могли, потому что им ничего не стоило проследить лифт, как только обнаружилось, что он угнан… и потому что те тоже наверняка знают, кто именно изучает Хозяина и где в Космопорте они могут собираться… И еще он сказал, что, к примеру, Граф Роланд точно знает теперь, что по крайней мере Фродо – про остальных она ничего не знала – в Космопорте, а комнаты брали на свои имена именно Фродо (пользуясь своей карточкой Галактической Ассоциации Врачей, а не паспортом, в котором не было космопортовской визы) и Дик. А уж что им нетрудно проникнуть в гостиничную компьютерную сеть, сказал Фродо, мы сегодня вполне наглядно убедились.

Мари сказала на это с грустью, что в таком случае Граф Роланд знала и про то, что она, Мари, присоединилась к нам, потому что ее, Мари, по сетевым координатам вычислить совсем несложно, и еще потому, что перед вылетом в Космопорт она имела неосторожность во всеуслышание объявить в парлоре, что будет в Космопорте в ближайшие дни, и Граф Роланд в это время в парлоре присутствовала; а в «Шелке и бархате» она, Мари, зарегистрировалась по своему паспорту.

Дик на это сказал, что он сомневается в том, что они могли рассчитать все так, чтобы те, кто ушли из гостиницы пережидать визит полиции, обязательно попали на выходящих со стадиона болельщиков и тем более удрали от них именно в парк Монблан, к торчкам. Фродо возразил, что именно этого они могли и не планировать, но Мари со своего мультикома звонила ему, Фродо, в номер, и по ходу разговора прозвучало, что мы пойдем через парк; ну а перехватив этот разговор (через ту же компьютерную сеть отеля, которая в том числе управляла и коммутацией гостиничных телефонных звонков через единый входной номер), не так уж трудно было позвонить, скажем, на мультиком вожакам монблановских пушеров и намекнуть им, что в парк заявились нежеланные конкуренты. Тут мы пришли к решению, что больше никакого пользования открытыми каналами связи не может быть, что опытный в этих делах Фродо поставит «сетевые маски» на блокноты всех, у кого они есть – Дика, Мари и Ланселота (у него самого блокнот всегда был защищен самым серьезным образом), что завтра же в первом попавшемся салоне связи всем должны быть куплены анонимные мультикомы – это очень дорого, но того стоит, и что при любой возможности мы будем звонить друг другу не с мультикомов, а с городских платных телефонов, при возможности делая следующий звонок с телефонов другой компании (в Космопорте было четыре крупных и несколько десятков локальных телефонных компаний). Все это потребует дополнительных расходов на связь, но благодаря нашему маленькому приключению с обменным автоматом мы сейчас вполне можем себе это позволить.

Кончилось тем, что в половине четвертого мы согласились с решением Фродо и Дика немедленно съезжать из «Шелка и бархата». Все устали, глаза у всех слипались, Мари и я еле волочили ноги после выматывающей побежки по парку, Мари в довершение ко всему была ранена (хотя и совсем легко), но Фродо и Дик настаивали, что надо уходить как можно скорее. Нам было дано пятнадцать минут на душ и сборы, и через четверть часа мы покинули гостиницу, разбудив ночного портье, страшно недовольного тем, что мы решили выписаться в такое неурочное время. Мы объяснили ему, что мы не выписываемся до утра послезавтра, что мы обязательно вернемся, но на тот случай, если не успеем вернуться до назначенного времени, вот деньги за весь этот срок – просто внесите их послезавтра утром в кассу, и всё, хорошо? С этой странной идеей портье вполне примирила старая, но вполне действительная (в Империи все имперские деньги всех эпох были действительны) серебряная монета в полцехина, по нынешнему курсу составлявшая двадцать пять марок – неплохие деньги для молодого студента, подрабатывавшего ночным портье за стандартную минимальную профсоюзную ставку, тринадцать пятьдесят за ночь! Монету сунул парню я, когда спор с ним показался мне излишне затянувшимся. Фродо почему-то был совершенно поражен этим моим поступком, а Дик по выходе из гостиницы засмеялся и хлопнул меня по плечу.

Мы оказались на ночной улице, где вечерние фонари, в связи с поздним временем, горели тускло и через один. Мы не пошли ни к метро, ни к Залу Ожидания; Дик сразу свернул в служебный проход вдоль гостиницы, оттуда – в совсем темный, узкий технический тоннель, в котором Ланселот зажег фонарь (крохотный, но мощный фонарик помещался у него в браслете часов). Этим тоннелем мы шли, петляя, едва ли не целый километр, как выяснилось – пройдя вдоль всего квартала между гостиницей и стадионом. Потом был пассажирский транспортер в узком транспортном проезде вдоль внешней стены стадиона – мягко текущая лента, на которой можно было сесть на забавно вспучивающееся из ниоткуда и костенеющее под тобой кресло. Мы с Мари как повалились на эти не слишком-то удобные сиденья, так и прилипли к ним: я решительно не был расположен ходить или стоять ни секундой больше, чем это было совершенно необходимо, и видно было, что Мари к этому расположена была еще меньше. Святослав, впрочем, был так очарован таинственно возникающим и исчезающим креслом, что все десять минут пути играл с ним, вскакивая на ноги и тут же обрушиваясь спиной вперед на пустую ползущую ленту – чтобы тут же очутиться надежно сидящим на взявшемся ниоткуда сиденье.

Потом мы ехали в магистральном экспрессе, более комфортном и скоростном, чем метро. Там мы наконец немного поспали. В семь утра по абсолютному мы, зевая и протирая глаза, вышли на станции «Транзит – Восточное Старое Ядро». В семь тридцать пять добрались до станции метро «Технологический институт имени Мессершмидта» – название изрядно меня повеселило (хотя я беспрестанно зевал и еле волочил ноги). Около восьми утра мы уже поселились в маленькой институтской гостинице, где документы вновь предъявили Дик и Фродо – но это были не те документы, по которым мы селились в «Шелке и бархате». Вот, оказывается, за чем ездил вчера Дик! Уж не знаю, где и как он сделал это, но те из нас, у кого были хоть какие-то галактические документы – то есть он сам, Фродо и Ланселот – получили новенькие карточки членов «Добровольной Галактической ассоциации содействию развития любительского космояхтинга», организации весьма почтенной, имеющей в Империи сотни тысяч членов и разветвленную инфраструктуру. Документы имели важнейшее отличие от подлинных паспортов их владельцев: в них были другие имена и другое гражданство, хотя фотографии и биометрия были подлинные. Фродо Таук, гражданин имперской колонии Новая Голубая Земля, стал именоваться Фарго Драйклекс и превратился в подданного Имперской Метрополии из Космопорта. Я отметил про себя, что в Космопорте много немецких фамилий, и что новая фамилия Фродо буквально означает «Три Кляксы». Подданный Имперской Метрополии из Космопорта Ричард Лестер гражданства не поменял, но превратился в Лестера Ричардса. Что до гражданина Свободного Мира Элевайн Робина Локсли, то он теперь стал Ланселотом Худом, что было вполне логично: ведь Робин Локсли и Робин Гуд – одно и то же лицо, а сделать прозвище именем совсем несложно. Святослав, Като, я и Мари для поселения никаких документов не показывали: достаточно было, что документы предъявили один-двое из нас, в этом отношении Космопорт был очень либерален.

Класс отеля – вернее, хостела – «Старина Мессершмидт» был ниже, чем у «Шелка и бархата», всего одна звезда, но зато здесь были одноместные комнаты, расположенные блоками по восемь с общей кухней и столовой; хостел был полупуст, так как период абитуры, на который он был, собственно, рассчитан, еще не наступил, и мы без помех заняли целый блок, заплатив и за лишнюю – восьмую – комнатушку, так что теперь мы могли нормально организовать охрану блока. Я поселился в ближней ко входу комнате, вновь установив у самой двери – так, чтобы видеть его с постели – хрустальный шар; напротив меня поселился Святослав, рядом с ним – Като, а рядом со мной – Ланселот, так что в случае чего было нетрудно поднять тревогу и перекрыть вход в блок.

В восемь двадцать я наконец упал на кровать и моментально заснул. И спал до часу дня. Нас никто не побеспокоил, и шар нейтрально поблескивал на полочке у двери, когда я открыл глаза. Я несколько секунд вспоминал, где я и почему, а вспомнив – вскочил. У меня откуда-то была твердая уверенность в том, что сегодня должно случиться что-то очень важное. Так оно и оказалось.

В столовой блока, скромно обставленной и довольно унылой, сидели за широким столом Фродо и Дик. В углу в потертом мягком кресле Святослав полировал куском кожи лезвие меча. Остальные, видимо, были в комнатах.

– Проснулся? – Фродо был озабочен. – Слушай, я проверил по всем возможным каналам эту злосчастную, Графа Роланда. Она, судя по всему, совсем не та, за кого себя выдает, но кто она такая – выяснить невозможно. Мне написал МегаСан. Он, как и мы, очень озадачен ее поведением, и еще: он то ли проговорился, то ли специально выдал мне одну информацию… точнее, подсказал, как связать одно с другим. Гляди.

Фродо подтолкнул ко мне свой блокнот, который лежал перед ним на столе.

Я повернул невесомую книжицу к себе и тут же увидел большой прямоугольник виртуального экрана, висящий над блокнотом в воздухе, и светящуюся панель клавиатуры, проецирующуюся прямо на поверхность стола. Одно из окон занимало большую часть экрана: как я понял, оно содержало письмо – нечто вроде тех посланий электронной почты, которыми мы в Институте экономики обменивались по внутренней сети, но только выглядящее в точности как напечатанный на бумаге документ. Правда, один абзац был выделен фиолетовым, как будто кто-то аккуратно заштриховал этот абзац на бумаге толстым фломастером, в результате чего все буквы в нем из черных стали почему-то белыми.

«Касательно твоего сообщения. Мы сопоставили несколько источников. Подмастерья зашевелились пять дней назад. Когда он был в ЗД, какой-то груз был доставлен из Старого мира и отправлен туда же, куда затем отбыл и он. В ЗД фиксируется неживое. Не думаешь ли ты, что члены Любителей должны быть в курсе? И еще: у тебя ведь есть земляки среди Любителей.»

Я вернул блокнот Фродо.

– Я ничего не понял, честно говоря. У нас есть что-нибудь съестное? Я бы кофе попил.

Дик поднялся.

– Сейчас я тебе завтрак закажу, мы-то уже поели. Кофе вон, в кофеварке. Справишься?

Я осторожно пригляделся к этой кофеварке (если бы Дик не назвал так этот аппарат, я никогда в жизни не догадался бы о его назначении), осторожно вставил в гнездо один из стаканчиков толстого вспененного пластика, торчавших из специальной кассеты рядом с прибором, и нажал на единственный участок передней панели, который, сообразно с моим скудным опытом общения с теперешней бытовой техникой, мог как-то соотноситься с кнопкой включения-выключения прежних времен. Раздалось шипение, бульканье, и в стаканчик пролилась черная дымящаяся жидкость, запахом немного напоминавшая кофе. Тем временем Святослав откуда-то из стены вынул большой, едва ли не в локоть длиной, сэндвич, завернутый в тонкую прозрачную пленку и при этом горячий. Я уже знал, откуда он его достал: это была Доставка, входившая в стоимость номеров. Меню Доставки было очень скудное и не слишком вкусное, но вполне удовлетворяло самым главным для нас показателям – было сытным и доставлялось практически моментально. Как именно – я даже голову ломать не хотел.

Святослав из своего кресла, вытянув меч перед собой и, глядя одним глазом вдоль лезвия, заметил:

– Кофе этот ваш не могу пить, противный он, и изжога от него сильная. Возьми, э-э… Майк, квасу. Дик мне квасу с утра заказал. Слабый квас, но добрый, пить можно.

Я сделал глоток кофе, действительно тошнотворного – водянистого, приторно-сладкого и совершенно не похожего на кофе по вкусу – и тут же отставил. Бутылка, которую Святослав передвинул ко мне по столу концом меча, и впрямь имела надпись «ПРЕМИУМ СИБИРЬ КВАС». Я осторожно попробовал. Это был квас. Действительно, слабоватый, но с хлебным запахом и приятно кисленький. Чего только не встретишь в этом мире.

Фродо протянул мне стаканчик:

– Налей мне, пожалуйста. Хочу попробовать.

Я налил ему кваса, он отпил, некоторое время подержал пузыристый напиток во рту, затем проглотил и вежливо сказал:

– Интересный вкус. Мне нравится больше, чем кола.

Я усмехнулся, пережевывая сэндвич, и ничего не ответил. Фродо тем временем повернул ко мне экран блокнота и проговорил:

– Вот смотри. «Подмастерья зашевелились пять дней назад». Подмастерья – это агенты Хозяина, люди, которые находятся на его стороне.

– Не могу понять, зачем они ему, – пожал я плечами. – Разве ему недостаточно некробиотики? Ангов?

– Помимо ангов, у него есть и другие некробиотические создания, – отозвался Дик, который стоял рядом с креслом Святослава, упершись руками в колени, и внимательно разглядывал лезвие вместе со Святославом. Святослав показал ему какую-то зазубринку, и оба озабоченно покачали головами.

– Это верно, – кивнул Фродо. – Демоны гаки, шайтаны, гарпии, ламии, доппельгангеры… Но людей у него тоже хватает, и иногда они незаменимы. Как бы он действовал внутри человеческих обществ через гоблинов? А самое главное – неважно, на что ему люди: важно, что многим людям нужен он. Многие всю жизнь сознательно ищут возможности отдаться ему, служить ему. Он – сила, огромная сила, и многие находятся под его мрачным очарованием. Ладно, давай продолжим… «Когда он был в ЗД, какой-то груз был доставлен из Старого мира и отправлен туда же, куда затем отбыл и он». ЗД – это Звездный Дом, то есть Космопорт. Старый мир – Солнечная Система… «В ЗД фиксируется неживое». Это значит, специалисты Службы обнаружили и некробиотику прямо здесь, в Космопорте. Ну, это меня как раз не удивляет. МегаСан этому раньше никогда не верил, но я-то давно и наверняка знаю, что Хозяин пользуется некросущностями прямо в Космопорте. «Не думаешь ли ты, что члены Любителей должны быть в курсе?». Вот это и есть та подсказка. Любители – это Общество Единого Сущего. Вообще-то все считают, что это новый синкретический религиозный культ. Но я уверен, что почитание Единого Сущего сильно связано с влюбленностью в Хозяина. Это, увы, в Космопорте становится модой. И МегаСан совершенно прав: мы можем справиться у членов Общества, они должны быть в курсе нового этапа его деятельности – ведь они так любят все, что он делает, а он так любит пропагандировать среди своих то, что он делает… «И еще: у тебя ведь есть земляки среди Любителей». Он прав, есть. Причем в самой верхушке. Ты поел, Майк? Доедай. Дик остается за старшего, а мы с тобой сейчас поедем повидаться кое с кем.

Из всех районов Космопорта, что я видел, Старое Ядро нравилось мне больше всего, хотя в шумных туристических кварталах Залов Ожидания была своя прелесть. Все в Старом Ядре было поменьше размерами и поскромнее, чем в более современных районах, но зато здесь постоянно чувствовался Высокий Класс. Все было так изящно, удобно и приятно для глаза – невольно начнешь думать, что Космопорт и впрямь центр Вселенной, как об этом твердят туристические проспекты на стендах у каждого прилавка, у каждой кассы. А Дом Радио понравился мне сильнее всего. Его бесконечные этажи тянулись сквозь несколько секторов Старого Ядра в западной части, недалеко и от огромного мрачного комплекса Службы Безопасности Империи, и от Центра – парадной витрины туристического Космопорта.

По просторным асимметричным коридорам первого уровня Дома Радио, где размещалась, судя по вывескам, какая-то Общественная Радиослужба, ходила улыбчивая, но знающая себе цену моднейшая молодежь с пачками или отдельными листами бумаги (иногда даже настоящей органической), или с тележками, на которых грудами навалены были самые разные информационные носители, или с чашками кофе, кружками пива и дымящимися сигаретами, сигарами, трубками или самокрутками, распространявшими запахи не только табака, но и горького аббраго и даже местика – не запрещенного, но и не продающегося открыто слабого наркотика с планеты Кальер-1. Молодежь была одета с одуряющей пестротой и свободой, так что я то и дело невольно мигал, натыкаясь взглядом то на непринужденно выглядывающую из-под коротенькой сверкающей одежонки нежную девичью грудь, то, напротив, на не вполне прикрытые перекошенным поясом широчайших штанов крепкие мужские ягодицы. Затем Общественная Радиослужба кончилась, и началось что-то вроде очень большого террариума. Мы шли, плавая в волнах самой разнообразной музыки и самых разномастных голосов, мимо бесконечных застекленных студий, где внутри замысловатых пирамид оборудования сидели и то оживленно говорили в микрофон, то сосредоточенно перебирали бумаги и коробки с носителями, то задумчиво курили, глядя в свои виртуальные экраны, ведущие множества космопортовских радиостанций, названия, эфирные частоты и сетевые каналы распространения которых были одуряюще пестро и ярко обозначены на вывесках над тройными стеклами студий или прямо на самих стеклах. Это был, как объяснил мне Фродо, общедоступный коридор, попасть отсюда в помещения самих станций было нельзя, и за пуленепробиваемыми стеклами ведущие были в полной безопасности, а их поклонники могли свободно за ними наблюдать. Они и наблюдали: то у одного, то у другого окна жались кучки хихикающих девочек, или приплясывали экзальтированные старушки, или угрюмо скалились и мрачно похохатывали затянутые в коричневую кожу или черный брезент молодые обалдуи. Наверное, по составу этих посетителей нетрудно было представить себе аудиторию станций, а по их количеству – популярность того или иного ведущего. Особенно впечатлила меня затемненная студия, где перемигивались красные и голубые индикаторы аппаратуры, отражаясь в очках какого-то длинноволосого существа за пультом, а из маленького динамика, скрытого в потолочной панели над окном, доносилась самая мрачная и угрожающая музыка, какую я слышал в своей жизни, – музыка, живо напомнившая мне, что наши путешествия по Космопорту вообще-то имеют целью смертельно опасное противостояние самому могущественному существу во всей истории Галактики. У окна, неудобно скрестив ноги в мешковатых черных штанах и нелепо массивных ботинках, стоял одинокий подросток мужского пола с удивительно прыщавым лицом и, приоткрыв влажный рот, с выражением глубокого религиозного экстаза таращился на неясную длинноволосую фигуру в темной студии. Я несколько раз оглянулся на ходу. Подросток так и стоял перед этим стеклом, не меняя ни позы, ни выражения лица, озаренного сверху мрачным, мертвенным синим светом вывески, гласившей:

Голоса с Той Стороны. Канал отрешенных. 124 в эфире, КАНАЛ_ОТРЕШЕННЫХ в сети 666 канал в Портосигнале.

– Могли бы и тут поинтересоваться, – буднично сказал Фродо, когда мы удалились от студии «Канала отрешенных». – Это вообще-то радио сатанистов.

Я еще раз оглянулся.

– Это разрешено?

– В Империи – самые свободные масс-медиа в мире, – с некоторой даже гордостью ответил Фродо. – Если ты не призываешь к изменению существующего строя насильственным путем, не пропагандируешь насилие и социальную рознь и не оскорбляешь существующие религиозные культы, ты свободен делать то, что считаешь нужным.

– А разве сатанизм не оскорбляет существующие религиозные культы?

– Что ты. Это тоже религиозный культ, очень древний, разве его не было в твое время?

– Был. Но другие церкви?.. Христианские, например.

– Я уверен, что, слушай ты это радио 24 часа в сутки, ты не услышал бы ни слова впрямую против какого-то существующего культа или церкви. Они очень осторожны. Ты и на волнах какого-нибудь, скажем, католического радио не услышишь ни слова против сатанистов – впрямую. Даже на радио имперских монархистов ты не услышишь ни слова, например, против Конфедерации – впрямую. Вот слушай.

Мы проходили мимо хорошо освещенной студии, заваленной огромным количеством бумаг. Ни одного поклонника в коридоре возле этой радиостанции не было. Строгие синие с белым, цветов имперского флага, буквы на стекле гласили:

Против вредных влияний, за исконный порядок. Канал Монархистов Империи. 193 в эфире, КАНАЛ_МОНАРХИСТОВ в сети 24 канал в Портосигнале.

Мы притормозили. В студии сидели двое: внутри пирамиды аппаратуры, за пультом – строгого вида молодой человек в скромном сером костюме с каким-то красно-золотым значком на лацкане, напротив него, в удобном кресле – профилем к нам – пожилой, с редеющими волосами, тоже в аккуратном костюме (только коричневом) и тоже со значком. Молодой человек неподвижно смотрел на нас безо всякого выражения. Пожилой вещал в микрофон, голос его доносился из динамика сверху, поверх волн унылой электронной пульсации слева и какого-то залихватского фольклорного бренчания справа:

– Мне представляется, что даже в страшном сне не могло бы присниться Отцам-Основателям нынешнее нестроение, и не могли бы даже представить они, как нечисть и пришельцы будут свободно передвигаться внутри Метрополии и даже получат право трудиться у нас, вытесняя лучшие руки и умы священной Империи на обочину жизни.

Сначала я подумал, что он говорит о некробиотике.

– Но, Ваше благородие, не будем забывать, что закон Его Величества гарантирует право на труд даже и не подданным Великого Престола, в том случае, если встречный закон по месту постоянного проживания этих пришельцев гарантирует то же Его Подданным, – бесцветным голосом возразил молодой.

– Его Священное Величество был вынужден, понимаете – вынужден согласиться с этой несправедливостью, – с жаром, брызгая слюной, продолжал пожилой; я видел, что его трясет от ненависти, и подумал, что – не дай Бог – с ним вот-вот случится удар. – Столетиями Галактика молча и покорно признавала священные права подданных Великого Престола. Галактика забыла свое место! – возопил пожилой таким страшным голосом, что я отчетливо вспомнил того нездорового, увешанного десятками звенящих медалей генерала в отставке, который каждый год на праздники приходил к нам в школу рассказывать о происках мирового империализма. – Галактика, само существование которой так долго зависело от Священной Империи! Галактика, которая униженно ела с рук Отца Империи!

– Пойдем, – дернул я Фродо за просторный рукав, – тут мне все понятно. Скажи мне только, что это за значки у них?

– Они члены движения «Монархисты Галактики», – пояснил Фродо. – На значках у них – профиль Отца Империи, первого Пантократора, Иоахима I Хайндорфсмюллера.

– Так вот почему тут так много немецких фамилий, – догадался я. – Пантократоры – немцы?

Фродо покачал головой.

– Имперское дворянство, действительно, носит в основном фамилии немецкого, голландского или фламандского происхождения, – со своей обычной точностью и подробностью начал он. – И в аристократических семьях принято знать старый немецкий язык и говорить на нем в своем кругу. Хотя я не стал бы утверждать, что все они этнически происходят от дойчеров, или австрийцев, или швабов.

Я не стал поправлять его.

– Видишь ли, наше дворянство – очень древнее, но его происхождение – весьма банальное. Это не военные вожди и не боевая дружина, как это было на Прародине. Это – владельцы и менеджмент. Просто члены последнего совета директоров Корпорации Галактика, которая создала Империю, носили немецкие фамилии. А Иоахим I был до восшествия на трон президентом Корпорации. Космопорт начал строиться на его деньги, и первые планеты-колонии и планеты будущего Ядра Метрополии были Корпорацией не захвачены и не завоеваны, а просто куплены.

Я только головой покрутил. Фродо, искоса глядя на меня, явно забавлялся, на его губах даже появилось подобие улыбки. Мы протолкались сквозь плотную толпу пахнущих шампунем девчонок, неподвижно стоявших перед очередной студией: там ведущий интервьюировал какое-то экстравагантное существо, пол и возраст которого на беглый взгляд определить я не смог, а девчонки со сдержанными вздохами и стонами жадно следили за манерными жестами гостя студии.

– Я вижу, ты постепенно привыкаешь, – похвалил меня Фродо, когда мы выбрались. – Ты легко справляешься с реалиями нового мира.

Я хмыкнул.

– Боюсь, ничего особенно нового в этих реалиях я не вижу. Погоди-ка, а это что? Тут нет дальше прохода.

– Есть, – успокоил меня Фродо, – просто открытый коридор кончился. Сейчас будет бюро пропусков, и мы пройдем внутрь, туда, где редакции.

Он толкнул дверь в конце коридора, и мы оказались в огромном, хорошо освещенном помещении со сверкающими полами из черного полированного камня, где было множество людей самого разнообразного облика и где вдоль длинного ряда окошек в стеклянном барьере и возле столь же длинного ряда внутренних телефонов стояли целые очереди желающих попасть в редакционную зону Дома Радио. Сюда вело еще множество входов с разных сторон, отовсюду входили люди, получившие пропуска поднимались по сверкающим белым каменным ступеням к полицейским постам, из-за которых тоже постоянно выходили, спускаясь и растекаясь по лестнице и холлу, десятки и сотни людей. Мимо нас в тот коридор, откуда мы пришли, направились, сверкая в нашу сторону одинаковыми улыбками, черноволосые мужчины в одинаковых белых матерчатых куртках, с одинаковым выражением счастья на одинаково настороженных азиатских лицах. Их было, наверное, человек сорок, и между собой они говорили на мяукающем языке, о котором я подумал, что он должен быть в родстве с корейским.

– Кальерцы, – шепнул мне Фродо.

Мы подошли к бюро пропусков, и тут Фродо остановился и хлопнул себя по лбу:

– Ах я болван!

Я непонимающе уставился на него. Сказано было сильно, но такое яркое проявление эмоций было для Таука совершенно несвойственно.

– Что такое?

– У тебя же нет документов. Как я получу для тебя пропуск?

Я призадумался.

– Скажи, Фродо, здесь нужен паспорт?

– Нет, не обязательно. Любой документ с фотографией.

– А ты читаешь кириллический шрифт? Знаешь кириллический алфавит, хотел я сказать?

– Нет. Латинский – знаю.

– Латинский как раз не нужен. Ты говорил, что не должен знать моего подлинного имени, так?

– Конечно. Это совершенно…

– Я понимаю. То есть если я тебе покажу документ, написанный кириллицей, то ты не сможешь его прочесть.

– Конечно, не смогу.

– Замечательно. Дело в том, что у меня есть документ на мое настоящее имя, написанный кириллицей. Если мы представим его в бюро пропусков, по нему мне выдадут пропуск?

Фродо подумал.

– На твоем документе есть фотография?

– Черно-белая.

– Это ничего. Главное – есть. Давай так. Они, конечно, найдут способ прочесть твой документ, но я боюсь, что они могут произнести твое имя вслух. Впрочем, это поправимо. О пропуске договорюсь я, а получать его будешь ты, и в этот момент я надену наушники блокнота и включу музыку. Значит, у меня не будет шансов услышать твое подлинное имя, даже если они произнесут его вслух, а случайно прочитать на твоем документе я его не смогу.

– А в пропуске будет мое имя?

– Да, но в электронном виде. Я не увижу его.

– Отлично. Тогда все решено.

Фродо удовлетворенно кивнул, одобрительно похлопал меня по плечу и направился к ближайшему окошечку, на какие-то секунды оказавшемуся свободным. Я нащупал в кармане куртки удостоверение из Института Экономики и двинулся за ним.

Дама в бюро пропусков несколько секунд оторопело смотрела на мое удостоверение. За это время Таук действительно успел воткнуть в уши наушники и врубить музыку на такой громкости, что даже я услышал бодрое покрикивание какого-то певца.

Дама взглянула на меня, желая, видимо, удостовериться, что на фотографии изображено именно мое лицо, и затем вытянула откуда-то из-под стола некий прибор на витом шнуре, больше всего, честно говоря, напомнивший мне фен для волос. Этим прибором она несколько раз провела по развороту моего пропуска, гласившего:

Социjалистичка Федеративна Република Jугославиjа

Институт Привреде, Београд

Привремено службено уверење

Ким Волошин

програмски инжињер компjутерског центра

После чего пропускная дама уставилась на экран своего терминала. Прошло, наверное, секунд тридцать, показавшихся мне ужасно долгими. Наконец, она удовлетворенно кивнула, с относительно любезной улыбкой вернула мне мой документ, идентифик Ассоциации Космояхтинга на имя Фарго Драйклекса и приложенные к ним две сине-белых карточки с эмблемой Дома Радио, сказав только:

– Все в порядке, сударь.

Мы отошли от окошечка, и Фродо вырвал из ушей наушники, так что музыка на секунду послышалась совершенно явственно – и прекратилась: он остановил ее, ткнув пальцем в блокнот.

Я отдал ему ту карточку, что не была вложена в мое удостоверение, и идентифик на имя Драйклекса.

– Ты даже не должен был надевать наушники. Она не назвала моего имени. Наверное, побоялась неправильно прочитать.

– Я не мог рисковать, – серьезно ответил Фродо. – Прежде всего – не мог рисковать тобой.

И мы двинулись вверх по белой мраморной лестнице, ступени которой словно висели в воздухе на тонких опорах над сверкающим черным камнем.

Два этажа над входом занимала одна только приемная «Радио Галактика» – колоссальной имперской структуры, которая занималась адресным вещанием на колонии и Периферию. Мы избрали медленный путь вверх по комплексу Дома Радио, на эскалаторах, а не на лифтах, потому что Фродо не знал расположения всех служб в этом многокилометровом пространстве, а прихваченная нами у входа брошюрка для посетителей помогала мало, так как показывала только отдельные ключевые точки – ту же приемную, знаменитое Режиссерское кафе, или Первую Мемориальную студию. Поэтому мы неспешно поднимались на эскалаторах среди прозрачных стен и разглядывали все вокруг, иногда сходя с движущейся ленты на каком-нибудь этаже, проходя пару блоков и снова становясь на эскалатор. Как объяснил мне Фродо, мы искали одного его земляка.

– Я толком не знаю, где он работает, – признался Таук, пристально оглядывая приближающиеся информационные указатели очередного этажа. – Это крупная имперская или корпоративная радиоструктура, а не частная станция вроде тех, что мы видели внизу. Скорее, структура имперская, потому что я не смог найти в Галанете ссылок на его текущую должность – так бывает, когда человек попадает в номенклатуру Империи. Он уехал из Лианы давно, но кое-что связывает его с нашей семьей. И он один из… Любителей. Не впрямую, понимаешь? Но я знал, что его многое связывает с Цитаделью. Я тогда только начинал, ну… интересоваться, а он возглавлял городское радио в Лиане, сам вел передачи, и так много знал! Он приходил к моему отцу… В общем, отец бывал занят, а этот человек, которого мы ищем, он любил, любил поговорить с пытливой молодежью. Ему очень нравилось, ожидая приема… да, он приходил к отцу на прием – по вечерам, в частном порядке… болтать со мной, удовлетворять мое любопытство. Именно от него я узнал, что есть Оракул, как можно попасть в Цитадель, сколько воплощений у Хозяина… Я не был с ним откровенен, потому что видел, что он хочет заинтересовать меня Хозяином, привлечь к нему, привести на его сторону. Потом он показал мне Новостной Бюллетень – издание для Любителей. Самые первые драгоценные подробности я почерпнул оттуда… А потом он уехал в Космопорт и теперь занимает какое-то высокое положение, но я не смог через Сеть добиться, где именно – он страшно скрытен…

– Ты переписывался с ним?

– Нет, что ты. Кто я для него? Любопытный мальчишка, которого можно было попробовать привести к Любителям, да времени не хватило. Семь лет прошло, нет – восемь уже. А вот он для нас может оказаться очень полезен. У меня, понимаешь ли, есть пара вопросов, которые я могу задать ему и быть почти уверенным, что он ответит. Раз уж МегаСан намекнул, что на след могут навести именно Любители.

Объяснять подробнее Фродо не стал, а я уже знал, что выспрашивать его в таком случае бесполезно – он говорит только то, что считает нужным говорить.

Этаж за этажом мы продолжали исследовать структуру «Радио Галактика»: мы видели редакции, готовившие вещание на сотнях старых и новых языков всей Галактики, видели в просторном, но уютном конференц-зале слет редакторов корпунктов «Радио Галактика» со всей Имперской Периферии и даже несколько минут слушали очень эмоциональный доклад, который делала на этом слете дама-редактор с какой-то из разделенных планет, где Империя владела только частью поверхности: аудитория с сочувственным хохотом встречала ее яркое описание палок, которые ставят в колеса имперской пропаганде на разделенных планетах не знающие никаких приличий и оттого ужасно притягательные для молодежи коммерческие станции Конфедерации, позволяющие себе рассказывать в эфире, о ужас, анекдоты о Его Величестве! (дружное возмущенное «ну-у-у!» всего зала, сопровождаемое быстрым обменом веселыми взглядами исподтишка, тут же прячущимся за единодушным выражением негодования). Потом мы видели Аналитическую Службу, где Фродо особенно внимательно читал таблички на дверях, безуспешно листая брошюрку для посетителей в поисках подсказки, видели охраняемые полицией входы в зону прямого эфира, куда торопливо, словно по тревоге, бежали с пачками бумаг и коробками дисков мужчины и женщины разных рас и этнических типов, и даже Хозяйственную Службу, где в широком холле при большом стечении работяг в белых комбинезонах какой-то начальник публично распекал какую-то Пилар за катание на рабочей тележке, в результате чего тележка во что-то там врезалась и ее теперь надо списывать.

Спустя сорок минут Фродо сдался: мы прошли уже этажей двадцать пять, кругом теперь были сплошь какие-то подсобные службы, и среди них замелькали уже таблички не только «Радио Галактика», но и второй крупнейшей имперской радиосети – «Космопорт Галактика», которая, как рассказал мне Фродо, владела самым мощным передатчиком во Вселенной, в результате чего передачи первой программы «Космопорта Галактика» было слышно через так называемый «нулевой диапазон» даже на противоположном конце Галактики, за восемнадцать тысяч парсек от Космопорта.

В пустынном коридоре, между дверью в «Резервное помещение Хозяйственной службы», украшенной сине-голубой галактической спиралью «Радио Галактика», и дверью в «Тестовый участок Службы Настройки», отмеченной стилизованным шариком с пятью антеннами – символом «Космопорта Галактика», Фродо наконец остановился и сказал:

– Я выбрал неверную тактику. Извини, мы потратили много времени. Надо вернуться в приемную и попробовать сделать официальный запрос по его имени. В крайнем случае, мы просто поймем, что его нет в штате «Галактики» и его надо искать в «Космопорте».

В дальнем конце коридора, еле видимая отсюда, проехала по поперечному проходу рабочая тележка, верхом на которой противозаконно сидел работяга в белом. Спустя секунду мы услышали отдаленный, размытый эхом шум колес, сопровождаемый мерными шлепками – работяга отталкивался ногами от стен.

– Послушай, – сказал я, с неудовольствием представляя себе пройденные этажи, – может, поступим компромиссно? Насколько я понимаю, выше нас – уже «Космопорт Галактика». Может, мы сначала поднимемся туда и сделаем запрос там? Ну, а если уж там его нет, то спустимся опять вниз.

Фродо кивнул.

– Да, ты прав. Конечно, официальный запрос… хм-м… так открыто обнаружить свой интерес, ведь придется обязательно показывать паспорт…

Я пожал плечами, становясь на очередной эскалатор.

– Пропуск-то у тебя на другое имя. Даже если кто-то засечет, что Фродо Таук сделал запрос в Доме Радио, пропуск-то получил Фарго Драйклекс. Так что они не смогут засечь, когда и где ты из Дома Радио вышел.

– Тоже верно. И все же…

Эскалатор вынес нас на очередной уровень Дома Радио: здесь все уже было украшено пятихвостыми шариками, было светло, шумно, людно, и при входе висел указатель с бросавшейся в глаза надписью:

Голос Империи: радиостанция «Космопорт Галактика» Аналитическая Служба

Фродо потянул меня за собой, и мы сошли с эскалатора.

– Все, уже не надо никаких запросов, – сказал он настолько довольным голосом, что я почти увидел на его губах улыбку, хотя он, конечно, не улыбался. – Мы его нашли.

Я проследил направление его взгляда.

В просторном холле, по сторонам которого разбегались коридоры, прямо напротив эскалатора за изящными барьерами желтовато-зеленой расцветки сидели, улыбаясь, девушки-секретарши, одновременно разговаривая по нескольким телефонам, принимая какие-то бумаги от проходящих и пробегающих людей и передавая подъезжающим на крохотных самокатах посыльным коробки с дисками. Оба барьера, слева и справа, красиво понижались к центру, а в центре надежно темнела широкая дверь, сделанная, как мне показалось, из настоящего органического дерева. На двери сверкала полированная бронзовая табличка, надпись на которой хорошо читалась даже издалека, от эскалаторов:

Радиостанция «Космопорт Галактика»

АНАЛИТИЧЕСКАЯ СЛУЖБА

начальник службы

магистр Имперской Академии Радио

член правления Галактической пресс-ассоциации доктор ЛИАН ЛИАН

– Это и есть твой земляк? – поинтересовался я.

Фродо буднично кивнул, будто ему каждый день приходилось находить старых пациентов своего отца во главе подразделения самой известной радиостанции Вселенной, и решительно направился к одной из секретарш. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним, на всякий случай поглядывая по сторонам и сжимая в кармане куртки хрустальный шар.

Мы провели перед входом в кабинет доктора Лиана Лиана минут двадцать. Фродо проявил чудеса вежливости и дипломатичности, уговаривая сначала одну, потом другую секретаршу, что ему, как земляку и старому знакомому, совершенно необходимо побеседовать с господином начальником, и при этом деликатно обходя вопросы о том, как его, Фродо, следует представить. Я все это время молчал и чувствовал себя довольно глупо, потому что сильно мешал бесконечному потоку работников радиостанции, подходивших к секретаршам с бумагами и дисками и отходившим от них с дисками и бумагами. Один раз я дико переполошился, потому что в кармане у меня начались какие-то свистки и кукареканье, будто полиция брала штурмом курятник. Оказалось, впрочем, что это всего-навсего зазвонил мой новый анонимный мультиком, который таким образом сообщал, что на него пришел очередной пакет рекламы и ее нужно обязательно просмотреть (за анонимность, как и за все в этом новом старом мире, надо было платить). Случившиеся рядом сотрудники радио посмотрели на меня с сочувствием, и один даже похлопал по плечу.

Кончилось все довольно прозаично. Двери кабинета вдруг отворились, оттуда вышел некто, кого я сначала принял было за самого Лиана, но тут же убедился в ошибке: хозяин показался вслед за своим гостем, вежливо кланяясь вслед. При виде этого гостя все, кто в тот момент были в холле, остановились и склонили в его стороны головы (я вслед за Фродо сделал то же самое), а секретарши, встав со своих мест, по-мужски поклонились почти в пояс. Гость, высокий, пожилой, мрачный, седой, одетый в ослепительно дорогой с виду синий мундир со значительным количеством золотых звезд, серебряных аксельбантов, шелкового шитья и муаровых лент, гордо кивнул всем присутствующим и удалился в лифт вместе с двумя сурового, но неброского вида охранниками, которые, как оказалось, ожидали своего шефа в шумной толпе в холле.

Все распрямились и возобновили броуновское движение по холлу. Фродо пробормотал в мою сторону:

– Кажется, это был кто-то из имперских министров.

Я-то, грешным делом, решил было, что это был сам Пантократор. Я еще не знал тогда, что увидеть Пантократора вне его Дворца практически невозможно, потому что ему девяносто лет. Догадаться о возрасте суверена Империи по встречавшимся в общественных местах Космопорта изображениям было довольно сложно.

Тем временем д-р Лиан Лиан, все еще стоявший в дверях своего кабинета, вглядывался в лицо Фродо, стоявшего всего метрах в трех от него, и вдруг поманил Таука рукой.

Одна из секретарш – та, что особенно настойчиво выспрашивала у Фродо его имя – хотела было что-то сказать шефу, но тот весьма повелительным движением руки заставил ее замолчать.

Несмотря на малый рост, внешностью д-р Лиан Лиан обладал весьма внушительной: у него были густейшие черные брови, массивные очки в золотой оправе, а на его маленькой, морщинистой руке, которой он продолжал молча подзывать к себе Фродо, сверкала пара массивных золотых перстней и толстый золотой браслет роскошных часов.

Фродо подошел к д-ру Лиану Лиану и что-то тихо сказал ему.

Д-р Лиан Лиан столь же тихо ответил. В шуме оживленного холла я не мог слышать ни слова.

Фродо спросил о чем-то.

Д-р Лиан Лиан отрицательно покачал головой. Фродо, приподняв брови, коротко переспросил – мне показалось, что он сказал «разве?».

Д-р Лиан Лиан произнес что-то утвердительное и внушительное.

Тогда Фродо, слегка наклонившись (он был немного выше д-ра Лиана Лиана), быстро произнес длинную фразу прямо в морщинистое волосатое ухо члена правления Галактической пресс-ассоциации.

Тут д-р Лиан Лиан рывком отшатнулся, как громом пораженный, его узкие глаза за толстыми стеклами дорогих очков широко раскрылись, челюсть отвисла. Д-р Лиан Лиан схватился за сердце. Увидев это, обе секретарши кинулись было к нему, но д-р Лиан Лиан неожиданно активно замахал руками и громко сказал (голос у него оказался довольно звучным):

– У меня важный разговор! В кабинет никого не пускать! Позвоните в студию, отложите запись на полчаса или час!

Я попытался двинуться вслед за Фродо, но дверь за ним и Лианом уже закрылась, и вежливые, но твердые секретарши даже не подпустили меня к ней. Настаивать я не стал и скромно удалился к дальнему концу одного из секретарских барьеров, где обнаружилось довольно удобное кресло – видимо, одно из тех, где ожидали шефа охранники министра. В кресле я и провел время до возвращения Фродо, сражаясь с очередным приступом свистков и кукареканья своего мультикома под неодобрительными взглядами секретарш.

Минут через десять Фродо быстро вышел из кабинета д-ра Лиана Лиана, который вновь показался в дверях – осунувшийся, бледный, ссутулившийся, но спокойный. На ходу Фродо махнул мне рукой, направляясь к эскалаторам. Я поднялся и ушел вслед за ним; последнее, что я видел – две секретарши, подбежавшие к своему бледному шефу.

Мы спустились на этаж ниже – туда, где видели катающегося на тележке работягу – и быстро зашагали по длинным, совершенно безлюдным коридорам, то и дело сворачивая.

– Старая лиса, – говорил Фродо на ходу, – он-то уже, наверное, решил, что на равнине его все забыли. Ничего, у меня нашлись к нему ключики. Теперь уж я не стал ходить вокруг да около, пригрозил ему Двадцатым управлением, а уж он-то знает, как Служба относится к прямым пособникам Сатаны… Теперь я все знаю. Почти все. Сейчас надо найти лифт и спуститься – попробуем выйти в город через Общественную Радиослужбу.

– Что ты теперь знаешь? Что именно? – я никогда не жаловался на темп своей ходьбы, но теперь едва поспевал за Тауком.

Фродо на ходу повернулся ко мне, возбужденно блеснув карими глазами за стеклами очков.

– Я знаю, что такого сделал Хозяин, отчего мировое равновесие пошатнулось, – сказал он строго и твердо, хотя глаза его сверкали так, что он, казалось, вот-вот пустится в пляс. – Я знаю, что он похитил, точнее – кого. Я знаю, в каком направлении нам предстоит искать, и знаю, насколько это важно. И еще я знаю, что нам предстоят очень долгие и очень опасные поиски. Очень опасные, Майк. Не все мы дойдем до конца.

– Почему меня это не удивляет? – пробормотал я.

Таук только глянул на меня искоса.

– Позвони нашим, Майк. Да, прямо с мультикома. Пусть собирают вещи, в том числе твои и мои, и выходят – встретимся с ними на станции синей линии экспресса «Третий Малый Зал ожидания – Юг». Мы летим в систему Толиман.

– Альфа Центавра? Там же три звезды и очень много планет.

– Двадцать. Что ж с того. Нам придется разделиться. Следы ведут в систему Толиман А, но надо исключить и систему B. Система Проксимы исключена, это точно, так что на Эриадоре нам никто не понадобится. Системой B займется Мари, она как раз с Ашдола. В системе Толиман А двенадцать планет. Мы разделимся попарно, и на каждую пару придется по четыре планеты. Несколько недель работы. Наверное, даже меньше. Мы справимся. Пойдешь со мной в паре?

Я думал только секунду. В принципе, я пошел бы в паре с кем угодно из нашего отряда. Наверное, чисто по-человечески мне было бы даже приятнее с добряком Диком, или надежнее с немногословным Ланселотом (тем более, что мы с ним уже дрались плечом к плечу), или веселее со Святославом. Да даже и с гордым и спокойным Като мне было бы хорошо. Но быть рядом с самым быстрым кораблем эскадры… Да, Фродо Таук непростой парень. Но он, как ни крути, наш вождь, и он сам зовет меня.

– Конечно, Фродо. Почту за честь.

Наверное, мне показалось: Фродо почти никогда не улыбался, но сейчас, когда у него таким возбуждением горели глаза и он так быстро шагал по пустынному, гулкому коридору, в нетерпении оглядываясь на меня, – мне показалось, что на секунду я увидел улыбку на его губах.

Летать по Галактике, даже по ближайшим к Солнечной Системе ее районам, довольно скучно. Это как морские путешествия, только без возможности выйти на палубу, полюбоваться волнами и подышать здоровым морским воздухом. Перелет из Космопорта в Солнечную Систему или на Станцию Толиман – словно ночь на пароме. Подальше, куда-нибудь за десяток парсек (это все еще ближайшие окрестности, так называемая Солнечная Сторона) – как трансатлантический круиз: неделя, десять дней, две недели. Ну, а перелет к Центру Галактики или дальше, на Дальний Запад – это как кругосветка: долго, утомительно и очень дорого, но вполне реально. За полгода с небольшим простой пассажир вполне может пересечь всю Галактику, если у него хватит денег (это стоит жуткие тысячи) и если он найдет, куда именно там, на той стороне Галактики, лететь: с точки зрения праздных посещений человеческие поселения там редки и малоинтересны, люди переселяются туда навсегда, чтобы создать себе и своим потомкам новый мир.

Более быстрых средств передвижения по Галактике пока нет, хотя ученые клянутся, что очень скоро будут, и что на кораблях нового типа можно будет пересекать весь Млечный Путь за считанные сутки по абсолютному времени. Но эти корабли – пока только теория. Уже восемьсот лет в космоплавании царит инерционный привод, позволяющий разогнаться, используя темпоральную корреляцию – то есть не смещаясь относительно потока абсолютного времени – и затем совершить мгновенный, не занимающий никакого физического времени гиперскачок. Два основных показателя ограничивают скорость такого перемещения: для гиперскачка нужно иметь в корпусе корабля обладающий определенным моментом инерции сверхтекучий компенсат, а возрастание его массы, увеличивая возможную дальность скачка относительно видимых координат, удлиняет время, необходимое для набора соответствующего момента инерции. Поэтому время полета в основном состоит из разгонов и торможений, и чем дальше нужно лететь, тем больше раз нужно разгоняться, прыгать, тормозить, корректировать курс и опять разгоняться.

Во всяком случае, я понял именно так, и, боюсь, при моем уровне знакомства с точными науками иначе понять и не мог. Главное-то я сразу усвоил: хорошо, что это – не реактивный привод (фотоактивный, например), господствовавший в предшествовавшие столетия. На фотоактивном движке до системы Толиман нам бы пришлось тащиться пару лет. А инерционные челноки ходили каждые два часа, и лететь нам нужно было меньше суток.

Толиман – система из трех звезд, в общей сложности двадцать обитаемых планет и околопланетных орбитальных поясов, и летают туда из Космопорта в основном с пересадкой на Станции Толиман – это что-то вроде небольшого локального Космопорта, только в сотни раз меньше, и оттуда в считанные часы можно добраться до любой из планет системы. Мы долго шли по бесконечному коридору посадочной зоны Третьего Зала Ожидания, устало переговариваясь и пытаясь договориться о деталях предстоящего поиска; на утопленных в стенах огромных экранах с приглушенными возгласами двигались объемные персонажи бесконечных рекламных роликов, и вдруг Фродо и Дик, шагавшие впереди, резко свернули, спустились в какой-то новый коридор, вдоль которого стояли очень удобные широкие кресла, и стали устраиваться в этих креслах, приспосабливая в углублениях под ними свой багаж.

Святослава это совершенно сбило с толку.

– Ты же сказал, на корабле лететь? – спросил он Дика.

Дик засмеялся.

– А мы уже на корабле. Присаживайся, дружище. Давай новый мешок – там, над креслами, в багажник можно положить.

Мы купили Святославу новый кожаный рюкзак, который ему очень нравился. В прежнем его мешке до сих пор лежала основная часть наших денег, которыми с нами посредством моего пятака невольно поделилась валютно-кредитная система Космопорта.

Като уложил в багажное отделение над креслом свои мечи, аккуратно завернутые в ткань, сунул свой фуросики со скромными пожитками под кресло и спокойно уселся рядом со Святославом, который продолжал озираться (видимо, он ожидал все-таки увидеть мачту и парус).

– А таможня, паспортный контроль? – только и спросил я, садясь напротив Святослава, через проход.

– На выезде? Зачем? – удивился Дик, помогавший Мари убрать ее вещи в багажник. – Документы нужны только на въезде. Мы взяли семь мест, при регистрации на рейс там, у кассы, показали использованные гостиничные карты. Этого вполне достаточно.

Фродо, уже сидевший рядом со мной, добавил:

– Ты же видел, мы и въехали в Космопорт безо всяких документов.

– Этого я не понимаю. – Я затолкал под кресло рюкзачок, который купил еще неподалеку от «Шелка и бархата», в универмаге «Твердая Цена»: там у меня было немного купленной в том же универмаге одежды, бутылка «СИБИРЬ ПРЕМИУМ КВАСА», блок питания для зарядки мультикома и золингеновский нож. – Само слово «Империя» вызывает у меня представление об очень жесткой системе, которая твердой рукой контролирует всех своих подданных.

Ланселот, который еще стоял, засмеялся.

– Это прежде всего очень большая система, Майк. – Он с хрустом потянулся, затем ухватился за края багажных отделений над проходом, приподнялся на широко разведенных руках и так повис, покачивая в проходе своими грубыми остроносыми сапогами: разведчик привык к ежедневной разнообразной физической активности, и дни относительного спокойствия в Космопорте вызывали у него тоску по сильным движениям. – В большой системе легко найти маленькие дырочки. Конечно, обычный турист, который прилетает в Космопорт на рейсовом корабле, никогда без документов в Космопорт не попадет, его в лучшем случае тем же рейсом отправят обратно. Но мы-то не обычные туристы. Немного везения, немного специальных знаний… Точно так же Империя, конечно, контролирует своих подданных – тех, кто сам послушно позволяет себя контролировать. Но стоит сделать шаг в сторону, и ты оказываешься вне поля зрения системы. А что, в твое время было не так?

Я вспомнил своего бывшего одноклассника Борю Хмельника, который при помощи двух последовательных переездов пропал из поля зрения военкомата и избежал армейской службы, вспомнил встреченного в Белграде алма-атинского хиппи по имени Жангельдин, который приехал в Югославию из СССР через Румынию и Болгарию автостопом вообще без всяких документов, вспомнил рассказ Джерри Павича о его переходе китайской границы в Тибете туда и обратно – и согласился с Ланселотом.

Тем временем бархатный мужской голос объявил, что близится старт и всех просят занять свои места и пристегнуться. По салону, равнодушно улыбаясь, прошел белозубый стюард, которого интересовало только, правильно ли застегнуты у нас ремни и защелкнуты ли багажники над нашими головами. Над большими экранами в стенах зажглись, сменяя друг друга, цветные табло, которые, видимо, отмечали разные степени готовности к старту. Когда загорелись зеленые, в салоне раздался веселый женский голос, объявивший, что говорит командир пассажирского челнока «Фоккер 7000» шкипер Линда Миллер, что наш челнок, следующий рейсом 945-89 из Космопорта на Станцию Толиман, получил разрешение на вылет, что в ближайший час нас просят не вставать с мест, а через час подадут закуски и напитки, и что по расписанию мы прибудем на Станцию Толиман через девятнадцать часов сорок пять минут.

Дик сказал, что мы летим на старой модели челнока, и это очень жаль, потому что на более новых машинах на стенные панели подается изображение снаружи, и мы могли бы видеть поверхность Космопорта. Впрочем, лично я сожалел об этом недолго. Пребывание в Звездном Доме изрядно меня утомило. Стыдно признаться, но во время второго в моей жизни космического перелета я поначалу глухо спал. Проснувшись – обнаружил, что безмятежно спят все остальные, кроме Ланселота, который сосредоточенно читал что-то в своем блокноте. Я поглядел на хрустальный шар – он был нейтрально-розоватый, почти без блеска. Я шепотом осведомился у Робина Худа, где на челноке можно поесть, и в соответствии с полученными инструкциями успешно посетил кафе в носовом отсеке. Вернулся – все по-прежнему спали (я видел, что спит большинство пассажиров и в других салонах). Я хотел почитать что-нибудь, но ближайший терминал был в бизнес-салоне на верхней палубе, а снова уходить от своих мне не хотелось. Я немного послушал музыку во встроенной в замечательно удобное кресло развлекательной системе, но быстро устал от музыки, потому что мало что понимал в бесконечных электронных пульсациях, а как настроиться на музыку другого жанра – не сообразил. Потом я посмотрел на той же системе довольно глупый объемный мультфильм, посвященный совершенно непонятной мне драме сложных трехсторонних отношений какого-то наследственного космопортовского воздушника (ненормально мускулистого юноши, который ходил по Главному Залу Ожидания в ужасно рваном рабочем комбинезоне), ослепительно красивой (хотя на мой взгляд – невыносимо вульгарной) миллионерши с какой-то Земли-Большой и какого-то Синего Гремлина, который одновременно яростно мешал и самозабвенно помогал матримониальному будущему этой странной парочки. Чем мультфильм кончился – я не знаю, потому что опять заснул – и, как выяснилось впоследствии, проспал и оттого снова не заметил гиперскачок. Проснувшись в следующий раз, я с интересом послушал, как Мари полушепотом рассказывает Дику о сложной истории взаимоотношений автохтонного населения ее планеты (которое, как я понял, было гуманоидным, но не происходило от переселенцев с Земли) и иммигрантов, к которым принадлежала в том числе и она сама (правда, уже в седьмом поколении). Потом я снова ходил есть, на этот раз вместе с Мари, и она в кафе призналась, что ей ужасно грустно расставаться с нами, хотя она и понимает, что ей предстоит вместе с нами сделать очень важное и нужное дело. Она так расчувствовалась, что, когда мы выходили из кафе, даже чмокнула меня в щеку, и это было очень приятно. Потом выяснилось, что до посадки остается всего час, и вновь надо лечь в кресла и пристегнуться. А потом была Станция Толиман, где надо было сразу же расстаться, потому что на этом небольшом пересадочном узле очень строгие правила, и пересесть можно только на тот рейс, на который у тебя билет.

Я был готов к разлуке с теми, с кем только что вместе прошел через самые невероятные дни своей жизни – но, как выяснилось, готов недостаточно. Конечно, мы все оставались в контакте, могли перезваниваться, переписываться и даже встречаться в сетевых парлорах, возникни такая нужда. Больше того, мы были уверены, что, когда кто-то из нас нападет на верный след, мы тут же встретимся снова. Но, когда сначала Ланселот и Като, а затем и Дик со Святославом, помахав нам на прощанье, свернули в узкие проходы пересадки на свои рейсы под пристальным и строгим наблюдением местных полицейских, закутанных в глухие белые бурнусы – не скрою, мне было тяжело на сердце.

Мари прошла с нами еще немного – поворот к ее рейсу на Ашдол был почти там же, куда шли и мы. У указателя «Магистральные планетарные линии Ашдола» девушка остановилась.

– Ну вот… – Она тяжело вздохнула. – Как жалко. Я чувствую себя такой бесполезной…

Фродо покачал головой.

– Что ты. Ты же знаешь: никто не справится на Ашдоле лучше тебя. Все контакты и программные средства я тебе дал, все должно получиться нормально. Мы будем тебя держать в курсе того, где мы и как у нас все развивается. Как только ты отработаешь Ашдол, приезжай, если захочешь. Я уверен, твоя помощь нам очень даже может понадобиться в дальнейшем.

Мари, слушая Таука, рассеянно играла мультикомом.

– Да, ты прав, яркий, я просто эгоистка, – вдруг заключила она. – Вы идете навстречу опасностям, а мне всего-навсего надо отработать несколько контактов. Я все сделаю в лучшем виде, ты не беспокойся. Я буду вам звонить.

Она приблизилась к Фродо и чмокнула его в щеку. Здесь это был распространенный жест приветствия и прощания, ничего, так сказать, личного. Правда, у Мари этот жест получался очень волнующим. Фродо смутился.

Мари повернулась ко мне.

– Удачи тебе, Майк. Звони, если сможешь.

Она чмокнула и меня. Секунду помедлила, отступив на шаг… И решительно зашагала вглубь коридора «Магистральных планетарных линий Ашдола».

Мы двинулись дальше по пустынному круговому проходу. Толпа, вышедшая с нами из челнока, давно рассосалась. Впереди, у поворотов к столь же пустынным коридорам отдельных линий и маршрутов, одиноко маячили фигуры полицейских в бурнусах.

Я взглянул на своего спутника. Фродо шагал рядом со мной, глядя прямо перед собой – строго и непреклонно, как обычно. Заметив, что я смотрю на него, он глянул на меня искоса и вдруг произнес:

– Очень грустно. Я так привык к ним. Как они справятся? Надо будет звонить всем почаще. И Мари… мы дали ей самый простой участок, и это ее собственная планета, и вообще… Но все равно грустно.

И снова уставился прямо перед собой.

Тут мне стало как-то полегче. Он был необыкновенный человек, наш Фродо. Но все-таки – человек. Это мне нравилось.

Шагая вдоль прохода, который все время уклонялся вправо, мы наконец увидели наш указатель. По жребию, кинутому еще в зале ожидания в Космопорте, нам с Фродо достались первые четыре планеты системы Толиман А, она же Толиман I – мрачный индустриальный Тартар, богатейший высокотехнологичный Комп, замкнутая патриархальная Хелауатауа и шумный богемный Телем. Мы решили, что в отсутствие четких следов, указывавших на ту или иную планету, просто будем посещать их по очереди, пользуясь на каждой из них разнообразными связями Фродо для поиска подсказок.

Небольшая по размерам, планета Тартар имела значительную удельную плотность, потому что под ее тонкой безжизненной корой, раскаленной лучами близкого светила, располагались невероятно богатые залежи руд тяжелых элементов, в том числе золота и урана. Сотни лет назад за обладание этим богатством случилось несколько скоротечных войн, после которых Тартар отошел к Империи Галактика. Недра планеты были изрыты сетью подземных рудников, обогатительных комбинатов и городов глубинного залегания, а из шахт космодромов на теневой стороне Тартара беспрерывно стартовали целые поезда из грузовых кораблей. Население планеты почти в равной пропорции составляли вольнонаемные горняки и обитатели страшной имперской каторги.

Вторая планета, Комп, была в каком-то смысле ключевой для этой части Галактики – да-да, не Космопорт и даже не Земля, а эта скромная, лишенная атмосферы планета. Сотни лет назад, когда систему Толиман раздирали войны между Галактическим Пантократором, предтечей Конфедерации – Единой Землей и воинственным населением Кальера во главе с Великим Всенародным Председателем, Комп представлял собой вооруженную до зубов кальерскую базу, координировавшую передвижения флота этого сильного независимого человечества, и назывался он тогда скромно – Кальер V. Потом гарнизон восстал, отложился от своей метрополии, а тут и период войн подошел к концу, и, распродав оружейные запасы, планета расширила и обновила свои мощные узлы связи, положив начало одному из чудес Галактики – Большому Компьютеру. Столетиями возможности этой невообразимой машины росли в геометрической прогрессии, ныне достигнув значений, которые трудно себе даже представить: сейчас независимый Комп обеспечивает девяносто процентов трафика Галанета и половину мощностей дальней связи на Солнечной Стороне.

Третья – Хелауатауа – была во многом похожа на Землю, более того – обладала собственным, автохтонным человечеством. Это замкнутый мир, почти закрытый для чужаков. Местная цивилизация знала о существовании иных человечеств, но упорно не открывалась им, да и изучавшие ее ученые Конфедерации тщательно оберегали эту цивилизацию от излишне широких контактов с Галактикой. Хелиане – так именуют местных жителей – живут в удивительно статичном мире: их цивилизация одной только писаной истории имеет на несколько тысячелетий больше Земли, но ее общественное развитие вот уже пару тысяч лет держится на уровне раннего европейского средневековья. Этот странный мир охраняется протекторатом Конфедерации Человечеств.

Наконец, четвертая планета – Телем – представляла собой проходной двор вроде Космопорта, только, по общему мнению, более веселый, жизнерадостный, красивый и разнообразный. Телем тоже похож на Землю, и это очень древний мир, хотя и населен он исключительно потомками переселенцев из Солнечной Системы – просто из всех планет вне Прародины Человечеств он был колонизирован первым, еще полторы тысячи лет назад, и теперь имеет трехмиллиардное население, длинную бурную историю и богатейшую культуру. В качестве Автономного Мира республиканский Телем уже сотни лет входит в состав Империи Галактика.

Первым на нашем пути был Тартар.

Попасть на Тартар было несложно. Туристы сюда не ездили, потому что здесь не на что было смотреть. Никому и в голову не могло прийти, что кто-то мог прилететь на Тартар не по службе, не в командировку, не наниматься на рудники и не под конвоем, а добровольно.

За несколько часов полета от Станции Толиман до Тартара Фродо в нищем бизнес-салоне дряхлого челнока изготовил на принтере весьма сомнительные командировочные удостоверения, согласно которым гг. Фарго Драйклекс и Майк Джервис, сотрудники сырьевого отдела маркетингового агентства Добровольного Правительства независимой периферийной планеты Небесная Твердь, направлялись в управление рудников Тартара для изучения опыта организации погрузочных работ. К удостоверениям были приложены использованные гостиничные карты из Космопорта.

Этих бумажек вполне хватило для въезда на планету, более того – скучающий полицейский на посту паспортного контроля даже не стал их читать, а сразу направил нас дальше, к иммиграционным властям. Там, правда, нам пришлось заполнить идиотские анкеты из полусотни пунктов, большая часть которых, по всей видимости, была рассчитана на тех, кто (чисто теоретически) мог прибыть на Тартар с целью наняться работать на рудниках. Правда, непохоже было на то, что таких добровольцев здесь бывает много: у скучающего офицера на столе лежала целая кипа таких бланков, а вот заполненных анкет я что-то не заметил.

С трудом придумав ответы на такие животрепещущие вопросы, как «Категория записей в личном файле в последние три привода в Имперскую полицию по месту жительства» и «Количество штрафных баллов за нарушение режима Имперского социального страхования в последние три года» (видимо, это были именно те вопросы, которые обычно возникали у тартарианских иммиграционных чиновников при одном только виде среднего рядового горняка-добровольца), мы получили от офицера невыразительные серые карточки с нашими именами и расплывчатыми фотографиями, сделанными тут же каким-то приспособлением со стеклянным глазком на гибкой ножке. Это были временные разрешения на пребывание на Тартаре сроком не более трех суток, каковые разрешения мы, расписавшись в специальном журнале, обязались по истечению этого срока продлить в отделении полиции по месту временного проживания. Еще около полутора часов мы ждали, когда закончится дезинфекция предназначенных для нас скафандров, потому что по дороге с космодрома в столицу планеты, куда хотел попасть Фродо, велись срочные ремонтные работы и герметичность транспортных тоннелей была нарушена. В этих неуклюжих, сильно потертых и исцарапанных одеяниях, постоянно стукаясь головами о неудобно расположенные ребра жесткости когда-то прозрачных, а теперь раздражающе мутных шлемов и с трудом волоча за собой одновременно и собственный багаж, и тяжеленные чемоданы дыхательных фильтров (у обоих чемоданов было сломано по одному колесу, из-за чего катить их было практически невозможно), мы забрались в рейсовый автобус, который уже готовился к отправлению в сторону столицы. Мы были единственными пассажирами: с нами из посадочного узла вышло еще человек семь-восемь, но все они были командированными, и их забрали присланные за ними машины. Кроме того, шепотом сказал мне Фродо, в трюме наверняка были каторжники, но как оттуда вывели этап, куда и на чем его отправили – увидеть простым пассажирам, конечно, было невозможно.

Час езды по однообразным бетонированным тоннелям, где время от времени полыхали огни сварки и автобус осторожно пробирался мимо ремонтных выгородок, за которыми сновали рабочие в скафандрах, немало добавил к накопившемуся раздражению. Да, Тартар, хоть и принадлежал Империи, на Космопорт и даже на Новую Голубую явно не походил. Лично мне, впрочем, он казался куда более знакомым и понятным, чем два других виденных мной мира: я то и дело ловил себя на ощущении, что нахожусь на каком-то гиганте тяжелой индустрии в Сибири. Впрочем, я уже знал, что под Сибирью в нынешние времена понимают не Северный Китай на Земле, а просторную лесостепь на планете Телем.

Мы вышли на центральном перекрестке города, обозначенном на плане маршрута как «Площадь Труда». Здесь полагалось сдать скафандры, и мы потратили еще четверть часа, доказывая дежурной по пункту их сбора, что это не мы сломали колесики дыхательных чемоданов. Спор кончился сам собой, когда я как бы невзначай сунул дежурной бумажку в двадцать марок.

Когда мы отошли от автобусной станции и двинулись от «Площади Труда» вперед по «Проспекту Процветания» – широченному, ярко освещенному тоннелю – Фродо опасливо спросил меня:

– Ты понимаешь, что дал взятку?

– Понимаю, конечно. И в «Шелке и бархате» я это тоже прекрасно понимал.

– В Империи взятка – тяжелое преступление. Десять лет каторги!

– И что, – с огромным любопытством повернулся я к праведному Тауку, – не берут?

Фродо смутился.

– Бывает, что берут.

Я хмыкнул.

– По моему опыту – пусть он и невелик – берут многие. Во всяком случае, многие из тех, кому дают. А, кстати, дают?

– Ну, это очень опасно…

Я опять хмыкнул.

– Тем не менее слово «взятка» в вашем языке есть.

– Ну, есть.

– Значит, есть и явление. А раз судьба снабдила нас соответствующими средствами, то почему бы нам не пользоваться этим явлением?

Фродо покачал головой.

– Но это ведь получается… что мы покупаем добро, покупаем добрые дела за деньги. А деньги – это зло. Хозяин всегда использует подкуп, когда имеет дело с людьми.

Я остановился. Таук вынужден был остановиться тоже.

– Послушай, Фродо. – Я чувствовал, что надо объясниться, иначе мы так зайдем совершенно не туда, куда собираемся. – Хозяин – враг человечества?

– Он – враг всех человечеств, – кивнул Фродо.

– Значит, он – и все, что от него исходит, – зло.

– Ну, не все. Очистка атмосферы на Новой Голубой…

– Неважно. Дело не в деталях. Зло?

– Ну, да.

– Деньги придумал Хозяин?

– Есть и такая теория. Но она недоказуема. Я считаю, что деньги возникли в результате…

– Стоп. Это тоже неважно. Мы используем хрустальный шар, захваченный в Цитадели?

– Да, ведь этот артефакт…

– Погоди, Фродо. Не отвлекайся. Мы используем оружие, захваченное у врага. Мы вершим таким образом зло?

– Почему? Я считаю, что, раз мы стремимся к добру…

– Опять стоп. Мы, следовательно, можем использовать захваченное у врага оружие, потому что мы – хорошие парни и не собираемся обращать это оружие ко злу. Можем ли мы в таком случае пользоваться методом подкупа, как это делает наш враг и его плохие парни, имея в виду, что мы при этом используем подкуп для устранения досадных и нелепых помех нашему делу, которое, как мы считаем, не является злом?

Фродо долго смотрел на меня сквозь очки, но впервые за все эти дни не ответил на мой вопрос.

– Дальше, – продолжал я, не дождавшись ответа. – Люди, которым я даю взятки, сами по себе не злы. Они просто загнаны в угол тяжелой жизнью, и, кроме того, они делают то, что считают правильным. Им просто некогда и нет сил задумываться, проявлять широту кругозора и высокий гуманизм. Ты видел эту тетку, которая собирает скафандры. Что, ты думаешь, она пристала к нам потому, что хотела сделать лично нам плохо?

– Нет, конечно. Если сменщик обнаружит, что она приняла неисправные скафандры и не взяла штраф, этот штраф вычтут из ее жалованья.

– Сколько составляет штраф?

– Марок пять, я думаю.

– Значит, теперь она может заплатить штраф за нас двоих, и у нее еще останется десять марок. А как бы она взяла с нас штраф, если бы мы решили отвязаться от нее официальным путем и согласились бы, что это мы поломали эти злосчастные колеса?

– Вызвала бы полицию, они бы оформили протокол…

– Попросили бы нас показать документы…

Фродо молчал, глядя на меня через очки.

– Да, этот мир отвратителен, – сказал он наконец. – Но ты прав. И разве мы идем не за тем, чтобы переделать этот мир?

Я засмеялся.

– Мне кажется, что ты не слишком серьезно относишься к нашей задаче, – покачал головой Фродо.

– К нашей задаче я как раз отношусь невероятно серьезно, – ответил я ему, отсмеявшись. Наконец-то я почувствовал себя с Тауком легко и свободно: наверное, я просто начал лучше понимать его. – Я только очень, очень, очень несерьезно отношусь к громким и красивым словам. Там, откуда я… в общем, там я наслушался громких и красивых слов на всю оставшуюся жизнь. Я думаю, мы должны не придумывать определения нашему делу, а просто делать его. Куда, ты говоришь, мы должны идти?

Фродо еще несколько секунд смотрел мне в лицо, и на его губах я на одно неуловимое мгновение увидел подобие улыбки.

– Я понимаю тебя, Майк. Хорошо; я думаю, если ты еще несколько раз сэкономишь нам время и силы тем способом, который меня сначала так насторожил, никакой беды не будет. Каждый должен использовать свои умения наилучшим образом.

– Ты никогда не думал заняться не медициной, а педагогикой? – серьезно спросил я его.

Ей-богу, это была настоящая улыбка, только опять очень короткая и незаметная.

– Да-да, я ужасный педант, – проговорил Фродо. – Не забывай, что у меня в роду был директор гимназии. Идем. Нам еще надо переделать этот мир.

Я прыснул.

– А для начала я предлагаю пообедать, – продолжал Фродо, поворачиваясь, чтобы шагать дальше. – Если я стану звонить тому, с кем мне надо связаться, на голодный желудок, я могу наговорить еще каких-нибудь глупостей.

Поправив на плече лямку своего рюкзачка, я зашагал рядом с Тауком.

Кругом ходили люди в одинаковых сизых комбинезонах. В стенах тоннелей светились телеэкраны, на которых показывали какие-то торжественные заседания, перемежаемые напряженными лицами людей на рабочих местах, с инструментами в руках в окружении потоков кипящих металлов, рушащихся пластов горных пород, груд измельчаемой руды или множества высокотехнологичных приборов. Через двадцать метров я уже остро чувствовал нашу непохожесть на окружающих. На нас косились. Долговязая девица вела навстречу строй одинаково одетых детей; дети смотрели на нас круглыми глазами, как будто мы на виду у них делали что-то неприличное, а когда миновали нас – разразились хихиканьем, за что были немедленно одернуты своей предводительницей в сизом комбинезоне.

Вдруг кругом надрывно закричали, и мы, не сговариваясь, испуганно запрыгнули в телефонную будку на углу поперечного тоннеля. Впрочем, крик не относился к нам. Просто началось что-то… какое-то…

Из боковых тоннелей выбежали сизые полицейские и стали быстро строиться в редкие цепи вдоль проспекта, деля его на несколько рядов.

Тут же откуда-то справа, откуда мы пришли, хлынули, густея, потоки людей – тысячи мужчин, женщин и детей. Люди быстро и сосредоточенно шли в одном направлении, образуя колонны, между которыми в неподвижности поблескивали угольно-черные шлемы полиции. Люди были одеты в одинаковые сизые костюмы – не комбинезоны, а какую-то парадную одежду, раздельно брюки и куртки; замелькали поднимаемые над толпой транспаранты, и вот уже над всеми колоннами взметнулись одинаковые белые прямоугольники, на которых сменяли друг друга одни и те же две фразы:

ОБЪЯВИМ, ЧТО МЫ ПРОТИВ!

«НЕ ДОКАЖЕШЬ?»

– Что не докажешь? – осведомился я у Фродо. – И кому они будут объявлять?

– Понятия не имею, – отозвался Фродо, неотрывно глядя на целеустремленно шагающих людей. – В особенности – кому и что они хотят объявить.

– Я думал, что ты все знаешь.

– Я знаю только то, что я лично вижу или читаю, – возразил Фродо. – На Тартаре я никогда не был и читал о нем очень мало. Видишь ли, это довольно скучный предмет для изучения.

– Ничего себе – скучный. Ты погляди, какая тут бурная и яркая жизнь.

Однако я еще не предполагал, насколько был прав. Мои последние слова потонули в громовом голосе, грянувшем из-под сводов тоннеля:

– Доблестные труженики Тартара! Управление наместничества любимого Пантократора приветствует вас!

Толпа очень серьезно (на лицах не было видно улыбок) заорала в ответ что-то приветственное.

– Доблестные труженики Тартара! – продолжал громовой голос. – В своем утреннем заявлении так называемый председатель пресловутого свободного профсоюза сказал, что мы ему ничего не докажем!

Толпа оглушительно заорала гневное «бу-у-у-у!».

– Тартариане! – звеневший в громовом голосе из-под потолка пафос наконец прорвался полноценной истерикой. – Объявим, что мы против! Давайте! Давайте ДОКАЖЕМ!

Тут произошло нечто совершенно необъяснимое. Все люди, находившиеся в поле нашего зрения, одновременно остановились, все повернулись спиной в ту сторону, куда шли; и вдруг все тысячи, десятки тысяч людей в поле нашего зрения одновременно расстегнули штаны и наклонились, обратив к сводам тоннеля десятки тысяч голых задов. Наступила мгновенная тишина. Где-то далеко заплакал ребенок.

В громкоговорителях раздался растроганный всхлип.

– Славные труженики Тартара, – проговорил размякший от умиления голос, – управление наместничества любимого Пантократора в этот замечательный воскресный день благодарит вас за горячую единодушную поддержку.

Раздался шум, все облегченно выпрямились, застегиваясь, повернулись в прежнем направлении и с выражением полного удовлетворения на лицах двинулись дальше. Над толпой послышался многоголосый гул: люди, до того сосредоточенно молчавшие, с облегчением заговорили друг с другом. Колонны редели, уходя влево. Еще минута – и проспект опустел; полицейские торопливо строились и повзводно уходили в боковые тоннели. Наконец, показались и сразу заполнили тротуары пешеходы в повседневных комбинезонах, проехала первая машина, позади нас показались из переулка и строем зашагали в направлении Площади Труда давешние дети. Ошеломленные, мы вышли было из будки, и тут Фродо спохватился.

– Общественный телефон! Тут это большая редкость. Дай-ка я все-таки позвоню, куда собирался. А потом поищем, где поесть.

Он опять вошел в будку, а я огляделся, незаметно поглядывая на спрятанный в левой ладони хрустальный шар. На телеэкране возле телефонной будки началась беззвучная трансляция торжественного обеда в роскошном зале. Шар нейтрально поблескивал.

Фродо разговаривал долго, минут пятнадцать. Как и любое помещение на Тартаре, телефонная будка закрывалась герметически, так что я ничего не слышал. Я развлекался тем, что поворачивал шар в ладони то так, то эдак, наблюдая, как приближающиеся и удаляющиеся прохожие отражаются в нем изменениями блеска, цвета и светимости. Впрочем, все время, пока я смотрел на таинственный кристалл, все эти изменения не выходили за пределы нейтрального фона, который я наблюдал на шаре большую часть времени.

Выйдя из будки, Фродо раздосадованно стукнул дверцей.

– Пустышка. На Тартаре нет того, что мы ищем.

– Это точно?

– Точнее быть не может. Ты смотрел на шар во время разговора?

– Да.

– И что?

– Нейтральный фон.

– Ну вот. Значит, все верно. Двигаемся дальше. Поедим – и на космодром. Двинемся на Комп. Там, правда, придется покрутиться подольше, у меня там нет таких знакомых. – Фродо вскинул на плечо свою торбу.

– Каких – таких?

– Которые на все мои вопросы могут сразу дать ответы.

– Интересно, откуда у тебя такие знакомые на Тартаре.

Фродо остановился, обнаружив на углу плакат с планом близлежащих кварталов города.

– Вот, гляди: мы правильно идем. Еще пять… нет, шесть кварталов, и будет столовая № 16. Да, именно на Тартаре у меня замечательный знакомый. Он был другом моего отца еще в младших классах школы. Потом отец поступил в медицинскую школу, а его друг улетел в Космопорт и стал учиться в Католическом Институте.

– Он священник?

– Он монах, секретарь архиепископа Тартарианского. Отец Джирол. Он – один из крупнейших в мире специалистов по Хозяину, но, к сожалению, не практик. Он – теоретик. Его книга «Последний из бессмертных» – классический труд, без которого в изучении Хозяина никуда не продвинуться.

– Хотел бы я ее почитать.

– Она не существует на бумаге, и в электронном виде ее нельзя читать глазами. Она распространяется только среди посвященных, и только в виде биотекста.

– Два вопроса. Нет, три. Первый. Ты не считаешь меня посвященным?

– Считаю, конечно.

– Второй. Что такое биотекст?

– Текст, который нельзя читать глазами, только через рид-сенсоры, напрямую на биотоки мозга.

– Понятно. Третий вопрос. Не считаешь ли ты, что пора сказать мне, что же именно совершил Хозяин и что мы ищем?

Фродо буднично кивнул.

– Конечно, пора. Пообедаем, сядем на корабль до Компа, и я дам тебе прочесть книгу. Она есть у меня в блокноте. А потом я тебе все подробно расскажу.

Столовая № 16 нисколько не удивила меня – я таких столовых в своей жизни видал десятки. Зато она ужасно удивила и возмутила Фродо. Началось с того, что нам отказались продать еду за деньги и требовали каких-то государственных талонов на питание. В результате обед мы получили, но только в обмен на двадцать марок, на которые мы могли бы посидеть вечерок в лучшем ресторане Космопорта. Комплексный обед – здесь это тоже так называлось – состоял из миски жидкого горохового супа и тарелки чего-то, отдаленно напоминающего пережаренный бигос, то есть мелко порезанных сосисок, перемешанных с капустой, плюс очень сухая булочка и стакан вполне приличного кефира или жидкого йогурта. Я съел все. Не могу сказать, что с удовольствием, но жизнь приучила меня не жаловаться. Фродо же попробовал суп и отставил, с трудом заставил себя съесть бигос, а кефир с булочкой даже и трогать не стал. Кончилось тем, что его кефир допил я.

Потом мы очень долго ждали автобуса на космодром. По расписанию до окончания движения должно было пройти еще два рейса, но мы с трудом, потеряв всякую надежду, дождались только одного автобуса, который пришел через десять минут после указанного в расписании окончания движения: было воскресенье, и особо точного соблюдения расписания от местного общественного транспорта ожидать не приходилось. Этот автобус был поновее того, на котором мы ехали в город, и скафандр в нем надевать не требовалось. Зато в ожидании его Фродо успел изойти желчью по поводу плакатов и транспарантов, которыми были увешаны тоннели вокруг автобусной станции. Мы уже давно ехали на космодром, а Таук все еще возмущенно бормотал:

– Выполним и перевыполним губернский план! Доблестным трудом крепи благосостояние любимой родины! Родному Тартару и любимому Пантократору – пламенный привет трудящихся Горного управления № 242!

Я же, как и в случае со столовой № 16, ничего странного в этих плакатах не видел, поэтому возмущение Фродо вызывало у меня только здоровый смех.

Тесные залы космодрома, которые днем мы видели забитыми разномастными встречающими, провожающими, пассажирами и прочим людом, поздним вечером (была половина одиннадцатого) оказались почти совершенно пусты – только в зоне прилета бродили несколько встречающих, которые поджидали поздний рейс с Телема. По мере того, как мы, двигаясь по очень широкому кругу со взлетно-посадочной зоной в центре, проходили зал за залом, не встречая никого, кроме редких таможенников или полицейских – зал прилета, зал прилета VIP, зал оформления ввозимых грузов, зал оформления вывозимых грузов, зал представительств транспортных компаний – у меня все отчетливее зрело ощущение, что улететь отсюда сегодня будет не так-то легко.

Зал регистрации был пуст. Все стойки корабельных линий были закрыты. Под потолком, колеблемый легким ветерком из вентиляционных систем, покачивался огромный плакат, гласивший:

Тартар – общеизвестная кузница Галактики!

Мы переглянулись и двинулись в следующий зал, последний, судя по плану космодрома: зал предварительной и оперативной продажи билетов.

Зал был узкий, но длинный: в поле зрения было не меньше тридцати билетных стоек, но все они были пусты и темны, и только в самом конце их ряда горел свет и виднелась чья-то фигура за стеклом. Под потолком колыхался транспарант:

Труженики Тартара мускулистой рукой куют процветание Империи!

– Одной, но мускулистой, – пробормотал Фродо, с ненавистью глядя на транспарант.

Мы приблизились к последней кассе. На стекле значилось: ДЕЖУРНАЯ КАССА. ВСЕ НАПРАВЛЕНИЯ.

За стеклом, выжидающе глядя на нас, сидел массивный пожилой африканец в форменном комбинезоне наземных служб Имперского Звездного Флота. На запястьях его красовались огромные, явно неуставные браслеты из сверкающего дутого золотистого металла. Мы оторвали его от чтения, и он выразительно закрывал и раскрывал перед собой книжку в яркой бумажной обложке.

– Здравствуйте. Нам нужно два билета до Компа, – обратился к нему Фродо.

– Здравствуйте, – медлительно ответил дежурный. – На послезавтра могу предложить.

– На КОГДА? – удивился Фродо.

– На послезавтра, – кивнул толстяк. – Завтра рейсов на Комп нет.

– А сегодня?

– Сегодня тем более. Воскресенье же. – Дежурный помедлил. – Правда, есть чартер в час пятнадцать ночи. Но он грузовой. Иногда он берет пассажиров, правда. У него есть четыре пассажирских места.

– Так дайте нам два билета на этот чартер. Сколько это стоит?

Африканец медленно покачал головой.

– Мы на этот рейс не продаем билеты. Вам надо обращаться прямо к экипажу.

– А как же мы пройдем в посадочную зону без билетов?

– А вам и не надо в посадочную зону. Он стоит на грузовом терминале. Вы пройдите в зал оформления вывозимых грузов, позвоните там дежурному. Там сейчас дежурит сержант Магаран. Скажете ему, что вам нужно поговорить с командиром ракеты, которая уходит на Комп. Он проверит ваши документы и пропустит. Ну, а там уж – как договоритесь с командиром.

– А если не договоримся – есть на космодроме гостиница, чтобы переночевать?

Африканец усмехнулся, восхищаясь нашей наивностью.

– Нет, здесь нет гостиницы. Да вы в зале ожидания на втором этаже замечательно поспите. Там и камера хранения есть, правда, она уже не работает – поздно.

Фродо хотел было что-то сказать, потом с заметным усилием овладел своими эмоциями и махнул рукой.

– Хорошо, спасибо вам.

Толстяк кивнул и уткнулся в книжку.

Фродо, возмущенно задрав подбородок, зашагал туда, откуда мы пришли.

– Не сердись так, – сказал я ему, – что ж ты так близко к сердцу все это принимаешь?

Фродо вздохнул.

– Очень непривычно. Главное, что ведь это же Империя. Я понимаю, когда такие порядочки царят на какой-нибудь нищей периферийной планете. Но в самом сердце Империи, на одной из самых богатых сырьевых планет… Да, я понимаю, что я очень избалован, – заключил он неожиданно. – Прости меня. Мне следует быть терпимее.

Я усмехнулся, но говорить ничего не стал. Фродо был в своем репертуаре.

5. Встреча одноклассников

Честно сказать, когда мы воочию увидели фигуру командира ракеты, пробрало даже меня, а уж что до того, какие эмоции испытывал строгий и придирчивый Фродо, то я боялся себе это даже представить.

Командир стоял непосредственно у разверстого грузового шлюза своего корабля, терпеливо наблюдая за тем, как единственный робот-погрузчик, скрипя и треща своими гидравлическими сочленениями, медленно поднимает над собой и запихивает в чрево ракеты черные контейнеры, маркированные желтыми цифрами и буквами. Командир надежно подпирал стену шлюза плечом, изящно заложив одну ногу за другую, хотя изящество его позы то и дело нарушалось тем фактом, что ему непременно надо было подтягивать согнутую ногу на место, потому что она уползала, а опорная нога от этого подгибалась. Командир был до невозможности пьян. На голове его красовалась довольно засаленная парадная флотская фуражка, надвинутая на лоб настолько низко, что глаз командира при всем желании нельзя было рассмотреть – учитывая еще, что командир обладал длинной рыжей шевелюрой, которая многочисленными густыми прядями торчала из-под фуражки во все стороны, как листва кокосовой пальмы. Руки командира были глубоко засунуты в карманы рабочего подскафандрового комбинезона, поверх которого на командире красовался расстегнутый темно-синий китель парадной флотской формы – но слегка ободранный и без знаков различия. Китель был слишком длинен, и командир, вместо того, чтобы развести его полы в стороны, просто задрал их, так что они топорщились из-под засунутых в карманы рук. По мере нашего приближения командир все выше и выше задирал лохматую голову, чтобы иметь возможность разглядывать нас из-под низко надвинутого на самый нос козырька. Сказать что бы то ни было о возрасте или происхождении командира было весьма затруднительно – ну, за исключением того, что он принадлежал к европеоидной расе: подбородок и скулы его покрывала густая рыжая щетина, надежно скрывавшая возрастные признаки. Ну, правда, можно было еще сказать, что он обладает крупным, острым, угловатым, так называемым «волевым» подбородком и весьма крупным носом.

Чувствуя, что Фродо впал при виде этого выдающегося персонажа в ступор, я двинулся вперед.

– Здрасте. Нам нужно на Комп. Найдутся два места?

Командир задрал голову в предельное заднее положение, отчего опорная нога его вновь подогнулась, и он чрезмерно резким движением выпрямился. Его повело вперед, но он, не опуская головы, героическим усилием удержался, качаясь на каблуках неуставных остроносых кожаных сапог, и со звучным шлепком оперся на стену всей спиной – да еще, по случаю, затылком. Фуражка окончательно наехала ему на нос, но не упала.

– Два места на Комп?

Командир говорил низким и очень хриплым голосом с каким-то неуловимым акцентом. Распознать его возраст по-прежнему не представлялось возможным, равно как и происхождение (во всяком случае – мне, пока что плохо разбиравшемуся в акцентах, с которыми говорят на линке). Зато было понятно, что, хотя командир и пьян, говорит он достаточно отчетливо, видимо, вполне контролируя себя.

– Два места на Комп у меня есть, – возгласил командир, насмотревшись на меня и вновь опустив голову. Робот-погрузчик умостил в трюме последний контейнер, ухватился манипуляторами за что-то внутри ракеты, со скрипом подтянулся, вполз в трюм и проворно закрыл за собой люк. Командир, покачиваясь, стоял передо мной, все сильнее горбясь. Казалось, он засыпал.

– Командир, – напомнил я ему о своем существовании. – Сколько это будет стоить?

– Х-хык! – командир так сильно икнул, что мы с Фродо вздрогнули. Рыжая голова вскинулась, и под козырьком фуражки на мгновение блеснули глаза. – Два места на Комп у меня есть, говорю! А стоить… н-ну… а шут его знает… механику три кроны, мне шесть, ну и сколько там в Имперском Звездном берут на этом маршруте – еще по шесть с половиной крон с носа. Х-хык! Хреновое здесь пиво, вот что я вам скажу. Четыре года летаю на эту Клоаку, или как там ее, на эту Помойку, нет, с-собака, как ее, на этот Варвар… на этот Хрю-хрю… Тьфу-Тьфу… да ч-ч-черт, как его…

– Тартар, – мрачно сказал Фродо. Он любил точность.

– …на этот Тартар, да, спасибо, яркий, х-хык! – четыре, да, года я летаю на эти чертовы рудники, и все не могу понять, почему тут такое поганое, кислое, пьяное пиво, и почему он за него дерут, как за земной «Гиннесс»? Х-хык! Вот чего я не могу понять!

И командир мрачно, хрипло и раскатисто захохотал.

– Вы с Телема, верно? – спросил вдруг Фродо.

– Это верно, яркий. Я с Телема. С самой что ни на есть Телемской Тоскалузы. Знаю, акцент выдает. А на хрена, скажи мне, я буду акцент прятать? А?

– Вы вовсе не должны прятать акцент, – вежливо согласился Фродо. – Напротив. Я считаю, каждый человек должен быть тем, что он есть.

– Точно, – уважительно заключил командир, вновь опасно шатнувшись вперед и вновь героическим усилием обретая равновесие. – Тут ты, яркий, прав на сто шестнадцать процентов. С половиной.

И командир опять захохотал.

Я тем временем отсчитал деньги и протянул ему пачку имперских бумажек.

– Двести двадцать марок, командир, – напомнил я ему. Цену он назвал в кронах, но я уже знал, что старая имперская крона равнялась десяти нынешним маркам, поэтому словом «крона» обычно называли банкноту-десятку.

Командир предпринял героические усилия по вытаскиванию из карманов комбинезона хотя бы одной руки, в результате чего неожиданно вытащил обе и едва не упал. Впрочем, пачку десяток и двадцаток он взял у меня довольно точным движением, достаточно аккуратно согнул пополам и с первой попытки засунул в нагрудный карман кителя.

– Велькам або-р-р-рд! – возгласил он вдруг с такой энергией, что Фродо слегка отшатнулся. Я не сразу понял, что он по-английски произнес «welcome aboard»: его английский разительно отличался даже от того более чем странного языка, на котором со мной говорил Дик Лестер в первый день нашего знакомства.

– Thank you, captain, – вежливо ответил я.

Командир помотал головой, отчего снова закачался в нескольких направлениях сразу.

– Не, это я не по-английски, – прохрипел он. – Это я по-тоскалузски. На моем родном языке, понимаешь? По-тоскалузски надо так отвечать: танкъя, кэп! Ну-ка, повтори.

Спорить с командиром я не решился, и послушно повторил за ним:

– Танкъя, кэп.

– Во, – одобрил командир. – Только я не капитан. Я – шкипер. Шкипер Реостат Рыжий к вашим услугам, добрые сэры.

Он шутовски отдал честь, слегка промахнувшись: вместо того, чтобы приложить кончики пальцев к виску, как было принято в Имперском Звездном, он сильно хлопнул себя по фуражке, отчего та едва не слетела с головы, но шкипер Реостат Рыжий тут же ее выправил, воспользовавшись тем, что рука и так уже была рядом с головой.

– На борт! Все на борт! – хрипло заорал Реостат, повернувшись и неверным шагом устремляясь к подъемнику. – Подъемник на три персоны, второго рейса не будет, так что без опоздавших.

Не сразу попав в дверь подъемника, шкипер уткнулся лицом в небольшой приборный пульт, управлявший шлюзом. На экране в центре пульта мигали цифры, отмечавшие время до старта.

– О, пятьдесят минут до старта! – удивился он. – Чой-то так быстро? – он задом ввалился в подъемник. Мы осторожно вошли вслед за ним. – Х-хык! Ух, мерзкое же пиво… Не пейте пива на Тартаре, джентльмены, не пейте его там никогда… Не пейте пива летнюю порой, а пейте спирт… Впрочем, это я отвлекся… Все вошли? – он заглянул нам за спины так, как будто ожидал увидеть в пустом шлюзе толпу пассажиров. – Все. Лифт отправляется, следующая остановка – второй этаж. – Реостат хлопнул рукой по пусковой кнопке с такой силой, что подъемник содрогнулся. – Ну, а мне пора трезветь. Трезвей, старина Реостат! Трезвей, Рыжий! – заорал он так, что у меня заложило ближайшее к Реостатовой глотке правое ухо. – Чой-то не трезвеется. Вы не знаете, джентльмены, почему мне не трезвеется? – Подъемник, скрипя и треща, медленно полз вверх. – А! Знаю! Надо же мне было сначала таблеточку ливина принять! – Он покопался пальцами в нагрудном кармане. – Где тут у меня таблеточка ливина? Вот тут у меня таблеточка ливина… – Он жестом фокусника выхватил из кармана большую плоскую ярко-синюю таблетку и, вместо того, чтобы проглотить ее, зажмурился и резким шлепком прижал ее ко лбу.

Я вытаращил глаза. Таблетка зашипела. Из-под козырька шкиперской фуражки потянулся слабый синий дымок. Через несколько секунд таблетки уже не было видно, только на коже, быстро бледнея, синел ее отпечаток.

– М-м-м-м… – не открывая глаз, Реостат Рыжий передернулся с головы до ног, будто в мгновенной лихорадке. Подъемник встал. Распахнулся люк. Реостат резко развернулся и сделал несколько совершенно ровных и уверенных шагов в глубину открывшегося шлюза, затем лихим жестом сбил фуражку на затылок и обернулся к нам.

У шкипера были резкие, крупные черты совершенно трезвого лица, и он с хитрецой щурил ледяные, ярко-голубые глаза.

– Добро пожаловать на борт грузовой ракеты AL, бортовой номер R2, – сказал он хрипло, весело и без малейших признаков опьянения. – Джентльмены, прошу прощения, не знаю, как вас зовут – мне пора готовить машину к взлету. Пассажирский салон – уровнем выше, подняться можно вот здесь. Не позднее, чем за десять минут до старта, прошу занять кресла и надежно пристегнуться: у нас нет автономной гравикомпенсации, поэтому будут перегрузки при старте. Полет до Компа займет восемнадцать часов. Утром по абсолютному, часов в восемь, я приглашу вас разделить с экипажем завтрак.

Он отдал нам честь, на этот раз совершенно четко и даже щегольски, и повернулся.

В этот момент в шлюзе появился еще один член экипажа. Это был невысокий, толстенький человечек, совсем не старый, но заметно лысеющий. На нем был синий комбинезон механика-двигателиста, тоже безо всяких знаков различия. Он уставился на нас неприятным взглядом: у него были мутные, но неестественно быстро бегающие глаза.

– Что вытаращился? – негромко осведомился у него Реостат. – Пассажиры. Твой тридцатник я тебе сейчас отслюню. Давай, не торчи здесь. Иди машину раскочегаривай.

– Успеется, Рыжий, – кислым тенорком промямлил механик, продолжая переводить взгляд с меня на Фродо и обратно.

Реостат повернулся и ушел. Мы с Фродо, волоча свои вещи, стали подниматься по узенькой винтовой лестнице. Лысеющий механик все смотрел на нас из шлюза. Поднимаясь вторым, я видел, что он достал из кармана мультиком и стал набирать номер.

Я в тревоге сунул руку в карман куртки и взглянул на шар.

Шар был лилово-зеленым.

Я дернул Фродо за штанину и прошипел:

– Гляди скорее!

Шар медленно тускнел по мере того, как мы удалялись от механика. Я слышал, как он в шлюзе быстро и неразборчиво что-то говорит в мультиком сдавленным голосом.

– Это интересно, – задумчиво сказал Фродо. Сначала он, затем я вышли в узкий и тесный пассажирский салон. – Ах, как же мне это не нравится.

Неожиданно для меня он вытащил из-под своих просторных одежд пистолет.

– Посмотри, Майк. Я прихватил его на всякий случай еще из дома. Но я не умею им пользоваться.

– Дай-ка. – Я осмотрел пистолет. Это был именно пистолет в понятном мне смысле этого слова, а не многофункциональное устройство размером с кирпич, которым – под тем же названием – пользовался Ланселот. Оружие коротким стволом походило на дамское, хотя калибр его был вполне внушителен, а магазин, как показал внимательный осмотр, вмещал четырнадцать патронов. – Думаю, я-то им воспользоваться смогу. Вот только не рискованно ли его проносить через таможни и погранслужбу?

– Нет. А почему должно быть рискованно?

– В мое время пронести оружие на борт самолета было нельзя. Террористы использовали оружие для захвата самолетов.

– Ах, вот оно что… Нет, это невозможно – оружие оружием, но никто, кроме офицеров экипажа, попасть в рубку, ну или любое другое служебное помещение судна, не может, для этого надо иметь не пистолет, а кей.

– Что?

– Кей. Персональный кодирующий ключ-усилитель. Ну, это неважно. Главное, если оружие легальное, его можно возить с собой. А у меня на него есть разрешение.

– А… выстрел, разгерметизация?

Фродо удивленно посмотрел на меня.

– Как это? Разгерметизация корабля, ты имеешь в виду?

– Да.

Фродо покачал головой.

– Нет, что ты. Я не представляю, из какого оружия нужно выстрелить внутри корабля, чтобы вызвать его разгерметизацию. Корпуса кораблей кералитовые… это очень прочная субстанция, поверь мне.

– В мое время корпуса были металлические… а иллюминаторы из какого-то специального стекла, их было несложно разбить выстрелом…

Фродо пожал плечами.

– Ты забываешь, что прошло почти две тысячи лет. Да, конечно, развитие технологий шло нелинейно, были периоды упадка… Но столько времени… Нет, что ты, корабль нельзя повредить иначе, чем снаружи, боевым лучевиком, скажем. А изнутри… Разве что взрывчатка большой мощности… Но как раз это проносить нельзя, и на космодромах есть сканеры, реагирующие на взрывчатку…

– Ну, хорошо. Только давай я пока подержу пистолет у себя.

– Да, конечно.

Я засунул пистолет во внутренний карман куртки.

– Вот оборотная сторона ненасилия, – вдруг серьезно сказал Фродо. – Неспособность защитить себя.

Я защелкнул свой рюкзак в багажник над головой и сел.

– Ненасилие хорошо тогда, когда оно становится нормой поведения большинства. Иначе это просто покорность овцы на бойне.

– Да, возможно. – Фродо тоже отправил свой мешок в багажник. – Я все же предпочитаю думать иначе.

– Согласись, что у тебя была возможность всю жизнь думать иначе. У Святослава или Като, например, такой возможности никогда не было. Они живут в мире, где свою жизнь нужно постоянно защищать – во всяком случае, людям их общественного положения. Меч для них – орган тела, естественное продолжение руки. А разве они плохие люди?

– Они превосходные люди. Но они – исключение. Они оба – редкостные для своего времени люди. Я думаю, столь высокими моральными качествами в их время обладали немногие.

– Что, сейчас по-другому?

Фродо несколько секунд глядел на меня сквозь очки и вдруг признал:

– Да, пожалуй, что сейчас то же самое. Хороших людей, наверное, больше, чем в средние века, но ведь людей вообще стало намного больше.

– Внимание пассажирам, – раздался в интеркоме веселый хриплый голос Реостата, – прошу пристегнуться. Готовимся к взлету.

Мы принялись пристегиваться. Я вдруг заметил, что слева от моего кресла (и справа от кресла Фродо – мы сидели лицом к лицу) имеется широкий иллюминатор. Ну, не иллюминатор, а участок этой их нынешней прозрачной брони. Я помнил, что космодром находится под самой поверхностью планеты; теперь я видел, что верхние ярусы корабля были выше уровня поверхности – в паре метров ниже иллюминатора были видны слабо освещенные края стартового узла, а прямо перед нами расстилалось истыканное электрическими огнями широкое черное поле под испещренным яркими звездами бескрайним черным небом. Кругом были невысокие горы, едва заметные в слабом свете, а черное поле вокруг нашего стартового узла было в шахматном порядке усеяно другими стартовыми сооружениями – на наших глазах из одной освещенной трубы поднялось и кануло в звездное небо округлое тело какого-то грузовика, и свет в выпустившей его шахте погас.

Вблизи нашего стартового узла огней не было. И по черному полю, прямиком к нам, увеличиваясь в размерах, катилась какая-то освещенная изнутри машина, помигивавшая характерными полицейскими сине-красными огнями.

Фродо, смотревший туда же, куда и я, произнес:

– Похоже, это за нами.

И тут наша ракета дернулась, содрогнулась сверху донизу и глухо заревела. Из-под краев стартового колодца повалил, заволакивая все вокруг, освещенный снизу оранжевый пар. Я увидел, что полицейская машина, которая уже подъехала было к стартовому узлу настолько, что я мог разглядеть внутри неясные фигуры полицейских в боевых шлемах, резко развернулась и покатилась в обратном направлении. Мы почувствовали мощный толчок снизу, затем еще один, более сильный, и ракета, тяжко вибрируя, тронулась вверх. Нас медленно, но все тяжелее и тяжелее стало вдавливать в кресла. Открытая дверь отсека сорвалась с фиксаторов, прокатилась по роликам и тяжело ухнула, захлопываясь. Я увидел, что Фродо вцепился в подлокотники кресла и побледнел. Я с трудом перевел дыхание, с усилием удерживая голову в неудобном, чересчур широком подголовнике: ракета, глухо трясясь, мощно тянула вверх. Я скосил глаза к иллюминатору, из-за чего в глазах поплыли пятна. Поля и гор уже не было видно, внизу сверкали огни целого полушария, из-за массивной черной туши которого вставало зарево близкого солнца – видимо, свечение его фотосферы? Ракета кренилась, выходя на разгонную орбиту. Перегрузка быстро слабела и вдруг кончилась, на пару секунд возникло под ложечкой противное ощущение невесомости, и вдруг пришла нормальная сила тяжести: это ракета легла на траекторию разгона, и включился рабочий ход, создающий на борту гравитационную компенсацию.

– Ох елки же палки, – проскрипел я на родном языке, с трудом ворочая глазами. Фродо не отреагировал: похоже, перегрузка тоже далась ему нелегко.

Несколько минут я сидел в блаженной неподвижности, приходя в себя.

– Внимание пассажирам, – раздался в интеркоме голос Реостата – хриплый, но почему-то гораздо менее веселый, чем раньше. – Можно отстегнуться. Перепадов тяжести и резких маневров в ближайший час не ожидается.

Я открыл было рот, чтобы что-то сказать Фродо, но Таук предостерегающе поднял палец.

Интерком не был выключен; мы продолжали слышать попискивание и короткие гудки аппаратуры в рубке.

Затем голос механика – медленный мямлящий тенорок – произнес (видимо, продолжая начатый разговор):

– Ну и дурак. И как ты теперь в обратный рейс пойдешь? Тебе ж, дураку, приказали не взлетать.

– Поздно, говорю, приказали, – отозвался Реостат. Слышались щелчки и гудки – он, видимо, что-то делал на пульте управления. – У меня уже зажигание прошло. Приказывай тут, не приказывай…

– Мог заглушить двигатель.

– Ага, и потом еще полночи перегружаться. Говорю тебе, поздно. Надо было взлетать. И потом, что мне за хрен – полиция Тартара. Приписка у нас комповская, фрахт комповский. Разрешение на взлет диспетчерская дала – все, юрисдикция Тартара кончилась.

– Дурак, да не ты же им был нужен, – механик говорил все быстрее и быстрее, отчего голос его становился все выше и неприятнее. – Они же явно за этими двумя ехали.

Повисла пауза. Послышался такой звук, будто кто-то раздернул застежки-липучки. Затем механический голос произнес без выражения: «автопилот включен».

– А, ну и тем более, – раздался наконец голос Реостата. – Ну тем более! Я чо, своих пассажиров фараонам буду сдавать, да? Ну ты придума-ал! Они ж бабки заплатили. И тебе, между прочим – не пито, не едено, а тридцатка к зарплате. Понял? Я ваще рисковых мужиков люблю. Может, они это… тоже… по контрабанде. Я чо, своих сдам? Заложу своих, да, с-сука?

Судя по звуку, Реостат ухватил механика за комбинезон.

– Дурак ты. Сам не понимаешь, против чего попер, – проблеял механик. – Черт тебя… Уйду к едрене-маме от тебя! Увольняюсь к черту! Расчет дай! Я на Компе списываюсь с борта!

– Ну и вали. Топай, таракан позорный, вошь полицейская. Иди к фараонам своим поганым, пусть они тебя и кормят, и поят, и на ракете возят, и за пивом ты им бегать будешь, пока они свои черные дела делают. – Реостат явно нагнетал драматизм, все повышая тон, теперь уже почти до крика. – На тебе твои бабки! Одиннадцать крон, как в банке, наликом, безо всяких чеков! Вали отседова, коз-зел! Рожа твоя немытая! И чтоб я тебя тут больше не видел никогда!

Тут послышались недвусмысленные звуки борьбы, явственно завертелось от сильного толчка чье-то кресло, раздались одна за другой три мощные плюхи, механик проблеял отвратительно грязное ругательство, свистнула, откатываясь, дверь рубки, и мы услышали, как механик, топая, пронесся по винтовой лестнице мимо пассажирского салона вниз, в двигательный отсек. Внизу хлопнула дверь, и послышался характерный гул задраивающих отсек сервомоторов.

– С-с-сука, – прошипел в интеркоме Реостат. – Тоже мне, отыскался… юный активист имперского правопорядка. С-скотина.

Затем в динамиках щелкнуло, и больше мы ничего не слышали.

Мы переглянулись.

– Механик звонил куда-то, пока мы поднимались сюда, – выпалил я.

– Прислужник врага, – мрачно сказал Фродо. – Не повезло.

Отвязавшись от кресла, он сделал три шага к двери салона и тщательно запер ее на все три имеющихся замка.

– Ну что же, Майк. Пока у нас есть небольшой перерыв, пришла пора нам поговорить о деле.

Фродо сел напротив меня.

– Итак, прежде всего… чтобы тебе было понятно – время Галактики представляет собой не единый поток, а множество параллельных потоков. Например, ты – не из нашего прошлого: ты из потоков, параллельных нашему прошлому. Внутри одного потока можно перемещаться только в одном направлении – вперед, вместе со временем. Зато можно перемещаться назад вдоль параллельных потоков и затем возвращаться. Существуют технологии этого дела, велись исследования. Люди из потоков прошлого не раз перемещались в наше настоящее, затем их возвращали назад; и наоборот, наши исследователи уходили назад и возвращались вперед. Так что ты, Святослав и Като не одиноки: понятие «передвиженец» давно известно науке. Создается энергомасса… ну, подробностей я не смогу объяснить… короче, ты остался там, в прошлом, такой, какой ты есть – понимаешь? А вот этот, новый ты – это энергомасса. Она ничем не отличается от тебя-настоящего, кроме того, что она находится в далеком параллельном будущем потоке времени. Если понадобится вернуться в прошлое, физики-временники смогут, наверное, найти твой исходный поток и слить энергомассу с исходным организмом.

Так это не навсегда, подумал я. Я могу вернуться? Меня это известие так оглушило, что я с трудом понимал, что говорит Фродо.

– Есть еще вариант, когда создается биоклон исходного организма. От обычного клеточного клона он отличается тем, что полностью копирует взрослую личность, вместе с ее разумом и памятью. Биоклон гораздо дороже энергомассы, и его нельзя вернуть в прошлое. Насколько я знаю, биоклонов создавали тогда, когда пытались спасти от гибели в прошлом каких-нибудь несправедливо рано погибших гениев – это, правда, никогда толком не удавалось – или тогда, когда заброшенного в параллельное прошлое исследователя не удавалось по каким-то причинам вытащить самопереносом энергомассы.

Я не стал говорить Фродо, что ничего не понимаю. В конце концов, я уже с ходом дней разобрался со многими идеями и понятиями, которые я не мог понять в самом начале. Разберусь и в этом. Но… я могу вернуться?

– И еще есть третий вариант, – продолжал Фродо, поправив очки. – Из прошлого изымается сам исходный организм. Это страшно опасно и непредсказуемо, потому что почти наверняка ведет к необратимому изменению не только параллельного потока, но и нашего собственного потока времени. Я плохо знаю теорию хронотрансгрессии, поэтому боюсь, что не смогу объяснить более подробно. Во всяком случае, теоретически перенос исходного организма из параллельно-прошлого потока в наше настоящее возможен, но очень опасен, так как может привести к гибели или необратимому изменению личности этого перемещенца, и вот это-то приводит к катастрофе. Ну, должно приводить, по теории. Этого никто не делал, даже в Имперском Институте параллельных потоков времени, который два года назад разогнали после Хронодесанта… была такая авантюра в Империи – Хронодесант… впрочем, это я потом расскажу. Главное, ты пойми, что изъять из прошлого, пусть даже параллельного, какого-то человека – значит почти наверняка вызвать катастрофу в настоящем, необратимое изменение в ныне живущем человечестве, исчезновение целых генетических линий и тысяч живущих людей, если не миллионов.

– Это я могу себе представить, – пробормотал я. – Раздавили бабочку в мезозое…

– Да-да-да! – воскликнул Фродо. – Так в твое время уже был известен этот парадокс?

– Теоретически. В литературе. – Я не стал вдаваться в подробности.

– Замечательно: значит, тебе легче будет понять. Так вот, мы уже знаем, что несколько дней назад Хозяин переместил некий груз из Солнечной Системы через Космопорт в систему Толиман, пользуясь деятельной поддержкой своей человеческой агентуры. В Космопорте, у Лиана, который, как мне кажется, в иерархии Посвященных занимает не рядовое место, я совершенно точно узнал, что именно было перемещено. Точнее, кто. Хозяин сделал именно то, чего не решились сделать даже его подручные в Институте Времени – он похитил из прошлого людей!

– И теперь гибель или необратимое изменение личности этих людей вызовет в ныне существующем человечестве выпадение целых генетических линий и исчезновение множества ныне живущих, – пробормотал я, чтобы показать, что все понимаю. Впрочем, не могу сказать, чтобы меня сразу сильно поразила величественность злоумышления таинственного Хозяина, в которого, надо сказать, я до сих пор верил весьма условно – ну, за исключением того, что я был в Цитадели и совсем уж отрицать существование Врага не мог.

– Вот-вот. Я вижу, что тебе все-таки трудно понять, что конкретно произошло. Я думаю, если я объясню тебе, кто именно похищен, тебя это затронет сильнее.

– Я их знаю?

– Думаю, да. Их даже я знаю, а к тебе они гораздо ближе по времени, чем ко мне. Только я не стану называть их имена вслух. Нельзя. Это слишком большой риск.

– Напишешь?

– Нет, тоже опасно. Биотекст, вот что нам нужно. Я тебе сейчас дам свой блокнот и рид-сенсоры. Ты будешь читать «Последнего из бессмертных» отца Джирола, а в конце я сделаю приписку – четыре имени, имена тех, кого он похитил. Я думаю, когда ты закончишь чтение, ты все поймешь.

– Я смогу читать через рид-сенсоры? Этому надо как-то учиться?

– Да нет, не надо. Ну, наверное, я выставлю самую низкую скорость ввода – вряд ли ты сможешь читать таким быстрым потоком, как я, я все-таки пользуюсь этим способом с пяти лет, и мой отец им пользовался, и дед… Но я уверен, что ты сможешь воспринимать сигнал рид-сенсоров. Кстати, рекомендую, прежде чем начать читать – заснуть. Первый в жизни съем с рид-сенсоров, да еще во взрослом возрасте, лучше делать во сне. Откинь-ка кресло, пристегнись, а я приклею тебе рид-сенсоры. Ну и сам лягу спать. Утром все обсудим.

Мы спали плохо: ракета Реостата Рыжего явно была не самым комфортным транспортным средством в Галактике. Кресла были неудобные, старые и ободранные, из-под стенных панелей клочьями лез ядовито-желтый вонючий утеплитель, а малейшие изменения курса – которых при перелете между двумя соседними планетами, находившимися едва ли не в противоположных по отношению к звезде точках своих орбит, было довольно много – то и дело отзывались в салоне тошнотворными перепадами гравитации и надоедливым противным плюханьем воды в бачке маленького гальюна за пластиковой дверцей.

В восемь утра кто-то постучался в дверь нашего салона. Я с трудом разлепил запухшие глаза, осторожно отклеил от висков присоски рид-сенсоров, с кряхтением поднялся и подошел к двери, сжимая в кармане рукоять пистолета и одновременно косясь на зажатый в левой руке хрустальный шар. Шар нейтрально поблескивал, а на вопрос «кто там» с лестницы отозвался Реостат. Я открыл.

Шкипер был без фуражки; его длинные рыжие волосы были забраны в хвост, китель на нем отсутствовал, комбинезон выглядел почти новым, а на поясе обнаружилась кобура с каким-то весьма массивным толстоствольным оружием. Войдя в салон, он тщательно прикрыл за собой дверь.

– Слышали вчера? – осведомился Реостат. – Я специально оставил интерком. Каков тип, а? Два года у меня работал. Я подозревал, конечно, что он паскуда. Но чтобы настолько?

– Это ведь он позвонил в полицию, – отозвался Фродо, расстегивая ремни и вставая. – Вы догадались?

– Конечно, – фыркнул Реостат. – Он не только паскуда, он еще и дурак. Мультикомы у меня и у него от одной и той же телефонной компании на Компе. Как командир судна, его служебный пароль я знаю. Я залез в сеть этой компании, нашел его счет и ввел его служебный пароль. Ну конечно, этот идиот не удосужился закрыть свой телефонный счет каким-нибудь другим паролем – лень, видно… Так вот последний звонок он действительно сделал с борта моего корыта вчера вечером, за сорок пять минут до старта. И звонил он ни в какую не в полицию, звонил он в местное отделение Церкви Сатаны. Дружкам своим, значит. Он, механик-то мой, сатанист. Ну, а дружки, как видно, в полицию звякнули.

Реостат пристально взглянул мне в глаза. У него был очень, очень жесткий и сильный взгляд, совершенно не вязавшийся с его откровенно дворовыми повадками и внешним видом бродяги-хулигана. Только тут я понял, что он еще молод: вряд ли ему было больше тридцати.

Реостат смотрел мне в глаза долго, гораздо дольше, чем могли вынести те, с кем я встречался здесь до него – даже дольше и тверже, чем Фродо. Потом он все-таки отвел глаза, но не потому, что не смог больше выдерживать мое психократическое давление: он просто перевел взгляд на Фродо и уставился ему в глаза таким же твердым и испытующим взглядом.

Они смотрели друг на друга, наверное, с минуту.

– Так вот вы против кого идете, – сказал наконец Реостат неожиданно мягким и тихим голосом. – Против самого, значит…

Он глянул на меня.

– Да, друг, – сказал я ему. – В поганое ты впутался дело.

– Ну почему же поганое, – возразил Рыжий. – Я диаволу не поклоняюсь, и на имя его нечистое плюю.

С этими словами он перекрестился по-католически – кончиками пальцев, слева направо.

– Не боишься? – спросил я его.

– Честно? – Рыжий мягко усмехнулся. – Боюсь, вот ей-Богу. А что делать? Глаза боятся, а руки делают.

Фродо шагнул к шкиперу.

– Пойдешь с нами?

Реостат смотрел на Фродо только несколько секунд – твердо и без колебаний.

– Пойду, ежели за правое дело.

– Гляди, путь наш далек, а врага ты знаешь – враг наш страшен.

Реостат улыбнулся, голубые его глаза прищурились.

– Знаете что… Мне из-за вас теперь на Тартар дороги нет. Значит, с линии этой мне надо уходить. Ну так и что же? Можно подумать, я четыре года не ломал себе вот эту рыжую башку – как бы мне свалить с постылой дорожки, куда меня завело? Тому уж, наверное, неделя, как мне позвонил кто-то… – Тут мы с Фродо переглянулись. – Сбили меня с толку окончательно, я все ходил и думал, что ж мне делать-то с жизнью моей бестолковой? И вот надумал. Я пойду с вами, если вы идете против Сатаны.

Я поднял левую руку, сжав хрустальный шар между большим и указательным пальцами, и поднес сверкающую каплю ко лбу рыжего шкипера.

Шар залился оранжевым пламенем. Его свечение теплым огоньком отразилось в поднятых к нему льдистых глазах Реостата.

– Я так и думал, – сказал Фродо, и они с Реостатом крепко обнялись.

Я спрятал шар.

– Я сразу понял, что вы непростые ребята, – сказал мне шкипер, и мы с ним тоже обнялись. Плечи у него были худые, но твердые, как сталь. – Будем знакомы. Реостат Рыжий – это прозвище, конечно. Я – Роби Кригер. Правда, я этим именем редко пользуюсь. Под ним меня знают те, с кем мне мало хочется сталкиваться в этой жизни.

Мы назвали себя.

Реостат хлопнул по плечу сперва Фродо, потом меня.

– Я пойду в рубку, ребята. Мне лучше до посадки оттуда не выходить. А вам – отсюда. Вряд ли эта лысая паскуда к вам сюда полезет, но если полезет – бейте гада по башке, в крайнем случае. Я его на Компе сразу рассчитаю и выпру, чтоб он других каких делов не натворил. – Я заметил, что, пока Реостат говорил, так сказать, о высоком – речь его была совершенно чиста и правильна, а теперь в ней снова появился телемский сленг и заметный акцент. – После посадки поговорим, ага? А, да, забыл – там, в стене, контейнер – возьмите жратвы какой-нибудь… и вообще, все, что в контейнере – ваше, лопайте, сколько влезет, лететь еще до фига – почти одиннадцать часов… Ну, я побежал.

– Погоди, – остановил его Фродо уже в дверях, – я только хотел спросить… извини, вопрос странный, просто очень хочется знать: что ты оканчивал?

Реостат застыл, изумленно посмотрел на Фродо и вдруг улыбнулся открытой и ясной улыбкой, какую вообще-то трудно ожидать на таком хитром и жестком лице.

– Галактическое Императорское Высшее командное училище Звездного флота, – отчеканил он и сразу ушел.

Фродо удивленно смотрел ему вслед, пока ноги поднимающегося по лесенке шкипера не скрылись за верхним обрезом двери. Затем Таук захлопнул дверь и тщательно задраил ее.

– Ну и ну, – удивленно покрутил он головой. – Элита из элит – Императорское Высшее. Интересно, как получилось, что он водит эту калошу?

– Это мы успеем узнать, – отозвался я, открывая стенной шкаф, где Реостат держал пищевые рационы для пассажиров. – Главное, что он один из нас. Честно сказать, я удивлен этим. Я думал, нам все предстоит делать своими силами. – Я откинул крышку контейнера, внутри которого оказались одинаковые серебристые коробки с готовыми рационами. – А оказывается, что по всему нашему пути нас все время ждут новые и новые друзья.

– Ничего удивительного, – пожал плечами Фродо, пытавшийся оживить ободранную старую кофеварку. – Гораздо удивительнее, что собрались на Новой Голубой мы, первые шестеро. Ну, то есть, объяснить появление Дика и меня нетрудно. Да и Ланселота, на самом деле. А вот вы трое, передвиженцы… Видишь ли, очень не хочется рассуждать в категориях сверхъестественного…

– Ничего сверхъестественного, – возразил я, вскрывая две коробки, откуда пошёл довольно аппетитный пар: они при вскрытии сами разогревались. – Учитывая, кто похищен… молчу, молчу… но я прочитал… ты прав, нужен был Като, и Святослав был нужен… и даже, наверное, я. Давай поедим. Я зверски голоден. С этими переездами и перелетами я вообще только и делаю в этом прекрасном новом мире, что голодаю.

Перелет был очень утомителен. Постоянные перепады гравитации, сопровождавшие маневры Реостатовой калоши, вкупе с необходимостью безвылазно сидеть в неуютном пассажирском салоне и однообразной, хотя и сытной пищей, измотали нас вконец, тем более что спать в этих неудобных креслах, в окружении вонючих клочьев утеплителя и внезапно пробегающих по внутренней обшивке ледяных струек конденсата, брызги которого обязательно попадали на голову или за шиворот, было очень трудно, и от нескольких попыток заснуть, прерываемых внезапной невесомостью или холодными брызгами в лицо, лично я впал в мрачное оцепенение. Фродо в течение последних трех часов полета сидел в кресле почти неподвижно и читал на своем блокноте какую-то книгу. У меня же своего блокнота не было, а бумажных книг взять с собой мы не догадались (хотя в принципе они существовали: я видел в Залах Ожидания в Космопорте книжные лавки, где можно было купить или взят напрокат в дорогу книги – хоть на бумаге, хоть на компьютерных картах-флоппиках).

Наконец, в начале восьмого вечера Реостат состыковал свою ракету с одним из искусственных спутников, из которых состоял орбитальный транспортный узел Независимого Компа. Не успели мы отвязаться от кресел и выйти в шлюз, как в шлюзе раздалось шипение и глухой стук. Когда мы спустились, внешний люк шлюза был распахнут, шлюз пуст, и в маленьком холле снаружи, за шлюзом орбитальной станции, уже никого не было.

Сверху спустился Реостат. Глаза его потемнели и запали, щетина заметно разрослась.

– Что, уже сбежал? – спросил он вместо приветствия и тут же, стуча каблуками своих неуставных сапог, спустился в двигательный отсек.

Мы с Фродо переглянулись. Я показал Тауку шар. Шар был в целом нейтрален, но в направлении шлюза показывал отчетливую, хотя и постоянно слабеющую, зеленую тень. Впечатление было такое, будто кто-то, дающий характерную для слуг Врага зеленую реакцию, удалялся от шлюза вглубь станции. Удалиться, надо сказать, было куда: станция представляла собой огромный бублик почти километрового диаметра, насаженный на стометровую тумбу силовой установки.

С топотом поднялся снизу Реостат.

– Да, ушел, – констатировал он. – Все свое барахло уволок. И не только. С-собака! – он поднял перед нами пустую, вспоротую по всей длине пластиковую багажную сумку. – Я тут вез немного… ну, неважно… подрабатывал, в общем… Так он мало того что к себе перегрузил – еще и сумку мне загубил, шакал, а она тоже ведь две с полтиной стоила… уж не говоря о грузе, нда…

Реостат задумался.

– Так, ребята, – проговорил он после длинной паузы, в течение которой мы выжидательно смотрели на него. – У вас виза на Комп есть?

– Нет, – откликнулся Фродо.

– Ага. – Реостат подумал еще немного. – Ну, значит, так. Придется вам тогда еще пару часов у меня на борту поторчать. Я сейчас буду оформлять уход с линии. Потом нам с вами надо будет создать частную транспортную компанию: иначе как мы будем на грузовом корабле перемещаться? Ну, а потом мы двинем по вашим делам… у вас ведь есть план?

Мы переглянулись.

– Ну так, в общих чертах… – проговорил я, потому что Фродо молчал.

– Ну и лады, – легко сказал Реостат. – Если хотите, можете в рубке посидеть, там у меня есть виртотеатр, старенький, правда… Я пока корабль снаружи закрою. Я – в транспортное управление. Через полчасика вернусь.

И он ушел.

Кончилось тем, что на борту мы провели не два часа, а больше двенадцати – дело со снятием ракеты AL, бортовой номер R2, с грузовой линии Тартар-Комп затянулось. Ракету разгружали, приходила оценочная комиссия, Реостат долго ругался с этой комиссией на тему комиссионных, компенсаций, неустоек и амортизационных выплат, так что на борту мы и заночевали – правда, уже не в ободранном пассажирском салоне, а во вполне комфортабельной двухместной каюте, которая вообще-то предназначалась для суперкарго и штурмана. Суперкарго и штурмана в экипаже, тем временем, не имелось – должности эти, как и должности командира, навигатора, офицера по связи и судового врача, замещал лично шкипер Реостат Рыжий.

Утром Реостат вновь удалился на некоторое время, после чего принес на борт полный комплект судовых документов и выписку из решения комиссии, гласившую, что его отношения с транспортным управлением Независимого Компа полностью урегулированы и засим прекращены.

Сидя в его узкой, обшарпанной, но вполне функциональной и даже уютной ходовой рубке, мы основали частную транспортную компанию «Реостат Лимитед, Грузоперевозки». Реостат внес в качестве своей уставной доли корабль и (он долго советовался с компьютером, экзаменуя два своих весьма пострадавших после выплаты неустоек банковских счета) пятьдесят цехинов, или тысячу имперских марок – сумму довольно приличную. Мы с Фродо переглянулись и внесли, со своей стороны, десять тысяч имперских марок наличными, отсчитав их частью банкнотами, а частью – редкостными и оттого особо ценящимися монетами, чеканившимися восемь веков назад, непосредственно перед Смутными Войнами. Одна такая «двойная золотая гинея» по нынешнему курсу составляла восемьсот имперских марок, или две тысячи четыреста долларов Конфедерации, была изготовлена из массивного золота и платины (золотой обод вокруг платинового кружка) и весила граммов тридцать пять каждая. У нас их было десять (еще по пять взяли с собой те, кто ушел на другие планеты), и все их мы вложили в «Реостат Лимитед». При виде этих монет Реостат сказал «хо-хо» и, явно повеселев, заявил, что в ближайшие двадцать-тридцать перелетов у нас не будет проблем с космодромным обслуживанием, потому что, ежели платить за таковое обслуживание наличными, любой частный корабль обслужат в первую очередь – ну, после рейсовых судов, конечно.

Нашу свежесозданную компанию зарегистрировал имевшийся на транспортной станции «Снег V» частный нотариус. Молодой и явно скучающий на этом оживленном, но бедном событиями грузовом узле юрист был явно горд оказанным ему доверием, когда мы, заплатив ему сверх установленной платы два цехина, предложили взять на себя труд в свободное от основной работы время представлять интересы компании «Реостат Лимитед». Юноша – его звали Виргил Кассиан – немедленно заказал в соседней комнате, где помещался небольшой салон печати, полный комплект документов компании (включая личные идентифики и визитки для себя, Реостата и нас с Фродо), после чего мы вместе отправились в офицерскую столовую станции съесть ленч, по контрасту с унылыми рационами на борту ракеты показавшийся нам с Фродо просто замечательным. Я заметил, что среди посетителей столовой – здесь было несколько десятков флотских офицеров как с самой станции, так и с пристыкованных к ней судов – Реостат пользовался определенной известностью: при его появлении многие с разной степенью неформальности приветствовали его (в диапазоне от уставного отдания чести до возгласов «Рыжий, как оно?», разносившихся на всю столовую), а некоторые отворачивались – кто-то с неприязнью, а кто-то и явно в испуге.

Все время, пока мы ели и болтали, я не переставал следить за реакцией окружающих на Реостата – и на нас заодно. Бывший механик с Реостатовой ракеты не мог здесь появиться, не имея офицерского звания и не будучи приглашен никем из офицеров; но я подумал, что здесь у агентуры Хозяина могут быть и другие глаза и уши. Время от времени я поглядывал на хрустальный шар, который незаметно положил на стол так, чтобы он был прикрыт от окружающих либо моими руками, либо посудой. На шаре было много разных сигналов. Отражались оранжевыми тенями мы трое, розовой благожелательностью маячил Кассиан, мелькали желтые, красные, розовые, фиолетовые оттенки разных эмоций и ментальных потенциалов окружающих нас людей. Видел я и разные оттенки синего, означавшие неопределенную угрозу; видел и сполохи зелени, свидетельствовавшие о том, что на станции – если даже не в самой столовой – есть те, кто служит Хозяину, будь они живые существа или некробиотические сущности. Правда, все это было на уровне оттенков, легких отблесков, совершенно неопределенных и не говорящих о прямой опасности.

Когда мы уже ели десерт – мы решили позволить себе десерт – к нам приблизился азиатской наружности лейтенант в форме планетарного флота планеты Телем. Вежливо извинившись, он наклонился к Реостату и заговорил с ним по-тоскалузски. С трудом продираясь через грубый тоскалузский выговор и странные грамматические формы этого изрядно мутировавшего английского, я тем не менее вполне понял состоявшийся диалог.

– Говорят, Рыжий, ты ушел с тартарианской линии? – спросил лейтенант.

– Говорят, – сдержанно подтвердил Реостат, разделяя ложечкой разноцветные слои принесенной официантом воздушной кофейной массы.

– Кое-кто сильно обрадуется, Рыжий, – покачал головой лейтенант. – А кое-кто и огорчится.

– А ты знаешь, куда все они могут пойти? – поинтересовался Реостат.

– Я-то знаю, Рыжий, – вежливо улыбнулся лейтенант. – Но наверняка найдутся и те, кто захочет услышать это лично от тебя.

– Я готов им это лично повторить, – кивнул Реостат.

– Я знаю, ты смелый парень. – Лейтенант положил руку ему на плечо. – Все равно жаль, что ты уходишь. Некоторым не нравилось, как ты себя ведешь. Но мы, в союзе, всегда тебе помогали. Ты это знаешь.

– Конечно, знаю. – Реостат слегка сжал предплечье лейтенанта, а затем еще дружески похлопал его по руке. – А тем, кому я не нравился, все равно покоя от меня не будет. И они это тоже знают. Вон, видишь, сидит Рамарано из Летной Лиги? Сидит, отворачивается, будто не видит меня. А вон Грязный Луи. Тоже, видишь, смотреть на меня не желает. Вы уж приглядите за ними, ребята. Не давайте им спуску.

– Конечно, Рыжий. – Лейтенант хлопнул его по плечу и выпрямился. – Будь здоров. Джентльмены… – Он вежливо кивнул мне и Фродо. – Поверенный… – Он кивнул Кассиану, затем повернулся и ушел в дальний угол, где сидела большая компания офицеров самых разных флотов – Космофлота Конфедерации, планетарного флота Телема, Небесной Армады Кальера, Космического флота Независимого Компа и еще каких-то, которых я пока не знал. Оттуда Реостату дружно помахали руками. Реостат в ответ вскинул к плечу сжатый кулак, демонстрируя решительность и несгибаемость.

– Кореша мои, – пояснил он, повернувшись к нам. – Союз Уволенных.

– А-а… – понимающе протянул Кассиан. Мы с Фродо переглянулись: похоже, Тауку это название сказало не больше, чем мне. Реостат, заметив наше замешательство, пояснил:

– Телемиты мы. С Телема родом. Нас таких в Императорском Высшем тогда, в шестнадцатом, было двадцать девять человек. Мы выпускались. Я заканчивал с отличием, я был лучший пилот на курсе, практику проходил на «Алмазе Галактики».

Фродо удивленно глянул на Реостата поверх очков:

– Так ты ходил в пятнадцатом в Туманность Андромеды.

– Ну, не я один – экипаж там был под сто человек. Но да, в Андромеде побывал. Это же был первый дзета-крейсер, самая скоростная машина во Вселенной! Почти два года ходили – сорок семь бросков туда, пятьдесят девять обратно. В общем, выпускались мы в шестнадцатом… И вот нам объявляют, что все имперские и колониальные дворяне получают при выпуске старшего субалтерн-офицера, все имперские и колониальные подданные получают субалтерна, а нам, телемитам, с этого года присваивается при выпуске звание главного корабельного старшины, и все тут! Потому что, видите ли, министерство двора включило в инструкции Звездного Флота положения Табели о рангах…

Реостат сжал перед собой два тяжеленных кулака и некоторое время смотрел на них, хмуря брови. Виргил Кассиан осторожно похлопал его по плечу.

– Чего уж там, Рыжий, – проговорил он умиротворяющим тоном. – Дело прошлое. Не волнуйся так.

Реостат выпрямился, разжав кулаки, и некоторое время смотрел на Кассиана с легкой усмешкой.

– Не бойся, Виргил, я скандалить не буду, – проговорил он наконец. – Я уж свое отскандалил. Так вот, – повернулся он к Фродо, – ты понимаешь, что значит после Императорского Высшего выпуститься старшиной, пусть даже и главным корабельным старшиной, пусть даже и с отличием?

Фродо кивнул:

– Курам на смех.

– Вот именно: курам на смех. Хоть ты и не флотский, Фродо, но башка у тебя варит, еще как варит! – Реостат мрачно усмехнулся. – Что ж получалось: если ты имперский граф, да пусть даже и просто личный дворянин, или ты господарь с Ашдола и у тебя было господарство в три болота и два курятника – ты мог шесть лет – шесть лет, ребята, это ж Императорское Высшее, это вам не четыре года в заштатной командной школе! – шесть лет, говорю, мог париться в задних рядах, набирать в обрез по тридцать шесть кредитов за семестр, только чтобы не вылететь с курса, мог летный тест сдать на пятнашку, прочухать все мишени – ну, вылети-влети только, машину не угробь, – и ты при выпуске получаешь старшего субалтерна, а это значит – через год службы ты уже младший строевой офицер и можешь звеном командовать? Да стрём это собачий, вонючий пополам!

Этот выдающийся образчик линковского сленга Реостат выкрикнул так громко, что на нас обернулись из-за ближайших столиков, и Кассиану опять пришлось похлопать телемита по плечу. Усмехнувшись, покачав головой и, судя по внешним признакам, взяв себя в руки, рыжий шкипер продолжал вполголоса:

– А выпустись я, к примеру, лучший пилот курса summa cum laude, главным корабельным старшиной – это что получается? Год – это в лучшем случае! – в звании ГКС, потом экзамен на субалтерна, минимум два-три года с одной соплей на погоне, и все это время – самостоятельное пилотирование без принятия оперативных решений, потом еще экзамен на младшего строевого… – в общем, получается, что я из училища выхожу в восемнадцать, а право принятия оперативных решений и младшее офицерское звание получаю самое раннее в двадцать один, а скорее – в двадцать два или позже, когда эти дворянские бездари – уже лейтенанты с правом командования группой или эскадрильей?

Реостат перевел дыхание.

– В общем, подняли мы бучу. По чести сказать – не я начал. Я не хотел скандалов. Я был лучший пилот курса! Я на «Алмазе» отстоял девяносто вахт на пилотировании крейсера и сделал двадцать один самостоятельный разведвылет, приравненный к боевому, на скаут-катере, и три – на истребителе. У меня была личная благодарность за поход от капитана Хойзингера и от командующего Звездным Флотом! Я не хотел ничего портить. Но речь же шла не обо мне одном! Нас было двадцать девять таких – вон девять из них сидят. Среди них были отличные пилоты, были просто хорошие пилоты, были и посредственные пилоты, но никто из них ничем не заслужил выпуска без погон – ну, кроме того, что все мы родом с Телема, а Телем – даже не колония, а Автономный мир и имеет республиканское, понимаешь ты, правление, хотя его Наследственный и Пожизненный Президент – сам Пантократор.

Реостат оттянул тесный воротник офицерского кителя – не того, драного, в котором мы увидели его в первый раз, а вполне аккуратного и даже щегольского, со шкиперскими тремя «соплями» на правом плече.

– В общем, я выступил вместе со всеми. Было разбирательство. Всех двадцать девять уволили из Звездного Флота без права поступления на имперскую государственную службу в течение сорока лет – ну, то есть, бессрочно, потому что какой пилот в пятьдесят восемь, если он сорок лет не летал? Некоторые пошли в частные компании на чартеры. Другие поступили в конфедератские флоты, или в планетарные, или на пассажирские линии. Сами понимаете, хотя дипломы у нас и есть, после увольнения из Имперского Звездного без звания куда тебя возьмут? Вот куда взяли – туда они и пошли… И, видите, неплохо устроились. Алан Весто – его тут нету – сейчас уже лейтенант-коммандер на Мундо Нуэво. А я…

Реостат махнул рукой.

– Я-то сорвался, – признался он наконец. – Пьянки, гулянки, девчонки-хулиганки, то да се… Правда, диплом у меня по-прежнему summa cum laude, а толку с этого? Два года болтался в Телемском планетарном, получил шкипера, потом уволился, купил эту свою калошу и занялся частным извозом…

Он искоса посмотрел на своих друзей, которые что-то шумно обсуждали.

– Ребята меня вытащили, по хорошему-то, – тихо проговорил шкипер. – Помогли очень. Даже на этой зачуханной линии подкидывали кое-чего. От Летной Лиги прикрывали… да и от других… разных…

Реостат махнул рукой.

– Ладно, чего это я. Пива? Нет, ну его, пиво это. Или хотите?

Мы с Фродо переглянулись и не стали провоцировать Рыжего:

– Нет, Роби, не надо, – твердо сказал Фродо. – Да я, например, алкоголя и не употребляю.

– Это правильно, – решительно сказал Реостат. – Это ты верно придумал.

Он хлопнул руками по столу и встал.

– Ну что же, господа персонал «Реостат Лимитед». Если мы закончили и я не очень утомил вас историей своей жизни, я предлагаю господам соучредителям поблагодарить за хлопоты господина представителя, попрощаться с ним и отправиться вниз. У нас ведь дела внизу, я правильно понимаю?

Реостат понимал правильно. Через полчаса мы втроем уже сидели в накопителе у шлюза челнока, который каждый час ходил от станции «Снег V» к поверхности Компа. Реостат был в повседневном комбинезоне без знаков различия, высоких шнурованных ботинках и с большим флотским рюкзаком, впрочем – полупустым. Фродо и я выглядели как обычно – то есть довольно необычно по здешним меркам: на нас поглядывали. В шлюзе, кроме нас, было человек двадцать.

Мне сразу не понравилось, что двое – один совсем смуглый, другой очень бледный, но оба какие-то неприятные – глазели на нас совсем уж бесцеремонно. Я даже поглядел на шар. Шар был нейтрален.

Потом появился еще один – в каком-то толстом белом комбинезоне или, скорее, даже скафандре с откинутым на плечи гермошлемом, рослый, массивный, но с каким-то детским личиком и розовыми щеками. Он переглянулся с теми двумя, потом внимательно осмотрел нас и, ни слова не сказав, ушел. Я поглядел на шар. Легкие проблески синего и фиолетового. Контрабандисты?

Впрочем, построить сколько-нибудь подробную версию происходящего мне не удалось. Началась регистрация на челнок: за стойкой появились две дамы в коричневой комповской униформе, пассажиры поднялись и выстроились в небольшую очередь. Смуглого и бледного в этой очереди не оказалось: они незаметно ушли. В шлюзе осталось десять человек, считая нас.

Мы вошли в челнок, предъявив на регистрации свои новенькие идентифики. Как выяснилось, раз наша компания была зарегистрирована на орбитальном узле Компа, виза на сам Комп нам была уже не нужна.

Челнок, с моей точки зрения, больше всего напоминал уменьшенный вагон московского метро: пассажиры здесь сидели друг напротив друга, разделенные только одним поручнем. Семеро пассажиров устроилось по одну сторону салона, трое – а именно некие гг. Таук, Кригер и Джервис – по другую: на этой стороне было меньше сидений, так как часть салона занимал кожух вентиляционной установки, непрерывно с шипением качающей сквозь себя воздух. Я исподтишка осмотрел пассажиров напротив: почтенный джентльмен в костюме и при галстуке, флотский капрал, женщина средних лет в комбинезоне инженерной службы Большого Компьютера, два пожилых темнокожих в незнакомой форме, девушка студенческого вида, дама в дорогом кожаном костюме и с золотыми серьгами в ушах… Никто из них не вызывал у меня таких определенных подозрений, как те двое, что незаметно смылись из накопителя перед регистрацией, и все же я ощущал смутную угрозу и враждебность.

А шар показывал только какие-то неопределенные отблески цвета среди нейтрального фона.

Фродо крутил в руках мультиком: он ждал, что вот-вот должен позвонить кто-то из наших – Дик, или Ланселот, или Мари, – потому что подходило условленное заранее время созвона.

В это время люк челнока задраился, и его автоматический блок управления отстыковал машину от станции. Челнок стал медленно снижаться, сходя с орбиты под действием гравитации Компа, но, благодаря своей гравистатической противотяге, не набирая ускорение.

Я все поглядывал на шар.

Неясные отблески. Я не понимал, как их интерпретировать. Фродо говорил, что слуги Хозяина, особенно – его человеческие слуги, иногда умеют маскироваться от инструментального обнаружения, и делается это теми же способами, что помогают избегать прямого психократического воздействия…

Ох, только этого не хватало! Внезапно в челноке наступила невесомость. Машина была слишком мала для того, чтобы гравистат мог все время компенсировать гравитационные и ускорительные колебания. У молодого флотского капрала напротив меня вырвалась из рук и полетела по салону фуражка, и он еле успел ухватить ее за козырек.

Я чувствовал неясную, но все усиливающуюся угрозу. Я видел, как нервничает Фродо: он тоже что-то почуял.

И я решился на крайнюю меру. Я обвел взглядом семерых пассажиров, пристегнутых к сиденьям напротив, и мысленно приказал им спать и одновременно раскрыться.

Шестеро замерли, их веки безвольно наползли на глаза, руки начали медленно всплывать в невесомости. Фуражка капрала снова вырвалась из его пальцев и медленно полетела вдоль поручня.

Почтенный господин в костюме, сидевший чуть наискосок от меня, напротив Фродо, моментально закрыл глаза рукой.

Шар вспыхнул ярким зеленым светом.

Слуга Хозяина!

Господин шумно сбросил ремни, вскочил, со стуком отталкиваясь ногами, и взлетел к потолку.

В его руке был пистолет.

Я сунул руку под куртку, нащупывая рукоять оружия и с ужасом ощущая, что не успеваю.

Господин издал сдавленный вопль, всей массой гулко обрушившись на пластиковый потолок и с неожиданной ловкостью разворачиваясь, чтобы выстрелить в меня в упор. Но в этот момент Фродо метнул в него свой мультиком и попал прямо в лицо; и тут Реостат поднял незнакомое короткоствольное, но толстое оружие, со скрежетом сверкнула сизая молния, раздался мгновенный отвратительный треск – и господин в костюме превратился в тучу пепла. В долю секунды накалившийся докрасна, его пистолет оглушительно хлопнул, разорванный воспламенившимися патронами. Салон заволокло отвратительно пахнущим, душным пеплом и пороховыми газами.

Реостат спокойно спросил:

– Ребята, вы целы?

– Я, кажется, да, – ответил Фродо и мучительно закашлялся.

– Цел, – отозвался я. Я был совершенно оглушен и ошеломлен.

В тумане что-то мигало красным слева от меня – какой-то транспарант на кожухе вентиляционного блока. Шипение блока усилилось, теперь он гудел, как пылесос. Дым и пепел быстро всасывались в его отверстия. Разорванный пистолет, остывая, летал по салону, увлекаемый током воздуха. Шестеро пассажиров напротив, удерживаемые ремнями, продолжали безвольно висеть на своих сиденьях – всплывшие руки, вяло болтающиеся головы. Удивительно, но никто из них, на первый взгляд, тоже не пострадал. Видимо, массивный корпус пистолета только разорвался, но не разлетелся осколками.

Реостат спрятал свою пушку в кобуру, незаметно помещавшуюся у него под мышкой.

– Что это такое? – спросил я.

– Скрэчер, – ответил Реостат. – «Hellfire 700».

– Ну и название, – покачал головой бледный Фродо.

– Два мегаватта разряд, – объяснил Реостат.

Фродо передернуло.

– А ты молодец, – сказал ему Реостат. – Мультикомом его…

Фродо опять зябко повел плечами.

– Мультикомом… Да, само как-то вышло. Я понял, что он сейчас убьет нас… Но два мегаватта…

– Ты усыпил их? – повернулся ко мне шкипер.

– Да. – Я закашлялся. – Я разбужу их перед выходом. Они не будут помнить, что спали и что с ними в челноке был еще один пассажир. Вот только выйдет на одного меньше, чем зарегистрировалось…

Реостат покачал головой.

– Это не беда. Там никакого контроля или пересчета по головам не будет. Контроль – на орбите, на самой планете тут полная свобода.

– Кстати, а где мой мультиком? – подал голос Фродо, которому явно было нехорошо после случившегося.

– Может, он тоже накалился и сгорел? – предположил я, оглядывая салон.

– Не может быть, – отозвался Реостат, тоже вертя головой. – Он отскочил от этого типа прежде, чем я выстрелил. А, вот он голос подает!

Мультиком, издавая мелодичное курлыканье, тихо плыл вдоль стены возле входного люка. Реостат живо отвязался от кресла, ловко сплавал за крошечным аппаратиком и передал его Фродо. Фродо ответил на звонок: звонила Мари, которая сообщала, что отработала уже больше половины данных Фродо контактов и что результаты пока отрицательные. Фродо разговаривал с ней очень спокойно, но, когда он убирал мультиком под одежду, руки у него все еще дрожали. Ни Фродо, ни я не решались отстегнуть ремни: уж больно тошнотворные ощущения вызывала невесомость, да тут еще в ушах стоял этот ужасный треск… Пусть этот человек был шпионом Врага, но он все-таки был человеком. И жутко было думать, что могилой ему стал фильтрационный патрон системы вентиляции транспортного челнока станции «Снег V» на орбите планеты Комп.

Комп напоминал Космопорт, а не Тартар, хотя города здесь, как и в Кузнице Галактики, были построены под землей. Цветовая гамма, правда, не походила ни на желто-зеленый колор Космопорта, ни на унылую серость Тартара: все здесь было разноцветное, очень яркое (иногда, показалось мне, даже не к месту яркое), и везде были цифры – арабские и римские, шестидесятеричные черточки и стилизованные глаза древних майя, шестнадцатеричные сочетания латинских букв с арабскими цифрами, двоичные единицы и нули – цифры всех очертаний и размеров, служившие здесь основным элементом дизайна. Цифры были повсюду: на стенах тоннелей, в могучей толще прозрачных потолков, за которыми открывалось черное звездное небо, на дверях, на сиденьях, на указателях, даже на салфетках в кафе.

В кафе мы зашли перекусить и посовещаться: было уже шесть вечера по абсолютному, и надо было определяться с тем, как мы будем искать следы Хозяина в этом мире.

Имена тех, кто был похищен Врагом из прошлого, как ни странно, оказались Реостату знакомы: шкипер, как выяснилось, был заядлым читателем и хорошо разбирался в истории земного человечества, хотя этого и трудно было ожидать от пилота с Телема, своей собственной, не имеющей отношения к Земле истории насчитывавшего уже полторы с лишним тысячи лет. Более того, одно из этих имен, ирландского происхождения (произнесенное Фродо на ухо Реостату, пока мы спускались на эскалаторе от посадочного узла транспортного челнока к станции городской подземки), заставило шкипера нахмурить рыжие брови и озабоченно выпятить свой энергичный подбородок.

– Я ведь тоже теперь под ударом, ребята, – сказал он нам в кафе, когда блестящий, мигающий декоративными светодиодами робот-официант, выехав из-под пола возле нашего столика (углового, у стеклянной стены, выходящей на пестрый, оживленный пешеходный тоннель), выдал нам заказанные салаты в высоких пластиковых чашах и горячие рыбные котлеты, завернутые в лепешки из тончайшего теста: Реостат особенно рекомендовал нам это блюдо, которое на его родном Телеме именовалось fishbret и считалось в его родном городе, Сент-Андресе, самой что ни на есть пролетарской едой, но на Компе было в меню любого кафе, так как считалось модным заграничным блюдом. – Я ведь, как ни крути, его прямой потомок.

Мы с Фродо переглянулись.

– Он жил во времена Майка, – с сожалением проговорил вежливый Фродо. – Две тысячи лет назад. Как можно утверждать с такой определенностью?

– А вот представь себе. У моей бабушки есть документ, который это утверждает со всей определенностью. Вся ее линия – их родовая фамилия Мартин – столетиями передавала этот документ из поколения в поколение.

– Да ты родовит, – покачал головой Фродо. – Можешь проследить свою родословную дальше первого Пантократора! Не будь Телем республикой, ты был бы благороднее любого имперского герцога.

Реостат вытаращил свои льдистые голубые глаза, на мгновение потерявшие льдистость, и захохотал – по-доброму, от всей души. Фродо продолжал смотреть на него с обычной своей серьезностью. Я, не понимая реакции Рыжего, предпочел (чтоб не попасть с каким-нибудь неуместным замечанием впросак) заняться пахучим фишбретом – его надо было есть, держа в руках, как гамбургер.

– Дворянин Рыжий, это надо же, – проговорил Реостат, нахохотавшись, и снова прыснул. – Фродо, да ты на Телеме-то бывал?

Таук отрицательно покачал головой.

– Тогда понятно. – Реостат, переводя дух, припал к соломинке, погруженной в крышку высокого пластикового стакана с прохладительным напитком, который тут все постоянно пили (по-моему, не пил его только я, потому что никогда не любил фруктовую газировку, да и название этой жидкости – «пирклюз» – мне совсем не внушало доверия). – Да каждый второй на Телеме тебе расскажет всю свою родословную до первого транспорта с переселенцами, а каждый второй из этих добавит, откуда эти переселенцы были родом на Земле. Дружище, на Телеме ведь еще со времен независимости ведется база данных генетических линий – еще с тех пор, когда не умели бороться с местными вирусами и нужна была строгая генетическая непересекаемость для предупреждения болезни Шумахера. Фродо, братишка, я же буквально на улице вырос – без отца и почти что без матери. Ты даже не представляешь, из каких я трущоб. Если б не бабушка, которая меня сплавила в начальную летную школу, не видать бы мне космоса – ну, разве что в трюме на каторгу бы прокатился разок-другой… Герцог Реостат! – шкипер опять захихикал, на этот раз уже как-то мрачно, качая головой. – Герцог из Барадавиды…

– Так ты из Барадавиды? – Фродо приподнял брови: это название явно произвело на него впечатление.

– А то. Из самой что ни на есть. Из самого пекла, можно сказать. За моим кварталом уже начиналась зона без гарантий. В смысле, полиция туда сама не совалась и никому не советовала. Там даже знаки стояли: «За этим знаком городская полиция не дает никаких гарантий».

Фродо покачал головой; я молча ел фишбрет.

– Это не очень благополучный район, Барадавида, – объяснил Фродо, заметив мое замешательство. – Видишь, даже я на Новой Голубой слышал это название. Это западная часть Сент-Андреса, правильно, Роби?

Реостат мрачно кивнул, снимая хрустящую бумажную упаковку со своего фишбрета.

– Юго-западная. Наши кварталы – с первого по сороковой – еще ничего. Там некоторые дети ходят в школу – я, например. Ну, я не буду вам описывать, правда, что это за школа… Некоторые взрослые работают. Кое-кто даже работает в самом городе, там, на востоке, ближе к морю. А вот за сороковым… ну, даже за сорок вторым… Там ад.

Повисла пауза. Реостат впился крепкими желтоватыми зубами в свой фишбрет.

– Это зона, пораженная эпидемией кросс-зависимости, – вполголоса объяснил мне Фродо. – Там сотни тысяч людей. Миллионы. Много десятилетий. Власти ничего не делают, потому что кросс невозможно поставить вне закона – это не наркотик. Ну, так считается, во всяком случае.

– А как может считаться по-другому, – невнятно вставил Реостат, жуя, – если это подарок. Великий и прекрасный подарок.

– Кросс долгое время считался лекарством, – вполголоса объяснил мне Фродо, перемешивая пластиковой вилкой жидкую розовую заправку в зеленой растительной массе своего салата. – Считается, что широкое употребление кросса – недомыслие Имперской академии медицины, которая в прошлом сама его рекомендовала как антидепрессант и психокорректор. Представляешь, как в условиях больших городов со средним низким уровнем жизни нужен был эффективный психокорректор?

Я не представлял, но кивнул. Фишбрет почему-то казался мне все менее пахучим.

– На самом деле распространение кросса, конечно же, дело рук Хозяина, – прошептал Фродо, отправляя в рот первую порцию салата.

Я удивленно поднял брови.

Реостат, жуя, несколько раз утвердительно кивнул.

Я покачал головой и на всякий случай посмотрел на хрустальный шар, который теперь ни на минуту не убирал далеко – я уже подумывал о том, чтобы поместить его в какую-то оправу и носить на цепочке в кармане джинсов или куртки.

Шар был нейтрален, только едва заметно отмечал оранжевыми бликами Фродо, Реостата и меня.

– Так что и я теперь под ударом, ребята. – Реостат посмотрел на деликатно жующего Фродо и на меня, как-то совсем утратившего аппетит. – Ведь… э-э… ну, мой предок, то есть… Он у него. У Хозяина. И если с ним что случится… Все Мартины… Все Кригеры… Все Меганы… Все О'Леаннайны…

Он снова впился зубами в свой фишбрет – впился с такой ожесточенностью, будто от того, насколько крепко он укусит эту котлету, зависело, останутся ли Мартины, Меганы, О'Леаннайны и Кригеры жить на этом свете или нет.

– Я представляю, что испытывает Като, – заметил Фродо после долгой паузы. – Случись что с тем… вторым…

– Като будет некуда возвращаться, – закончил я. – Давай-ка позвоним им.

Я вытащил свой мультиком и выбрал из его записной книжки номер Ланселота.

– Привет, Майк, – услышал я через несколько секунд. Разведчик говорил, как обычно, низким голосом, очень тихо, но близко к микрофону мультикома – я слышал его очень хорошо. – Как дела? Вы на Тартаре?

– Мы уже на Компе, – ответил я. – Нас теперь трое. К нам присоединился новый друг.

– Везет вам, – откликнулся разведчик. – Вы быстро идете. Мы все еще на Стаголе. Уже влипли в одну историю… Кажется, они знают, зачем мы здесь. Впрочем, все кончилось благополучно. Точнее – ничем. Здесь следов нет. Завтра вылетаем на Сак Шаз.

– Получили наше письмо? Фродо посылал.

– Да. Мы… ознакомились. Като впечатлен.

– А ты?

– Я и так знал, что он неприятный сукин сын. Ну, теперь знаю, что очень неприятный. – Я услышал, как Ланселот еле слышно хмыкнул. Я знал, что так он хмыкает, обдумывая близкий бой: он так же хмыкал, когда решался вести нас через набитый кросс-джанками Парк Монблан. – Ну, у нас пока все. Будут указания?

– Мы позвоним еще, – пообещал я в ответ, и мы распрощались.

А Реостат тем временем извлек из наружного кармана своего рюкзака блокнот и, положив возле него на столе свой командирский мультиком (не такой, как у нас с Фродо, а толстенький, почти прозрачный, но какой-то ужасно солидный), вышел в сеть. Когда я отключил связь, он пояснил мне:

– У меня тут есть несколько знакомых. Я хочу поглядеть, кто нам может оказаться полезен.

Я кивнул и повернулся к Фродо:

– У них пока ничего. Они медленно идут. Только завтра вылетают со Стагола на Сак Шаз.

Фродо кивнул.

– И на Сак Шазе они тоже долго провозятся. Сложные миры, очень населенные. Сак Шаз – это вообще проходной двор: разделенная планета, на ней есть и конфедератские, и имперские владения, да еще у нее масса спутников. Когда мы доберемся до Телема – если не найдем следов раньше – у нас будут такие же проблемы. На Телеме населения не меньше, чем в Космопорте.

– Сколько всего людей в Галактике? – полюбопытствовал я. Реостат, глядя на невидимый для меня виртуальный экран, сосредоточенно перебирал по столу пальцами, касаясь невидимой для меня клавиатуры.

– Никто не знает, – серьезно сказал Фродо. – Достоверно известно о ста миллиардах. Но есть еще вторичные переселенцы, одичавшие миры, осколки древних волн Экспансии…

Я присвистнул.

– Оп-па, – сказал вдруг Реостат, глядя на экран. – Вот ты куда забрался! Растет парень… Вот кого обязательно надо спросить.

Он поднял мультиком к уху.

– Здравствуйте. Я хотел бы побеседовать со Стивеном Сатклиффом. Скажите, звонит Реостат Рыжий. Да-да.

Шкипер поглядел на меня и Фродо, ухмыляясь:

– Растет Стиви! Секретаршей обзавелся… Да, Стиви, привет. Ага, я. Сто лет уже… Представь, я на Компе. Да, я чувствую… Ох ну ни фига себе! Вот ты даешь. А я-то думал, ты все там же… В отставку? Ах вот что… В прошлом? Я так и думал. Ну, думаю, раз заварилась такая каша, мой кореш обязательно должен в нее влезть… А! Теперь понимаю. Так это ты был тот «честный офицер»? Ах, много? И сколько не вернулось? Да… Ну что же, я всегда знал, что ты у нас везунчик – помнишь, тогда, на хайвэе? Ха-ха… А я частными перевозками, да… Сейчас своя фирма… Ну да, если это можно назвать ростом… Слушай, брат. Тут такое дело. Со мной двое друзей. Они ищут кое-что очень важное. Я думаю, учитывая, откуда ты ушел в отставку, тебе будет интересно их послушать. И я буду рад тебя повидать. Во сколько ты заканчиваешь? Ага, а где это? Брэйн-сити… Погоди, так мы как раз успеем. И как тебя там найти? Ах вот даже так? Погоди, заместитель кого?.. Ох ничего же себе! А это ничего, что я с тобой на «ты»? Ха-ха! Да, я понял. Да, нас трое. Ну давай. До связи.

Реостат положил мультиком в карман и сложил блокнот.

– Поехали, ребята. – Синие глаза шкипера весело блестели. – Если мой Стиви нам не поможет, тогда я уж вообще не знаю, кто нам нужен. Он теперь, оказывается, заместитель главного графика Большого Компьютера. А ходил со мной на Телеме в одну школу! Правда, у него семья была очень хорошая… Кстати, Фродо, он участвовал в Хронодесанте. Был там, оказывается. На Земле. В прошлом.

– Тогда он действительно может быть нам полезен, – спокойно сказал Фродо и встал. – Поехали?

Заместитель главного графика Большого Компьютера оказался в иерархии Компа довольно важной шишкой: мы прошли через три рубежа охраны, прежде чем смогли попасть в уютный, суперсовременный, сверкающий яркими цветами, но не утомляющий ими, насыщенный какой-то совершенно волшебной техникой офисный комплекс Графического центра в Брэйн-Сити и найти в нем офис Стивена Сатклиффа. Рабочий день здесь только что кончился (Комп жил по абсолютному времени, было начало седьмого вечера), и этажи были уже почти пусты. В приемной Сатклиффа уже не было секретарши, и он сам открыл нам дверь своего кабинета.

С первой секунды, как я его увидел, я заподозрил, что там я знал его. Ну, по крайней мере его лицо, поскольку, если это – тот, то он умер за несколько лет до моего рождения, да и жил в другой стране. Да не может быть, сказал я себе. Имя другое, хотя фамилия та же самая. А как похож внешне! Но ведь тот умер молодым, умер на руках любимой женщины? Но если это тот… Если это тот, то он знал лично одного из четверых похищенных… Того самого, что числился в предках Реостата…

Просторный офис Стивена, который тут же запретил нам называть его иначе, чем Стив, был обставлен аскетически; единственное, чего в нем было в избытке – это ярких, праздничных по колориту и общему настрою картин, которые сначала показались мне написанными маслом: как оказалось, это были работы самого Сатклиффа. Потом Стив мимоходом обмолвился, что сам изобрел этот новый способ печати графического изображения. Все это были распечатки; Стив показал нам, как из похожего на очень большую вафельницу печатающего устройства с тихим шорохом вылетают пластиковые листки, покрытые выпуклыми, ослепительно яркими и притягательными изображениями, и как он буквально в несколько кажущихся весьма легкими и небрежными мазков создает эти изображения на своем мощном графическом терминале, глядя на объемный виртуальный экран, висящий над его рабочим столом, и взмахивая одной рукой в воздухе неким подобием кисти или пера, а другой на панели своего стола стремительно меняя ширину, цвет и интенсивность мазка.

Все время, пока мы беседовали, знакомясь, Стив и Реостат то и дело поглядывали друг на друга с усмешкой, перемигиваясь и обмениваясь какими-то полузашифрованными замечаниями. Постепенно я понял, что они не просто ходили в одну школу – они были одноклассниками и, как я мог догадываться по некоторым намекам, входили в одну детскую компанию, в которой Реостат был заводилой, а Стив – так сказать, голосом благоразумия. Они действительно были рады видеть друг друга. Оказывается, они не виделись с тех пор, как им было двенадцать, но время от времени переписывались – правда, только до тех пор, как Стив, будучи разведчиком Института параллельных потоков времени, не ушел в прошлое Земли, где провел три года, до самого провала Хронодесанта и ухода в отставку.

Мы были в офисе Сатклиффа уже минут пятнадцать, и он все чаще бросал испытующие взгляды на Фродо и на меня, пока еще не спрашивая напрямую, какого же лешего нам все-таки от него нужно, но в то же время явно то и дело задавая этот вопрос самому себе.

И в тот самый момент, когда он уже повернулся было к Реостату, чтобы наконец спросить, что привело нас сюда, Фродо сделал ход.

Он извлек из внутреннего кармана своего балахона блокнот с подсоединенными к нему рид-сенсорами и протянул Сатклиффу.

Наступило молчание: Стив удивленно смотрел на Фродо, не шевелясь. Виртуальная кисть застыла в его руке.

– Наденьте, Стив, – сказал Фродо просто. – Там есть «Последний из бессмертных». Знаете такую книгу?

Стив медленно положил кисть и одним движением левой руки погасил яркие краски графической программы на экране своего терминала.

– Знаю, как это ни странно, – медленно сказал он. – Я ожидал чего угодно, только не этого. А, простите… как вы меня нашли?

Я мысленно вытаращил глаза. По счастью, мне хватило ума не делать этого на самом деле.

Фродо медленно наклонил голову набок, внимательно изучая лицо Стива.

– Так вот оно что, – произнес Таук после длинной паузы. – Я не знал наверняка, Стив. Мы пришли к вам просто потому, что Роби назвал ваше имя и сказал, что вы можете оказаться полезны в наших поисках.

Стив медленно взял из рук Фродо блокнот.

– Я-то был уверен, что проследить меня с Компа невозможно, – пробормотал он вполголоса.

– Абсолютно невозможно, – кивнул Фродо. – Я и теперь могу только догадываться. Скажите… вы – Лучник?

Стив долго-долго смотрел Фродо прямо в глаза.

– Три Кляксы, – наконец сказал он уверенно.

– Да, – кивнул Фродо.

Стив молча пожал ему руку и некоторое время смотрел на него, удивленно качая головой.

– Ну, здравствуй, мудрый. Вот уж не думал, что мы одного возраста.

– Ты даже старше меня.

– Понятно. А это?..

Стив вопросительно взглянул на меня.

– Майк другой, – тихо сказал Фродо. – Он передвиженец. Ты был там, откуда он.

Густые прямые брови Стива вопросительно поднялись.

– Ты сейчас все поймешь. – Фродо почти шептал, при этом прикрывая рот рукой так, как если бы опасался, что кто-то сможет расшифровать его слова по губам. – Надень рид-сенсоры и пролистай до самого конца «Последнего». Там есть приписка. Четыре имени. Прочитай их, но не произноси вслух.

Стив прилепил к вискам сенсоры и на несколько секунд закрыл глаза.

– Так вы знаете друг друга, – проговорил Реостат.

– Заочно. Стив – завсегдатай того же сетевого парлора, что и я. И ходит в те же несколько форумов, посвященных… ты понимаешь, кому.

Реостат кивнул:

– Все сходится.

И тут Сатклифф как бы взорвался.

Он стремительно и шумно вскочил из-за стола, у которого мы все сидели, бросил на поверхность консоли блокнот Фродо и, закрыв лицо руками, сделал несколько шагов в сторону, почти уткнувшись лицом в одну из своих празднично-ярких картин, изображавшей летний пейзаж южной Англии.

– О, Господи, – глухо донеслось из-за его плеча. Мы видели только его спину и плечи: он низко наклонил голову, продолжая закрывать лицо руками и раскачиваясь из стороны в сторону. – Сейчас… Простите, ребята… Сейчас…

Прошло, наверное, не меньше полуминуты, прежде чем он овладел собой и повернулся к нам. Широкое, открытое его лицо, окаймленное небольшими бакенбардами, было бледно, как бумага, тонкие губы плотно сжаты – так, что превратились в тонкую линию, подчеркивая заостренные очертания его подбородка.

– Зачем он-то был нужен Хозяину, – произнес он еле слышно. – Почему он?

Реостат встал, подошел к Стиву и положил руку ему на плечо.

– Их там четверо, Стиви, – проговорил он.

– Да, конечно… Но знал-то я только одного из них. Конечно, я понимаю, трое остальных ничуть не менее важны…

Стив помолчал пару секунд, потом вернулся за консоль и выдвинул из-под ее крышки дополнительную клавиатуру.

– Ладно. Случилось так случилось. Будем действовать.

– Ты понимаешь, что мы должны сделать? – спросил его Фродо.

– Конечно. Найти Хозяина. Увидеть Хозяина. Ну, и уничтожить Хозяина. Найти его, прорваться к нему – и уничтожить. Тогда те, кого он захватил, тут же вернутся в точку похищения и даже ничего не заметят. А мир станет немного чище, потому что в нем перестанет смердеть это чудовище.

– Ты понимаешь, что это уже пытались сделать? Ты понимаешь, что за сотни лет никто даже на шаг не продвинулся в этом?

Сатклифф несколько секунд смотрел на Фродо.

– Конечно. Но он за все эти сотни лет ничего такого и не делал. Ну, подумаешь, выбил у Империи неприкосновенность Цитадели… Но чтобы такое?

Он помолчал, потом вновь повернулся к клавиатуре.

– Посмотрим, что мы можем сделать. У меня много неожиданных знакомых. Сейчас я буду задавать им вопросы.

Стив посмотрел на Реостата, который продолжал стоять.

– Я знаю, Роби, что тот, в списке – твой предок, – сказал он мягко. – Я, можно сказать, именно поэтому и выбрал то время и то место. Садись, Роби, поудобнее. И вы, ребята. Сейчас я позвоню в курьерскую, пусть нам попить чего-нибудь принесут…

Мы провели в кабинете Сатклиффа еще два часа. Сначала я обошел весь кабинет с хрустальным шаром в руках, пытаясь обнаружить следящие устройства, которых так опасался Фродо. Стив с интересом наблюдал за моими действиями, заметив, что кабинет, конечно, проверяют на предмет подслушивания, но аппаратуры такой мощности и разрешающей способности, как наш шар, нет даже на Компе. В заключение я поднес хрустальную каплю ко лбу самого Сатклиффа. Надо ли говорить, что мы с удовлетворением увидели в шаре знакомое солнечно-оранжевое сверкание.

Два часа Стив, пользуясь всеми мыслимыми и немыслимыми способами защиты, связывался с разными людьми по всей системе Толиман. Иногда на светящемся прямоугольнике его виртуального экрана оказывалось до десяти-двенадцати лиц одновременно: Стиви устроил одно за другим два совещания – одно со знакомыми сотрудниками полиции безопасности Компа, другое – с бывшими сослуживцами по Институту, среди которых я, как мне показалось, узнал несколько лиц. Не знаю уж, почему, но мысль о том, что некоторые яркие фигуры в истории моего времени оказались, выражаясь языком дешевой литературы, пришельцами из будущего, меня довольно мало взволновала – я был очень увлечен происходящим. К тому же Стив то и дело вовлекал в беседу и Фродо, и Реостата, и меня: он придерживался мнения, что первоисточники более убедительны, чем пересказ. По ходу дела он договорился, что Ланселоту и Като окажут всяческое содействие на Сак Шазе, куда они должны были прибыть послезавтра, и что полиция безопасности найдет на Компе лысого механика с Реостатовой ракеты и присмотрит за ним. Попутно, кстати, выяснилось, что полиция безопасности готова гарантировать, что на сам Комп слуги Хозяина в последние дни ничего не привозили, хотя именно в последние дни на планете была засечена некробиотическая активность, и местные специалисты сейчас пытаются локализовать ее.

Потом мы звонили Ланселоту и Като, чтобы дать им координаты тех, кто пообещал Стиву помочь им на Сак Шазе, и Мари – чтобы вкратце рассказать о наших делах и выяснить, как у нее дела. С Мари говорил Фродо, и я видел, что ему приятно слышать ее деловитые быстрые реплики: она уже практически закончила отработку данных ей Тауком контактов, ничего не забыла, не перепутала (что, как она считала, было для нее не так чтобы уж очень характерно; Фродо, впрочем, высказал уверенность в том, что Мари зря преуменьшает свои деловые способности), и обещала в ближайшие часы завершить порученное ей «исключение Ашдола». Все ее контакты показывали, что никакой сколько-нибудь заметной активности агентуры Хозяина в системе Толиман B за последние месяцы не наблюдалось, и что ее родная планета в этом плане совершенно чиста.

Наконец, в начале десятого по абсолютному мы связались с Диком и Святославом. Они, как выяснилось, только что прилетели с одного из Миров Кальера на другой (кажется, с Кальера I на Кальер III, не помню точно) и сейчас отдыхали в гостинице. Опасаясь подслушивания, Фродо и я заклинали их по возможности отвечать на наши вопросы только «да» или «нет», не называя имен и мест, потому что, как сказал нам Стив, по каким-то там техническим показателям (он произнес несколько терминов, из которых я запомнил только приставку «крипто-"), подслушать можно было только те реплики, что шли от них к нам. Первым делом мы снабдили их телефонами знакомых Сатклиффа, обещавших свое содействие. Впрочем, Дик оказался довольно искусен в эзоповом языке, так что из его иносказательных слов мы поняли довольно многое: что приходится им на Мирах Кальера несладко, и что, несмотря на строгость кальерского режима, у них уже было четыре вооруженных стычки, две из которых были вызваны тем, что они напали на ложный след, приведший их в гнездо торговцев наркотиками, а две другие носили явные признаки участия агентуры Хозяина, но чем именно были вызваны – было не совсем понятно. Кроме того, мы узнали, что Святослав побеседовал с очень странным жрецом какого-то местного тайного культа (он называл этого жреца "лысым волхвом"), и вот этот-то жрец сказал ему нечто очень странное, что, как счел Лестер, скорее всего, имело отношение к предметам наших поисков. Пересказывать всю беседу Дик не стал, а сообщил только то, что "лысый жрец", по всей видимости, имел отношение к "любителям", и тот вывод, который Дик из этой беседы сделал и который в его изложении прозвучал так:

– Объект минус десять.

Мы долго переглядывались, и вдруг Стив хлопнул себя по лбу и сказал:

– Похищенные находятся на десятой от края системы планете, то есть на Хелауатауа?

Дик на том конце линии связи (слышимость была поразительная – мы не видели лиц камерамена и юного князя, но слышали даже, как позвякивают проволочные колечки в кольчуге Святослава) помолчал, а потом спросил:

– Вопрос пришел от вас? Я не знаю этого голоса.

– Все в порядке, Дик, – успокоил его Фродо. – У нас два новых друга, которые… светятся так же, как и мы.

– Тебе-то что осторожничать, тебя-то не подслушивают, – резонно заметил Дик. – В общем, раз так, то он прав.

– Уточнения какие-нибудь есть? Хелауатауа – большая планета.

И в этот самый миг связь прервалась.

На все попытки набрать номера Ричарда или князя снова – и с защищенного терминала Стива, и с наших незащищенных мультикомов, и с блокнотов Фродо или Реостата, пользовавшихся услугами разных входных шлюзов галактической сети, и даже с суперсовременного и супердорогого личного мультикома Сатклиффа, при виде которого даже Реостат завистливо щелкнул языком – в течение следующего получаса мы получали стандартный ответ оператора той сети, в зоне действия которой находились наши друзья:

СВЯЗЬ С РАЙОНОМ НАХОЖДЕНИЯ АБОНЕНТА ПОТЕРЯНА ИЗ-ЗА ТЕХНИЧЕСКИХ НЕПОЛАДОК

Стиву пришлось снова звонить знакомым в полицию безопасности, те обратились к кальерским коллегам и выяснили, что на всем обитаемом полушарии Кальера III сейчас нет связи с внешними сетями из-за внезапной ионной бури, которая препятствует работе "нулевого" диапазона и может продлиться еще несколько часов.

– Глушат? – предположил Реостат.

– Вряд ли. Целая планета… – усомнился Стив.

– А может, и глушат, – пожал плечами Фродо. – Мы еще не знаем, как много уже узнал о нас Хозяин и что он о нас думает.

На это возразить было нечего. Фродо отправил со своего блокнота зашифрованное письмо Дику Лестеру с просьбой об уточнениях: Дик должен был получить письмо сразу же, как только восстановится связь с Кальером III. После этого мы распрощались со Стивом. Он оставался на Компе. Во-первых, кто-то должен был координировать поиски. А во-вторых, он был фигурой публичной и не мог так запросто бросить свои повседневные занятия, как это сделал безвестный сельский врач Таук или вольный грузоперевозчик Реостат. Но Стив и пользы больше всего мог принести именно там, где он был, пользуясь колоссальными ресурсами Большого Компьютера и непрерывно находясь на связи. Мы договорились, что, если поиски наших друзей на внешних планетах системы Толиман ни к чему не приведут, то они поступают в распоряжение Стива, который может направить их на помощь Реостату, Фродо и мне – либо на Хелауатауа, либо, если переданная Лестером версия окажется "пустышкой", на Телем. Не доверяя коммерческим телефонным компаниям и вечно отказывающим, по его словам, мультикомам, Сатклифф выдал Фродо и мне нечто вроде наручных часов – так называемые браслеты-регистры, самое мощное и безотказное из персональных средств связи. У Реостата, как у профессионального космонавта, такой браслет уже был.

Даже не дожидаясь подтверждений или уточнений от Лестера, мы решили незамедлительно лететь на соседнюю планету, ту самую Хелауатауа, что успел назвать нам Дик. Стив предлагал нам переночевать в гостинице на Компе, но Реостат возразил, что нам лучше ночевать на борту корабля, чтобы утром как можно раньше найти фрахт на Хелауатауа и сразу же вылетать. Стив дал нам единственный имевшийся у него контакт на Хелауатауа – там жил историк Рашид Хан, который когда-то преподавал Стиву этнографию в университете – и пообещал за то время, что мы будем лететь на соседнюю планету, предупредить Хана о нашем визите. На этом мы и распрощались с Сатклиффом.

6. Бывают такие учителя

На всей Хелауатауа, как выяснилось, был всего один космодром, на который разрешалась посадка каких бы то ни было не принадлежащих Космофлоту Конфедерации судов – будь то корабль Имперского Звездного, или любого другого флота извне Конфедерации, или, тем более, частного судна, каковым и была принадлежащая ныне компании «Реостат Лимитед, Грузоперевозки» ракета AL, бортовой номер R2. Вокруг космодрома был небольшой городок, так называемая Колония: здесь жила немногочисленная община землян. Больше почти нигде на планете, кроме нескольких удаленных и малочисленных исследовательских постов и резервных космодромов Конфедерации, землян официально не было: специальный режим планеты предусматривал ее почти полную изоляцию. Замкнутая и чрезвычайно статичная цивилизация хелиан, хотя и знала в последние столетия о существовании иных миров, вовсе не стремилась раскрываться им, и в первую очередь не желала никакого влияния извне и никаких новшеств. Неофициально среди хелиан жило несколько десятков ученых, изучавших их чрезвычайно своеобразные культуры, и некоторое количество отшельников, сознательно принявших архаичный уклад жизни местного человечества.

Мы сели на космодроме Колонии ранним утром по местному, и Реостат отправился закрывать фрахт – совсем пустяковый фрахт, не покрывший даже расходов на топливо: собственно, весь наш груз умещался в его рюкзаке – пятьдесят упаковок с новыми процессорами для серверов местной конфедератской администрации.

Фродо тем временем позвонил по номеру, который на Компе дал нам Сатклифф. Мы сидели в рубке ракеты, и Таук вывел звонок на громкую связь через консоль.

– Дом доктора Рашида Хана, – услышали мы женский голос, говоривший на линке безо всякой интонации, но с заметным акцентом.

– Здравствуйте, – заговорил вежливый Фродо. – Меня зовут Фарго. – Сложную фамилию Драйклекс он явно решил опустить. – Мне очень нужно побеседовать с доктором Ханом.

– Доктор Хан просит не беспокоить его, – без интонации ответила женщина.

– Скажите ему, что звонят от Стивена Сатклиффа, – убедительно попросил Фродо. – Его должны были предупредить.

Было слышно, как женщина – судя по походке, то ли не слишком здоровая, то ли просто очень пожилая – зашаркала куда-то. Ее шаги сначала привольно разносились по какому-то широкому помещению, затем, отдалившись, стали звучать гулко, будто она вышла из этого помещения и зашагала по облицованному камнем коридору. Вдалеке послышался ее голос. Слов мы не разобрали, но из гулкого коридора в широкое помещение вышел кто-то, обладающий более медленным, тяжелым и уверенным шагом. Послышалось близкое шумное дыхание, и низкий старческий голос не торопясь произнес:

– Рашид Хан слушает вас.

– Доктор Хан, – вежливо сказал Фродо, – Стивен Сатклифф должен был вчера предупредить вас о нашем визите.

– Да-да, – старик говорил так медленно, будто смаковал каждый слог. – Конечно. Мне есть что вам сообщить, молодые люди. Только не по телефону. Вам придется заехать ко мне.

– Мы не знаем, к сожалению, где именно вы живете, – отозвался Фродо.

– Очень просто. Город Алеума, у Форума, за рыночной площадью. Кто угодно в нашем квартале покажет вам мой дом.

– Алеума? А где это?

– Это недалеко. Всего два дня пути от Колонии. Доберетесь до Энакоа, а там можете сесть в почтовую повозку.

– Два дня! – невольно произнес я с неудовольствием и тут же прикусил язык.

Старик явно услышал мой возглас.

– Зато мне действительно есть что вам сообщить, молодые люди, – внушительно проговорил он. – Возможно, я даже вышлю кого-нибудь встречать вас. Только переоденьтесь обязательно. Здесь, видите ли, недолюбливают чужаков.

– А… язык? – спросил Фродо.

– Местные языки – билингва. Они взаимопроникают с линком, так что вы их будете понимать, и вас тоже поймут. Вы же понимали сейчас Амич, мою домоправительницу?

– Конечно.

– А она говорила на своем родном языке. Только вы сами говорите с местными поменьше и очень короткими фразами. Тогда вас просто примут за чужестранцев. Чужестранец – все-таки лучше, чем иноземец. У чужестранца за поясом меч, а не пистолет, и он не стремится непременно сбыть вам сто ящиков кока-колы. Ну, жду вас завтра вечером или же послезавтра утром.

И он отключился.

Реостат отказался отпустить нас вдвоем.

– Поедем вместе, и точка, – заявил он непреклонным тоном. – Вы там будете мечами махать, а я что – дрыхать до опухновения?

Я в очередной раз подивился богатству телемского сленга.

Реостат почему-то решил, что мы непременно едем драться. Пока мы с Фродо, непрестанно советуясь с местной справочной сетью, тщательно выбирали в лавке у выезда из Колонии местную одежду, которая должна была не только соответствовать хелианским приличиям, но и визуально определять наш социальный статус, Реостат в соседнем заведении покупал мечи. Мечи разного веса, длины и очертаний были здесь непременным атрибутом одежды свободных людей всех сословий, кроме крестьянского, но Реостат, в курсантские годы прошедший небольшой курс владения холодным оружием, решительно заявил, что они должны быть не только декоративными – когда, мол, надо будет драться, они должны быть еще и надежными и удобными. Кончилось тем, что за три меча он заплатил больше, чем получил в Управлении Колонии по фрахту, тогда как мы с Фродо сторговали три комплекта одежды (длинные белые домотканые рубахи, короткие черные суконные куртки, узкие серые штаны, остроносые рыжие кожаные сапоги и тяжелые коричневые суконные плащи – здесь стояла бесснежная, но довольно холодная зима) за сущие гроши.

Мы выехали из Колонии около полудня на трех очень смирных длинноухих животных под названием бадан. Вряд ли у этих зверей было, кроме названия, что-то общее со среднеазиатской травой-камнеломкой: были они ростом с небольшую (скажем, беговую) лошадь, крайне флегматичны, чтобы не сказать тупы, но очень послушны, и на них не так трясло, как на земной лошади. Реостат сидел в седле, словно в командирском кресле своей ракеты. Фродо вообще оказался опытным наездником – на Новой Голубой у него даже была собственная лошадь. Одному мне приходилось туговато.

К вечеру мы добрались до городка Энакоа. Отсюда начинался почтовый тракт, шедший к недалеким горам и через перевалы – в богатое королевство Аваукула, по дальней провинции которого мы странствовали в настоящий момент. В ближних предгорьях лежала столица провинции, Алеума, куда мы и направлялись.

В Энакоа, уже после заката, мы перекусили на постоялом дворе, и Реостат, как самый тертый, отправился к хозяину договариваться насчет наших баданов: мы хотели оставить их здесь с тем, чтобы воспользоваться ими на обратном пути.

Фродо сидел, опираясь спиной на потолочный столб, на грубо сколоченной лавке возле столь же грубо сколоченного стола. Его аккуратно расчесанные и ухоженные волосы, в походе стянутые ярко-синей лентой, и особенно его старомодные очки смотрелись довольно странно в сочетании с грубым суконным плащом, скрепленным на плече массивной бронзовой пряжкой.

– Ты странно смотришься, – вдруг сообщил мне Фродо. – Не вяжется твоя внешность с этим плащом.

Тут появился ухмыляющийся Реостат. Уж он-то выглядел так, будто с самого детства только и носил неуклюжий плащ с капюшоном и гремел тяжелыми сапогами.

– Все путем, – заявил он. – Баданов я пристроил. Почта поедет через полчаса. Можем тут пока подождать.

Он сел рядом с нами, взял со стола кусок грубого, но ароматного хлеба, глиняную кружку с молоком и принялся жевать и прихлебывать.

Мы с Фродо молчали. После быстрой смены событий последних дней и особенно после сегодняшней тряски на баданах накопилась усталость. Я сидел неподвижно. Я почему-то подумал о Мари. Мне очень хотелось ей позвонить. Как звонить на мультиком с браслета-регистра, я не знал, а мой мультиком здесь, в нескольких десятках миль от базовой станции, уже не находил в эфире сигнала. Вот если бы здесь был телефон-автомат, как там, в моем времени…

Никаких телефонов здесь, конечно же, не было.

Я так отчетливо представил себе телефон, что почти увидел в полутьме дальнего угла его очертания. Я вздохнул. Нет, в углу явно что-то поблескивало. В конце концов я просто взял и шагнул в дальний конец комнаты. А! Черт, это была всего-навсего медная кастрюля, стоявшая на каком-то комоде или поставце возле…

– Ты чего? – поднял рыжие брови Реостат, дожевывая хлеб.

– Так, померещилось… – Я остановился. Что-то меня беспокоило. Шар? Я торопливо вынул шар из кожаного пояса.

Шар был ярко-зеленого цвета.

– Оп-па, – сказал Реостат и отставил кружку.

– Где? – приподнялся Фродо.

Я быстро повел шаром вокруг. Кастрюля! Кастрюля скрывала от нас полуоткрытые ставни низкого окна!

Реостат встал. Фродо неожиданно резво кинулся к окну и распахнул ставни наружу.

– Ребята, вот он!

Мы с Реостатом, откинув дубовую лавку, бросились через задние двери во двор. Даже после тусклого света масляной лампы темнота на улице казалась почти непроницаемой, густой, чуть ли не осязаемой.

– А, вот он, зараза, мать его в душу через глаз, – страшным голосом сказал Реостат, вытягивая из-за пазухи скрэчер.

– Где, Рыжий?

– Да вон бежит! – Реостат целился куда-то в темноту. Наконец и я увидел: вдоль длинной стены конюшен, относительно светлой при тусклом блеске звезд, бесшумными скачками неслась черная тень.

– Рыжий, не стреляй, – спокойно сказал из окна Фродо.

– Это почему еще? – Реостат недовольно опустил оружие. Фродо аккуратно спрыгнул на песок.

– Это демон, а не человек. Разве ты не понял? Его надо догнать и – сталью.

Мы бежали в темноте по грядкам каких-то огородов, путаясь в увядшей ботве; я почему-то перестал воспринимать происходящее подряд, как будто мне показывали разорванные и перепутанные куски незнакомого фильма. Я только теперь задним числом понял, что шар указывал на присутствие некробиотики, и выволок из ножен неудобный, слишком тяжелый для меня меч. По усыпанному звездами небу стремительно неслись клочья облаков, озаренных странным красным отблеском, и вдруг из-за туч появились сразу две большие алые луны, залившие все вокруг багровым, тревожным полусветом. Мы отчетливо увидели на поле впереди черную фигуру: соглядатай бежал быстро, но вдруг споткнулся и упал, вскочил и сразу же опять упал на стерню, подняв отчетливо видимую в ирреальном багровом свете тучу пыли. Мы окружили его с поднятыми мечами, и тут вдруг произошло странное – я даже отшатнулся: из тела человека, не выдержав угрозы, вертикально в воздух вырвался, как большая черная птица, некробиотический симбионт-соглядатай. В полутьме я не видел, как именно это произошло, но выглядело это устрашающе, как будто мертвоживущее тело вылетело прямо из человеческого горла. Реостат в отчаянном прыжке достал концом меча взмахивающие крылья, и в уши нам ударил страшный, неземной, нечеловеческий крик, что-то вроде скрипа железа, и демон, перевернувшись и распластав крылья, пал на стерню и вспыхнул холодным, смрадным голубым пламенем; Фродо крикнул что-то предупреждающее, мы отскочили от этого невыносимо отвратительного огня, и вот уже пламя погасло, противно потянуло серой и аммиаком, и демон исчез.

Тогда мы, все трое, повернулись с обнаженными мечами к соглядатаю, который полз по стерне, то визжа, то всхлипывая от ужаса и то и дело пытаясь закрыться от нас руками.

Это был плешивый бортмеханик с ракеты Реостата.

Реостат шагнул к шпиону, и тот завыл:

– Они меня силой… силой заставляли! Они давали деньги, десять цехинов, я не брал! Я расскажу! Я вам все расскажу! Вас перехватят в Алеума! Не ходите там через рыночную площадь, вас убьют! Там три демона в человеческих телах, у них приказ убить! Не надо!

Он перевернулся на живот и проворно, как уж, стал отползать от Реостата, пытаясь прикрывать голову руками.

– Да заткнись ты, гадина лысая, – брезгливо проговорил Реостат, засовывая меч в ножны. – Кому ты нужен нафиг? Говори, что там в городе.

Механик рассказал следующее.

Агенты Хозяина не слезали у нас с хвоста ни на минуту. В тот момент, когда он, механик, сбежал с корабля, его завербовали прямо в коридоре станции, и в его теле поместился некробиотический наблюдатель, принесенный агентами в специальном контейнере. С этого момента плешивый все время слышал обращенные к нему команды и понукания сидевшего в нем демона, но в то же время слышал и сеансы связи демона с кем-то, кто телепатически или каким-то иным способом управлял его действиями снаружи – механик даже боялся догадываться, с кем именно. Механик, пользуясь разнообразными давними связями на Компе, проследил нас до самого офисного комплекса в Брэйн-Сити, и только туда не сумел попасть, а значит – не сумел выяснить, с кем именно мы встречались.

И вот теперь нас ждали в Алеума. Три некродемона с приказом убить, вселенные в тела наемных бойцов, причем не хелиан, которые к смерти и увечьям относятся куда осторожнее людей, а астлинов, потомков давних переселенцев с Ашдола, считавшихся на всей планете самыми страшными рубаками. Три демона ждали нас на рыночной площади, которую мы, направляясь к доктору Хану, никак не могли миновать, и у них был приказ убить. Итак, мы приблизились вплотную если не к раскрытию преступления, то хотя бы к его явным и осязаемым следам. По мнению нашего противника, мы преступили предел дозволенного. Что ж, тем важнее было для нас попасть в Алеума и узнать то, что нам хотели сообщить. Надо было торопиться: почта уходила через пятнадцать минут. Мы вложили мечи в ножны, молча повернулись и побежали по стерне, ориентируясь по тусклому огоньку масляного светильника в распахнутом Фродо заднем окне постоялого двора. Луны за нашей спиной вновь нырнули в облака, будто почуяв, что в их свете пропала нужда. Плешивый шпион так и остался сидеть на осеннем стылом поле.

Почтовый экипаж представлял собой крытый фургончик, нечто вроде арбы на двух огромных деревянных колесах. На передке сидел рослый усатый возница в черном просмоленном плаще, а сзади – свесив ноги – стражник с копьем, спиной опиравшийся на мешки с почтой. Под просмоленным навесом помещались пассажиры – мы трое и какой-то небольшого роста мужичок или, может быть, рослый мальчик (он уже сидел в повозке, когда мы туда забирались, так что лица его в темноте мы не разглядели). Попутчик, подогнув под себя ноги, почти упирался коленями в наши сапоги: мы ютились в тесном пространстве между мешками и возницей, прижавшись спинами к невысокому борту повозки и обхватив колени руками. Снаружи доносились голоса – хозяин постоялого двора на крыльце переговаривался со сменными почтарями. Язык действительно был понятен: если отвлечься от странного произношения и непривычной, какой-то нарочито упрощенной грамматики, эту речь и впрямь можно было принять за линк. Разговор шел обыденный. Почтари пеняли на ранние заморозки и предсказывали, что с холодами поток почты в Алеума и особенно дальше, за горы, должен значительно сократиться. Про нас не говорили: видимо, мы и впрямь сошли за хелиан из других районов планеты, а наша вылазка в поле вслед за плешивым шпионом осталась незамеченной, потому что как раз в это время почтари и хозяин постоялого двора были заняты погрузкой почты. Потом, не попрощавшись с собеседниками, один из почтарей запрыгнул в нашу повозку, усевшись рядом со стражником-копьеносцем, арба качнулась взад-вперед, возница сипло заорал над ухом Реостата, оглушительно щелкнул кнут, запряженные в повозку два бадана противно закрякали, колеса заскрипели, их бронзовые клепки загремели по щебенке, и почта отправилась в Алеума.

Вдруг Фродо в этом отчаянном шуме резким взмахом руки освободил запястье от широкого рукава и поднес браслет к уху. Наклоняться к нему, пытаясь что-нибудь расслышать, было бессмысленно. Фродо слушал около минуты, потом, поднеся браслет к губам, произнес только два слова:

– Спасибо, Стив.

– Сатклифф? – полуспросил-полуответил я.

– Да. Он говорит, все следы ведут сюда. Стив говорил с доктором Ханом, и тот очень обеспокоен, потому что уже знает о засаде. У него есть какие-то люди, он даже кого-то выслал нам навстречу, но он просил Стива прислать нам подкрепление. Лестер и Святослав уже на подходе, Робин и Като час назад вылетели с Компа и послезавтра тоже будут тут.

– Ну вот, – хмыкнул Реостат. – Я же говорил – рубилово будет. А ты – вдвое-ом, вдвое-ом поедем…

И тут я заметил, что из-под капюшона, надвинутого на голову нашего таинственного попутчика, настороженно блестят глаза. Он слушал! Заметив направление моего взгляда, Фродо подтолкнул меня, шепча мне в ухо:

– Шар! Шар достань…

Я извлек из пояса хрустальную ягоду, повернул и едва не вскрикнул от удивления: шар стал ярко-оранжевым!

В первой половине дня уже было по-осеннему холодно. Здесь, в расщелине, утренний воздух был просто ледяным. В роще над нами то и дело принималась громко и неприятно орать незнакомая птица. Со стороны дороги время от времени доносился стук и скрип повозок, щелканье кнутов и недовольное кряканье баданов. Фродо и я сидели на камнях друг напротив друга. Я ковырялся острием меча в земле, прочерчивая кривые линии между камешками. Фродо сосредоточенно молчал. Реостат и Эвис сидели на дереве над нашими головами и переговаривались. Реостат, трясясь от смеха, шепотом рассказывал хелианину какие-то анекдоты, и Эвис то и дело принимался хихикать.

– "…Что таращишься, комара никогда не видел, что ли?" – расслышал я окончание очередной бородатой шутки.

– Хи-хи-хи-хи… – залился Эвис. – Ой! Смотри! Повозка!

Дальнозоркий Реостат с хрустом приподнялся в ветвях.

– Нет, не то. Говоришь, должен быть глаз нарисован? А на этой – солнце.

– Не то…

Мы ждали тех, кто послал Эвиса – кловитов. Кто это были такие, мы пока не очень понимали: на прямые вопросы Эвис отвечал, и отвечал очень подробно, но своеобразие местного произношения и обилие используемой им иносказательной фразеологии делали его ответы маловразумительными. Мы только поняли, что кловиты – самые умные, правдивые и справедливые, что они за Бога и против дьявола, а Клови-учитель – вечно живущий сын Бога, который несет людям добро, и что дьявол – это тьфу, тьфу и еще раз тьфу. Плевался Эвис очень выразительно, сверкая черными глазами и гневно размахивая тощими руками.

Впрочем, главное было ясно: кловизм – какое-то местное религиозное учение, Клови-учитель – его основатель или глава, кловиты каким-то образом связаны с доктором Ханом, а доктор Хан стремился предупредить нас о засаде в Алеума и попросил кловитов о помощи. Как мы понимали теперь, ситуация успела измениться сразу после нашего звонка старому этнографу, и он, опасаясь, что его звонок на наши браслеты-регистры будет засечен или даже перехвачен противником, позвонил Сатклиффу, которому передать нам информацию в защищенном от перехвата и расшифровки виде было значительно проще. Но сначала нам навстречу был выслан Эвис – и, между прочим, добрался он сказочно быстро: мальчишка обмолвился, что выехал из Алеума тогда же, когда мы выехали из Колонии, а от Колонии до Энакоа было в два раза ближе, чем от Энакоа до Алеума. Правда, Эвис скакал верхом, и на многих постоялых дворах братья-кловиты в обход правил снабжали его сменными баданами вне очереди.

Теперь мы, покинув почтовую повозку ранним утром на полдороги до Алеума, ждали некий фургон: на браслет Фродо пришло письменное сообщение, что вслед за нами то ли из Энакоа, то ли из самой Колонии едет какое-то подкрепление. Какое подкрепление, какой фургон – мы пока не понимали.

– А вот, смотри, смотри… Вон едет! – шептал тем временем Эвис над моей головой.

– Там вообще никаких изображений нету, – отвечал Реостат.

Скучающий Фродо в очередной раз попросил:

– Посмотри на шар, а? Может, что-нибудь изменилось?

Я показал ему шар. Полное спокойствие… Фродо вздохнул и кивнул. Я снова начал мечом чертить линии в черном грунте, и тут сверху шумно спрыгнул Реостат.

– Едут! Так, мужики – ноги в руки, пошли!

Опять пошел фильм. Я в последние дни неоднократно замечал, что в самые ответственные моменты перестаю воспринимать происходящее от первого лица, а начинаю смотреть как бы со стороны. Наверное, усталость накопилась.

Мы сбежали вниз по склону, и теперь вокруг нас со свистом и шорохом расступалась высокая, в рост человека, по-осеннему бурая трава с длинными седыми метелками наверху. Эвис и Реостат впереди нас ломились в ней, как лоси в лесу. Из травы с тревожным писком вспархивали птички. Я поглядывал на нейтрально блестящий шар, он был у меня в левой руке. Трава стала редеть, перед нами открылась дорога, сосновый лес на противоположной ее стороне, вверху было ярко-синее небо с редкими, ослепительно-белыми перистыми облаками, лесистый склон позади нас был залит золотым утренним светом Толимана, а из повозки впереди, на дороге, выглядывал Ричард Лестер и махал рукой:

– Живей, живей, живей давайте!

Все объяснилось. Лестер говорил с Сатклиффом позже нас, причем по защищенному каналу, так что Стив не боялся перехвата и рассказал все Дику во всех подробностях. В доме доктора Хана нас ждала встреча с самим Клови-учителем, который, собственно, и собирался поделиться с нами какой-то бесценной информацией о местонахождении Хозяина и его пленников. Клови-учитель не мог открыто въехать в город и вообще приблизиться к нему: местные законы запрещали ему появляться в городах, он мог жить только в горном поселке кловитов, в трех дня пути отсюда. Его тайный визит в дом доктора Хана был запланирован несколько дней назад, когда он прислал старому этнографу почтового голубя с сообщением о том, что хочет поделиться с Ханом «важнейшей тайной всех обитаемых миров» и сообщить подробности о «гнусном деянии Нечистого». Вождь кловитов должен был прибыть ночью, в глубокой тайне, пройдя в подвал дома доктора Хана старинным подземным ходом, начинающимся почти в полумиле от дома, в подполе здания молельного собрания кловитов, скромно возведенного у огородов городского посада. Чтобы не привлекать внимания властей и не раскрыть тайный приезд своего учителя, этот ход могли использовать только избранные кловиты, буквально считанные единицы, и поэтому этим ходом не могли воспользоваться мы. Мы, правда, в отличие от Клови-учителя, могли приехать в дом старого ученого на повозке и войти в его сад через главные – и единственные – ворота. Но в таком случае нам нужно было пробиваться через площадь, где в телах наемных бойцов, незаметных и неразличимых в толпе, нас ждали три некродемона с приказом убить.

Старому Хану некого было послать нам на помощь: до ближайшей крупной общины кловитов – той самой, где жил и сам Клови-учитель – было три дня пути, а современной связью кловиты, как и все хелиане, конечно же, не пользовались. Но у Хана был Эвис, а кроме того – голубиная почта; и вот Эвис был послан встретить и предупредить Фродо, Реостата и меня, а наших друзей, Святослава и Дика, от самой Колонии привез на этом самом фургоне возница-кловит.

Итак, нас стало не трое, а пятеро, и скоро должны были прибыть Ланселот и Като – и наша шестерка, пополнившаяся Реостатом до семерки, будет снова в полном составе. Ну, конечно, если мы прорвемся сегодня.

Фургон, снаружи такой мирный, изнутри представлял собой отличную боевую машину – ну, отличную, конечно, для мирной планеты, где нет оружия страшнее арбалета. Возница-кловит, обладатель выдающейся рыжей бороды, под плащом носил кольчугу и был настроен крайне решительно. Эвис, хоть и был еще совсем мальчишкой, сжимал в руках меч и то и дело принимался шептать суровые молитвы о ниспослании победы над силами зла. Только мы пятеро сидели на досках, глядя друг на друга, и молчали, потому что слишком велика была усталость.

Первым молчание нарушил Святослав.

– Как мы тогда с вами поговорили, тут и началось. Связь прервалась, а на нас пошел такой накат… Нас сдавали стражникам…

– В народную милицию Кальера, – объяснил Дик.

– Да, в эту, в милицию. Милиция отпустила – прицепилась какая-то шайка, еле отбились. Потом два… ну, демона, наверное…

– Некродемоны в наемных телах, – объяснил Дик. – Мы с ними дрались полночи – бегали там от них по всему городу и отбивались, пока князь их не зарубил мечом.

– Ух, горели они, – покачал головой Святослав. – Ух и горели! Тут я только и понял, каков таков адский огонь.

– Горело здорово, – подтвердил Дик. – Голубым огнем, и серой воняло.

При Лестере был только плазмоган, завернутый в какое-то веселенькое полотенце: он держал его за ствол, упирая прикладом в пол. Борода камерамена свалялась, но воинственно торчала вперед, волосы были заплетены в обычную косу, но не покрыты: шапочка, рюкзак – все это где-то сгинуло.

– Нас тоже все время вели, – тихо сказал Таук. Он сидел рядом со мной, полузакрыв глаза. – То один, то другой…

– Демоны, люди… – продолжил я. – Одного Реостат зарубил уже здесь, в Энакоа, вчера ночью. Тоже горело – мало не покажется.

– Ланселот и Като вообще выдохлись, – пробормотал Дик, встопорщивая бороду пятерней. – Я с ними вчера утром говорил – еле узнал.

– Они там дрались все время, – пояснил Святослав. – Хлебнули почище нашего.

Мы надолго замолчали. День клонился к вечеру.

– Внимание, – сказал возница через плечо. – Уже огороды. Скоро Алеума.

Мы заворочались, собираясь с силами.

Реостат приподнялся и на четвереньках, с обнаженным мечом в руках, устроился за спиной у возницы, готовый к бою. Выносливость его была поразительна.

Фродо и я подобрали ноги и сели по-японски, чтобы иметь возможность быстро встать.

Лестер, чтобы не мешать, вытянулся вдоль правого борта, высунул ствол своего оружия рядом с возницей и щелкнул предохранителем.

Святослав, позвякивая рукавами кольчуги (уж он-то в этом мире смотрелся совсем своим!), перебрался поближе к занавешенному выходу из фургона, и тут же рядом с князем пристроился Эвис. Святослав проверил, как ходит в ножнах меч, достал из колчана за спиной черную хелианскую стрелу и взялся за лук: на Хелауатауа он успел разжиться луком, которым очень гордился.

Повозка резко затряслась на брусчатке, окованные колеса громко затарахтели по мостовой. Снаружи слышалось кряканье баданов, голоса людей, шум шагов, какие-то внезапные гулкие удары – звуки оживленной городской улицы; где-то рядом загремели сваливаемые с подводы дрова, раздался женский смех; залаяла собака; наш возница хлестнул баданов и свистнул; из-за его плеча и головы Реостата я видел серые и песочного цвета стены, иногда людей, мостовую, корзины с зеленью и овощами, баданов, повозки, окна, статуи в нишах, окованные железом или медью ворота домов, копья стражников на углу; шла минута за минутой; и вдруг – солнце, простор, обширное пространство площади; возница погнал баданов, повозка с громом понеслась по каменным плитам мощёного проезда; где-то рядом шумел рынок; шар в моей левой руке брызнул зеленью и запульсировал светом; я крикнул: "Опасно!"; возница дернул за шнур, и с боков его укрыли два деревянных щита; Реостат крикнул: "Вот они!"; громко закричал раненный бадан; возница выругался; повозку занесло; Реостат заорал: "Наружу, ребята!"; Лестер выстрелил – выстрел из плазмогана неслышным толчком отдался у меня в груди – и, поднимаясь, кинулся вперед из фургона; они с Реостатом одновременно выскочили наружу, увлекая с собой возницу, и я почувствовал еще один выстрел; между мной и Фродо сквозь ткань тента проскочила стрела и застряла в доске там, где только что лежал Дик; я, засовывая шар в карман и пытаясь вытащить пистолет, бросился наружу через задний борт вслед за Эвисом и Святославом; князь стоял у колеса и деловито слал стрелу за стрелой куда-то вперед; я обогнул его, с мечом в одной руке и пистолетом в другой, и побежал в ту сторону, куда он стрелял, почему-то не подумав о том, что могу мешать ему – наверное, потому, что кругом в ужасе кричали, разбегаясь, какие-то люди, скорее всего – хелиане, кому же еще здесь было кричать и разбегаться.

Я плохо соображал, что происходит. Я не видел врага, я видел только машущего мечом Реостата, лежащую на боку лошадь – ну, бадана, конечно же – и синее, огромное, яркое небо; и когда справа кто-то с шумом взмахнул клинком, я (скорее рефлекторно, чем сознательно) наобум, не целясь, выстрелил в ту сторону из пистолета.

Это был не плазмоган, а старый добрый пороховой пистолет; выстрел совершенно оглушил меня, он был не похож ни на жесткие шлепки "калашникова", ни на выстрелы из ПМ, а другой стрельбы я в своей жизни не слышал. Я стрелял с левой руки, и пуля только по счастливой случайности не ушла в "молоко", а попала в меч; удар остановил удар, бойца развернуло; я не знал, что делать, но он уже поворачивался, я уже увидел его страшные, пустые, белые глаза на безбородом лице, на котором не было никакого выражения; и, чтобы больше не видеть их, я (почти не глядя) изо всех сил и притом очень неловко ткнул мечом куда-то туда, где только что были эти глаза; я слышал крик, но не с той стороны, и он уже поднимал меч снова – лицо его заливала кровь, и меч он перехватил другой рукой, значит, я достал его, потому что он оглушен контузией – и меч взлетел, но тут в шею белоглазого бойца со страшным, бесповоротным шлепком вошла черная стрела князя Святослава Ингварьевича.

Я отвернулся со странным равнодушием, ни о чем не думая; я слышал скрипящий вопль сраженного стрелой некродемона; я видел, как Реостат, свирепо ругаясь по-тоскалузски, теснил второго демона, одетого точно в такие же доспехи, как у того, белоглазого, в точно таком же круглом шлеме, таившемся, видимо, до поры до времени под мирным капюшоном крестьянского или купеческого плаща; демон мощными взмахами длинного меча пытался достать рыжего шкипера, но у Реостата было уже два меча – где он взял второй? – и он действовал ими исключительно ловко, заставляя демона пусть по полшага, но отступать; я вспомнил, что демонов должно было быть три – где же третий? – я хотел спросить об этом Фродо, но Фродо нигде не было, и тут я увидел третьего: возница почему-то сидел на земле, возле упавшего бадана, а Лестер с ружьем у бедра медленно отступал, и третий, спиной ко мне, с отведенным в сторону длинным, как кочерга, мечом шел прямо на Дика; почему Дик не стреляет? – Святослав не мог видеть третьего демона-бойца из-за повозки, он не мог помочь; почему Дик не стреляет? – третий демон сделал выпад, Дик отпрыгнул, сталь лязгнула о ствол плазмогана – почему Дик не стреляет? – и тут слева появился Эвис, а я прыгнул через голову лежащего бадана, и мы одновременно ударили третьего демона – мой меч отскочил сначала от кольчуги, потом, со второго удара, от края его шлема, но Эвис ударил точнее, прямо под край шлема, демон повернул к Эвису голову, и тут я понял, что сейчас опять увижу страшные, пустые белые глаза, и ударил еще раз; и тогда Лестер, схватив плазмоган за ствол, обрушил его приклад на голову врага, и демон рухнул, и только тогда Дик выстрелил в него.

– Мечом! Мечом! – закричал я, забыв, что у меня самого в руке меч, и Эвис с отчаянным воплем взмахнул мечом, рассекая пополам черные крылья демона, вылетевшего из сраженного тела. Мы отскочили в разные стороны, спасаясь от холодных смрадных брызг адского пламени. Дико кричал второй бадан, и к его гнусавому визгу присоединился металлический крик распадающегося некробиотического слуги Хозяина. Пламя вспыхнуло и у меня за спиной, где несколько секунд назад я видел яростно рубившегося со вторым демоном Реостата. Я обернулся и столкнулся с рыжим шкипером, отступавшим от огня. Вспышка, брызги, искры; еще одна смрадная вспышка – и все кончилось.

За ту минуту, что прошла с момента нападения, когда приближавшиеся с трех сторон демоны осыпали наш фургон арбалетными стрелами, огромное пространство площади почти опустело: прохожие в ужасе разбежались, попрятавшись за ограду рынка либо в переулки.

Мы стояли, в изнеможении опустив руки. Взвизгивал, дергая повозку и косясь на труп своего коренника, каурый бадан. Три трупа наемных бойцов, покинутые пораженными древней, как мир, холодной острой сталью некросущностями, в нелепых позах валялись перед нами на каменных плитах. Реостат, тяжело дыша, утирал пот со лба рукавом, не выпуская мечей из рук. Возница сидел неподвижно, задрав набок рыжую бороду: он был мертв. Лестер, шипя от боли, разрывал штанину на раненом бедре; Эвис трясущимися руками пытался ему помочь.

– Спасибо за стрелу, князь, – хрипло сказал Реостат приближающемуся Святославу. – Очень вовремя – я один-то долго бы с ним провозился.

– Они ж окаянные, полоумные, с демоном-то внутри, – пояснил Святослав, перекидывая лук через грудь. – Я как их увидал – понял, что мечом такого не вдруг возьмешь. А где же наш Фродо?

Мы обернулись. Фродо не было. Я, волоча дрожащие ноги, обошел повозку. Фродо сидел у левого колеса и, виновато улыбаясь, смотрел на меня снизу вверх. Руками он крепко охватывал себя: в его правом боку торчала короткая черная стрела.

– Я хотел встать, но стрела не дает, – смущенно сказал Фродо. – Все целы?

– Возница убит. Лестер ранен, – побормотал я, опускаясь на колени перед Тауком. – Как это получилось?

– Я выскочил за Рыжим, лошадь… то есть бадан… толкнул меня, и тут – стрела, – морщась, сказал Фродо. Я пытался разнять его руки, чтобы посмотреть, куда вошла стрела. Руки не разжимались.

– Я не могу, – виновато проговорил Фродо и вдруг закрыл глаза и обмяк.

Реостат прижался ухом к его груди и хрипло сказал:

– Он еще жив. Руки ему разведите.

Мы со Святославом не без труда расцепили руки Фродо. Реостат осторожно ощупал стрелу.

– Повезло яркому, – пробормотал он наконец. – Над ребрами, насквозь. Чуть бы правее – и все. А где его очки?

Эвис наклонился к колесу фургона и подал Реостату разбитые очки.

Когда Реостат с усилием обломал у кованого наконечника каленое древко стрелы, доктор Хан велел нам выйти из комнаты и дальше занялся Фродо уже сам. Лестер, уже перевязанный, полулежал на широкой скамье во внутреннем дворике; мы с Реостатом и князем Святославом уселись возле него, с наслаждением расслабляясь.

– Сегодня помоюсь, – мечтательно сказал Реостат. – И, ох, поем по-человечески. И посплю.

– Насчет "посплю" не знаю, – лениво ответил Святослав.

– Хан считает, что сегодня ночью уже прибудет Клови-учитель, – кивнул я. – Нам с ним, я думаю, не пять минут говорить.

Мы помолчали.

– А откуда стрела? – вдруг спросил Святослав. – Я не видел.

– Они сначала из арбалетов стреляли, – объяснил Лестер. – Я такого никогда не видел – шли к нам с трех сторон, стреляли, перезаряжали и опять стреляли – такой сноровки в работе с арбалетами мне видеть не приходилось. Это были действительно страшные бойцы. Попали в лошадь, ну, то есть, в бадана, он стал валиться, тут мы с Рыжим выскочили, и бородатый с нами. Тогда двое бросили арбалеты и кинулись с мечами. Я выстрелил и промахнулся – тот присел… реакция ужасающе быстрая…

– Тут они бородатого и закололи, – вставил Реостат.

– Да. Всего один удар… Я только тут и понял, что все это всерьез. Острием меча, как шпагой, кольчугу пробило запросто…

– Жалко мужика. Ни за что ни про что… – пробормотал Святослав.

– Ну это ты зря. Он же был кловит. За то же, в общем, за что и мы. Выпало бы тебе – ты бы лег там…

– Это верно. – Святослав перекрестился. – Упокой, Господи, душу раба твоего во царствии Твоем небеснем, идеже присещает свет лица Твоего, и прости ему все прегрешения, вольныя и невольныя, да будет земля ему пухом, и да воссядет он одесную престола Твоего…

Неожиданно для меня вслед за Святославом перекрестился Реостат – по-католически, кончиками пальцев слева направо.

Помолчали.

– Ну так вот… Двое занялись мной и Рыжим. А третий выстрелил еще раз, прежде чем налетел на Майка. Вот тут он как раз и попал в яркого – насквозь через тент повозки.

– А луки тут лучше, чем самострелы, – невпопад заметил Святослав. – В натяге лук тяжелый, и бьет как гром. И точный – способней половецкого. Был у меня дома половецкий лук – я все жалел, что с собой не взял. Только новый лучше оказался.

Он любовно огладил обводы длинного, причудливо выгнутого лука, тетиву с которого до сих пор не снял.

Лестер, морщась, потрогал забинтованную ногу и глянул на меня:

– А ты тоже хорош. Я тебе ору: отойди, дай выстрелить! А ты все мнешься.

Я покраснел.

– Да не слышал я. Все кричат, голова как котел, а я все думаю: почему Дик не стреляет?

– Ты же на линии огня стоял. Как бы я выстрелил? А если б он опять уклонился?

– Ну, прости.

– Да нечего прощать-то. Дело понятное. Я тоже растерялся, да и больно было – страсть.

– А тебя когда?

– Да почти с самого начала. Я прикладом закрылся, меч скользнул – и по бедру.

Камерамен откинулся на скамью.

– Полежу я. Крови вытекло немерено. Голова кругом идет.

– Слушай, Реостат. – Святослав обращался к шкиперу запросто, словно и не познакомились они всего несколько часов назад. – Где ты так научился мечом владеть? Да еще и двумя.

– Как самурай, – вставил Лестер. – Как Куниэда наш. Мне тоже понравилось. Ведь ты, почитай, демона один взял.

– Да как же один – если бы князь стрелой не достал его, он бы меня очень быстро измотал. – Реостат покачал рыжей головой: его длинные волосы, обычно в беспорядке торчавшие во все стороны, были аккуратно забраны в хвост. – В училище у нас был курс форсблейда. Это такая комплексная дисциплина, – пояснил он мне и Святославу, – и владение холодным оружием в нее входит в обязательном порядке. В том числе учили нас и бою на двух мечах. А как возницу закололи – я отогнал того, кто его ударил, и подхватил у бородатого меч. Меч у него был дрянной, да и легковат для меня, но под левую руку вполне сгодился, вместо щита. Эх, как Фродо-то жалко… Придется ведь его здесь оставлять. Лежать ему теперь надо, неделю как минимум, а лучше – две. Лёгкое не затронуто, но мышцы сильно порваны, и рёбра повреждены, это долго будет заживать…

– Надо бы вызвать сюда Мари, вот что, – сказал я. – Не знаю, правда, как она сюда попадет, она же имперская подданная, не федеральная…

– Мы же попали, – резонно возразил Ричард. – Ей главное – попасть в Колонию. Пусть сделает себе командировку, например. Она же работает в "Изданиях Авеола", в отделе досье, а они выпускают эту серию – "История автохтонных человечеств" – наверняка можно придумать ей какое-то задание на Хелауатауа… Стив может помочь с этим, Реостат?

– Легко, – отозвался шкипер. – Она правда толковая?

– Еще какая толковая, – заулыбался Святослав. – Ты бы видел! Там, в Космопорте, в том парке… Страсть какая толковая. И смелая такая!..

– Ну вот, – продолжил Лестер. – В ближайшие дни яркому все равно лежать, пока она доберется до планеты, а из Колонии свяжется с доктором Ханом, он пришлет за ней кловитов… Яркому же как-то надо будет отсюда выбираться, когда он встанет на ноги. Пусть Мари с ним будет.

Я вынул из-под одежды мультиком. Сеть он по-прежнему не ловил, но время показывал – и местное, и абсолютное.

– Ага, сейчас у нее еще ночь, – сосчитал я. – Она говорила, у нее в городе плюс шесть к абсолютному. Значит, часа через три можно ей позвонить, обсудить.

Мы помолчали.

Святослав вдруг снова перекрестился и полушепотом проговорил, обращаясь ко мне:

– А только лучше бы все это не зря, вот что я скажу. Мне Дик-то намекнул, кого нечистый забрал. Тех-то троих я не знаю, но первый… Это ж что будет – все пропадет и у меня, и у тебя? Немые и безгласные останемся…

– Если отстанемся, – кивнул я. – То же и у других, княже.

– Четвертый – вообще мой прямой предок, – пояснил Святославу Реостат. – Случись что со вторым – некуда станет возвращаться вашему самураю…

– А случись что с третьим, не станет половины моих предков, – прогудел Дик. – Да с обеих сторон, и по матери, и по отцу. Предки-то мои – из Северной Америки.

Святослав покачал головой и беззвучно зашептал что-то. Я знал, что наш князь был не так чтоб очень набожен, так что, видно, и его пробрало не меньше, чем меня.

Из дома во дворик вышел Эвис.

– Почтенный Хан закончил, – сообщил он. – Фродо теперь спит. Почтенный Хан зовет вас разделить с ним трапезу. А ты, Рыжий, хотел мыться? – мальчишка взглянул на Реостата. – Я согрею воду.

Я открыл глаза от того, что кто-то потряс меня за плечо, и, вскинувшись, первым делом схватился за меч – перед сном я долго устраивал его так, чтобы в темноте гарантированно попасть пальцами на рукоять, а не на лезвие. Ночи на Хелауатауа в это время года были темные, а жечь масло или свечи по ночам было не принято.

– Это я, Эвис, – прошептали мне в лицо. – Меч бери, да. Идем, пора.

Я проспал не больше двух часов. С трудом разгоняя сон и одновременно унимая сердце, от внезапного пробуждения бившееся в горле, я в темноте сунул ноги в сапоги, на ощупь влез в рукава суконной куртки и, осторожно неся меч вертикально, чтобы ни за что не зацепить в потемках, побрел, пошатываясь спросонок, за Эвисом – его силуэт мелькнул передо мной в слабо освещенном проеме двери. В дверях я столкнулся с Реостатом: его, как видно, Эвис разбудил чуть раньше, потому что шкипер был уже полностью одет, и мечи висели у него на поясе.

– Здорово, Майк, – хрипло прошептал Рыжий. – Поспал маленько?

– Часа два, – не менее хрипло ответил я.

– Пойдем морды сполоснем. Я бы и зубы почистил. Надо очухаться как-то.

Мы вышли во внутренний дворик и несколько минут плескались у примитивного рукомойника, пытаясь холодной водой освежить лица настолько, чтобы по крайней мере не зевать слишком отчаянно.

При красноватом свете одной из лун (второй не было видно за облаками) Эвис выглянул из дверей дома.

– Спускайтесь, – услышали мы его шепот. – Уже скоро.

Мы направились в глубину дома, ко входу в подвал. У лестницы, слабо освещенный снизу отблеском свечи, нас ждал князь Святослав.

– Дик уже спустил Фродо вниз. – Князь был полностью одет, даже шлем надвинул. – Пошли. Первый гонец прибыл. Вот-вот уже.

Мы спустились на два пролета вниз. Подвал доктора Хана был обширен: здесь у старого ученого была лаборатория – вся современная аппаратура, которую он не желал открыто держать в комнатах наверху; здесь он хранил кое-какие припасы, и здесь, как он сказал нам, часто ночевали заезжие кловиты. Я не очень понимал, какую именно роль у кловитов играл сам доктор Хан – тем более, что он, судя по всему, был верующий мусульманин; во всяком случае, одно было ясно – его обширный дом был одним из тайных центров кловитской веры в Алеума. Кловизм в королевстве Аваукула не был господствующей религией (эту роль выполнял некий культ Шести Сил), но не был и религиозным подпольем: кловиты исповедовали свою веру вполне легально, хотя местный закон запрещал им многое, что было позволено адептам Шести Сил, в частности – собрания вне молельных домов, шествия, публичные праздники, а самое главное – прозелитическую деятельность среди тех, кто поклонялся Шести Силам. Впрочем, и сама природа учения кловитов требовала от своих последователей закрытости в общении с миром, где, согласно воззрениям Клови-учителя, царил диавол. Провозглашая своей целью пролитие света учения Клови-учителя на каждую страдающую душу, кловизм тем не менее всецело полагался на добровольность прихода этих самых душ к учению, или, как было принято говорить у кловитов, к Свету. Избегая шумных сборищ и показного благочестия, кловиты жили простой и суровой жизнью, деятельно помогая нуждающимся (в том числе, и в особенности, не принадлежащим к их учению), но никоим образом не афишируя свою благотворительность.

Тусклый свет немногих свечей озарял ту часть подвала, где мешки и ящики с припасами были сдвинуты к стенам, чтобы освободить место в середине. На мешках у стены лежал бледный Фродо, при нашем с Реостатом появлении с трудом помахавший нам рукой. Доктор Хан, полный, завернутый в широкий темный бурнус, с рассыпанной по плечам обильной седой шевелюрой, восседал на массивном табурете возле Фродо. Святослав и Дик, который заново заплел волосы в тугую косу и по местной моде надвое расчесал бороду, поманили нас к себе: они сидели на ящиках у ног Таука. Юный Эвис тоже казался очень бледным и явно волновался, вертясь на табуретке у самого входа: еще бы, такое событие!

Остальных я не знал. Это все были кловиты: суровые, исполненные внутреннего достоинства бородатые физиономии мужчин, у которых непокрытые волосы были единообразно схвачены зелеными лентами; гордые и спокойные лица женщин, обрамленные одинаковыми по покрою, но разными по ткани и оттенкам платками. Часть кловитов сидела, подчеркнуто скромно стараясь не обращать на нас внимания (я уловил несколько любопытных взглядов, тут же смущенно отводимых в сторону, едва я ловил их). Остальные стояли полукругом, вполоборота к нам, слушая закутанного в длинный плащ гонца – тот рассказывал что-то с едва скрываемым пылом, но говорил столь тихо и при этом столь иносказательно, что я никак не мог уловить, о чем именно идет речь.

– Как ты? – потихоньку спросил я Фродо, наклонившись к нему.

– Ничего. – Фродо было трудно говорить, хотя доктор Хан давал ему обезболивающее. – Могло быть хуже. Одно жалко: я не смогу идти с вами дальше.

– Ты сделал больше, чем мог любой из нас, – тихо сказал ему Реостат. – Ты собрал нас вместе и распутал все загадки.

– Еще не все, – прошептал Фродо. – Главное еще неизвестно. Куда он девал их?

В этот момент тихие разговоры среди кловитов прекратились, все они поднялись на ноги и, повернувшись к дальнему углу подвала, где за портьерами был скрыт выход из тайного подземного хода, склонились в долгом поклоне.

– Вы не обязаны кланяться, – шепотом сказал нам доктор Хан, который встал со своей табуретки и наклонил седую голову. – Но проявите уважение.

Мы склонили головы; Святослав положил правую руку, сжатую в кулак, на покрытую кольчугой грудь.

Я видел, как кловиты расступались, распрямляясь по мере того, как мимо них в нашу сторону проходил некто в глухом, до пола, черном плаще.

Закутанная в плащ фигура остановилась перед нами.

Я осмелился поднять голову.

На нем был капюшон: в полутьме я едва мог уловить блеск глаз под ним.

Он некоторое время смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого. Я слышал его спокойное дыхание. Мужчина, довольно невысокий; пока это было все, что я мог сказать о нем.

На меня он смотрел очень долго – наверное, не менее минуты.

– У тебя есть некий шар, отличающий слуг диавола от сынов Света, – шепотом сказал он наконец. – Ты можешь показать мне его?

Я извлек из пояса хрустальный шар и протянул его на ладони.

Руки Клови-учителя были в тонких замшевых перчатках; я увидел только, что кисти рук у него совсем некрупные.

Он медленно поднес шар к своему лицу; я видел, как шар озарил его солнечным отблеском, но не успел разобрать черты лица – увидел только живые темные глаза.

Потом он медленно повернулся вокруг себя, держа шар на ладони. Ни одного зеленого отблеска.

– Здесь нет прислужников Врага, – прошептал наконец Клови-учитель, протягивая мне шар. – Мы можем говорить.

Жестом он подозвал одного из кловитов, повернулся к нему и что-то прошептал. Тот тут же направился к остальным, что-то показывая им руками, и вот уже кловиты повернулись к нам спиной и сделали несколько шагов вглубь подвала; вокруг нас образовалось пустое пространство, огражденное стенами и спинами.

Клови-учитель взглянул на доктора Хана.

– Присядь, мой друг, – прошептал он. – Ты не должен стоять передо мной. Не должны стоять и вы, – повернулся он к нам. – Прошу вас, сядьте.

С этими словами он сделал еще пару шагов, пройдя вплотную ко мне, и уселся на один из ящиков возле Фродо.

– Я слышал, что двое из вас были ранены в битве с демонами, – прошептал он. – Я знаю, что погиб один из моих братьев, сынов Света. Это правая битва, и я сочувствую пострадавшим.

Он помолчал. Мы осторожно опустились на ящики и мешки возле него.

– Пять дней назад ко мне явился сам Сатана, – шепотом сказал Клови-учитель, выдержав небольшую паузу. – Тот, кого вы именуете Хозяином. У него есть истинное имя, но мы не можем произносить его. Так или иначе, это был он, в одном из своих самых грозных воплощений: он был воином в красном плаще, голова которого увенчана рогами буйвола, воздух вокруг него трещал, как во время грозы, и запах серы едва не удушил меня.

Клови-учитель снова помолчал.

– Всю мою жизнь, и всю мою прежнюю жизнь, и все мои другие прежние жизни, до того, самого первого, кто носил имя Клови-учитель шесть веков назад, я готовился к этой встрече. И все же, вероятно, готовился недостаточно. Не скрою, Хозяин страшен. Рядом с ним сразу понимаешь, что он – иной, что он древен и страшен, как смерть, и что силы одного человека, даже если он Клови-учитель, за которым – опыт шести веков… силы эти недостаточны даже для того, чтобы спокойно выносить его присутствие. Не скрою, мне потребовались все мои силы, которые пока очень скромны, только для того, чтобы не склониться перед ним.

Клови-учитель быстрым движением сбросил капюшон. Я услышал, как изумленно вздохнул Святослав. Признаться, и мне непросто было не выглядеть уж слишком пораженным: Клови-учителю было лет двенадцать, не больше. Лицо его было совсем детским, но впалые щеки и глубина огромных черных глаз делали его старше. Длинные, густые черные волосы, схваченные надо лбом скромной зеленой лентой, обрамляли его лицо.

– Сатана, которого вы именуете Хозяин, – продолжал Клови-учитель, – говорил со мной, причем на моем родном языке. Он сказал, что мне выпала огромная милость, потому что он следил за мной и за всеми моими благородными предшественниками, и он уверен, что мы, последователи Света, именно те, кто поможет ему.

Мальчик помолчал, глядя на свечу над головой Фродо. Огоньки подвижно плясали в его черных глазах. Когда он снова заговорил, он продолжал рассказывать очень тихо, но уже не шепотом – он перестал скрывать, насколько детский у него голос.

– Он сказал мне то, о чем я и так знал – ну, или догадывался. Он считает, что люди, пришедшие с Доброглаза – их в теперь в обитаемом мире больше всех, целых сто тысяч тысяч тысяч – впали в гордыню и мешают ему установить во всем мире справедливое правление и тихое благоденствие, к которому он так стремится тысячи лет. Он пытается сдержать распространение по обитаемому миру людей с Доброглаза. Доброглаз, – пояснил Клови-учитель, видя наше замешательство, – это наше название той звезды, откуда родом ваши предки. Вы именуете ее Солнце. – Это последнее слово он произнес на линке, а не на своем языке. – Он уверял меня, что ему ненавистно насилие, что он не терпит крови и не собирается ее проливать. Он нашел какое-то средство, которое якобы выше моего понимания, и поэтому он не станет рассказывать мне подробности. Но он знает, что я и вообще последователи Света – за свободную жизнь каждого хелианина, а значит, как считает Сатана, то есть Хозяин – против вас, людей с иных миров. Он сказал мне, что это именно он делает так, чтобы последователей Света не притесняли в королевствах Севера, и что я должен быть благодарен ему за это; иначе, сказал он мне, наши братья гнили бы в темницах, как четыреста лет назад при Амаоре Глухом. И еще сказал он, что, раз мы против распространения в наших краях людей с иных миров, мы с ним боремся за единую цель, и поэтому он решил оказать мне великую честь и доверить мне взять на сохранение кое-что, что крайне важно для него в его неустанных трудах. Если я сохраню это нетронутым, я помогу ему одержать крупнейшую победу, которая положит начало обузданию гордыни и прекращению расползания страшной заразы по всей Галактике.

Это последнее слово было вновь произнесено на линке.

– Я знал, что Сатана пытается опереться на тех, чьи предки не вышли с Доброглаза, а родились на своих мирах, – пояснил Клови-учитель. – Я знаю, что среди его слуг есть хелиане и есть астлины. Мне сообщили, что против вас здесь, в Алеума, он использовал наемные тела бойцов-астлинов. Но ведь среди его слуг множество тех, кого вы называете террагенами – потомков выходцев с Доброголаза. Вообще, я должен сказать вам, убежденность Сатаны в том, что мы против людей с иных миров – его очередной обман, но обманывает он сам себя. Никто не противен нам более, чем сам он, и в этом противостоянии мои братья – на вашей стороне.

Клови-учитель наклонил голову, разглядывая извлеченную из-под плаща золотую пластинку.

– Он дал мне вот это, – проронил он наконец.

Тонкая, затянутая в замшу рука мальчика передала мне увесистый золотой прямоугольник, размером с рублевую бумажку моего детства. Гладкая, почти зеркальная поверхность прямоугольника была нарушена только в двух местах: на одной ее стороне в верхнем правом углу была то ли вырезана, то ли вдавлена маленькая пентакратия, а на другой прямо в середине изображены то ли буквы, то ли руны, напомнившие мне то ли кириллическое, то ли латинское, но в любом случае непонятное СТРТ.

Я передал золотую пластинку дальше по рукам. Дольше всех ее рассматривал Фродо; когда он вернул мне тяжелый, тускло блестящий в сумраке знак, руки его дрожали.

– Я не думал, что когда-нибудь увижу эту вещь своими глазами, – тихо сказал Таук. – Это пайцза, знак высшего благоволения Хозяина. Он дает ее тем, кто должен уцелеть, когда он будет истреблять и порабощать человеческий род. Он гордится этим изобретением, хотя он всего-навсего позаимствовал его из земной истории. Написанное в центре – это одно из тайных имен Хозяина, изображенное древними письменами, когда-то дарованными им своим прислужникам в эпоху земного средневековья. Я не стану произносить это имя здесь.

– Я, кажется, догадался, что это за имя. Я тоже буду молчать, – успокоил я Фродо, возвращая пайцзу Клови-учителю.

– Я был так занят борьбою со своей слабостью, что почти ничего не отвечал Сатане, – пояснил тот, продолжая держать пайцзу на ладони и не сводя с нее глаз. – Как видно, он принял эту мою неразговорчивость за признак преклонения перед ним и согласия с его словами. Едва золотой жетон оказался у меня и я наклонил голову, чтобы разглядеть, что он дал мне, как Рогатый обрадовался, решив, что я признаю его власть, и хлопнул в ладоши. Он явился мне на поляне в нашей священной роще – не на той поляне, где шесть веков назад первый Клови-учитель постиг Истину, а на той, которую всегда очищают от чертополоха, который там так буйно растет. И вот прямо посреди поляны после его хлопка в ладоши, от которого запах серы еще усилился, почти что вышибив из меня дух, возникли восемь могучих демонов, которые попарно держали по большому, тщательно запакованному мешку. Я сразу понял, что в мешках этих человеческие тела – вероятно, живые люди, потому что мешки безвольно обвисали и были гибкие, но, скорее всего, люди спящие или одурманенные, потому что они не двигались.

Рука в перчатке сжалась, скрыв от нашего взгляда золотую пайцзу.

– Решив, что моя воля окончательно сломлена и я готов выполнять приказы, Рогатый снисходительно велел мне не бояться его милостей и немедленно поместить эти четыре мешка в какое-нибудь надежное место, где я должен буду хранить их несколько дней, пока сам Сатана будет устраивать, как он выразился, дальнейшее будущее этого груза. И я было решился согласиться, с тем, чтобы освободить тех четверых несчастных, что были заключены в эти мешки, едва лишь Великий Враг оставит меня с ними одного. Но не успел я открыть рот, как один из мешков забился и замычал: как видно, тот, кто содержался внутри, начал приходить в себя. Сатана очень разгневался и лично снизошел до того, чтобы пнуть мешок своей огромной ногой, заканчивающейся тяжелым, золотом подкованным копытом. И тут я не выдержал. Я закричал и бросился закрыть этот мешок своим телом. Я не скрою: я потерял всякую власть над собой. Я проклял Рогатого всеми известными мне проклятьями. Я велел ему немедленно освободить этих несчастных. Я сказал ему, что он чудовищно ошибся во мне, потому что я не на его стороне, я не прислужник ему, и я не стану выполнять то, чего он желает от меня.

Клови-учитель замолчал, потому что волнение помешало ему говорить дальше. Впрочем, он справился с собой.

– Его гнев был ужасен. Он вызвал грозу без туч, обрушил несколько деревьев в роще и попытался ударить меня молнией, но все это не произвело на меня ни малейшего впечатления, потому что совесть моя чиста, а фокусы Врага действуют только на тех, чей дух смущен или поколеблен. Он вновь пытался убить меня, на этот раз струей серного дыма, но тут я, со всей моей верой, осенил его знаком Света, и он исчез, а с ним – о ужас – исчезли и пленники в мешках! В смятении, ужасе, жалости и гневе я молился за жизнь этих несчастных, молился до глубокой ночи, и вот среди ночи Враг явился снова, на этот раз один. Он был суров, но сдержан, словно хотел показаться мне справедливым отцом, смиренно упрекающим своего нерадивого сына, но готовым простить. Он много говорил. О, он очень, очень говорлив! Когда его не останавливаешь, он, кажется, может говорить часами, упиваясь звуками собственного голоса – а в этом воплощении, нельзя не признать, голос у него весьма мощный и звучный. Я не верил своим ушам: он, кажется, продолжал искренне считать, что я на его стороне, и пытался вновь склонить меня выполнить его приказ. Он сказал, что готов простить меня за мою вспышку, потому как понимает, что я, якобы, отравлен влиянием распространившейся по Миру гордыни, но что сердце мое чисто и, якобы, склонно к справедливому и спокойному правлению, к которому он стремится. Он сказал, что может временно подержать свой "груз" в другом месте, на иной земле, именуемой Телем – там, над нашими головами, на той белой звезде, что каждый вечер описывает такую яркую дугу по небу от заката до полуночи. Но там ненадежно, сказал он. Там, сказал он, не так-то просто совершить то, что он собирается совершить, когда настанет срок. Ему, сказал он, нужно, чтобы кругом было тихо, и спокойно, и не было иноземцев – вот именно как в нашей священной роще у гор. Он готов простить меня, но требует, чтобы я беспрекословно выполнил то, что он хочет… Я сделал вид, что колеблюсь: ведь военная хитрость, применяемая против врага – не обман. Я спросил его, неужели нет тихих и спокойных мест на Телеме. Он засмеялся в ответ. Хочешь спрятать что-то в людном месте – положи на самом виду, поучал он меня. Телем многолюден. Он спрятал свой груз в одном из самых людных городов, в подвале одного из самых людных зданий, где каждый день бывают тысячи людей, и мало того – комнаты этого здания тысячи тысяч и даже десятки тысяч тысяч людей каждый день видят на светящихся картинах в своих домах, самодовольно рассказывал он мне. Но там все же есть риск, что "груз" не дождется нужного часа. Грядет великий час, уговаривал он меня. Час, когда совпадут движения нескольких самых важных звезд Мира. И тогда, уговаривал он меня, он исполнит предназначенное, и гордыня в Мире умалится, а час наступления справедливого и благоденственного правления приблизится. Моя роща, уговаривал он меня, как нельзя лучше подходит ему. Не хочу ли я еще один золотой жетон, больше и красивее предыдущего, дающий еще больше власти, могущества и защиты? Он даже показал мне этот жетон. А если я буду упрямиться, вкрадчиво и угрожающе сказал он, то он раскроет мой обман и плутни перед моими братьями.

Мальчик тихо, но искренне засмеялся.

– Вот тут я расхохотался. О каких плутнях может он вести речь, если моя совесть чиста, а вера неколебима? Я снова осенил его знаком Света, и запер возможность его возвращения, произнеся Великий символ. Больше он не появлялся. А я провел остаток ночи в молитве и размышлениях о спасении жизни тех четверых, в мешках. Как я, живущий здесь, мог послать весть на далекую землю Телема там, в небесах? Я должен был связаться с кем-то, кто мог отправить весть дальше. И, едва рассвело, я выпустил голубя, подаренного мне моим первым другом среди иноземцев – почтенным Рашидом Ханом. Голубь в тот же день принес почтенному другу мою весточку. И тут вскоре с ним связались вы. Теперь вы здесь, вы слышали мой рассказ, вы знаете все, что знаю и я. Заклинаю вас: теперь торопитесь. Спасите тех четверых. У меня есть твердое ощущение, что, спасая их жизни, вы спасете весь мир.

Мальчик обвел всех нас взглядом, заглянув в глаза каждому. Потом встал и быстро накинул на голову капюшон.

– Да хранит вас Свет, – произнес он торжественно. – Спешите. Мы все будем молиться за вас.

С этими словами он повернулся и скрылся за спинами своих последователей. Несколько секунд шевеление среди тех, кто расступался, пропуская своего вождя к подземному ходу, отмечало его движение. Затем все стихло. Кловиты стали быстро расходиться – некоторые вслед за своим учителем в подземный ход, но большинство – по лестницам наверх. Вскоре в подвале остались только мы, доктор Хан и взволнованный, бледный Эвис. Клови-учитель ушел.

Мы переглянулись.

– Один из самых людных городов Телема, – проговорил Фродо. – Одно из самых людных зданий, комнаты которого десятки миллионов людей каждый вечер видят на светящихся картинах в своих домах. Телецентр!

– Телецентр, несомненно, – подтвердил Лестер. – Подвал телецентра. Я бывал в телецентрах в Нова-Москве, в Сент-Андресе и в Лиссе. Сент-Андрес – вряд ли. Там телецентр – это комплекс из множества студийных зданий, рядом с Веселым Лесом. Никакого "самого посещаемого здания" там нет.

– Все верно, – подтвердил Реостат.

– Телецентр в Нова-Москве? – продолжал Лестер. – Тоже вряд ли. Кроме как на Сибири, тамошнее телевидение вряд ли где смотрят. А вот Лисс… Скорее всего, это именно Лисс. Огромный город, сорок миллионов населения. Почти все телеканалы в Лиссе работают в одном и том же здании, оно называется Римайн-Билдинг – это очень большой комплекс, шестьдесят этажей, нижние этажи тянутся километра на полтора вдоль озера Кула. Да, там должны быть большие подвалы, где можно что-то надежно спрятать. И, самое главное, Лисс – столица. Телевидение из Лисса смотрят по всему Телему и даже в Космопорте, ведь штаб-квартира канала TelemVision, который в Космопорте идет на седьмой программе ТВ, находится как раз в северном крыле Римайн-Билдинг. Так что, если вы меня спросите, я скажу так: восемь из десяти, даже девять из десяти за то, что Хозяин спрятал их в подвальных помещениях Римайн-Билдинг в Лиссе, на Телеме.

– Что означало это – про великий час, когда совпадут несколько самых важных звезд? – спросил Реостат. – Неужели про изоспинальное противостояние?

– Скорее всего, – тихо проговорил Фродо.

– Не понимаю, – откликнулся я, и Святослав тоже покачал головой недоумевающе.

– Долго объяснять, – с сожалением покачал головой Реостат. – Современная физика… В общем, раз в несколько абсолютных лет инерционная навигация на несколько суток становится гораздо менее энергозатратной, чем обычно – во всяком случае, на основных галактических маршрутах на Солнечной Стороне, потому что изоспинальные давления обратной массы… ну, темной массы Галактики… в этот момент на тех векторах, которые мы используем для навигации, уравниваются, и соотношение кпд-инерционность резко прирастает…

Мы со Святославом переглянулись, и молодой князь серьезно сказал:

– Чур, чур, чур меня.

Все засмеялись, даже Фродо еле заметно улыбнулся.

– Но если он предпримет какие-то решительные действия именно в момент изоспинального противостояния… – медленно произнес Реостат, отсмеявшись. – Тогда у нас есть точная дата. И, кстати, я понимаю, почему он ее выбрал: ведь если он уничтожит четверых похищенных, вызванные этим изменения реальности будут мгновенными, распространятся по всей Галактике в течение максимум одной относительной секунды, а это может вызвать гравитационные парадоксы… изменения прямой и особенно обратной массы… н-да… может получиться совсем не то, чего он добивается: открытие новых коллапсаров в стабильных регионах, изменения звездной материи и так далее. А изоспинальное противостояние изрядно эту ситуацию сгладит, действительно…

Реостат задумался. Дик задумчиво кивал, и на бледном, утомленном лице Фродо, которое так непривычно смотрелось без очков, я тоже видел понимание и озабоченность. Мы со Святославом опять переглянулись, и князь хриплым шепотом сообщил мне:

– Ни шиша я не понимаю, но вишь, как призадумались… видно, дело серьезное.

– Серьезное, да… – откликнулся Дик. – Во всяком случае, это дает нам точные даты. Роби, когда там у нас ближайшее противостояние?

– Да то-то и оно, что ровно через месяц, – мрачно сказал Реостат. – Тридцать дней осталось до начала. Ну, тридцать один – до первого пика. Значит, на все про все у нас месяц. А это значит, что отправляться в путь нам надо буквально завтра. Потому что где гарантия, что он не будет искать нового надежного укрытия, не найдя его у Клови?

– Нет такой гарантии, – прошептал Фродо. – Завтра отправляйтесь. И будьте на связи постоянно – и со мной, и со Стивом. Вместе все проверим… Найдем… Доктор Хан обещал мне спутниковый канал в Галанет, я буду все время консультироваться со Стивом и с верными людьми в Сети, с тем же МегаСаном, тем более, что Телем – имперская колония. Приедет Мари – поможет, я думаю – возьмет часть переговоров на себя… Удачи вам всем, и да хранит вас Свет. А сейчас… ребята, я посплю немного. Я очень устал…

В ту же секунду глаза Фродо закрылись, и он задышал тихо и ровно. Встревоженный доктор Хан подошел к нему, пощупал пульс и, взглянув на нас, прошептал:

– Пожалуй, я оставлю его спать здесь. Он и так слишком много двигался и волновался для своего состояния. Завтра утром мы перенесем его наверх, в постель.

Мы поднялись в холл и вышли во дворик. Небо было ясное, звездное, слегка красноватое из-за света лун, которых мы не видели за гребнем крыши. Было холодно. Несколько минут мы стояли, вглядываясь в очертания созвездий. Первым опустил голову Дик Лестер, и вслед за ним мы все перевели взгляд со звезд на лица друг друга. Некоторое время мы молча переглядывались, как будто ожидая какого-то решения, которое, конечно же, было уже принято.

– Так вот, мужики, – наконец, медленно произнес Реостат. – Что делать будем?

Фрахта на Телем с Хелауатауа мы не нашли. Да, собственно, и искать его было бесполезно: с полузакрытой планеты ничего, кроме небольшого количества сверхтяжелых обогащенных руд с двух федеральных шахт необитаемого южного полярного материка, не вывозилось. Больше того, выяснилось, что мы не можем просто так взять и вылететь на Телем без фрахта, приди нам такое в голову (собственно, оно и пришло, почему об этом и зашла речь). Перемещение всех кораблей в околопланетном пространстве Хелауатауа контролировалось федеральным Управлением по режиму, а оно не одобряло бесцельных перемещений. Реостата и меня принял в своем кабинете в Колонии заместитель Управляющего, очень приятный, подтянутый чернобородый офицер с подкупающей белозубой улыбкой, по имени Садриддин Резакули. Первые четверть часа он с вызывающим безотчетную симпатию смущением рассказывал нам, почему он не может разрешить нам вылет «просто так». Потом еще около получаса мы (точнее, в основном я) провели в беседе о древней иранской литературе: я имел о ней самое туманное представление и наобум называл какие-то имена вроде Рудаки, Низами и Фирдоуси, нимало не заботясь о том, имеют ли они к древней Персии хоть какое-нибудь отношение, потому что сам милейший Садриддин знал из всей литературы своих древних предков одно только имя – Омара Хайяма, которому почему-то приписывал монолог Гамлета, каковой с чувством продекламировал на ломаном фарси (языка предков доблестный офицер почти не знал). Потом Резакули кликнул ординарца, оказавшегося очень робкой темнокожей барышней в форме мичмана, и велел подать чаю, после чего в дело вступил Реостат, рассказал Садриддину, как на Телемской Сибири заваривают чай в кипящем молоке с маслом, солью и красным перцем, намекнул, что всегда мечтал служить в земном Космофлоте, и наконец откровенно спросил, какие у нас вообще перспективы.

Резакули долго мялся, смущенно дергал себя за бороду, барабанил пальцами по столу и наконец обиняками объяснил, что по инструкциям он вообще может дать нам старт только под конвоем федерального перехватчика и только в направлении Земли-Большой, но тут при Управлении есть небольшой аффилиат, ну – аффилированная федеральная коммерческая структура, так они могут нам оформить легальный фрахт до Станции Толиман, откуда мы уже будем вольны лететь куда нашей душеньке будет угодно, так что федеральный перехватчик может и не понадобиться, а самого фрахта, то есть груза, может в действительности и не оказаться, потому что, понимаете ли, схема финансирования Управления по режиму такая запутанная, что часть бюджета приходится привлекать из коммерческих средств…

– Сколько? – напрямую спросил наконец Рыжий, устав вникать в бюрократические осложнения федеральной администрации.

Выяснилось, что твердой таксы не существует, но если взять средний фрахтовый задаток каботажника нашего тоннажа и умножить на небольшой коэффициент, то…

Реостат и в эти тонкости вникать не стал: он твердо знал, чем мы располагали и сколько при указанных условиях мог составлять средний фрахтовый задаток, так что снова рванул напрямик:

– Две пятьсот земными хватит?

Выяснилось, что это, собственно, все против правил, и если проводить через банк и внебюджетные счета Управления, то этого, конечно, может не хватить, но…

– Я и говорю: две пятьсот земными, прямо сейчас, наличными в имперской валюте – хватит? – терпеливо повторил Реостат.

Короче говоря, одна имперская двойная золотая гинея, или две тысячи четыреста долларов Конфедерации, плюс четыре имперские десятки-кроны в банкнотах – в общей сложности восемьсот сорок имперских марок – решили дело, и буквально еще через полчаса хождений по разным кабинетам нисходящей иерархии Управления по режиму все необходимые бумаги были у нас, так что Реостат, Дик Лестер, князь Святослав и я смогли вылететь на Станцию Толиман, куда мы также направили Ланселота и Куниэда Като. Собственно, им и направляться никуда не пришлось: они до сих пор так и сидели на Станции Толиман в ожидании попутки на Хелауатауа, так что нам просто нужно было позвонить им и сказать, чтобы они переписались из листа ожидания на Хелауатауа в лист ожидания на Телем и заранее забронировали места на Реостатовом корабле, у которого не было лицензии на регулярные пассажирские перевозки, но было "право разовых попутных пассажирских транзитов", что в данном случае было совершенно одно и то же. Фродо оставался на Хелауатауа до излечения, и буквально через пару дней к нему уже должна была прилететь Мари, с небольшой помощью Сатклиффовых умельцев с Компа оформившая-таки командировку на Хелауатауа (якобы для проверки каких-то данных в архивах Колонии). Вечером понедельника, третьего дня после битвы на рыночной площади в Алеума, мы вылетели на Станцию Толиман.

Перелет продлился немногим больше трех суток. Он был не менее утомителен, чем перелеты от Тартара до Компа и от Компа до Хелауатауа, но более продолжителен, так что я успел за эти три дня искренне возненавидеть обшарпанные помещения ракеты R2 и почти радовался перспективе снова оказаться в узких, неуютных и неприветливых коридорах Станции Толиман.

Как частный корабль, следовавший на Станцию не по расписанию, мы смогли причалить только в самой нижней зоне ее тридцатикилометрового волчка, там, где к основанию диска был пристыкован один из двух древних имперских дредноутов, служивших вместилищем обширного экипажа-семьи Станции Толиман. Впрочем, это было удобно: где-то здесь, в нижней зоне, находился и накопитель для ожидающих своего полета транзитных пассажиров, наглухо отделенный от зон пересадки – как по соображениям карантинной безопасности, так и, скорее всего, по каким-то иным соображениям, интересоваться которыми у мрачного, немногословного, увешанного оружием и закутанного в тяжелые глухие одежды персонала Станции как-то даже не очень хотелось. Именно там, в этой зоне, ждали нас Робин Худ и сын самурая.

Лестер и Святослав в это время еще спали: стыковка произошла ранним утром по абсолютному времени. Так что свидетелем переговоров шкипера Реостата с диспетчерской поначалу был только я. Мне не спалось, и в пять по абсолютному я присоединился к Кригеру на вахте, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, навеянных не менее мрачными снами, в которых всю ночь фигурировал Хозяин – то такой, каким его описал Клови-учитель, то есть с рогами и в красном плаще, то какой-то мутный и расплывчатый, но все равно угрожающий и страшный (пожалуй, я даже не смог бы объяснить, чем именно он был страшен).

– Есть захват, – буднично говорил Реостат, небрежно шевеля левой рукой, закованной в управляющий кораблем такт-сенсор, а правой быстро отключая группу за группой какие-то режимы на консоли управления. – Есть стягивание. Есть стыковка. Спасибо, диспетчерская. Разрешение на выход?

– Добро пожаловать на борт Станции Толиман, – гнусаво и равнодушно откликнулась диспетчерская в динамиках. – Разрешения на выход нет, борт R2.

– То есть как это нет? – прищурился Реостат.

– Разрешения на выход не дает вышестоящий старейшина, – пояснила диспетчерская. – Ждите обновлений.

Реостат глянул на меня – лохматый после ночи на вахте, осунувшийся, злой и ехидный.

– Папочка, кажется, не разрешил детишкам пускать Рыжего Реостата, – не очень понятно объяснил он мне крайне веселым тоном, который, судя по всему, ничего хорошего диспетчерской Станции Толиман не предвещал. – А вот мы сейчас на уровень выше…

Он решительно простучал правой рукой по коммуникационной панели, вызывая более высокое толимановское начальство.

– Главный старшина смены диспетчерской Станции Толиман, – солидно отозвались в динамиках, и на стенной панели перед консолью появилось плоское черно-белое изображение молодого бородатого мужчины в темном бурнусе, капюшон которого был надвинут на лоб, почти не позволяя разглядеть глаза.

– Шкипер Кригер, частная транспортная химракета, борт R2, – весело сказал Реостат. – Нам дана стыковка, узел 934, стыковка совершена. Ожидаю двух транзитных пассажиров, записанных на мой борт. Диспетчерская не дает разрешения на выход.

– Борт R2, все верно, – ломким баском откликнулся главный старшина смены диспетчерской. – Вышестоящими старейшинами до особого разрешения отказано как в выходе экипажа вашего судна на борт станции, так и в посадке указанных пассажиров. Ожидайте обновлений решения.

– Ах вот как, – протянул Реостат и снова постучал пальцем по панели, выбирая следующий уровень в списке контактов Станции Толиман.

– Дежурный старейшина транзитно-пересадочной службы Станции Толиман, – услышали мы после некоторого ожидания, и на стенной панели снова возникло изображение, на этот раз объемное и цветное: полный бородач средних лет в бурнусе ярко-синего цвета, с тоненькой желтой каемкой по краю низко надвинутого на лицо капюшона.

Совершенно с той же интонацией, что и минутой раньше, Реостат весело отбарабанил:

– Шкипер Кригер, частная транспортная химракета, борт R2. Нам дана стыковка, узел 934, стыковка совершена. Ожидаю двух транзитных пассажиров, записанных на мой борт. Диспетчерская не дает разрешения на выход.

Голос дежурного старейшины транзитно-пересадочной службы был посолиднее, поглубже и потверже, чем у его юного подчиненного, но ответил Реостату он ровно то же самое:

– Борт R2, отказ подтверждаю. Вышестоящими старейшинами до особого разрешения отказано как в выходе экипажа вашего судна на борт станции, так и в посадке указанных пассажиров. Ожидайте обновлений решения.

– Имею я право узнать причины? – поинтересовался Реостат.

Дежурный старейшина смутился и затянул что-то вроде "мнэ-э-э-у-ау…". Реостат на секунду прижал сенсор на панели, заглушая свой микрофон, и подмигнул мне:

– Они обязаны объяснять причины!

– Причина отказа содержится в приказе вышестоящих старейшин, – выкрутился наконец дежурный старейшина транзитно-пересадочной службы. – Обратитесь к ним, вы имеете на это право.

– Как это сделать? – мигом переспросил Реостат.

– Нам запрещено несанкционированно давать эту информацию подозреваемым, – ляпнул бородач и тут же прикусил язык, но было поздно.

– Подозреваемым в чем? – Реостат моментально подался вперед, буквально впившись в экран взглядом. Одновременно он слегка развернул кресло, неудобно вытягивая вбок ногу – я секунду думал, что он хочет встать, но он просто лягнул меня в лодыжку, привлекая мое внимание, и, продолжая фиксировать взглядом глаза бородатого старейшины, пробежался пальцами по клавиатуре на консоли, в результате чего на одной из стенных панелей, соседних с физиономией толиманца в бурнусе, возникла надпись:

МАЙК ВОЗЬМИ ЕГО ПОД КОНТРОЛЬ СРОЧНО

Я тут же поднялся и, сделав шаг влево, наклонился к Реостату так, чтобы мое лицо отказалось в поле зрения камеры, расположенной в стенной панели напротив лица пилота.

"Я – старейшина", начал думать я первое, что пришло мне в голову. "Самый главный старейшина. Скажи этому человеку все, о чем он спрашивает. Скажи ему все! Не беспокойся, все в порядке, просто скажи!".

Дежурный старейшина транзитно-пересадочной службы оказался не так уж прост. Я видел, что глаза его затягивает дурманной пеленой психоподчинения, но он не сдавался. Не думаю, что он видел меня или, по крайней мере, осознавал, кого именно он видит, но то ли он был натренирован на обнаружение психоатаки, то ли я сам взялся за него не с того конца… Во всяком случае, ему хватило сил на то, чтобы прошептать:

– Психократическая атака…

Глаза его стремительно утрачивали выражение. Он поднес было руку к каким-то управляющим полям на своей консоли, но рука, явно против его воли, бессильно повисла в воздухе и затем, покачиваясь и вздрагивая, пошла назад, беспомощно оперлась на край консоли и затем соскользнула вниз, на колени старейшине, пропав из нашего поля зрения.

Я видел, что Реостат вынул руку из перчатки такт-сенсора, которая ему сейчас, на уже замершем в стыковочном шлюзе корабле, была явно не нужна, и заслонился от меня ладонью: шкипер был очень устойчив по части противостояния психоподчинению, но, конечно, мою полную, не сдерживаемую мощность ему было просто физически трудно выносить – тем более в непосредственной близости от себя.

"Я старейшина", упрямо продолжал думать я, не сводя глаз с покрывшегося крупной испариной лица толиманского офицера. "При мне можно сказать все, что у тебя спросит этот человек. Отвечай ему! Отвечай".

Прошло не менее полуминуты с начала моей неумелой, но, судя по всему, довольно эффективной "атаки", прежде чем дежурный старейшина транзитно-пересадочной службы глухим, полуобморочным голосом пробормотал:

– Согласно полученной службой безопасности Станции Толиман сведениям, экипаж вашего борта подозревается в попытке незаконного провоза на борт Станции Толиман оружия, наркотиков и фальшивой валюты.

Реостат присвистнул и спросил:

– Откуда получена такая информация?

"Отвечай этому человеку", напомнил я дежурному старейшине транзитно-пересадочной службы.

– От протоепископа Церкви Единого Сущего на Станции Толиман, премудрого Агара, – пробормотал толиманец. Глаза его совсем закатились. Казалось, он вот-вот должен был потерять сознание.

– Так. Как мне попасть к Начальнику Станции? – тут же спросил Реостат.

Голова дежурного старейшины транзитно-пересадочной службы начала клониться на грудь, но он еще довольно отчетливо пробормотал:

– Старейшина находится в своем рабочем кабинете. Девятый уровень, хорда А, центральная зона.

– Отпусти его, – шепнул мне Реостат.

"Ты свободен, ничего не произошло, тебе просто стало на минутку не по себе", подумал я, глядя на толиманца.

Едва его голова начала подниматься и руки собранно устремились к консоли, как Реостат моментально отключил связь.

– Так! – Шкипер вскочил на ноги. Он был чуть выше меня и сейчас, выпрямившись, казался каким-то особенно подвижным и сильным. Я уже знал: так бывает в те минуты, когда Реостат сильно сердит. – Майк, руки в ноги, собирайся, оставь здесь все свои документы, кроме идентифика "Реостат Лимитед". Ты мне нужен, идем.

– Куда? – спросил было я, но Реостат уже говорил в интерком, склонившись над консолью:

– Дик, Святослав, простите, вынужден вас разбудить. У нас тревога. Срочно в рубку!

– Куда мы идем? – не отставал я.

– В задницу мы идем! – гаркнул на меня шкипер. – Одет для выхода, нет? Иди куртку надень, у них тут не жарко, шестнадцать градусов! Будешь чихать – потеряешь контроль! Ну, бегом, чего стоишь?

Ледяные глаза Реостата глянули на меня так пронзительно, что я, почти что помимо воли, буквально вылетел из рубки, столкнувшись в тамбуре со Святославом, который не стал терять время на одевание и прибежал прямо в белой, с трогательной красной вышивкой крестиком у горла, длинной исподней рубахе и белых исподних штанах чуть ниже колена. На лесенке мы еле разминулись с Диком, который был гол по пояс, но успел натянуть свои мерцающие штаны с лампасами. Схватив в каюте куртку, я снова бросился было к рубке, но Реостат уже был внизу, у выходного тамбура, и кричал оттуда:

– Понял меня, Дик? Полное молчание по радио, полный игнор, и все! Жди шесть часов, и если мы не вернемся, вызывай моего страховщика из Ассоциации, требуй у него аварийного пилота, и рвите когти на Телем или обратно на Комп! Понял?

– Понял, понял, – успокоительно прогудел в трансляции голос Дика, тамбур открылся, и мы вылетели на самую нижнюю палубу Станции Толиман.

Сектор, где мы оказались, выглядел голо и бесприютно: голые стальные стены, вздымающиеся к следующей палубе метрах в пятидесяти над нами, голый стальной рубчатый пол, голые могучие шпангоуты, рассекающие стены каждые тридцать метров, тусклый свет редких, неярких газосветных ламп, живо напомнивших мне ведущий к Цитадели Хозяина подземный ход, холодный, пахнущий металлом воздух и полное одиночество – во всем этом огромном помещении между переборками, делившими палубу на сегменты через каждые семьсот метров, кроме нас, не было ровным счетом никого, и ни на одном, кроме нашего, стыковочном узле – а их в поле нашего зрения было не менее полутора десятков – не горели табло, указывающие на то, что в доке узла находится пристыкованный корабль.

– Ш-ш-айтан, – прошипел сердитый Реостат. – Ну конечно, еще и в пустой сектор нас загнали. Глянь-ка на шар.

Шар был зеленый. Не интенсивно зеленый, как было в Цитадели, но вполне определенно зеленый, и очень яркий. Не слишком близко, но и не слишком далеко от нас находились либо прислужники Хозяина, либо какая-то служащая им техника. Ни то, ни другое ничего хорошего не обещало.

– Мне тут не нравится, Роби, – пробормотал я. – Тут гоблины кругом. Надо валить отсюда, пока нас не взяли за жабры!

– Holishit, – пробормотал Реостат. – Вот попали! Непосредственная угроза?

– Не совсем. Просто окружение такое… Это пока еще не на нас направлено. Но они где-то тут.

– Понятно. Ну, идем разберемся с начальством, заберем наших ребят и будем, правда, рвать отсюда когти.

Он энергично сунул руку в карман комбинезона, и я уставился на него, ожидая, что он сейчас вытащит оттуда оружие.

Но в руке шкипера оказалась только маленькая, не больше визитной карточки, оранжевого цвета прямоугольная пластинка толщиной не больше миллиметра-двух.

– Подержи.

Я внимательно взглянул на пластинку. Она казалась сделанной из очень прочной пластмассы – наверное, из той, что называлась здесь кералитом. На ней не было ни знаков, ни надписей, только две черные точки, симметрично расположенные с каждой из ее сторон против небольшого полукруглого выреза на короткой стороне прямоугольника.

Реостат тем временем извлек из-под комбинезона пристегнутый к его внутреннему ремню цепочкой кей – то самое устройство, которое Фродо как-то определил как персональный кодирующий ключ-усилитель. Я уже знал, что такой предмет имеет любой флотский офицер, даже пилоты частных кораблей. Это тонкий, немного похожий на маленькую часовую отвертку кералитовый стержень оранжевого цвета, длиной миллиметров восемьдесят: если на него надавить в темноте, он светится. Это действительно ключ: при нужде любой замок на любом космическом корабле, если только замок этот не заблокирован специально, можно вскрыть, просто вставив в его гнездо тонкий конец кея. Кеем можно также, пользуясь им как переходником между любым информационным гнездом и персональным блокнотом, разблокировать любую аварийно замкнутую компьютерную систему. Кроме того, кей работает как усилитель сигналов личного браслета-регистра или блокнота, превращая их в таком случае, соответственно, в аварийный радиобуй или миниатюрный карманный сервер передачи данных. Я уже видел Реостатов кей, на котором он в давние времена тонким черным фломастером написал на родном языке сакраментальное "FUCK IMPERIA": он при мне открывал им корабль, когда мы вылетали с Хелауатауа. Теперь он с усилием воткнул тонкий конец кея в черную точку на кералитовой пластине. Раздался такой звук, как будто Реостат ломал грифель карандаша. Точка раздалась, пропуская тело кея, которое все дальше и дальше проталкивалось сквозь пластину, пока пластина не уперлась в опоясывающее толстый конец кея полупрозрачное кералитовое колечко. Раздался щелчок, и по поверхности пластины побежали еле заметные муаровые разводы.

– Готово, – пробормотал шкипер.

– Что это такое?

Вместо ответа Реостат подмигнул мне самым хулиганским образом:

– Никому не говори, что я так делал и что ты вообще видел такую карточку, ладно?

– Ну, ладно… – озадаченно пробормотал я.

– А теперь побежали. Видишь шлюз в конце сектора?

– Вижу.

– Нам туда.

– Ненавижу бегать, – пробормотал я, и мы побежали.

Следующие четверть часа мне никогда не забыть. Реостат при помощи своей хитрой карточки взламывал коды шлюзов, люков, эскалаторов и лифтов, а я прикрывал его от обнаружения, мысленно рассказывая всем, кто мог нас видеть, что на самом деле они не видят никого. Рыжий шкипер был зол, очень зол, и все время рассказывал мне об обидах, которые он претерпел от Станции Толиман в разные периоды своей бурной жизни. Список обид начинался знакомством с полицейской плеткой, когда юный Роби Кригер со слишком шумной, по мнению строгой полиции Станции Толиман, компанией таких же, как он, курсантов в штатском летел на первые в жизни курсантские каникулы, а заканчивался темной историей с подменой каких-то лицензий, затеянной нечистыми на руку боссами Летной Лиги и почему-то сочувственно воспринятой толимановскими старейшинами, которых Реостат – впрочем, бездоказательно – подозревал в связи с этим в получении от Летной Лиги какого-то рода взяток. Рыжий несся по коридорам Станции, как ураган, а за ним, пыхтя и пытаясь поймать дыхание, еле поспевал я. Мне еще и на шар надо было не забывать поглядывать. По счастью, по мере удаления от нижних ярусов угрожающая зелень в хрустальной капле рассеивалась, уступая место обычному сероватому фону.

Через пятнадцать минут мы были на девятом уровне в центральной зоне хорды "А". Здесь было довольно многолюдно, но не было видно ни единого пассажира или пилота – только закутанные в бурнусы члены экипажа Станции, часть которых была вооружена. Мы сразу отыскали приемную Начальника Станции – просто потому, что возле нее было больше всего народу, но все эти люди – в серых, синих, черных, бежевых и белых бурнусах с белыми, желтыми, красными и зелеными каемками на капюшонах, все мужчины бородатые, все женщины – с повязанными белой материей лбами – все эти люди интересовались вовсе не приемной, которую скромно охраняли два полицейских. Все они стояли в длинной, беспокойно переминающейся с ноги на ногу очереди, которая, змеясь, уходила в разверстые двери какого-то помещения напротив приемной, в противоположном конце обширного холла. Очередь медленно, примерно по человеку каждые десять-двадцать секунд, продвигалась внутрь дверей, хотя из них навстречу очереди никто не выходил: видимо, выход был где-то в другом месте.

Я подошел к одному из седобородых старейшин с толстой желтой каймой на капюшоне, тщательно отводя ему глаза и одновременно настраивая на то, чтобы он легко и не задумываясь ответил на мои вопросы.

– За чем стоим, почтенный? – спросил я его вполголоса.

– Сегодня пятница, – отозвался старейшина, глядя мимо меня.

– Я в курсе. А что происходит по пятницам?

– Исповедь.

– Там церковь?

– Там Пункт Обращения Церкви Единого Сущего.

– Все эти люди хотят обратиться к Хозяину?

– Что значит "хотят"? Это наша священная обязанность. Каждую пятницу, если не видел и не слышал ничего, что угрожает благоденствию Галактики, и немедленно – если увидел и услышал.

– Так вся Станция Толиман служит Хозяину? – вмешался в разговор Реостат, и я мысленно напомнил бородачу, что на этот вопрос он тоже должен ответить.

– Станция Толиман, древняя как вечность, никому не служит, – приосанился бородач, по-прежнему глядя мимо нас. – Старейшинам виднее. Всем, кто исповедовал старые ложные культы, приказано сбросить их и вернуться в лоно сладостной общности с Древнейшим.

– Давно ли?

– Две недели назад.

– И все подчинились?

Седобородый мелко захихикал, глядя мимо нас.

– Неподчинение приказу вышестоящего означает немедленную смерть, – объяснил он, словно малым детям. – Закон Номер Один От Первого Июля Две Тысячи Пятьсот Седьмого Года По Старому Счету.

Мы с Реостатом переглянулись. Я глянул на шар. Прямо на глазах он разгорался зеленым. К нам что-то приближалось…

Очередь, уходившая в распахнутый зев Пункта Обращения, вдруг раздалась, люди посторонились, давая кому-то дорогу. Те, кто носил синие, черные и белые бурнусы, склонили головы. Те, кто носил бурнусы серого или бежевого цвета, склонились в поясном поклоне. Из дверей Пункта Обращения вышла и направилась в нашу сторону весьма колоритная пара.

Один был очень рослый, массивный, смуглый, с виду очень грозный, с черной, как смоль, но очень длинной, угрожающе торчащей вперед бородой. Его черный капюшон был украшен широкой золотой каймой. Это, несомненно, был сам Начальник Станции, верховный старейшина ее древнего экипажа-семьи.

Его почтительно поддерживал под руку еще один толстяк, но только очень низкорослый, седой, с длинной, но тонкой и жидкой бороденкой и дряблыми, обвисшими щеками. Он был не в бурнусе, а в своего рода рясе, только с капюшоном – из грубой ткани насыщенного серого цвета, живо напомнившей мне советские армейские шинели. Обширное пузо этого карлика было перехвачено серым грубошерстным кушаком, за который был заткнут изящный, с длинной тонкой ручкой золотой молоток.

– А ведь это вожак чертомолов, – побормотал Реостат, не отводя глаз от этой парочки, которая среди склоненных капюшонов неторопливо приближалась к нам, премило беседуя. – Этот, как его – протоепископ!

Я навел шар на протоепископа и затем на Начальника. Да, зелень присутствовала, но только у протоепископа и в относительно небольшом количестве: куда больше было обычных человеческих гадостей – серого, сизого, фиолетового, лилового, багрового оттенков жадности, мелочного страха, самодовольства, жестокости, равнодушия и прочих высоких добродетелей, в местах большого скопления людей постоянно окрашивавших нейтральный фон свечения хрустального шара в сероватые тона.

– Вот видите, – неожиданно звучно говорил протоепископ Начальнику, приближаясь к нам, – так гораздо удобнее, Ваше Превосходительство! Не нужно лифтов, не нужно толкаться вместе со всеми вашими подчиненными, просто выходите через вход – и все! Конечно же, в Пунктах Обращения все равны, но некоторые – только некоторые, Ваше Превосходительство! – гораздо равнее других! Всегда теперь именно так и делайте, и, я уверен, все поймут и оценят ваше нежелание терять даже секунду вашего драгоценного времени, столь нужного Станции.

– Благодарю вас, премудрый, – с огромным достоинствам ответствовал Начальник, минуя нас и направляясь в свою приемную, у входа в которую два полицейских беззвучно вытянулись во фронт, салютуя старейшине.

Реостат подтолкнул меня локтем.

– Видал, какие дела? Свора Хозяина берет под свой контроль транспортные узлы Галактики! Ох, не нравится мне здесь, Майк, сил нет. Давай-ка так. Долго твое наведенное влияние сохранится?

– Не понял?

– Ну, долго меня не будут видеть, если ты сейчас от меня отойдешь?

– Н-не знаю… Фродо говорил – наведенное влияние есть и сохраняется довольно долго, только он не знает, сколько оно может составить при моей мощности…

– Понял. Ну, мне только охрану пройти. Есть у меня пара ласковых слов к господину Начальнику Станции… Мы с ним еще те лицензии с прошлого года недообсудили… В общем так, брат: меня сюда ты провел, а теперь давай, иди, наших проведи на борт. Нам там, учитывая, каким цветом там внизу все светится, нужно быть особенно осторожными и прикрываться изо всех сил. Найдешь сам их накопитель? Да, на том же уровне, что и наш сектор. До сектора спустишься той же дорогой, как мы шли – там все будет стоять открытое в ближайшие полчаса как минимум, пока их центральный сервер систему не перезагрузит – это если еще диагностика обнаружит, что моя карточка взломала их коды, хе-хе! Все, дуй туда, я сейчас добьюсь, чтобы наших выпустили в транзитный коридор, там ходит фуникулер, такие вагончики открытые, ты ребят встретишь и под прикрытием проведешь на борт.

– А ты?

– Я сам вернусь.

– А ты уверен, что добьешься, чтоб их отпустили?

– Хе! – ехидно хмыкнул шкипер. – А то! У меня есть несколько совершенно неотразимых аргументов! – И он засмеялся нарочито противным смехом, глядя на то, как, проводив Начальника Станции, толстопузый протоепископ среди склоняющихся в поклоне капюшонов удаляется в разверстые врата Пункта Обращения, куда тем временем один за другим идут и идут на обязательную исповедь сотрудники Станции Толиман. – Давай, Майк. Удачи. Разбежались. Я пошел.

– Удачи тебе, – сказал я вслед рыжему шкиперу, который незамеченным проскочил между двух охранников и исчез за дверями приемной Начальника Станции. Реостат не был уж очень приятен в общении: он был ехиден, нахален, самоуверен, а иногда – вот сегодня, например – все время сердит и оттого почти что невыносим. Но с ним я почему-то чувствовал себя просто и спокойно – еще с того вечера, когда впервые увидел его на Тартаре, пьяным, лохматым и оборванным. Поворачиваясь, чтобы бежать к лифту, я остро почувствовал, что без этого резкого, непростого парня я ощущаю себя здесь еще менее уверенно, чем без спокойного всезнающего Фродо.

Като и Ланселот, оказывается, даже не заметили задержки. Я встретил их у служебного выхода зоны накопителя и на элегантном полуоткрытом вагончике фуникулера, ходившего по нижнему ярусу Станции, доставил к самому входу в тот сектор, где одиноко стояла пристыкованной химракета R2. Вход мы тоже преодолели без затруднений: мощные двери тамбура все еще не были заблокированы, потому что их интеллектуальные замки все еще были ошеломлены и дезориентированы хитрой карточкой Реостата. Хотя шкипер не велел мне говорить кому бы то ни было, что я видел такую карточку, я тем не менее рассудил, что члены нашего отряда вряд ли входят в число тех, кому не следовало бы это знать, и, пока мы ехали в фуникулере, рассказал об этой карточке Ланселоту.

Робин за те дни, что мы не виделись, похудел, осунулся, стал слегка смуглее (на Кальере высокий уровень ультрафиолетового облучения, пояснил он) и оброс крупной черной щетиной, в которой то и дело поблескивала неожиданная седина. Его удобная и простая походная одежда была в полном порядке, а вот сын самурая где-то лишился своего изящного кимоно и удобного фуросики – поверх штанов-хакама на нем была надета длинная куртка из грубого полотна, вроде той, что носил Фродо Таук, только не черная, а темно-красная (она удачно маскировала мечи, которые Като продолжал носить, только теперь все время скрытно, под одеждой), на ногах вместо гэта появились грубые солдатские башмаки, в которых Като было явно не слишком удобно, а растрепанные, заметно отросшие волосы были покрыты красной анархистской косынкой. Услышав рассказ о таинственной оранжевой пластинке, Робин-Ланселот ухмыльнулся.

– А он не прост, этот ваш Реостат.

– Так что это было такое?

– Дезорганайзер.

Я выразил непонимание, но объяснений не последовало. Продолжая посмеиваться, Ланселот сказал только:

– Никому не говори, что видел такую карточку, ладно?

– Ну, раз уж вы оба так просите… – пробормотал я, и тут как раз показались массивные двери тамбура нашего сектора – двери, сквозь которые мы спокойно прошли и, не торопясь, добрались до шлюза Реостатовой ракеты.

Святослав, стоявший на часах в шлюзе корабля R2, радостно приветствовал Робина и Като, и сверху тут же спустился Дик Лестер, и мы простояли добрых четверть часа в шлюзе, делясь новостями и рассказывая о пройденных боях и дорогах, совершенно забыв о том, где мы находимся.

К реальности нас вернул Реостат, который внезапно ввалился в шлюз, тяжело дыша и стирая рукавом кровь, капавшую из рассеченной брови.

– Здорово, ребятки! – хрипло возгласил он своим неподражаемым голосом.

– Что случилось, Рыжий? – испугался Дик.

– Поспорил с местным начальством, – с ухмылкой ответил Реостат. – У них нашлось несколько увесистых аргументов, но мои аргументы оказались сильнее, хе-хе.

Шкипер был до невозможности встрепан, его комбинезон был в нескольких местах порван и испачкан кровью (кажется, не только Реостатовой), но в целом рыжий пройдоха был поврежден не слишком сильно. Мало того: он настаивал на том, чтобы мы немедленно стартовали на Телем…

– …пока господин Начальник Станции не изволили очухаться, хе-хе, – объяснил он.

– Что ты с ним сделал? Побил? – я не верил своим ушам. Я-то думал, Реостат будет спорить с Начальником, а не…

– Поспорили мы с ним, – посмеивался Реостат. – Сильно поспорили. Слово за слово, пришлось накидать пачек его охране. Ну и господину Начальнику Станции изволило достаться по самое не хочу. С чего бы, как ты думаешь, дал он сигнал так спокойно и мирно выпустить наших ребят? Кстати, рад знакомству, парни: я – Реостат Рыжий, человек бесстыжий, хе-хе!

Като молча поклонился. Робин Худ, одобрительно усмехаясь, пожал Реостату руку. Видно было, что бесшабашный рыжий шкипер вызывает у него симпатию.

– В общем, все по местам, Майк – со мной в рубку, вдруг понадобится тут еще пару голов задурить… сеть-то местную я уже задурил, хе-хе, – громко и хрипло распоряжался Реостат.

На этом месте Робин сделал какой-то странный жест, по-особому сложив перед своим лицом пальцы левой руки и вопросительно глядя на Реостата. Шкипер удивленно уставился на руку Ланселота и тут же захохотал.

– Верно понимаешь, Ланселот, братушка! Я смотрю, ты у себя на Периферии с хакерским подпольем тоже контактировал?

Ланселот кивнул:

– Не впрямую, конечно, но телемские ребята делали для нас кое-какие работы… Приходилось общаться. Тебе дезорганайзер на Телеме программировали?

– А как же. Я же и сам телемит.

– Я слышу: говор выдает.

– Знаю. Я, понимаешь ли, из Барадавиды…

– Ого…

– Вот-вот. Но в школу ходил. Разные там у меня были одноклассники, понимаешь… и некоторые знакомства теперь очень пригождаются! Хе-хе!

Реостат и Ланселот одобрительно похлопали друг друга по плечам.

– Значит так… Дик, Святослав, спасибо за службу, идите в каюту, пристегивайтесь… Возьмите ребят с собой, в пассажирский салон их поместите… Ну, а мы с тобой, Майк – в рубку. И на взлет. Нам на Телем, и срочно. Пока здешние чертомолы не опомнились, я еще в их сеть брошу дезинформацию, что мы идем на Стагол. Раз уж нас тут ждали, то им не составит труда дать знать о нас бесовской своре там, куда мы летим. Так пусть они нас ждут на Стаголе, что ли…

Мы поднялись в рубку.

– И вот еще что, Майк, – сказал мне Реостат. – На Телеме мы разделимся. Нельзя больше так рисковать. Вы, кто Телема не знает, заляжете на дно, растворитесь. И будете ждать. Наступает время поработать мне и Дику: мы с ним Телем хорошо знаем. А потом, когда мы все подготовим, соберемся и…

Он крепко сжал свой жилистый, ободранный до кровавых ссадин кулак.

– Заляжем на дно? – я посмотрел на него с сомнением. – А есть у нас время на это?

Шкипер помрачнел и нахмурился.

– У нас еще двадцать четыре дня, – тихо сказал он. – Три недели с небольшим хвостиком. Мы должны успеть. Должны. Иначе…

Он замолчал, хмуро глядя перед собой.

– Реостат, – окликнул я его. Шкипер молчал. – Роби!

Реостат перевел свои ледяные голубые глаза на меня.

– Роби, а что случится, если мы не успеем?

Шкипер помедлил.

– Он уничтожит их. Там четверо. Четыре генетические линии. Кельтская, англосаксонская, дальневосточная и славянская.

– Ты полагаешь, что…

– Две тысячи лет, Майк. Добрых сто поколений. Пересечения наследственных линий…

– Боюсь себе даже представить, скольких людей это коснется, – пробормотал я, чувствуя, как холодок ползет по спине. Только сейчас я начал осознавать замысел Хозяина во всем его мрачном величии.

– Коснется? Да… Именно коснется. Мягко и незаметно. Не будет крови, не будет мертвых тел, не будет убийства как такового. Умрут только четверо. Остальные исчезнут. Просто исчезнут. По всей Галактике в один момент исчезнет несколько миллиардов людей. Они исчезнут из этой Вселенной, будто их никогда не было. Больше того, исчезнет прах ста поколений их предков – вещества, элементы, которые… Ну, ты понимаешь. И все это – в момент изоспинального противостояния. Вместо того, чтобы вызвать внезапный гравитационный скачок массы и антимассы Галактики, все эти мгновенные изменения мягко компенсируются… Бац… и все человечества, происходящие с Земли – человечества, не подозревающие ни о чем – оказываются обескровленными, прореженными, лишенными сотен тысяч ключевых людей, определяющих развитие своих человечеств, и миллионов других, не менее важных, просто живущих, ждущих рождения детей, строящих дома, стремящихся к лучшему…

Реостат снова замолчал, глядя перед собой.

– Извини за пафос, братишка, – сказал он наконец своим обычным голосом, достал из кармана кей с надетой на него пластинкой дезорганайзера и решительным жестом воткнул в гнездо консоли управления. – Пошлем-ка мы прощальный приветик уважаемому Начальнику. Правда, я уже сказал ему на прощание пару Очень Ласковых Слов по-тоскалузски, но, на тот случай, ежели он иностранными языками не владеет, оставим-ка мы ему подробные указания, где и как искать нас на Стаголе…

Реостат простучал по клавиатуре, вводя в систему какие-то данные, затем с выражением мрачного удовлетворения на лице вытащил кей из гнезда консоли, с хрустом содрал с него оранжевую пластинку, сломал ее пополам и через всю рубку удивительно метко кинул ее обломки в мусороприемник, с пневматическим всхлипом жадно сглотнувший попавшие в его раструб кусочки кералита.

– Ну вот мы и готовы… Эй, уважаемые пассажиры, все ли готовы к старту? Мы отбываем на Телем. Командир и экипаж в единственном лице желает вам счастливого полета и предлагает откинуться в подголовники кресел и насладиться незаурядным пилотированием выдающегося пилота Роби Кригера. Через полтора часа мы ляжем на курс, и экипаж, в моем же лице, предложит вам поздний, но обильный завтрак. У нас на Телеме говорят еще – "инджой йер флайт!".

– Танкъя, кэп, – вполголоса пробормотал я.

7. В самой гуще

Я вышел на трап и зажмурился от чересчур яркого солнечного света. Хотя Телем и находится от Толимана А гораздо дальше, чем Земля от Солнца, но Толиман А ведь и ярче, чем Солнце. А кроме того, погода в этот день была уж больно хороша. Хотя здесь была ранняя весна, на солнце было так тепло, что я тут же расстегнул купленный на орбитальной пересадке черный плащ местного покроя и сдвинул кепку на затылок.

Дешевый "туристический" орбитальный челнок приземлился в самом отдаленном секторе Лисского космопорта – дальше виднелись только бесконечные ангары и пакгаузы карго-терминала. В здание пассажирского узла отсюда можно было попасть только бесплатным автобусом, в который я влез не без труда, оказавшись зажатым между многочисленной шумной группой кальерских туристов и двумя длинноволосыми молодыми людьми, которых, происходи дело там, откуда я был родом, по внешнему виду я не мог бы назвать иначе, чем хиппи. Вслед за мной в автобус втиснулись еще трое каких-то здоровяков в форме Телемского планетарного космофлота, так что мне пришлось уплотниться и невольно разделить двух волосатых, один из которых тщательно оберегал своим телом зачехленную гитару, а второй всем корпусом прижимал к стенке водительской кабины два объемистых, но обтрепанных рюкзака – свой и гитариста. Автобус загудел двигателем и неспешно покатил по полю, огибая посадочные узлы. Хиппи некоторое время переглядывались через мою голову, отклоняясь то в одну, то в другую сторону, пока не нашли положение, в котором могли разговаривать.

– А у меня здесь подписка не действует, – радостно объявил тот, что был с гитарой: долговязый, сероглазый, с беспорядочно свисающими прядями белесых северных волос и неожиданно чернявой круглой бородкой, одетый в диковинный длинный, ниже колен, пестрый балахон, увешанный сотнями маленьких зеленых тряпичных хвостиков. – Я еще на трапе включил, а он сеть не ловит.

Второй – в вязаном из многоцветных шерстяных нитей свитере, выглядывавшем из-под короткой, но чрезвычайно пышной, вроде средневекового придворного камзола, кофты, плечистый, но сутулый, весь густо заросший темно-желтой волосней, украшенной несколькими разноцветными ленточками, да еще и смотрящий на мир сквозь дымчатые красные очки – захохотал.

– Да у тебя же "Солнечная дуга", Юло. Мультиком-то какой – 912-й, небось?

– Ну, да, – настороженно отозвался Юло. – А что?

– Он не будет на Телеме ловить.

– Но в Космопорте же ловил.

– В Космопорте есть сети "Солнечной дуги", по типу конфедератских. А здесь только галактические.

– Тьфу, шайтан. А я карточку перед вылетом активировал, ха-ха. А у тебя ловит?

– Ловил бы. Но он у меня только завтра разблокируется.

– Тогда надо звонить с публичного. Здесь карточки или монеты?

– И так, и так. Только монеты телемские нужны. Разменять надо. У меня целых пять марок космопортовских есть. Нет! Шесть! Еще мелочь осталась ведь! А номер у тебя записан?

– А как же. – Юло, придерживая гриф гитары локтем, залез двумя пальцами в обтрепанный "ксивник", висевший у него на груди, и извлек целую пачку бумажек разного размера, цвета и степени измятости. – Это не то… Это из "Килапаюна", выбросить надо… Кто такая Лара Бет? Не помню… Ты не помнишь, Манихей? Так… Это не знаю кто… Это скидки в "Старголде" – Манихей, на Телеме есть "Старголд"?

– Есть. Ты номер ищи.

– Ищу. Это я вообще не понимаю, что написано – ты писал, должно быть. А! Вот. Ее зовут Ени?

– Ага.

– Ну вот. Что-то цифр тут до фига… Это код планеты или код региона?

– Дай гляну.

Мимо моего лица протянули затертую, как старый доллар, зеленую бумажку.

– А… Тут с кодом планеты записано. Первые пять не набирай.

– Понятно… И кто она такая?

Манихей вместо ответа захохотал.

– Ну чего опять? – обиженно набычился Юло.

– Какой же ты все-таки пионер, – отсмеявшись, отозвался очкастый Манихей. – Десять лет тебя знаю, а кто есть кто в тусовке – ты до сих пор не просекаешь ни фига. Чувак, Ени – это столп телемской "системы"! Ее обратил, говорят, сам Ханут Красный. Она совсем зеленая, намного зеленее нас, а ее сам Леон Брисбейн знает и на свои концерты бесплатно проводит! Не-е, Юло, с тобой я на такую вписку не поеду.

– Это почему еще? – обиженный Юло совсем помрачнел.

– Да ну! Если ты ей скажешь, что не знаешь, кто она такая, или еще чего-нибудь в таком духе отмочишь – опозоришь нас на всю Галактику, брат! Давай, может, лучше в хостел к Барану-Барану – помнишь Барана-Барана?

– Неудобно. Должны же вроде были к ней вписываться. Ты ж договаривался.

– Ну и что? Хостел зато прямо возле Плексуса, а у Ени коммуна аж на Ризом, даже на Конкорью, оттуда пешком не натаскаешься. А насчет неудобно… ну, мы ей кого-нибудь пришлем. Вот этого чувака, например. Брат, – повернулся Манихей ко мне, – у тебя все схвачено на Телеме или жилье нужно?

Я незаметно глянул на шар: он у меня теперь висел на груди в причудливой оправе, вроде ладанок с модными сейчас эфирными маслами, и через верхнее отверстие в ладанке я мог отчетливо видеть изменения его блеска и светимости. Оба хипаря давали отчетливо розово-оранжевую реакцию.

– А что же, – кивнул я Манихею, – пожалуй, что и нужно. Эта ваша Ени не станет ведь меня регистрировать в полиции и вносить мои данные в сеть?

Хипари переглянулись и заразительно заржали.

– Замечательно, – кивнул я. – То, что надо.

– Серьезные дела? – спросил Манихей.

Я улыбнулся, глядя на него. Племя молодых нонконформистов, дружно и с удовольствием выпадавших из общепринятого образа жизни, было в нынешнем мире – ну, насколько я успел понять, конечно – так многолико и многочисленно, что иногда, глядя на этих волосатых, бритых, ярких, раскрашенных, стриженых и нестриженых, причудливо одетых, полуодетых или вообще почти не одетых, я затруднялся сказать, выпадают ли они куда-то или откуда-то, или это общепринятый порядок вещей теперь такой свободный, что они составляют не альтернативу ему, а как бы другую сторону – по-своему такую же общепринятую, как и ежедневное хождение на работу, ежегодный отпуск в Космопорте, жизнь в кредит и корпоративная страховка. Конечно, среди этих ребят были всякие – наверняка были и психопаты, и просто мерзавцы – но никак не больше, чем среди тех, кто сейчас, вместо того, чтобы трястись по бетону в битком набитом автобусе от "туристического" грошового челнока к "бюджетному" терминалу, сошел с комфортабельного "экономического" или "делового" челнока и шагал по ковровому покрытию удобных переходов внутри основных терминалов в окружении блеска дорогих витрин и улыбок настоящих живых стюардов и работников космодромного сервиса. Во всяком случае, эти двое волосатых, с их смешными и нелепыми разноцветными одеждами и буйными шевелюрами, вызывали у меня безотчетную симпатию: я чувствовал, что они искренни и беззаботны, а их несоответствие общепринятым стандартам поведения и внешнего вида в этом мире, таком многообразном и терпимом, не несет никакого особенного вызова – оно просто естественно для них, настолько же естественно, как для Реостата – пилотская форма, а для Фродо – одеяния "ярких" полувековой давности. Впрочем, эти мои чисто субъективные ощущения недорого стоили по сравнению с реакцией хрустального шара, а она была такая же, как когда мы с Фродо сидели в "Стойком Коннекте" и у троих из тех, с кем встречались, обнаружили реакцию типа "на нашей стороне".

– Дела очень серьезные, – тихо ответил я, глядя Манихею прямо в глаза. Я специально ничего не внушал ему: мне было важно, как он прореагирует сам, без подсказки. – Я прибыл на Телем, чтобы остановить величайшее зло мира. Ты знаешь, кто такой Хозяин?

Вовек не забуду, как отреагировал Манихей. Его прозрачные желтовато-карие глаза изумленно глянули на меня поверх мгновенно съехавших на кончик носа красных очков, потом хипарь перевел глаза на своего приятеля, чья белобрысая башка маячила у моего левого плеча, и шепотом сказал буквально следующее:

– Вау, Юло! Братишка, ё-моё, мы с тобой встретили настоящего Рыцаря Света!

И, переведя взгляд опять на меня:

– Скажи, Рыцарь, а есть у тебя знак?

Я на всякий случай продемонстрировал Манихею, как поблескивает и переливается светящийся хрустальный шар в моей ладанке. Юло тоже полюбовался теплым свечением, нависнув над моим плечом.

– Манихей, он настоящий, – сдавленным от волнения голосом сказал Юло.

– Я вижу, братишка, – таким же сдавленным голосом сказал Манихей. – Рыцарь, мы – твои. Мы тоже против Сатаны. Скажи, чего надо сделать и чем помочь.

– Ну вот, например, поселите меня к этой Ени, – отозвался я. – Кстати, а почему вы меня так зовете?

Манихей удивился.

– Ты что? Вся "система" знает. Сатана, ну – Хозяин, то есть – он чего-то затеял. Все чертомолы по всей Галактике зашевелились. В "системе"-то чертомолов не любят, и еще как не любят. И вот рассказывают, что против Хозяина встали Рыцари Света, Воители Против Сатаны, и что последняя схватка близко. Разве не так?

Я покачал головой. Уж этот мне хиповский беспроволочный телеграф…

– Почти так, – осторожно ответил я. – Только те, с кем я, сами себя так не называют.

– Ну, об чем речь, – уважительно произнес Манихей. – Уважаю. Но… нам-то можно тебя так называть?

Я представил себе, как меня на улице окликают встречные хиппи – "Воитель Против Сатаны, а Воитель Против Сатаны?" – и вздрогнул.

– Не-а, не надо лучше, – как можно убедительнее попросил я. – Конспирация же! Зовите меня Майк.

Хипари переглянулись.

– Не вопрос, Майк, – быстро сказал Юло. – Как скажешь. Это честь!

– Точно, Майк, – поддержал Манихей. – Майк – так Майк. Вот и терминал. Тебя, Майк, провести через контроль или ты сам пройдешь?

– Пройду. Мне сказали, здесь правила въезда очень мягкие.

– Так и есть. Юло вот вообще без паспорта едет, у него только социальная карта с Земли, и все. Но тут и так пропускают.

– Ну, так я пройду сам, чтобы вас не вмешивать… если что. А за контролем встретимся.

Тут автобус встал, открылись двери, и радостно лопочущие кальерские туристы буквально вынесли нас наружу, к распахнутым дверям терминала.

– На выходе в город есть остановка сто восьмого автобуса! – крикнул мне Манихей. – Мы тебя на нем отвезем, куда надо! У остановки пересечемся, ладно?

– Понял! – крикнул я в ответ, и водоворот кальерских туристов унес моих хипарей внутрь терминала.

Мне понравился Лисс. Это был – на тот момент – самый большой город из всех, что я видел, но при всей огромности города представление о нем как-то легко и непротиворечиво укладывалось в голове. Быть может, потому, что Лисс был красив. В нем было много ажурных транспортных магистралей, поднятых высоко над улицами, и с них открывались захватывающие дух виды: мы въехали в Лисс с северо-запада, и справа от нас двумя туманными горами громоздились в дымке гигантские скопления небоскребов двух деловых районов, Вабампы и острова Кула; слева, сверкая в лучах Толимана, высился шпиль четырехсотметровой башни Лисского университета, а впереди, на одном из трех холмов, образующих центр Лисса, загадочно и грозно маячило странное сооружение – угольно-черный, поблескивающий на гранях монолитный обелиск высотой метров двести, про который всезнающий Манихей сказал, что это Клык Телема, которому больше тысячи лет. Сначала Клык казался черной иглой в мутноватом от городской дымки темно-синем небе, потом я потерял его из виду – бесплатный «социальный» автобус на время съехал с хайвэя, высаживая часть пассажиров у транспортного узла северного пригорода, и затем долго ехал в тоннеле «нижнего яруса», а я развлекался, слушая перепалку Юло и Манихея, не сошедшихся в оценках некоторых событий телемской истории, каковую оба, впрочем, знали очень поверхностно. Потом автобус снова выскочил на ажурные эстакады хайвэя, и Клык уже высился прямо перед нами, огромный, сверкающий, как антрацит, и Манихей рассказал, что на нем крепились конструкции «Антея», легендарного транспорта, на котором на Телемскую Тоскалузу перед самой Телемской войной прибыло пятьдесят тысяч последних поселенцев эпохи независимости. Транспорт успели разобрать и пустить в переплавку, а Клык так и остался стоять, потому что Империя развязала войну, Телем был захвачен, а после войны первый Наместник объявил Клык памятником имперской истории.

Потом мы сошли на Центральном автовокзале, потом ели в грязноватом, шумном, набитом неформалами всех мастей кафе под странным названием "С доехалом тебя", потом несколько часов перемещались по многоэтажному, шумному, сумасшедшему, богемному Центру, иногда забредая в тихие переулки и уютные зеленые скверы благопристойного Старого Лисса и даже на уютные цветущие бульвары Лаккерстоун-Хиллс у самой реки, иногда оказываясь на широких, окруженных сверкающими вывесками торговых центров и кинотеатров площадях Нового Лисса, по которым, под которыми и над которыми в сторону пригородов и городов-сателлитов катились автобусы, неслись сверкающие синие поезда скоростного трамвая и улетали под изогнутыми стрелами своих путей серебристые вагоны монорельса. Все это время Манихей и Юло развлекали меня, как могли: Манихей рассказывал неформальную историю тех мест, где мы проходили (или – иногда – проезжали, если удавалось влезть в редкие и оттого вечно набитые всяким странным людом "социальные" автобусы, за которые не нужно было платить) – ну, что-то типа "а вот тут в девятнадцатом году мы с Шер-Ханом стояли в очереди к Армии Спасения за супом, голодные были, как два шакала, бабок не было третий день вообще ни гроша, а мимо ехал сам Леон Брисбейн, у него тогда еще только первый альбом вышел, он еще ездил на долбаном подержанном тристаре, он остановился, подошел к Шер-Хану, и Шер-Хан продал ему кулек хорошего стагольского местика, для себя держал, но для Леона ему ничего не было жалко, и Леон сказал нам, что мы клевые чуваки и можем на халяву вписаться на его концерт в «Ирвин Плазе», и заплатил, главное, нормально, Шер-Хан на Стаголе дешевле брал, и мы сразу из очереди ушли, пошли вот сюда, в «Осколки», и нажрались пиццы и салата, как два удава, и пива выпили, наверное, литров шесть, потом нас даже свинтили в ментовку на Конкорью, это вот там, если направо повернуть, кварталов двадцать пять отсюда, нет, тридцать пять, наверное, за то, что мы в подворотне отлили, ну сил никаких не было терпеть, ты прикинь, по три литра в одну морду, а потом из ментовки нас выпустили, и заметь, хорошо было, что Шер-Хан продал Леону местик, потому что если б не продал, то в полицию нас бы уже по-крупному замели, но если бы он его не продал, то у нас бы и денег не было, и пива мы бы не напились, а просто так, если в подворотне не сурлять, нас полиция даже тогда не трогала, хотя Шер-Хан все время орал на улице лозунги против Пантократора, потому что у него батя на Земле помощник федерального сенатора от Стагола, но на Телеме любят, когда орут против Старого Папы, потому что на Телеме вообще имперскую власть видали в гробу, и Шер-Хана не трогали, а вечером мы пошли в «Плазу», и нас правда пустили на халяву, но Шер-Хана побили телемские гопники, а я там как раз познакомился с Триной – помнишь, Юло, Трину, она сейчас в Дважды Новом Лондоне в парикмахерской у Вилли Пи работает? – и мы поехали к ее подруге, но это было где-то в Нордвиче, район мрачный, одни работяги, мы с Триной утром оттуда выбирались на метро, так тут уже меня чуть было не побили, прямо на станции «Берти-Восьмого», ну, «Авеню Бертрана VIII», потому что на мне был такой платок цветов имперского флага без телемской розетки, а работяги таких дел тут не любят, ну я пьяный был, отговорился от них, они мне еще пива полбутылки дали хлебнуть, в общем, люблю я телемитов…" – а Юло дополнял эти исторические изыскания живыми и небанальными замечаниями по поводу обычаев, внешнего вида, манеры одеваться, акцента и привычек местного населения, так что в одном месте, у метро, нас и правда едва не побили, потому что двум каким-то подозрительного вида типам в приличной, но грязной одежде не понравилось, как Юло пытался громко воспроизвести насмешившее его объявление водителя автобуса, произнесенное с непередаваемым телемским акцентом. И все это время Манихей с каждого увиденного на улице общественного телефона пытался звонить таинственной Ени, но никак не мог застать ее дома, точнее – в «коммуне», которую эта загадочная девица возглавляла.

Вечером мы оказались в самом центре межпланетной тусовки – в районе Ризом, в том месте, где тихий Старый Лисс переходит в богемные кварталы и узкие улицы Центра, застроенные массивными, солидными многоэтажными домами старинной архитектуры. В одном из переулков близ площади Семи Святых, там, где в авеню Ризом вливается Конкорью, самая модная улица Лисса, мы спустились по очень крутой и узкой лестнице в обширный подвал со столиками, где вдали, за баром, возвышался в окружении десятков пивных кранов огромный, страшно волосатый, усатый, бородатый и крупноносый бармен (Большой Карел, пояснил Манихей), а на маленькой сцене сидел тощий темнокожий парнишка в белых широких штанах и белой кожаной жилетке на голое тело и тихо наигрывал что-то спокойное на акустической гитаре, усиленный звук которой глох мягким эхом в темных, неровных каменных стенах клуба. Это был клуб "Атавистик Шато", куда, по отзывам всезнающего Манихея, только и следовало ходить в Лиссе в поисках настоящей старой доброй музыки. Было еще рано: основная музыкальная программа начиналась здесь в девять, а сейчас еще не было семи, поэтому плату за вход еще не брали, и далеко не все столики были заняты.

Мы уселись у стены, но близко к сцене, так, что видели профиль гитариста и его руки на струнах. Манихей и Юло принялись считать медяки, и тут я тряхнул мошной и заказал пиво на всех троих. Хипари восславили мою щедрость: пиво было грошовое, но при достатках этих беззаботных путешественников каждый пенни был в их карманах не лишним. Правда, ужинать за мой счет они отказались, согласившись только на соленую рыбу по-тоскалузски (не знай я, что это именно так называется – назвал бы чищенными спинками воблы). С полчаса мы занимались рыбой и пивом, а Манихей рассказывал, какие замечательные музыканты тут играли и на скольких легендарных концертах и джем-сейшнах он тут так и не побывал. Потом он отправился позвонить еще раз и вернулся радостный:

– Подошла Змейка. Я ее знаю! Она раньше была с Фаррилом, ты помнишь Фаррила, Юло?

Юло помнил Фаррила и выразил удивление, что его бывшая подружка теперь на Телеме.

– Змейка с Телема и есть, – объяснил Манихей. – Она в коммуне у Ени живет, год уже как минимум. Она говорит – Ени сюда придет сама. Сегодня, попозже. Может, к началу.

Еще с час мы вполголоса разговаривали, слушая гитариста, который играл все насыщеннее и громче по мере того, как клуб заполнялся людьми; в половине девятого столики обошли две официантки, споро собравшие плату за предстоящий концерт (я заплатил за нас троих – плата оказалась вполне умеренной, всего по пять телемских марок с носа, то есть по две сорок, если считать в имперских, или по семь земных долларов), и с этого момента у входа появился рослый привратник с оранжевым "ирокезом" на голове, но в манишке, при галстуке "бабочкой" и во фраке, правда – кожаном, и стал собирать входную плату у вновь прибывающих. А прибывающих было много: за четверть часа зал заполнился почти до отказа. Тут только Манихей сообразил спросить у официантки, принесшей ему и Юло очередное пиво (я только приканчивал первую кружку, а они уже добрались, при моей спонсорской поддержке, до третьей), кто сегодня играет в основной программе.

– Тетра, – ответила официантка. – Это вот ее гитарист, Бадди.

– Ух, круто, – сказал Манихей. Я не стал переспрашивать: сам все увижу. Только глянул, забеспокоившись вдруг, на шар. К моему удивлению, шар заметно светился – розовато-желтым. На десятки метров вокруг не было ни одного прислужника Врага, ни одного шпиона, ни одной некробиотической сущности!

Возле Манихея, сидевшего боком ко мне и Юло, вдруг села на свободный стул коротко стриженная русоволосая девчонка в черном длинном свитере, поверх которого лежало множество разноцветных деревянных бус, и в черных узких и коротких брюках. Ей было лет двадцать, наверное – ну, может, двадцать два. У нее было характерное для многих женщин Телемской Тоскалузы лицо: очень белая, чтобы не сказать – бледная кожа, широкие скулы, но лицо при этом удлиненное, худое, с тонкими, бледными губами; и большие темные глаза – то ли серые, то ли зеленые, но очень темного оттенка. Глаза были живые, но странно неподвижные, как будто она непрерывно думала о чем-то очень важном, слабо откликаясь на события внешней жизни.

– Ты – Манихей? – спросила она Манихея. Голос у нее был низковатый для такой хрупкой внешности и хрипловатый для такого молодого возраста – он в первую секунду немного напомнил мне голос Мари Риго, которая была с нами в Космопорте, но это, конечно, было обманчивое впечатление. Яркая, кокетливая, простодушная и оптимистичная Мари нисколько не напоминала эту сумрачную, замкнутую и совсем не яркую девицу. – Привет. Я – Ени. Змейка сказала мне, что ты звонил. Тебе кого-то вписать надо, я знаю.

Манихей уважительно поклонился ей, что выглядело довольно странно, потому что вставать при этом он не стал, и вся его обильная волосня при поклоне свалилась Ени на плечо.

– Все верно. Здравствуй, Ени, много о тебе наслышан. Это вот Юло, он наш, системный чувак, со мной с Земли приехал. – Манихей похлопал своего приятеля по плечу. – А вот это – Майк. Это его надо вписать.

Ени перевела на меня глаза – всего на секунду – и тут же снова повернулась к Манихею.

– Его? – в ее голосе слышалось сомнение, и я ее понимал: вид у меня был совершенно не "системный".

– Его-его! – Манихей возбужденно взмахнул рукой, показывая на меня. – Тут вот какое дело: он же Рыцарь Света, Воитель Против Сатаны!

Публика к этому моменту уже очень шумела, разговаривая в голос, а темнокожий гитарист на сцене, всего метрах в двух от Ени, склонившись к грифу своего инструмента, стремительным перебором вызывал из его тела пронзительные, торопливо скачущие звуки, так что Манихею пришлось произнести эти слова довольно громко.

Действие его пояснения было совершенно неожиданным. Девушка буквально впилась распахнувшимися огромными глазами мне в лицо и сидела так, не сводя с меня завораживающего своей малоподвижностью взгляда, добрую четверть минуты. Я почувствовал себя неловко, засуетился и отвел взгляд, вдруг сообразив, что я пытаюсь ответить ей таким же пристальным взглядом и что в моем исполнении такой взгляд может привести к невольному психократическому нажиму, которого я вовсе не добивался.

– Воитель Против Сатаны, – медленно повторила девушка наконец. – А знак у тебя есть, Рыцарь?

Я поднял ладанку и на несколько секунд выкатил на ладонь хрустальный шар, живо поблескивавший переливами розового и желтого. Потом поднес его к лицу Ени, для чего мне пришлось тянуться через столик. Шар засветился еще ярче. Нет, это не было оранжевое сияние, которое я видел прежде у тех, кто к нам присоединялся. Тут было что-то другое. Шар словно отразил в себе маленькую теплую свечку, мимолетно сверкнувшую в ответ в темных глазах Ени неожиданно холодным бликом. Она не смотрела на шар, продолжая упорно глядеть на меня. Я смущенно убрал шар в оправу и отпустил, позволив ладанке закачаться на кожаном шнурке.

Вдруг Ени отвела взгляд и повернула голову влево, к сцене: там под приветственные крики из зала появились новые лица. Полуобернувшись мельком, Ени сказала лично мне:

– Смотри! Это Тетра.

И в ту секунду, когда я перевел глаза в направлении сцены, в зале грянул Голос.

Тетра была молода: вряд ли ей было больше тридцати. На ней были только короткие белые шорты и белая майка, оставлявшая открытыми живот и плечи, да еще белые высокие гольфы и тяжелые черные солдатские ботинки, но в «Атавистик Шато» трудно было кого-то удивить таким видом. Была она, пожалуй, мулатка, а может – квартеронка: у нее были африканские черты лица, но довольно светлая кожа и прямые, шоколадного цвета волосы.

Я никогда не слышал таких голосов – ни до, ни после. Из того, что я знал в своем далеком прошлом, в ней было что-то и от сокрушающей мощи певиц черного Юга, и от вкрадчивой, ленивой манеры роскошных див из прокуренных клубов богатого Севера, и от открытого, страшного, беззащитного плача на деревенских погостах холодного Востока. Но, соединенное вместе, все это давало неожиданно интимный, искренний и завораживающий эффект, который мне было не с чем сравнить. Тетра пела на тоскалузском, который был так похож на английский, и в нечетных коротких строках ее песни я уловил древний, как ржавая сталь, и такой же леденящий стержень, столь близкий тому, что я умел и любил играть на родине. Кроме гитариста в белой жилетке и возникшего за спиной Тетры длинного, тощего, сутулого блондина-контрабасиста, на сцене никого не было, но там были барабаны, почти такие же, как у меня в Москве или как в институтском клубе в Белграде, и я, ни секунды больше не сомневаясь, поднялся со своего места, протиснулся за спинами сидевших (невольно положив руку на плечо Ени – кожа ее шеи была теплая и свежая, меня это ощущение толкнуло, как неожиданный звонок в ночи), поднялся на сцену, подобрал лежавшие наготове палки, сел за барабаны и, поймав ритм к началу следующего куплета, заиграл.

Дальше я ничего не помню.

Мы играли, наверное, минут сорок, сорок пять. Я был мокрый, как будто нырял в одежде. Когда мы закончили – все, кто сидел, теперь стояли, плотно сгрудившись у сцены – я встал из-за барабанов, Тетра подошла ко мне и поцеловала, а когда она исчезла за сценой – у меня в руке осталась сложенная вчетверо бумажка, которая мгновенно промокла, и я, шлепнув в знак музыкантского привета по протянутым ко мне – пальцами вверх – ладоням гитариста Бадди и басиста Дана, пошатываясь, спустился в зал, где меня хлопали по плечам и тормошили, и Ени подала мне высокий стакан с пивом, который с трудом пронесла сквозь толпу от бара.

Залпом выпив пиво, я буквально рухнул на свое место за столиком. В зале уже звучала другая музыка, доносившаяся из стенных панелей – правда, тихая, почти неразборчивая, шумно гомонило межпланетное хиппячество, и в курящей части зала, у бара, клубами поднимались к потолку, всасываясь в вентиляцию, сизые, белые и зеленоватые дымы табака, аббраго и местикальных смесей. Юло и Манихей повалились на свои стулья.

– Майк! Я должен был пролететь целый парсек, чтобы услышать самый ломовой кайф в моей жизни! – вопил Юло.

– Я знал! Я знал! Я знал! – повторял Манихей, с каждым повторением звучно хлопая ладонью по увешанной зелеными хвостиками спине Юло, который совсем не обращал внимания на эти, судя по сотрясениям его тощего тела, довольно увесистые выражения восторга.

Ени тихо села возле Манихея, глядя на меня своими завораживающими глазищами. Понять, с каким выражением она смотрит, я не мог: по части эмоциональной закрытости девушка вполне могла потягаться с Фродо Тауком.

Я развернул бумажку, которую передала мне Тетра.

"Мы знаем, где ты, и свяжемся с тобой в ближайшие дни", прочитал я. "Не ищи нас сам. Ляг на дно. Любители уже пронюхали, нас пасут. До связи. Рыжий и Дик".

Так. Любители, сиречь Общество Единого Сущего. А может, и Церковь того же самого Единого Сущего, в любом случае – почитатели Хозяина. Так за нами продолжают следить, и все принятые нами при вылете на Телем меры секретности не помогли. Фигово… Вся затея с тем, чтобы разделиться и по фальшивым документам въехать на Телем в потоках многочисленных туристов, видимо, оказалась неэффективной. Лечь на дно, значит. Хорошо, хоть не в отеле придется ночевать.

– Майк, не так ли?

Я обернулся. Сейчас, когда полклуба еще оставалось на ногах, протиснуться ко мне было и впрямь можно было только со спины. Говоривший выглядел совсем чужеродно в этом клубе: на нем был очень приличный и стильный черный комбинезон, как на виденных мной на улицах Центра клерках, возвращающихся из своих офисов, и он был гораздо старше большинства публики – ему, видимо, было лет сорок или больше. На груди у него была такая же табличка, как и у официанток, только не с темно-красной полосой, а с темно-зеленой, и там было написано:

Атавистик Шато – легенда Лисса ОНГО БРОЙЕРС музыкальный менеджер

– Да, я Майк, – отозвался я. – Чем могу?

– Тетра просит передать, что у нее сегодня еще один сет здесь, и ваши друзья могут остаться на него бесплатно, если вы пожелаете снова сыграть с ней. Завтра она в шесть вечера поет в Общинном центре района Маллонборо получасовой сет для детей, обучающихся музыке по бесплатной городской программе. Если вы захотите присоединиться, она будет очень рада. Завтра же в восемь тридцать у нее часовой сет в «Ящерице», вы приглашены участвовать и в нем. Что до концертов на следующей неделе, то их можно будет обсудить отдельно.

Что-то это было совсем не похоже на то, как ложатся на дно, но мне вдруг пришло в голову, что так я смогу отвести от себя подозрения Любителей, если они и вправду следят за мной: ну, приехал на Телем музыкант поиграть с местной знаменитостью…

– Хорошо, – ответил я. – Почту за честь.

Юло и Манихей радостно завопили, и даже Ени улыбнулась. У нее была странная улыбка, почти незаметная, но сразу изменявшая выражение ее холодного лица на открытое и дружелюбное.

– Это лично от меня, – продолжил, вежливо улыбаясь, Онго Бройерс. В его руках появился белый конверт. – Здесь карточка члена нашего клуба, которая пожизненно освобождает вас и одного вашего гостя от входной платы и дает двадцатипроцентную скидку на все заказы, и небольшой гонорар за первый сет. – Менеджер доверительно нагнулся ко мне, слегка понизив голос. – Поверьте, я никогда ничего подобного не слыхал, а ведь я занимаюсь музыкальными программами в "Атавистик Шато" уже двенадцать лет, а до этого работал в Центре Традиционных Культур. Ваша игра… вы, наверное, серьезно изучали музыкальное искусство древности? Возможно, даже на Прародине… на Земле?

– Это было, – кивнул я. И в самом деле: мое время теперь – глубокая, седая древность…

– Это очень хорошо укладывается в русло поисков, которые ведет Тетра, – объяснил мне Онго Бройерс. – Я занимаюсь не только клубом, но и ее персональным менеджментом. Я уверен, что многие люди хотят слышать музыку такой, какой она была в прошлые века – искренней, эмоциональной и спонтанной. Для меня будет большой честью поработать с вами, Майк… э-э…

– Просто Майк, – ответил я, и Онго Бройерс, похлопав меня по плечу, стал пробираться между спинами сидящих в сторону бара. Я глянул на шар. Нет, зеленых проблесков не было. Удаляющийся Онго Бройерс давал вполне нейтральную, розово-лиловую реакцию – деловитую и, так сказать, себе на уме.

– Как круто, Майк, – замирающим голосом сказал мне Манихей.

Ени усмехнулась:

– Майк теперь к нам в коммуну, небось, и не захочет.

Я улыбнулся ей.

– Ну почему же, Ени. Наоборот. Мне очень надо поселиться именно у вас в коммуне. Те, кто нам… э-э… противостоит – они будут искать меня. Уже ищут. Мне надо отводить от себя их внимание… Ты останешься на второй сет?

– Конечно. – Ени взглянула на Юло, и тот тут же послушно поднялся и пересел на ее место, дав ей сесть возле меня. – Я обязательно останусь. Это очень круто – то, как ты играешь. И я вообще люблю Тетру. Я ее еще с "Пеплом Небес" видела, пять лет назад, она уже тогда была лучше всех. – Ени вдруг вытянула откуда-то платок и стала вытирать мне лоб. Я послушно повернул к ней лицо, все еще мокрое после этой сокрушительной, нереальной музыки. Губы Ени не улыбались, но глаза оставались такими же живыми и открытыми, как когда на ее лице была улыбка – как будто довлевшая над девушкой неотступная мысль ушла, дав ей возможность реагировать на окружающее. – Ты можешь еще раз показать мне свой знак?

Я приподнял ладанку, и мы вместе заглянули в ее верхнюю прорезь, глядя на живую игру проблесков в хрустальной капле.

– Я останусь, – еще раз повторила Ени, на этот раз очень тихо. – Я могла бы, конечно, просто объяснить тебе, как попасть к нам в коммуну. Но мне хочется привести тебя туда самой. Ты не против?

– Нет, Ени, – ответил я, улыбаясь. – Я – за.

Коммуна, которую возглавляла Ени, занимала весь второй этаж сумрачного старинного дома на улице Конкорью, на первом этаже которого располагался районный Центр молодежной занятости. В дневное время оба главных входа в здание, смежные со входом в Центр, были перекрыты, и, чтобы попасть в подъезд, нужно было обходить здание через ворота в узкой арке, ведшей в неожиданно тихий и уютный двор, ограниченный двумя высокими стенами и задними фасадами двух почти одинаковых четырехэтажных домов. Днем здесь, во дворе, играли дети с верхних этажей, которые занимало общежитие для беженцев, ожидавших в Лиссе разрешения на поселение на Телеме. Когда я узнал, что здесь живут беженцы, я ожидал увидеть какую-то разруху и хаос, но беженцы эти, глубоко религиозные фермеры или рабочие с какого-то отдаленного периферийного мира, оказались людьми тихими, боязливыми, незаметными, и максимум, чем они могли досадить окружающим – это веселый щебет их детей во дворе в дневное время, да доносившееся в полдень и на закате из их окон тихое, но исполненное чувства хоровое пение. Больше того, я сразу же подружился с одним из их лидеров, очень пожилым седобородым дедушкой по имени Марк, который днем любил погреться на солнышке у заднего входа в подъезд, для чего выносил с собой деревянную табуретку и усаживался у стены, опираясь своей сутулой спиной на декоративную балку фундамента между входом в подъезд и вечно закрытым запасным входом в Центр занятости. Стоило мне появиться возле подъезда, как Марк поднимал свою смуглую, заскорузлую крестьянскую руку и на ломаном линке приветствовал меня:

– День хорош, землянин! Как твой ходил, как порядке?

На что я отвечал что-нибудь вроде:

– Спасибо, дедушка, твоими молитвами. Как здоровье, как внуки?

– И-и! – отвечал обычно Марк, качая головой. – Внук, они зачем: чтобы радость был. А здоровый, это да, дед Марк всегда здоровый.

А в вечернее время, около девяти, когда Центр занятости уже два часа как закрывался, появлялся муниципальный служащий и снимал блокировку с кодовых замков передних входов в подъезды, зато перекрывал ворота во двор, чтобы после темноты туда не лезла всякая прохожая шушера.

На второй этаж можно было попасть только из первого подъезда. Когда-то, как говорили ветераны коммуны – Баритон и Шалая Ведьма, – коммуна представляла собой такое же общежитие, как на двух верхних этажах, только муниципалитет тогда селил туда не беженцев, а добровольцев-практикантов социальных программ, в основном – студентов. Потом муниципалитет Лисса из-за дефицита городского бюджета прекратил финансировать большинство социальных программ, для работы в которых в город приезжали студенты-добровольцы, и в общежитие начал проникать какой-то подозрительный люд, но тут грянула недолго протянувшая кампания "Жилье Молодому Лиссеру", и часть комнат бывшего общежития была закреплена в качестве постоянного муниципального жилья за одинокими либо семейными молодыми жителями Лисса, в основном – в силу географического положения здания – принадлежавшими к Межпланетной Тусовке с Конкорью. Было это лет десять назад. Всех перипетий борьбы за коммуну старожилы уже либо не помнили, либо не хотели помнить – важно было, что в последние пять лет тридцать восемь из сорока комнат второго этажа занимали хиппи, часть которых жила здесь постоянно, часть – «вписывалась» к ним пожить недельку-месяц-год, а часть появлялась нерегулярно, но неизбежно. Только в двух комнатах, у самой кухни (кухня тут была огромная, как армейская столовая), ютились последние обитатели старого муниципального общежития – отставной комендант общаги, маленькая беленькая мадам Розенберг, проживавшая здесь с внуком Соломоном (родители которого три года назад от безработицы нанялись на рудники Тартара), и отставной завхоз общаги, рослая и худая сибирячка – мадам Курзакова, которая славилась в коммуне умением художественно зашить практически любую хиповскую рванину и проживала здесь с двумя внучками – Летой и Ингой (родители которых погибли в автокатастрофе много лет назад).

Нравы в коммуне царили вполне хиповские, то есть достаточно вольные, но дебошей, оргий, торговли тяжелыми наркотиками, драк и даже банального воровства в коммуне не было как таковых – потому что во главе коммуны стояла Ени, сумрачный взгляд которой повергал в трепет даже самых разудалых заезжих постояльцев. Она никогда не устраивала скандалов, не вызывала полицию и тем более не применяла никакого насилия, потому что в принципе не признавала насилия как такового. Она просто, случись какая мелочь, смотрела на нарушителя неписаных правил коммуны долгим неподвижным взглядом – и самые отчаянные буяны присмиревали, как овечки. Я подозревал, что у нее был сильный психократический потенциал, вот только не мог проверить это – в отличие от Фродо или Ланселота, я не умел определять психократов и тем более относительную мощность их психопотенциалов. Не знаю точно, на основании ли психократических способностей Ени, или на основании каких-нибудь неизвестных мне заслуг, но авторитетом она пользовалась колоссальным: всякий знал, что, случись какая ерунда, одно слово Ени может навеки погубить "системную" репутацию виновника, а потери системной репутации, пусть даже и самой шаткой, в Системе боялись не меньше, чем вне ее – потери обычной деловой репутации или порчи кредитной истории. Хипари с затаенной гордостью шептали друг другу, что, когда Ени только возглавила коммуну, три года назад, она вышибла из нее своего бойфренда, некоего Ляо, который вздумал, выражаясь языком полицейских протоколов, "угрозами склонить к близости" какую-то заезжую несовершеннолетнюю хипушку из Космопорта. На всех производило огромное впечатление, что ради восстановления справедливости она не пожалела собственного бойфренда, чья системная репутация с тех пор оказалась подорвана настолько, что "ты прикинь, брат, его теперь даже на Земле не рискуют по-системному вписывать – приходится чуваку в гостиницах жить, представляешь, фигня какая?"

Уж не знаю, что там было на самом деле, но история с Ляо, как я понял из редких отрывочных реплик самой Ени и из шепотом рассказанных мне неясных системных слухов, сильно изменила ее. Кое-кто помнил ее юной, бесшабашной, вечно хохочущей, весело и азартно устанавливающей в коммуне справедливость – в ее хиповском понимании, конечно. Но большинство нынешних обитателей коммуны видели ее только такой, какая она была теперь: спокойной, со странно неподвижным временами взглядом, рассудительной – и все-таки справедливой. Шепотом говорили, что Ляо попортил ей крови еще задолго до истории, приведшей к его вылету из "Системы". Шепотом говорили, что он пытался подсадить Ени на какие-то тяжелые синтетические наркотики, и она соскочила с них только незаурядной силой воли. И еще говорили шепотом, и это подтверждала сама Ени, что с тех самых пор, как Ляо покинул коммуну, она жила в самой маленькой комнатке на этаже, у самого входа – одна. Всегда одна. До того вечера, когда она привела из "Атавистик Шато" меня.

Не знаю, что именно побудило ее поступить так. Я не проявлял никакой инициативы, сказать по совести. Я был уверен, что она "впишет" меня к кому-то из коммунаров. Но она привела меня в свою комнатку, где среди огромных, в рост человека, кип книг и бумажных рукописей (она часто что-то писала, и писала в основном от руки) она спала на толстом, занимающим едва ли не половину крохотной кельи матрасе, покрытом неизвестно откуда взявшимися в этой конуре лосиными шкурами и темно-оранжевыми простынями с тоскалузским геометрическим узором.

Мне она сказала просто:

– Я хочу, чтобы мы спали вместе. Будет что между нами или не будет – мы решим с тобой, Рыцарь. Потом решим. А сейчас – ты сделаешь, как я хочу?

Я сделал, как она хотела. Первую ночь я почти не спал, слушая ее тихое дыхание рядом, под толстым, уютным футоном (ночи в Лиссе в это время года были еще холодные, а муниципалитет принципиально топил в здании только тогда, когда температура падала ниже нуля). На следующий день мы вместе ездили с группой Тетры в далекий пригород Маллонборо и затем в "Ящерицу", дорогой клуб в Старом Лиссе. А ночью… ночью между нами случилось то, о чем мы так ничего и не решили. Странно, но мы больше даже не заговаривали об этом. Просто все пошло так, как пошло.

Часто мы возвращались в коммуну под утро, особенно в те дни, когда Онго Бройерс организовал Тетре запись в студии Радиодома и студийные смены заканчивались в три ночи. И забирались под толстый футон, иногда в свитерах, потому что похолодало и в старое, щелястое окно сильно дуло из двора. И так с моего прилета в Лисс прошло целых одиннадцать дней.

А потом я сделал глупость. Впрочем, не знаю… может быть, это было именно то, что я и должен был сделать. Я как-то упустил из виду узнать впоследствии поточнее, ожидали ли мои друзья, что я это (ну, или что-то подобное) сделаю. Ну и ладно. Все равно сделанного не воротишь.

Уж больно не терпелось мне как-то приблизиться к тому месту, где наш таинственный и грозный противник держал своих пленников. Уж больно несправедливым мне казалось, что я сижу и сижу без дела, а время до изоспинального противостояния, которое, по замыслу Врага, должно принести мгновенную и неощутимую гибель огромной массе людей, уходит и уходит. Короче, я уговорил Ени сходить со мной на экскурсию в телецентр.

Экскурсии в комплекс Римайн-Билдинг были поставлены на широкую ногу. Масса приезжих (и не только приезжих, но и досужих лиссеров, каковых среди сорокамиллионного населения столицы было совсем немало) стремилась посмотреть, где и как снимают популярные во всей Империи телесериалы, откуда сорок девять лисских телеканалов показывают новости, как их готовят, а еще (да, собственно, почему "еще", большинство приходило именно за этим) – как знакомые всем телезрителям дикторы, ведущие, шоумены, корреспонденты, а самое главное – любимые (или ненавидимые) персонажи телесериалов, часть которых шла в эфире уже по десять, пятнадцать, двадцать лет, отдыхают, пьют кофе или едят ленч в многочисленных кафе и ресторанах комплекса.

Хотя Ени родилась в пригородах Лисса, она сама никогда в Римайне не бывала, поскольку терпеть не могла телевидения, не имела телевизора и только иногда, глубокой ночью, случись ей в этот момент быть не где-нибудь в системных клубах, а в коммуне, ходила к имевшей маленький телевизор Змейке посмотреть "Открытый микрофон", программу на 38 канале, где в прямом эфире живьем играли всякие интересные музыканты, которых обычно не увидишь в популярных шоу или на коммерческих музыкальных каналах. Мне, честно сказать, удалось уговорить ее пойти на экскурсию со мной только благодаря тому, что я еще в первые дни посмотрел с ней один выпуск "Открытого микрофона" и потом, когда мне в голову пришло посетить телецентр, как бы невзначай спросил у Онго Бройерса, не знаком ли он с Демеро Кайндхартом, который эту программу ведет. Оказалось, знаком, да еще как: Тетра со своими (еще с прежним барабанщиком, который несколько недель назад уехал в Космопорт преподавать историю ударных инструментов в знаменитом колледже Либерти) выступала в "Открытом микрофоне" целых три раза, и Кайндхарт был так добр, что разрешил Бройерсу использовать видеозапись второго, самого удачного, выступления в качестве демонстрационной записи для представления организаторам гастролей и фестивалей, с которыми Онго как раз сейчас усиленно общался на предмет турне Тетры в поддержку будущего альбома. Я порасспросил Бройерса, когда и где бывает в телецентре Кайндхарт, и сказал Ени, что, если мы пойдем на экскурсию в четверг, то у нас есть шанс увидеть ее любимого ведущего. Она ответила, что Кайндхарт – надутый самовлюбленный индюк и провинциальный павиан с грубым северным акцентом, но за то, что он ставил в свою программу Леона Брисбейна в акустике, "Землю ветра и пламени" и Тетру, она готова поглядеть на него живьем. И мы поехали на экскурсию.

Встали мы поздно, а часть пути проделали на "социальном" автобусе: не то чтобы у нас не было денег, но ехать всю дорогу на метро за деньги, подобно миллионам "квадратов", было, с точки зрения Ени, совершенно неклёво и конформистски. Поэтому у туристического подъезда Римайн-Билдинг, на углу Кула-Эмбаркмент и широкой площади, образуемой съездом с Седьмого хайвэя Центр-Вабампа, мы оказались только в два часа дня. Было солнечно, как в первый день моего прилета.

Ени стояла, непроницаемо глядя на трехсотметровые громады корпусов Римайна, объединенные массивным пятиэтажным стилобатом. На солнце было отчетливо видно, что у нее очень бледное лицо. Глаз ее я не мог видеть за черными очками, которые она всегда носила на улице днем.

– Буржуйство, – определила она наконец. – Столько понастроено ради того, чтобы продавать рекламу и на отобранные у народных масс денежки восхвалять колонизаторов.

Я только улыбнулся. Я знал, что с Ени бесполезно спорить на политические темы. Понятия исторической или тем более экономической сообразности для нее не существовали в принципе, существовала одна только справедливость, которую она понимала по-хиповски: "города срыть, всем жить в единении с природой", но работать за деньги – все равно буржуйство, хотя против работы как таковой она ничего не имела. Как это все соотносилось с тем, что она дважды в месяц аккуратно получала пособие от муниципалитета по какой-то туманной программе поддержки "молодежной общественной самоорганизации" – я у нее никогда не выяснял, а в ней самой все это уживалось вполне органично.

– Идем. – Она решительно взяла меня за руку. – Посмотрим, как живут предатели своей планеты, беспринципные дельцы и коллаборационисты от масс-медиа.

И мы пошли, и заплатили целых тридцать местных марок в экскурсионном бюро, и час ходили с экскурсионной группой по коридорам этажей стилобата, глядя, как за пуленепробиваемым стеклом студий ведущие с многозначительным видом читают ничего не значащие новости, кичащиеся своей важностью шоумены задают своим гостям глупые, но каверзные вопросы под смех и аплодисменты безвкусно, но пышно и дорого одетой публики на трибунах (Ени рассказала мне, что публика эта вся сплошь – кадровые работники телецентра или, в крайнем случае, их знакомые и родственники), а шаблонно загримированные, неудобно одетые и неестественно разговаривающие персонажи неслыханно популярных телесериалов неуклюже передвигаются в антиреалистических декорациях, разыгрывая какие-то дурацкие сценки. Мы даже перекусили в экскурсионной зоне одного из кафе, где Ени, к ее полному удовольствию, целых пять минут могла лицезреть (опять же, правда, за стеклом, в редакционной зоне) надутого самовлюбленного индюка Кайндхарта, который довольно жадно и неаппетитно (на мой взгляд) ел горячий фишбрет. Потом мы отстали от группы, поднялись на каком-то лифте в одну из башен Римайна и стали бродить по коридорам, заглядывая в редакционные помещения и монтажные студии. Тут было повеселее: как и в Радиодоме Космопорта, полно было ярко одетых молодых людей, весело перемещавшихся из помещения в помещение с видом знающих свое дело профессионалов, было много делового шума и живых творческих обсуждений, и даже как-то не очень верилось, что из всего этого получается та унылая жвачка, что производится внизу, в эфирных студиях. Ени сначала беспокоилась, что нас остановит и выведет охрана, но охрана на нас не обращала ни малейшего внимания, потому что я пользовался своими психократическими возможностями (забыв, признаться, обо всякой осторожности) и внушал охранникам, что на выданных нам в экскурсионном бюро нагрудных табличках написано не "ЭКСКУРСАНТ", а "ДЕЛОВОЙ ПОСЕТИТЕЛЬ". Все это время я поглядывал на хрустальный шар и, к своему немалому удивлению и даже беспокойству, видел на нем только нейтральный фон, перемежаемый слабыми отблесками эмоций и настроений людей вокруг нас. Ни единого зеленого блика! Я начал думать, что Клови-Учитель ошибся, что Хозяин давно перепрятал свой страшный «груз», что в этих зданиях ничего нам не найти, что надо срочно найти остальных и уговаривать их искать новый след… А потом я, окончательно зарвавшись – ведь мне же обязательно надо было самому во всем убедиться! – уговорил Ени спуститься в подвальные этажи, ведь Клови-Учителю было сказано именно о подвалах.

Первым делом мы обнаружили, что в подвалах тоже есть студии, только совсем не такие прянично-нарядные, как наверху. И, самое главное, здесь не было никаких прозрачных стен, только массивные двери студийных блоков, снабженные сложными системами авторизации доступа. Шагая рядом со мной по просторным, но мрачным и безлюдным коридорам, выкрашенным в серый цвет, Ени с удивлением читала таблички над входами: "Канал Всемирной Гедонистической Философии"… "Мистические Знатоки Тайной Истории"… "Телеканал Телемского Оргиастического Наследия"… "Новости Вселенной Исконного Ислама"… "Свет Учения Единственно Истинной Первой Христианской Церкви Доброго Господа", "Мир Галактического Садомазохизма"… На этом месте она хлопнула себя по лбу.

– Ну конечно! Это платные каналы.

– Что значит – платные?

– Это значит, что их можно смотреть только по подписке, за деньги. Они идут в эфир и в Сеть в зашифрованном виде. Надо же, никогда не думала, что это всё тоже находится в Римайне! Просто я, когда молодая была…

– Гм… то-то ты сейчас старая…

Ени смешливо-укоризненно взглянула на меня.

– Конечно, старая! Майк, ты забываешь: у нас четырнадцать лет – уже совершеннолетие!

– Ну хорошо. Так что же ты делала в столь глубокой древности?

Ени невольно прыснула.

– Работала администратором на платном канале, так вот он находился не здесь, а в подвале Народного дома на Ризом. Канал назывался "Народная слава".

– Ух ты! Это про что – про ветеранов каких-нибудь?

– Если бы. Там всякие придурки платили свои деньги, чтобы мы их показали по телевизору: как они стишки читают, песни поют, раздеваются догола или проповедуют пришествие Седьмого Пророка.

– Свои деньги платили? И что, могли за эти деньги делать что хотят?

– Ну да, канал-то подписной, случайный зритель, щелкая каналами, не наткнется, поэтому есть юридическая гарантия, что, допустим, малолетние детишки не будут любоваться на толстую голую домохозяйку, танцующую со своей кошечкой…

– Что, и такое бывало?

– Еще и не такое! Я, собственно, после этой работы телевидение возненавидела сильнее, чем в детстве. А в детстве уж как я его не любила! Бабушка моя – она умела будущее предсказывать – мне телик смотреть не разрешала, но потом приходили с работы родители и включали всякую байду… жуткое дело, они разговорные шоу смотрели… А в девять вечера по детскому каналу была передача "Тайм ту слип", так они аж до восьми лет меня заставляли ее смотреть, а это такая бредятина, да еще на тоскалузском! Прикинь, у них в виртуальной студии сидят виртуальная свинья и виртуальный кролик, и рассказывают дурацкие сказки!

Мы миновали студию, над входом в которую красовалась табличка "Мир Телемского Танца". Вдоль стены коридора ко входу в эту студию тянулась хихикающая очередь молоденьких девчонок в ярких модных одежках. Дверь время от времени приоткрывалась, внутрь проскальзывала очередная девица, а навстречу ей выходила другая – кто с улыбкой, а кто и в слезах. Видимо, в студии шел какой-то конкурс или отбор.

– А твоя бабушка предсказывала тебе будущее? – спросил я.

– А как же.

– И что предсказала?

Ени вздохнула.

– Ты точно хочешь знать?

– Да.

– Она предсказала мне, что однажды я встречу Рыцаря Света, Воителя Против Сатаны, буду с ним недолгое время, а спустя год или два выйду замуж – но не за него – и двадцать два года проживу в счастливом браке.

– Вот как. – Я почувствовал себя неловко: мы с Ени ни разу не обсуждали наши странные отношения. Строго говоря, кроме бурного полуторалетнего романа и не менее бурного разрыва с однокурсницей Ритой на родине, а потом – недолгого и не успевшего перерасти стадию романтических встреч и романтических разговоров знакомства с Радой в Белграде, опыта обсуждения отношений у меня вообще было немного. – И как ты… сейчас?

– Ну, я убедилась, что бабуля не ошибалась… Но она никогда и не ошибалась.

– Я не об этом. Раз ты будешь со мной недолгое время…

– И что?

– Тебя это не сильно ломает? – Я употребил «системный» фразеологизм, каковых в коммуне у Ени за эти дни набрался предостаточно.

– Нет. Вообще не ломает. Я же знала, что так будет.

По лицу Ени, в последние дни куда более живому, чем при нашей первой встрече, но все равно довольно малоподвижному, трудно было определить, испытывает ли она какие-нибудь эмоции или нет. Говорила она, во всяком случае, очень спокойно – но она всегда так говорила.

– То есть ты готова со мной расстаться?

– Ну, в общем, да.

– Почему?

– Майк… – Она быстро глянула мне в глаза и отвела взгляд. – Я попросила тебя побыть со мной. Мне было предсказано, что ты придёшь, понимаешь?.. – Она помедлила. – Видишь ли, я так плохо умею обсуждать отношения…

– Я тоже.

– Я знаю. Ну, в общем… Майк, ты же просто согласился, когда я тебя попросила быть со мной.

– Да. И не жалею.

– Но ведь это не…

– Не любовь, хочешь сказать?

– Да.

Я подумал.

– Наверное, ты права. Я согласился…

– Тебе будет плохо, если мы расстанемся?

Я подумал.

– Главное, чтобы тебе было хорошо.

– Я знала, что ты все правильно понимаешь, – с облегчением сказала Ени.

– Ну хорошо. – Я вздохнул. – Пусть будет, как будет. Ох ты… глянь-ка!

Коридор за "Миром Телемского Танца" расширялся, образовывая небольшой холл. В одном конце холла была стандартная студийная дверь, неотличимая от десятков тех дверей, что мы уже миновали в этих мрачных коридорах; ее украшала табличка с не очень понятной надписью "Неясно Видящие". Другой же конец был похож на вход в какую-то боевую рубку или командный центр: мощный, заглубленный в нишу стены стальной шлюз, две бронированные двери с пуленепробиваемыми окошками на уровне человеческого роста по сторонам шлюза, две видеокамеры наблюдения и, кажется, даже выходы вентиляционной системы в потолке какие-то усиленные.

Над шлюзом имела место стандартная табличка – такая же, как при входе в десятки других студий, черные буквы на светло-зеленом фоне. "Канал Отрешенных".

Я живо вспомнил темную студию в Радиодоме Космопорта, мертвенный синий свет вывески, прыщавого подростка с мокрым ртом, исполненный молитвенного восторга взгляд на неясную динноволосую фигуру за пультом.

– Телевидение сатанистов, – уверенно сказал я и глянул на шар, совершенно уверенный, что хрустальная капля залита страшным зеленым свечением.

Ничего подобного: нейтральный фон, редкие сполохи. Да, зелень присутствовала, но в микроскопических дозах, не больше, чем на любой улице в Лиссе.

Мы переглянулись, и я, нисколько не задумываясь о том, что делаю, двинулся к шлюзу "Канала Отрешенных", держа перед собой шар: я, видимо, ожидал, что зеленый сигнал по мере приближения к двери будет усиливаться. Сигнал не усиливался, зато одна из бронированных дверей возле шлюза сдвинулась, и из-за нее ко мне угрожающе зашагал рослый, широкоплечий, толстопузый охранник в стандартном сером комбинезоне, но при этом в щегольском белом кепи с черной окантовкой.

– Зона только для сотрудников, – объявил он еще издали. – Попрошу предъявить пропуск.

Я уставился ему в глаза. Глаза были маленькие, белесые, ничего не выражающие. На шаре приближение здоровяка в кепи отмечало растущее серо-лиловое пятно. Скука, агрессия, подозрительность, жадность, упрямство, желание настоять на своём и одновременно – боязнь.

"У нас на табличках написано ДЕЛОВОЙ ПОСЕТИТЕЛЬ, мы совершенно не подозрительны", диктовал я охраннику.

Толстяк нерешительно остановился.

– Эти пропуска здесь не действуют, – объявил он наконец. – Покиньте специальную зону. Вызываю полицию!

Он поднял к лицу левое запястье с браслетом-коммуникатором (в правой руке у него была довольно впечатляющая резиновая дубинка).

Сзади лязгнуло: открылась дверь.

– Эй, сосед! – послышалось оттуда. – В чем дело?

Я обернулся. Обернулась и Ени, стоявшая позади меня. Из студии выглядывал рослый темнокожий мужчина лет, наверное, тридцати-сорока, с роскошным шаром причёски "афро" на голове.

– Это гости нашего шоу, – пояснил толстяку африканец. – Хватит скандалить, сосед. Вечно с вами проблемы.

– Чего они тогда к нашей двери лезут без пропусков? – брюзгливо отозвался толстый охранник.

– Не сориентировались. Бывает, – ответил африканец, делая в нашем направлении призывные жесты. – Заходите, гости, только вас ждём.

Я счел за лучшее побыстрее удалиться от дверей "Канала Отрешенных" и не нашел ничего более умного, чем удаляться от этих дверей в диаметрально противоположном направлении – то есть в направлении машущего мне из дверей мужчины. Ени нерешительно двинулась за мной.

– Заходите-заходите, – подбодрил нас обладатель шарообразной шевелюры, отступая вглубь студии. Впрочем, это была еще не студия, а небольшой, приятно освещенный тамбур. На посту у дверей сидел пожилой охранник азиатского типа: я заметил над его консолью мелькание виртуальных экранов и понял, что он, видимо, и вызвал темнокожего, заметив непорядок в коридоре. Охранник, ухмыляясь, кивал мне.

– Тут какая-то ошибка, – вполголоса сказал я темнокожему, входя в тамбур. – Мы, собственно, не собирались к вам заходить…

– Я понимаю, но с этого момента собираетесь, – кивнул тот. – Или вы предпочитаете довести до конца дельце с нашим другом в белой кепочке?

– Нет уж, спасибо, – ответила за меня Ени, торопливо закрывая за собой дверь. – Лучше уж мы у вас погостим… а что нужно делать?

– У нас начинается прямой эфир, – буднично объяснил африканец. – Программу вы наверняка знаете – "Неясно Видящие".

Ени покачала головой:

– Мы, видите ли, телевизор не смотрим…

– Тем лучше! – просиял африканец. – Прошу в студию! И учтите, сегодня четверг, мы уже пятую неделю по четвергам идем не только по подписке, но и в открытый эфир на девяностом канале Космопорта и сорок втором – по Телему, так что улыбайтесь шире и говорите отчётливо!

Он ввел нас в студию. Я даже зажмурился на секунду: яркий свет, потоки прохладного воздуха из вентиляции и инфракрасный жар осветительных панелей, множество народу на трибунах (по ощущению – не меньше трёхсот человек), операторы в переливающихся зеркальных комбинезонах бесшумно катают по полу изящные тележки камер…

– Роже, будь добр, подойди ко входу, у нас изменения, – проговорил африканец в коммуникатор на запястье.

Я оглядывался. Публика тут собралась явно какая-то альтернативная: при том, что в Лиссе доминировала европейская раса, на трибунах преобладали африканцы и азиаты, в основном – молодые, в массе своей – одетые в какие-то кожаные или виниловые костюмы вроде мотоциклетных, так что у меня на секунду возникло ощущение, будто нас привели на собрание "Чёрных пантер". Я взглянул на Ени: она спокойно улыбалась. Заметив мой взгляд, она тихо сказала мне:

– Я поняла. Это визионисты. Они нормальные ребята, так называемая «культурная оппозиция». У меня в коммуне были такие.

Африканец, подзывавший к нам кого-то еще, обернулся, услышав слово "коммуна":

– Коммуна? Вы из коммуны на Конкорью?

– Я – Ени, – ответила Ени.

К нам подошел ещё один чернокожий. Будь мы в моём времени, я принял бы его за баскетболиста. Мощный его череп был брит налысо.

– Можно снимать подсадных, Роже, – сказал ему тот, кто привел нас. – Подошли свежие головы. Смотри, какая удача: это Ени, глава коммуны на Конкорью.

– Ени, она же Саун Элегерра? – глубоким басом спросил бритоголовый великан.

– Да, – кивнула Ени, – но… прямой эфир? Не думаю, что мне и коммуне нужна такая реклама…

– Не волнуйтесь, – ответил великан. – Я – Роже Нерон, ведущий программы "Неясно Видящие". Мы не станем называть ваше имя и род деятельности в эфире. Вы нас интересуете как независимые эксперты, так называемые "свежие головы". У нас были "головы" для сегодняшнего выпуска, но не очень-то свежие – наши сотрудники. А тут такая удача… Вы шли на какую-то другую программу?

– Нет, – покачал головой я. – Мы, как бы это сказать получше… совершаем небольшую экскурсию.

– Интересно, как вы проникли в нижнюю эфирную зону с табличками экскурсантов, – заметил Роже Нерон. Я понял, что совершенно снял всякое психократическое давление, и он видит нас с теми самыми табличками, что нам выдали в экскурсионном бюро. Я украдкой глянул на шар. Шар светился ровным розоватым оттенком.

– Я психократ, – легко ответил я. – Я всем внушал, что на наших табличках написано "деловой посетитель", а не "экскурсант".

Роже Нерон захохотал, повернувшись к своему ассистенту с шарообразной прической.

– Жеронимо, да где ж ты берешь таких "голов"? Психократ… как вас зовут?

– Майк. – Я почему-то чувствовал себя легко и непринужденно, хотя ни о какой "культурной оппозиции" или визионистах еще пять минут назад ничего в жизни не слышал. Наши с Ени лица тем временем протирали и припудривали подбежавшие девочки-гримёрши.

– …психократ Майк и Ени с Конкорью! Ени, а вы меня, наверное, не помните: я года два назад к вам заходил с Мультисоником…

– Еще бы я не помнила, – отозвалась Ени с закрытыми глазами: гримерша припудривала ей веки. Лицо Ени благодаря гриму приобрело необычно полнокровный и даже загорелый вид, который, как ни странно, ей шёл. – Вас тогда представили как эксперта Молодёжного центра.

– Я тогда действительно там еще числился.

– Ну, может быть. Вы с Мультисоником у нас тогда трехдневный запас спагетти слопали.

Роже Нерон снова захохотал.

– Ну что же, две минуты до эфира. Я иду на свое место… Присоединяйтесь к нам.

Нас провели за отдельный столик сбоку от трибун: очень выразительная стрелка с причудливого плаката "СВЕЖИЕ ГОЛОВЫ" над нашими головами указывала прямо на нас. Справа на небольшом постаменте расхаживал Нерон, прислушиваясь к чему-то в появившемся на его сверкающем черном черепе стильном белом наушнике и отдавая какие-то неслышные распоряжения. Прямо перед нами в образуемом трибунами полукруге сидели на просторных зеленых диванах два пожилых белых человека в консервативно-формальных костюмах (даже при шейных платках.). Оба внешне сильно выбивались из общей массы собравшихся, как, наверное, и мы – на нас эти двое косились с удивлением, но вполне доброжелательно. Оператор в зеркальном переливчатом комбинезоне прокатил мимо нас треногу камеры. Толпа на трибунах, до того вполголоса переговаривавшаяся, затихла (мы видели трибуны неясно, потому что прямо в лицо нам были направлены ослепительные световые панели). Где-то справа, под потолком (с трибун это было видно куда яснее, чем от нас), замелькали цифры, словно над входом в вагон метро в Космопорте: 29… 28… 27…

Когда выскочила девятка, женский голос из динамиков откуда-то сверху произнес:

– Всем внимание! Выходим в прямой эфир! Пошла заставка! Пять… четыре… три… два… в эфире!

Вспыхнули красные табло, и Роже Нерон, с весёлой усмешкой выставив перед собой крепкий толстый указательный палец, пошёл на камеру, громко и напористо представляясь и рассказывая о том, что в сегодняшнем выпуске его программы, посвящённой тому, что несомненно существует, но находится на периферии общественного сознания, речь пойдёт о явлении, само существование которого обычно замалчивается, хотя отрицать его невозможно: о вмешательстве в жизнь человечеств – не только под сенью Великого Престола (Нерон в разговоре был подчеркнуто лоялен к имперской власти), но и в Конфедерации, и на многих планетах Периферии, о вмешательстве со стороны иных сил, иногда очень могущественных и древних…

Мы с Ени переглянулись.

Пожилые белые джентльмены на диванах в центре студии оказались – один университетским профессором на пенсии, специалистом по не-террагенным гуманоидам; второй – этот был поинтереснее и поразговорчивее – полковником Службы в отставке, положившим жизнь на выявление действующей некробиотики. Первый – профессор – на вопросы Нерона отвечал очень сухо и сдержанно, как бы стараясь не переступить какие-то границы, и в результате признал только, что могущественные и древние силы, которые вмешиваются в жизнь человечеств, на самом деле существуют ("об этом в любом учебнике написано"), но вот насколько их вмешательство существенно – этого он знать не может, да и не знал никогда. Аудитория, слушая профессора, несколько раз сдержанно, но с явным разочарованием загудела и один раз даже тихонько сказала "бу-у-у-у". Второй же, полковник, говорил хотя и кратко, но точно и даже образно, пару раз удачно пошутил, рассказал аудитории о существовании на "одной из недалеких планет Имперской Периферии" (я понял, что он говорит о Новой Голубой Земле) значительного количества так называемых ангов, или гоблинов, которых ему случалось в молодости отлавливать не только на периферийных планетах, но даже и на Телеме, и, когда аудитория должным образом впечатлилась, намекнул, что этот вид некробиотики представляет собой рабочие механизмы или своего рода автономно действующих и практически разумных биороботов, то есть – некробиороботов, и что созданы они как раз одной из тех самых древних и могущественных сил, про которую написано в любом учебнике. Я видел, что аудитория несколько напугана и сидит тихо-тихо, хотя слово «Хозяин» ни разу не было произнесено (я уже понял, что тут существует какое-то правило, связанное с тем, что упоминать его впрямую почему-то нельзя). Тут умница Нерон объявил перерыв на рекламу, во время которого неслышимо для телезрителей на всю студию смачно, на грани приличия пошутил, так что аудитория слегка ожила, а после перерыва пошли вопросы по телефону. Какая-то деловая дама (мы видели изображения звонящих на голографическом экране возле ведущего) поинтересовалась у ведущего, зачем Его Величеству содержать такую науку, которая ни на один вопрос не может дать ответов иначе, чем из учебника; потом «альтернативно» одетая (то есть, с моей точки зрения, практически не одетая) девочка-подросток спросила полковника, не страшно ли ловить злых ангов, на что полковник неожиданно серьезно ответил, что анги не злые, их просто такими сделали, так запрограммировали, что они кажутся нам злыми – просто воля их Хозяина (слово прозвучало, но все сделали вид, что ничего не заметили) нам плохо понятна, а точнее сказать – совсем, как правило, непонятна, а людей обычно страшит все непонятное.

К этому моменту я понял, что роль "свежих голов" здесь – всего лишь откомментировать ответы гостей студии. Сначала Нерон обратился к Ени. Оказалось, у нее прирождённый талант выступать на телевидении – я видел ее изображение на огромном, в полстены, мониторе справа от ведущего, прямо напротив нас: она была очень, что называется, телегенична и неожиданно раскованна (я думал, ее вечная замкнутость помешает ей говорить столь спокойно и ярко). Она представилась как "Саун из Лисса": ее настоящее, несистемное имя и впрямь было Саун. Она сказала, что ведет "альтернативный" образ жизни, хотя и по-иному, чем большинство собравшихся здесь, и что она потому и бросила в свое время университет, что официальная наука не на все ее вопросы могла найти "ответ не из учебника"; но что Служба, которая сама по себе у неё, как у альтернативщицы, вызывает определённую опаску и настороженность (тут аудитория солидарно загудела), никогда не казалась ей непрофессиональной, и будь в Службе все такие, как бравый полковник в отставке, она сама бы туда пошла служить (тут все, и полковник тоже, весело захохотали). Камера переехала на меня, и Роже Нерон дал мне слово, я представился как "Майк с Земли" (аудитория удивленно сказала "о-о-о"), а после…

Ну да, конечно, то, что я проделал – это была чистой воды провокация. Но поймите и меня. Я был сильно взбудоражен нашим походом по телецентру, столкновением перед дверью телеканала сатанистов, который я принял было за местонахождение самого Хозяина, внезапным приглашением в эфир и странным совпадением, в результате которого речь в эфире шла как раз именно о Хозяине. И я решился. Я взял под контроль всех, кто меня видел – как мы потом подсчитали, это были десятки тысяч людей в Космопорте и не меньше ста тысяч на Телеме. Я взял под контроль аудиторию в студии, ведущего, операторов. Впервые в жизни я провёл психократический захват, не отвлекаясь на мысли о нем, почти автоматически. "Верьте мне", думал я, "я говорю правду, Хозяин существует, он замыслил страшное преступление, он захватил в прошлом четырёх наших с вами знаменитых предков, он хочет уничтожить их и тем самым убить миллиарды людей". Вслух я при этом сказал что-то совсем малоосмысленное, делая странные, алогичные паузы, в которых я отчаянно думал то, что хотел внушить аудитории:

– Я не знаю науки об этих силах… и хорошо, что Служба… делает свое дело, и надо всем… задуматься, понимаете, задуматься, потому что эти силы… действуют, я это знаю очень хорошо и сам… это видел.

– Спасибо, Майк, – как ни в чем не бывало, поблагодарил меня ведущий, едва я опустил глаза, выпуская из захвата всех, кого брал под контроль. Потом он поблагодарил гостей, аудиторию, зрителей, и пошла реклама.

Мы с Ени поулыбались людям, пока с нас снимали микрофоны и стирали с наших лиц грим. Издалека Роже Нерон, который, кажется, так и не понял, что подвергся психоатаке, помахал нам рукой. Мы вышли из студии и пошли к выходу из здания, почему-то даже не подумав вернуться к изучению подвалов телецентра.

– Ну и зачем ты это сделал? – спросила вдруг Ени.

– Ты почувствовала?

– Я поняла всё. Я ведь психократ, правда – совсем несильный. Ты говорил какую-то ерунду, а сам внушал им, что он захватил тех несчастных и задумал убить пол-Галактики.

– Да, ведь тебя я, наверное, под контроль не брал. Просто не подумал, что это нужно. Да и нечестно было бы. Я сразу, как мы встретились, подумал, что никогда так с тобой не поступлю.

– Поэтому я под контроль и не попала. Ты сам себе вносимый психоблок поставил. Так зачем ты это сделал, Майк?

Я долго молчал – пока мы не поднялись на первый этаж, не сдали свои экскурсионные карточки и не вышли на улицу. Дело шло к шести вечера, вся площадь перед нами уже была покрыта тенью башен Римайна, только вдалеке, за озером, пологим холмом поднимался красиво освещённый солнцем Центр, за ним торчал аспидно-черный Клык Телема, а далеко впереди, левее Клыка, в лёгкой дымке сверкали грани шпиля исполинского здания Университета.

– А вот фиг его знает, зачем я это сделал, – сказал я наконец. – Просто так совпало всё… И надоело бездействовать. Ничего ж не сделано за столько дней. И сегодня – нашли этот сатанинский канал, а там пустышка, нет сигнала на шаре.

– Ты сам рассказывал, что они умеют прятать свой сигнал. И потом, мы же прошли только часть студийного блока на минус первом этаже. Там же еще два подземных этажа – серверные, электростанция и гараж. Ты же понимаешь, хранить четыре бессознательных тела вовсе не обязательно в студии телеканала, пусть и с отдельной охраной. Можно и в гараже…

Я покусал губы. Мы стояли на остановке платного автобуса, который отсюда шел через Южную Вабампу и мост Вограма кружным путем в Центр. Слева от нас, у остановки "социального" автобуса, весело перекрикивались несколько курчавых темнокожих девчонок в кожаных курточках – из тех, кто только что сидел на трибунах в подвальной студии программы со странным названием "Неясно Видящие". Справа был вход в метро, возле него стояли двое полицейских, почему-то очень внимательно глядя в нашу сторону – то ли на нас, то ли, скорее, на галдящих девчонок в черной коже.

– Да, я не подумал, что они могут маскировать сигнал. В Цитадели они его не маскировали, но там им, в общем-то, и незачем.

– Ну ничего, – ободрила меня Ени. – Завтра можно еще раз прийти, посмотрим еще. Хочешь?

Я открыл было рот, чтобы ответить что-то, но тут у меня зазвонил мультиком.

– Слушаю, – сказал я, прижимая приборчик к уху. Никак я не мог привыкнуть к этим крохотным штучкам: мне все казалось, что, раз мой рот не находится у самого микрофона, как это происходило в стационарном телефоне моих времён, собеседник не может меня как следует слышать.

– Здорово, – услышал я резкий, хрипловатый голос Реостата. – Это Рыжий. Видел тебя тут по телику. Ну ты даёшь, парень. Впрочем, все к лучшему. Ты что, в… здании?

– Вышел вот только что.

– Та глазастая цыпочка, что в телике была – она с тобой?

– Да.

– И что, ничего не нашел там, внизу?

– Пока ничего. Думаю завтра еще поглядеть.

– Даже не вздумай, – предупредил Реостат. – И ты давай, это… дело сделал, нормально, ничего вредного, наоборот – полезно, наверное: кому надо, все смотрели, и наши тоже все, ну буквально – все. Три этих самых… понимаешь меня? – звонил, он тоже смотрел через сеть. Так вот от него – и от меня, парень – просьба большая: до следующего моего звонка пока больше ничего не делай. Сходил – хорошо. Выступил – тоже неплохо, полезно. И на дно, понял? Потому что эту передачу не только мы смотрели, но и они тоже, ты понимаешь меня?

– Понимаю.

– Ну вот. Сиди и не высовывайся, сегодня-завтра точно. Я позвоню. Может, прямо завтра. Мы тут сложа руки не сидим, не бойся.

– Мне просто надоело самому сложа руки сидеть, понимаешь?

– Еще бы я не понимал, парень, – хмыкнул Реостат. – Ты мне самое главное скажи. Ты там, внизу, только сверху был?

– Да.

– Видел это… ну, дверь к этим… к большим друзьям нашим, ну, у которых уши?

– Видел.

– Сигнал как?

– Снаружи нету.

– Ясно. Вот за эту информацию – спасибо. Помог. Ну давай, марш на дно, дружище. И цыпе своей привет, хорошая цыпа.

И Реостат отключился.

– Так-так, – сказал я Ени. – Наши смотрели телевизор. Завтра никуда не едем. Велели пересидеть.

Ени медленно кивнула.

– Ну, пересидим, если так надо.

– Ты им понравилась, кстати. Велели привет передавать.

Ени усмехнулась.

– Спасибо. О, гляди: автобус.

Тринадцатый день начался с того, что в комнату Ени постучался Соломон. Этот тощий долговязый отрок, под носом которого еле заметно туманились будущие усы, а на плечи спадали роскошные, хотя и не очень часто моющиеся чёрные кудри, в коммуне исполнял роль посыльного, регулярно раскатывая по длинному, извилистому коридору второго этажа на самокате с крохотными колёсиками. Стук Соломона спутать ни с чем было нельзя – он отбивал настойчивый рваный ритм, способный разбудить даже очень крепко спящего человека. Меня и Ени он, во всяком случае, разбудил.

– Да, Сол, – сонно откликнулась Ени. – Заходи.

Соломон просунулся в комнату (Ени запирала дверь только тогда, когда надолго уходила из коммуны).

– Здорово, Ени, – с энтузиазмом сказал он ломающимся баском. – Привет, Майк. Ени, а я тебе щас секрет расскажу.

– Давай. – Ени села, натянув футон до самого подбородка. – Садись.

У неё в комнате была единственная табуретка, на каковую Соломон и сел, заговорщицки наклонившись к Ени.

– Сегодня утром я в школу не пошёл, – начал он таинственным полушёпотом. – Бабушка сказала, что позвонит училке и отпросит меня на один день – а то в восемь утра должны были новый кафель для туалетов привезти, ну ты в курсе. Я должен был на стрёме стоять, пока его носили.

– Я в курсе, – сказала Ени, зевая.

– Вот. Я и стоял. Ну, знаешь, как муниципалы работают – два раза поднимутся, и перекур. До девяти носили.

– А сейчас сколько?

– Десять почти. Так вот, носили, бабушка всё в кладовой у кухни заперла, Рама-Дэв обещал завтра начать класть. И вдруг я вижу, что с ними, с работягами, ещё один ходит – ничего не носит, но по всему этажу шатается и все двери разглядывает, ручки дверные трогает, косяки поглаживает. А когда они закончили, подошел он это ко мне и, ну, деньги дает.

Сол продемонстрировал мне и Ени крохотную телемскую серебряную монету в две марки.

– И спрашивает: мол, скажи-кысь, парень… – Сол заговорил коверканным языком, явно изображая какой-то акцент. – А где тут у вас живает такой Майк? Его дружбаны, говорит, искают. Так и сказал – искают.

– И что ты ответил?

Сол обиделся.

– Я сказал, что я не я и лошадь не моя, что я никакого Майка не знаю и что я вообще ненормальный, меня в детстве с лестницы уронили.

– Молодец, – серьёзно кивнула Ени. – А он?

– Сказал, что если я все-таки вспомню, где тут "живает" Майк, то он мне даст двадцать марок. И ушёл вместе с работягами.

Мы с Ени переглянулись.

– Спасибо, Сол, – произнес я наконец. – Так держать. Это плохие ребята. Держись от них подальше. И вот… держи, заработал.

Я дал ему большую монету в двадцать телемских марок, так называемого "очкарика" (на реверсе этих монет был изображён носивший при жизни огромные очки телемский политик Юки Оксен, до сих пор весьма популярный в народе).

Соломон ухмыльнулся:

– А в кино всегда показывают, что плохие парни платят лучше хороших парней!

И удалился. В коридоре послышался удаляющийся стук колёс его самоката.

Я потянулся за ладанкой с хрустальным шаром, лежавшей на подоконнике, прямо над моей головой. И едва не выронил её, едва увидел: в прорезях ладанки шар заметно зеленел сквозь нейтральный серый блеск.

Я вскочил, выглядывая в окно. Окно комнаты Ени выходило на козырек, накрывавший и вход в наш подъезд, и запасной выход из Центра занятости. Солнца не было, было пасмурно, но в голубоватом утреннем свете двор был виден вполне отчетливо. В дальнем его конце, у наглухо запертых задних подъездов противоположного дома, выходившего фасадом в переулок Банда-Панда, перебрасывались мячом малолетние беженцы.

Ени, натягивая свитер (в комнате было прохладно), спросила:

– Демоны?

– Похоже, – пробормотал я, водя шаром вдоль оконной рамы. – Нет, погоди, Саун… Вот тут что-то…

Я торопливо оделся и, не надевая ботинок, влез на высокий подоконник. Потолки и окна в коммуне были очень высокие, и в проеме окна я мог стоять, не сгибаясь.

– Ага, вот!

На уровне моей головы шар буквально пылал зеленью. Я не без труда вырвал из пазов наглухо закрашенные шпингалеты и растворил окно. В комнату хлынул холодный утренний воздух, пальцы ног сразу зазябли, и я услышал, как дети во дворе хором считают до четырех, пока водящий бежит с мячом вдоль стены.

– Вот оно что!

На раме была искусно приклеена крохотная, не больше половинки стержня для шариковой ручки моих времен, видеокамера, направленная внутрь комнаты. Я подцепил ее своим золингеновским ножом, с трудом отлепил от рамы и сунул в карман.

– Привет, дедушка, – сказал я старому Марку, опустившись на колени и перегибаясь через край козырька. – Что, лазил кто-то на козырек?

– Землянин! – заулыбался мне старик, задрав кверху снежно-белую бороду. – Лазила, да. Муниципала приходило, скажет, козырек ломайся. Невежливая, здоровайся не станет.

– Давно?

– Я выйди только. А выйдем дед Марк всегда в полдевятого, как золовка завтрак на вся семье дали.

– Спасибо, дедушка.

– Козырька починило хотя бы? – крикнул старик мне вдогонку, но я уже закрывал окно.

– Нашли меня, – шепнул я Ени, шнуруя ботинки. – Проверю, наверняка где-то еще поставили…

Мы нашли еще три камеры: над входом в коммуну, возле кухни и на углу коридора, против Змейкиной комнаты. Только после того, как Ени аккуратно вывинтила из всех четырех камер крохотные аккумуляторы, с хрустального шара пропал зеленый сигнал.

– Вот мерзость, – пробормотала Ени, сумрачно катая на своей бледной ладошке четыре тоненьких стержня. – Майк, надо прятать тебя. Они теперь знают, что ты здесь. Наверное, нас вчера после телевидения засекли и проследили… Давай я тебя в хостел к Барану-Барану отправлю…

Соломон, который увязался с нами искать камеры, подал голос:

– Ты думаешь, они не догадаются? Все же знают: если системный чувак не у Ени в коммуне, то он у Барана-Барана в хостеле.

– Тоже верно, – пробормотала Ени.

– Дай-ка. – Я забрал у нее камеры и четыре крохотных аккумулятора. – На, Сол, продай на толкучке у Семи Святых, вещи недешевые – каждая имперский цехин стоит, это как минимум.

– А деньги тебе? – недоверчиво спросил Соломон, принимая трофеи.

– Зачем? Себе возьми цехин, остальное бабушке отдай. У вас же ремонт в коммуне – деньги не лишние.

Соломон вопросительно взглянул на Ени. Та кивнула, и кудрявый отрок расцвел.

– Сегодня, короче, пойдем с тобой ночевать в другое место, – сказала мне Ени, – не скажу пока, в какое.

Соломон обиделся.

– Не надо, Сол, – сумрачно улыбнулась ему Ени. – Не кисни. Я тебе, конечно, доверяю. Но лучше, чтобы даже сам Майк пока не знал, куда мы пойдем. Майк, у тебя сегодня работы нет, а завтра как?

– Нету. Дан и Онго Бройерс завтра начинают сводить альбом в Радиодоме, я там не нужен, и концертов нет – Тетра и Бадди сегодня летят к ее родителям в Грейтер-Сидней, она хочет дня три-четыре отдохнуть.

– Ну и отлично. Бери тогда все вещи. Я сейчас тоже соберу кое-чего. Пойдем с тобой на метро покатаемся, обсудим ситуацию.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и направилась к своей комнатке. Я снова машинально отметил про себя, что у нее странная походка: она как будто беззвучно скользила по полу, почти не отрывая ступней от пола. Мы с Соломоном переглянулись.

– Она такая, Ени-то, – с оттенком гордости сообщил мне мальчишка. – Если чего решит, сразу и делает.

Я легонько стукнул его в плечо на прощание, как было принято у "системных", и двинулся вслед за Ени.

Мы спустились в метро на станции «Бульвар Ронко», примерно в километре от коммуны, потому что ближайшая станция была до Рождества закрыта на ремонт и поезда проходили ее без остановки. Хвост я заметил еще на платформе. «Их» было двое, и они были бы незаметны – ну, подумаешь, два плотных, пролетарского вида типа в коротких куртках чейзбольных болельщиков и кепочках с символикой лисских «Саламандр»: в Центре таких было, конечно, меньше, чем на окраинах, но ничего необычного в них тем не менее не было. Народу в подземке в одиннадцатом часу, конечно, было не так одуряюще много, чем в часы пик, но тем не менее парочка эта не выделялась в толпе. Только шар раскрыл их, показав мне направление на соглядатаев.

Мы оторвались от них на пересадке у Центрального автовокзала и вышли на поверхность, где поели в шумном хиповском заведении "С доехалом тебя". Потом Ени решила доехать до "Авеню Бертрана VIII", чтобы там пересесть на Восточную Сквозную линию и добраться в один из южных пригородов Лисса, Гринтаун, где у нее были какие-то знакомые. Уже на второй от пересадки станции шар снова обнаружил слежку, причем оторваться от нее нам не удалось. Мы переходили с поезда на поезд, возвращались и снова проезжали одну-две станции, но шар упрямо показывал, что с двух сторон от нас находятся соглядатаи. К тому моменту, как мы попали на "Берти-восьмого", шар показывал уже не менее десятка враждебных сущностей вокруг – и людей, и, к моему испугу, ангов.

Мы вышли на поверхность – думали, это поможет нам увидеть слежку. Это оказалось ошибкой: никакой слежки увидеть здесь было нельзя. Было около полудня, и вдоль просторного бульвара, растекаясь по дешевым забегаловкам, кофематам и китайским закусочным, из близлежащих офисов и с бесчисленных фабрик Истсайда валом валили люди, у которых начинался обеденный перерыв. Больше того, у самого метро толпа как-то особенно сгустилась, среди тех, кто спускался на станцию, возникла небольшая давка, засвистели полицейские, и я совсем потерял ориентацию и даже не подумал взглянуть на шар или применить психодавление, когда два полисмена весьма любезно оттеснили нас с Ени на край тротуара, приговаривая:

– Здесь опасно, уважаемые, просим отойти в сторону, полиция принимает меры безопасности…

И, едва мы отступили – я придерживал Ени за локоть, потому что она явно потеряла ориентацию еще почище меня и испуганно оглядывалась – возле нас затормозил полицейский фургон, и те же двое полицейских умело втолкнули нас в его распахнувшуюся боковину, втолкнули так, что мы не потеряли равновесия, не упали, но и не успели оказать ровным счетом никакого сопротивления.

– Здравствуйте, – сказали нам внутри фургона.

Здесь не было обычной начинки полицейского "воронка". Здесь вдоль стальных стен сидели люди в темной униформе, и один из них направлял на меня нечто, до смешного похожее на комнатную антенну телевизора моих времен (много позже я узнал, что это был психосканер, устройство, позволяющее в полевых условиях определять – правда, только на очень близком расстоянии и на очень высоких значениях напряжения поля – наличие сильного психократического потенциала), и кивнул другому, который протянул ко мне нечто, до смешного похожее на толстый, дурацкий игрушечный пистолет моих времен. Вот только это была не игрушка. Что это было – я понял сразу. Это был тазер, ровно такой, как нам показывали на военной кафедре в универе: полицейское устройство, которое выбрасывает два электрода и оглушает человека электроразрядом. Только у этого тазера не было кабелей, ведущих к электродам: он передавал разряд напрямую через воздух. Я еще не знал только, что на линке этот предмет называется просто "разрядник". Как во сне, не успев ни подумать ни о чем, ни даже испугаться, я увидел, что к моей груди странно медленно протягиваются дымные полосы ионизируемого воздуха. Помню единственную, совершенно идиотическую мысль: ну почему я не застегнул куртку, и разряды сейчас ударят туда, где на мне один только свитер?

Самого удара я не помню. Наверное, это было не очень больно, потому что у меня не сохранилось воспоминаний о боли. Я просто упал на блестящий стальной рубчатый пол, увидев на долю секунды высокие, застегнутые на широкие полосы липучек "велкро" черные башмаки стрелявшего, и, видимо, потерял сознание.

Еще в универе, в Москве, у нас был преподаватель по историческому материализму, Васильцов, молодой мужик, который был помешан на самообороне. Студентов, не служивших в армии, он попросту не замечал, а со служившими строил отношения в зависимости от того, в каких войсках им довелось побывать: десантники и единственный на курсе морпех были у него главными фаворитами. Говорили, что у него первый дан по каратэ, полученный в школе каратэ ЦСКА еще в те времена, когда занятия этим видом боевых искусств в стране были официально запрещены; говорили, что он с 17 лет мастер спорта по самбо, что служил в спецназе, блестяще владеет холодным оружием… И вот, как раз когда я вернулся из армии и попал на тот поток, где семинары вел этот самый Васильцов, он пропал. Пару дней спустя в нижнем холле, у лестницы, появился некролог и фотография в траурной рамке… Какие-то пьяные подростки в подъезде ударили его по голове стальной трубой в открывающуюся дверь лифта – просто так, развлечься, оглушить. Он умер на месте. Не помогло ни каратэ, ни самбо, ни спецназ…

Вот так произошло и со мной. Только я не умер.

8. Люди на службе

Не знаю, сколько именно я был без сознания. Подозреваю, что мне еще кололи что-то, чтобы я подольше не приходил в себя. Потом уже, сопоставляя и сравнивая, я пришел к выводу, что очнулся часов через шесть после того, как в полицейском фургоне мне в грудь выстрелили из разрядника.

Я был сокрушительно плотно привязан, точнее – пристегнут или даже прикован (я не мог видеть подробностей) к какому-то ложу. Я не мог пошевелить ничем, включая пальцы ног, которые тоже были чем-то сжаты. Я мог только открыть глаза, мог также немного шевелить подбородком, потому что я должен был иметь возможность говорить.

– Ваше имя, – услышал я в ту же секунду, как открыл глаза. Несколько секунд я осознавал свое положение. Потом инстинкты сделали свое дело: я судорожно задергался, пытаясь освободиться. Разумеется, безуспешно. Что-то мягкое касалось меня со всех сторон, но прижимало с огромной, неколебимой силой.

– Не дергайтесь, вы сделаете себе больно, – услышал я. Я видел над собой серый невыразительный потолок. Больше я ничего не видел. Судя по характеру освещения, в потолке по периметру помещения были светопанели, такие же, как в Космопорте или в терминалах Лисского космодрома, но я их видеть не мог: помещение было очень обширно, в поле моего зрения не было стен.

Зато я видел два выпуклых глазка в потолке прямо надо мной, примерно над уровнем моего живота: за мной наблюдали по видео.

– Ваше имя, – услышал я через пару секунд, когда взял себя в руки и перестал дергаться, чувствуя, как ужас подступает к горлу и холодный пот заливает лицо.

Я кашлянул, прочищая горло.

– Что-что? – удивленно спросили меня. – Это ваше имя?

– Нет, – ответил я отвратительно сиплым голосом и тут же закашлялся, пытаясь очистить голосовые связки. Кашлять было невыносимо трудно, потому что невидимые путы давили и на грудную клетку, не давая вдохнуть как следует. Содрогаясь от кашля, я краем глаза увидел то, что держало мою голову: это был толстый черный… то ли пластик, то ли ткань, то ли что-то еще, охватывавшее мой лоб подобно повязке, но не позволяющее повернуть голову ни на сантиметр. Такое же давление я ощущал и на шее, хотя только с боков – механическая асфиксия в планы тех, кто спрашивал сейчас мое имя, явно не входила, во всяком случае – сразу.

– Меня зовут Майк Джервис, – выговорил я наконец, отдышавшись.

– Вы находитесь в специальной лаборатории Управления Службы Имперской Безопасности по Телему, господин Джервис, – услышал я. Да, голос доносился явно через динамики, это был не живой голос, хотя звукопоглощающие свойства этого помещения, невзирая на его огромные размеры, были столь совершенны, что я только сейчас осознал, откуда слышится речь. Итак, на меня не только смотрели по видео – со мной и разговаривали не напрямую, а по трансляции. Боятся моей психократической мощи? Служба Имперской Безопасности? Что им надо от меня?

– Что от меня нужно Службе, да еще в такой грубой форме? – спросил я вслух.

– Господин Джервис, – укоризненно сказали мне, – не надо юлить. Нам известно, что вы – мощнейший из существующих психократов. Мы сейчас смотрим на результаты инструментальных измерений и не верим своим глазам: аппаратура показывает, что вы обладаете ментальным щитом мощностью в пять тысяч вуалей. Такого не бывает в природе, и вы это прекрасно знаете. Нам также известно, что за вами в Лиссе была установлена слежка неких сил, которые враждебны существующему порядку в Империи Галактика, да и во всем обитаемом мире. Вчера мы очень внимательно просмотрели и изучили ваше двойное выступление в скандальной телепрограмме "Неясно Видящие", где вы, прикрываясь ничего не значащими словами, устроили на аудиторию этой программы мощнейшую из известных в истории психоатак, сообщив нескольким десяткам тысяч человек, что именно затеяли эти враждебные силы против человечеств Галактики. Затем мы зафиксировали прямую слежку, которая шла за вами от телецентра Римайн-Билдинг до коммуны. Наши агенты проследили, как следившие за вами сменились и как один из них устанавливал камеры слежения в коммуне на Конкорью. Одну из этих камер вы, судя по оперативным съемкам, лично размонтировали на раме окна комнаты вашей подруги, госпожи Саун Элегерра. Госпожа Элегерра подтвердила нам, что вы размонтировали и остальные камеры, дав затем несовершеннолетнему Соломону Розенбергу задание продать их на толкучке у Семи Святых. Наш агент приобрел у несовершеннолетнего Розенберга эти камеры, и они подвергнуты нашими специалистами самому тщательному анализу. Подтверждено, что они принадлежат к партии, купленной год назад в Гагаринске у оптовой компании «Шаликашвили и Геворкян – Средства Наблюдения и Контроля». Партию приобретало тамошнее отделение Церкви Сатаны якобы для оборудования своего медитационного центра, а Лисское отделение Общества Единого Сущего затем купило всю эту партию после того, как Церкви Сатаны региональными властями Сибири было вынесено предупреждение, повлекшее отмену ранее выданного разрешения на строительство медитационного центра…

– Стоп, – сказал я, начиная закипать. – Какая мне разница, кто и где покупал эти камеры?

– То есть вы признаете, что вы обнаружили за собой слежку и размонтировали камеры, – уточнил голос в динамиках. Да, это был не живой голос, теперь я это мог сказать со всей уверенностью. Больше того, я теперь определил, что голос исходил из двух плоских, как листы бумаги, статических громкоговорителей по сторонам от выпуклых глазков телекамер над моей головой.

– Да, признаю, – отозвался я. – Но разве на Телеме обладание психократическим потенциалом считается преступлением? Или применение его в выступлении по телевидению? Или продажа камер, установленных для незаконной слежки?

– Ну, что касается камер, то самым законным решением в этом случае было бы обращение в городскую полицию Лисса или, что еще лучше, в городское или региональное Управление Службы, – заметили в динамиках.

– Повторяю свой вопрос, – упрямился я. – Преступление ли на Телеме обладать психократическим потенциалом?

– Нет, – признали в динамиках.

– А использование его по телевидению?

– Строго говоря, тоже нет, если вы не являетесь автором или ведущим программы и если вы не используете таковой потенциал для внушения информации, содержащей призывы к изменению существующего строя насильственным путем, разжигающей социальную рознь или оскорбляющей существующие религиозные конфессии.

– А я не ведущий этой программы, и к изменению строя не призывал. Значит, я здесь не из-за этого? В чем меня обвиняют?

– Вас ни в чем не обвиняют, господин Джервис, – признали в динамиках. – Мы вынуждены применить к вам не совсем обычные меры безопасности, потому что мы опасаемся, что вы воспользуетесь своим неслыханным психократическим потенциалом, чтобы избегнуть ответов на наши вопросы. А это очень важные вопросы, от них зависит, как вы знаете, судьба всей Галактики.

И тут я узнал голос, звучавший из динамиков.

– МегаСан? – произнес я осторожно.

Мне не отвечали довольно долго, с минуту, наверное. Я снова похолодел, подумав, что меня тут так и бросят связанным.

– МегаСан! – завопил я, сам поразившись тому, какой противный у меня голос с испугу.

– Да-да, я здесь, не кричите так, – отозвались сверху. – Здесь со мной были несколько коллег, которые не имеют допуска к информации такого уровня. Мне нужно было попросить их покинуть оперативное помещение. Да, я МегаСан. Кто вы?

– Вам привет от Трех Клякс, – сказал я устало. – Я был с ним там, в "Стойком Коннекте". Вы не видели меня, потому что я не хотел, чтобы вы меня видели.

– Докажите. Как я был одет?

– Вы были одеты "ярким".

– Что я делал?

– Попросили у Трех Клякс разрешения воспользоваться его терминалом. Установили подключение к закрытой сети и перешли на прямой ментальный ввод. Потом сказали, что данные Трех Клякс подтверждаются, что у вас на работе открылась какая-то дырка и вам надо бежать. И убежали, собственно.

– Так… А где сам Три Кляксы? – спросил МегаСан. – На Телеме?

– Он на… другой планете, – ответил я. – Отлеживается после ранения. Наши поиски оказались не так уж безопасны.

– Я ожидал этого, – услышал я. – Вы на Телеме один?

– Нет, – ответил я. – Но я не думаю, что имею право открывать имена остальных. Только вот Ени… Саун – она ни при чем. Она просто предоставляла мне убежище.

– Мы знаем.

– МегаСан, – сказал я как можно убедительнее. Я хотел было пустить в ход психодавление, что-нибудь мысленно приказать невидимому службисту, но быстро передумал. Простая честность должна была подействовать лучше, я знал это. Кроме того, они наверняка могут обнаруживать начало психоатаки – если уж они знают, что перед ними психократ, и готовы к противостоянию ему всеми имеющимися у них средствами…

Я тогда еще не знал, что противостоять мне они бы не могли – но смогли бы на секунду-другую оттянуть наступление эффекта моей психоатаки, потому что в их распоряжении были мощные профессиональные препараты-психоблокираторы, которые даже при моей мощности могли дать им несколько секунд задержки – а за это время, конечно, были бы выключены и видео, и звук, и я остался бы бессильно дергаться в невидимых черных тенетах, лишенный возможности применить свои необыкновенные способности: ведь ментальный щит действует только на тех, кто видит его носителя, хотя бы по видео.

– МегаСан, развяжите меня. Я обещаю не применять психодавление против вас. Мы с вами на одной стороне. Галактика и правда под очень, очень большой угрозой.

– Я знаю, Три Кляксы сообщил мне подробности, касающиеся содержания вашего… э-э… героического выступления по телевидению. Но я не знал, где он сам. Я хотел найти его здесь… Я думал, он тоже продолжает преследование.

– Нет. За него это делаем мы, другие. Я в том числе.

Снова повисла пауза. Я напряженно вслушивался.

– Ну хорошо, – услышал я наконец. – Три Кляксы сейчас в сети. Он подтверждает ваши слова, но вынужден прервать сеанс связи… Я развяжу вас.

Что-то подо мной громко и множественно щелкнуло, и в ту же секунду я сполз по гладкой поверхности набок: выяснилось, что, пока не втянулись сжимавшие меня эластичные ремни, я был растянут на выпуклом устройстве, напоминающем вывернутое наизнанку гинекологическое кресло. Оказалось, что я обут, на мне надеты джинсы, но всей остальной одежды нет ни на мне, ни где-либо поблизости. На груди у меня был наклеен аккуратный кружок тонкого, почти невидимого на коже пластыря, и заметно было, что кожа под ним изрядно покраснела, но никаких неприятных ощущений под пластырем я не испытывал – впрочем, я уже знал, что пластыри эти обладают не только бактерицидными и заживляющими, но и анестезирующими свойствами.

Я находился в центре большого зала, примерно пятнадцать на пятнадцать метров, с относительно низким – не более пяти метров – потолком. Кроме моей распялки, которая, стоило мне подняться на ноги, стала с тихим шорохом и гулом медленно складываться, постепенно уходя в пол, никакой иной мебели в помещении не было.

– МегаСан, – позвал я вслух.

Вдалеке открылась дверь, показался какой-то человек с большим мешком или пакетом в руке. В первую секунду я не слишком ясно видел его в черном проеме, открывшемся в белой стене, но затем дверь снова сдвинулась, и на белом фоне я отчетливо увидел, что это МегаСан, только в униформе – темно-сером комбинезоне. Длинные волосы службиста были аккуратно затянуты в хвост, свисающий из-под форменного темно-серого берета. Очки МегаСана живо напомнили мне Фродо Таука, хотя, когда службист был в форме, внешнего сходства с Фродо у него оставалось не так уж и много.

Подойдя ко мне, он небрежно опустил мешок на пол и коротким уставным взмахом руки отдал мне честь.

– Здравствуйте еще раз, господин Джервис, – вежливо произнес он, протягивая мне руку. – Майор Збигнев Мао.

По счастью, мне хватило самообладания не расхохотаться. В этом прекрасном новом мире иногда встречались имена, которые хотелось повторять и повторять, как хорошую шутку.

– Рад очному знакомству, господин майор, – по возможности вежливо ответил я. – Кстати, позвольте выразить удивление: не думал, что в таком молодом возрасте вы уже майор.

МегаСан засмеялся.

– В Двадцатке быстро растут по службе, – объяснил он. – И потом, я не так уж молод. Это кровь моих китайских предков сказывается: я молодо выгляжу. Мне тридцать лет. И я – заместитель начальника Двадцатого управления Службы.

Майор Мао показал на непрозрачный серый полиэтиленовый мешок, лежавший у его ног.

– Здесь ваша одежда и вещи. Простите, мы немного попортили вашу футболку и свитер.

Я раскрыл мешок и оделся – футболка, свитер (на груди аккуратные две дырочки), куртка… Рюкзак выглядел нетронутым, хотя они его, конечно, обыскивали. Но что они там могли найти? Белье, нож, коробка от мультикома…

– Кстати, а где мультиком… и… амулет?

– Амулет?.. Мультиком мы вернули госпоже Элегерра. Амулет?

– У меня был хрустальный шар в серебряной ладанке.

Майор Мао помедлил, испытующе глядя мне в глаза сквозь очки.

– Вы лукавите, господин Джервис, или правда не знаете, что это за шар?

Я пошел ва-банк.

– Нет, я прекрасно знаю, что это за шар. Если бы не этот шар, мои друзья и я никогда не прошли бы подвалы Цитадели Хозяина на Новой Голубой Земле, и я не встретился бы с Тремя Кляксами, и десять раз не сносил бы головы, и не нашел бы в коммуне на Конкорью поставленные прислужниками Хозяина камеры, и мы с вами сейчас не стояли бы здесь и не беседовали бы столь приятно.

– Поймите, господин Джервис… это очень древний, очень сильный и очень мало изученный артефакт. Обладание им – вещь, в общем-то, противозаконная…

– …в том числе тогда, когда речь идет о спасении жизни сотен миллионов или даже миллиардов людей по всей Галактике и вообще о существовании мира таким, как вы его знаете?

МегаСан некоторое время колебался.

– Поклянитесь мне, что не применяете сейчас психодавления.

– Вы знаете это не хуже меня, господин майор. Я уже обещал вам не применять его, не применяю его сейчас и не собираюсь.

Майор Мао дернул кверху клапан нарукавного кармана своего комбинезона, сунул в карман руку и спросил:

– Шар никак не усиливает ваши способности?

– Не знаю. Он просто помогает обнаруживать прислужников Врага. Он работает не только в моих руках. Мы захватили его в Цитадели. Там он должен был обнаруживать таких, как мои друзья, как я. Единственная разница: для его прежних владельцев зеленый цвет означал "свой", а для нас – "чужой". Только и всего.

МегаСан вытащил из нарукавного кармана цепочку, потянул за нее и выволок ладанку с шаром.

– Берите.

Я надел цепочку через голову. Шар нейтрально поблескивал внутри ладанки, легким розово-оранжевым бликом указывая направление на МегаСана.

– В любом случае, спасибо, что вытащили нас оттуда, хоть и таким экстремальным способом, – пробормотал я, ощупывая дырочки в свитере. – В метро нас вело несколько соглядатаев – люди и анги.

– Анги? – мигом переспросил офицер. – Анги в Лиссе? Это новость. Люди были, скорее всего, наши, хотя мы вели вас в основном через видеосистемы слежения транспортной системы Лисса. А вот анги… Как вы их обнаружили?

– Шар показывает ангов совершенно не так, как людей. Анги на нем такие…. темно-зеленые… словами трудно объяснить, но, если вы увидите это сами, вы сразу это поймете.

Майор Мао помолчал, глядя на меня искоса.

– А если я вас попрошу показать мне это?

– Как это?

– Мы выйдем отсюда, и я вместе с вами буду пытаться обнаружить тех, кто вел за вами слежку. Если мы обнаружим их – на вашей стороне будет вся мощь Службы Безопасности Империи.

Я еще раз взглянул на шар. Розово-желтые блики. Я вздохнул.

– Я не могу запретить вам идти со мной, господин майор. Тем более, что я сейчас в вашей власти. Но шар не показывает, чтобы вы были одним из нас. Уж извините.

МегаСан некоторое время смотрел на серебряную ладанку.

– Вы не хотите моей помощи?

– Хочу. Но каждый из нас – Три Кляксы, я, остальные – мы участвуем в этом не просто так. Нас что-то привело сюда. И мы все даем одинаковый сигнал на шаре. А вы, к сожалению – нет…

Майор внимательно посмотрел мне в лицо, отвел глаза, словно увидел что-то неприятное, и торопливо глянул на плоские дисплеи двух приборов, закрепленных на широких браслетах у него на левом предплечье.

– Извините, – пробормотал он, – мое недоверие – чисто профессиональное. Я все опасаюсь, что просмотрю психоатаку.

– Я же дал слово, – напомнил я ему.

– Еще раз: извините, – повторил МегаСан. – Знаете, а я все же буду настаивать на том, чтобы выйти отсюда вместе с вами. Поймите, вы – мой ключ. Смысл моей работы…

– Хорошо, – перебил я его. – Я же сказал, я не могу запретить вам идти со мной. Идемте, только быстрее. Сколько времени сейчас?

– Шесть сорок вечера.

– Где Ени? Вы отпустите ее?

– Она в безопасности. Наши сотрудники отвезли ее в общежитие Службы для незамужних сотрудниц общественных отделов Управления в Маллонборо, там она пробудет пару дней, пока мы не определим, что ситуация безопасна для нее.

Мы вышли из зала, прошли по нескольким неотличимым друг от друга коридорам, поднялись на одном лифте (судя по ощущениям, этажей на десять), потом снова шли по коридорам и снова поднимались на лифте. Нигде навстречу нам не попадалось ни единого человека, и у меня – учитывая, что голова моя все еще была не вполне ясна после удара разрядника – возникло неприятное ощущение, что мы ходим по совершенно пустому зданию, причем зданию исполинских размеров. Я не знал тогда, что это за здание и где оно находится – что такое Красный Дом, мне рассказали значительно позднее.

В обширном, мертвенно освещенном гараже мы сели в мощный, но скромный с виду "меган" телемской сборки; МегаСан включил двигатель, машина мягко прокатилась по гаражу, затем по изогнутому, полого опускающемуся тоннелю, майор на секунду притормозил около поста авторизации, приоткрыл окно со своей стороны и приложил к валидатору сначала свой идентифик, который вытянул на шнурке из-под воротника своей униформы, а затем – ладонь. К окну машины наклонилось какое-то автоматическое устройство, и МегаСан приложился глазом к его окуляру. Устройство сложилось и вдвинулось обратно в стену, а в воздухе возле водительского окна машины вспыхнуло и красиво растаяло голографическое ОК. Перед нами распахнулись ворота, и майор Мао вывел машину в хорошо освещенный тоннель, который после пары поворотов привел нас в плотный поток транспорта, движущегося по "нижнему ярусу" Лисса. Я завертел головой, пытаясь по указателям понять, где именно мы находимся, но я еще не настолько хорошо знал Лисс – понял только, что мы где-то в районе Старого Лисса и движемся на запад.

– Скажите, господин майор… – Я снова прокашлялся: последние десять-пятнадцать минут мы с МегаСаном молчали, а голосовые связки после злополучного удара разрядника мне то и дело требовалось прочищать. – А почему мультиком отдали Ени… Саун?

Майор удивленно глянул на меня.

– У вас, как видно, какое-то очень странное представление о методах работы Службы Безопасности Империи, – с легким оттенком упрека произнес он. – Мы не имеем обыкновения без законных оснований отбирать у добрых подданных Великого Престола, да хотя бы даже и у иностранцев, их личную собственность. Госпожа Элегерра сообщила, что у вас находится ее мультиком. Мы вернули ей аппарат. Как еще мы могли поступить, имея ее прямую просьбу?

– Нет-нет, все правильно, – пробормотал я, едва не прикусив язык от неловкости. – Раз она сама так сказала, все нормально.

Идиот! Ясно, Ени не просто так попросила отдать ей мой мультиком. Она же знает, что именно по этому номеру я связываюсь с другими… э-э-э… гм, Рыцарями Света, Воителями Против Сатаны. Она что-то задумала… знать бы еще только, что именно! И как с ней теперь связаться? А, ну ясно, позвонить по моему собственному номеру: своего мультикома у Ени никогда не было, связывались с ней всегда через стационарный телефон, установленный в коммуне.

– Простите, господин майор, а нельзя ли мне сделать звонок? Я позвонил бы Ени, успокоил бы ее… сказал бы, что цел… просто так, не сообщая ей ничего.

МегаСан посмотрел на меня искоса.

– Хорошо, – сказал он наконец и вынул из приборной панели автомобиля трубку. – Это номер того телефона, что мы отдали ей?

– Да.

– Я наберу сам, с вашего позволения.

– Пожалуйста.

МегаСан извлек из нагрудного кармана свой блокнот, сверился с какими-то данными в нем (все это – не прекращая небрежно, одной левой рукой пошевеливать руль машины) и набрал на трубке длинный – пятнадцатизначный – номер моего анонимного мультикома.

– Говорите. – Он протянул мне толстенькую, шершавую на ощупь трубку автомобильного коммуникатора, совсем непохожую на плоские, приятно гладкие мультикомы.

Ени ответила только после шестого гудка.

– Да, – услышал я ее сумрачный, хрипловатый голос.

– Ени, это Майк, – проговорил я, искоса поглядывая на майора Мао. – Я жив, практически цел и почти невредим. Все более или менее утряслось. Еду с одним знакомым по делам.

– Понятно, – медленно произнесла Ени, и из ее тона я сделал вывод, что ей как раз пока что ничего не понятно.

– Ты не переживай, мы скоро увидимся, – продолжал я скороговоркой. – Рыжий не звонил? Ты Рыжему привет передай, хорошо?

– Рыжий? – медленно переспросила Ени. – Передать… Хорошо, я поняла. Передам. С тобой правда все в порядке?

– Да. Ты как?

– Ну… неплохо, – неопределенно ответила Ени. Я слышал в трубке бормотание телевизора. Странно, она же терпеть не может телевидение. А, ну конечно, она же в общежитии, у нее, видимо, есть соседки, или она находится в каком-то общественном помещении (я вспомнил "телехоллы" в общаге нашего факультета)… – Спасибо, что позвонил. Привет передам, обязательно. Как только смогу.

– Хорошо, – отозвался я. – До связи.

И отдал МегаСану трубку.

Я никогда не называл Ени имен тех, с кем прибыл на Телем. Я не говорил ей, с кем именно разговаривал вчера при ней – упомянул только неких "наших". Но она видела записку от Реостата – ту самую, в первый вечер в "Шато". Она видела, что там было две подписи – Рыжий и Дик. И она, кажется, догадалась, что надо порыться в памяти мультикома и из его списка контактов выбрать тот, что был там обозначен как "Рыжий". Я был уверен, что именно Реостат – во-первых, телемит, во-вторых, самый ушлый из нас – окажется полезнее всего и быстрее всего ухватит то, что сможет сказать ему Ени. Кроме того, вчера мне звонил именно он.

Оставалось надеяться, что Ени позвонит ему достаточно скоро.

– Ну и куда мы едем? – вдруг спросил меня МегаСан.

Я вытаращил глаза.

– Вы сказали мне, что хотите вместе со мной обнаружить тех, кто следил за мной.

– Правильно. Вместе с вами. Улавливаете? Имеется в виду, что мы будем вместе передвигаться по вашим делам. Ну, куда вы там ехали с… Ени?

– Вот оно как. Но, видите ли, мы просто пытались оторваться от слежки. Никакой специальной цели у нас не было. Я даже не знал, куда Ени собиралась ехать ночевать сегодня. Мы просто ушли из коммуны, чтобы избавиться от наблюдения.

– Понимаю. Ну что же, тогда, вероятно, следует попасться им на глаза намеренно?

– Как мы это сделаем?

– Вариантов немного. Во-первых, мы можем отправиться в тот… то… место, куда вы все… э-э… собирались проникнуть. Три Кляксы сообщил мне, что это место – в Лиссе.

Я покусал губы, раздумывая. Итак, Служба пока не знает, почему именно я оказался в телецентре. Они не знают, что Хозяин держит – держал? – своих пленников именно там. И Фродо не сказал пока что МегаСану, несмотря на все доверие, с которым он к нему относился, что это место – Римайн-Билдинг.

– Не думаю, что это будет правильно. Я еще не готов к этому. Я отлеживался, так сказать, на дне: другие – те, кто прибыли со мной – обнаружили за мной слежку. Мне так и не удалось избавиться от нее, как вы видите. А те – другие… я даже не знаю, чем они были заняты все это время. Не знаю, нет ли слежки за ними. Не знаю, нашли ли они подходы к этому… месту. Три Кляксы не открыл вам, что это за место?

– Нет. Как раз по тем же причинам, что вы изложили. Остальные – я не знаю, кто они и сколько их – ищут подходы. И Три Кляксы не хотел, чтобы мы помешали им, пусть даже невольно. Увы, как у всякого колониального подданного, у него довольно сильно проявляется врожденное недоверие к органам правопорядка Империи… не могу сказать, чтобы совсем безосновательное. Но уж мне-то он мог бы доверять… Я могу гарантировать, что без моей команды никто из моего управления не станет проявлять ненужное рвение…

– Из вашего управления?..

МегаСан помолчал, крутя руль: машина повернула в восходящий тоннель – судя по указателям, мы выезжали из скоростной зоны "нижнего яруса" в локальный тоннель под улицей Иеремии II, которая дальним концом упирается в берег озера Кула – того самого, что отделяет район Вабампа от Центра и Нового Лисса. На противоположном берегу озера, в Восточной Вабампе, находился телевизионный комплекс Римайн-Билдинг.

– Из моего управления, – проговорил наконец службист. – Служба – довольно инертная система, господин Джервис. Мое управление может, гм, считаться довольно прогрессивным…

Он опять на некоторое время замолчал.

– Скажите, трудно ли… служить Империи? – Майор Мао казался мне вполне вменяемым для того, чтобы выяснить у него один не дававший мне покоя вопрос. Не знаю, удачно ли я начал подбираться к этому вопросу, но мне важно было сначала увидеть реакцию МегаСана на обращение к не самым повседневным для служебных разговоров темам. – Я объясню, почему я спрашиваю. Там, откуда я… само слово "Империя"… э-э… вызывает не слишком приятные ассоциации. Большая, жестко организованная система, тотальный контроль за подданными, эксплуатация колоний…

Впрочем, ответ МегаСана меня не очень удивил: в лучших традициях своей профессии он ответил вопросом на вопрос.

– Там, откуда вы… а откуда вы, Джервис?

– Майк. Зовите меня Майк.

– Хорошо, Майк. Зовите меня Збышек, в таком случае. Ну так откуда вы?

Несколько секунд подумав, я решил, что некоторая открытость вполне в моих интересах.

– Я из прошлого, Збышек. Из далекого прошлого… из параллельных потоков, конечно, не из вашего прошлого, как те, кого он… ну, вы понимаете.

– Понимаю. Каким образом вы стали передвиженцем?

– Не я один. Среди нас – тех, кто ищет похищенных – несколько передвиженцев. Все мы – и не только передвиженцы – чуть больше месяца назад услышали некий зов. Для каждого он был разным, но в результате каждый, не задумываясь, бросился исправлять то, что совершил Хозяин. Три Кляксы считает, что это эффект самозащиты Вселенной… ну, стремление большой системы к равновесию… сложные воздействия больших энергетических потоков. Один из нас, передвиженец из двенадцатого века, считает, что это Божья воля. Так же считает и еще один из нас, здешний, которого Зов просто привел с одного нынешнего мира на другой. Но это неважно. Важно, что мы просто оказались здесь и принялись действовать. Наобум, инстинктивно, но, как показало время, в целом верно. Но я вернусь к своему вопросу. Трудно ли служить Пантократору?

– Сначала вы спросили об Империи, – уточнил МегаСан.

– А это не одно и то же?

– Я служу Империи, – покачал головой службист. – Служить ей радостно и почетно. Пантократор – всего лишь человек. Нынешний суверен стар. Скоро его трон унаследует другой – сын или внук… А Империя пребудет вовеки.

– Любопытно, – пробормотал я. – Вы такой современный человек… и эта имперская идеология? Еще в мое время, две тысячи лет назад, она уже казалась такой… реакционной, что ли…

МегаСан повернул голову и долгим взглядом посмотрел мне прямо в лицо. Потом все же отвел глаза. Ему было тяжело долго выносить мой взгляд.

– Вы сравниваете несравнимое, – сказал он наконец. – Империя Галактика – это вам не кровавые империи прошлого, не Орда, не Рим, не Гегемония, не Новый Вилайят. Империя Галактика – это естественное стремление человечеств к объединению на новом этапе. Империя – светлый и прямой путь к единству всех человечеств Галактики! Здесь никого не угнетают и не эксплуатируют…

– …А как же имперский налог на Телеме? – ввернул я. Имперский налог был на Телеме притчей во языцех, мне им за двенадцать дней в Лиссе все уши прожужжали.

– …никого не угнетают и не эксплуатируют персонально, – покачал головой майор Мао. – Это вам не какой-нибудь подушный налог из прошлого Земли. Это просто часть налога на прибыль, которая отчисляется не в местный бюджет, а в имперский. Да, в Империи высокие налоги, и чем более населен и развит тот или иной мир Империи, тем более высок этот налог. Это естественно. Процветающие миры должны обеспечивать не только свое благоденствие, но и благополучие всей Империи…

Я понял, что майор может говорить на эту тему довольно долго, и решил спрямить ход разговора – тем более что машина уже выехала на поверхность и сейчас описывала длинную дугу по объездному пандусу над крышами невысоких зданий, то ли складов, то ли цехов какого-то промышленного района на границе Нового Лисса.

– Хорошо, Збышек, почему тогда в Империю не входит Земля? И еще сотни других планет?

– Вы имеете в виду Конфедерацию… Это непростой вопрос, Майк. Так получилось, что Империя родилась вне Прародины человечеств. Прародину в то время раздирали тяжелые противоречия и смуты. Единая Земля в каком-то смысле и была последней кровавой империей прошлого… вряд ли вы так подробно знаете историю, Майк, у вас не было времени толком изучить ее…

– Я уже много читал, – возразил я. – Три недели назад я освоил чтение биотекста, а у нас за это время было два длинных перелета. Я перечитал все, что смог бесплатно найти в сети, и в первую очередь – учебники истории. Я знаю, что Единая Земля пала, что было Смутное время, что потом была создана Конфедерация – сначала сорок девять планет, теперь уже несколько сотен… Почему же Империя, такая прогрессивная, не взяла их под свое крыло?

– Это сложно объяснить в двух словах.

– Я понимаю. Я ведь читал, Збышек… Смутное столетие. Войны! Двенадцать крупных межзвездных войн за девяносто лет… и только одна из них была инициирована не Империей! Пакт о Принципах…

– Нет-нет-нет, – замотал головой Мао, – что значит – инициированы Империей… В каждом случае войска вводились для защиты подданных Великого Престола… Вы, видимо, читали конфедератский учебник?

– Я прочитал два учебника, стандартный для имперских школ и рекомендованный для школ Земли. Они не противоречат друг другу, там изложены одни и те же события. Но, видите ли, я и сам вырос в одной из "кровавых империй прошлого". И я хорошо знаю, как одни и те же события истории на протяжении нескольких десятилетий объясняют сначала одним образом, потом другим, а потом еще каким-нибудь третьим – на выбор. Нужно только верить в каждый из них. А из разговоров с очевидцами и современниками выясняется, что все было не так, и не иначе, и не каким-то третьим образом, а было все совсем по-другому, причем каждому из современников всё помнится по-своему, не говоря уж об оценках, которые они дают своим воспоминаниям. Поэтому спорить с вами я не буду, я ведь просто выясняю, что и как вы думаете о прошлом. Меня ведь очень интересует один вопрос именно из прошлого. Я думаю над ним с тех пор, как побывал в Цитадели. Ведь Цитадель находится на территории Империи. Как получилось, что, когда Империя восемь с половиной веков назад пришла на Новую Голубую Землю, Хозяин позволил ей занять эту планету? И как получилось, что интересы Хозяина и Империи не пересекались?

– А кто вам сказал, что не пересекались?

– В учебниках ничего нет о Хозяине. История колонизации Новой Голубой в имперском учебнике упоминается – буквально несколько строк, главным образом об открытии ее экспедицией Певзнера и о переселении туда племен мбакры с какой-то погибающей планеты. Но там ничего нет о Цитадели.

– Правильно. Потому что интересы пересеклись.

– Можно – с этого места – поподробнее?

Майор кивнул:

– Только, если можно, не в машине. Мы сейчас заедем в одно местечко, посидим, поговорим. Я все-таки хочу выработать с вами какой-то план действий… Там я вам и расскажу, почему Империя и Хозяин так осторожны друг с другом.

Он закрутил руль "мегана", выводя его с уходящей к какой-то наземной автостраде рампы объезда на пологую полосу, понижавшуюся к широкому, но пустому проезду у белых и желтых стен индустриальных зданий. Стены были красиво освещены клонящимся к закату солнцем, хотя сам пейзаж нисколько не напоминал обычные красоты Лисса – я даже во время своих странствий по городу с "волосатыми" не попадал в такие обыденно-простые, такие вневременные места, неброская простота которых могла так внезапно схватить за сердце, напомнив Землю, прошлое, родной дом.

Мы остановились около дверей какого-то заведения. Видимо, это был обычный для индустриальных кварталов дайнер – местечко, где можно и ленч съесть, и поужинать, вроде "Кластерберри" в Маллонборо, где мы с музыкантами Тетры ужинали в прошлый вторник. Вот только сегодня была пятница, смена на окружающих заводах кончилась рано, поэтому, кроме нашего "мегана", перед "Нью Саут Вэлли Дайнером" было припаркована всего одна машина, и на всем протяжении ровного, как нитка, бетонного тротуара, тянувшегося вдоль проезда, не было видно ни одного прохожего. Мы вошли в почти пустой – только за самым дальним столиком сидели какие-то женщины – дайнер, узкий, вытянутый вдоль своей стеклянной стены, сели за застеленный красной клетчатой клеенкой стол у стекла и набрали на ободранной панельке у окна несложный заказ (я только в этот момент обнаружил, что сильно голоден).

– Новую Голубую Землю действительно открыли в 3078-м, – начал МегаСан. – Но это официальная версия. Не совсем точная. На самом деле на Новой Голубой Земле еще за триста лет до этого жили миллионы людей. Дети Властелина, как они себя называли. Они собирались на этой планете больше столетия. Это были трудные времена для человечества, Майк. Да, мировые войны были еще впереди, но стремительно разраставшаяся Единая Земля непрерывно вела мелкие войны на своей Периферии, чаще всего – даже не своими руками, а руками всяческих авантюристов и наемников, прежде всего тогда, когда речь шла о том, чтобы перехватить у Корпорации Галактика, а впоследствии – у Империи Галактика ресурсы, сырьевые планеты, перспективные для колонизации миры…

– Збышек, – как можно мягче остановил я его. – Да, я читал только школьные учебники, но, право же, я знаю, как пишется история. Есть и такая точка зрения: Корпорация, пользуясь тем, что долгое время держала Землю за горло своей монополией на сверхтяжелые элементы, накопила неслыханные богатства и просто выкупила с Земли абсолютное большинство прежней европейской цивилизации, насадила в своих колониальных мирах культ плодородия и многодетности, не брезговала клонированием людей, и все для того, чтобы не допустить экспансии неевропейских рас в Галактике…

Мао возмущенно фыркнул:

– И вы верите эти конфедератским бредням? Этой теории тысяча лет. В Конфедерации от нее уже давно отказались – с тех пор, как убедились, что в Империи все расы, все человечества пользуются равными возможностями…

– В Конфедерации тоже.

– На словах. Вы знаете, что такое сейчас родиться на Земле – ну, кроме Австралии или Скандинавии – белым? Никаких перспектив, только эмиграция или хотя бы выезд на другие федеральные миры…

– Я это тоже знаю. А что такое родиться китайцем в Космопорте?

Мао смутился.

– Я родом с Агавы. И я не совсем китаец. У меня есть и европейские предки. Иначе бы, вероятно, моя семья жила на Чжунго…

На стол из автораздатчика съехали коробки с едой и наглухо закрытые высокие пластиковые стаканы с напитками. Майор вскрыл коробку и погрузил вилку в горячее ароматное тело швурра – огромного тоскалузского блина, который для подачи на стол сворачивали в толстый рулет, переложенный ветчиной и зеленью.

– Хорошо, Збышек. – Я с удовольствием, обжигаясь, проглотил первый кусок такого же, как и у Мао, швурра. – Вы меня не убедили, но я по крайней мере понимаю, что ваша точка зрения наверняка хорошо обоснована. – Я снял крышку со стакана и отхлебнул ледяной клубничный чай. – Давайте вернемся к Новой Голубой. Эти Дети Властелина… это были поклонники Хозяина?

– Да. Выяснилось, что он первоначально открылся очень небольшому количеству людей – этим самым Детям в том числе… Просто настал момент в истории, когда он понял, что не сможет эффективно противостоять галактической экспансии человечеств своими прежними методами – людей в Галактике стало слишком много, а его силы пусть и невероятно велики, но все же не безграничны…

– Збышек, а чем ему вообще мешает человечество?

– Человечество как таковое ему не мешает. Пока оно сидело на Земле и осваивало ближайшие окрестности Солнца, ему было достаточно, что его некробиотика паразитирует на людях и сдерживает рост их численности…

– Стоп… что ему дался этот рост численности? Почему его так беспокоит, что людей становится все больше и они расселяются?

Видно было, что вопрос этот немало озадачил майора Мао. И то сказать, как бы я, скажем, стал отвечать в свое время, в далеком прошлом, на вопрос – чем люди мешают, допустим, вирусам оспы?

– Видите ли, Майк, – осторожно начал МегаСан, – Хозяин – представитель иного биологического вида. Совсем иного. Как мы можем в точности представить себе его психологию? Вы можете себе представить психологию существа, которое собрало в себе жизненную силу всей своей расы просто потому, что лично убило всех остальных ее представителей? Существа, у которого семь разных, но одновременно существующих в разных потоках времени личностей, и которое переносится с планеты на планету силой своей воли – просто потому, что его биология предполагает умение произвольно концентрировать так называемые Жилы Силы, энергетические потоки, над пониманием сущности которых ученые бьются уже восемь столетий?

Я честно признался, что представить психологию такого существа мне и впрямь совсем непросто, чтобы не сказать – невозможно.

– А как мы тогда можем определить, чем именно насолила ему галактическая экспансия человечеств? Ну, то есть, в теориях-то недостатка нет, теорий известно множество. Начиная от изящной теории Картера о том, что Хозяин паразитирует на человечестве путем поедания его отдельных представителей и использования других его представителей в качестве биологического материала для создания некробиотики, и заканчивая не менее изящной теорией Симонова о том, что Хозяин – не что иное, как воплощенное будущее человечества, идущее во времени не вперед, а назад. На мой взгляд, все эти теории – в равной степени бред. Потому что никто из их авторов не общался с Хозяином лично, а те, кто общались, не строят теорий: они либо исчезают, либо становятся его поклонниками. Членами Церкви Единого Сущего, или Церкви Сатаны, или Общества Сознания Абсолюта, или этими… Детьми Властелина. Все, что о них достоверно известно – это что сто лет подряд агенты Хозяина вели невероятно изощренную пропаганду переселения его поклонников на Новую Голубую, которая даже не была еще официально открыта и названа, и именовалась в их пропаганде Сенью Властелина. На древних, ненадежных, медленных кораблях фотоактивного привода они годами тащились к этой Сени Властелина, чтобы пополнить собой его паству… Миллионы людей! Около десяти миллионов за два с лишним столетия, пока пропаганда вдруг не прекратилась, а население этой несчастной Шамбалы – они именовали свои поселения Шамбалой – не вымерло в считанные десятилетия от загадочного букета генетических болезней…

– Это Хозяин их поубивал? – осведомился я.

– Никто не знает. Мои предшественники в тогдашней Службе, увы, совсем не занимались так называемой "безвозвратной эмиграцией" – им казалось более важным работать с земной пропагандой, особенно в свете приближавшейся Смуты, когда правительство Земли рухнуло и вместо единого источника пропаганды им пришлось иметь дело с сотнями новых… А пропаганда Хозяина тогда проходила у нас как экзотический, мрачный, но вполне понятный культ. Ну, подумаешь, очередные чертомолы собрались радеть очередному шайтану… И вдруг выяснилось, что этот самый шайтан, этот Великий Враг рода человеческого, этот Сатана – что он существует в реальности! И выяснилось это не благодаря исследованиям, которые вели люди, а благодаря его собственной инициативе. Сразу после того, как экспедиция Певзнера объявила только что открытую Новую Голубую Землю собственностью Звездного Престола, еще до того, как в джунглях южных островов были найдены последние остатки Детей Властелина, жалкие, вымирающие… Так вот, сразу после этого, в январе 3078 года, он явился в Космопорте, явился перед двумя десятками высших сановников Империи Галактика, разве что в отсутствие Его Величества…

– И на что это явление было похоже? – Я сгорал от любопытства.

– О, он стремился произвести как можно более сильное впечатление! Он явился сразу в нескольких обличиях, меняя их поминутно. Он продемонстрировал Жилы Силы, показал, как может видеть – и давать видеть другим! – происходящее сразу в нескольких отдаленных мирах…

Тут МегаСан осекся и поглядел на свои приборы, поменял на них какие-то режимы, сосредоточенно изучил показания на видимых только ему (я видел только отблески) виртуальных экранах.

– Вы поймите, – сказал он наконец, – то, что я вам сейчас рассказываю – это величайший секрет. Доступ к этой информации в Двадцатом управлении имеют шесть человек, в Двадцать первом – трое, и я уверен, что если конфедератский Галактический Контрольный Отдел и имеет какие-то намеки на эту информацию, то именно что только намеки. Из тех, кто изучает Хозяина не по долгу службы, этой информацией сейчас владеет только Три Кляксы – мне нужно было отплатить ему открытостью за открытость… И вот теперь я рассказываю это вам, потому что вы, именно вы можете подвести меня к нему настолько близко, насколько я никогда в жизни не мог даже надеяться приблизиться.

– Я ценю ваше доверие, – нетерпеливо отозвался я. – Но что было дальше?

– Он сообщил, что позволяет Империи занять территории на Новой Голубой, поскольку благосклонно относится к Престолу. Он предложил Звездному Престолу союз на определенных условиях: он не трогает имперских поселенцев, они не занимают территории вокруг его Цитадели и не приближаются к ней.

– Почему он уничтожил Детей Властелина, а Империи позволил занять его территории?

– Никто не знает в точности. Абай Кунабай – создатель науки о Хозяине, на чьи труды в основном опирался отец Джирол Тартарианский – считал, что Детей Властелина он отбирал по какому-то определенному признаку, чем-то носители этого признака ему сильно мешали… вот только мы, к сожалению, не смогли выяснить, какой именно признак объединял этих несчастных. А двести лет назад Огар Тампор, единственный конфедератский исследователь Хозяина, которого я могу признать равным нашим специалистам, выдвинул предположение, что именно Дети Властелина послужили ему источником биологического материала для создания ангов и другой искусственной некробиотики… А насчет Империи – тут я могу понять его: испуганные демонстрацией его могущества, имперские министры и впрямь установили такой строгий режим охраны и обороны Новоземельской Цитадели, что за все восемь с лишним столетий интересы Империи и Хозяина на Новой Голубой и впрямь больше никак не соприкасались, ну – если не считать неформального сотрудничества охранных структур Цитадели и местной полиции.

– Что это была за демонстрация? Неужели их так напугали его воплощения и картинки из иных миров?

– Ну, во-первых, некоторые его воплощения действительно ужасны. Экскурсанты на Новой Голубой, если удостаиваются возможности увидеть его в Тронном Зале, видят всегда одно и то же воплощение – человека небольшого роста, крайне неприятной наружности. Но есть шесть других, и они поистине кошмарны. По немногим сохранившимся свидетельствам мы условно называем эти воплощения Анхро-Манью, Астарот, Бегемот, Велиал, Вельзевул и Шайтан…

Я содрогнулся.

– Он являлся на Хелауатауа в облике воина в красном плаще, с рогами буйвола и золотыми копытами, – пробормотал я. – Это… Вельзевул?

– Да. Все шесть этих воплощений настолько страшны, что самим своим присутствием, своими огромными размерами, проявляющимися в их присутствии необычайными физическими феноменами (молнии, сильный ветер, изменение цвета неба и т. п.) угнетающе действуют на человеческий рассудок. Но это только во-первых. Во-вторых же… Когда некоторые из сановников Империи стали, пытаясь превозмочь страх, отрицать очевидное – Хозяин немедленно доставил в зал заседаний Кабинета Министров, где он являлся, членов семей этих мужественных людей и некоторых из этих несчастных тут же показательно умертвил самыми странными и поражающими воображение способами. Например, супруга командующего Звездным Флотом была в доли секунды высушена, как будто в сублимационной камере, и превратилась в крохотную ужасную мумию…

Я покачал головой.

– Конечно, ему не пытались противостоять?

– Он убедительно продемонстрировал, что это невозможно. Охранявшие зал гвардейцы открыли по нему огонь из самого мощного на тот момент ручного лучевого оружия, а он, смеясь, глотал их залпы, будто купаясь в них… меняя обличья, вырастая в размерах… Очевидцы затруднялись даже подобрать адекватные слова тому ужасу, что они увидали.

– И Империя заключила с ним сделку.

– Империя… – МегаСан глянул вверх, как будто сквозь потолок, крышу и лучи Толимана мог разглядеть в ярком небе Телема далекий Космопорт. – Империя состоит всего лишь из людей, Майк. Сам Суверен – ну, тот, кого в народе зовут просто Пантократор – всего лишь человек, хотя и облеченный невиданной в истории личной властью. А тот, кто принудил их заключить соглашение – не человек, и его возможности невиданно превосходят возможности людей. Он… скажите, Майк, вы религиозны?

– Да. Правда, тайно.

– Как это – тайно?

– Там, откуда я, религиозность не особо в чести. Там нужно исповедовать научный атеизм и это, как его… материалистическое мировоззрение.

– Как интересно! Научный атеизм? Как же атеизм может быть научным? – На лице майора Мао написался явный интерес – не меньший, чем у меня, когда я выспрашивал у него подробности явления Хозяина. – Ну, то есть, атеизм и сейчас существует, это довольно широко распространенное мировоззрение… но ведь оно антинаучно!

Я подумал над этими словами.

– Вы хотите сказать, – осторожно проговорил я, – что наука доказала существование Бога?

Мао засмеялся.

– Вы сами знаете, что это это невозможно. Центральный вопрос человеческой истории потому и решается исключительно верой или неверием, что не может быть решён, так сказать, в рамках доступного нам мира доступными нам средствами.

– А…

Но я не успел задать следующий вопрос.

Майор вскочил. Виртуальные экраны над его запястьями бросали мигающие красные отблески на его кожу. Я не слышал сигналов тревоги, подававшихся его рид-сенсорами прямо на слуховой нерв, но не сомневался, что сам-то майор слышит их в полную силу.

– Идемте, Майк, – изменившимся голосом проговорил он. – Контакт! Наши зафиксировали некробиотику в Лиссе, и мы с вами под угрозой. Ходу отсюда!

Он прокатал через панельку заказа свой идентифик, оплачивая нашу трапезу, и бросился к дверям. Я хотя и поднялся, но стоял в нерешительности: я – не Фродо Таук и даже не Реостат, мне трудновато быстро перестраиваться и принимать моментальные решения.

– Быстрее, Майк! – нетерпеливо крикнул МегаСан, скрываясь за дверью.

Я побежал за ним. Майор уже открывал дверцу "мегана".

– В машину, быстро! Здесь сейчас будет целая орда ангов или еще какой-то нечисти, а наши специалисты не успевают так быстро выдвинуться!

– Как нас нашли? – спросил я, прыгая на сиденье.

– Как-как. Он же вездесущ. Если уж он следил за вами – лично или, скорее, через своих слуг… – Мао завел машину и резко тронул ее с места, разгоняя в направлении въезда на хайвэй, – то ему не составляет труда найти вас снова. Его видеокамеры видели вас, так что он теперь, скорее всего, должен просто представить вас себе, чтобы тут же обнаружить ваше местоположение.

Честно сказать, по спине у меня побежал не просто холодок, а ледяной озноб.

– Да кто же он? – пробормотал я. – Что за дьявольская сила?

Машина стремительно описала полукруг по восходящей рампе, и мы, выехав на хайвэй, встроились в поток транспорта, идущий в западном направлении.

– Сила действительно дьявольская, – кивнул МегаСан, поглядывая на свои приборы. – Ведь если в мире есть Бог, должен быть и сатана. И от того, что он – не трансцендентный черт в преисподней, а вполне реальный гуманоид, пусть и обладающий огромной энергетикой и колоссальными познаниями… от этого легче никак не становится.

– Это верно, – согласился я.

Куда уж легче. Сердце колотилось где-то в горле, пот лил с меня ручьями. Куда уж легче! Знать, что Хозяин не просто там где-то таинственно и непостижимо существует… но думает именно о тебе, ищет тебя, представляет тебя себе, всем своим семи кошмарным личностям? На секунду мне вспомнился мультфильм из детства, башка трехглавого змия, обращающаяся к двум другим огнедышащим головам: съедим? И ответное уверенное: съедим! Меня передернуло.

– Не бойтесь, Майк, – ободряюще сказал майор Мао. – Мне вот как раз сообщают, что санкции руководства на мои действия нет и не предвидится.

– И что это значит? – Трясясь, я повернулся к МегаСану. – Вы оставите меня? Или увезете обратно в тюрьму?

Майор Мао покачал головой, перестраиваясь в крайний левый ряд.

– Нет, Майк, – тихо сказал он наконец. – Я уже слишком далеко зашел. Я пойду с вами дальше – чтобы найти его.

– Но Империя, Збышек! Приказы, дисциплина… Вы же офицер!

На тонких губах МегаСана появилась загадочная восточная усмешка.

– Империя, Майк… Империя состоит всего лишь из людей. Я – прежде всего человек. Вы расскажете мне, где это место? Вы скажете, куда хотели попасть? Вы скажете, где он?

Я молча смотрел на дорогу.

– Майк…

– Хорошо, Збышек, – сказал я. – Я скажу вам.

Но тут на водительской панели "мегана" прогудел вызов. Вместо того, чтобы снять трубку, майор Мао тронул сенсор громкой связи.

– Збышек, это Карл, – услышал я в динамиках. – Уточнения по локации. Ты на Семерке, из Нью Саут Вэлли едешь к озеру, так?

– Верно, – отозвался майор Мао.

– В километре за тобой идет минивэн "Черри", на той же скорости, мы сейчас читаем его со спутника. Возьми картинку.

МегаСан тронул что-то на приборной панели, и перед нами, за лобовым стеклом, возникло полупрозрачное объемное изображение. Приглядевшись, я понял, что это изображение хайвэя, по которому шел в негустом потоке машин наш "меган": силуэт "мегана" был отмечен пульсирующим красным кружком, впереди медленно придвигалось поблескивающее изображение озера (и сквозь него я видел надвигающуюся реальную блестящую водную гладь и громады Римайн-Билдинга на противоположном берегу), а позади на нитке хайвэя один из силуэтов машин был отчетливо выделен пульсирующим зеленым.

– Да, вижу на картинке. – Збышек инстинктивно бросил взгляд в зеркало заднего вида, как будто ожидал увидеть вдалеке, над крышами машин, пульсирующий зеленый ореол.

– Косвенные данные по некробиотике внутри минивэна, – пояснил невидимый Карл.

– Ясно. – Майор перестроился, уходя в правый ряд. – Попробую соскочить на набережную и уйти назад по Джерри-второго. Следите, если он отреагирует и пойдет за мной. Картинку пока снимаю.

– Следим, – отозвался Карл. – Герцог разрешил держать тебя в курсе, но ты же знаешь, что санкции он не даст.

– Знаю.

Последовала некоторая пауза, в течение которой МегаСан увел "меган" с хайвэя, съехал на развязку у набережной и, прокрутившись по ней, на максимально возможной на оживленной улице Иеремии II скорости погнал машину назад, к центру.

– Ты миновал его, он над тобой, на хайвэе, – сказал Карл.

– Поворачивает?

– Нет, пошел дальше по хайвэю… стоп… он сворачивает на Даун-Банк!

– Ага… хочет перехватить меня на Силвер-Плаза… Карл, что городская полиция? Можете их навести на него?

– Нет санкции, – мрачно сказал Карл, – да ты сам посуди: разве они смогут – с некробиотикой-то?

– Понимаю… Так, Карл, я ухожу вправо на Силвер и сразу вправо на Даун-Банк, проскочу мимо него под мостом… следи, если он будет разворачиваться!

– Как он там развернется, там же разделитель?

– Там есть одно место, разделитель снят для какого-то ремонта… Я вчера там ездил…

Мы свернули в узкий старый проезд между мрачноватыми нежилыми зданиями – то ли складами, то ли заброшенными цехами; метров через двести пошли неприветливые кварталы жилых бетонных пятиэтажек, где по улицам носились оравы детей на велосипедах, вдоль тротуаров уныло стояли десятки старых, ржавых, зачастую полуразобранных машин, а редкие проезжающие автомобили – и наш в том числе – словно ежились под недобрыми взглядами кучек опасного вида юнцов, подпиравших стены близ сомнительных лавчонок и расписанных нелепыми граффити старых кинотеатров. Это место я знал: это был район Силвер-Плаза, самая мрачная трущоба в прибрежной части Центра. Мы с Юло и Манихеем еще в самый мой первый день на Телеме проезжали на "социальном" автобусе по узкой и мрачной площади, давшей название всему кварталу, и Манихей мрачно произнес что-то типа "а вот сюда я ногами даже за бабки не пойду, а то без ног остаться недолго".

Мы не поехали на площадь, хотя я уже видел впереди запомнившуюся мне странную древнюю вывеску над крышей ветхого, но красивого мрачной угасающей красотой высокого, в пятнадцать-семнадцать этажей желто-серого здания в глубине площади Силвер-Плаза: "ENTER DA PARADAIZ". МегаСан свернул в узкий проезд справа, ловко прокатился между переполненными мусорными баками и остовами древних машин, пожал плечами в ответ на возмущенные неприличные жесты, продемонстрированные компанией антиобщественных типов из подворотни, и мы выскочили на медленную, отделенную редкой цепочкой полузасохших старых, разлапистых деревьев бульварную часть обшарпанной и запущенной набережной Даун-Банк, покатившись обратно к высящейся впереди над крышами старых, но могучих многоквартирных домов вдоль улицы Иеремии II изящной эстакаде скоростной трассы. На подъезде к повороту на "Джерри-второго" майор Мао вынужден был слегка притормозить: здесь слева, со скоростной полосы набережной, нас прижал довольно плотный поток транспорта, и тут в динамиках снова раздался голос Карла:

– Майор Мао… с вами будет говорить Герцог.

МегаСан тут же снял с приборной панели трубку, отключив таким образом динамики, и я перестал слышать собеседников майора.

– Слушаю, господин полковник, – вежливо проговорил майор в трубку. Видимо, собеседник ответил ему длинной содержательной тирадой, потому что майор, сосредоточенно глядя на дорогу и проталкиваясь в медленно ползущем потоке на первой скорости, некоторое время ничего не говорил.

– Видите ли, господин полковник, – вдруг буквально прошипел вежливый и сдержанный майор, чем меня немало удивил, – все, что мне нужно было бы в этой ситуации – это сотрудничество. Ни вам, ни тем более мне конфронтация, да еще в рамках такого экстраординарного дела, совершенно не нужна, господин полковник! Но если вы предпочитаете конфронтацию, а не сотрудничество, господин полковник, то я с огромным, просто-таки колоссальным удовольствием представлю вас нашему объекту. И объект, я смею вас уверить, господин полковник, надерет вам задницу, да не просто надерет, а надерет вам ее в особо крупных размерах, господин полковник, надерет с особым цинизмом, а возможно, что как-нибудь еще устроит так, что надерет еще и по предварительному сговору, группой лиц и при отягчающих обстоятельствах, причем, смею вас уверить, господин полковник, при многочисленных отягчающих обстоятельствах. И все будут счастливы: вы, господин полковник – потому что получите конфронтации больше, чем можете себе представить, он будет счастлив потому, что он очень любит надирать задницу в особо крупных размерах и при отягчающих обстоятельствах, а я – потому что и он, и вы окажетесь наконец заняты!

И с этими словами майор Мао яростно грохнул коммуникатором о приборную панель, впечатывая трубку в гнездо.

– Есть только одна вещь в Империи, которая мне совершенно не нравится, – сказал он мне (тоном ниже, но все еще очень возмущенно). – Это аристократия! Видите ли, их предки входили в совет акционеров Корпорации Галактика, или в высшее менеджерское звено, да что там, копни какого имперского графа – в начале линии найдется какая-нибудь секретарша, которую Его Первое Осиянное Величество в славные деньки Перед Коронацией изволили пердолить в гардеробной за своим кабинетом после рабочего дня!

Он раздраженно газанул. "Меган" дернулся, ускоряя ход: над поворотом зажглись зеленые огни, и весь поток машин с набережной с гулом устремился вперед.

– Ваш начальник – аристократ? – полюбопытствовал я.

– Еще какой, – фыркнул Мао. – Я не могу назвать его имя, но он – имперский герцог. Тут я ничем не рискую, – пояснил он, – потому что в Империи тысячи аристократов, носящих герцогский титул.

На последних словах его тон изменился.

Он коснулся панели, и мы снова увидели подаваемую со спутника объемную картинку. Зеленый кружок вокруг минивэна почти касался красного пульсирующего кружка вокруг нашего "мегана".

– Когда же он проскочил? – риторически спросил майор Мао. – Вот же он! Я уже в заднем зеркале вижу "Черри"!

Я взглянул в зеркало заднего вида со своей стороны и, действительно, за четыре-пять машин от нас увидел крышу неприметного, коричневого с бежевым угловатого минивэна, который неторопливо, но настойчиво шел за нами. Я взглянул на хрустальный шар. Он отчетливо показывал лиловое и зеленое – исполненных враждебной воли людей и однозначную некробиотику, скорее всего – ангов. Лиловое и зеленое было сзади, метрах в тридцати.

– Вы хотели посмотреть, как на шаре выглядят анги? – спросил я МегаСана. – Смотрите.

Майор бросил на шар короткий, но очень внимательный взгляд.

– Интересно, как они нас вылавливают? – пробормотал он, пытаясь перестроиться в потоке, чтобы попасть в более скоростной левый ряд.

– А трудно ли поймать сигнал с вашего спутника? – спросил я.

Майор глянул на меня искоса.

– Что называется – свежая голова… – пробормотал он. Я не очень понял, что он имел в виду: сначала мне показалось, что он имеет в ввиду мое вчерашнее героическое выступление по телевизору. Потом я подумал, что, наверное, мысль о том, что враждебные силы могут пользоваться теми же технологиями, что и Служба, просто не приходила службистам в голову.

На панели снова прогудел вызов. МегаСан коснулся панели.

– Карл?

– Нет, это не Карл, – услышал я знакомый резкий голос Реостата. На панели высветился номер его мультикома: я узнал характерные три девятки в конце. – Меня зовут Реостат. С этого номера некоторое время назад звонил некто Майк Джервис…

– Да-да, Рыжий, это я, я тут, – торопливо встрял я. – Я еду с МегаСаном, спроси у нашего яркого, он объяснит. Збышек, не отключайте, это наши ребята!

– Ты уверен? – жестко спросил МегаСан. В зеркале заднего вида за нами неотступно тащилась крыша коричневого минивэна. – Ты можешь проверить? Голос нетрудно подделать.

– Рыжий, – воззвал я, – как подтвердить ему, что это ты? Ну, скажи, как в подвале наш сам знаешь кто отозвался, когда ты стал объяснять про сам знаешь какое противостояние? И кто это был, и в чьем подвале?

– Это был Святослав, в подвале у доктора Хана. Он сказал: чур, чур, чур меня, – ответил Реостат. – Молодец твой МегаСан, правильно, проверять надо обязательно. Ждите минуты две. Мне нужно связаться с нашим ярким, теперь пусть он мне кое-чего подтвердит про этого твоего МегаСана. А ты мне, Майк, пока вот чего скажи. Мне твоя Ени все рассказала, что знала… Ага, все, отставить две минуты, есть ответ от яркого. МегаСан, значит. Вы из Службы, МегаСан?

– Я курирую там тему, связанную с неким нашим общим знакомым, – сдержанно отозвался майор Мао. – Сложность в том, что нас с Майком сейчас ведут. Ведут наши общие знакомые, которые…

– Которые светятся зеленым, – встрял я.

– Где едете? – собранно и жестко спросил Реостат.

– Проехал поворот с Даун-Банк на Джерри-второго, выезжаю на рампу Седьмого хайвэя в сторону Римайн-Сэндз, – быстро сказал МегаСан.

– Это удача, – ответил Реостат, – дуйте быстро к Римайн-билдингу и становитесь на южную парковку, лучше – на нижний ее этаж, мы вас прямо там будем ждать. Слежка близко?

– Метров тридцать. Один фургончик.

– Не оторветесь – ничего. Впереди посильнее проблемы. Майк, как только они тебя будут видеть – заморочь им голову, отведи глаза, что хочешь делай. Ты нам нужен, старина. Мы ведь как раз к сегодня все подготовили, все узнали. Мы сегодня туда собрались, внутрь.

Как ни был я напуган к этому моменту, но этот леденящий ужас, что брызнул по моей спине при этих словах Реостата, сравнить оказалось пока что не с чем.

– Уже? – невольно проблеял я.

– Уже, – серьезно отозвался Реостат. – Все наши здесь, вся надежда на тебя, Майк. Мы там, в здании, много раз уже были, все выяснили, все разведали, но вниз – как вы с Ени – не попадали, потому что некому было им глаза отводить, как один ты умеешь.

– Так он все-таки там, – пробормотал я.

– Там – вход к нему, – объяснил Реостат. – Давайте, ждем вас. Если что– перезванивайте по этому номеру.

– О чем вы говорите? О каком здании? Вы о нем говорите? – МегаСан снова выкатился на хайвэй, с которого мы съехали минут десять назад, и теперь гнал «меган», перестраиваясь все левее и левее. Сзади – уже не в тридцати метрах, но все еще в прямой видимости – настойчиво мелькал коричневый фургон.

Я вздохнул.

– Да, Збышек, мы говорим о Хозяине, – тихо, осипшим от испуга голосом проговорил я. – Мы знаем, где он и где он держит похищенных. Это – там.

Я показал вперед. Перед нами громоздились башни Римайн-Билдинга.

– Я так и знал. – МегаСан, опасно обогнав несколько машин, под возмущенные гудки перестроился правее, чтобы свернуть на Кула-Эмбаркмент и выехать к парковкам телецентра. – Почему-то я так и знал. Я уже три недели в Лиссе, и все время я чувствую какое-то давление в этом районе… какую-то угрозу… Мрачное место. Строили его неприятные люди, Коммерческая служба колониальной администрации еще при Берти Восьмом, в неприятной местности, можно сказать – на костях: здесь в Телемскую войну после капитуляции были лагеря для солдат республиканской армии… да еще и на неприятные деньги – потом половина администрации оказалась в ссылке, когда выяснилось, что они отмывали на этом строительстве деньги от незаконной продажи на Стагол списанных судов планетарного флота…

Машина на секунду притормозила у автомата, набрызгавшего на капот аэрозольный чип-метку со временем въезда, и съехала в нижний, подземный ярус парковки для посетителей Римайн-Билдинга.

– Выходите, – сказал мне МегаСан. – Пока я найду место… Прикройте меня. Ведь они вас не увидят, если…

Он не договорил.

Что-то ударило в заднее стекло машины. Я как-то сразу понял, что это не случайность, не неполадки, не…

В общем, в нас выстрелили сзади, от входа. Заднее сиденье осыпали хрусткие кубики рассыпавшегося в крошки стекла.

МегаСан, пригнувшись, рванул из-под сиденья какую-то серьезного вида пушку – я не успел разглядеть, что именно.

Я давненько, еще, пожалуй, с Хелауатауа, не испытывал ощущения фильма, идущего без моего участия. Наверное, хорошо отдохнул за последние дни, пока снова не началась нервотрепка. И вот фильм пошел опять.

– Прикройте меня! – прошипел мне МегаСан, распахивая дверцу со своей стороны. Я автоматически толкнул свою дверцу. Я тоже пригибался. Сверху что-то посыпалось. Видимо, в нас стреляли опять, но я ничего не слышал. У меня почему-то отказал слух. Я не знал, от кого прикрывать майора Мао. Его выстрел я тоже не услышал, я его почувствовал – выстрел из плазменного оружия отдается в груди, как толчок, как шлепок сразу со всех сторон. Позади, у въезда, откуда в нас стреляли, что-то полыхнуло. Я видел, как разбегаются люди, прячась за машинами и за бетонными опорами, но не слышал, кричат ли они. Я изо всех сил думал то же самое, что спасло меня – и весь отряд – в подвале Цитадели:

"Вы никого не видите, и вам страшно, очень страшно!".

Только потом я понял, что никого – вообще никого! – не видели в этот момент все люди в подземном уровне парковки, а было здесь человек тридцать, тех, кто забирал свои машины с парковки или ставил их туда. И всем им было страшно, очень страшно. Они метались вокруг нас, как ошпаренные. Это не просто речевой штамп: я хорошо помнил, как тогда, в армии, страшно метался дурак Бабенко, опрокинувший на себя целый чайник горячего армейского чая.

Меня тоже не видели. Я отползал от машины, в которой не осталось уже ни одного целого стекла. Теперь я видел майора Мао. Он лежал с водительской стороны, я хорошо видел его руки, сжимавшие тяжелый толстоствольный плазмоган. Руки я видел потому, что у майора Мао больше не было головы. Потом я понял, что в него попал заряд из такого же тяжелого плазмогана, как тот, что все еще сжимало в руках его тело. В тот момент я еще ничего не понимал. Я просто бежал. Я вскочил и побежал, не подумав взять оружие несчастного МегаСана, не подумав вообще ни о чем. Нет, впрочем, подумав, конечно: я подумал, что не успел прикрыть его, я понял, что его убили, пока я открывал дверцу.

Ну и, конечно, я думал еще: "Вы никого не видите, и вам страшно, очень страшно!".

Я остановился только тогда, когда наткнулся на что-то непреодолимое.

"Силовое поле", всплыли в голове слова из читанных в детстве книг.

Я пытался выбежать из основного пространства гаража в лифтовый холл, откуда посетители поднимаются в здания телецентра. Сейчас в этом холле прижимались к стенам люди, выбежавшие туда из гаража при начале стрельбы.

Я не мог двигаться: что-то невидимое, но непреодолимое не подпускало меня к широким бетонным колоннам, отделявшим гараж от холла.

По спине брызнул холод. Я почувствовал, что у меня шевелятся от страха волосы.

Воля Хозяина, вот что это было.

Он не пускал меня. Его прислужники – те, что стреляли в майора Мао – не видели меня, но он-то наверняка видел. Как там сказал МегаСан – пять тысяч чего? Вуалей? Чего бы у меня там ни было пять тысяч, это же наверняка несопоставимо с мощью Хозяина, раз я не умею всего того, что так страшно и убедительно демонстрировал Хозяин тем несчастным в Космопорте…

Я так долго рвался, ополоумев со страху, в это невидимое, но непреодолимое ничто – наверное, секунд десять – что обернулся, только когда меня схватили за руки.

Два очень высоких человека… полно, да человека ли? Впрочем, я не мог увидеть ни их ушей, ни их глаз – того, что сразу подсказало бы мне, гоблины они или нет. Их лица были полностью закрыты черными эластичными масками и огромными черными очками, головы спрятаны под гладкими черными шлемами вроде мотоциклетных, могучие плечи плотно обтянуты черными синтетическими куртками, и даже рук их я не видел – вроде бы были на них какие-то перчатки, но я толком не мог разглядеть, потому что они жестко и неотвязно держали меня за обе руки – каждый одной рукой за предплечье, другой за запястье, так что я не мог шевельнуться.

Я понял, что перестал повторять про себя свою мантру, и меня увидели.

Вы не видите меня, подумал я.

Меня нет здесь. Вы держите за руки друг друга. Вы ошиблись, отпустите.

Бесполезно.

Они не отпускали. Их движения были странно неловки, но меня они держали несокрушимо крепко.

Только потом я понял, что они были под воздействием какого-то мощного психоблокиратора, и что я пытался в эти секунды взять под контроль только их, забыв об окружающих, и меня теперь видели все, от кого я пытался скрыться – и, пока я молча, весь сконцентрировавшись на паническом повторении своей мантры про себя, рвался из рук двух заторможенных силачей, ко мне подбежали другие – еще двое, трое, четверо – и мне в лицо брызнули каким-то бесцветным аэрозолем со странно знакомым запахом. Ну конечно же, так пахнет конфета "Снежок", понял я.

Теперь я уже не мог двигаться совсем. Ни руки, ни ноги не действовали. Меня обездвижили.

Этих людей – или не людей? – совсем не сдерживало то, что секунды назад не пускало меня в лифтовый холл. Меня быстро внесли в этот холл. Один из этих, в масках, шел впереди и неприятным, но сильным голосом объявлял:

– Вы в безопасности, господа. Вы в безопасности. Служба безопасности телецентра просит вас пропустить сотрудников в лифт. Злоумышленники обезврежены, господа. Вы в безопасности. Пропустите сотрудников.

Открылись двери лифта. Странно, я все осознавал, все видел, обоняние и слух даже обострились, запахи буквально душили меня – конфета "Снежок", и какой-то механический, угарный запах от тех, кто держал меня. Я только не мог шевелить руками и ногами и, кажется, именно от этого воспринимал все фрагментарно, обрывочно. Вот лифт опускается, вот меня несут по коридору, вот я удивляюсь, как люди в лифтовом холле могли принимать этих громил в черном за службу безопасности телецентра, которая ведь одета (и вообще выглядит) совершенно иначе, но тут же понимаю, что испуганные стрельбой и непонятным для них ментальным давлением люди ни за что не вспомнят потом, как именно были одеты громилы, главное – что стрельба прекратилась, и люди в боевой униформе протащили куда-то злоумышленника, в униформу не одетого, а значит – все в порядке, славные органы имперского правопорядка защитили подданных Великого Престола… или нет, здесь же республиканский Телем – славные органы правопорядка, даром, что имперские, все ж таки не зря едят телемский хлеб – вон как ловко и быстро они защитили вольных телемитов… Да, пожалуй, так оно и было —…

И тут я увидел знакомый мощный шлюз, две двери с пуленепробиваемыми окошками по сторонам, камеры наблюдения под потолком…

Студия "Канала Отрешенных"! И даже охранник тот же самый – рослый, широкоплечий, толстопузый, в щегольском белом кепи с черной окантовкой. Не знаю, узнал ли он меня: здоровяки в черном оттеснили его к одной из боковых дверей, он стоял там, почтительно вытянувшись, а могучая стальная плита, закрывавшая вход в студию, невыносимо медленно поднималась, я даже ощущал легкую дрожь в перекрытиях – поднимающие плиту двигатели натужно гудели где-то вверху, и тут я понял, что действие пахнущего конфетами аэрозоля заканчивается, у меня уже начинали рефлекторно подрагивать руки и ноги, я уже ощущал свои пальцы, и к тому же я наконец придумал, что именно я должен внушить тем, кто захватил меня.

И когда я начал внушать им это, те четверо, что окружали меня, зашатались, а лицо толстопузого охранника в белом кепи нехорошо исказилось, и он даже успел прохрипеть грязное ругательство, прежде чем повалиться на пол бесчувственным кулем, и эти четверо начали опускаться на пол, еще пытаясь что-то понять, один даже успел расстегнуть ворот своей куртки и стащить шлем, так что я увидел, что он все-таки не человек, у него длинные, почему-то быстро вздрагивающие темные уши.

Те двое, что держали меня, тоже шатались, но, наверное, не из-за того, что я внушил им. Много позже я узнал, что ни один химический психоблокиратор не может противостоять той мощности психодавления, что развивал я – разве что в летальной дозе. Видимо, полученная этими двумя силачами доза была слишком велика. Но руки и особенно ноги меня до сих пор очень плохо слушались. Я пытался вырваться, но пока что без особого успеха.

С каким невероятным облегчением услышал я сзади – из коридора, со стороны, противоположной той, откуда меня притащили – чей-то хриплый мужественный голос:

– Полиция! Бросить оружие!

Бросили, правда, меня. Я неловко упал на четвереньки, чувствуя, как по сторонам глухо шлепают разрядники, услышал глухой звериный вопль над своей головой, и один из здоровяков рухнул возле меня, разбросав ноги, а второй покатился в другую сторону и замер там, натолкнувшись на скрюченные ноги толстопузого охранника, которому я внушил, что в воздухе этого коридора внезапно кончился кислород. Шлем соскочил с головы того, что упал рядом со мной. У него были коротко остриженные светлые волосы, заметный шрам на виске и обычные человеческие уши.

– Их надо сталью, острой холодной сталью!

Этот голос я узнал.

Ланселот схватил меня за руку и рывком поставил на ноги.

– Цел?

Позади гулко хлопнуло, потом еще и еще. Потянуло серной вонью.

– Вроде цел, – просипел я.

Реостат – это он кричал "полиция, бросить оружие" – ухватил меня жесткими пальцами за подбородок, повернул мою голову влево, вправо, втянул хищным крупным носом воздух.

– Ренцимаром брызгали? – деловито осведомился он.

– Не знаю… – просипел я. – Аэрозоль… конфетами пахнет…

– Ренцимар, – уверенно кивнул шкипер. Только тут я сообразил, что он выглядит совершенно необычно для себя: встреть я его сейчас на улице – принял бы за завсегдатая "Атавистик Шато". На нем были кожаные брюки и потертая коричневая кожанка на голое тело; на распахнутой груди, покрытой рыжей растительностью – крупный темный металлический крест, волосы повязаны темно-красной банданой с белым узором.

– Здорово, брат, – кивнул мне Святослав.

– Ходу, ребята, закрывают, – крикнул Ланселот.

Реостат потащил меня к шлюзу. Шлюз опускался страшно медленно, мы успевали с гарантией. Правда, из правой двери выскочил было еще один рослый охранник с разрядником, но два или три шлепка парализующих зарядов отбросили его недвижимой тушей в угол помещения. Мы пробегали под опускающейся плитой, меня тащили в середине, мне еще трудно было передвигать ногами, и у меня не было оружия. Я пригнул голову, потому что плита опускалась, и в прорези ладанки я увидел яркий свет шара.

На нем были наши следы, оранжевые блики, но впереди, перед нами, все было залито неприятным зеленым, а за мрачной зеленью таилась грозная черная тень.

Рядом был Ланселот, и Реостат, и Святослав, был Като все в той же студенческой курточке, но при обоих самурайских мечах, был Стивен Сатклифф в такой же красно-белой бандане, как у Реостата, был Дик Лестер, мрачный, заросший бородой по самые глаза и вооруженный здоровенной старинной секирой. И я. Нас было семеро. И я уже знал, что делать: хотя ноги обретали нормальную подвижность довольно медленно, я заставлял себя идти ровно, и мы, проскочив под закрывающейся плитой, двигались теперь по широкому коридору, и навстречу нам сначала выбегали люди, но всем им теперь, под моим неослабевающим нажимом, было совершенно невозможно поднять оружие, сонная пелена затягивала их сознание, и ни один из них не был защищен психоблокираторами, они выпускали оружие из рук и валились на пол, и я приказывал им спать полчаса, а потом все забыть; а потом были анги, много, десятки, и я не всех их успевал заморачивать – мне не удавалось их усыпить, я не знал, как работает их психология и есть ли она у них вообще, так что я, как и тогда, в Цитадели, просто внушал им непреодолимый ужас, но некоторые не разбегались, и тогда в дело шла холодная, острая сталь Святослава и Като, которые шли впереди, и вот перед нами открылось обширное, мрачное помещение – наверное, та самая студия "Канала Отрешенных", трудно сказать, здесь сейчас не было света – но мы не пошли в глубину студии, откуда в нас стреляли: я просто стоял, вглядываясь в темноту, и отводил глаза тем, кто пытался попасть в нас, и пытался усыпить их или напугать, но не мог повторить тот трюк, что проделал в коридоре – потому что меня сейчас видели не только враги, но и друзья, и я боялся даже представить, что может случиться, если мое воздействие случайно повлияет и на друзей, и их сознание тоже уверится в том, что из окружающего воздуха пропал весь кислород. Я морочил врагам голову, отводил глаза, скрывал видимое и внушал то, чего на самом деле нет, а Святослав и Като стояли рядом со мной в боевых стойках, каждый в своей, с занесенными для удара мечами, и Дик Лестер прикрывал мою спину, поигрывая своей блестящей секирой, а Реостат, Ланселот и Сатклифф пытались справиться с хитрым механизмом, приводившим в действие некий лифт, читая при свете Ланселотова фонарика какую-то инструкцию, которую, как я понимал, составил для них Фродо Таук, и то и дело поправляя друг друга, потому что все надо было сделать сразу, с первого раза, и ошибиться при наборе каких-то там кодов было никак нельзя. По нам стреляли, но ни один выстрел не попал в цель – ни шлепки разрядников, ни беззвучные толчки плазмоганов, ни длинные, медленно летящие красные огненные плевки неведомого оружия ангов (существующие теории не сходились в вопросе природы этого оружия, и ближе всего к истине мне теперь казалась точка зрения отца Джирола, высказанная им в "Последнем из бессмертных" – что эти красные плевки действительно представляют собой горючую слюну ангов, воспламеняющуюся в момент выброса ее в воздух). Я уже совсем уверенно стоял на ногах, и даже руки, которые я непрерывно растирал, уже совсем отошли, хотя их теперь нестерпимо кололо. В нас теперь не могли попасть, потому что я прикрывал своих.

Я прикрывал своих – делал то самое, чего не успел сделать там, наверху, в гараже, и таким образом старался хоть немного загладить свою вину перед славным Збигневом Мао, храбрым майором, который так искренне болел душой за огромную, равнодушную и вечную Империю и который так хотел быть сейчас вместе с нами, но уже никогда не сможет, потому что его убили.

Эпилог. Из лифта в лифт

Лифт опускался очень долго. Временами его трясло и раскачивало, временами он шел ровно, и неослабевающая легкость в животе напоминала, что он опускается с очень большой скоростью.

Я вспомнил, как необычно долго спускался в лифте в то далекое утро в Белграде, открывшееся для меня сырым вечером на Новой Голубой Земле. Я вспомнил наш сокрушительно тяжелый подъем в лифте, устремившимся с вершины Цитадели прямо в Космопорт. Я вспомнил, как какой-то томительно глубоко опускающийся лифт преследовал меня в детских кошмарах там, далеко, давно – там, где я родился.

Я узнал этот лифт из ночных кошмаров: я ехал в нем сейчас.

Мы переговаривались вполголоса. Мы знали, что самое главное случится, когда лифт остановится, но мы не говорили об этом. Мы рассказывали друг другу, как прошли последние две недели.

Я узнал, как Дик купил свой топор – это оказалась никакая не секира, а топор тоскалузских дровосеков. Отводя глаза Любителям, следившим за Диком, он ездил на ярмарку традиционных ремесел Тоскалузы. Лес на Тоскалузе валят и сейчас, потому что прославленная тоскалузская мебель из настоящего органического дерева пользуется устойчивым спросом по всей ближней части Галактики, вплоть до Внешнего Ядра; правда, нынешние лесорубы пользуются плазменными резаками, но топоры с длинными ручками изготавливают до сих пор, хотя бы как сувениры для туристов. И этот топор, похожий на боевую секиру, был сувенирный, но ручной ковки, специальной закалки, способный противостоять легендарной крепости тоскалузского "бронзового дерева".

Я рассказал, что записал целый альбом с Тетрой, и выяснилось, что Реостат был на том моем памятном первом выступлении в "Шато" и потом – на ее концерте в "Ящерице", видел и меня за барабанами, но подходить из конспирации не стал, хотя теперь понимает, что и меня, и его все равно пасли, если не в клубе, то снаружи; выяснилось также, что он хорошо знаком с Тетрой через каких-то общих друзей, едва ли не родственников, кто-то там из этих друзей на ком-то был когда-то женат, и что записку для меня в тот первый день он передал напрямую, увидев меня в "Атавистик Шато" перед началом и затем через бар пробравшись в артистическую к Тетре с просьбой выложить на барабаны комплект палочек и затем передать от него, Реостата, записку тому, кто выйдет на этих барабанах играть. Выяснилось также, что Тетра сначала была категорически против, потому что не верила, что кто-то из современных барабанщиков сможет без продолжительных репетиций войти в ее музыку, основанную на седой древности.

Стивен рассказал, что взял полагающийся ему ежегодный отпуск и по всем документам должен сейчас находиться на уютных субтропических пляжах северного побережья Сибири. Чтобы не привлекать внимания, он тоже покупал оружие здесь, на Телеме, потому что из ближайших к Компу миров только на Телеме можно купить что-то из холодного оружия – ну, оружия серьезнее десантного ножа. Он прилетел не в Лисс, а – из конспирации – в Грейтер-Сидней, откуда потом три дня добирался на взятой у знакомых за непомерные деньги машине, чтобы не оставлять свое имя в регистрационных файлах авиакомпаний или автопрокатных контор. Там, в Грейтер-Сиднее, он купил в антикварном магазине скимитар – ритуальный ятаган со Стагола. Сопроводительные документы этого оружия прослеживают его историю на глубину четырех столетий, так что, если приведется выжить, Стивен собирается подарить его какому-нибудь музею.

А Като и Святослав не успели ничего рассказать, потому что лифт начал тормозить и остановился.

Я понятия не имел, каков наш боевой план. Об этом мы почему-то не говорили. Я только знал, что у Хозяина семь воплощений, одно ужаснее другого.

Ужаснее – если дать им испугать себя.

Мы выходили из лифта по одному.

Като выпрыгнул первым, как кошка, описывая сверкающей сталью своих мечей круги в клубящейся полутьме.

Тот огромный, наполняющий пространство, раздувающийся, трясясь и чавкая, бесформенной массой, грозящей немедленно раздавить наглеца или заглотать его целиком – уже и исполинская пасть распахивается, обдавая нас серной вонью – это был, конечно, Бегемот. Сын самурая Куниэда Като крест-накрест рубанул ледяной гибкой сталью своих мечей эту чудовищную пасть и, когда трясущиеся челюсти распались, снизу вверх вонзил оба лезвия в крохотные, масляно блестящие глазки Бегемота; тварь слепо мотнула огромной головой, и Като ударил снова, рассекая заплывшую складками шею, и чудовищная туша с чавканьем и плеском втянулась в породившее ее небытие, не успев даже полностью выбраться из клубящегося мрака той комнаты, куда открылись двери лифта.

Като отскочил, и к двери шагнул князь Святослав Ингварьевич, поудобнее перехватывая длинную, оплетенную кожаным шнуром рукоять своего меча, и навстречу ему, наполняя воздух стуком своих противных длинных суставчатых конечностей, протягивая к маленькой человеческой фигурке в проеме двери многочисленные тонкие цепкие пальцы, встал Велиал, и Святослав с тяжким выдохом разрубил его одним славным ударом, от плеча к бедру, и меч его звонко ударил в пол, потому что Велиала не было больше.

На моей груди шар сверкал все сильнее. Я вытряхнул его из ладанки на ладонь, внезапно догадавшись о его истинном предназначении. В нем еще были наши оранжевые блики, и зелень врага, и грозная тень, но из самой своей сердцевины он все сильнее наливался чистым, нарастающим, уже почти слепящим белым сиянием.

А в двери беззвучно, выпрямляясь во весь свой исполинский рост, гладкая, черная, будто выточенная из блестящего камня, поднималась фигура Вельзевула, увенчанная рогами буйвола, и алый плащ спадал с ее могучих плеч, и навстречу ей, скользнув слабо видимой тенью, бросился Робин Худ Локсли по прозвищу Ланселот, и только теперь я увидел то его оружие, которое он постоянно носил с собой, но никогда не показывал его нам: из ножен, вделанных в его грубую кожаную куртку за спиной, под капюшоном, он выдернул широкий, длинный черный тесак с ослепительно сверкающим тончайшей заточкой лезвием, и, пока огромные черные руки Вельзевула вздымались над его головой, разведчик ударил тесаком в гладкую, блестящую грудь, в самое средоточие мощи, оттуда брызнул противно пахнущий пар. Белые страшные глаза рогатого дьявола выпучились в безмолвном удивлении, а Ланселот мгновенно сделал ещё один рубящий выпад чёрная голова с чмоканьем оторвалась от тела и вдруг сдулась, как проткнутый воздушный шарик, и противный пар отбросил стремительно уменьшающуюся фигуру без головы в клубящуюся тьму, где она заметалась, гонимая стремительно истекающей вонючей струей, и пропала.

К двери шагнул художник Стивен Сатклифф, шепча имя того, кто сейчас лежал в грубом мешке, скованный неведомой силой Хозяина, где-то там, впереди, во тьме, и навстречу Стивену уже гремел стальными шагами колоннообразный Астарот, извергнутый, казалось, самим мраком, и над скрытой цилиндрическим черным шлемом головой Астарота могучие руки уже вздымали смертоносный меч, но Стивен, пригнувшись, махнул своим старинным ятаганом горизонтально, очень низко, подрубая тонкие жилистые ноги Астарота, и когда тот стал заваливаться назад – ударил снизу вверх, поворачиваясь, и сверкающее древнее лезвие снесло голову Четвертого воплощения от плеча до плеча, и доспехи Астарота с громом рухнули на каменный пол, плавясь и исчезая в холодном смрадном голубом пламени.

А над гаснущим пламенем уже просовывалась сквозь клубящуюся тьму нелепая, огромная, нестерпимо вонючая верблюжья голова Шайтана, и ее гадкая длинная шея все тянулась и тянулась, заставляя угадывать за ней отвратительное тело, но мы так и не увидели этого тела, потому что к Шайтану, не страшась разинутой слюнявой пасти с неровными желтыми зубами, шагнул бывалый камерамен Ричард Лестер, наш старина Дик в своей мерцающей туристской штормовке, и, как его далекие предки в лесах Америки, со звучным могучим выдохом обрушил на мерзкую голову тяжеленный топор, и тут же снова вскинул тяжелое лезвие, потому что сочащаяся зеленой кровью в месте первого удара голова проворно повернулась боком, чтобы с размаху ударить Дика, и тут же топор со свистом рухнул на шею Шайтана позади трепещущих осклизлых ушей, и обезглавленная шея коротко мотнулась в клубящейся тьме, навечно исчезая в породившем ее небытии.

Шар в моей руке оставался прохладным, но сверкал теперь так нестерпимо ярко, что я видел его светящееся тело алым лучом, проникающим сквозь ладонь, отвернув стеклянную каплю от себя, а пол под моими ногами освещался так ярко, что я едва не пропустил момент, когда из тьмы к нам вышел черный, как смоль, тонкий и страшный Анхро-Манью, повелитель зла, я успел увидеть на его ужасном лице торжествующую ухмылку, и рот его, наполненный змеиными зубами, уже раскрывался, и змеиный раздвоенный язык ощупывал воздух, и какое-нибудь страшное уничтожающее заклинание уже было готово сорваться с его сухих черных уст, но тут навстречу ему бросился рыжий шкипер Роби Кригер по прозвищу Реостат, в руках которого были два меча с Хелауатауа – в правой тот, что он купил в лавке возле Колонии, в левой – тот, что он взял у заколотого наемными убийцами-демонами бородатого возницы, и, обманно махнув перед лицом черного Анхро-Манью левым мечом – желтые змеиные глаза демона успели проследить движение лезвия, и повелитель зла отшатнулся – правым Реостат ударил Шестое воплощение поперек горла, там, где мощные выпуклые ключицы сходились под черной гибкой шеей, и Анхро-Манью рассыпался удушливой пылью во мгновенной зеленой вспышке.

На шаре больше не было зеленых бликов, я точно знал это, хотя и не мог посмотреть на шар – так ярко он светился. Я поднял его, освещая себе дорогу, раздвигая пронизанный угрожающими лиловыми молниями клубящийся мрак, и вышел из лифта.

Так вот где вершина Трона! Сколько миров пронизала она, чтобы вынырнуть здесь? Или, быть может, это мы пронизали бесчисленные миры, чтобы увидеть ее? Я был совершенно спокоен теперь, спокоен – потому что знал. Я знал, что должен был сделать, и хотел только одного – увидеть его, увидеть Седьмое воплощение, самое главное, самое древнее, подлинное, не виданное вблизи почти никем, кто мог бы рассказать об этом – только издали, от полного экскурсантами лифта, почтительно останавливающегося перед Тронным залом. Я хотел увидеть того, кто был Сатаной для рода человеческого, того, кто был Врагом, кто стремился ослабить, подчинить, остановить, проредить людскую породу и поработить оставшихся – короче говоря, разве не любопытно было увидеть Хозяина собственной персоной, особенно когда больше месяца только и слышишь о нем, только и думаешь о нем, только и представляешь себе, что будет там, в конце пути, когда неизбежно придется столкнуться с ним?

Да, он действительно здесь, на вершине Трона, чуть выше меня. У подножия, на черном каменном полу, лежат четыре продолговатых мешка. Внутри – судя по очертаниям – неподвижные человеческие тела. Те самые, кого он выдернул из прошлого. Те самые, кого чуть больше, чем через неделю, он собирался убить – чтобы человечество, опустошенное внезапной потерей миллионов людей, покорно склонилось к его ногам.

А ведь он, пожалуй, даже смешон, а не страшен. Я, наклонив голову набок, внимательно рассматриваю его. Ну, то есть, конечно, я знаю, что именно такая порода людей может быть особенно страшна. Да-да, людей. Не черные великаны с рогами, не мерзкие слюнявые верблюды с невероятно длинными шеями, не паукообразные страшилы, не жирные мешки с прожорливыми пастями. Все это – лишь порождения его воображения. Воображения, надо признать, довольно убогого, потому что как может быть богатым и творческим воображение такого существа?

Хозяин Цитадели! Великий Враг рода человеческого! Черный Князь, или как там еще зовут его Любители? Сатана!

Маленький плюгавый человечишка. На нем засаленная, поношенная, давно не стиранная одежда. Он испуган. Он хочет понравиться или – еще лучше – напугать, но ему больше нечем пугать. Он приглаживает длинные редкие волосы, прикрывающие его плешь, он неуверенно ухмыляется, показывая редкие желтоватые зубы, заметно порченные кариесом. Один из его зубов – стальной, и это почему-то смешит меня больше всего. Я смеюсь, стоя перед ним; я смеюсь, показывая ему сверкающий хрустальный шар, разгоняющий последние остатки клубящейся мглы и лиловых молний по углам. Я смеюсь, пока мои товарищи встают рядом со мной, в изумлении глядя на страшного, могущественного, наводящего ужас Хозяина.

– Я… – произносит Хозяин низким, неприятным голосом, странно контрастирующим с его плохими зубами и сальными волосами, и умолкает, неотрывно глядя на хрустальный шар. В его черных, как две дырки в ничто, ничего не выражающих глазенках тускло отражается ослепительное, кипенно-белое сияние шара.

Я снова смеюсь, потому что даже сейчас он может говорить только о себе, даже сейчас.

Он пытается снова стать грозным, вновь явить буйволовые рога и красный плащ, но глазки его неотрывно смотрят на шар.

Он пытается обрушить на нас те же чудеса, которыми он сокрушил волю Империи много веков назад – но тщетно: Жилы Силы, видно, требуют сосредоточения, а он может сейчас смотреть только на хрустальный шар.

И тогда я, даже не особенно сильно размахиваясь, обыденным движением бросаю хрустальный шар Хозяину в лицо.

Шар вспыхивает. Слепящая, белая, непередаваемо чистая вспышка.

И все.

Мир вокруг нас мгновенно рушится.

Это было похоже на атомный взрыв, причем где-то поблизости, на катастрофическое землетрясение, причем прямо под нами, на разрушение огромного здания, причем находились мы внутри этого здания… Несколько секунд мне казалось, что голова моя разорвется от оглушительного шума и вибрации. Несколько секунд я думал, что здание действительно рушится, но стены стояли неколебимо, сотрясался, свистел, ошеломляюще завихрялся вокруг нас только воздух, в котором все меньше и меньше становилось тошнотворного запаха серы. Клубы мрака, блистающие внутри них лиловые молнии – все эти принадлежности дешевой дискотеки постепенно исчезали. Шум становился сначала переносимым, потом терпимым, потом просто очень сильным…

…и вдруг пропал.

Все кончилось.

Мы стояли в обширном пустом помещении, слабо освещенном неясными отблесками откуда-то сверху.

Перед нами, пустой и мрачный, высился на постаменте из четырех гранитных ступеней черный трон. Высокое, вырубленное из черного камня кресло простых, суровых очертаний – прямые подлокотники, прямая высокая спинка. Навеки опустевший трон.

Четырех тел в мешках перед троном больше не было. Все было, как и предсказывал Сатклифф: как только похититель был уничтожен, похищенные вернулись туда, откуда он выкрал их. Удерживавшие их в чужом времени энергетические потоки исчезли, и все четверо тут же, словно до того стянутые туго натянутой резиной, были отброшены на свои места в истории: один продолжил настраивать свой инструмент, другой окунул кисточку в тушь, третий бережно перевернул пергаментную страницу, четвертый похлопал по крупу своего коня, проверяя сбрую. Они ничего не заметили. Для них тягостные дни пленения, наркотического дурмана и утомительных перевозок с места на место обернулись долей секунды, которая еще некоторое время отзывалась в сознании непонятной угнетенностью и дурным самочувствием. Но, не зная об источнике этой дурноты, они не придали ей никакого значения. Во всяком случае, в истории не осталось сведений о том, чтобы их это как-то обеспокоило.

Мы огляделись.

В стенах помещения, прежде гладких и ничем не украшенных, теперь было множество дверей. Все они были разные. Это было очень странное зрелище: деревянные, стальные, каменные, пластиковые двери разной ширины и высоты – и больше ничего, голый камень.

Мы двинулись в обход зала. Я дергал за ручки там, где их можно было дернуть, пытался поворачивать там, где их можно было повернуть, нажимал там, где на них предполагалось нажимать. Двери не открывались.

Но тут вдруг Святослав Ингварьевич быстро, обгоняя нас, зашагал вперед, пропустив несколько дверей, и остановился у низенькой деревянной дверцы, искусно обитой коваными железными полосками с круглыми клепками. Притолока и косяки дверцы были сделаны из массивных деревянных брусьев, так странно смотревшихся на черном камне стены (казалось, брусья буквально вросли в камень). На левом косяке, примерно от уровня моего бедра и до роста взрослого человека, шел неровный ряд зарубок.

Святослав левой рукой наклонил ножны, правой отвел сверкающий, будто и не был он только что покрыт отвратительной черной кровью, меч, ловя окованное бронзой устье ножен, со стуком вогнал внутрь длинное лезвие и бережно провел по зарубкам ладонью.

– Это батя мой зарубки-то делал, – объяснил он мне. – Вот это мне три года. А последняя – шестнадцать стукнуло… Батю-то убили потом, – объяснил он Сатклиффу, и Стивен сочувственно похлопал князя по плечу.

Святослав взялся за кованое дверное кольцо, толкнул дверцу, и она открылась.

Все замерли.

Князь наклонился, просунул голову в дверцу. Я заглянул через его плечо. За дверцей было небольшое помещение, освещенное дневным светом из узких окошек. Вдоль обшитой досками стены тянулась деревянная лавка; в углу на лавке грудой были свалены какие-то темные одежды, то ли суконные, то ли войлочные. Из-за двери пахло дымом, сеном и хлебом. У меня даже голова закружилась – давненько не ощущал я таких запахов…

Святослав прислушивался. Там, за дверцей, слышались откуда-то с улицы возбужденные мужские голоса; длинно и зло заржал конь.

– Куда-то наши собираются, – объяснил мне юный князь. – Слышишь, коней выводят… Надо мне с ними.

Он повернулся, долгим взглядом обводя наши лица.

– Прощайте, братие, – проговорил он наконец. – Сделали мы с вами дело великое… Храни вас Господь. Не поминайте лихом раба Божия Святослава…

– Ступай с Богом, князь, – сказал ему Реостат. – Всего тебе…

Святослав, снова поворачиваясь к дверце, глянул на меня и подмигнул.

– А то идемо сы мною, Киме? – прошептал он, впервые за все эти дни – не на линке. Я улыбнулся ему. Князь наклонился, проходя сквозь дверь, и прощально махнул нам с той стороны. Дверь стукнула, закрываясь.

Я машинально толкнул ее снова. Дверь была наглухо, неколебимо закрыта. Никаких звуков из-за нее уже не доносилось.

– Поневоле поверишь в сверхъестественное, – пробормотал Дик. – И что Хозяин был Сатаной…

– Психоэнергопластика, – замотал головой Сатклифф. – Ну, психократические эффекты действия больших энергий. Мы разве знаем, сколько энергии концентрировал он здесь? Мы разве представляем, что такое эти Жилы Силы? Это потоки энергии невероятных значений! Да, для нас это выглядит как знакомые двери, но кто знает, что происходит в действительности? Это просто наше сознание так оформляет портал, который перед нами открывается. Естественно, что первыми портал видят те, кто был сюда перенесен через такие же порталы, и те, кто слышал звонок или зов. Разве эти звонки – не такое же сверхъестественное, на первый взгляд, явление? А как кто из вас попал сюда? – повернулся Сатклифф ко мне и Като.

– Услышав зов, я вышел во двор, – ответил Като. – Мой старший брат отдыхал от похода в своем доме в Ономура, и я был с ним. Я вышел во двор, прошел двери левого флигеля, но вышел не во флигель, а в тот лес… и побежал.

Я кивнул.

– То же самое. Спускался на лифте, но вышел в лес…

Мы двинулись дальше, и сын самурая Куниэда Като, чьи мечи уже покоились в ножнах, обгоняя нас, прошел несколько запертых дверей, остановился, раздвинул обтянутую рисовой бумагой деревянную рамчатую дверь и обернулся к нам с сияющими глазами:

– Это вот и есть дом моего брата в Ономура!

Я взглянул за дверь. В маленьком дворике под скучным весенним дождем качались черные ветки двух старых искривленных деревьев. За ними виднелась полутемная галерея под темной от времени и сырости крышей и такие же бумажные двери в противоположное крыло дома. Капли звонко шлепали по воде, скопившейся в выбитых дождем круглых ямках в сером крупном песке под скатами крыш. Воздух из-за двери шел влажный и теплый.

– Амэ-га фуру готони ататакаку нару, – прошептал Като.

– Мотирон са, – ответил я ему.

Куниэда улыбнулся мне и мельком оглядел себя.

– Нужно будет где-то быстро спрятать эту одежду, пока меня никто не увидел, – сказал он всем нам, обнажая в улыбке два крупных передних зуба, и склонился в глубоком прощальном поклоне. Затем повернулся, шагнул на мокрые доски за дверью и снова улыбнулся каждому из нас, задвигая дверь за собой.

Мы немного постояли возле бумажной двери. Бумага по-прежнему была ровно освещена с той стороны, но теперь за ней не ощущалось никакого движения и не было слышно ни звука. Я коснулся ее рукой: бумага, только что заметно изгибавшаяся и колебавшаяся под руками Като, была теперь каменно-твердой, непроницаемой.

А к следующей двери шагнул уже Сатклифф. Она была из толстого, совершенно непрозрачного темно-зеленого волнистого стекла в белой металлической раме.

– Это дверь моей спальни – там, дома, в Брэйн-Сити, – просто сказал он. – Раз уж все так кончается, и мы можем вернуться домой… я пойду, ребята. Спасибо вам всем – и до встречи. Я еще надеюсь повидаться кое с кем из вас. Рыжий, позвони. Ты помнишь, у нас с тобой еще много дел. И заезжай, как сможешь.

Мы по очереди пожали ему руку, и он, сунув свой музейный ятаган под мышку, исчез за дверью, за которой было темно: на Компе в это время была ночь.

Потом было около десятка разнообразных дверей, которые не открывались, и, пропустив последние три из них, Робин Локсли по прозвищу Ланселот, засовывая в ножны под курткой свой страшный тесак, прямиком направился к закопченному и как будто даже оплавленному овальному люку, на поверхности которого выделялась блестящая, как будто никелированная, панель размером с человеческую ладонь.

– Вот и мой дом за этой дверью, – неторопливо сказал нам разведчик, поправляя и укрепляя свое снаряжение, подтягивая ремешки и натягивая на голову капюшон. – Это выход из нашего общежития на базе – ну, где мы ночуем, когда дежурим… Пора и мне, братцы. Раз уж мы дело сделали…

Он посмотрел на опустевший трон, и смуглое лицо его омрачилось.

– Жалко, Фродо не увижу… Надо бы с ним попрощаться. Ну да ничего. Мы с ним в одном потоке времени… спишемся, созвонимся, а может – и увидимся когда.

Ланселот обнялся на прощание с Реостатом, а потом с Диком.

– И с тобой, Рыжий, спишемся… и с тобой, дружище. Пошлют в командировку к нам на Элевайн – не отказывайся, мы с тобой славно повеселимся.

Подойдя ко мне, Робин покачал головой.

– А вот с тобой, Майк… то есть Ким…

Реостат удивленно хмыкнул, приподняв рыжую бровь.

– Да, его настоящее имя Ким… с тобой, Ким, мы увидимся вряд ли… Так что уж бывай здоров, брат… Славно мы дрались плечом к плечу. Не забыть такого.

Мы обнялись, затем Ланселот сделал шаг к двери и положил ладонь на никелированную панель люка. Что-то лязгнуло, загудело, и люк, утопившись в проеме, сдвинулся в сторону. Из-за люка брызнул яркий, странный свет, в котором от Робина падало две тени – одна синеватая, а другая коричневая.

– Ух… я и забыл, что оба солнца в нижней точке в этом месяце, – пробормотал разведчик, знакомым мне жестом сдвинув левую полу куртки, чтобы на всякий случай освободить доступ к кобуре. И шагнул в люк. Еще несколько секунд мы видели две его тени, быстро растягивающиеся по полу, и слышали хруст его шагов на каменистом грунте и какой-то странный звук, будто там, на Элевайне, пели десятки цикад. Может, так оно и было, не знаю. Люк захлопнулся, и все стихло.

– Надо же, – пробормотал Реостат, подходя к следующей двери. Я ее тоже узнал. Это был шлюзовой люк Реостатовой ракеты. – Дик, старина, а хочешь со мной? Я тебя до Компа подброшу. Мы со Стиви как договорились: там у нас кое-какие расходы были, да и ракетку эту мы засветили по всей системе Толимана, хуже некуда – в общем, я на Компе ее на консервацию продать собираюсь… а? А с Компа можем вместе в Космопорт махнуть. Давно я там не был… Да и вообще в отпуске сколько лет не был…

– А знаешь, давай, – прогудел Дик. – Двинем с тобой вместе…

Он засунул свой топор за пояс сзади, так, чтобы он не мешал ему при ходьбе, подошел ко мне и облапил, прижав мое лицо к своей бороде. Мы с ним давно не виделись, я уже успел забыть, какой он здоровенный. Некоторое время он похлопывал меня по спине, бормоча:

– Ну вот, Майк… Ким то есть… старина… хорошо поработали, дружище… 'Twas really good to meet you, my man… You're the man, bro, you're the man… Будь здоров, братишка, дай Бог тебе всего…

Наконец, он отошел, и я готов поклясться, что в глазах бородача стояли слезы.

Мы крепко обнялись с Реостатом; его мечи с Хелауатауа, сослужившие нам всем добрую боевую службу, лязгнули друг о друга за моей спиной – он держал их теперь левой рукой, намотав ремешки ножен на кулак.

– Жалко, что приходится прощаться, – хрипло сказал рыжий шкипер. – Ну, смотри… Не забывай меня. Реостат Рыжий, человек бесстыжий, всегда к твоим услугам… Может, и свидимся когда… Ты там это – на звонки-то отвечай, вдруг опять позвонят…

– Счастливо тебе, Роби, – сказал я ему. – Я знаю, все будет хорошо. У тебя дорога впереди длинная… Счастливого пути, ребята.

Реостат пошел к люку, что-то смахнув с глаз, вытащил из-под комбинезона кей, сунул его в замок люка и, как только люк открылся, махнул мне рукой и скрылся внутри ракеты. Помахав мне, за ним последовал и Дик. Я не стал заглядывать в люк: я и так прекрасно знал, как выглядит шлюзовой холл Реостатовой ракеты. Люк со свистом задраился.

Я двинулся в обход зала, стараясь не смотреть на черное каменное кресло за спиной и чувствуя внезапное острое одиночество, потерянность и опустошение. Я все еще ощущал себя на Телеме, хотя и понимал, что скорее всего этот зал очень далек от Лисса. А самое главное – двери больше не открывались. Я дошел до самого конца, обойдя все четыре стены. Ни одна не поддавалась, а тех, за которыми исчезли Святослав, Като, Стиви, Ланселот, Дик и Реостат, я уже не находил – они сменились другими. Из всех дверей я узнал только одну.

Это была та самая гладкая стальная дверь лифта, через которую мы вошли.

Понурив голову, я подошел к ней и поискал кнопку вызова.

Кнопки вызова не было.

Сердце у меня упало.

И тут я услышал, как за дверью останавливается лифт, и дверь открылась сама.

Внутри стояли двое. Симпатичная, изящно одетая девушка с забавно крашенными коротенькими волосами и длинноволосый молодой человек в очках. Просторные яркие одежды висели на молодом человеке мешком. Молодой человек сутулился, опираясь на руку девушки.

Это были Мари Риго и Фродо. Фродо Таук. Самый быстрый корабль нашей эскадры.

– Опоздал? – спросил меня Фродо глуховато и очень тихо. Странно, ведь в ночь после ранения он еще разговаривал пусть и негромким, но вполне прежним, звучным голосом. Подкосило его ранение. Сильно подкосило.

Он короткими, неторопливыми шажками двинулся ко мне из глубины лифта, и они с Мари, улыбающейся мне с искренней радостью, встали в обрезе двери так, чтобы не давать ей закрываться.

– Да, все уже кончено. – Я подошел к ним и осторожно, чтобы невзначай не причинить боли, пожал Фродо руку. Мари, наклонившись вперед, по своему обыкновению чмокнула меня в щеку, которую я безропотно подставил. – И ребята уже отправились по домам.

– Кончено… как? Все воплощения? Сколько их было?

– Семь. Последнее – я сам. Бросил в него шар, и оно исчезло. Сгорело.

– Как он выглядел?

– Плюгавый, мерзкий человечишка в грязной одежде.

Фродо выдохнул с заметным облегчением.

– Да. Все правильно. Выходит, его больше нет.

– Выходит, так.

– А как ребята ушли?

– Здесь двери. Много дверей. Ну, как это… психоэнергопластика… порталы… знаешь такое? Перед ними открывались двери в их мир, и они уходили.

– Все? Реостат, Дик, Робин, Святослав, Като, Стиви?

– Да.

– И МегаСан?

– Нет. Он погиб.

– Здесь?

– Нет, в гараже телецентра. Прислужники… эти, Любители… застрелили его, чтобы захватить меня.

– Тебя захватили?

– Ненадолго, наши отбили меня буквально через десять минут.

– Бедняга МегаСан. – Фродо покачал головой. – Ему так хотелось найти выход на Хозяина… чтобы Империя могла расправиться с ним…

– Все равно бы ничего не вышло. Их ведь не позвали. Им никто не позвонил. Позвали нас, хотя я до сих пор не понимаю, почему именно нас…

Мы с минуту постояли молча, и я подумал, что для меня МегаСан даже живее и ближе, чем для Фродо, потому что Три Кляксы видел его только четверть часа в Космопорте, а я провел с ним несколько часов в последний день храброго майора.

– А ты? – спросила меня Мари. – Ты еще не вернулся к себе – почему?

– А передо мной ничего не открылось. Вот, думаю, похожу еще, вдруг откроется…

Фродо покачал головой, глядя на меня через очки.

– Это вряд ли, – сказал он. – Раз не открылось сразу… Но ничего. Ты же знаешь приметы своего мира? Год, летосчисление, ключевые географические названия, исторические реалии?

– Да, конечно.

– Найдем. Свяжемся с физиками-временниками… Найдем твой мир, они откроют тебе портал искусственно, отправим тебя домой… А сейчас пойдем. – Он сделал шаг обратно, в глубину лифта, поворачиваясь; Мари следовала за ним.

– Куда?

Фродо удивленно глянул на меня через плечо.

– Ты собираешься торчать здесь? В Тронном Зале? Зачем? Сейчас мы спустимся на лифте, выйдем из Цитадели, поймаем попутку и поедем в Лиану, ко мне домой. Ты отдохнешь, переночуешь у нас… через мой терминал купим тебе билет…

– Куда?

Я вошел в лифт вслед за Фродо и Мари, не оглядываясь.

Да-да, это был теперь тот самый лифт в Цитадели – огромный, как комната, с зеркальными стенами и удобными сиденьями. Лифт закрылся и двинулся вниз.

– А куда ты хотел бы отправиться? Обратно на Телем? В Космопорт? На Землю?

Фродо смотрел на меня искоса.

– Реостат писал, у тебя на Телеме… кто-то был?

Я помолчал. Лифт остановился, и мы вышли в темный вестибюль, где призывно сиял ярким солнечным светом высокий и узкий прямоугольник парадного входа Цитадели. Фродо и Мари шел медленно, и я соизмерял свои шаги с их шагами. Мари поддерживала Таука под локоть, и я видел, что ему действительно тяжеловато идти.

– Кто-то был, Фродо. Она собиралась расстаться со мной. Я позвоню ей. Надо рассказать все…

Мы вышли из замка, не оглядываясь. Перед нами простиралась красивая, мощеная камнем и окруженная могучими древними дубами площадь, в конце которой было видно, как изредка мелькают машины на трассе, ведущей в Локомо. Я долго молчал. Мари сочувственно поглядывала на меня искоса, но ничего не говорила; молчал и Фродо.

– Пожалуй, поеду я на Землю, – сказал я наконец. – На Земле я еще не был.

И сам же засмеялся, поняв, что сморозил глупость.

– Хорошо, Майк, – ответил Фродо, и я с удивлением понял, что он тоже смеется.

Я взглянул на него. Фродо, наш вежливый, исполненный точности и самообладания Фродо Таук действительно… ну, не смеялся, конечно. Он улыбался, улыбался широко и немного смущенно.

– Конечно, дружище, – сказал он мне, улыбаясь. – На Землю – так на Землю.

Первая редакция («Низвержение Хозяина»), сентябрь 1987 – сентябрь 1990, Москва

Вторая редакция, май 2003 – декабрь 2004, Феодосия, Одесса, Москва

Content

Кирилл Мошков
Увидеть Хозяина

1. Траектория сбора

2. Тук-тук. Хозяин дома?

3. Звездный Дом и его обитатели

4. Как брать след там, где его нет

5. Встреча одноклассников

6. Бывают такие учителя

7. В самой гуще

8. Люди на службе

Эпилог. Из лифта в лифт