Анна Берсенева

Глашенька

Часть первая

Глава 1

Станция Дно зияла не августовской, а какой-то осенней тьмой.

Даже не верилось, что вечером, когда Глаша садилась в поезд, перрон во Пскове был пронизан солнцем, и рельсы сверкали весело, и золотые шары у ближних к городу дачных платформ так полны были покоем, что клонились цветочными своими головами к обветшалым дощатым заборам.

Но, конечно, дело лишь в том, что вечером, уже в темноте, пошел дождь. Да, только в этом. Из-за этого так уныло, так безнадежно выглядят теперь станционные постройки, рельсы, фонари. И даже цветы в палисаднике у вокзала – все те же золотые шары – вздрагивают под дождем не покойно уже, а понуро и беззащитно.

Глаша смотрела в окно вагона и очень понимала императора Николая Александровича. Не то что от престола отречешься на этой станции Дно – от жизни потянет отречься, пожалуй!

Она любила дорогу из Пскова в Москву и даже не дорогу саму – что уж тут любить, рельсы, что ли? – а скорую перемену жизни, с которой эта дорога всегда была связана.

Ну да, впрочем, кто же не любит перемен и кто же не связывает их с дальней дорогой? Глаша и в этом смысле представляла собою вполне усредненный человеческий тип.

Думать об этом было не очень-то приятно. Поэтому она поскорее отогнала от себя подобные мысли. Тем более что и поезд наконец тронулся с места – поплыли мимо вагоны товарного состава, стоящего на соседнем пути.

Иллюзия длилась всего несколько секунд. Потом Глаша поняла: не ее поезд тронулся, а наоборот – товарняк. Это его вагоны и цистерны плывут мимо, набирая скорость, а Глашин поезд стоит на месте, и дождевые капли ползут по его оконным стеклам все так же неторопливо, и ветер их не уносит.

«Вот так и моя жизнь, – с той отчетливостью, с которой всегда являются в голову пошлейшие умозаключения, подумала она. – Я сижу в неподвижном поезде, мимо идут вагоны, прицепленные к локомотиву, и оттого у меня иллюзия, будто это я еду».

Ей стало так противно, что хоть накройся с головой одеялом да и рыдай в подушку. Ну с таким ли настроением отправляются в отпуск, да еще куда – к морю, на испанское побережье! Стыдно вам должно быть, Глафира Сергеевна!

Слова эти прозвучали в голове так, словно их проговорила музейная уборщица Наталья Петровна. Глаша не могла припомнить, когда бы это Наталья Петровна ее стыдила, но голос почему-то послышался именно ее. Наверное, потому, что Наталья Петровна всегда держалась строго и губы у нее всегда были недовольно поджаты.

Как бы там ни было, а заснуть с такими мыслями нечего было и надеяться. Тем более что сосед на верхней полке храпел нестерпимо, и вагон был плацкартный – в другие билетов не было, – и кто-нибудь из пассажиров обязательно ходил по нему из конца в конец, или разговаривал, или пил, и хорошо еще, если не пел.

Глаша надела туфли, взяла из-под подушки сумочку и сама присоединилась к этим вечно бессонным пассажирам – направилась в тамбур.

Курила она мало, но зато плохо, то есть под тоску. А это залог того, что чем старше она будет становиться, тем больше будет курить и тем старше, соответственно, будет выглядеть. Замкнутый круг.

Как только она открыла дверь тамбура, поезд наконец тронулся. Тут уж не иллюзия была: вагон дернулся так, что Глаша ударилась лбом о дверной косяк. Мысль о том, что именно таким образом и развеиваются все ее иллюзии, она постаралась отогнать быстрее, чем эта мысль превратилась в слова. Зачем ей держать в голове очередную расхожую истину?

Она курила, смотрела на уплывающую платформу. И вдруг поняла, отчего ее тоска, отчего крутятся в голове пошлости, напоминающие никому не нужное подведение итогов, отчего не радует приближение Испании и отчего все это накрыло ее именно здесь, на станции Дно.

Догадка эта была так очевидна, что и догадкой-то не могла считаться. Она ехала по этой же дороге, этим же поездом как раз в тот день, вернее, в ту ночь, когда так резко, так сильно переменилась ее жизнь.

Тогда Глаша была уверена, что переменилась к счастью. Теперь – не знала.

Глава 2

Провожая Глашу на учебу, мама была растеряна страшно. Глаша никогда в жизни ее такой не видела. Она бестолково складывала вещи во все сумки сразу, и многие из этих вещей были совершенно ненужными. Глаша пыталась возражать, но мама приходила от ее возражений в такое отчаяние, будто дочка не громоздкую электрическую кофеварку отказывается с собой взять, а зубную щетку.

– Ведь это твоя любимая кофеварка! – В мамином голосе звенели слезы. – Помнишь, папа тебе ее из командировки привез? И ты каждый день… каждое утро… Я в кухне вожусь и слышу, как ты у себя в комнатке кофе варишь, запах такой… Утро, ты дома, читаешь, занимаешься…

Тут мама начинала плакать, и Глаша, конечно, сразу бросалась ее утешать, уверяя, что кофеварку возьмет с собой непременно и будет вспоминать маму с папой и дом каждый раз, когда станет варить утром кофе, да она и так никого забывать не собирается, ну что ты, ма, ведь я не за тридевять земель еду, ведь я в Москву, ты вспомни, как мы все мечтали…

– Да. Да. – Глаша видела, что мама изо всех сил старается взять себя в руки. – Конечно, я счастлива. А все-таки ты меня только тогда поймешь, когда свою дочку из дому провожать станешь.

И мама снова принималась набивать сумки – теперь уже продуктами, потому что, Глашенька, ведь у нас тут хотя бы заказы дают на работе, а в Москве кто тебе даст заказ, а магазины пустые стоят, я же помню, как ужаснулась, когда мы с тобой на экзамены ездили…

Папа в сборах не участвовал: считал, что женщины лучше в этом понимают. Он должен был отвезти Глашу в Москву и помочь ей устроиться в общежитие, и это задание считал для себя самым правильным. А брать или не брать кофеварку, это Глашеньке самой лучше знать.

– Ты оставь ее, Маша, оставь, – примирительным тоном говорил он жене. – Что хочет, то пусть и берет.

В общем, день накануне отъезда был хлопотный, бестолковый и слёзный, но Глаша была счастлива.

И как она могла не быть счастлива, когда вдруг, в каких-нибудь две недели, сбылись все ее мечты? Никто не верил, что это возможно, поступить в университет, то есть что для нее это возможно – без единого знакомства не только в МГУ, но и вообще в Москве. Никто не верил, но она поступила. И не то что странно было бы, но просто немыслимо, чтобы она теперь испытывала какие-либо чувства, кроме сплошного, кромешного счастья.

И когда псковский перрон отпустил ее наконец, словно вздохнув, когда стал набирать ход увозящий ее московский поезд, Глаша почувствовала такой восторг, что чуть не закричала во весь голос что-то громкое и бессмысленно радостное.

Спать она, конечно, не могла. Они с папой ехали в купейном вагоне – это он взял такие дорогие билеты, хотя, наверное, надо было поберечь деньги на московское житье, – и соседи попались спокойные. Но ни удобства, ни тем более спокойствия Глаше сейчас совсем не хотелось.

Она весь вечер вертелась на своей нижней полке – папа несколько раз спрашивал сверху, почему она не спит, как будто это и так непонятно, – и наконец, дождавшись, пока его дыхание наверху станет ровным, надела тапки и выскользнула из купе.

Глаша впервые попробовала курить в девятом классе, а на выпускном вечере попробовала еще разок. Ни в первый раз, ни во второй ей это нисколько не понравилось. Но сейчас хотелось сделать что-нибудь лихое, совсем себе не свойственное, и покурить – это было самое подходящее. Сигарет у нее, правда, не было, но неважно: в тамбурах всегда кто-нибудь курит – поделятся с ней.

Лихая бесшабашность, охватившая Глашу еще на псковском перроне, позволяла ей теперь с легкостью делать то, что совсем еще недавно и в голову не пришло бы.

Лампочка в тамбуре почти перегорела – светила, но еле-еле, то и дело мигая. Мужчина, куривший у окна, показался Глаше каким-то опасным. Может, потому, что слишком уж он был большой, заслонял окно плечами, а может, из-за такого вот нервного освещения. Тревожные отсветы плясали на его белой рубашке, казалось, что-то меняется в его облике каждую секунду, и непонятно было, что он такое. А вдруг бандит?

Впрочем, эту глупую мысль Глаша сразу отогнала. С чего вдруг бандит? Просто фильм недавно показывали, и там вот именно был бандит, который убил жену главного красавца-чекиста ножом в вагонном тамбуре.

– Извините, – смело сказала Глаша, – у вас не найдется сигареты?

Мужчина обернулся. Теперь отсветы плясали уже на его лице. Это было не тревожно, а красиво. Как на картине Рембрандта.

Глаша не зря любила живопись – она всегда замечала в жизни то, из чего получаются потом картины. И сейчас, глядя на лицо этого незнакомого мужчины, она видела то, что было главным в картинах Рембрандта. В «Ночном дозоре», может? Глаша не успела понять. Это было так неожиданно – ну кто ожидает увидеть рембрандтовский свет в вагонном тамбуре? – что она радостно улыбнулась.

– Сигарета найдется, – сказал этот рембрандтовский человек и протянул Глаше пачку.

– Спасибо.

– На здоровье, – усмехнулся он.

Глаша взяла сигарету, подумала, что надо было попросить еще и прикурить. Но он и без ее просьбы щелкнул зажигалкой. Глаша закурила и сразу закашлялась.

– Крепкие… – смущенно пробормотала она.

Ей стало неловко от того, что она закашлялась, как маленькая.

– Да, «Житан» крепковат, – сказал он. – Но других нет.

Глашу затошнило, и курить тут же расхотелось. Но как-то неловко было сразу же бросить сигарету, да еще, понятно, иностранную, дорогую. Она стала курить без затяжки, набирая дым в рот.

Он засмеялся.

– Что смешного? – вместе с дымом выдохнула Глаша.

– Вы курите, как птенец.

– Разве птенцы курят?

Ей стало смешно, и она тоже засмеялась.

– При взгляде на вас думаешь, что да. Вы из Пскова едете?

– Да.

– А как вас зовут?

– Глаша. Рыбакова.

Она назвала фамилию по школьной привычке. Он засмеялся снова.

– Глашенька Рыбакова! – сказал он. – Да еще из Пскова. Вы же прямо девочка из книжки!

Нетрудно было догадаться, что он именно так и подумает.

Глашина мама знала книги Каверина чуть не наизусть, потому и назвала ее в честь героини своего любимого романа. Она сама рассказывала Глаше: когда выходила замуж за Сергея Рыбакова, ее будущего папу, то сразу решила, что дочка у нее непременно будет Глашенька. Рыбакова Глафира Сергеевна, в точности по роману.

Псков вообще был каверинский город – и сам он здесь жил в детстве, и Саня Григорьев из «Двух капитанов», и все герои его «Открытой книги», в том числе и Глашенька Рыбакова.

Мамина фантазия совсем Глаше не нравилась. Во-первых, потому, что она не видела ни малейшего сходства между собой и Глашенькой Рыбаковой из книжки. Та была довольно подлая и очень-очень красивая, очень-очень неотразимая – мужчины из-за нее с ума сходили все подряд.

Глаша и ничего подлого вроде бы не делала, и красавицей ее назвать вряд ли кому-то в голову пришло бы. Она была самая обыкновенная, и даже то, что можно было считать в ней красивым – льняные волосы, например, – точно так же можно было считать и обыкновенным. То есть ее волосы преотлично назвались просто русыми. Как у многих.

А во-вторых, из-за книжного имени все то и дело напоминали ей, что она книжная девочка. Вот, пожалуйста – первый же встречный так ее и назвал!

– А меня зовут Лазарь, – сказал он.

Глаша даже про свою досаду позабыла.

– Какое имя необычное! – воскликнула она.

– Мамина фантазия. В память своего покойного отца назвала. Во Пскове я, по-моему, один с таким именем.

– У меня тоже – мамина фантазия, – улыбнулась Глаша.

Лазарь вынул из ее пальцев сигарету и выбросил в окошко.

– Вы же не курите, Глашенька, – сказал он.

Возражать Глаша не стала. Ей уже не хотелось сделать что-нибудь лихое, потому что лихости было достаточно в ее собеседнике. Об этом она догадалась сразу, и даже непонятно почему – он ничего необычного ведь не делал. Но лихость, или не лихость только, а какая-то… лихая точность – да, именно так – чувствовалась даже в том, как он открыл и быстро захлопнул тугое тамбурное окно, когда выбрасывал ее сигарету. И его глаза – широко поставленные, что вообще-то, как известно, является признаком художественно одаренной натуры, – были никакие не художественные, а вот именно лихие.

– Не курю, – легко согласилась Глаша. С ним легко было соглашаться и вообще разговаривать. С ним просто было легко. – Но у меня такое необыкновенное настроение, что и сделать хочется что-нибудь необыкновенное. Не такое, как всегда.

– И почему же у вас такое необыкновенное настроение?

Видно, широкие глаза были ему придуманы природой не для того, чтобы писать картины, а для того, чтобы особым образом смотреть на человека, которого он слушает. Этими своими необычными глазами Лазарь смотрел на Глашу очень внимательно.

– Потому что я поступила в Московский университет! – радостно выпалила она.

– Ух ты как!

Лазарь произнес это так же радостно, как она. Хотя что ему радоваться успехам постороннего человека?

Впрочем, удивилась Глаша этому не очень: ей казалось естественным, что весь мир насквозь сейчас радуется вместе с ней и ею восхищается. Ей хотелось расцеловать весь мир и Лазаря тоже.

Правда, как только эта мысль пришла Глаше в голову, она тут же смутилась. Хороша бы она была, если бы бросилась целовать незнакомого человека! К тому же взрослого: по Глашиным прикидкам, Лазарю было наверняка больше двадцати пяти – предельного возраста, который еще можно было считать молодым.

– Это событие надо отметить, – сказал он.

– А мы уже отметили, – радостно кивнула Глаша.

– Когда это? – удивился Лазарь.

– Сразу же, как только я поступила. Мама испекла пирог, и мы отпраздновали.

Тут Лазарь уже не улыбнулся и даже не рассмеялся, а просто расхохотался.

– Глашенька! – утирая слезы, сказал он. – Тот пирог давно зачерствел! Сейчас, сейчас надо отметить это выдающееся событие.

– Но как же сейчас? – растерялась она. – Прямо здесь, в тамбуре?

– Зачем в тамбуре? В ресторане. В поезде есть вагон-ресторан.

– Я не знаю… – проговорила Глаша.

– Честное слово, есть. Можете мне поверить.

Ей стало смешно. Он смешил незаметно и необидно.

– Я знаю, что он есть, – улыбнулась Глаша. – Только как же мы в него пойдем? Я в халате и в тапках. И я же с папой еду… Вдруг он проснется и испугается – где я?

– Не будить же его специально, чтобы предупредить, – пожал плечами Лазарь. – Если обнаружит ваше отсутствие и пойдет вас искать, то сразу в ресторан и попадет. Это в соседнем вагоне.

«А что? – подумала Глаша. – Зря, что ли, мне чего-нибудь необыкновенного хотелось? Вот оно, необыкновенное!»

Посещение ресторана было делом безусловно необыкновенным, потому что Глаша никогда в ресторане не была. То есть была, но очень давно, она тогда в пятом классе училась. И, кажется, это был даже не ресторан, а кафе – они всей семьей ходили туда на поминки по маминому дяде. Ну и в кафе-мороженое она была, конечно, но это уж и вовсе не в счет.

– Почему бы и нет? – сказала Глаша. – Если вас не смущает мой вид – пойдемте.

Она была уверена, что произнесла это совершенно взрослым, небрежно-снисходительным тоном. Но Лазарь, видимо, так не думал – Глаше показалось, что при ее словах он еле сдержал улыбку.

Глава 3

Пока переходили из вагона в вагон по шаткому мостику над стучащими колесами, Глаша надеялась, что ресторан будет закрыт. Но он не только открыт оказался – в нем и людей сидело немало, несмотря на то что было два часа ночи.

В дальнем углу гуляла большая компания. Глаша посмотрела на нее с опаской: очень уж шумно гудели пьяные мужчины, и очень уж громко хохотали не менее пьяные женщины.

– Не бойтесь, Глашенька, – сказал Лазарь; наверное, он заметил ее опасливый взгляд. – Сюда они не подойдут.

Он сказал это так спокойно, что ему нельзя было не поверить; Глаша и поверила. Только вот при ярком свете она почувствовала себя страшно неловко от того, что на ней халат и тапки. Ей показалось, что все смотрят на нее с насмешливым недоумением.

Она даже не стала разглядывать вагон-ресторан – поскорее уселась за стол и передвинулась к окошку. Так хоть тапки не будут заметны, а халат, может, сойдет за платье.

– Хотите поесть? – спросил Лазарь.

– Нет, что вы! – воскликнула Глаша. – Ведь ночь уже.

Вся эта затея наконец представилась ей в полной своей странности, чтобы не сказать – глупости. Она в вагоне-ресторане, ночью, среди пьяниц, и, может, мужчина, с которым она так беспечно сюда явилась, тоже сейчас напьется…

– Тогда шампанского, – сказал Лазарь.

«Точно напьется! – с ужасом подумала Глаша. – Напьется, начнет рассказывать что-нибудь назойливое, не отпустит уйти… И что тогда делать?»

Папа пил совсем мало, только по праздникам, и то домашнюю наливку, которую мама делала из морошки, – так что Глаша видела пьяных только со стороны. И зрелище это казалось ей очень неприятным. Вполне вроде бы нормальные мужчины, вот как, например, сосед по двору Алексей Палыч, которого папа уважал как отличного столяра, настоящего мастера, или другой сосед, Коля-косой, тихий и робкий парень, – все они, да и другие, выпив, становились какими-то громогласными, именно что назойливыми, потом и вовсе злыми – лезли в драку без всякой причины, а то еще начинали ни с того ни с сего рыдать, колотить в стену кулаками или даже головой…

Представив, что все это может произойти сейчас с Лазарем – а почему бы и нет, ведь она понятия не имеет, что он такое! – представив это, Глаша испуганно притихла и, отвернувшись к окну, чуть не носом уткнулась в стекло. Как она ругала себя сейчас за свою дурацкую бесшабашность!

Но Лазарь не замечал Глашиного состояния, ведь он не мог читать ее мысли. Он разговаривал с подошедшим официантом. Прежде чем отвернуться, Глаша успела рассмотреть, что рубашка на этом официанте мятая и в пятнах. Что заказывает Лазарь, она от волнения не расслышала.

– И замените скатерть, – сказал он напоследок.

Глаша осторожно, через плечо посмотрела на него. Как это – заменить скатерть? Сейчас официант скажет: сам знаю, что со скатертью делать.

Но официант ничего про скатерть не сказал. Когда он ушел, Лазарь спросил:

– Что вы так испуганно смотрите, Глашенька? Все еще пьяных боитесь? – Он кивнул на компанию в противоположном конце вагона.

– Нет, – покачала головой Глаша. Хотя пьяных она боялась тоже. – Просто я удивилась.

– Чему? – не понял он.

– Что вы сказали официанту заменить скатерть. Разве это можно сделать?

– Он, наверное, считает, что нельзя, – серьезно глядя ей в глаза, ответил Лазарь. – А я считаю, что можно и нужно. Потому что скатерть грязная. А вы, наверно, в первый раз в ресторане, – вдруг догадался он.

Впрочем, особой догадливости для этого не требовалось. Глаша отлично представляла, как выглядит со стороны, да еще в глазах такого проницательного человека, каким, похоже, был Лазарь.

«Ну-ка, хватит трястись! – сердито одернула себя она. – Подумаешь, ресторан! Что такого особенного? Я ведь уже студентка! В Москве, может быть, каждую неделю в рестораны буду ходить! Или хотя бы каждый месяц».

До сих пор, правда, она не собиралась посещать в Москве рестораны; даже и мысль о них как-то не приходила ей в голову. Но стоило ей сейчас вспомнить, что она студентка, а значит, совсем взрослая, как самообладание сразу же к ней вернулось. И ей снова стало интересно рассмотреть получше и ресторан, и своего неожиданного знакомца.

В ресторане, впрочем, ничего интересного не было. Обычные вагонные столики, разве что побольше, чем в купе, и скатерти на них в самом деле грязные, как и все поездное белье, и занавески на окнах серые, застиранные… На фоне этих занавесок рубашка Лазаря выглядела просто кипенно-белой. Даже не измялась в дороге! Вроде бы мелочь, а вызывает уважение.

– Вы едете в Москву в командировку? – поспешно спросила Глаша.

Ей совсем не хотелось, чтобы Лазарь догадался о ее глупых наблюдениях над его внешностью, и особенно о том, что она сравнивает его рубашку с занавеской.

– А может быть, я москвич и домой возвращаюсь?

Внимание перебилось в его глазах смешинкой, и смешинка эта была так заметна, что насчет москвича Глаша ему не поверила.

– Мне кажется, вы не возвращаетесь домой, – сказала она.

– Почему вы так решили?

– А вы про Псков сказали «у нас», – объяснила она.

Не объяснять же было про смешинку в его глазах.

– У вас хорошая память, – заметил Лазарь.

– Самая обыкновенная, – пожала плечами Глаша. – Это просто особенность женского сознания вообще – держать в памяти множество мелочей.

– Ого! – удивился он. – Интересные у вас наблюдения.

– Это не мои наблюдения, – смутилась она. – А психологов. А я просто довольно много читала по психологии.

– Вы поступили на психологический факультет? – поинтересовался Лазарь.

– На исторический. Я люблю историю.

– Глаша, вы не перестаете меня удивлять! – Он даже головой покачал от удивления.

– Почему? – не поняла она.

– Потому что вид у вас такой, что невозможно представить, чтобы вас интересовало что-нибудь серьезное. Сколько вам лет, семнадцать?

– Шестнадцать, – буркнула Глаша.

Все-таки обидно, что он разговаривает с ней как с дурочкой! Хотя к тому, что ее считают маленькой, Глаше было не привыкать. Точно на свой возраст она выглядела, может, только в коляске. А уже в младшей группе детского сада, мама говорила, ее принимали за ясельного ребенка и удивлялись, как это такую маленькую вообще в садик взяли.

В школу ее, правда, приняли даже на год раньше, чем положено: мама упросила, потому что ее уже стало пугать дочкино увлечение взрослыми книжками, которым она не знала, как руководить.

В третьем классе Глаша выглядела первоклашкой, а в восьмом ее даже не хотели принимать в комсомол, потому что не верили, что такая небольшая девочка может быть идейной. Она была не то что маленького роста – хотя и это тоже, – но главное, она была такая… Ну, невзрослая с виду, наверное.

– Выглядите еще младше, – улыбнулся Лазарь. И, всмотревшись в ее обиженное лицо, добавил: – Не расстраивайтесь. Лет через двадцать это качество будет казаться вам драгоценным.

Этому утверждению Глаша не поверила. Ну не все ли равно ей будет лет через двадцать, как она выглядит? В том возрасте, в котором она будет тогда, это уже не может иметь значения. Вот мама ведь не думает о своей внешности. То есть выглядит мама, конечно, красиво, но это получается как-то само собой, а думает она только о том, чтобы все хорошо было у папы и Глаши.

Она уже хотела высказать свои соображения Лазарю, но тут к столу вернулся официант. Через его руку была перекинута чистая скатерть, а на подносе стояла бутылка шампанского, вазочка с конфетами и три бокала. Два бокала пустые, а в третьем – роза.

– Ой… – сказала Глаша, глядя на розу так, словно она упала с неба. – А откуда она взялась?

– Выросла, – ответил Лазарь. – Чтобы вас поздравить с поступлением.

Глаша покраснела так, что у нее даже слезы выступили.

– Но ведь мы же в поезде… – пролепетала она.

К счастью, Лазарь ее глупого лепета не услышал – пока официант перестилал скатерть, он открывал шампанское. Это получилось у него так легко, что Глаша даже не успела зажать уши ладонями. Когда дома на Новый год открывали шампанское, она всегда пугалась. Вдруг пробка попадет кому-нибудь в глаз или бутылка разлетится на мелкие осколки?

Официант ушел. Глаше показалось, что и все куда-то ушли из ресторана. То есть она понимала, что никто, конечно, никуда не ушел – просто она перестала замечать посторонних людей.

Она смотрела, как Лазарь разливает шампанское. Он налил ей и себе и немножко шампанского плеснул в бокал с розой.

– Кажется, есть стихи про розу в бокале с шампанским? – сказал он. – Вы, наверное, знаете.

– Конечно, – с готовностью кивнула Глаша. – «Я послал тебе черную розу в бокале золотого, как небо, аи». Это Блока стихи. Только аи не шампанское, а просто вино.

– Вы прямо переполнены разнообразными насущными сведениями, – усмехнулся Лазарь.

Да, дурочкой он ее считал явно. Но при этом называл на «вы». Все-таки когда человек держится с тобой вежливо, то уже не так заметно, умной он тебя считает или глупой.

А вообще-то все эти мысли мелькнули лишь по краю Глашиного сознания и тут же исчезли. Она была потрясена, растеряна, сердце у нее билось так сильно и часто, что это, наверное, было даже со стороны заметно.

Ей впервые в жизни подарили цветы. И не полевые, и не из домашнего палисадника; впрочем, ей и полевых никто никогда не дарил. И в классе, и во дворе, и в пионерском лагере она всегда считалась маленькой, да что там – просто пигалицей. К тому же она была отличница, а какой мальчишка обратит внимание на отличницу?..

И вдруг – самая настоящая роза. Такая, каких Глаша не только не получала, но и не представляла, что может когда-нибудь получить. Таких огромных, таких… взрослых роз она даже вблизи никогда не видела.

И вот теперь именно такая роза стоит перед нею на ресторанном столике, в самом настоящем бокале для шампанского. И подарил ее не мальчишка, а взрослый мужчина. Глаша не то что не рассчитывала на подобное внимание – с такими мужчинами она жила все равно что на разных планетах.

А он как ни в чем не бывало разливает шампанское, придвигает к ней вазочку с кофетами, и взгляд у него такой, словно все это само собой разумеется. Да еще, как самый обыкновенный мальчишка, посмеивается над тем, что она читала Блока.

– За вас, Глаша, – сказал Лазарь. – Пусть Москва встретит вас с пониманием.

Что-то неожиданное было в его словах. Глаша, когда поступила, думала о том, как интересно ей будет учиться, и о том, как появятся у нее новые друзья и как будет она ходить в музеи и театры – их в Москве так много, что успеть бы во все! Но о том, что не только она встретится с Москвой, но и Москва будет ее как-то встречать и понимать… Нет, об этом она совсем не думала.

Лазарь поднес свой бокал к Глашиному и после тоненького стеклянного звона выпил шампанское. Глаша тоже выпила полный бокал залпом, как воду. Шампанское ей совсем не понравилось, но она не хотела, чтобы Лазарь это заметил. Она больше не собиралась казаться пигалицей, которая даже шампанское пьет всего лишь третий раз в жизни!

– Блок, наверное, ваш любимый поэт, – сказал Лазарь. – Раз вы его стихи наизусть знаете.

– Нет, – покачала головой Глаша. – Не самый любимый.

– А кто самый?

– Некрасов.

– Кто-о?! – изумился он. – Это про коня и горящую избу, что ли?

– Нет, не про коня, – улыбнулась Глаша. – Я больше всего люблю у него поэму «Русские женщины». Про декабристок.

Когда Глаша впервые прочитала «Русских женщин», то потрясение, которое она пережила, не имело себе равных в ее душе. Она представила огромные снежные поля, вьюгу, одинокие темные деревни, мрачные заводские строения вокруг сырых и холодных рудников, а главное, страшную, бесконечную в своем унынии безнадежность всей этой жизни, и представила совсем юных, очень красивых – на портретах все они были необычайно красивы – женщин, которые оказались в этих однообразных пространствах после жизни разнообразной, яркой, интересной… Она физически ощутила тот же ужас и отчаяние, которое и они пережили тогда. И тут же пронзила ее другая мысль: да ведь никто не заставлял их все это пережить, наоборот, все отговаривали губить свою молодость, и какой же силы была та сила, которая руководила ими, когда они уезжали к своим мужьям в полную неизвестность, в грубую беспросветность, и не краткий порыв ведь это был, а сила долгая, которой хватило на целую жизнь…

Все это так потрясло ее тогда, что она даже тетрадь отдельную завела и вклеивала в нее все статьи и заметки о декабристках, которые удавалось вырезать из газет и журналов. И даже теперь, когда острый интерес к ним остался пусть и в недавнем, но прошлом, Глаша все же не воспринимала его как обычное детское увлечение.

– Почему же вас именно декабристки так заинтересовали? – спросил Лазарь.

Интересно было видеть, как меняется выражение его глаз: внимание уже побывало в них весельем, потом сделалось изумлением и вот теперь снова стало вниманием.

– Потому что их жизнь имела смысл, – ответила она.

– А мне кажется, и ваша жизнь тоже имеет смысл. Просто так, без жертвенного подвига.

– Моя? – удивилась Глаша. – Я об этом не думала…

Она сказала чистую правду, но только сказав ее, поняла, в чем причина этой правды.

Она просто не считала, что ее жизнь уже идет. До сих пор была учеба, родители, подружки, книги, но все это было только детство, а жизнь… Нет, ее Глаша еще только обдумывала, только представляла, какая она у нее будет. Но в мыслях у нее при этом не было, что жизнь ее уже началась.

Да она ведь и не начиналась раньше. Жизнь началась только сейчас, в ту минуту, когда Глаша вышла в тамбур и Лазарь взглянул на нее рембрандтовскими глазами. И все, что происходит теперь, когда они сидят за ресторанным столиком, разделенные темной розой, – это происходит уже не в детстве, а просто в жизни.

Она вступила в жизнь, как в море, и, как море, жизнь оказалась сплошная, единая. Вот началась она, а дальше будет только длиться, длиться, длиться.

Глаша и не предполагала, что граница жизни окажется такой ясной, такой осязаемой, что ее можно будет перешагнуть, как линию прибоя, можно будет потрогать рукой.

Она протянула руку и потрогала пальцем розу. Лепестки отливали темным перламутром.

– Вы очень старательно обдумываете жизнь, Глаша, – сказал Лазарь. – Слишком старательно. Меньше расчета!

– Но я ничего не рассчитываю, – недоуменно проговорила она.

– Я, может, не так выразился. Да, вряд ли вы рассчитываете. Но слишком по-девчоночьи к жизни относитесь.

– Но как же еще я могу к ней относиться? – удивилась Глаша.

– Свободнее. – Его глаза сверкнули. Глаша не поняла, что это сверкнуло в них. – Крупнее. Не так дробно. В ней ведь довольно много непредсказуемостей, в жизни. Жаль будет, если вы окажетесь к ним не готовы. Хотя… – Он улыбнулся. Глаза сразу сверкнули снова, но уже совсем по-другому. – Вы к ним готовы. Не зря же про декабристок читаете. Что-нибудь да поняли.

Глаша не очень поняла, что он имеет в виду. Она была сейчас слишком взволнована, чтобы сосредоточиться.

Вагон качнуло сильнее. Поезд замедлил ход и остановился. Лазарь отодвинул занавеску и посмотрел в окно.

– Станция Дно, – сказал он.

– Здесь Николай Второй от престола отрекся, – машинально проговорила Глаша.

И тут же прикусила язык – вспомнила, как Лазарь заметил, что она переполнена всякими сведениями. Наверное, в этом и состоит дробность ее сознания. Но она ведь правда интересуется историей! И правда представляет, как в действительности происходило все то, о чем она читала в книгах, и переживает за людей, с которыми все это происходило. И что же ей теперь, переделывать свое сознание? Делать его крупным? Но возможно ли это и что это вообще значит?..

Глаша не знала ответов на такие странные вопросы. Все это было слишком смутно, непонятно. Может, слишком взросло?

– А почему вы так рано в Москву едете? – спросил Лазарь. – До первого сентября больше двух недель.

– Надо с жильем устроиться, – объяснила она. – Мы с папой у его однокурсника остановимся, пока с общежитием разберемся.

– А где вам общежитие дают? – спросил Лазарь.

– Еще не знаю.

– Я на Ленгорах жил, – улыбнулся он.

– Вы учились в университете?

Глаша обрадовалась. Если он учился в МГУ, значит, пережил то же, что совсем недавно переживала она. Такое же волнение – вдруг не поступлю? – и такое же ослепительное счастье потом, когда впереди – Москва… Москва!

Эта общность пережитого сразу сделала Лазаря понятнее, даже как-то ближе.

– Да. На химфаке, – ответил он. – Пять лет назад окончил.

– А где вы работаете?

– На производстве. Действительно, по делам еду в Москву, вы угадали. Ну, давайте еще раз за вас выпьем, Глаша. Мне очень помогла встреча с вами.

– Помогла? – Глаша так удивилась, что даже шампанское до рта не донесла. – Но чем же я могла вам помочь?

Наверное, ее удивление выглядело смешно – Лазарь улыбнулся. Но объяснил при этом серьезно:

– Вы меня воодушевили. Я был в унынии – думал, с круга слетел. Вот представьте: крутится плоская поверхность, и вы на ней, и вас все больше относит к краю, и удержаться в центре вы никак не можете. А потом вас и вовсе с поверхности сносит, а тогда уж обратно ведь не вернешься – слишком быстро этот круг вращается. И всё – всю жизнь проведете где-то на обочине. Ну вот, я думал, что с круга слетел. А это мне сильно не по нутру. И вдруг девушка серьезная, и глаза у нее умные, и Некрасова она любит… Увидел я вас, и стало мне легко и весело! Допивайте шампанское, – неожиданно завершил он. – Я вас провожу.

Вот так! А Глаша-то думала, они долго еще будут сидеть за столом у покачивающейся розы, будут разговаривать обо всем, и счастье, охватившее ее, когда она поняла, что уже переступила границу жизни, что она уже не готовится жить, а просто живет, – это счастье будет длиться и длиться…

И вдруг он спокойно говорит ей: «Спать пора», как несмышленому ребенку!

– Да, – проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Уже поздно.

– Еще рано, я бы сказал, – улыбнулся Лазарь. – Пойдемте, Глашенька.

В Глашином вагоне было совсем тихо. Потертая дорожка делала шаги беззвучными. В руке Глаша держала розу, сжимала ее, не замечая, как колются шипы. В середине вагона дорожка собралась в складку, и она чуть не упала. Лазарь придержал ее за плечо. Так странно было идти по спящему вагону с этой темной розой в руке, странно было почувствовать его руку у себя на плече! И самое странное было – понимать, что все это сейчас закончится.

В ту секунду, когда Лазарь придержал ее, чтобы она не упала, Глаша поняла: ей хочется, чтобы он так и держал свою руку у нее на плече, да и обе руки ей на плечи положил бы, и развернул бы ее к себе, и обнял, и поцеловал.

Эти мысли обожгли ее, и ей показалось, он уже делает все это.

Но только показалось, конечно. Глаша остановилась у закрытой двери своего купе.

– Вы… – Она хотела спросить: «Неужели вы уйдете?» Но не спросила этого, конечно, а только выговорила: – Вы тоже в этом вагоне едете?

– Нет, – ответил он. – В другом. Я просто шел в ресторан и остановился покурить в тамбуре. Спокойной ночи, Глашенька. Спасибо вам!

Еле сдерживая слезы, Глаша стала дергать за дверную ручку. Ничего у нее не получалось – купе никак не открывалось. Лазарь протянул руку и, снова на секунду коснувшись ее руки, открыл дверь.

Глаша шагнула в темное купе. Она не могла попрощаться с ним – боялась расплакаться. Ну как же это может кончиться вот так вот, словно само собой разумеющееся, как будто ничего и не было?! Рука горела от его случайного прикосновения.

Дверь за Глашей тихо закрылась.

Глава 4

«Мне плохо в Москве. Не тоскливо, а именно что плохо. Все давит, душит… Дышать тяжело».

Глаша сидела на лавочке в университетском парке и чуть не плакала. Она не ожилала, что долгожданная Москва обернется для нее таким разочарованием. Ведь все у нее хорошо – так хорошо, что лучше и быть не может! – а она просыпается утром с одной мыслью: какой длинный впереди день, как давит он всей своей громадой, какой жалкой букашкой она чувствует себя от того, что нависает над нею этот бесконечный день, этот огромный город…

Почему это вдруг стало так, Глаша не понимала. Папа уехал во Псков неделю назад, сразу же, как только все устроилось с ее общежитием, и провожала она его вроде бы в приподнятом настроении, да и каким же еще могло быть у нее настроение, если все, о чем она мечтала, наконец сбылось? Да она прямо в тот вечер, когда проводила папу, возвращалась к себе – уже к себе! – на Ленинские горы и думала, куда пойти завтра, в Третьяковку или, может, в Музей изобразительных искусств, и даже жмурилась от счастья: вся Москва открыта теперь перед нею, всю ее она обойдет неторопливо, подробно, узнавая как старых знакомых дома и памятники, о которых столько читала!..

И когда же это вдруг началось – вот это, что происходит с ней сейчас?

– Глафира, вот твое мороженое.

Глаша оторвала взгляд от яблони, которую довольно бессмысленно рассматривала, погрузившись в свои невеселые мысли. Яблоня выглядела в университетском парке какой-то нечаянной, хотя их здесь было много, и даже зеленые яблочки проглядывали в их листве.

Перед лавочкой стоял Миша и протягивал ей эскимо, которое подтаивало у него в руках.

– В стаканчике не было, – сказал он. – Только на палочке.

– Спасибо.

Глаша вздохнула.

– Оно тоже вкусное, – заверил он.

Миша Ефанов был Глашиным однокурсником; они вместе сдавали вступительные экзамены. Он тоже приехал на учебу пораньше, и они оказались едва ли не единственными обитателями общежития. Мишу привезла в Москву мама, и было непохоже, чтобы она собиралась возвращаться обратно.

Мама сопровождала Мишу по пятам и обследовала каждое помещение, в котором ему предстояло находиться во время учебы. Даже в столовую, еще не открывшуюся, она пыталась заглянуть, чтобы выяснить, чем собираются кормить ее мальчика. Хотя чем могут кормить в студенческой столовой? Тем же, чем и везде, – практически ничем.

Заодно мама преследовала и Глашу – похоже, надеялась, что та станет присматривать за Мишей в ее отсутствие.

– Как вы будете жить, не представляю! – восклицала она каждый вечер, оставляя Мишу перед дверью общежития; сама она устроилась у дальних родственников, но уходила к ним только ночевать. – Вы же с голоду умрете! В продуктовых – как Мамай прошел.

– Да ведь всюду так, – пыталась вставить Глаша. – У нас во Пскове то же самое. А у вас в Феодосии разве лучше?

– В Феодосии, конечно, с продуктами хуже, чем в Москве, – соглашалась Мишина мама. – Но там я, по крайней мере, всех знаю, весь город обшиваю и все могу достать. И бабушка у нас в Насыпном живет, огород у нее свой, все свежее оттуда привозим. А здесь что? Здесь вы себе гастрит наживете в первом же семестре.

Все это было, может, и правильно, но очень скучно. Ну что толку размышлять о дефиците мяса, или сахара, или даже молока – в магазинах не было теперь в самом деле почти ничего, – если всеми этими размышлениями дела не поправишь? Да и не так уж это важно вообще-то. Будут и правда обедать в столовой, когда она откроется. Разве это главное?

Глаша была уверена, что ей повезло жить в самое интересное время, какое только может быть. Как раз когда она перешла в старшие классы, жизнь вдруг сделалась такой стремительной, так быстро стала меняться, что только успевай следить за этими необыкновенными переменами.

Мама качала головой:

– Что творится! Ладно Сталин им плох, ну а Ленин, а революция-то чем не угодила? И то мы, выходит, не так делали, и это не этак. Разве можно людям такое говорить?

– Но ведь это правда, – возражала Глаша. – По-твоему, хорошо, что Ленин людей приказывал в заложники брать и расстреливать? Про Сталина я вообще не говорю.

– Расстреливать, конечно, нехорошо… – не слишком уверенно соглашалась мама. – Но ведь это наша жизнь. Получается, и жизни нашей не было? Как тогда детей растить, какими они вообще вырастут? Без всяких идеалов!

Глаше жалко было маму, и она старалась не спорить. Но нисколько с ней не соглашалась, конечно. Какие же это идеалы, если они – ложь? В том, что идеалы, ради которых надо убивать ни в чем не повинных людей, – ложь, Глаша не сомневалась. И ей было радостно от того, что теперь никогда уже не придется притворяться, что ложь – это будто бы правда и что будто бы она в это верит.

Ради этого можно пережить и что-нибудь потруднее, чем отсутствие мяса и сыра. В конце концов, сколько Глаша себя помнила, все это всегда добывалось только по праздникам, да и то лишь потому, что на заводе, где папа работал инженером, давали продуктовые заказы.

– А там, возле мороженого, все говорят, что телевизор отключен. Или не отключен, а только балет показывает, – сказал Миша, садясь на лавочку рядом с Глашей и разворачивая свое мороженое. – Кажется, что-то случилось.

– Где случилось? – не поняла Глаша.

– Ну, здесь. В Москве. Вроде бы Горбачева свергли.

Миша принялся облизывать мороженое. Глаша вскочила с лавочки.

– Ты что?! – воскликнула она. – И что же теперь будет?

– Ну, наверное, опять то же самое, – пожал плечами Миша. – Что и раньше было, до Горбачева.

Про таких, как Миша, говорят: спокойный, как удав. Хотя вообще-то он был похож не на удава, а на плюшевого мишку.

– Да чего ты волнуешься? – Миша удивленно посмотрел на Глашу. – Вступительные ведь мы уже сдали.

– При чем наши вступительные? – не поняла она.

– Ну, могли бы историю завалить. Непонятно же, как отвечать – сегодня одно, завтра другое, – объяснил он. – А теперь у нас только античная история будет в первом семестре. И Древняя Русь. Там все ясно – хоть при Горбачеве, хоть при ком.

– Как же ты можешь! – Глашиному возмущению просто предела не было! – Ведь это же… это… Нельзя же, чтобы опять все по-прежнему было!

Она сунула Мише в руку свое эскимо, которое так и не успела развернуть, и побежала по аллее. О том, как душно и тяжело ей было пять минут назад, Глаша позабыла напрочь. Надо было немедля разобраться, что же случилось, что происходит сейчас и, главное, что будет дальше!

Глава 5

– Девочка, ну куда ты лезешь? Посторонись! И вообще, иди-ка ты домой. К маме с папой. Давай, малышка, давай!

Глаша не обратила на эти слова, а главное, на обидный снисходительный тон, которым они были произнесены, ни малейшего внимания. Если уж ей повезло пробраться почти к самому Белому дому, то станет она слушать вредного типа, который считает ее кем-то вроде собачонки, удравшей на улицу по недосмотру хозяев!

Впрочем, вредный тип – парень ненамного старше Глаши – забыл о ее существовании даже быстрее, чем она исчезла с его глаз, затерявшись в толпе. Он тащил большую коробку, доверху набитую булками, и ему, понятно, было совсем не до девчонки – лишь бы под ногами не путалась.

«Не такой уж он все-таки вредный, – подумала Глаша. – Принес же людям поесть».

Самой ей тоже хотелось есть нестерпимо. Отправляясь к Белому дому, она как-то не подумала о том, что может проголодаться; совсем другие у нее были мысли.

Весь предыдущий день Глаша провела в общежитском холле у телевизора, пытаясь понять, что же происходит. Но понять что-либо оказалось невозможно. Показывали партийных начальников, которые рассказывали, что они образовали Чрезвычайный комитет, а Горбачев заболел и остался в Форосе и управлять государством не может. Снова и снова показывали «Лебединое озеро». Потом просто играла музыка.

– Но это же самый настоящий государственный переворот! – воскликнула Глаша, когда на экране появились маленькие лебеди со своим танцем.

– Глафира, – пожал плечами Миша, – откуда ты знаешь?

– Это очевидно, – ответила Глаша. – Они захватили власть незаконным путем. Значит, совершили государственный переворот. Слышал, их даже на пресс-конференции спросили, понимают ли они это!

– Ну, слышал. – Миша снова пожал плечами. – Но это же ничего не значит. Мало ли что можно спросить. Сразу всем верить?

– Надо думать самостоятельно и делать собственные выводы, – сказала Глаша.

– Все-таки ты слишком умная, – вздохнул Миша. – Мама говорит, для женщины это плохо.

Если бы Глаша хоть немного интересовалась мнением Миши или тем более его мамы, то, наверное, рассердилась бы или хотя бы удивилась: почему это быть умной – плохо? Но ей было совсем не до чужих глупых мнений.

– Плохо быть дураком. И для женщины, и для мужчины, – отчеканила она.

И ушла к себе в комнату.

Глаша еле дождалась, пока пройдет ночь, и рано утром отправилась к Белому дому, рассудив, что узнать настоящие новости можно сейчас только на месте их появления.

Здесь, на набережной Москвы-реки, она и провела весь этот длинный августовский день. Она видела, как подошли к близлежащим улицам танки, как выстроились на Москве-реке баржи – люди говорили, что речники специально подогнали их, чтобы, если будет штурм, помочь погасить пожар в Белом доме.

Про штурм, который будет этой ночью, говорили все. Со ступенек центрального входа уже несколько раз просили, чтобы женщины разошлись по домам. Конечно, потому и просили, что ожидали штурма в самое ближайшее время. Но никто из женщин не уходил, а из мужчин тем более.

– Ни в коем случае уходить нельзя! – горячо убеждала неизвестно кого высокая дама в длинном платье из мешковины и в соломенной шляпе. – Пусть видят, что мы здесь. Не станут же солдаты по женщинам стрелять!

Глаша тоже не могла представить, чтобы солдаты стали стрелять, не обязательно по женщинам, а даже и по мужчинам. Это ведь самые обыкновенные мальчишки, все равно что ее одноклассники, и как же они вдруг начнут стрелять по живым людям? Это кем же надо быть, чтобы такое сделать?

Как бы там ни было, а уходить она, конечно, не собиралась. Да, может, и не удалось бы ей никуда уйти: в городе был объявлен комендантский час, и хотя его, кажется, никто не соблюдал, но транспорт вряд ли ходил. Да Глаша и представить не могла, что оказалась бы сейчас не здесь, среди всех этих возбужденных и веселых людей, а в общежитии, рядом с плюшевым Мишей. Ни за какие коврижки!

Подумав про коврижки, Глаша сглотнула слюну. Днем какая-то старушка угостила ее борщом из кастрюльки, но это было давно, и есть, конечно, уже захотелось снова. Да и вечерняя прохлада постепенно переходила в ночной холод, особенно ощутимый от того, что на Глаше было только белое летнее платье и босоножки.

«Глупости! – сердясь на себя, подумала она. – Не Антарктида, не замерзну!»

Видимо, из-за маленького Глашиного роста ее то ли не замечали, то ли не принимали во внимание, а потому прогоняли не слишком рьяно, особенно теперь, когда стемнело. Потому ей и удалось остаться на ночь прямо у баррикад, построенных перед самым Белым домом. Правда, когда у людей на баррикадах появились автоматы и она спросила, где их раздают, то один из защитников шуганул ее как кошку:

– А ну, брысь! Ишь, вояка нашлась – автомат ей раздай!

Но в остальном ей, конечно, повезло с ее маленьким ростом и неприметностью. Повезло оказаться в самой гуще событий, а значит, в самой гуще истории, о которой когда-нибудь обязательно напишут в учебниках, в этом Глаша была уверена. Она была со всеми, среди всех, и хотя вряд ли от нее была здесь какая-нибудь польза, но все-таки польза была, и Глаша это знала.

Днем она вместе со всеми жадно читала листовки, которые раздавали со ступенек Белого дома и из которых можно было узнать правду. Что армия сначала не хотела поддерживать защитников, но теперь начинает переходить на их сторону, а значит, танков, которые ревут моторами совсем рядом, на Калининском проспекте и на Смоленской площади, можно не бояться – это наши танки. И что строители шлют на Краснопресненскую набережную прицепы с песком для баррикад. И что никто их на самом деле не боится, этих коммунистов-заговорщиков, и звонили из Нижнего Новгорода и с Урала – там им даже телевидение не подчиняется! И Ельцина Глаша видела – он стоял на танке, и слова его тонули в общем радостном крике всех, кто собрался перед Белым домом, и это были уже тысячи, десятки тысяч людей…

Все она видела, и все это так взволновало ее, что теперь, к вечеру, она даже усталости не чувствовала, хотя провела весь день на ногах, лишь изредка присаживаясь на ящики и бетонные блоки, из которых были сооружены баррикады.

Но вот ночной холод – это было нелегко. Мама всегда говорила, что Глаша худосочная, косточки воробьиные, потому и мерзнет, как воробей. Раньше она не обращала на мамины слова внимания, но теперь, похоже, с ними следовало согласиться: у нее зуб на зуб не попадал.

К счастью, на баррикадах стали зажигать костры. Наверное, не одна она стала мерзнуть.

Глаша чуть не вприпрыжку добежала до ближайшего костра и присела на перевернутую мусорную урну, которую кто-то к нему подтащил.

– Если штурмовать будут, то ночью, – говорил какой-то мужчина; огонь освещал его лицо редкими всполохами. – Они и в семнадцатом году революцию в темноте обтяпали и сейчас то же сделают.

– А вы что, боитесь? – насмешливо спросил другой мужчина, судя по голосу, постарше.

– Бояться не боюсь, но умереть тут было бы жалко, – ответил первый.

– От чего это вдруг умереть? – удивился еще один человек.

Он только что подошел к костру и стоял у Глаши за спиной. Он был высокий – оглянувшись, она увидела только приклад автомата, который висел у него на плече.

– Да от чего угодно. Хоть из танка пальнут, хоть саперной лопаткой по голове. Это они умеют.

– Не бойтесь, – ответил мужчина у Глаши за спиной. – Смелым Бог владеет.

Это были какие-то неожиданные слова. Очень необычные! Они совсем по-новому объясняли то, что Глаша чувствовала весь этот день, пролетевший как миг, и продолжала чувствовать сейчас, в темноте у костра.

Она не только оглянулась, но и задрала голову: ей хотелось увидеть, кто эти слова произнес.

И она увидела.

Лазарь стоял в полушаге от нее, освещенный пламенем, и смотрел на людей вокруг костра с тем же веселым вниманием, с каким смотрел на Глашу в вагонном тамбуре.

– Ой! – пискнула Глаша и вскочила.

– Сидите, девушка, сидите, вы что? – удивленно сказал он; наверное, решил, что она уступает ему место.

– Лазарь, это я! – воскликнула она. – Глаша Рыбакова! Мы с вами в поезде ехали!

Она проговорила это торопливо: ей вдруг показалось, что он может уйти, не узнав ее. Уйдет, растворится в темноте, исчезнет так же неожиданно, как появился.

Но еще прежде, чем Глаша успела все это проговорить, лицо Лазаря осветилось той самой улыбкой, от которой у нее замерло сердце, когда она впервые увидела ее в темном поездном тамбуре.

– Глашенька! – радостно произнес он. – А вы-то как здесь оказались?

– Я просто пришла, – сказала она. – Как все.

Лазарь хмыкнул – Глаше показалось, недовольно.

– Не надо бы вам здесь, – сказал он.

– Но вы же здесь, – заметила она.

– Я – другое дело.

– Ну и я другое дело, – обиженно пробормотала Глаша.

Еще двух слов с ней не сказал, даже не расспросил ни о чем, а уже напоминает, что она пигалица. Сейчас тоже «брысь» скажет!

– Ладно, – вздохнул Лазарь. – Все равно вас отсюда вряд ли выгонишь.

– Вряд ли, – охотно подтвердила Глаша.

Он зачем-то снял с плеча автомат и сказал:

– Подержите.

Глаша и не представляла, что автомат такой тяжелый. Взяв в руки, она его чуть не уронила и удивленно подумала: «А в фильмах с ним так легко бегают! Или в фильмах автоматы ненастоящие?»

Впрочем, когда этот автомат висел на плече у Лазаря, то тяжелым не выглядел. Прежде чем она успела осмыслить это философское противоречие, Лазарь снял с себя куртку и надел на нее.

– А вы? – пролепетала Глаша.

Она так смутилась, что ничего умнее спросить не смогла. Его тепло обожгло ей плечи.

– Я – другое дело, – повторил он, забирая у нее автомат. И добавил: – Любое равенство должно иметь разумные пределы. Даже на баррикадах. – И спросил: – Вы, наверное, есть хотите?

– Немножко, – призналась Глаша.

Хотя – о прошлом были ее слова, потому что в эту самую минуту она о своем голоде уже забыла. Она так обрадовалась, увидев Лазаря, что забыла обо всем.

Пустой и тихой показалась ей огромная площадь, гудящая людскими голосами, и гул танковых моторов перестала она слышать, и потрескиванье досок в кострах.

Это было то самое, про что Маяковский написал: «Стих людей дремучий бор, вымер город заселенный, слышу лишь свисточный спор поездов до Барселоны». Это он потому написал, что в Барселону уезжала женщина, которую он полюбил, но на самом-то деле ведь неважно, Барселона, или Париж, или Москва, а важно только…

«Полюбил? – Глашино сознание зацепилось за это слово, и она так изумилась, что даже про стихи тут же позабыла. – Это что же – значит, я тоже полюбила?»

И как только пришла ей в голову эта мысль, сразу стало так легко, так хорошо, таким веселым воздухом наполнилось все у нее внутри, что она еле удержалась, чтобы не вскрикнуть от счастья.

Все это – и стихи, и «полюбила», и воздушное счастье в груди – длилось, наверное, лишь несколько секунд. В эти несколько секунд после ее ответа – что она, дескать, голодна, да, – уместилась вся ее жизнь.

– Пойдемте поужинаем, Глашенька, – сказал Лазарь.

Точно как тогда, в вагоне. И как же она могла думать, что это никогда больше не повторится? Как могла плакать – ночами в подушку или заглядывая в энциклопедию по живописи Возрождения, в которой лежала засушенная темная роза?

Их встреча не могла быть случайной, в ней был особенный смысл, и хотя никто не знал, в чем этот смысл состоит, и даже сама Глаша не знала, но она точно знала, что он есть и что он – счастье. Смысл – счастье или Лазарь? Она запуталась. Но это было теперь неважно!

Лазарь взял из костра тлеющую доску и пошел в сторону Белого дома, поближе к ступенькам. Глаша пошла за ним.

Там, куда они пришли, тоже сидели люди – несколькими кружками. Женщин среди них не было, только мужчины, и все с автоматами. Лазарь с Глашей подошли к одному из кружков. В середине его были подготовлены доски для костра.

– У всех спички разом кончились, – сказал Лазарь. – И зажигалки тоже. Вот, к соседям за огоньком пришлось идти.

Он поджег дрова. Костер сразу затрещал громко, весело. Впрочем, Глаше все теперь казалось веселым.

– Сейчас картошки напечем, – весело – тоже, конечно, весело! – сказал пожилой мужичок в ватнике, подбрасывая в огонь новые дощечки. – Потерпишь, а, девушка?

– У меня бутерброд остался, – сказал Лазарь. – Подкреплю ее, пока картошка подоспеет.

Он отвел Глашу в сторонку – жар костра доставал и сюда, – усадил ее в театральное кресло, каким-то непонятным путем попавшее на баррикады, и достал из кармана своей куртки, надетой на Глашу, круглый бутерброд в папиросной бумаге. Чтобы залезть в карман, ему пришлось протянуть руку у Глаши за плечами. Она замерла от этого короткого объятия, и сердце у нее забилось так, что она испугалась, что Лазарь его услышит.

Но он не услышал, наверное. Он развернул бутерброд и протянул Глаше.

– Из «Макдоналдса» сегодня принесли, – сказал Лазарь. – Они нам обедов штук сто, наверное, сюда доставили. Но всё съели уже. Аппетит-то у всех на свежем воздухе отменный. Вот, только гамбургер остался. Вкус немножко резиновый, но привлекательный.

– А вы? – спросила Глаша.

– Опять вы про равенство и братство? – улыбнулся он. – Ешьте.

Глаша надкусила непривычно круглый бутерброд, который Лазарь назвал гамбургером. Вкус у него тоже оказался непривычный. Гуляя по городу, она не раз проходила мимо «Макдоналдса» на Тверском бульваре, но очередь туда стояла такая же длинная, как на выставку в Третьяковке, и Глаше жалко было тратить столько времени на еду, даже самую настоящую американскую, хотя Миша, уже побывавший в «Макдоналдсе» с мамой, всячески эту еду нахваливал.

Теперь гамбургер показался ей слаще меда. То есть не меда – мед Глаша не любила, – а… Ну, амброзии какой-нибудь, или нектара, или что там еще едят в райских садах.

Она жевала бутерброд и смотрела на Лазаря. Он стоял перед ее креслом, высокий как скала, и лицо его снова сияло рембрандтовским светом. Из-за костра. И из-за того, что Глаша в него влюбилась.

– Расскажите, как вам в Москве приходится, – попросил Лазарь.

Он всегда говорил как-то необычно, это Глаша уже заметила. Что-то в нем вообще было необычное, хотя ничего странного в нем при этом не было – все было сильно, просто и прямо, вся его натура выявлялась в каждом его жесте, слове и в молчании тоже.

– Но ведь про меня теперь неважно, – ответила Глаша.

– Почему? – удивился он.

– Потому что теперь происходят такие значительные события, – объяснила она.

– Я и забыл, что вы девушка серьезная. – Лазарь улыбнулся. – Но все-таки расскажите про себя. Что в Москве было самое интересное?

– А знаете, – вспомнила Глаша, – ведь мне в Москве все время как-то душно было. Душно, тяжело. И днем, и ночью даже. Я не понимала, отчего такое.

– Просто вы никогда не оказывались летом в мегаполисе. Здесь же совсем не как у нас – бетона много, асфальта. Вы к этому не привыкли, вот и душно.

– Все так просто? – не поверила Глаша.

– Очень просто. Со мной то же самое в первый год было. Не то что летом – и зимой даже. Потом привык, и прошло.

Она хотела сказать, что духота, которую она все время чувствовала в Москве, была не внешняя, а внутренняя какая-то, и ведь теперь вот ее нету, хотя вокруг все тот же бетон и тот же асфальт, – но, прежде чем сказать, поняла: говорить этого не нужно. Потому что Лазарь прав. Его мысль идет тем путем, которым ее, Глашина, мысль идти не может. У нее мысль – как мелкая тоненькая пружинка, и так же, как мелкая пружинка, ни на что особенное не годится. А он мыслит прямо и точно. Крупно, вот как. Да, он ведь и сказал ей тогда, в поезде, что на жизнь надо смотреть крупнее, свободнее.

Весь он состоял из сплошной свободы; здесь, на этой освещенной кострами площади, окутанной голосами множества людей, которые пришли сюда именно чтобы быть свободными, это было особенно понятно.

– Ну вот и картошечка поспела. – К ним подошел тот самый мужичок в ватнике. В руках у него была мятая жестяная коробка, в которой лежала печеная картошка. – Давай, Лазарь Ермолаич, угощай девушку. И сам угощайся.

Глаша не выдержала и улыбнулась, услышав его имя-отчество.

– Сочетание то еще. – Лазарь заметил ее улыбку и тоже улыбнулся. – Когда еврейская мама влюбляется в папу-скобаря и рожает, не удосужившись его хотя бы спросить, вот такое и получается.

– Вы очень хороший получились! – горячо заверила его Глаша.

Лазарь расхохотался. Потом присел перед Глашиным креслом и сказал:

– Ну, давайте ужинать.

Только теперь Глаша заметила, что рубашка на нем такая же белая, как тогда, в поезде. Видимо, это было его особенное свойство – всегда быть в чистой рубашке.

Рядом с картошкой на жестянке была насыпана крупная соль. Лазарь разломил картофелину пополам и протянул Глаше. Ей вдруг показалось, что это уже было. Вот это – освещенная кострами площадь, и веселые его, широкие глаза, и картошка с солью… Все это было в ее жизни всегда – может, когда ее самой еще и на свете не было.

Она смотрела на Лазаря и не чувствовала вкуса картошки, которую машинально ела вместе с черной кожурой.

– Думаю, штурма уже не будет, – сказал он. – Иначе я вас отсюда все же отправил бы.

– Почему не будет штурма? – спросила Глаша.

Идею отправить ее отсюда она благоразумно обсуждать не стала.

– Потому что перелом начался. В нашу сторону. Я здесь с первого дня, и это очень чувствуется.

– Ну да, все веселые, и никто не боится, – кивнула она.

– Не в этом дело. Все и с самого начала веселые были. Но вначале опасность была явственная, а теперь ее нет.

– Я слышала, что военные на нашу сторону переходят, – вспомнила Глаша. – Наверное, потому и перелом.

– Не перелом потому, что военные на нашу сторону переходят, а наоборот – переходят они потому, что перелом наступил, – возразил Лазарь. – Вы же «Войну и мир» читали, конечно? – Глаша кивнула. – А там ведь про это как раз и есть. У Наполеона еще был перевес в военной силе, но дух у нас был уже сильнее – и Наполеон начал проигрывать. Хотя никаких военных причин для этого не было. Это загадка вообще-то интереснейшая! – Его глаза сверкнули. – И не только для войны – для любых больших событий, и личных тоже, я думаю. Что такое этот дух, от чего он зависит? От правды, видно.

Глаша слушала, держа картофелину у рта и не замечая, что вымазывается черной кожурой.

– Ну а с военной точки зрения смести нас всех отсюда ничего не стоит, – закончил Лазарь. – На час-полтора операция. Это если более-менее деликатным способом. А если без особых церемоний, то и получаса хватит.

– Откуда вы знаете?

– Нетрудно рассчитать. Даже моего армейского опыта достаточно.

– Вы военный? – удивилась Глаша.

– Да просто срочную служил. В МГУ с первого раза не поступил, а во Пскове учиться не хотел – были обстоятельства. Ну и пришлось в армию. А вы, Глашенька, перемазались, как трубочист. – Он вынул из кармана носовой платок и протянул ей. – Вытирайтесь.

Платок, как и следовало ожидать, был чистый. В другой какой-нибудь момент Глаша страшно смутилась бы от того, что выглядит как трубочист. Но сейчас, вот в этот момент, она не смутилась нисколько. Вернее, не от момента это зависело, а от Лазаря. Ей было с ним так легко, как не бывало никогда в жизни, даже наедине с собой.

Пока она вытирала щеки, Лазарь ушел к костру. Через минуту он вернулся. В руке у него была бутылка.

– Запейте и руки вымойте, – сказал он.

«А вы?» – чуть не задала привычный вопрос Глаша.

Но вовремя вспомнила, что он на это ответит, и спрашивать не стала. Она послушно выпила воды и полила себе на руки.

– А теперь все-таки расскажите, как вы живете, – сказал Лазарь.

Он придвинул поближе ящик, предназначенный на дрова, поставил его напротив Глашиного кресла и сел.

– Мне кажется, что я попала в середину жизни, – сказала она.

– Ну, в середину жизни вы еще не скоро попадете.

Лазарь улыбнулся.

– Я не про возраст! – горячо возразила Глаша. – А про то, что здесь все время что-нибудь происходит! Сейчас-то, на площади, – это понятно. Но и вообще в Москве. Я даже не очень понимаю, почему у меня такое ощущение. Я ведь только хожу, смотрю, и со мной вообще-то не происходит ничего особенного, никому до меня и дела нет, но…

– А родители ваши знают, что вы у Белого дома? – перебил ее Лазарь.

– Нет, конечно. Я им вчера утром дала телеграмму, что у меня все в порядке и чтобы они не волновались.

– Вряд ли не волнуются. Но теперь уж ничего не поделаешь. А ощущение, что в Москве все время что-то происходит, у вас потому, что вы не только умная девушка, но и чуткая. Происходит, это правда. Сильная концентрация людей, которые что-то существенное могут создавать. Естественно, в их жизни что-нибудь все время происходит. А они – это Москва и есть.

– А почему вы после университета в Москве не остались? – спросила Глаша.

Она не очень-то представляла, в чем заключается его работа, она и видела-то его всего второй раз в жизни, но ей казалось, что он вот именно создает что-то существенное. А значит, он – Москва и есть?

– Не получилось у меня, Глаша.

Ей показалось, что по его лицу пробежала тень. Но, может, только показалось. Все вокруг состояло из сплошных теней и огней. Да и в прошлый раз они встречались в таком же мерцающем полумраке.

Как бы там ни было, а расспрашивать об этом подробнее Глаша не стала.

– Я бы письмо вашим родителям отвез, – сказал он. – Чтобы не волновались. Но вряд ли в ближайшее время домой поеду.

– У вас еще командировка, да? – спросила она.

– Командировка кончилась давно. Но как уедешь, когда здесь такое? Вам-то как историку интересно, – улыбнулся он. – А мне с практической точки зрения. Нужно было новое, я давно это понимал – тесно мне было. А теперь я к новому пробьюсь.

Он сказал это так, что и сомневаться было невозможно – конечно, пробьется. Хотя что он называет новым, Глаша понятия не имела. Да это было для нее и неважно. Это было из той большой, широкой жизни, в которой он был свой, а ей достаточно было просто знать, что такая жизнь есть.

Эта большая жизнь была даже в картошке, которую он ей принес, она обнимала Глашу теплом его куртки и смотрела на нее его широкими глазами.

– А вы устали, – сказал Лазарь. – Давайте я вам еще одно кресло добуду, и вы поспите?

– Нет-нет… – пробормотала Глаша. – Не надо, что вы!.. Я так…

Он раньше ее заметил, что она уже засыпает. Ей-то казалось, что это просто отблески костра мелькают повсюду, что кипит и трепещет воздух летней ночи, а это уже сон туманил ей голову, соединял ресницы, переливал под веками огоньки…

Глаша и не поняла, как уснула. Сначала ей было неудобно, а потом стало хорошо: она вытянулась во весь рост, и под головой у нее оказалась подушка, или не подушка, а свернутая куртка, или нет, ведь куртка была на ней, но вдруг сделалась такая длинная-длинная, накрыла Глашу от шеи до босоножек…

Станция Дно давно исчезла вдали всеми своими тускловатыми огнями. Глаша потушила окурок и вернулась из тамбура в вагон. Там по-прежнему стояла суета, будто и не ночь на дворе. Надо было все-таки сказать Лазарю, что уезжает, или хотя бы – что билетов нет. Ехала бы сейчас по-человечески. Уже спала бы, наверное.

«В Испании отосплюсь, – подумала Глаша. – Лягу прямо на песок и буду спать. Иногда глаза открывать и смотреть на море. И все. Больше ничего».

Она устала. Сильно она устала! И даже не сильно, а долго. Или так не говорят – долго устала? Неважно, говорят или нет – у нее усталость была именно долгая. Слишком много времени – не день, не месяц, даже не год, а многие годы – Глаша жила иначе, чем должна была жить. Во всяком случае, жизнь ее сложилась иначе, чем она предполагала.

Сначала она думала, что привыкнет, но привыкнуть не получилось. И вот теперь чувствует себя так, словно отпуск ей дали не в музее, а на угольной шахте.

На Глашиной нижней полке сидели работяги с двух полок верхних. К счастью, выпивка у них уже заканчивалась, да и сами они клевали носами, иначе, наверное, не полезли бы на свои места, едва завидев ее.

Она легла не раздеваясь, накрылась одеялом от шеи до пяток. Точно как той ночью на площади перед Белым домом. Только тогда вместо одеяла была куртка и лежала Глаша на двух сдвинутых креслах.

Но тогда она была счастлива, а теперь – нет.

Глава 6

Лежать на песке с закрытыми глазами и лишь изредка открывать их, чтобы взглянуть на море, – это Глаше, конечно, не удалось. В Испанию она приехала впервые, и ей просто жаль было видеть только море да песок, при том что все побережье представляет собою непрерывную нить, на которую нанизаны чудесные бусинки-городки, и всего за час можно доехать до Барселоны.

Так что на пляже она провела только самый первый день, а уже на второй, как только спала жара, пошла по набережной куда глаза глядят. Благо, куда ни глянь, везде красиво.

Первый городок, который попался ей на пути, назывался Кальдес д’Эстрак. Может, это даже и не городок был, а просто поселок; разницу понять было трудно. Во всяком случае, он был похож на все милые поселения побережья Коста-дель-Маресме, которые Глаша успела мельком увидеть, пока ехала из аэропорта в отель.

Она поднялась с берега по крутой каменной лестнице и остановилась перед забором, через который перевешивались нежно пахнущие цветы на длинных вьющихся стеблях. За забором был сад, в нем звонко пели птицы, и все это напоминало рай.

Пройдя вдоль забора, Глаша обнаружила открытые ворота. Табличка извещала, что в особняке, стоящем в глубине сада, находится музей Палау. Что это за музей, Глаша понятия не имела, но не зайти было бы странно.

«Рефлекс старого музейного работника», – подумала она, входя в ворота.

Сад в самом деле выглядел райским; первое впечатление не обмануло. И цветы, и птицы были такими яркими, каких, казалось, в обычной жизни не бывает. Море, простирающееся внизу, под скалой, на которой цвел этот сад, лишь усиливало впечатление какой-то особой, волшебной действительности.

В залах было немноголюдно. Даже пусто в них было, пожалуй; Глаша бродила в одиночестве, и только отдаленные шаги напоминали о том, что она не единственный посетитель этого тихого музея.

Она остановилась перед пейзажем, на котором была изображена местность, похожая на здешнюю, и разглядывала это изображение долго, удивленно. Судя по табличке, пейзаж был написан Пикассо, но если бы не табличка, Глаше и в голову не пришла бы такая атрибуция.

Она смотрела на аккуратно выписанные деревья и горы и не понимала, как такое может быть.

– Это действительно загадка, – услышала Глаша и, вздрогнув, оглянулась.

– Я говорю вслух? – спросила она и только после этого сообразила, что с ней заговорили по-русски.

Ну да чему удивляться? Русских на испанском побережье летом едва ли не больше, чем местных жителей. Да и среди местных жителей их, наверное, уже немало.

– Вы очень выразительно думаете, – ответил ее собеседник. – Ваши мысли читаются по лицу.

Может быть, Глашу расстроило бы такое наблюдение, если бы она не чувствовала себя сейчас слишком рассеянно и расслабленно для сколько-нибудь сильных чувств.

«Да что же это такое? – все же подумала она. – Каждый встречный с ходу определяет мою незамысловатость».

Впрочем, мужчина, заведший с нею беседу, похоже, не имел намерения ее обидеть. И мысль свою он тут же объяснил:

– Ученические картины Пикассо в самом деле заставляют недоумевать: как же их очевидная заурядность соотносится с его талантом? И где скрывался этот талант до поры до времени? Такие мысли приходят естественным образом. Так что догадаться о вашем впечатлении нетрудно.

– Да, – кивнула Глаша. – Пейзаж скучненький. На голубой период, а тем более на кубизм – ни намека.

«Зачем я об этом рассуждаю? – мелькнуло у нее в голове. – Я в отпуске. Я приехала сюда, чтобы голова у меня проветрилась. Хотя бы голова».

К счастью, единственный посетитель музея, видимо, не намерен был поработать при ней экскурсоводом и поучить ее, как надо понимать искусство. Он смотрел на Глашу с той приветливостью, с какой всякий воспитанный человек смотрит на случайного и кратковременного собеседника. Глаза у него были доброжелательные, интонации интеллигентные. На вид ему было лет сорок пять.

– Не буду вам мешать, – словно подтверждая Глашино впечатление, сказал он.

И вышел из зала.

Глаша побродила еще немного, уже в полном одиночестве. Картины, собранные здесь, принадлежали разным художникам, были и работы Пикассо, и не только ученические. Но того ощущения пленительности, невозможности уйти, в котором и заключалось для нее главное удовольствие от прогулок по музеям, здесь все же не возникало. Поэтому Глаша уже через полчаса вышла на улицу.

Ее недавний собеседник сидел на лавочке под апельсиновым деревом. Увидев Глашу, он поднялся и спросил:

– Ну как, понравилось?

– Приятно, что в таком маленьком городке выставлена такая обширная коллекция, – уклончиво ответила Глаша.

– Это даже не городок, а деревня, – улыбнулся он. – Просто господин Палау – а ему уже под девяносто – живет именно здесь, и коллекция его, соответственно, здесь и выставлена. Он близкий друг Пикассо, тот ему немало своих картин в свое время подарил и даже атрибуцию доверил.

– Вы здесь работаете? – поинтересовалась Глаша.

– Нет. Просто у меня самого коллекция, потому и чужими интересуюсь.

– То есть вы здесь живете? – уточнила она.

– Живу в Москве.

В разговоре подтверждалось впечатление, которое составилось о нем с первого взгляда: спокойная доброжелательность была, по-видимому, главной его чертой. Кроме того, обращало на себя внимание его лицо: все его черты были крупны, даже прорезающие загар светлые лучики морщин, которые расходились от глаз.

– Виталий Аркадьевич, – представился он.

– Глафира Сергеевна, – пришлось представиться и Глаше.

Она уже давно привыкла к тому, что ее называют по имени-отчеству. Псков, а тем более Пушкинские Горы – это ведь не Москва, звать женщину до старости Катей или Лизой не принято.

Точно так же Глаша привыкла и к тому, что давно уже никто не связывает ее имя с каверинским романом. Теперь другие времена, и другие книги им соответствуют. Если книги вообще хоть сколько-нибудь соответствуют нынешним временам.

– Если вы не очень спешите, – предложил Виталий Аркадьевич, – я показал бы вам парк, да и деревню тоже. – И объяснил: – Я здесь не в первый раз.

Все-таки он не прочь был ее сопроводить. И хотя Глаше нисколько этого не хотелось, отказаться она постеснялась. Для того чтобы отказаться, надо было или обидеть его, сказав, что она не нуждается в его обществе, или соврать, сказав, что она спешит. Ни обижать людей, ни врать Глаша не привыкла.

– Конечно, я не спешу, – сказала она. – В Испании вообще никто не спешит, по-моему.

– В Каталонии тем более, – кивнул он. – Мы с вами в Каталонии, вы знаете? У них тут собственная гордость, и они очень возмущаются, когда их называют испанцами.

– Что ж, не буду, – улыбнулась Глаша. – И спасибо, с удовольствием посмотрю эту милую деревню вместе с вами.

Глава 7

– Коллекция досталась мне от отца. – Виталий Аркадьевич придвинул поближе мисочку с теплой водой, в которой плавали лимонные дольки. – А ему – от деда и прадеда. Сам я вряд ли сумел бы ее собрать.

Он ополоснул в лимонной воде пальцы и промокнул их салфеткой.

– Почему? – спросила Глаша.

Он улыбнулся и объяснил:

– Потому что она слишком хороша. У меня на такую просто не хватило бы времени. Я еще недостаточно стар.

Он сказал об этом без тени кокетства, присущего многим мужинам его возраста в беседах с женщинами возрастом помоложе. «Ах, я уже старик – ну опровергните же, что же вы молчите? Ах, я еще вполне себе молод – ведь правда, ну скажите же!» Глаша терпеть не могла подобного жеманства, и ей понравилось, что Виталию Аркадьевичу оно не свойственно.

– У вас коллекция картин? – поинтересовалась она.

– Картины тоже есть. Но в основном все же другой антиквариат. Знаете, в последнее время я стараюсь не говорить о том, что его собираю.

– Конечно, говорить об этом слишком широко не стоит, – кивнула Глаша. – Не стоит дразнить гусей. То есть воров.

– Нет, не поэтому. А потому, что многие считают, что антиквариат – это мнимая ценность и интересуются им будто бы только те, у кого нет в жизни ценностей подлинных.

– Я так не считаю, – пожала плечами Глаша. – То есть я не думаю, конечно, что столик карельской березы – это абсолютная ценность. И Мандельштам, когда написал про ценностей незыблемую скалу, явно имел в виду не антиквариат. Но, знаете… – Она помедлила, чтобы точнее выразить свою мысль. – Знаете, Виталий Аркадьевич, я думаю, собирать антикварные вещи – занятие для очень зрелых людей. Если человек уверен, что его система ценностей достаточно тверда и что он не перепутает Божий дар с яичницей, – почему бы ему не коллекционировать старинную мебель? Это будоражит воображение, и потом, это просто красиво.

Виталий Аркадьевич слушал с той же доброжелательностью, с которой делал все, что делал – даже, кажется, ополаскивал пальцы после омара.

– Вы мне льстите, – сказал он наконец.

– Я просто высказываю свое мнение.

– Значит, ваше мнение мне льстит. Но как бы там ни было, я коллекционирую антиквариат с удовольствием. А вот и кофе.

Официант убрал тарелки – Глаша ограничилась супом, потому что ей не хотелось разделывать омара щипцами, с которыми она не умела обращаться, – и поставил перед ними кофе. Виталий Аркадьевич поднес свою чашечку к губам так, словно та была антикварной. Еще когда он ел омара, Глаша успела отметить аристократическое изящество его движений. На его руки, на длинные тонкие пальцы приятно было смотреть.

«Кто он по профессии, интересно? – подумала она. – Может быть, хирург. По рукам похоже».

– Вы уже были в Барселоне? – спросил он.

– Еще нет. Я здесь всего два дня. Еще не утолила свою жажду покоя, – улыбнулась Глаша. – Пока только лежу на песке и смотрю в море. Вот, впервые вдоль берега прошлась.

– Но, наверное, когда-нибудь и в Барселону захочется?

– Надеюсь.

– Если вы не против, я буду рад составить вам компанию. Барселону знаю неплохо и с удовольствием покажу ее вам. Не бойтесь, я не фанатичный гид. – Он тоже улыбнулся. – Позавтракаем на рынке Бокерия, зайдем в Саграда Фамилия, погуляем в парке Гуэль и поедем домой.

– А почему завтракать надо на рынке? – заинтересовалась Глаша.

– О, это особый рынок! – объяснил он. – Самый старый в Барселоне, да, наверное, и во всей Каталонии. Всяческих морских гадов туда привозят ежедневно в шесть утра. И видов их там… Я однажды двести насчитал, потом сбился. Просто бесчисленные какие-то ракушки. А вокруг рынка – бесчисленные же ларечки с пластмассовыми столиками. Вот как у нас, знаете, возле киосков, где шаурму продают. Только абсолютная чистота, разумеется. И всех этих замечательных, свежайших морских гадов, выловленных не позже как два часа назад, при вас же и приготовят. Вот это, скажу я вам, зрелище и вот это вкус!

– Это вы так вкусно рассказываете, что у меня уже сейчас слюнки потекли! – засмеялась Глаша. – Хотя я только что наелась, как удав. Обязательно пойдем на Бокерию!

– Вы не пожалеете, – пообещал Виталий Аркадьевич.

Кафе, в котором они пообедали, стояло прямо у моря. Чтобы добраться до отеля, оставалось только понять, влево следует идти вдоль берега или вправо.

Ориентация на местности всегда была для Глаши чистым наказанием. Ее пространственный идиотизм принимал, по ее собственному мнению, просто-таки неприличные формы.

Особенно это чувствовалось в незнакомых городах. Если она шла по пешеходной улице и ей требовалось зайти в магазин, то каждый раз приходилось предварительно проговаривать вслух: «Выйду из магазина и пойду направо, тогда, значит, продолжу путь». Не проговорив этого, Глаша свободно могла двинуться по улице обратно и, только дойдя до самого ее конца, сообразить, что не шла вперед, а возвращалась назад.

– Это потому, что ты человек слова, – говорил Лазарь. – Во всех отношениях.

Он посмеивался, когда она произносила свое заклинание перед каждым придорожным магазином, и говорил, что она похожа на Герду, собравшуюся войти в волшебный чертог Снежной королевы. Впрочем, если она шла даже по совсем не знакомому городу с ним, то никаких заклинаний не произносила: любые чертоги и так открывались перед нею.

– Вы не возражаете, если я провожу вас до отеля? – спросил Виталий Аркадьевич.

Глаша обрадовалась – как хорошо, что не придется чувствовать себя идиоткой, расспрашивая прохожих, в какую сторону идти! – но все же уточнила:

– Это вам по пути?

– Да просто с удовольствием пройдусь вдоль моря с чудесной собеседницей, – ответил он. – А живу я здесь, в Кальдесе. Вон там, видите? – Он показал вверх, на склон горы, где белели аккуратные домики, обрамленные садовой зеленью. – Я сюда приезжаю каждый год и давно уже убедился, что снимать на лето дом гораздо удобнее, да и дешевле, чем жить в отеле.

«Нет, вряд ли хирург, – решила Глаша. – Раз все лето свободен».

При всем интересе, который она испытывала к самым разным явлениям жизни, Глаша никогда не страдала обывательским любопытством, а потому удивилась, что ее занимает профессия случайного знакомого.

Но поразмыслить об этой странности она не успела: Виталий Аркадьевич расплатился с официантом и поднялся из-за стола. Она с некоторым удивлением отметила, что ей при ее обычной щепетильности совсем не доставило неловкости то, что за обед заплатил посторонний человек.

Сумерки сгустились быстро – они еще шли вдоль берега. Так всегда бывает на юге, особенно в предгорьях.

«А море здесь ночью светится? – подумала Глаша. – Надо будет посмотреть. Сейчас как раз август».

В августовском Крыму море светилось так, что от каждого движения рук расходились по всей его глади – казалось, до самой Турции – фосфорические волны. Когда Лазарь выходил из воды на берег, то на плечах у него еще мерцали зеленые капли, и Глаша, смеясь, говорила ему, что он похож на Дядьку Черномора.

До отеля дошли быстро: непринужденная беседа о сравнительных достоинствах раннего и позднего Пикассо сделала дорогу незаметной.

Идти в комнату, когда вечерний парк, будто живое существо, выдыхает чудные цветочные запахи, Глаше совсем не хотелось. Но хотелось остаться в одиночестве, и это следовало сделать как-нибудь так, чтобы не обидеть Виталия Аркадьевича. Пренебрежения он явно не заслуживал – и потому, что был безупречно вежлив, и потому, что Глаша провела с ним удивительно приятный день.

– Дайте мне знать, когда соберетесь в Барселону, – сказал он, когда они остановились у кипарисовой аллеи, ведущей от моря к отелю. – Я вот здесь свой испанский телефон вам записал, на московской визитке. Да и не обязательно ждать до Барселоны, в ближних окрестностях тоже замечательно. Испанцы ведь очень бережны ко всему, что составляет их своеобразие, и каталонцы тоже. Я взял напрокат машину, так что мы с вами можем хоть каждый вечер посвящать какой-нибудь интересной прогулке. Ведь вы тоже их любите, правда?

Вопрос прозвучал доверительно. Он любил интересные прогулки сам, он понял, что Глаша тоже их любит, он предлагал ей совершать их вдвоем, и делал он это без тени фамильярности, с одной лишь вежливой непринужденностью.

– Спасибо, Виталий Аркадьевич, – сказала она. – Я непременно вам позвоню.

Свет в номере Глаша включать не стала. Стоя у чуть отодвинутой балконной занавески, она смотрела, как он возвращается вдоль берега обратно в Кальдес. Берег был освещен огнями ресторанов и баров, а через море уже протянулась лунная дорожка.

Она дождалась, пока Виталий Аркадьевич исчезнет из виду, поскорее надела купальник и снова вышла на улицу.

Любители ночного купания на пляже мелькали, но все же берег выглядел почти пустынным. Глаша заплыла далеко, к буйкам, и легла на спину – прямо на лунную дорожку. Ей хорошо было лежать вот так, между небом и морем. Мысли становились такими же невесомыми, как тело, и так же, как собственное тело в морской воде, не тяготили, не угнетали.

«Я хотела разобраться в своей жизни, – думала Глаша, и тело ее покачивалось еле-еле, почти неощутимо гладили его волны. – А может, это не нужно? Ведь все устоялось, и я привыкла».

«А зря ты привыкла, – тут же шептал ей какой-то вкрадчивый голос, которого она не могла не слышать, как ни старалась. – К этому не надо привыкать. Жизнь, которую ты ведешь, унизительна. Ты можешь не слушать, когда об этом говорит тебе мама, можешь запрещать ей об этом говорить, но все же это так, и ты прекрасно это понимаешь, не можешь не понимать».

Глаша сердито дернула головой. Вода тут же плеснулась у ее виска, попала в рот и в нос. Она закашлялась и, перевернувшись, поплыла к берегу.

Попытка самокопания явно не удалась. Видно, вода плохо приспособлена для этого занятия.

«Не светится здесь вода», – подумала Глаша.

На всякий случай она присмотрелась повнимательнее – нет, вода точно не светилась, только темные тени, а не зеленоватые огоньки разбегались по поверхности, если пошевелить руками. Зря она вспоминала и Крым, и август, и фосфорное море.

Она вдруг поняла, что вспоминает все это как-то… отвлеченно, вот как. Будто все это было не с нею. Впервые воспоминания, относящиеся к этой части ее жизни, не отдались в ее сердце ни счастьем, ни болью.

Это было странно. И чем-то эта странность была связана с сегодняшним днем, со всем его замечательным явлением.

Но чем, но какая здесь связь? Этого Глаша пока не понимала.

Глава 8

За три недели она стала на себя не похожа.

Конечно, из-за загара. Ее лицо, обычно северно-бледное, было теперь темно-золотым, и на этом темном золоте глаза сияли как светлые звезды.

Про светлые звезды на темном золоте – это Виталий Аркадьевич заметил; Глаше не пришло бы в голову такое сравнение. Но она так явно ему нравилась, и он выражал свою к ней расположенность так интеллигентно, что его звездная аналогия не вызвала у нее ощущения неловкости.

В том, что она нравится Виталию Аркадьевичу, мог бы усомниться только слепой, глухой и лишенный всяких внутренних ощущений человек. Если в первый день их знакомства еще можно было предполагать, что Глаша привлекает его только как интересный собеседник, то уже во вторую встречу, когда поехали вместе в Барселону, эта причина не казалась главной.

То есть интересными собеседниками они друг для друга быть, конечно, не перестали. Виталий Аркадьевич водил машину в той же непринужденной манере, в которой, как Глаша успела заметить, и пил кофе, и ел омара, и смотрел картины. А потому, хотя он и был за рулем, интересному разговору ничто не мешало.

Море блестело вдоль шоссе, поблескивали и переливались то светлой, то темной зеленью горы, солнце светило с южной безмятежностью, и предстоящий день виделся легким и приятным.

Узнав, что Глаша работает в Пушкинском заповеднике, Виталий Аркадьевич обрадовался так, словно она сообщила, что является наследницей британского престола.

– Как это хорошо! – воскликнул он.

– Что хорошо? – Глаша улыбнулась его восторгу.

– Как прекрасно встретить женщину, которая занята содержательным и безусловно значительным делом!

– Боюсь, насчет содержательности и особенно значительности моего дела с вами многие могут поспорить, – возразила Глаша. – Обычно, как только я говорю незнакомым людям, что работаю в музее, на меня начинают смотреть с жалостью или, по крайней мере, с недоумением. Особенно мужчины.

– Почему? – не понял он.

– Ну, во-первых, понятно, что у меня маленькая зарплата.

– Женская зарплата мужчин, как правило, не волнует, – возразил он.

– А в-главных, во мне сразу начинают видеть замшелую архивную тетку.

Тут Виталий Аркадьевич расхохотался.

– В вас – тетку? – сквозь смех произнес он. – Да еще замшелую? Вы ошибаетесь, Глафира Сергеевна, уверяю вас! Максимальное оскорбление, которое можно нанести вашей внешности, – сказать, что маленькая собачка до старости щенок. Но и эта обидная глупость в общем-то не имеет к вам отношения. Вы похожи не на маленькую собачку, а на фарфоровую фигурку. Вот приедем в Москву, непременно вам такую покажу – у меня есть одна прелестная девочка с венской каминной полки, – заметил он мимоходом. – И несмотря на ее небольшой размер, в ней нет ничего мелкого, мизерного – ее хрупкая миниатюрность полна очарования. Вот так и вы, – заключил Виталий Аркадьевич.

Глаша не нашлась с ответом на такой изысканный комплимент. К счастью, машина уже въезжала в Барселону.

Решив, что поедет в Испанию, Глаша прочитала про Барселону все, что удалось найти в библиотеке и в Сети. Собираясь куда-нибудь ехать, она делала это всегда, и хотя в этот раз ее состояние перед дорогой было совсем лишено радостного предвкушения – привычке своей не изменила. И собор Святого Семейства, и все дома Гауди она предварительно изучила так, что теперь оставалось только сверить действительность с имеющимися знаниями.

Это была одна из тех ее привычек, над которыми Лазарь всегда посмеивался.

– Что ж, на Бокерию? – спросил Виталий Аркадьевич. – Там позавтракаем, а пообедаем потом в порту. Или вам не хочется так много рыбного? Когда я впервые попал в Каталонию, у меня случилось белковое отравление, – вспомнил он. – Такого количества морских даров, которое здесь сразу же хочется попробовать, организм жителя Среднерусской равнины просто не в состоянии усвоить, особенно в жару. Можем ограничиться гаспаччо и мороженым. Итак?

– На ваше полное усмотрение, – улыбнулась Глаша.

– А еще говорите, мужчины смотрят на вас с недоумением! Да они с восхищением на вас смотрят, я уверен. Вы редкая женщина, Глафира Сергеевна, – сказал он, глядя на нее в самом деле с восхищенной серьезностью.

Глаша отвела глаза. Она не понимала, чем ей на это отвечать.

– Просто я плохо знаю каталонскую кухню, – наконец произнесла она. – И конечно, предоставляю выбор вам.

Виталий Аркадьевич в самом деле оказался неназойливым гидом. Он не стремился показать Глаше все сразу, не ожидал, что она станет бурно выражать свои впечатления, – он вообще не навязывал ей Барселону, которую, это сразу было понятно, знал хорошо. К тому же он не сопровождал каждый свой шаг пространным рассказом – его комментарии были кратки, точны и даже художественны.

– Виталий Аркадьевич, а кем вы работаете? – наконец спросила Глаша, когда он сказал, что крыши домов, построенных Гауди, повторяют форму осенних листьев. – Если это не секрет, конечно.

До завтрака они решили прогуляться к морю и теперь неторопливо шли по светлому, прозрачному, пронизанному беспечной летней красотою бульвару Рамбла.

– Конечно, не секрет, – улыбнулся он. – Я же не разведчик и не создатель ядерного щита родины. Я лингвист.

Это мало что объясняло. Лингвист, который собирает антиквариат и каждое лето снимает дом на каталонском побережье, должен был бы производить неясное впечатление. Но Виталий Аркадьевич производил впечатление совершенной ясности. Выспрашивать же подробности его жизни Глаша не посчитала нужным. Не то чтобы постеснялась, а… Зачем ей они?

По аллее шел цветочник. Он выдернул одну лилию из большого ведра, которое, обхватив, нес перед собою, и протянул ее Глаше. Лилия была нежна и бела, как фата невесты. Виталий Аркадьевич протянул цветочнику деньги и что-то сказал ему по-испански. Цветочник тут же поставил ведро на землю, вынул из него еще три лилии, прибавил к ним какой-то яркий цветок и кружевную зеленую веточку, мгновенно обернул букет серебристой кружевной бумагой и с улыбкой подал Глаше.

– Спасибо, – сказала она цветочнику и Виталию Аркадьевичу. – Чудесные цветы. Похожи на Барселону.

Виталий Аркадьевич посмотрел на нее с каким-то непонятным вниманием. На секунду ей показалось, что он будто бы оценивает что-то в ее словах. Или во взгляде, или в том, как она кивнула головой в благодарность за цветы? Но что в этом во всем можно было оценивать? Нет, показалось, конечно.

Букет, составленный так стремительно, был тем не менее отмечен прекрасным вкусом. Глаша любовалась им все время, пока шли к морю. Да и потом, когда уже сидели за столиком маленького портового ресторана, – любовалась тоже.

– Вы задумались о чем-то очень серьезном, Глафира Сергеевна, – вдруг сказал Виталий Аркадьевич; она вздрогнула. – О чем же? Или это как раз секрет?

– Уж во всяком случае, не о ядерном щите родины. – Она улыбнулась. Улыбка, наверное, вышла принужденная, потому что Глаша действительно задумалась, и мысли ее были не то чтобы серьезны, но невеселы. – А думаю я… Например, о том, что Барселона вынуждена быть совершенной в последней степени.

– Почему? – с интересом спросил он.

– По самому своему местоположению. Я, знаете, вспомнила, как Пастернак писал Мандельштаму, что прочитал его книгу на даче, в лесу, то есть в таких условиях, которые действуют убийственно и разоблачающе на всякое искусство, если оно не в последней степени совершенно. А ведь здесь кругом сплошная природа. И раз Барселона существует в ней так убедительно, значит, она совершенна.

– Вы удивительно правы, – задумчиво произнес Виталий Аркадьевич.

– Это Пастернак прав, а не я.

«Лазарь сказал бы, что я вижу мир сквозь решетку цитат», – подумала она.

И не смогла понять, какие чувства вызвала в ней эта мысль. Печаль? Обиду? Раздражение? Впервые она не понимала, какие чувства вызывает у нее мысль о Лазаре.

– Возможно. Однако я не знаю женщин, которые так уместно вспоминали бы слова Пастернака и так точно их понимали бы. А филологинь среди моих знакомых между тем немало.

– Вы постоянно говорите мне какие-нибудь приятные вещи… – наконец решилась высказать Глаша.

– … но вы при этом ничего не испытываете, – закончил он.

– Нет, ну это, конечно, не так… – попыталась возразить она.

– Вам нет никакой нужды оправдываться, Глафира. – Он улыбнулся той непринужденной улыбкой, которую ей уже хотелось назвать характерной для него. – Вы позволите называть вас по имени? По праву моего старшинства.

– Да, пожалуйста, – кивнула Глаша. – И я была бы рада называть вас по имени. Не из соображений возраста, а просто потому, что мы ведь на отдыхе.

– Заметано! – снова улыбнулся он. И добавил словно бы мимолетом: – А что до вашего равнодушия к моим комплиментам… Не думайте об этом. Отношения выстраиваются легко только в первой молодости. Взрослые люди не могут прилаживаться друг к другу с той же полудетской легкостью. Но ведь это не значит, что взрослые отношения менее существенны, правда?

Глаша промолчала. Да Виталий и не настаивал на ответе, тем более что официант очень кстати принес гаспаччо. Попробовав его, она сразу подумала, что Виталий оказался точен и в выборе блюда: есть жарким днем этот легкий холодный овощой суп было куда приятнее, чем сытные и тяжелые морепродукты.

В кафе посидели недолго – отправились гулять. Сверять Барселону со своими представлениями о ней оказалось захватывающе интересно. Именно захватывающе – настолько, что в какую-то минуту Глаше даже показалось: мучительная мысль, которая постоянно пульсировала в уголке ее сознания и отдавалась в сердце тоненькой тоскою, – эта мысль притихает и едва ли не исчезает совсем.

Особенно это чувствовалось в Каза Батлё: прихотливая фантазия Гауди приняла в этом доме такие причудливые формы, что его многоугольные или вовсе безугольные, волнообразные комнаты затягивали в себя, как в водоворот. Полностью затягивали, вместе со всеми мыслями и всеми чувствами.

– Я никогда не видела, чтобы индвидуальность так ярко проявляла себя не в музыке, не в живописи или стихах, а в архитектуре, – сказала Глаша, когда они вышли на улицу. – Даже представить не могла, что такое вообще возможно.

От солнечного света, брызнувшего в глаза, она зажмурилась и чихнула. Слишком уж контрастировал он со сложным, таинственным, непонятно откуда исходящим освещением внутри Каза Батлё.

– Будьте здоровы, – сказал Виталий. – Да, вы правы: никакой альбом, ни один из многочисленных фильмов о Гауди не дает настоящего представления о том, что он такое.

Они гуляли до самого вечера – на гору Монжуик поднялись уже в темноте. Город, выплеснувшийся к морю лавиной огней, поражал и радовал красотою.

– Виталий, спасибо вам. Вы показали мне Барселону самым чудесным образом, – сказала Глаша.

– Это заслуга Барселоны, а не моя – то, что она вам понравилась, – улыбнулся он.

– Все же и ваша не меньше, – улыбнулась в ответ Глаша.

– Ловлю вас на слове, – сказал он.

– То есть? – не поняла она.

– Раз я оказался неплохим гидом, вы позволите мне показать вам и другие красоты Каталонии, – объяснил Виталий. – И Москвы, – тут же добавил он.

Возражать было бы глупо. Да и не хотелось Глаше возражать.

Вот потому-то три недели, окрасившие ее кожу в цвет темного золота, она провела, словно под волшебной лупой разглядывая побережье. Виталий поворачивал эту лупу перед ее глазами легко и незаметно.

– «Там Зевес подкручивает с толком драгоценною рукой краснодеревца замечательные луковицы-стекла – прозорливцу дар от псалмопевца», – сказала она однажды, когда они любовались очередным прекрасным видом с очередной из бесчисленных прибрежных гор.

– Мандельштам так же точен, как и загадочен, – улыбнулся Виталий.

Цитаты были для него не решеткой, загораживающей мир, а стройным лесом – лучшим, из чего этот мир состоит.

И его присутствие за эти три недели сделалось для Глаши если не совершенно необходимым, то все же естественным и привычным.

Глава 9

Москва встретила дождем и туманом. Контраст с испанским солнцем был так разителен, что дождь показался не самым обыкновенным природным явлением, а знаком тоски и уныния.

Может быть, Виталий заметил, как изменилось Глашино настроение. Во всяком случае, все время, пока ожидали багаж и стояли в очереди на паспортный контроль, он не пытался втянуть ее в разговор. Молчать этот человек умел так же естественно, как разговаривать; это достоинство невозможно было не оценить. Как и все другие его достоинства, впрочем.

И с той же простотой и естественностью, когда вышли наконец из здания аэропорта, он сказал:

– Давайте посидим где-нибудь. Выпьем кофе.

Глаша почти обрадовалась его предложению – в той мере, в какой могла она сейчас испытывать радость.

Она не любила и даже боялась вот этих последних минут перед любым расставанием – когда становится неизбежным обрыв жизни, которая пусть и на краткий срок, но стала привычной, наполнилась милыми мелочами, повседневными подробностями. Глаша жалела о том, что такой вот обрыв неизбежен в жизни вообще, не применительно к Виталию, но теперь именно он попал в сферу ее сожаления, и она обрадовалась тому, что он хочет отодвинуть неприятную минуту, сгладить расставание.

– Конечно, с удовольствием, – сказала она. – Да у меня и поезд только вечером, время есть.

От Шереметьева до Белорусского вокзала доехали почти молча – в аэроэкспрессе перекидывались лишь какими-то малозначительными фразами. Как будто ожидали той минуты, когда окажутся в кафе.

Глаша вдруг подумала, что ее общение с Виталием происходит в сплошь комфортном обрамлении. Музеи, парки, совершенные европейские улицы и не менее совершенный, не требующий дополнять себя воображением, пейзаж. Или стильное городское кафе – легкая еда, изящные кофейные чашечки. Странно все же, что она об этом подумала.

Зашли, не особенно мудрствуя, в «Старбакс» на Тверской. Уселись на диван у камина. Сразу стало так уютно, что и дождь за окном сделался частью этого уюта, и в уюте же незаметно растворилась тоска. Даже чемоданы, стоящие в углу, уже не говорили ей о неприкаянности, а лишь приятно напоминали о дальних странах.

Словно подслушав Глашины мысли, Виталий сказал:

– Когда я хочу перекусить на улице, то захожу в какое-нибудь кафе вроде этого. Стандартную еду принято ругать, а зря, по-моему. Конечно, землянику с лесной поляны не подадут, но по крайней мере и не отравят. А главное, то мироощущение, которое тебе здесь предложат, окажется ровно таким, какого ты и ожидаешь.

– Вы правы, как всегда, – улыбнулась Глаша.

– Вам это неприятно? – тут же спросил он.

Вообще-то ей это было безразлично, но не обижать же его.

– Совсем нет, – ответила она.

Пили кофе, ели пирожные и молчали.

– Во сколько у вас поезд? – Виталий нарушил молчание первым.

– Поздно, почти ночью. Вы не беспокойтесь, провожать меня не надо. Я сейчас сдам чемодан в камеру хранения и поброжу по магазинам. Осень. Пора менять гардероб, – объяснила она.

– Зачем же в камеру хранения? Вы можете оставить чемодан у меня. Заодно и душ принять – в самолете было жарко. Потом я отвезу вас в магазин, в какой скажете, а потом – на Ленинградский вокзал. Не обременит вас такой план?

Ну что можно было ответить на вопрос, поставленный подобным образом? «Такой план меня обременит»? Идиотизм. Жеманно потупиться и заблажить: «Ах, что вы, что вы, это неприлично, идти в дом к постороннему мужчине»? Того хуже.

– Спасибо, Виталий, – сказала Глаша. – Я охотно зайду к вам в гости. Если ваши домашние не будут против.

– Я живу один, – ответил он. – Мама предпочитает дачу в Жаворонках, а жена умерла год назад.

За все время, что они были знакомы, Глаша ни разу не спросила о его семейном положении. Обручального кольца Виталий не носил, но ей было понятно, что он наверняка женат. Она не могла представить себе причину, по которой такой во всех отношениях привлекательный мужчина не имел бы семьи. Оказалось, что причина так же ненарочита, как и вся его натура.

– Пойдемте, Глафира. – Виталий поднялся из-за стола прежде, чем она успела как-то ответить на его слова. Да и непонятно было, как на них отвечать. – Мой дом в пяти минутах отсюда. С чемоданами дойдем за десять. Они ведь у нас на колесиках – мне будет легко их тащить.

Дошли даже быстрее, чем за десять минут, хотя Виталий пресек Глашину попытку катить свой чемодан самостоятельно.

– Феминизм как идея давно уже устарел, – заметил он при этом.

Старинный многоэтажный дом выходил своим желто-белым фасадом на Малую Дмитровку, но между ним и проезжей частью был еще просторный двор, обнесенный высокой решеткой. В границах двора, перед фасадом большого дома, стоял маленький, трехэтажный. На мемориальной доске, закрепленной между его окнами, Глаша разглядела профиль Чехова.

– Тот самый дом, где Антон Павлович жил, пока не перебрался в Мелихово, – заметив ее взгляд, пояснил Виталий. – Кругом сплошная история, как видите. И моему дому тоже больше ста лет.

В сплошной истории Глаша всегда чувствовала себя как в родной стихии. Поэтому не удивилась, когда точно так же почувствовала себя и в квартире Виталия.

Что хозяин коллекционирует антиквариат, понятно было уже в прихожей. Нет, не так: вся здешняя обстановка не выглядела мертвой коллекцией – вещи жили в этой квартире, как могут жить люди, и жизнь их была естественна и красива.

Зеркало, висящее у входа, было необыкновенным: его поверхность выпукло выступала за края позолоченной рамы. И собственное лицо, отразившееся в нем, показалось Глаше необычным. По обе стороны от зеркала стояли две фигуры мавров – черные, в бронзовых одеждах. В руках они держали бронзовые же фонари.

– Проходите, Глафира, – сказал Виталий. – Вот здесь гостиная, вон там спальня и кабинет, а ту дальнюю комнату я использую как гостевую. Можете располагаться в ней. Полотенце и халат для ванной – в шкафу. А я пока приготовлю все к обеду.

– Не надо ничего готовить, Виталий! – воскликнула Глаша.

– Я просто неточно выразился, – улыбнулся он. – Обед приготовила к моему приезду Надежда Алексеевна – она помогает мне по дому. Осталось только разогреть.

Дверь в гостиную была открыта. Проходя мимо нее, Глаша увидела большой овальный стол, похожий на вишневую вазу, стулья с высокими резными спинками, люстру кобальтового цвета, висящую над столом на медных цепочках, картины в бронзовых рамах… Все это выглядело немного тяжеловесно, но безупречный вкус, с которым был подобран каждый предмет, скрашивал это впечатление.

Гостевая комната была обставлена просто, даже незатейливо: пастельных тонов гобелен на стене, письменный стол у окна, ореховый шкаф в углу, диван с полочкой для статуэток. Но и незатейливость здесь была особенная – такая же, какой был отмечен весь облик Михайловского, и анфилады комнат в Тригорском, и просторный дом в селе Петровском.

То, что в современной жизни считалось незатейливостью, на самом деле было той совершенной простотою, которая является лучшим проявлением жизни. Это Глаше даже объяснять было не нужно, и именно это увидела она здесь, в квартире на Малой Дмитровке.

Брать из шкафа банный халат она не стала: не хотелось излишней интимности, и не такой уж долгой была дорога, чтобы принимать душ, достаточно было просто вымыть руки. Да и жаль было смывать с себя остатки морской соли.

Глаша подошла к дивану, чтобы получше разглядеть гобелен. Когда-то она даже курсовую писала по гобеленам, поэтому разбиралась в них если и не как специалист, то все же не совсем дилетантски, а потому сразу поняла, что перед ней настоящее фламандское произведение, способное доставить удовольствие ценителю этого тонкого и неброского искусства.

Эта квартира и сама напоминала гобелен – точно так же она была соткана из множества нитей самых утонченных оттенков.

О гобелене Глаша и сказала сразу же, как только вошла в гостиную.

Стол уже был накрыт белой скатертью, по краю которой вилась причудливая кромка из кружевной вышивки «ришелье». Посередине скатерти стояла супница, по краям были расставлены столовые приборы. Английские тарелки с синим узором, белые салфетки в серебряных кольцах, высокие бокалы с морозной насечкой и хрустальный графин, и багровое вино мерцает от пламени свечи, горящей в бронзовом подсвечнике.

– Виталий, спасибо, – сказала Глаша, глядя на это торжество высокого вкуса. – Я не предполагала, что обед будет таким торжественным.

– Не торжественным, а праздничным, – поправил он. – Ваше появление в моем доме – праздник для меня. Празднично мы и будем обедать.

– У вас в гостевой комнате висит чудесный гобелен, – сказала Глаша, когда сели за стол и выпили первый бокал за благополучное возвращение на родину.

– Рад, что он вам понравился, – улыбнулся Виталий. – Знаете, благодаря ему я когда-то понял, в чем состоит прелесть домашней коллекции. Я ведь гобелены не любил. То есть не то чтобы не любил, но вот смотрел на них где-нибудь в Шенбрунне или в Версале и не понимал, в чем тут искусство. Блеклыми они мне казались, невыразительными. И в отцовской коллеции ни одного гобелена не было. А этот мне подарила мамина подруга, милейшая старушка. Она была мне кое за что благодарна, в общем, отказаться от ее подарка было невозможно. И вот повесил я на стену этот свой единственный гобелен, стал его рассматривать. – Рассказывая, он разливал по тарелкам суп. – И вдруг открылась передо мной такая тонкость, такая живая пленительность всех его деталей! В музее я ничего подобного не замечал. Только став для меня единственным, голебен сумел показать мне свою силу, – заключил Виталий.

Глаша так заслушалась его рассказом, что ложка застыла у нее в руке над нетронутым супом.

– Вы необыкновенно отзывчивы на небытовые мысли, – переведя взгляд с этой застывшей ложки на Глашино лицо, сказал Виталий. – Но куриный бульон с домашней лапшой я вам все же советовал бы попробовать. У Надежды Алексеевны он всегда выходит замечательно. Как и все другие блюда, впрочем. Она этажом выше живет, так что радует меня своей стряпней постоянно.

Что-то во всем этом было невероятное. За стенами гудел и грохотал тяжелый, лишенный всякой сентиментальности город – Глаше ли было не знать, насколько он ее лишен! – а здесь шла жизнь, в устоях своих настолько твердая, что о нее не только современность разбивалась, как о скалу, но и революция точно так же когда-то разбилась, наверное.

«Он специально уехал из Испании в один день со мной, чтобы показать мне эту жизнь. Свою жизнь, – вдруг, без всякой связи с предыдущей мыслью, поняла Глаша. – Да, ведь он до самого отъезда не говорил мне, когда собирается в Москву. Только один раз поинтересовался, на какое число билет у меня, и то мельком поинтересовался, а потом оказалось, что мы летим одним самолетом. Конечно, он сделал это не случайно. Но что же теперь?»

По тому, как Виталий всмотрелся в ее глаза, она поняла, что он уловил ее мысль.

– Глафира, я не требую, чтобы вы отвечали, но все же позвольте мне спросить: ведь вы замужем? – внимательно глядя в ее глаза, проговорил он.

Она молчала.

– Вы можете не отвечать, – не дождавшись ответа, повторил Виталий. – Я хочу только, чтобы вы понимали: мне дороги любые отношения с вами. Открытые, тайные – любые. Вы свободны в своем выборе. Если вы вообще не захотите его сделать – никаких со мной не захотите отношений, – я это тоже пойму. В таком случае, конечно, мне будет… горько. Но это не то соображение, которое должно иметь значение для вас.

Глаша опустила глаза.

– Я вас не тороплю, – поспешно добавил он.

– А вы не торопитесь ли сами, Виталий? – помолчав, тихо спросила она. – Конечно, не мое дело об этом говорить, но все же… Ведь ваша жена ушла из жизни так недавно. Возможно ли… То, о чем вы говорите? Не иллюзия ли это?

– Не тороплюсь ли я строить какие-то новые отношения – это вы имеете в виду? – уточнил он.

– Да, – кивнула Глаша. – Ведь все ваши жизненные привычки уже сложились, и сложились с одной женщиной. Почему вы думаете, что они так скоро сложатся с другой?

– Не вообще с какой-то другой женщиной, а именно с вами, – поправил Виталий. – Это важно. Во всяком случае, для меня важно. А что до трудности выстраивания новых отношений в моем возрасте… Видите ли, Глафира, я ведь и женился отнюдь не мальчиком – мне было сорок. Мы прожили с женой четыре года. Рак у нее обнаружили слишком поздно – она провела в больнице месяц, и все было кончено. Так что удар был для меня сильный, болезненный, но быстрый. И оправился я от него довольно быстро. Оценивайте это как хотите, но это так.

– Я не собираюсь это оценивать, – сказала Глаша. – Кто мне дал такое право?

– Я. Я даю вам право оценивать мою жизнь. И я был бы счастлив, если бы вы согласились разделить ее со мной.

Последнюю фразу он произнес твердо. Глаша поняла, что эта фраза – окончательная. Он больше не станет спрашивать, замужем ли она и какими в соответствии с этим будут их отношения, открытыми или тайными. Ничего он больше не станет спрашивать. Следующее слово за ней.

Но произнести это слово она не могла. Вся ее жизнь восставала против того, чтобы произнести его – разумное, ясное – сию же минуту.

– Виталий, через месяц я буду в Москве, – ровным тоном сказала Глаша. И, заметив, как блеснули его глаза, поспешно пояснила: – В командировке. Мы увидимся. Если вы… – Она хотела сказать «если вы не передумаете», но сказала вместо этого: – Если вы не будете в отъезде.

– Спасибо, – таким же ровным тоном произнес он. – А теперь попробуйте, пожалуйста, суп. Предстоит ведь еще жаркое и яблочный пирог. Я предупредил, что приеду не один, и Надежда Алексеевна очень старалась.

Виталий предлагал ей отдохнуть до вечера в гостевой комнате, но Глаша попросила вызвать такси до Ленинградского вокзала. Конечно, она добралась бы и на метро, но в этом случае он точно поехал бы ее провожать, а это, она чувствовала, сейчас было не нужно. Точно так же не нужно было, чтобы Виталий отвез ее на вокзал на своей машине, которая стояла – он показал – во дворе, прямо под окнами.

Она должна была остаться одна. Слишком серьезно было то, что ей предстояло обдумать.

Поэтому Глаша вздохнула с облегчением, когда Виталий поставил ее чемодан в багажник такси и, повернув за угол дома, машина выехала на Садовое кольцо.

– С югов возвращаетесь? – спросил водитель. – Эх, помню золотые денечки молодые! В Крыму-то, а? При советской власти как у Христа за пазухой отдыхали! Все блага тебе пожалуйста. Это теперь нам море не по карману.

Глаша терпеть не могла, когда взрослые здоровые мужчины начинали таким вот образом прибедняться, а особенно – когда начинали с такими вот элегическими вздохами вспоминать, какими благами одаряла их советская власть. И что значит – море теперь не по карману?

– По-моему, не так уж трудно за год отложить деньги на неделю в Турции или в Болгарии, – пожала плечами она. – Или хотя бы в Румынии. Конечно, если какие-нибудь тяжелые обстоятельства…

Вообще-то она давно уже не испытывала сочувствия к любым обстоятельствам таких людей, как этот таксист, – крепких, грубых, безгранично уверенных в себе. Да и всегда при ближайшем рассмотрении выяснялось, что никаких особо тяжелых обстоятельств в их жизни нет, а есть только равная самоуверенности убежденность в том, что жизнь дает им меньше благ, чем они заслуживают.

Но говорить все это таксисту она не стала. Она и не прислушивалась больше к тому, что он громогласно рассказывал ей всю недолгую дорогу до площади трех вокзалов – как при советской власти он не знал, куда деньги девать, сестренке конфеты шоколадные покупал по коробке в неделю, а теперь конфеты стали невкусные, чисто бумага, да еще налоги плати, а в пенсионном фонде очереди… Ее не раздражала бессвязная напористость его суждений – она вообще едва слышала его раскатистый бас.

И зачем он только заставил ее вспомнить про Крым? Как некстати было сейчас это воспоминание!

Глава 10

В Крым поехали после первого курса всей группой. Подбил на эту поездку Миша Ефанов, ведь он был из Феодосии. Впрочем, никого и уговаривать не пришлось, хотя он предупредил:

– Денег, конечно, много не заработаете. Может, и вообще ничего не заработаете. Зато винограда наедитесь и все лето у моря.

– Виноград у моря не растет, – уточнила Глаша.

– В Насыпном растет, – возразил Миша. – А от Насыпного до моря полчаса езды. Совхоз каждый день автобус для сезонников выделяет. С шести утра до двенадцати дня на винограднике отработали, в столовке пообедали – и на пляж. Плохо?

Что это хорошо, даже отлично, никто и не спорил.

Ехать предстояло в августе. Решили после сессии разъехаться на месяц по домам, потом вернуться в Москву и уже оттуда отправляться в Симферополь. Взять билеты поручили Глаше – Миша сказал, что это задача для самых терпеливых.

Что это означает, Глаша поняла только возле касс предварительной продажи на Курском вокзале. Сразу же выяснилось, что взять билеты в Крым – дело крайне трудное, хотя до августа еще целых два месяца.

Сначала Глаше показалось, что билеты она не возьмет вообще – такая здесь царила неразбериха. Ей понадобился целый час, чтобы понять, что приходить надо к шести утра, тогда есть надежда, что билеты на нужное число тебе достанутся. Именно надежда, а никак не уверенность.

Глаша растерялась. Впервые оказывалось, что дело, необходимое многим, лежит на ней одной. Это было очень, очень ответственно! Она вдруг поняла, что до сих пор ей вообще не приходилось прилагать сколько-нибудь серьезное усилие к быту. То есть она, конечно, умела убирать, стирать и гладить, умела готовить что-нибудь незатейливое вроде овсяного супа, умела даже испечь пирог с яблоками – всему этому мама ее учила. Но усилие… Нет, усилия ее были направлены только на совсем не бытовые вещи. Подготовиться к экзаменам. Сдать сессию. Или разобраться в каких-нибудь сложных исторических хитросплетениях и понять, как они связаны с нынешней жизнью и с ней самой, Глашей Рыбаковой.

А билеты на поезд всегда покупал папа, и она даже не задумывалась, есть за ними очередь или нет.

Но растерянность ее длилась недолго. На следующий день Глаша пришла в кассу ровно к шести утра и ходила так пять дней подряд, каждый раз покупая по пять билетов. Получалось, что в Симферополь их группа прибудет пятью десантами, по-партизански. Но с этим уж Глаша ничего поделать не могла.

К пятому утру она устала так, что даже не обрадовалась своему первому взрослому успеху. Оказалось, что трудности быта не располагают к радости, даже если они преодолены.

К счастью, уже на следующий день она уезжала во Псков; туда-то билеты были взяты давно и без особых усилий.

Странным был этот длинный июль, проведенный ею дома! Именно дома она его провела – ей почему-то даже ходить никуда не хотелось.

Днем она читала, вечерами поливала цветы в палисаднике, а потом сидела там же, среди цветов, и смотрела, как медленно встает луна над рекой Великой. Тень от жасминового куста скрывала Глашу от всего мира, белые его цветы пахли тонко и неназываемо, и так же неназываемы были мечты, которые теснились в ее сердце.

Да нет, это она обманывала себя – внушала себе, что не умеет их назвать, свои мечты. На самом же деле они были ясны, как лунный лик на темном небе.

«Мы с ним в одном городе теперь, – думала Глаша. – Как это странно!»

«Что же странного?» – спрашивала она себя.

И сама себе отвечала: «Странно, что мы так отдельны друг от друга, что мы даже не встречаемся. Ведь Псков совсем маленький. Только в Москве я поняла, какой он маленький, как тесно соединены здесь люди. Мама утром приходит с рынка и рассказывает, что у нашей бывшей соседки внук родился. А соседка давно уже на другой конец города переехала, но мама ее все равно на рынке увидела. И я могла бы его увидеть…»

При мысли о том, что она могла бы увидеть Лазаря – может быть, даже прямо сейчас, а почему же нет, ведь мог бы он прямо сейчас пройти мимо их дома, весь освещенный луною, и она увидела бы его, и он увидел бы ее, сидящую под жасминовым кустом, – при этой мысли сердце у Глаши начинало биться так, что едва из груди не выскакивало.

Но луна светила, жасмин благоухал, а Лазаря не было. Глаша вставала с маленькой скамеечки и шла домой, чтобы поскорее уснуть. Во сне она видела его часто, и сны она за этот месяц полюбила поэтому больше, чем явь.

В Москве была учеба, друзья-подружки, в Москве вообще каждый день что-нибудь происходило, отвлекая от томительных мыслей. А здесь, дома, не отвлекало ничего, и Глаша уже с нетерпением ожидала поездки – надеялась, что Крым отвлечет ее так же, как Москва.

До Феодосии ехали больше суток, и жара все это время стояла такая, к какой Глаша у себя в северных краях не привыкла, да и в Москве она такой жары не видала. Из поезда выгрузились потные, невыспавшиеся, вдобавок оказалось, что машина, о которой Миша твердо договорился в совхозе, их почему-то не встречает и добираться до Насыпного придется своим ходом. Искупаться, прежде чем отправляться в этот «свой ход», почему-то не сообразили, а потом уж только удалялись от моря в местность жаркую, степную, поросшую сухой и пыльной травой. Вдобавок пришлось трижды пересаживаться на разные автобусы, потому что на прямой рейс не было билетов, а последние три километра до места и вовсе шли пешком, сгибаясь под тяжестью рюкзаков.

Во всем этом ничего страшного, конечно, не было. Ну подумаешь, жарко, пыльно, рюкзаки будто камнями набиты, но ведь Крым же, и впереди что-то новое, интересное!

Крым был для Глаши вместилищем особенных тайн. Он был переполнен историей, весь из нее состоял, античность соединялась в нем со всеми войнами, которые за него велись, и со всеми стихами, написанными на его горячих берегах.

Она шла по пыльной дороге и то думала о Херсонесе – призрачно-прекрасном мертвом городе, который стоит где-то здесь над морским обрывом, – то вспоминала простые, но отмеченные таинственной силой слова Чехова: «Огни Ялты поразили меня больше всего»…

Но лишь тонкий и пронзительный запах сухих трав каким-то непонятным образом свидетельствовал о том, что все это было именно здесь. В остальном же все, что происходило с нею, происходило как-то обыденно и, хотя Глаша боялась даже потихоньку произносить это слово, – довольно бессмысленно.

Дело было не в бытовых трудностях. Отсутствие смысла было связано с чем-то другим. Но с чем? Глаша не понимала.

Это ощущение только усилилось, когда после долгих, до самой ночи переходов и переговоров наконец устроились в общежитие для сезонников, которое представляло собою щелястый сарай, стоящий на отшибе, и особенно на следующее утро, когда совхозный грузовик привез их на виноградники.

Кривые, мелкие, какие-то разрозненные кустики тянулись, казалось, до самого горизонта. И вправо они раскинулись, сколько взгляда хватало, и влево. К этим некрасивым растениям совсем не подходило чудесное название «виноградная лоза». И виноград на них рос мелкий – может, просто потому, что еще не созрел? Как бы там ни было, таким виноградом не только наесться было нельзя, несмотря на Мишины уверения, но невозможно было его даже попробовать.

– А как же его собирать? – удивленно спросила Наташа Семиреченская, Глашина соседка по общежитской комнате в Москве. – Он же еще не вырос!

– Кто тебе сказал, что его собирать надо? – как ни в чем не бывало пожал плечами Миша. – Сейчас катаровку делают, а собирать только недели через две начнут, да и то не эти сорта, а ранние. Не волнуйся, домой увезешь сколько захочешь.

Выяснилось, что каждое лето Миша устраивается в совхозную контору, где его бабушка работает бухгалтером, потому и знает все тонкости выращивания винограда и работы сезонников.

В катаровке ничего хитрого не было: надо было просто отрезать у корней виноградных лоз лишние отростки. Бригадир Тамара Ивановна, очень спокойная и молчаливая женщина, показала, как это делается, выдала каждому по секатору для работы и развела всех по назначенным им делянкам.

Эти делянки оказались так обширны, что казалось, будто каждый остался на винограднике в одиночестве. Во всяком случае, Глаше именно так и показалось: она не видела вокруг ни единой живой души.

Она двинулась вдоль первого ряда. Работа была, конечно, нехитрая, но, как выяснилось уже через пятнадцать минут, совсем не легкая, потому что отрезать корешки надо было либо согнувшись, либо на корточках, либо вообще ползком, и именно в таком положении приходилось передвигаться от куста к кусту, по шажку в минуту и по километру в день.

«Стыдно, если не выдержу, – стиснув зубы, говорила себе Глаша; пот заливал ей глаза. – Что я, неженка? И тут ведь… не шахта… воздух… свежий».

К полудню уговорить себя считать воздух именно свежим, а не раскаленным, каким он и являлся, было уже невозможно. К счастью, в конце виноградного ряда появилась Тамара Ивановна и объявила, что рабочий день окончен. Что Глаша не успела сделать и половины нормы, бригадиршу нисколько не огорчило.

– Ничего, милая, научишься, – сказала она.

Тамара Ивановна была немногословна и доброжелательна, но радости от этого не было никакой.

«Зачем я сюда приехала?» – с недоумением подумала Глаша.

Она так устала, что ей даже есть не хотелось. Глаша вообще была малоежка, да к тому же еда в совхозной столовой оказалась как раз такая, какую она терпеть не могла, несмотря даже на год питания в студенческой столовой: щи, пахнущие тряпкой, гуляш из жилистого мяса, серые макароны, бесцветный кисель.

В автобусе, раздолбанном «лазике», выяснилось, что сезонников только отвозят на пляж в поселок Орджоникидзе, а добираться обратно в Насыпное им предоставляется самостоятельно. Но искупаться хотелось так сильно, что на такую подробность никто не обратил внимания.

И напрасно.

На пляже пробыли до самого вечера. Уходить совсем не хотелось, особенно после того как пляжники разошлись по домам, и берег наконец опустел, и стало даже почти незаметно, как замусорен этот дикий пляж. Спохватились только когда наступила темнота – она сгустилась мгновенно, словно упала с неба. Глаша никогда не видела, чтобы вечер наступал вот так, буквально в пять минут. Она бывала у моря только в детстве, в Анапе, и там, кажется, темнело по-другому. Или просто она забыла?

Во всяком случае, пора было домой. Тем более что когда Глаша последний раз купалась в теплой, как свежее молоко, воде, то кожу уже покалывало – наверное, сгорела. А как убережешься, если на пляже даже спрятаться негде? Ни навеса, ни хоть какой-нибудь стенки, которая давала бы тень.

Когда вместе с еще двумя девчонками шли к автобусной остановке, плечи у Глаши ныли, щеки пылали и даже кости ломило, как от температуры.

На остановке не было ни души. Будет сегодня автобус до Насыпного или нет, выяснить было невозможно.

– Написано, через десять минут, – сказала Наташка, с трудом прочитав расписание на облезлом «флажке» у обочины. – А может, вранье. Людей-то никого.

Конечно, вполне могло быть, что расписание висит здесь уже лет десять и не имеет никакого отношения к действительности. Но что толку гадать понапрасну? Девчонки уселись на щербатую лавочку под навесом.

Все-таки, наверное, автобус должен был прийти: к остановке подошел еще один пассажир.

– Подвинься, – буркнул он, подойдя к лавочке с того края, на котором сидела Глаша.

Он был высокий, худой, прыщавый; с виду лет на десять старше ее.

Глаша уже собиралась сдвинуться чуть в сторону – хотя все равно не очень-то было понятно, куда он собирается сесть, ведь лавочка рассчитана на троих, – когда этот мрачный тип плюхнулся чуть ли не ей на колени, а чтобы было попросторнее, изо всех сил ткнул ее локтем в бок.

– Вы что? – сердито воскликнула Глаша. – Здесь же места нет!

– Ну так вставай, раз места нет! – рявкнул он; злоба выросла в нем мгновенно. – Че расселась, корова?

Он двинул Глашу еще дальше – так, что сидящая на другом краю лавочки Наташа от неожиданности свалилась на асфальт.

– Вы… вы… Просто хам!

Глаша вскочила. Она в самом деле не находила слов. Нет, неправильно ей показалось, будто злоба выросла в нем неожиданно. Хамство было для него так обыденно, что даже не могло считаться злобой.

– Че-о?.. – протянул он, развалившись на лавочке и глядя на Глашу. – Че сказала?

И вдруг он схватил Глашу за руку, а другой рукой отвесил ей пощечину – быстро, коротко, не очень-то даже и сильно, но так уверенно, словно это было самым обычным делом. Да для него это, конечно, и было самым обычным делом.

Но для нее это оказалось так неожиданно, что она застыла, не находя слов, только хватала воздух ртом, как глупая рыба.

– Огребла? – ухмыльнулся он, отпуская ее руку. – Будешь не по делу выступать – еще огребешь.

Все это – и пощечина, и пивной перегар, которым он дыхнул, и, главное, его обыденная уверенность в своем праве сделать с любой девушкой все, что ему вздумается, – ужаснуло Глашу так, что у нее потемнело в глазах.

– Глаша! – Наташка схватила ее за руку. – Автобус!

– Гы-ы, Глаша!.. – заржал он. – У меня сучка Глаша!

Автобус открыл скрипучие двери. Наташка за руку втащила ее внутрь.

В салоне было почти пусто. Глаша села на ближайшее к двери сиденье. Ее трясло, ноги ослабели так, что она их не чувствовала. Ощущение своей полной беззащитности перед всем, что составляет худшую, омерзительнейшую сторону жизни, ошеломило ее.

– Ну он же пьяный! – сказала Карина, которая до сих пор испуганно молчала. – Хорошо еще, вообще не убил.

– Это не хорошо! – вдруг вскрикнула Глаша; голос у нее срывался. – Это же страшно всё, вы что?!

Она не понимала, как можно относиться ко всему этому с той же обыденностью, что и этот мерзавец! Ей хотелось выть от бессилия, биться головой о тусклое автобусное стекло!

Но, похоже, девчонки не только не разделяли, но даже не понимали ее возмущения.

– Надо было без мальчишек не ехать, – со спокойной рассудительностью заметила Наташа.

Мальчишки из их группы после обеда завалились спать и на пляж не поехали.

– А если бы и с мальчишками, так что бы они против него сделали? – таким же спокойным тоном возразила Карина. – Он вон какой здоровый. А они же у нас гуманитарии, хлипкие все.

О чем они говорят, Глаша не понимала. А главное, не понимала, почему они рассуждают так, будто ничего особенного и не произошло, будто все это – пощечина, грязные, как блевотина, слова, смрадное дыхание – не выбивается из естественного порядка жизни.

«Завтра же уеду! – Глаша чувствовала, как внутри у нее закипают бессильные, отчаянные слезы. – Я не хочу!..»

Автобус дребезжал по пустынному темному шоссе. Огромные звезды сияли на просторном небесном куполе от выси над морем до широкого степного горизонта.

Глава 11

Но назавтра Глаша никуда не уехала. Хотя и кожа, обожженная в первый день, болела утром нестерпимо, и все мышцы ныли от непривычных вчерашних усилий, и на душе было так гадко, словно она наглоталась гнилой воды.

Она поняла, что уехать было бы еще нестерпимее, чем остаться. Ненависть к тому, что она назвала про себя омерзительнейшей стороной жизни, та ненависть, которая в первые минуты лишила ее сил, – теперь, наоборот, силы ей придала.

«Я не буду этому потакать! – стиснув зубы от боли в ногах и в плечах, твердила она себе, отщелкивая секатором виноградные корешки. – Они мне не хозяева!»

Непонятно, кого она отказывалась считать своими хозяевами – корешки, что ли? Да всех вместе – и корешки, которые напоминали ей о собственной неумелости, и гнусного типа, который присвоил себе право ее ударить, и нестерпимо палящее солнце!

И доказать, что она может победить свою слабость перед злыми солнечными лучами, было для нее то же самое, что доказать свою независимость от примитивного чудовища, которое осталось в темноте на остановке.

Она ползла по бескрайнему и безлюдному винограднику, щелкала секатором, вытирала льющийся со лба пот, на самый нос надвигая белую косынку, и собственная жизнь казалась ей никчемной.

Поглядывая в небо, Глаша видела, что солнце давно уже стоит на полуденной высоте. Но Тамары Ивановны все не было, и с каждой минутой секатор у нее в руке становился все тяжелее, все более напоминал ей неподъемный меч Ильи Муромца.

– Совсем немного… осталось… – проговаривала она уже не про себя, а вслух. – Я вы-выдержу-у…

Последнее слово она уже не проговорила, а прорыдала. И одновременно со своим рыданием почувствовала, как взлетает вверх. Взлетает! Это было так неожиданно, что она не успела ни испугаться, ни хотя бы удивиться.

– Глашенька, вы что? – услышала она. – У вас же сейчас тепловой удар будет!

Она почувствовала, как ее разворачивают на сто восемьдесят градусов, и в то же мгновенье увидела перед собою лицо Лазаря. Нет, не лицо его увидела – оно было где-то высоко, в ослепительном небе, – но его руки у себя на плечах, его… Все его сильное, огромное явление в ее жизни! Оно было таким же зримым, как небо и солнце, и даже еще более зримым оно было.

Прежде чем Глаша успела что-нибудь сказать – хотя она ничего и сказать-то не могла, – Лазарь снял с нее косынку. Зачем, Глаша не поняла, да это было и неважно. Она замерла, боясь поднять голову и не в силах это сделать.

Через мгновенье Глаша почувствовала, что Лазарь обтирает ее лицо чем-то мокрым – ага, как раз ее косынкой. Следующим движением он накинул мокрую косынку ей на голову и сказал:

– Пейте, только не залпом.

Вода в запотевшей бутылке, которую он ей протянул, была холодная, как из родника. А может, она и была из родника – Глаша ничуть не удивилась бы, если бы с его появлением родник забил прямо посреди прокаленного солнцем виноградника.

Вода влилась в нее таким живительным потоком, словно родник переместился к ее губам. Руки у нее дрожали, бутылка чуть не выскользнула из них. Лазарь перехватил бутылку и сам стал держать ее у Глашиных губ.

– Какая вкусная… – с трудом оторвавшись от воды, задыхаясь, пробормотала Глаша. – Где вы ее взяли?

– В ста метрах здесь родник, – сказал Лазарь. – И почему вы без воды на солнцепеке, непонятно.

Она наконец подняла глаза вверх. Его лицо стояло в зените, как солнце. Загар, которым оно золотилось, был такой легкий, что, наверное, появился за час, не больше. Глаша представила, как выглядит ее собственный загар не загар, а багрово-красный ожог, заставляющий вспомнить о печке Бабы-яги, да и сама она как сейчас выглядит, растрепанная, пыхтящая, опухшая от жары, – и чуть не заплакала.

– Пойдемте, – сказал Лазарь.

– Но еще не время… – пролепетала было Глаша.

– Себя решили испытать? – оборвал он. – Идея увлекательная. Но в основе таких идей – дурость, если не чего похуже. Держите.

Он дал ей бутылку с водой, поднял с земли свой рюкзак – необычный, яркий и со множеством карманов; Глаша только сейчас его заметила – и двинулся вдоль кустов к началу поля. Глаша поплелась за ним.

Тамару Ивановну догнали на дороге к Насыпному – Лазарь сказал, что автобус, который должен забирать сезонников, наверняка уже уехал и ждать нечего.

– Забыли про тебя! – ахнула Тамара Ивановна. – А я ведь подумала: вроде еще девчоночка маленькая была, где ж она? Да закрутилась и не спросила. Час уже, как уехали. Иди себе, детка, домой. Пообедай да отдыхай.

Как могло получиться, что никто про нее не вспомнил, Глаша не поняла. А впрочем, в этом похожем на марево дне могло произойти все, что угодно.

Только Лазарь разбивал эту призрачную сущность. Зря Глаше показалось, будто он похож на солнце. Не ослепительность в нем была, а ясность.

– Посидим у родника, – сказал он. – Иначе до дому не дойдете.

Наверное, вид у Глаши был такой, что Лазарь не мог быть уверенным, что она поняла его слова. Поэтому, на слова не полагаясь, он еще и взял ее за руку.

Как его рука могла оставаться такой прохладной в сплошном палящем жаре? Непонятно! А как загар у него мог сразу быть ровным и золотым, а не ложиться красными пятнами?

Его естественность была так же необъяснима, как очевидна; это Глаша поняла еще в ту ночь, когда они разговаривали в тамбуре и его лицо светилось рембрандтовским светом, а потом он подарил ей розу.

Родник бил из расщелины в небольшой скале, стоящей в стороне от дороги. Вокруг него образовалось озерцо размером с обруч и зеленела трава. Лазарь и Глаша подошли к дикой яблоне, растущей рядом с озерцом. Это Лазарь сказал, что дерево – яблоня; Глаша и не догадалась бы, несмотря на то что оно было покрыто мелкими зелеными яблочками.

– Ну здравствуйте, Глашенька, – сказал он, когда они сели в кружевной яблоневой тени.

– Здравствуйте! – Она тоже вспомнила, что поздороваться-то они и не успели. – А как вы здесь оказались?

– Это вы как здесь оказались? – усмехнулся он. – С чего вас вдруг на трудовой подвиг понесло?

– И никакого подвига. – Его насмешливый тон показался ей обидным. – Самая обыкновенная работа на винограднике. Почему бы мне ее не делать?

– Потому что вы книжная девочка, – пожал он плечами. – И на винограднике умудряетесь работать так, что это становится опасным для жизни. Нет, если вам нравится – на здоровье, конечно.

Снова он относится к ней как к несмышленышу! Глаша сразу вспомнила, как он сказал, что ей нечего делать возле осажденного Белого дома… Но стоило ей об этом вспомнить, как и весь тот день встал в ее памяти ясно, ярко, в такой ослепительной силе, с которой не могла сравниться даже сила здешнего палящего солнца, – день, когда большая и свободная жизнь смотрела на нее его широкими глазами.

И картошка ей сразу вспомнилась, и как пронзило ее тепло его куртки, и театральные кресла, из которых он составил для нее кровать, и каждое его слово… И любовь, которую она почувствовала к нему в первую же ночь их встречи в поезде, и во вторую ночь их московской встречи, и во все те северные июльские ночи, когда она мечтала о нем, сидя в тени жасминового куста…

Эта любовь и теперь была так же сильна в ее сердце, хотя не романтическая ночь стояла вокруг, а изнуряюще жаркий день в степи Восточного Крыма.

Но все-таки надо было разговаривать о чем-нибудь обыденном, иначе он сразу догадался бы, как она к нему относится, а этого Глаша не хотела. Да она сквозь землю провалилась бы, если бы он догадался!

– У вас отпуск? – спросила она светским тоном.

– Да.

Лазарь кивнул так, что смех должен был, казалось, выплеснуться из его глаз.

В одном романе девятнадцатого века про героиню было написано, что она тонная барышня. Глаша не поняла, что это означает, и специально посмотрела в дореволюционном словаре. Оказалось – барышня хорошего тона.

Вот таким тоном тонной барышни она и задавала теперь вопросы.

– Вы приехали в Крым отдыхать? – поинтересовалась она.

– Нет, – уже не просто смеясь, а хохоча глазами, ответил Лазарь. – Я приехал, чтобы увидеть вас.

Он произнес это так, будто ничего удивительного в этом не было. А Глаша от его слов чуть в обруч-озерцо не свалилась.

– Ме-меня?.. – пролепетала она.

– Ну да, – кивнул Лазарь. – Я год в Америке жил, поэтому увидеть вас не мог. А теперь вот временно вернулся. Ваша мама сказала, где вы. А адрес ваших родителей я узнал, потому что вы называли номер вашей школы, и я туда наведался, – предупреждая ее вопросы, добавил он.

Впрочем, вряд ли она стала бы о чем-то спрашивать. Она не способна была ни на какие внятные высказывания.

Она наклонилась к озерцу и погрузила в него лицо. Ей жарко! Да, жарко. Или – она хочет пить. Именно так пусть и думает.

– Мало вам, что чуть тепловой удар не получили, теперь ангину зарабатываете?

Лазарь вынул ее из озерца под мышки, как бестолковую зверушку. Наверное, он был прав насчет ангины. Но все же Глаше стало получше от того, что она окунула голову в холодную воду. Во всяком случае, к ней вернулось самообладание.

– Но ведь я работаю, – сказала она сравнительно спокойным тоном.

– Ну так бросайте работу, – пожал плечами он.

Его слова Глашу уязвили. Он сказал, чтобы она бросала работу, так, словно само собой разумелось, что она должна бросить все, раз он приехал, чтобы ее увидеть.

– Я не могу, – дрожащим от обиды голосом проговорила она.

– Интересно почему?

Он то ли не заметил ее обиды, то ли заметил, но не придал ей значения.

– Потому что пообещала, что буду работать до конца августа, – твердо заявила она.

– Кому пообещали?

– Ну… – Глаша замешкалась.

– Ну кому, кому? Совхозному начальству?

– Однокурсникам. – Она все же нашлась с ответом.

– Ваши однокурсники забыли вас на поле, – жестко заметил Лазарь. – Значит, они-то никаких обязательств перед вами не чувствуют.

– Все равно, – упрямо возразила она. – Это их дело, что они чувствуют. А я обещала.

Его широкие глаза стали сердитыми. Она никогда не видела, чтобы они были такими. Впрочем, она ведь видела его только два раза в жизни. Сегодня – в третий.

– Ладно, – сказал он, глядя на Глашу этими неожиданно сердитыми глазами. Сердце у нее замерло. – Раз вы так полны сельскохозяйственного энтузиазма, завтра будем работать вместе.

– Как вместе? – оторопело спросила она.

– В едином трудовом порыве, – хмыкнул он. И сказал, поднимаясь с травы: – Пойдемте. Вы пообедаете. Я устроюсь куда-нибудь жить. А потом мы с вами поедем на море.

Глаша вспомнила свою вчерашнюю поездку и чуть не вскрикнула: «Не надо на море!» Но, к счастью, не успела вскрикнуть.

«Я поеду на море, – медленно, как облака в небе, проплыли в ее голове его слова. – С ним. С ним!»

Это и было самое главное. То есть это было – единственное. Все остальное не имело значения, и как она могла сразу этого не понять, и что за одурь на нее нашла!.. От жары, не иначе.

– Где же вы устроитесь? – изо всех сил сдерживая счастливый звон в голосе, спросила Глаша. – Ведь август, даже койку не снять.

– Не беспокойтесь, найду, – коротко и по-прежнему сердито ответил он.

И сердитый его голос пронзил ее счастьем.

Глава 12

Глаша была уверена, что на работу с ней Лазарь, конечно, не пойдет. Вернее, она думала, что он уедет той же ночью – так глупо, бессмысленно и бестолково прошел их вечер вдвоем.

Сначала, днем, они долго пытались уехать из Насыпного на какой-нибудь пляж – в поселок Орджоникидзе или в Коктебель. Автобуса не было, машины не останавливались, и солнце палило еще сильнее, чем на поле.

Лазарь стоял рядом с Глашей хмурый и уже не просто сердитый, а злой.

Наконец пришел рейсовый автобус до Коктебеля. Влезли в него с трудом, всю дорогу ехали, стиснутые людьми, притом стиснутые каждый по отдельности, на расстоянии трех метров друг от друга, потом искали свободный клочок пляжа, потом нашли – именно клочок чуть больше носового платка – и уселись на нем, постелив простыню, которую Глаша сняла со своей койки; захватить из Пскова подстилку для пляжа она не догадалась. Галька на пляже была крупная, круглая. Сидеть на простыне было не просто неудобно, а больно.

– Ой, Глаш, ты извини, что мы тебя с работы не забрали! – сказала подошедшая Наташка. Остальные девчонки поглядывали издалека; их любопытные взгляды пробивались сквозь плотную толпу пляжников. – Но мы так поняли, ты с ним уйдешь. – Наташка кивнула на Лазаря. – Он всех спрашивал, где тебя найти.

Лазарь в это время стоял в очереди за кукурузой, которой торговал на другом конце пляжа татарин с завернутой в одеяло огромной кастрюлей.

– Глаш, а он тебе кто? – спросила Наташка. – Парень?

– Дядя двоюродный! – сердито ответила Глаша.

Глупость происходящего и так была очевидна, а тут еще Наташка с дурацкими расспросами!

Наташка обиделась и отошла.

Кукурузы Лазарю не хватило. Когда он возвращался обратно, Глаша отводила от него взгляд. От того, что он был высокий и такой, каких мама называла ладный, нелепость всего происходящего была еще выразительнее. Ради кого ему здесь быть – ради нее, что ли? Да зачем же ему это?!

– Я кукурузы и не хотела… – пробормотала она, когда Лазарь подошел к ее дурацкой, сбившейся на гальке простыне.

Он не ответил – ушел плавать. А Глаше не предложил. Да и сколько можно было что-то ей предлагать?

«Он неправду сказал, что приехал, чтобы меня увидеть, – подумала она. – Он просто отдохнуть. И… и просто так совпало».

Что совпало, с чем – об этом она уже не думала. Ей было стыдно и хотелось плакать.

– Я, конечно, понимал, что вы ребенок, – сказал он уже поздним вечером, проводив Глашу до ее сарая. – Но не предполагал, что до такой степени.

И как ей после этого было думать, что он не уехал той же ночью?

Всю ночь она не спала.

«Я тысячу раз представляла, как мы увидимся. – Ночи под жасминовым кустом вставали в ее памяти все разом. – И мне было так хорошо! Так красиво все это было, когда я представляла… А на самом деле все оказалось глупо, бестолково, суетливо. – Она вспомнила набитый автобус, галдящий пляж, очередь за кукурузой и чуть не заплакала. – Значит, всегда это так? Красиво бывает только в мечтах…»

Она уснула лишь под утро и спала час, не больше. Да и этот недолгий ее сон был нервный и рваный.

И совершенно она оторопела, когда в шесть утра увидела Лазаря на своей виноградной делянке.

– А… чем вы сюда добрались? – спросила Глаша.

Ничего более разумного она спросить не сообразила.

– Пешком пришел, – как ни в чем не бывало ответил он. – Люблю утренние прогулки на свежем воздухе. Особенно перед работой.

Глаша даже не знала, откуда он пришел; сам он не сказал, куда устроился на ночлег, а спросить она не решилась.

– Но у нас же только один секатор… – еще более глупо пробормотала она.

– Мне хватит, – сказал Лазарь.

– А мне?

– А вы подождете меня вон там.

Он махнул рукой вперед, туда, где заканчивалась делянка.

– Да вы что?! – воскликнула она.

– Глаша, – поморщился он; видно, очень уж надоели ему ее вопли. – Вы Радищева читали?

– Ну да, – удивленно кивнула она. – «Путешествие из Петербурга в Москву». Только давно. В школе.

– Я тоже в школе. Но до сих пор помню его здравый совет: «Кто чего не разумеет, тот в то да не вмешается». Вы в физическом труде не просто не разумеете, но вообще ни черта не понимаете. Так что идите и ждите меня. Только в тень сядьте. Там куст растет, видели? Вот под ним сидите и ждите.

Ничего она и правда не разумела! Ни черта не понимала! Она и на огромный неизвестный куст, который действительно рос в конце ее делянки, за два дня своей работы на винограднике даже внимания не обратила.

Сидя под этим раскидистым кустом, Глаша чувствовала растерянность и стыд. Она то и дело вскакивала, чтобы бежать обратно, но сразу же представляла, что скажет Лазарь, если она снова явится ему надоедать, – и садилась обратно под куст, под которым, кстати, обнаружился его рюкзак.

Наверное, он привез этот рюкзак из Америки. Это было понятно не столько из-за нездешней расцветки, сколько из-за того, что очень уж очевидным было его рациональное устройство, все эти карманы и ремни; здесь таких рюкзаков не делали. Он был такой же ладный, как его владелец, вот что Глаша поняла, пока сидела под кустом.

Разглядывая этот необычный рюкзак, она пропустила ту минуту, которой ожидала равно с нетерпением и тревогой.

– Норма ваша выполнена, можете проверить. Более дурацкой работы вы себе, конечно, найти не могли!

Глаша вздрогнула от неожиданности и вскочила. Лазарь стоял перед нею, и взгляд у него был смеющийся и сердитый.

– Ну почему же дурацкой? – пробормотала она. – Ведь виноград нужен…

– Виноград, безусловно, нужен. Но не вам. Вы его не сажали, вы не ждете, когда он созреет. Вам безразличен результат вашего труда, вот в чем дело.

– Вы говорите, как Маркс какой-нибудь.

Глаша улыбнулась. Как только он все это проговорил, ей почему-то стало легко. Его слова объясняли мир так же, как само его в этом мире пристутствие.

– А вы откуда знаете, как говорил Маркс? – Он улыбнулся тоже. – Скорее, просто я не приспособлен для наемного труда. Потому и вам приписываю это качество.

– А я как-то и не думала, для какого труда приспособлена.

– Это и без раздумий понятно. Ни для какого.

«Мы стоим среди виноградных лоз и разговариваем о том, как мир устроен, – подумала Глаша. – Как странно. И как хорошо!»

А вслух произнесла:

– Вы сгорите. Солнце уже высоко.

Утром Лазарь пришел в футболке, а теперь снял ее и, скрутив на манер чалмы, водрузил себе на голову. Солнце било прямо в его голые плечи.

Глаша, наоборот, укуталась во всю одежду, которую привезла с собой. Плечи у нее до сих пор горели от первого солнечного ожога, нос облез. На ночь Карина вымазала ее сметаной, и от этого ей теперь казалось, что она ватрушка.

– Я вообще не сгораю, – ответил он. – С детства замечено.

Он так и смотрел на нее с улыбкой. Что произошло за те часы, что она провела в томительном ожидании, а он в работе, которую считал бессмысленной, – непонятно. Но оба они чувствовали теперь перемену, такую же важную, как и неожиданную, и оттого были их улыбки, и простота слов, и незначительность слов по сравнению с тем, что стояло за ними…

– В рюкзаке яблоки. – Лазарь глаз не отводил от Глашиного лица. – Забыл вам сказать. А вы, конечно, посмотреть не догадались.

– Не догадалась, – радостно кивнула она.

Он расстегнул один из рюкзачных карманов и достал яблоки – два нежно-желтых и два ярко-алых.

– Яблоки из сказки, – сказала Глаша.

– Из хозяйкиного сада. Коктебель оказался не таким паршивым местом, как сразу показалось. Сады. Яблоки и персики. Подкрепитесь, и пойдем отсюда.

– Куда? – не поняла она.

– Глаша, – сказал он, – вчера я вел себя как полный придурок. Не сердитесь, пожалуйста. Как-то я… растерялся. – В его голосе мелькнуло смущение. Но тут же он произнес уже обычным своим тоном: – А пойдем мы куда глаза глядят. Устраивает такое направление?

Ее устраивало все. Все связанное с ним было – сплошное счастье. Он вырабатывал энергию счастья, как генератор; Глашиных познаний в физике хватило как раз на эту мысль.

Глава 13

Она скользила по каменной осыпи, будто по снегу. К счастью, не так быстро, как по снегу, а то полетела бы вверх тормашками и ткнулась бы носом прямо в острые мелкие камушки у себя под ногами. Да нет, не случилось бы этого – Лазарь, конечно, поймал бы ее. Когда лезли вверх по почти отвесной скале, он был позади Глаши, а теперь, когда стали спускаться вниз, перешел вперед и то и дело оглядывался: как там она сползает по осыпи?

Вершина Сюрю-Кая, которая высилась близ Коктебеля, оказалась настоящей дикой скалой: сплошные осыпи, и пики, и расщелины, в которых растут странные горные деревья. Кажется, Лазарь уже пожалел, что повел сюда Глашу, очень уж она пыхтела, когда взбирались вверх по почти отвесной скале, и когда начали наконец спускаться вниз, то все равно дышала тяжело и прерывисто.

Когда он обращался к ней, в его голосе слышалось беспокойство.

– Устали? – то и дело спрашивал он.

– Н-нет…

Глаша старалась, чтобы ее голос звучал убедительно, но вряд ли это ей удавалось.

– Мы скоро придем, – обещал он. – Честное слово!

Но они все шли и шли, а конца пути – морского берега – не было видно. То есть был он виден, но слишком далеко внизу, и не берег даже, а лишь темно-синяя морская гладь на горизонте. А что там перед этой гладью, на сколько еще простирается вниз потухший вулкан Карадаг со всеми его гладкими скалами и скользкими осыпями – непонятно.

Они шли так долго, что тьма нагнала их – спустилась сверху, легла на плечи, окутала с ног до головы и скрыла дорогу перед ними. Горная тьма оказалась всеобъемлющей, совсем не такой, какую Глаше приходилось видеть на земле.

Да, сейчас ей казалось, что они уже не на земле, а в отдельном от всего, ни с чем привычным не связанном пространстве. Звезды стояли над головой так низко и сияли так крупно и пронзительно, что это впечатление было абсолютным.

Ей стало страшно от близости холодного мироздания.

Лазарь взял ее за руку в то самое мгновенье, когда она почувствовала этот страх.

– Не бойтесь, Глашенька, – сказал он. – Мы не заблудимся.

Его страхи были, наверное, просты и определенны. А скорее всего, никаких у него страхов и не было.

В темной тишине вскрикнула одинокая ночная птица. Глаша вздрогнула.

– Не бойтесь, ну пожалуйста. – Он притянул ее к себе и обнял. – Мы правда сейчас к морю выйдем.

Он обнял ее так, как будто делал это всегда, как будто это было совсем принято между ними. Хотя они до сих пор говорили друг другу «вы» и отношения их были ошеломляюще непонятны.

Нет, это раньше они были ей непонятны. Теперь они стали для нее так же ясны, как звезды над головою. Почти не дыша, она замерла у его груди. Прислонилась щекой, виском. Он обнял ее крепче. Она не слышала его дыхания. Он коснулся губами ее макушки и сказал:

– Посидим немного.

Его голос прошел через нее всю, от макушки до пяток, как молния. Она зажмурилась.

Он сел на большой плоский камень, а ее посадил к себе на колени. Днем, в жару, его руки были прохладны, а теперь, в ночном горном холоде, – теплы.

– Это только кажется, – сказал он, обнимая ее.

– Что кажется? – Она вздрогнула.

– Что мы в каком-то диком краю.

Глаша облегченно вздохнула. Она подумала, что он говорит про другое, и испугалась: ей не хотелось, чтобы то, другое, только казалось.

– А на самом-то деле бухта совсем рядом, – сказал он. – И ничего страшного, что здесь безлюдно.

Ничего страшного в этом, конечно, не было. В мире вообще не осталось ничего страшного, как только этот мир уместился в обхвате его рук.

– Отдохнули? – спросил он.

– Я и не устала, – уткнувшись носом ему в грудь, ответила Глаша.

Лазарь засмеялся.

– Что? – встревоженно спросила она и подняла голову, пытаясь заглянуть ему в глаза.

Его глаза темно блестели над нею, хотя блестеть не могли, потому что кругом не было ни одного источника света. Они сами были таким источником – не было других объяснений.

– Щекотно, – ответил он. – Пойдемте.

Теперь, в кромешной тьме, он уже не позволил ей идти самостоятельно, а крепко держал за руку. Осыпь закончилась, под ногами была земля. Дорога стала не такой крутой, потом сделалась пологой, и шум волн превратился наконец в главный звук ночи. Это был даже не шум, а мерный шелест – дыхание спокойного моря.

– Ну вот и Лисья бухта, – весело сказал Лазарь. – А вы не верили!

– Я вам верила, – возразила Глаша.

От счастья она улыбалась во весь рот, как лягушка. Хорошо, что этого не было видно в темноте.

Еще днем, когда приехали из Насыпного в Коктебель, он объяснил ей, что в Лисьей бухте никаких отдыхающих нет, потому что добраться туда можно только морем или по Карадагу, через скалу Сюрю-Кая. Преодолевать так много препятствий для того, чтобы всего-навсего искупаться, желающих вряд ли окажется много, значит, им сам Бог велел добраться до Лисьей бухты, и они доберутся.

– Надо же как-то преодолеть весь этот идиотизм, – добавил он.

Что он имел в виду, Глаша поняла не очень. Не скалу же, наверное. Переполненный пляж? Очередь за кукурузой? Да не все ли равно!

На море легла светлая дорожка. Глаша подняла глаза – луна стояла совсем близко, над самой водою. Звезды растворились в ее серебряном свете.

– Как же она вдруг появилась! – ахнула Глаша.

«Так ведь и все появилось именно вдруг, – мелькнуло у нее в голове. – Было нелепо, неловко – и вдруг стало совсем по-другому, и как же это так стало?»

Она не знала, как это стало – природной ли какой-то переменой, его ли усилием. Его усилие было сродни природе.

Лазарь бросил рюкзак на мелкие камушки, которыми был покрыт берег.

– Вы плавать умеете? – спросил он.

– Ага, – кивнула она. – Только…

– Что?

– Нет, ничего.

Она хотела сказать, что никогда не плавала в ночном море, но не стала говорить. Ну, не плавала, так ведь всегда что-нибудь приходится делать в первый раз. И как можно чего-то бояться, когда он рядом!

Она смотрела, как он снимает и бросает на песок футболку, джинсы. Луна освещала его так ярко, словно только для того и взошла на небо.

– Ну, Глаша? – спросил он, оборачиваясь. – Поплывете?

Она тоже расстегнула клетчатую рубашку, в которой вышла утром на работу, и тут только вспомнила, что купальника-то на ней нет. Когда Лазарь увел ее с виноградника, то они сразу вышли на дорогу, и сразу он остановил машину до Коктебеля, и сразу же они пошли через поселок к Сюрю-Кая, и еду купили уже по пути, чебуреки и шашлык из осетрины.

Жаровни стояли по всему Коктебелю, и осетрину жарили на них, как плотву какую-нибудь. Лазарь объяснил, что ее здесь так много, потому что привозят с Азова браконьеры. И когда он только успел это узнать? Впрочем, Глаша уже не удивлялась такой его способности – интересоваться сразу всей жизнью и сразу же разбираться в сплетении ее причин и следствий.

А вот про купальник она совершенно забыла. И что же теперь делать?

«И ничего! – Она произнесла это хоть и не вслух, но решительно. – Я его люблю, и… И все остальное – просто ханжество!»

– Что это у вас вид такой решительный? – сразу заметил он.

Глаша не ответила.

Но несмотря на свою решимость, одежду она с себя сбросила у самой воды и в море вошла так поспешно, что даже Лазаря опередила.

– Что так спешите? – засмеялся он у нее за спиной. – Видно, очень вы в горах устали!

Глаша поплыла прямо по лунной дорожке. Сердце у нее билось с быстрой радостью. Или со страхом – этого она не понимала. Плавала она каким-то непонятным стилем – колотила руками и ногами, разбрасывая брызги, – и брызги эти казались ей сейчас светящимися, лунными. Это было так удивительно! Ведь луна отражается только в больших пространствах воды, во всем море, а не в брызгах. Или нет? Сегодня все переворачивалось, все оказывалось не таким, как она привыкла, и, может быть, луна тоже, и море тоже?

– Видели когда-нибудь, как море светится? – Лазарь уже плыл рядом; он догнал Глашу в два взмаха. – Я раньше про это слышал только. Первый раз сегодня вижу.

От его рук вода расходилась не брызгами, а широкими волнами. И волны эти светились так, что свечение уже невозможно было считать лунной иллюзией. Оно было не серебристое, а зеленое, фосфорическое, завораживающее и таинственное.

– Ой! – От удивления Глаша даже воды хлебнула. – Что это?!

– Говорят, какие-то микроорганизмы, вроде планктона. От них в августе вода и светится.

Бледно-зеленые огоньки вспыхивали по всей поверхности моря, везде, где появлялись хотя бы маленькие всплески волн. А вокруг Лазаря сияние вообще ходило ходуном.

– А от вас до самой Турции волны идут! – засмеялась Глаша. – Как от Дядьки Черномора.

Она забыла, что на ней нет купальника и что она собиралась поэтому не высовываться из воды. Она подплыла совсем близко к нему и провела рукой по зеленой волне, вихрящейся вокруг его плеча. Под ее рукой эта волна засияла еще ярче.

Он замер; волны вокруг него исчезли. Потом они появились снова, нет, не появились – взметнулись, в самом деле как от сказочного Черномора. И Глашу он, казалось, не руками обнял, а этими светящимися волнами.

– Я так хотел вас увидеть!..

Море сказало это ей, но у моря был его голос.

Они покачивались на фосфорических волнах, и все, из чего они состояли, было у них общее – и друг с другом, и с морем. Море волновало их единой волной, сплетало их руки и ноги, соединяло губы…

Лазарь провел мокрой ладонью по мокрой Глашиной щеке. Потом, забывшись, коснулся ее щек обеими руками, и они оба сразу же погрузились под воду, потому что она забыла о том, чтобы держаться на плаву, и он, получается, забыл тоже.

– Давайте-ка на берег! – сказал он, выталкивая Глашу на поверхность. – Утонем – вот нам и алые паруса!

Про алые паруса ей было понятно. Наверное, Ассоль высматривала эти паруса точно на таком же берегу, а может быть, даже прямо на этом берегу; так она подумала.

В ту минуту, когда они выбрались на берег, луна скрылась за маленьким облачком. На минуту стало темно снова. И хорошо: можно было не думать про купальник.

Но Глаша и подумать об этом не успела – все мысли улетучились у нее из головы.

Лазарь обнял ее совсем не так, как недавно в горах, и не так, как только что в море, – теперь его объятия были сильны, страстны. Волны ходили теперь словно бы внутри его тела. И прикосновение его губ к ее губам тоже было уже совсем не такое, как в воде, – не быстрое и прерывистое, а долгое и сильное.

Безудержно целовались они на темном берегу, и луна, вышедшая из-за облака и засиявшая ярче прежнего, не прервала их поцелуя.

Чтобы не отрываться от его губ, Глаша привстала на цыпочки. От этого она покачнулась, он почувствовал это и наклонился, чтобы она могла его обнять. В глазах у нее потемнело от того, как склонил он голову, или не от этого совсем – ах да не все ли равно! Тьма безлунная стояла у нее в голове и пронзительный звон – в теле.

Она лишь на мгновенье вынырнула из этой тьмы и звона, когда почувствовала, что поцелуй прервался. Лазарь разомкнул руки, и Глаша испугалась – почему, что случилось? Но он только потянул ее вниз, на себя – он уже лежал на спине, на мелкой гладкой гальке. Она легла на него. Он был такой широкий! Кажется, ей руки пришлось бы раскинуть, чтобы дотянуться от плеча его до плеча.

– Я думал, что все же не стану… что смогу… – услышала Глаша.

Что означают эти его слова, она не поняла. Да они и не словами были, а стоном. В следующее мгновенье Лазарь вдруг перевернулся – с таким же стоном, то ли горестным, то ли страстным. Как будто землетрясение прокатилось под нею, потом над нею – таким мощным, неостановимым было его движение.

Береговая галька еще не остыла после жаркого дня. Она была плоская, и лежать на ней было не больно, даже когда Лазарь всем телом прижал Глашу к этим теплым камешкам. Глаша и сама подалась к нему снизу, обхватила его шею руками. Ей показалось, что ее колени упираются ему в живот и что ему это, может быть, больно, – и она развела колени, обняла его и ногами тоже.

И в то мгновенье, когда она вот так вот его обняла – всем телом, – то почувствовала, что ее тело приняло самое естественное, самое для себя привычное положение, но какая же могла быть привычка, ведь все это с нею впервые, вообще впервые, и дрожь бьет ее от сжигающего желания, от новизны всего, что сейчас происходит, и если бы желание было хоть чуть-чуть менее горячим, то она, наверное, закричала бы от боли, потому что боль эта нестерпима…

Кажется, она все-таки вскрикнула; Лазарь вздрогнул и на мгновенье замер над нею. Но только на мгновенье – он уже не мог себя остановить, да и не хотел, наверное; это Глаша не столько поняла, сколько почувствовала.

Если бы небо упало на землю, она восприняла бы это как самое естественное явление. То, что происходило с ней сейчас, было одновременно и естественным, и сверхобычным – как будто выворачивался наизнанку белый свет.

Свет был не белым, а темным. Глаша замерла под вздрагивающим Лазаревым телом. Она испугалась, когда он стал так сильно биться. Ей казалось, что это – вот это, чем все завершается для него, – должно бы происходить с ним как-то иначе, и она подумала даже: вдруг ему плохо? Вдруг ему так же больно, как ей сейчас? Нет, не подумала она это, как-то иначе это в ней появилось.

Когда чувствуешь, что в тебя словно лава вливается, есть ли в тебе место мыслям в такую минуту?

Она не испытывала ни наслаждения, ни восторга, ни ослепительной чувственной вспышки – ничего, о чем читала во всех книгах, где описывалось вот это соединенье, соитие мужчины и женщины, полюбивших друг друга. Соитие это должно было стать самым сильным, самым главным моментом близости, но так ли это, Глаша не понимала. Она чувствовала только, что соединение их тел – это как-то… не совсем важно. Может быть, потому, что близость соединилась с болью? Нет, неважна была и боль – вообще ничто физическое не было важно; да-да, именно так.

И все же то, что происходило с нею в эту минуту, невозможно было считать ни явлением разума, ни явлением духа. Сознание ее туманилось так, как может оно туманиться только от чего-то телесного. Нет, и не в телесности было дело. А в чем, Глаша не знала.

Она чувствовала, что все ее существо охвачено только что произошедшим с нею, и чувствовала она это именно всем своим существом, и чувство ее было неопределимо по времени – может быть, явилось мгновенно, а может, длилось бесконечно долго.

Его судороги закончились. Он лежал над нею так, словно то ли не мог, то ли не решался сдвинуться с места. Глаша тоже замерла. Она словно внутри скалы оказалась. Но тяжело ей не было: Лазарь опирался о гальку локтями. Теперь ей было уже и не больно, а потому счастье ее было абсолютным. Она оставалась бы внутри этой скалы вечно.

Но он все же приподнялся повыше, сдвинулся в сторону. Лег рядом. Глаша боялась дышать. Она не знала, что будет дальше. Ей вдруг показалось, что он сейчас встанет и молча уйдет. Почему он не поцеловал ее после того, как все закончилось? О чем он думает, лежа рядом с нею на спине и глядя в широкое звездное небо?

– Видно, очень я вас люблю, – вдруг сказал он. – Иначе смог бы не приехать.

Это было первое признание в любви, которое Глаша услышала в жизни. И услышала от единственного мужчины, от которого хотела бы его услышать. Но каким же странным оно оказалось! Что было в его голосе, когда он сказал «люблю», – горечь, тягость? И снова «вы», будто она ему по-прежнему чужая…

– Мне можно «ты», – чуть слышно проговорила Глаша.

Она боялась заплакать.

Наверное, слезы все же мелькнули в ее голосе. Лазарь вдруг вздохнул так, словно что-то взметнулось в нем, и обнял ее, прижал к себе.

– Люблю я тебя, Глашенька! – сказал он.

И как он это сказал!.. У нее дыхание занялось. И как целовал ее потом, твердыми губами скользя по ее губам, щекам, плечам, ладоням, как склонялся над ней, склонял перед нею голову тем мощным и покорным движением, которое так поразило ее, когда он обнял ее впервые… Могучая сила в нем жила, могучая и непонятная, и вся эта сила была отдана сейчас ей, весь он был отдан ей, но кем отдан, чьей еще большей силой – этого ни она не знала, ни он не знал, наверное.

– И всегда тебя буду любить. Вот ведь что, Глаша, – сказал он.

Что значит это уточнение, она поняла не очень. Но сердце у нее чуть не разорвалось от того, как он это произнес. От силы его слов и от его голоса.

– И я всегда, – только и смогла она выговорить.

Ее слова прозвучали наивно и, наверное, даже глупо. Но любые другие слова казались ей сейчас неважными.

Лазарь сел и, держа Глашу за плечи, посадил ее рядом с собою.

– На «вы» мое не обращай внимания, – сказал он. – Привык я так. Мама учительница, она даже первоклашек на «вы» всегда зовет, я и привык. Говорю машинально, а люди удивляются.

«Я не удивилась», – подумала Глаша.

– А ты не удивилась. – Он улыбнулся и коротко прижался щекой к ее макушке. – Я тогда, в поезде, всю ночь думал: что ж такое необыкновенное сейчас со мной было? И только одно себе мог ответить: а вот эта девочка и была, чудо серьезное, оттого и счастье во мне.

Он говорил все это так просто и так прямо смотрел на нее рембрандтовским своим светящимся взглядом, что она не понимала даже, что чувствует сейчас, счастье или растерянность.

Этого не может быть, но это есть. Она сидит у кромки светящегося моря, лунная дорожка убегает от ее ног к горизонту, ее обнимает мужчина, в которого она влюбилась с первого взгляда, этот мужчина говорит, что будет любить ее всегда, – и все это происходит так просто, как будто никак иначе и не могло быть в ее жизни.

– Ты же есть хочешь, – сказал Лазарь.

Кажется, впервые он ошибся в своих о ней догадках: есть Глаше нисколько не хотелось. Душа ее была переполнена, сердце билось не в груди, а во всем теле, и все тело помнило его руки, губы – его всего. Хотя не надо ведь было сейчас его помнить, он был рядом с нею, и его руку она чувствовала лопатками, как будто за спиной у нее росло дерево и обнимало ее крепкими ветвями.

Не отпуская Глашиных плеч, другой рукой Лазарь дотянулся до своего рюкзака, достал еду, которую они купили по дороге. Потом он все же отпустил ее плечи и встал. Глаше стало так жалко, что она не чувствует больше его руку!

– Куда ты? – спросила она.

Наверное, ее голос показался ему испуганным.

– Не бойся. – В темноте она не увидела, но расслышала, что он улыбнулся. – Дров соберу. Костер разведем, чаю согреем.

Он оделся и, всего шаг сделав в сторону, сразу же исчез. Глаша тоже стала одеваться. Как только она перестала его видеть, то сразу же почувствовала, что отовсюду наплывает на нее мрак, а от моря и гор веет холодом.

Но испугаться по-настоящему она не успела: Лазарь вернулся в самом деле очень скоро. И костер запылал у него под руками сразу, и над костром он сразу же подвесил на ладно составленных палках какую-то необыкновенную металлическую фляжку, которую тоже извлек из рюкзака…

Глаша следила за всем, что он делает, как завороженная.

Она с детства могла целые дни проводить в музеях, могла до бесконечности рассматривать художественные альбомы, которые удавалось достать во Пскове, и весь свой первый московский год тоже путешествовала по музеям, – в общем, она знала, каковы бывают явления красоты.

Но такого явления, каким были движения его рук, разворот его плеч, да вся цельность его существования, – такой красоты ей видеть не приходилось.

Она смотрела, как он заваривает во фляжке чай, и не только чувствовала, но твердо знала, что могла бы смотреть на это вечно.

– Ну вот, – сказал Лазарь. – Чай готов, и еда согрелась.

– Помнишь, как ты меня картошкой кормил возле Белого дома? – спросила Глаша.

– Конечно.

– Я тебя потом искала-искала, а найти не смогла.

Тогда, возле Белого дома, она проснулась на рассвете от того, что Лазарь осторожно поглаживал ее плечо. Глаша села на сдвинутых креслах, не понимая, где она, что с ней и почему она проснулась с таким отчетливым чувством счастья.

Прежде чем она успела все это понять, Лазарь сказал, что опасности теперь уже нет, а потому пусть она остается здесь, если хочет и дальше наблюдать ход истории, но ему срочно надо идти вон туда – он махнул рукой в сторону Белого дома, – потому что там… Объяснить, что там и зачем ему надо туда идти, он не успел: все мужчины, у которых были автоматы, куда-то двинулись вдруг и разом, и он двинулся вместе с ними, и Глаша мгновенно потеряла его из виду.

– Я на следующий день в Америку улетел, – сказал он. – Я ведь потому в Москву тогда и ехал, что гарвардская стипендия решиться должна была. Выяснил, что дали мне ее и что лететь можно хоть завтра, да тут вся эта передряга началась, ну и пришлось на некоторое время задержаться. Я тебя вспоминал, Глаша. – Голос его коротко дрогнул, но сразу же выправился снова. – Думал, за год забуду, но нет. Ну, давай ужинать.

Шашлык из осетрины разогрелся на мелких углях, получившихся из веток, и стал вкусен необыкновенно. Но Глаша почти не чувствовала его вкуса – она смотрела, как ест Лазарь, и так была от этого счастлива, будто не он согрел для нее еду, а, наоборот, она для него, а он будто бы поймал эту рыбу неводом, или чем там ловится рыба у самого синего моря…

«Я бы его не заставляла с глупостями к Золотой рыбке бегать, – подумала она. – Мне бы и корыта хватило. И корыта даже не надо. Только бы он был со мной».

Мысль была такая детская, что она смутилась и даже краской залилась; хорошо, что в темноте было не видно. Ей показалось, что Лазарь может догадаться, о чем она думает.

Но он в этот момент занят был тем, что свинчивал с фляжки крышку, охлаждал ее на камнях и наливал в нее чай для Глаши.

– Согреешься, но не обожжешься, – сказал он, прикоснувшись к чаю губами. – Пей.

И она стала пить чай, а он держал горячую металлическую чашку из крышки у ее губ, словно поил ребенка.

Потом выяснилось, что в рюкзаке у него есть также и одеяло, и они легли прямо на гальку, укрывшись этим одеялом, которое оказалось легким, но теплым необыкновенно, а может, дело было не в одеяле, а в горячем обхвате его рук, ну конечно, в этом – Глаша уместилась в этом обхвате вся, и в нем же уместился, ей казалось, весь мир. Во всяком случае, все, что было ей в этом мире необходимо.

«С тех пор прошло пятнадцать лет. Все изменилось, и очень сильно. Или не изменилось, а с самого начала было не таким, каким казалось в юности. Да и не все ли равно – таким, не таким… Может, юность и должна быть наивной, но наивность в сколько-нибудь взрослые годы – это в лучшем случае недальновидность, а чаще просто глупость. У меня нет причин считать себя глупой. Значит, время моей наивности прошло. Стоит об этом сожалеть или нет, но это свершившийся факт: оно прошло, и безвозвратно».

Наверное, она понимала это и раньше – у нее действительно не было причин сомневаться в здравости своего ума. Вообще, с тех пор как иерархия человеческих способностей стала ей ясна, Глаша считала здравость ума своим единственным талантом, и этот талант представлялся ей не таким уж малым. Во всяком случае, как она однажды с удивлением поняла, самый обыкновенный, не отмеченный ни единой искрой Божьей, но просто здравый ум встречается в жизни гораздо реже, чем она могла предположить.

И вот этим своим здравым умом она понимала, что время ее наивности давно прошло. Жизнь ее давно уже идет по взрослым правилам, и глупо делать вид, будто это не так.

Глава 14

У вагона Глашу ожидал Константин. Он не предупредил, что будет ее встречать, но вообще-то можно было в этом не сомневаться, хотя она не говорила Лазарю, что уезжает.

– Как доехали, Глафира Сергеевна?

Поведение Константина, как всегда, было безупречным и безусловным. Не водительское дело спрашивать, как она отдохнула, – он и не заходит дальше обычной вежливости и спрашивает только о том, как доехала.

– Спасибо, Костя, – ответила она. – Благополучно.

– Лазарь Ермолаевич в Китай улетел, – сказал Константин, снимая с подножки чемодан и подавая Глаше руку, чтобы она сошла на перрон. – На час вы с ним разминулись.

И опять – только информация, отвечать не требуется.

Поезд как вид транспорта Лазарь не признавал – на псковском небольшом аэродроме у него стоял в ангаре самолет, на котором он и перемещался во все точки мира, представляющиеся ему слишком отдаленными для поездок на машине.

На заднем сиденье «Мерседеса» лежал букет разноцветных роз – белых, желтых, алых, пепельно-сиреневых и лиловых в бордовую полоску. Лазарь не мог запомнить, какой именно цвет ей нравится, а потому всегда покупал все, какие ему могли предложить. Он почему-то считал, что Глаше будет неприятно, если он ошибется с цветом, сколько она ни пыталась его убедить, что это не имеет ни малейшего значения.

Глаша села рядом с букетом.

– Куда поедете, Глафира Сергеевна? – спросил Константин.

– В Петровское.

Что Константин примется развлекать ее пустыми подорожными разговорами, можно было не опасаться. На любой ее вопрос он ответил бы ясно, развернуто и исчерпывающе, но приставать к ней с беседами, а уж тем более с расспросами – это было исключено.

Лазарь считал Константина во всех отношениях идеальным водителем и всегда присылал к Глаше именно его. Иногда ей даже любопытно было: а кто приедет, если как раз в нужное ей время Константин и самому Лазарю понадобится? Но проверить это у нее не было случая: такого совпадения не бывало ни разу.

– Как твой сын, Костя? – спросила она. – Трудно ему заниматься?

У Костиного семилетнего Ванечки полгода назад обнаружили абсолютный слух. Вызванному в школу отцу немедленно заявили, что ребенок должен серьезно заниматься музыкой и для него следует приобрести инструмент. Узнав, что под инструментом подразумевается дорогое и громоздкое фортепиано, Константин сделал вывод, что разговоры о слухе – от лукавого и дело лишь в том, что учительнице музыки требуется как можно больше часов для полноценной учебной нагрузки.

Все это он и сообщил Глаше полгода назад в ответ на ее вопрос о том, как его сын чувствует себя в первом классе. Глаша тогда с резкостью, вообще-то ей не свойственной, сказала, что не следует судить о том, чего не понимаешь, и уж тем более не следует исходить из подобных суждений, решая судьбу ребенка. Константин вежливо кивнул, соглашаясь, что Глафира Сергеевна в музыке, конечно же, разбирается получше, чем он, однако понятно было, что не убедила она его нисколько. Это так рассердило Глашу, что вопреки обыкновению она рассказала обо всем Лазарю. Тот только плечами пожал и, не утруждая себя разъяснениями, в приказном порядке выдал Константину ссуду на приобретение инструмента, а когда Глаша заметила, что имела в виду совсем другое и что неловко вводить человека в расход, смысл которого ему непонятен, – жестко отрезал:

– Да, я мог бы подарить ему пианино для ребенка. Но не подарю. Здоровый парень, зарабатывает прилично – пусть себе в чем-нибудь откажет. Ему только на пользу пойдет. – И добавил уже помягче: – Глаша, люди в большинстве своем ценят только то, что стоило им денег. Нравится нам это или нет, но это так.

Согласна она с этим была или нет, но возражать ему было бесполезно.

– Да вот нетрудно Ваньке оказалось, – ответил Константин. – От пианино не отогнать. Кто б подумал! Подвижный же пацан, а часами сидит, занимается. Двумя руками уже играет, и душевно так. «Осенняя песня» прямо до мурашек пробирает. Это Чайковского, – уточнил он.

Глаша улыбнулась.

«Интересно, пробрала бы его «Осенняя песня», если бы бесплатно досталась?» – подумала она.

Но спрашивать не стала.

– Ну и хорошо, – сказала она. – Мы его еще в Московской консерватории будем слушать. Или в Карнеги-холле.

Мама гостила у подруги в Архангельске, поэтому останавливаться во Пскове не было необходимости. И Глаша была этому рада: ей не хотелось сейчас расспросов, пусть даже маминых, не хотелось разговоров. Ей надо было подумать. И дорога до Пушкинских Гор – в полях, в лесах, в молчании – подходила для этого как нельзя лучше.

То, что сказал ей Виталий, что он ей предложил, было существенно и важно. Только теперь она поняла, насколько для нее важны его слова, вообще все с ним связанное. И, поняв, удивилась, что это именно так. Пока они проводили время вместе – беседовали, гуляли по Барселоне, ездили по каталонскому побережью, – его присутствие казалось настолько естественным, что не удивляло, так же как и не тяготило.

А вот теперь она именно удивилась – тому, что так напряженно и с таким волнением думает о человеке, который при встречах вызывал у нее только приязнь, не более.

Теперь она видела в памяти весь его облик, и не только то, что было в его облике внешним, что действительно было видимо – крупные черты его лица, доброжелательный взгляд, – но и то, что было его внутренней составляющей, во всяком случае, в ее понимании: ум, ироничность, не переходящую в холодность или тем более в цинизм, его способность к сложным суждениям и потребность в них… Все это, отдалившись, превратившись в воспоминание, стало вдруг волнующим, каким-то очень значительным. Настолько значительным, что от осознания этого у нее замирало сердце.

Такая связь между сознанием и сердцем была для нее новой и странной. До сих пор Глаша была уверена, что сердце соединяется с разумом каким-то более сложным способом. И вдруг выяснилось, что прямой путь от разума к чувству не только возможен, но даже естественен для нее.

«А чему я, собственно, удивляюсь? – подумала она. – Ведь я вся в этом – именно мысль обычно и порождает во мне… Не знаю, чувство ли в данном случае, может быть, не стоит именно так это определять. Пока не стоит…»

Но как она ни осторожничала в своих мыслях о Виталии, все же в них была та определенность, которую Глаша не привыкла путать ни с чем и на которую привыкла отвечать себе честно.

Он понравился ей, это безусловно. Ей было с ним интересно и приятно, и ей хотелось бы увидеть его снова. И все это – очень немало. Во всяком случае, за пятнадцать лет это произошло с нею впервые, и даже если произошло только потому, что она устала… Все равно это произошло, и причина не имеет значения.

«Зачем я от самой себя увиливаю? – подумала Глаша. – Должно было это случиться рано или поздно, вот и случилось».

Когда она сказала себе об этом прямо, хотя бы и мысленно только, ей сразу стало легче.

К тому же и дорога шла уже через последний лес, за которым начиналось Святогорье, и, как всегда это бывало, с приближением этих мест сердцу ее становилось веселей без всякой даже кружки.

На работу ей только через два дня, а сегодня в музее и выходной к тому же. Будет у нее время привыкнуть к привычному и определить в нем место новизны, которая появилась вдруг в ее жизни.

Дом, в котором Глаша жила, стоял недалеко от озера. Константин остановил машину у забора.

Пока он доставал из багажника чемодан, Глаша открыла калитку, запутавшуюся в траве, и пошла к крыльцу. Между плитами дорожки тоже проросла трава, ветки яблонь за месяц стали тяжелее и ниже склонились к земле.

В доме было холодновато: уже чувствовалась ранняя северная осень.

– Отопление посильнее включим, Глафира Сергеевна, или печку затопить? – спросил Константин, входя в дом вслед за нею. – Или камин, может?

Когда в доме сделали ремонт – поменяли, как Лазарь сказал, всю начинку, – то отопление обустроили каким-то незаметным образом. Трубы и батареи не были видны, и если топилась печка-голландка, то создавалась иллюзия, будто от нее-то и идет все тепло.

Когда Глаша подумала об этом сейчас, после Костиного вопроса, эта мысль почему-то показалась ей неприятной. Да не почему-то: ей неприятно стало думать обо всех иллюзиях своей жизни, вот и об этой, очень маленькой, тоже.

– Ничего не надо, Костя, я сама, – ответила она. – Спасибо, что встретил.

Он положил на стол букет, который принес из машины – Глаша забыла его взять, – набрал воды в вазу, стоящую посередине стола, обрезал концы цветочных стеблей и поставил розы в воду.

– Спасибо, – повторила она.

– Чемодан наверх отнести? – поинтересовался Константин.

– Не надо, я его здесь разберу, – отказалась Глаша.

– До свидания, Глафира Сергеевна, – сказал он. – Отдыхайте. Если понадоблюсь, звоните.

Константин вышел. Пронесся по траве шелест, когда он открывал калитку. Машина отъехала от дома почти бесшумно, а после этого тишина наступила совсем уж полная. Глаша присела на стул у стола, привыкая к такой совершенной тишине.

Розы стояли прямо перед нею. Казалось, что они пытаются заглянуть ей в глаза.

Разбирать чемодан она не стала. Это можно было сделать и позже, а сейчас ей хотелось выйти из дому.

В выходной в Петровском парке было пусто. Только охранник поздоровался с нею у ворот, а больше никто и не встретился, пока она шла по широкой липовой аллее к беседке-гроту.

Когда Глаша только приехала в Пушкинские Горы, только стала работать в музее, ей нравилось сидеть в этом гроте, смотреть на озеро, на Михайловское, стоящее на противоположном берегу, на Савкину горку. Хотя, наверное, нравилось – это было неправильное слово. Все ее существо было так потрясено тогда, такое горе и смятение царили в ее душе, что простым чувствам не было доступа к ее сердцу, а ясным мыслям – к разуму.

Но теперь она посидела в гроте со спокойной радостью, потом прошлась по парку, потом вышла на дорогу к Тригорскому и дошла туда очень скоро и без усталости.

В отличие от упорядоченного Петровского, парк в Тригорском казался запущенным – в самом деле приютом задумчивых дриад; Глаша была уверена, что Пушкин написал это не о Михайловском, а именно о Тригорском, в которое ездил к своим прелестным соседкам. Хотя дело было лишь в том, что в Петровском парк был разбит на французский манер, а в Тригорском на английский.

Но как бы там ни было, а думалось в Тригорском хорошо, и потому Глаша чувствовала себя в этом парке именно дриадой. То есть чувствовала бы, если бы не ее до смешного маленький рост и ничем не примечательная внешность.

В этом парке не было ничего музейного, нарочитого – он уже двести лет был частью такого великого вымысла, перед которым блекла пресловутая правда жизни. И белая скамья, на которой Татьяна ждала объяснения с Онегиным, после того как отправила ему письмо, была частью правды большей, чем любая обыденность, а может, и большей даже, чем само человеческое существование.

Обычно Глаша обходила онегинскую скамью стороной; у нее были на то свои причины. Но сейчас она с удивлением поняла, что спокойно смотрит, как скамья эта белеет под деревом, и в сердце ее при этом ничто не отдается болью.

«Я должна решиться, – с этим удивляющим ее саму спокойствием подумала Глаша. – Я захотела изменить свою жизнь, может быть, я только почувствовала смутно, что хочу этого, – и жизнь сразу же подсказала мне, что это можно сделать. Такие подсказки не бывают случайными. Значит, мое намерение не было минутным порывом. И, значит, я не должна от него отказываться».

От этой мысли ей стало легко и понятно стало, зачем пришла она в парк.

Глаша пошла по тропинке к баньке, к зеленой беседке, окруженной трехсотлетними липами. Пройдя несколько шагов, она оглянулась.

Онегинская скамья белела на темной траве так пронзительно, словно от нее самой исходили слова: «Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой…»

Они не сбылись, эти слова. Они остались только в книге да в холодеющем вечернем воздухе этого парка. Они были прекрасны, но жизнь их отринула.

Глава 15

Глаша видела сон и во сне же пыталась понять, что он означает.

С ней часто такое случалось. Видимо, это было признаком того, что вся ее жизнь, даже подсознательная, контролируется разумом. Она относилась к этому спокойно, полагая – что ж, пусть это кажется скучным, но это лучше, чем если фантомы подсознания, ничем не удерживаемые, врываются в жизнь и бессмысленно ее сокрушают, да еще не только свою, но и чужую жизнь тоже.

А этой ночью ей снилось, будто в какой-то деревне, или не в деревне даже, а просто посреди лугов все собаки, кошки, птицы и цветы поменялись местами. Они сделали это, чтобы никого не обижать – никого не ловить, не срывать, ни на кого не лаять и никого не догонять. Это было так красиво и так странно!..

Что означает этот сон, Глаша не понимала, ни пока он длился, ни когда вдруг прервался и она открыла глаза.

Она открыла глаза и все-таки не сразу поняла, почему проснулась. А когда поняла, Лазарь уже прошел от порога к кровати и присел на ее край. Свет он не включил, но шторы были задернуты неплотно, и его силуэт был отчетлив в свете узкого лунного луча.

Он сидел на краю кровати и молча смотрел на Глашу. Конечно, видел, что она уже проснулась, но все же не произносил ни слова.

Глаша нарушила молчание первой.

– Здравствуй, – сказала она. – А Костя говорил, что ты в Китай улетел.

– В Москве развернулся, – ответил он и приложил ладонь к ее щеке.

– Что-то случилось?

– Ты приехала. Подумал, что уезжать, тебя не повидав, это… В общем, это глупо.

И раньше бывало, что он менял ради нее свои планы, но если раньше это льстило ее чувству или хотя бы самолюбию, то сейчас она вдруг поняла, что это не имеет для нее значения.

Он легок на подъем, он сам руководит своей жизнью, и если он счел возможным провести вот этот вот кусочек своей жизни так, а не иначе – значит, ему того захотелось. И то, что он развернул самолет в Москве, не вылетев в Китай, не означает ничего, кроме перемены его желаний. А желания свои каждый, в конце концов, имеет право менять по собственному усмотрению; в этом нет ничего особенного. Да у Лазаря такая перемена может иметь и обычную деловую причину: из Китая поставляется сырье для его заводов, и не исключено, что ему просто удобнее полететь туда не сегодня, а завтра.

Зачем она говорит себе все это, Глаша не знала. У нее не было нужды оправдываться ни перед собой, ни тем более перед ним.

Лазарь молчал. Он не отнимал ладонь от ее щеки. Она молчала тоже и тоже оставалась неподвижной.

Глаза привыкли к темноте, и она могла уже разглядеть не только его силуэт, но и лицо. Она видела его почти так же ясно, как днем. А может, просто знала черты его лица так хорошо, что ей казалось, будто она их видит.

Виски у него были седые, но это не значило, что он постарел. Еще в то утро, когда они проснулись на морском берегу, Глаша впервые заметила седину у него на висках и удивилась, а он объяснил, что это ничего не значит – отец тоже начал седеть еще до тридцати.

Вот грузнее он сделался с годами, это правда. При его стати это было, может, и не очень заметно, но ходить он стал тяжелее, да и абрис его лица был уже не так отчетлив, как в молодости.

И глаза… Глаша помнила, какими они были, – то шальными, как на площади перед Белым домом, то счастливыми, как на берегу Лисьей бухты и потом, много раз потом, – но всегда светились тем светом, который она, вызывая у Лазаря усмешку над ее художественными вымыслами, называла рембрандтовским.

Света этого больше не было. Просто глаза – карие. По-прежнему красивые.

– Как ты отдохнула? – спросил он.

Она уехала, не сообщив ему, что взяла путевку в Испанию. Но когда он позвонил ей в отель, то сказала, где она. Она не говорила ему, что уезжает в отпуск, не потому, что хотела скрыть это от него, а просто… Просто все шло к тому, что это становится неважно между ними.

– Я отдохнула хорошо, – ответила Глаша.

Если бы она не чувствовала его ладонь на своей щеке, то этот обмен фразами показался бы ей пустым. Но в его прикосновении она слышала совсем другие слова, другие вопросы.

«Ты помнишь меня? – спрашивала у ее щеки его ладонь. – Ты меня все еще любишь?»

Она ясно слышала это. Но что ответить, не знала.

Лазарь вздохнул и убрал руку.

– Можно, я у тебя останусь? – спросил он.

Зачем он об этом спрашивает, непонятно. У него есть ключи от дома, в котором она живет. Дом этот вообще принадлежит ему. Он вошел ночью без звонка во входную дверь и без стука в дверь спальни.

– Останься, – ответила Глаша.

«Что бы он сделал, если бы я сказала «не надо»? – вдруг подумала она. – Ушел бы?»

Но спрашивать не стала.

– Позови водителя, – сказала она вместо этого. – Пусть в кабинете переночует.

– Я его отпустил.

Ну и какова в таком случае цена его деликатным вопросам?

– А что бы ты делал, если бы меня дома не оказалось? – не удержавшись, спросила Глаша. – Или если бы я…

– Не знаю, – ответил он.

Это была правда. Он действительно не знал.

Наверное, в своих делах он осторожен и расчетлив, ну да, конечно, иначе не стал бы тем, кем стал. Но в отношениях с ней расчета не было никогда – Лазарь делал только то, чего не мог не сделать, и делал всегда без промедления. Между его желаниями и его поступками по отношению к ней никогда не бывало зазоров.

Он снял пиджак и повесил на стул, бросил галстук поверх пиджака. Даже в почти полной темноте его рубашка белела ослепительно, как всегда.

– Полотенце в комоде, – сказала Глаша уже ему в спину.

Она слушала, как шумит в ванной вода, и думала, что будет, когда он вернется, ляжет рядом. У нее было такое чувство, будто она ему изменила. Хотя не только измены не было, но даже мыслей об измене, даже того, что в старых романах принято было называть нескромными желаниями. И неловкости она поэтому не чувствовала никакой.

То, что чувствовала она сейчас, далеко отстояло от таких мелких переживаний, как неловкость.

Жизнь ее могла перемениться. И она должна была переменить свою жизнь.

Лазарь вернулся, лег рядом. От него веяло свежестью, словно он не душ принял, а Сороть переплыл. Ну да просто душ был контрастный, наверное.

Он лежал рядом, не придвигаясь.

– Почему ты меня не обнимешь? – спросила Глаша.

В их первую ночь на берегу бухты он тоже лежал рядом с ней неподвижно, но тогда она не решалась его спросить почему. Теперь ей и решаться не надо было – спросила, и все.

– Волнуюсь, – ответил он.

– О чем?

– Что ты меня не хочешь.

– Почему ты вдруг об этом подумал?

Она пожала плечами в темноте.

– Не вдруг. Я и всегда об этом думал. Что вот приду, а ты меня больше не хочешь. Разлюбила.

– Ты хочешь сказать, что думал так все пятнадцать лет?

– Да.

– Лазарь, у нас с тобой странный происходит разговор, ты не замечаешь?

– Замечаю. Как будто я тебе чужой.

– Ты мне не чужой.

– Только отвыкла ты от меня за месяц, да?

Он произнес это так жалобно, так опасливо даже, что Глаша невольно улыбнулась.

– Нет.

Она тихонько подышала ему в ухо. Он вздрогнул, как маленький, и сразу же притянул ее к себе.

– Тогда хорошо, – сказал он и поцеловал ее – тоже тихонько, будто проверяя губами: правда не отвыкла?

Только первым поцелуем он что-то проверял, да и то ей показалось, может. А следующий был уже совсем его поцелуй – самозабвенный, страстный, наполненный и переполненный всем, что составляло его натуру, что было, возможно, тайной для других, но не для нее.

Только властности, которая вообще-то была одной из самых заметных его черт, не бывало в его поцелуях никогда и нынешней ночью не было тоже.

Глаша повернулась к нему, обняла… И вдруг поняла, что в самом деле его не хочет. Это было так неожиданно, так странно!

Когда-то, в первое их время, близость не доставляла ей настоящей радости – такой, какую доставляло просто его появление, его улыбка, свет в его глазах, поцелуи и особенно слова, которые он шептал ей потом, в темноте, сбиваясь и задыхаясь.

Но время такой ее физической безрадостности было недолгим и вскоре прошло. И какой же страстью к нему оно сменилось! Когда Лазаря не было с нею, Глаша, бывало, просыпалась ночью от того, что все ее тело звенело от желания, от неудержимой тяги к нему. Ее бросало то в жар, то в холод, зубы у нее стучали, словно в лихорадке, и больно было притронуться к собственной коже. Она и не предполагала в себе такой страстности; в его отсутствие это качество становилось для нее просто мучительным.

Но когда он появлялся, все оказывалось к месту – и тяга, и жар, и любовная горячка. Он был неутомим, и все вершины, пики наслаждения – все, что называлось так пошло, но на самом деле было так прекрасно, – все это она узнала с ним сполна.

И вдруг это кончилось. Вот сейчас, этой ночью. Именно этой. От такого явного совпадения – стоило ей подумать о том, чтобы изменить свою жизнь, и вот эта перемена уже и началась, сразу, – от этого Глаше даже не по себе стало.

Ей не хотелось, чтобы Лазарь это почувствовал, и она поскорее обняла его. Это получилось у нее как-то слишком торопливо, но вряд ли он мог уже ее торопливость заметить.

Глаша считала себя слишком маленькой и слишком тусклой спичкой для того, чтобы поджечь такую махину, как он. Но именно так это и происходило: Лазарь загорался от одного прикосновения к ней. Может, если бы они жили вместе постоянно, то это было бы как-то иначе, тем более теперь, когда ему уже сорок пять; она не знала. Но во время их встреч, то частых и долгих, то редких и кратких, это всегда бывало так.

И так же было на этот раз.

Он не был изобретателен в близости – ему это было не нужно, во всяком случае, с ней, да и ей это было не нужно тоже. Сверху, снизу, сбоку – не все ли равно? В их отношениях, в том числе и физических, не было ничего абстрактного, умозрительного. При всем их немалом общем опыте они не знали, как надо, как должно быть, и не стремились узнать; во всяком случае, Глаша не стремилась. Ей было с ним хорошо, потому что она его любила.

И вот сегодня все было как всегда, и он был точно такой, как всегда, и точно так же кровать ходила ходуном под его тяжелым телом, и точно так же Глаша не ощущала его тяжести, потому что в страсти своей он был осторожен с нею, – ничего не изменилось против обычного. Но при всей этой неизменности желание ее не то что не было удовлетворено – оно даже не забрезжило у нее внутри и, значит…

О том, что же это значит, думать она не хотела.

Она просто обнимала его ногами, руками, прижималась снизу к его груди и ждала, когда все закончится. По счастью, ей никогда не приходилось слышать от него какие-нибудь идиотские вопросы – «уже можно?» или «ты успеваешь?», – направленные якобы на то, чтобы совместить эти самые вершины и пики, а на самом деле лишающие близость смысла, потому что какой же смысл, если это нужно спрашивать и разъяснять? О том, что подобные вопросы задаются мужчинами, Глаша вообще узнала стороной, из какой-то газетной статьи, а Лазарю с той самой секунды, когда он ее обнимал, становилось не до вопросов, как и ей самой.

Всегда это было так. Но сегодня – иначе. Глаша ждала, когда все закончится.

Он вздрогнул, замер – и забился, застонал. Они долго не виделись, он не мог – или не захотел? – себя удерживать, поэтому все произошло быстро.

Потом он лег на спину, притянул Глашу к себе, чуть сжал ее плечо, но поспешно отпустил: наверное, вспомнил, как сжал его вот так вот однажды, а у нее на плече потом синяки проступили. Он тогда так расстроился, будто это не синяки были, а резаные раны.

Глаша поняла, что он это вспомнил, и потерлась щекой о его плечо. Она не хотела, чтобы он догадался о перемене, которая произошла с ней этой ночью. Может, это было с ее стороны малодушием, но – не хотела.

– Глаша, – сказал он, помолчав, – если ты захочешь от меня уйти, не смогу ведь я тебя удержать.

– Не сможешь? – растерянно переспросила она.

– Не стану.

Они молчали. Лазарь сел, потянулся к своему пиджаку, достал из кармана сигареты. Он по-прежнему курил «Житан» – как тогда, в поезде.

Глаша не курила в спальне, но дым от его сигареты ей не мешал, он это знал и всегда курил в ее постели.

Щелкнула зажигалка, задышал у его губ сигаретный огонек.

– Зачем ты мне это говоришь? – чуть слышно произнесла Глаша.

Она чувствовала, что щеки у нее пылают жарче дышащего сигаретного пепла.

– А что еще я могу тебе сказать? Как ты решишь, так и будет.

Его проницательность иногда казалась ей пугающей, какой-то сверхъестественной. Ну как он узнал?.. Да и что узнал, Господи?! Она и сама ничего еще не знает.

– Расскажи про Испанию, – попросил Лазарь. – Что самое интересное было?

Времени у него всегда не хватало, и поэтому он всегда просил ее рассказывать сразу о самом интересном, что было в путешествии, в книге, в фильме. Как голливудский продюсер. Глаша где-то слышала, что голливудские продюсеры читают первые три страницы из присылаемых им сценариев, и если на этих трех страницах ничего их не увлечет, то дальше читать уже не станут.

Действительно ли голливудские продюсеры так поступают, она не знала. Но Лазарь всегда действовал именно так. И не очень было понятно почему – из-за своей жесткой взрослой занятости или, наоборот, из-за совсем не взрослого своего интереса к жизни. Наверное, в равной мере из-за того и из-за другого.

Глаша никогда не знала затруднений в том, чтобы отыскать для него самое интересное в ворохе своих впечатлений. Вот и сейчас она собралась уже рассказать ему, что крыши домов, построенных Гауди, повторяют форму осенних листьев, – и вдруг поняла, что не может рассказать ему об этом. Потому что об осенних листьях крыш рассказывал ей Виталий и оттого эта барселонская подробность перестала быть подробностью общей и обыкновенной, а появилось в ней что-то личное и даже тайное.

«А ведь это всегда теперь будет так, – поняла Глаша. – О Виталии я вспоминаю и вспоминаю, помимо собственной воли. И я просто не смогу скрывать это от Лазаря. У меня не получится, даже если бы я этого хотела. А разве я этого хочу?»

Не хотела она ничего скрывать, это было ей понятно. Но все остальное – вся ее дальнейшая жизнь – непонятно ей было совершенно.

– Барселона – красивый город, – проговорила она.

Лазарь вздохнул.

– Ты устала, – сказал он. – А за мной в шесть утра машина придет. Давай поспим.

Он лег, обнял ее. Что-то прощальное было в том, как он это сделал.

И не знала она, что чувствует от того, что это понимает, – горечь или облегчение?

Глава 16

Глаша работала в Пушкинском заповеднике десять лет. И не было за эти годы ни дня, когда она почувствовала бы недоумение, разочарование, досаду или посетило бы ее ощущение бессмысленности того, чем она занята.

Конечно, люди жили здесь так же, как повсюду. Их отношения друг с другом и с собственной жизнью трудно было считать абсолютно осмысленными. Но смысл этих мест заключался не в людях – он был необъясним словами, неуловим и вместе с тем так очевиден, что его не надо было даже искать.

В первый после отпуска рабочий день Глаше ни свет ни заря позвонила Галя Коновалова и попросила провести вместо нее экскурсию для американцев из Калифорнийского университета. Почему она не может сделать это сама, объяснять было не надо: сипящий, то и дело срывающийся на шепот и писк Галин голос являлся убедительным объяснением. И хотя с тех пор, как стала научным сотрудником, Глаша экскурсий уже не проводила, но, конечно же, уверила Галю, что та может спокойно пить горячее молоко с медом и за американцев своих не волноваться.

Она вышла из дому рано. Настоящая золотая осень еще не началась, и Глаша об этом жалела. Листья, трава – все казалось ей уже слишком тусклым для лета, но еще недостаточно пронзительным для осени.

Наверное, дело было в том, что она во всем любила определенность. И не сказать, чтобы ее радовало это свойство.

Глаша подошла к турбюро как раз, когда перед ним остановился автобус с американцами. Она вошла в автобус, поздоровалась, рассказала, в какой последовательности обойдут они Пушкинский заповедник… В этих фразах не было еще ничего индивидуального, они не требовали ни размышлений, ни чувств.

А вот дальше, когда приехали в Михайловское, обойтись без чувств Глаша уже не могла. Она знала, что в ней нет ни капли той наивной восторженности, которая в женщине ее возраста сродни идиотизму, но точно так же знала, что не умеет рассказывать, пользуясь готовой схемой.

Однажды она услышала, как знаменитый режиссер говорил в интервью, что каждый новый фильм надо снимать, будто впервые. Весь твой опыт не может, не должен тебе пригождаться, говорил он, иначе искусство пойдет к черту, как бы велик этот твой опыт ни был.

«Ну а я-то при чем? – вспомнив сейчас эти слова, подумала Глаша. – Я же не режиссер, не художник, у меня нет никаких талантов. И может быть, мое чрезмерное волнение перед тем, чтобы просто рассказать туристам о Пушкине, выглядит просто глупо».

Но особенно раздумывать на эту тему было некогда. Автобус остановился на автостоянке Михайловского.

– В усадебный парк и к дому мы с вами пройдем через праздничную поляну и через горбатый мостик над прудом, – сказала Глаша.

– Почему поляна называется праздничной? – тут же спросил пожилой благообразный дядечка, держа наготове блокнотик.

Ясно было, что на протяжении всей экскурсии он задаст множество вопросов, и, скорее всего, большинство из них будут связаны с какими-нибудь малозначительными подробностями жизни, и даже не обязательно пушкинской жизни.

Таких дотошных посетителей – неважно, соотечественников или иностранцев – мгновенно распознавали все экскурсоводы. Они приезжали сюда в те времена, когда в Пушкинском заповеднике работал экскурсоводом Довлатов, и в более ранние времена, конечно, приезжали тоже, и трудно было ожидать, что наступят времена, когда переведутся люди, наделенные свойствами такого необъяснимого назначения.

– Название связано с тем, что на этой поляне в день рождения Пушкина проходят поэтические праздники, – объяснила Глаша.

В отличие от Довлатова, ее не раздражали не только второстепенные, но даже самые экзотические вопросы дотошных посетителей. Ну, это и понятно: Довлатову талант мешал ровно относиться к бессмыслицам бытия, а ей-то ничего не мешало.

Глаша всегда отмечала отсутствие у себя талантов спокойно, без малейшего сожаления. Ей даже и непонятно было, как можно переживать по этому поводу, и восклицания на тему «почему люди не летают, как птицы» вызывали у нее недоумение. Ну, не летают. Зато думают, замечают красоту, да мало ли что еще! Любят.

К тому же она знала, что наделена способностью испытывать счастье, когда ей приводится видеть создания тех, кто отмечен талантом, и с годами поняла, что такая способность тоже дается не всем.

В общем, сожалеть об отсутствии у себя какого-либо самостоятельного дарования было бы с ее стороны просто глупо.

– «Бешенство скуки пожирает мое существование», – сказала Глаша, когда шли через парк к дому. И пояснила: – Так Пушкин писал своим друзям, когда оказался в Михайловском.

– Почему? – сразу же спросил дядечка.

– Потому что он находился здесь в ссылке, – ответила Глаша. – Ему было запрещено выезжать отсюда. И его угнетала несвобода.

Дядечка удовлетворенно кивнул. Про несвободу ему было понятно, как любому американцу.

Глаша вспомнила вдруг, как сама она впервые приехала сюда. Как шла через парк под огромными елями, и слезы текли по ее щекам дождевыми дорожками, и прозрачные нежные липы аллеи Керн, пересекающей еловую аллею, шептались, словно советовались друг с другом, как ее успокоить, а она успокоиться не могла и, свернув направо по дорожке, пошла, все ускоряя шаг, к черному Ганнибалову пруду, и хотелось ей тогда только одного – броситься в этот пруд, как какая-нибудь глупая книжная барышня. Да она и была тогда глупой книжной барышней; жизнь сказала ей об этом так хлестко, словно пощечину дала.

Глаша тряхнула головой, прогоняя ненужное воспоминание.

– Чтобы успокоить Пушкина, Жуковский писал ему в Михайловское: «Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастия и обратить в добро заслуженное; ты более, нежели кто-нибудь, можешь и обязан иметь нравственное достоинство», – сказала она.

Группа уже стояла у дернового круга перед домом. Липы и вяз, сто лет назад здесь посаженные, радовались утреннему ветру ново и молодо.

– А что делать тем, у кого нет такого средства? – спросил мальчик, стоящий рядом с любопытным дядечкой.

Наверное, это был его внук: черты их лиц были схожи. Правда, выражениями лиц они не походили друг на друга нисколько.

– Что делать тем, у кого нет гениальности? – уточнил мальчик. – Как им вести себя в незаслуженном несчастье?

Он выглядел как самый обыкновенный американский подросток и говорил с теми интонациями, которые на любом языке присущи только подросткам. Но вопрос его для подростка был, конечно, удивителен, и не сам даже вопрос, а направление его мыслей.

– Я думаю, не существует единого рецепта, по которому приобретается нравственное достоинство, – ответила Глаша. – У меня тоже нет гениальности, и средства для того, чтобы быть выше незаслуженного несчастья, мне доступны только самые обыкновенные.

Она боялась, что мальчик сейчас спросит, какие это средства. И что ей отвечать? Слишком мучителен был бы ответ на этот вопрос, да и просто слишком длинен.

Но мальчик не стал спрашивать. Видимо, он отличался от своего дотошного деда не только внешностью.

Возле Святогорского монастыря – после пушкинской могилы – она простилась с американцами.

– Вы отлично говорите по-английски, – одобрительно заметил дотошный дядечка.

– Наверное, ваш Пушкин был хороший поэт, если вы его так любите, – сказал мальчик.

– Мы его действительно любим, – улыбнулась Глаша.

– Не все, а вы. – Мальчик показал на нее пальцем, чтобы она поняла его точно. – Плохого поэта не любила бы такая, как вы.

«Такие девушки, сынок, любят только отличников», – некстати вспомнился Глаше глупый анекдот.

Лазарь считал, что самоирония помогает видеть жизнь точным взглядом, потому что сдирает с людей и событий налет пустого пафоса. В общем, он был прав. Но с этим вот мальчиком Глаше совсем не хотелось быть ироничной, да и над собой ей сейчас иронизировать не хотелось. Наверное, Некрасов все же был прав больше: иронию следовало оставить отжившим и нежившим. А нам с тобой, так горячо любившим, еще остаток чувства сохранившим, – совсем не время предаваться ей.

– Представляете, какой мне сегодня посетитель попался? – сказала Глаша, входя в комнату турбюро.

– Ой, Глаш, какие бусы! – воскликнула Анечка Незвецкая. Она тоже только что проводила группу, приехавшую из Воронежа, и вошла одновременно с Глашей. – В Испании купила, да? Ты лучше про отпуск расскажи, а про посетителей мы и сами всё знаем!

Бусы в самом деле выглядели необычно, хотя были сделаны из обыкновенной пластмассы. Они были ярко-синие, переливчатые, будто из морских волн вырезанные. Виталий, когда дарил их Глаше, сказал, что с ее утонченной внешностью и льняными волосами можно не бояться не только ярких, но даже аляповатых тонов.

Насчет утонченности своей внешности Глаша могла бы поспорить, да и волосы ее можно было, конечно, считать льняными, но можно ведь и просто блеклыми. Но спорить она не стала – приятно было, что Виталий выбирал подарок, который подошел бы именно ей, раздумывал, что должно ей понравиться, и, наверное, догадался при этом, что она ощутила бы неловкость, если бы подарок был дорогостоящим.

Девчонки принесли пирожные, заварили чай, и в ближайший час Глаша рассказывала про дома Гауди, про побережье Коста-дель-Маресме и про необыкновенных рыб, которых она видела в барселонском аквариуме. Заодно все поочередно перемерили ее новые бусы, а Анечка, у которой, как и у Глаши, был золушкин размер ноги, – еще и босоножки.

Глаша предполагала, что у нее за спиной идут пересуды о том, что она-то, понятное дело, может ни в чем себе не отказывать, потому что Коновницын, при всех «но», пылинки с нее сдувает. Может, пока ее не было, вовсю обсуждалось, во что обошелся ее отпуск, может, теперь возьмутся обсуждать, правда ли новые бусы пластмассовые или это какой-нибудь особый, дико дорогой материал, который только Рыбакова может себе позволить… А может, никому все это уже неинтересно, потому что – ну сколько можно? Сколько лет кряду можно обсуждать финансовые масштабы Коновницына, для всех очевидные; на это не хватит даже самой страстной любви к сплетням.

– Ой, девчонки, а у кого я на той неделе была! – вдруг вспомнила Анечка. – У колдуньи настоящей, представляете?

– Настоящих не бывает, – авторитетно заметила Катя Московкина. – Все шарлатанки.

– И ничего не все, – возразила Аня. – Маму мою одна бабка из Савкина от рожи вылечила. Врачи чего только не прописывали, а она пошептала, тряпку красную приложила – и все прошло, как не было.

– Ты рожу, что ли, к колдунье ходила лечить? – усмехнулась Катя.

– Я не рожу, и вообще, та колдунья во Пскове живет. Очень себе интеллигентная дама, в очках, я даже удивилась, – объяснила Аня. – Книг у нее – как у нас в музейной библиотеке. Одних альбомов по живописи целая полка.

– Вы с ней о живописи беседовали? – улыбнулась Глаша.

– Не-а, – покачала головой Аня. – Мне, понимаете, надо было наверняка узнать, беременная Лилька или нет. Ну, в смысле женится на мне Николай или нечего ждать, время зря на него тратить?

Историю Анечкиных сложных отношений с бойфрендом знало все музейное сообщество. Николай, сотрудник Пушкиногорской администрации, встречался с ней полгода, но при этом не предлагал ничего определенного. А недавно Анечка выяснила, что параллельно он встречается с парикмахершей Лилькой, которая, по слухам, от него беременна. Аня специально сходила к Лильке сделать укладку, но визуальный осмотр результатов не дал – вопрос о беременности остался открытым.

– И что тебе колдунья сказала? – с интересом спросила Катя.

– А вот и сказала! Что Лилька правда беременная и что замуж меня Колька не возьмет! – торжествующе сообщила Анечка.

– Так чему ж ты радуешься? – удивилась методист Инна Тимофеевна.

– А достал он меня, – легко объяснила Анечка. – Полгода ни мычит, ни телится – это как? Ну а раз Лилька беременная…

– Так это правда, что ли? – с недоверием переспросила Катя.

– Так ведь я же о чем! Именно что правда! Вчера мне Колька сам сказал – мол, Анечка, солнышко, ты, конечно, лучше всех, но я человек порядочный и женюсь поэтому на беременной Лиле. Как, а?

Аня обвела всех торжествующим взглядом, словно распрекрасный Николай не послал ее подальше, а осчастливил своим решением на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, может, именно так и есть – осчастливил.

Слушать все это Глаше было неприятно. Она отошла к маленькому столику, на котором стоял чайник, и, отвернувшись, стала наливать себе новую заварку. Но разговор был ей, конечно, отлично слышен.

– Ну, твоя эта колдунья в очках, может, ничего такого и не прозрела, а просто у Лильки стрижется, – рассудительно заметила Катя.

– Ага, прямо из Пскова к ней в Пушгоры стричься ездит, – хмыкнула Анечка. – Да она, Натэлла эта, даже, как Лильку зовут, не знала. Я ей ни про какую Лильку вообще не говорила, а про Николая только спросила, и то без имени. А она мне: у твоего мужчины другая женщина, она беременная, и женится он не на тебе, а на ней. И вот вчера, пожалуйста, объявляет сокол мой ясный свое ответственное решение!

Глупость этого разговора угнетала Глашу еще больше, чем его бестактность. По счастью, тут как раз позвонили из Михайловского и сообщили, что практиканты из Таллинской художественной школы уже приехали и ждут, чтобы она указала им фронт работ.

Приезд практикантов был очень кстати: Глаша как раз начинала готовить выставку живописи из музейных фондов, и ей не помешала бы помощь, потому что фонды-то были немаленькие, а к живописи она собиралась добавить и графику, и фотографии, притом хотела присоединить к собственным экспонатам кое-что из Музея Пушкина в Москве, куда ей для этого надо было поехать, и прямо перед отпуском у нее появилась одна идея, которая должна была весь этот сложный замысел одушевить…

В общем, она заторопилась.

Очередной экскурсионный автобус подвез ее до Михайловского. Глаша обогнала группу, которую вела Анечка, и пошла к усадебному дому одна.

«Да, к выставке надо будет материалы из Москвы привезти, – думала она по дороге. – Гравюры – непременно. Надо созвониться с Алапаевой и сразу ехать. Зря сказала Виталию, что через месяц, надо раньше. Это по работе надо».

Сороть показалась вдалеке, и при виде широкой речной поймы Глаша подумала, что покой и воля действительно есть на свете и это действительно способно утешить человека, когда поймет он, что счастья-то для него на свете нет.

Глава 17

Мама не раз уговаривала Глашу перебраться из Петровского во Псков. И после папиной смерти Глаше было даже стыдно, что она не переезжает к маме, которая осталась одна. Но Псков был слишком маленьким городом, чтобы Глаша могла представить, как устроит в нем свою жизнь – в том виде, в котором она у нее сложилась. Поля и рощи Пушкиногорья подходили для этого гораздо лучше. Да Глаша и привыкла уже к своему уединению; это сразу после Москвы оно ее угнетало, хотя и тогда вообще-то оказалось ведь целительным.

Да и что за расстояние от Пушкинских Гор до Пскова? Она навещала маму часто.

Глаша собралась в Москву через две недели после возвращения из отпуска. Это в самом деле было необходимо по работе, иначе она просто не уложилась бы в выставочный график музея.

Она взяла отгулы и приехала во Псков за два дня до командировки, чтобы провести эти дни с мамой.

После папиной смерти мамина жизнь – и внешняя, и внутренняя – застыла в пугающем своей мертвенностью равновесии. Каждый раз, приезжая, Глаша думала об этом.

Мама совсем не старела, но вместе с тем ее невозможно было назвать молодой или хотя бы молодо выглядящей: было в ее облике что-то застывшее, такое, что находилось вне категорий молодости, старости и вообще жизни. Грустно было это видеть.

– Я тебе пирожков напекла, – говорила мама, когда Глаша, поцеловав ее на крыльце, снимала мокрый плащ в маленькой прихожей. – С яблоками. Сегодня покушаешь, а в поезд я тебе новых напеку.

Ее заботы всегда сводились к чему-нибудь простому и внешнему – чтобы в доме было чисто и уютно, чтобы еда была вкусна и покой повсеместен.

Во времена, когда Глаша была подростком, ее возмущала мамина сосредоточенность на обыденном, но времена те давно прошли, и вместе с собственным возрастом пришла догадка о том, что жизнь разваливается и рушится, когда не держится на простых и в простоте своей прочных основах, и если одной из таких основ является душевный покой, происходящий из размеренного быта, то такому покою и быту можно только радоваться.

– Скатерть расстилай, обедать в зале будем, – говорила мама из кухни; в такт ее словам скворчало что-то на сковородке. – Грибы в сметане, как ты любишь.

Глаша открыла буфет, чтобы достать посуду и скатерть. Пахнуло оттуда привычными детскими запахами: ваниль, апельсиновые корочки, корица, мята.

– Надолго ты в Москву?

Мама принесла из кухни две тарелки, на которые уже были выложены грибы с картошкой.

– На три дня. Мам, ну куда мне столько? – попыталась было возразить Глаша. – В меня не влезет!

– Ничего, попрыгаешь – и влезет, – улыбнулась мама. – Худая, как воробышек, смотреть больно. Одна ты едешь? – словно бы мимоходом поинтересовалась она.

– Да.

Мама вздохнула. Ее отношение к дочкиной жизни было Глаше известно, и слушать об этом в разных вариациях она не хотела. Однажды Глаша попросила маму не сетовать на ее счет и не плакать, и та, привыкнув во всем с дочкой соглашаться – после папиной смерти эта привычка лишь обострилась у нее, – мнения своего больше не высказывала.

Хотя обиняками не прочь была дать Глаше какой-нибудь полезный в ее представлении совет.

По выражению ее лица Глаша поняла, что именно это мама намеревается сделать и сейчас, в промежутке между картошкой с грибами и чаем с пирогами.

– Ты Ирину Александровну помнишь? – приступила мама к своему намерению.

– Нет, – улыбнулась Глаша.

– Ну как же? В собесе со мной работала. Такая приличная, умная женщина. Она нам для тебя еще собрание сочинений Толстого подписала, у нее подруга книжным магазином заведовала.

Собрание сочинений Толстого было подарено Глаше в день, когда она пошла в школу, и, конечно, в том возрасте ее не интересовало, откуда оно взялось.

– Ну вот, – продолжала мама, – встретила я ее на днях. И представь, что она мне рассказала: у нее такая необыкновенная подруга появилась!

– Да? – рассеянно переспросила Глаша.

Она думала о том, позвонить ли Виталию, чтобы сообщить о своем приезде. Новости из жизни неведомой Ирины Александровны, конечно, проходили при этом мимо ее сознания.

– Правда, правда, – заверила мама. – Истинно что необыкновенная. Такая, знаешь… С особыми способностями.

– Экстрасенс, что ли? – улыбнулась Глаша.

Мама так привыкла общаться только с хорошими людьми – среди ее подруг и знакомых плохих просто не было, – что была доверчива, как ребенок. Любой распространитель чудо-зажигалок, совмещенных с отвертками, или способов борьбы с бессонницей, или еще каких-нибудь бессмысленных приспособлений и методик мог убедить ее в том, что предлагает нечто такое, без чего невозможно прожить.

– Не экстрасенс, а ясновидящая, – с наивной убежденностью ответила мама. – И напрасно ты смеешься. Она про все правду знает.

Услышав о возможности знать правду про все, Глаша едва сдержала не улыбку уже, а смех.

– Я не улыбаюсь, – заверила она. – Просто я тоже недавно про какую-то ясновидящую, не то даже колдунью слышала. Слишком много их что-то развелось.

– Не знаю, про кого ты слышала, а Натэлла все по-настоящему видит.

Глаша вздрогнула, услышав то самое имя, которое называла Анечка Незвецкая, когда рассказывала про свой визит к колдунье. Совпадение было если и случайное, то неприятное.

– У Ирины Александровны дочка в больницу попала, – продолжала тем временем мама. – С очень нехорошим диагнозом. И Натэлла сказала, что нехорошее не подтвердится, а просто это почечная колика. Так оно и вышло! Опухоль не нашли, приступ сняли, и все у них теперь хорошо.

– Да, интересно, – пожала плечами Глаша.

– Доча… – В мамином голосе мелькнули робкие и жалобные интонации. – Сходила бы ты к ней, а?

– Зачем? – вздохнула Глаша.

– Ну как же зачем? Она бы тебе рассказала, что у тебя дальше-то будет. Ведь тебе тридцать два года уже, ведь немало это, и умница ты у меня, и красавица, а в личной жизни никакой определенности.

Если бы все эти глупости про умницу-красавицу с неопределенной личной жизнью сказал Глаше кто-нибудь другой, она просто встала бы и ушла. Но что ответишь, когда это говорит мама?

Впрочем, еще месяц назад Глаша и маме ответила бы, что определенность в ее жизни есть и что никакого давления своего возраста она не ощущает, и вызвала бы тем самым новые мамины сетования, может быть, даже слезы.

Но сейчас она понимала, что сказать все это уже не может, потому что это – неправда. И возраст свой она ощущает, и то, что она считала в своей жизни пусть не радостным, но определенным, теперь ей таковым не представляется.

Глаша вспомнила, как сидели они с Лазарем в вагоне-ресторане, покачивалась в бокале темная роза и она подумала вдруг, что до сих пор только собиралась жить, а теперь жизнь ее началась – в ту минуту, когда Лазарь взглянул на нее в полумраке тамбура и она поняла, что источник света находится у него в глазах.

Да, в ту ночь она вступала в жизнь, как в море, и думала, что, подобно морю, жизнь ее будет сплошной, единой. И вот теперь, спустя пятнадцать лет, оказалось, что это не так.

Теперь заканчивался какой-то очень важный кусок ее жизни. Он был огромным, долгим, он всю ее переменил, – но теперь он заканчивался. Глаша чувствовала это так же ясно, как без всяких объяснений чувствует человек, что заканчивается весна и начинается лето или что осень вот-вот сменится зимою.

– Сходи, доченька, – повторила мама. – Ну хоть ради меня, хоть ради папиной памяти. И мое бы сердце успокоилось, и он бы на тебя с неба спокойно смотрел.

Картина жизни и смерти была в мамином сознании такой стройной, что разрушать ее было бы просто бессовестно.

– Схожу, – вздохнула Глаша.

Глава 18

Натэлла жила на Некрасовской, неподалеку от того места, где стоял дом Каверина. По дороге к ней Глаша вспомнила, как папа говорил когда-то:

«Псков наш, может, для кого-то и маленький, и в большую жизнь из него тянет. Но вот детям здесь расти – лучше не придумаешь».

Непонятно, отчего вдруг пришли в голову эти мысли. Детей у Глаши не было, и незачем ей было размышлять, где их лучше растить.

Она ускорила шаг. Дождь шел всю ночь, не прекратился и утром, лужи уже налились такие большие, что обойти их было невозможно, ноги у нее промокли, и ей хотелось поскорее оказаться под какой-нибудь крышей.

Дом был старинный, дореволюционной постройки. Это, конечно, ни о чем не говорило, но все-таки Глаше понравилось. Она почувствовала даже, как уменьшается ее неловкость, вызванная странностью предприятия, которое она затеяла.

Еще вчера выяснилось, что мама на всякий случай уже договорилась с Натэллой о Глашином визите. Видно, очень ей хотелось узнать, как сложится дочкина жизнь.

Она поднялась на четвертый этаж, позвонила. Дверь открылась.

«Да, на колдунью и правда не похожа», – припомнив Анечкин рассказ, подумала Глаша.

Натэлла была похожа скорее на человека, погруженного в себя, чем на того, кто хоть сколько-нибудь настроен на окружающих, – что, как Глаша полагала, необходимо экстрасенсу. Сильные линзы очков лишь усиливали это впечатление. Глаза за линзами казались очень большими, а их выражение – очень определенным: Натэллин взгляд был повернут внутрь себя, трудно было этого не понять. На вид ей было лет сорок.

Глаша поздоровалась. Натэлла пригласила ее войти. В ее голосе звучала при этом отстраненная приветливость. Это было одно из тех выражений, которые в посторонних людях всегда вызывали у Глаши приязнь, потому что свидетельствовали, что можно не опасаться с их стороны пусть и чистосердечной, но бесцеремонности.

Натэллина библиотека в самом деле производила сильное впечатление. Такого количества книг Глаша во Пскове и не видела – только в Москве, когда приходила домой к профессору Васильчикову. Она сразу заметила альбомы, о которых упоминала Анечка. Все они были на иностранных языках. Глаша узнала огромный каталог Музея современного искусства в Нью-Йорке – Лазарь когда-то привез ей оттуда точно такой же.

Кроме книг, ничто в этой комнате не привлекало внимания. Ощущения неряшливости или неуюта не создавалось, но похоже было, что обстановка не имеет для хозяйки никакого значения.

– Чего вы от меня ожидаете, Глафира Сергеевна? – спросила Натэлла, едва Глаша присела на стул, придвинутый к круглому обеденному столу, а сама она села на стул по другую сторону этого стола.

Чего Глаша точно от нее не ожидала, так это столь прямого вопроса. Ей почему-то представлялось, что предсказательница – или как ее все-таки назвать? – должна вести долгие разговоры, как-нибудь там вживаться в собеседника, пытаться что-то прозреть… Вероятно, представлялись ей глупости.

Увеличенные темные глаза смотрели внимательно. Теперь было понятно, что не такие уж они отстраненные. Или, может быть, отстраненность только теперь из них и ушла? Как бы там ни было, теперь глаза Натэллы прожигали насквозь.

Что ж, раз она сама не считает нужным тратить время на пустые предварительные разговоры, то какое право имеет Глаша распоряжаться ее временем по собственному усмотрению? И к чему обставлять свой вопрос пустыми же оговорками? Раз уж пришла, то и нечего лепетать, что вообще-то ты в предсказания не веришь.

– Я хочу узнать, с каким мужчиной пойдет дальше моя жизнь, – сказала Глаша.

– Дайте руку.

Глаша протянула руку, положила ее на стол ладонью вниз. Натэлла взяла ее руку, перевернула. Посмотрела на ладонь. Не посмотрела даже, а бросила короткий невнимательный взгляд.

– Вы выбираете между двумя мужчинами? – спросила она.

– Я не выбираю… – начала было Глаша.

Но тут же поняла, что нет смысла разъяснять подробности и тонкости своего нынешнего состояния. По сути ведь так и есть: она выбирает между двумя мужчинами, как это ни называй.

– Да, – не в силах отвести взгляд от прожигающих Натэллиных глаз, ответила она.

– Один из них женат?

– Да.

– А второй свободен?

– Да.

– Вы не можете разобраться, что чувствуете к каждому из них?

– Да.

– Это вас беспокоит?

– Да.

– Отношения с одним из них – давние, а со вторым – только начинаются?

– Да.

– Одного вы очень любили, но теперь стали понимать, что это в прошлом?

– Да.

– Второй пока вызывает у вас лишь интерес и приязнь?

– Да.

Натэлла замолчала. Потом, не взглянув больше, перевернула Глашину руку ладонью вниз и сказала:

– Вы свяжете свою жизнь со свободным мужчиной. Сейчас вы не чувствуете настоящей любви к нему, но потом – как скоро, я не знаю, и не спрашивайте меня об этом, – потом любовь к нему будет очень сильной и вы забудете все свои сомнения на этот счет. Ничто не будет в вашей жизни сильнее, чем любовь к нему. Собственно, любовь к нему – это сама ваша жизнь и будет. Вся без остатка.

Натэлла встала, отошла к окну, отвернулась. Ее силуэт был отчетлив и резок, бежали вокруг него по стеклу дождевые дорожки.

Глаша не знала, что говорить и что делать. Может быть, просто молча уйти? Она была слишком ошеломлена, чтобы рассуждать здраво.

– Вы точно знаете?.. – все же пролепетала она.

– Да.

Глупость вопроса была так же очевидна, как уверенность ответа.

Глаша встала, пошла к двери. От двери вернулась – вспомнила, что не отдала деньги. Мама заранее сказала ей, сколько стоит визит. Правда, сейчас ей казалось странным, что эта женщина возьмет у нее деньги, как обычная предприимчивая шарлатанка.

Глаша положила деньги на стол. Натэлла обернулась, посмотрела на нее, на деньги. Не возразила. Глаша снова пошла к двери. Прощаться ли? Даже этого она не понимала.

– Не бойтесь решительного поступка, Глафира Сергеевна, – сказала Натэлла. – Он сделает вас счастливой. Как вы того и заслуживаете.

– П-прощайте… – пробормотала Глаша и почти выбежала из комнаты.

Провожать ее в прихожую Натэлла не вышла. Глаша сама отперла замок трясущимися руками.

На улице она поняла, что забыла у Натэллы зонтик. Но при мысли о том, чтобы вернуться, ее забила такая дрожь, что все мелкие мысли вытряхнулись у нее из головы, как из дырявой корзины.

Она шла через сквер медленно, то и дело оскальзываясь на облетевших листьях. Ноги у нее подкашивались – надо было успокоиться.

Дождь прекратился. Глаша села на мокрую скамейку под золотеющим кленом.

Она любила этот сквер. Рядом был музей книги «Два капитана» и школа, в которой Глаша училась. Они с девчонками приходили в этот сквер после занятий, рассаживались на лавочках под кленами и самозабвенно обсуждали, кто в кого влюблен и по-настоящему влюблен или нет.

«Ну пусть про Лазаря ей мама могла рассказать, – думала Глаша, сжимая холодными ладонями горящие щеки. – Да тут и рассказывать не надо, и так весь город знает, что я его любовница. Но про Виталия-то никто ей рассказать не мог! Ни одна живая душа про него не знает».

Вместе со словами «живая душа» в Глашином сознании сразу всплыли какие-то сложные фантомы – что-то из смертной области; она вздрогнула. Все-таки она в самом деле была человеком слова, Лазарь не зря это говорил, и именно на словах держался весь образный строй ее жизни.

«Да если бы она, например, знала и про Виталия, – продолжала то ли размышлять, то ли успокаивать себя Глаша. – Из этого совсем не вытекает, что она может так уверенно знать о том, что я буду его любить. Да еще с такими подробностями – вся жизнь без остатка… Нет, это не игра, не шарлатанство тем более! Это… просто страшно».

Но все-таки размышления, облеченные в слова, немного ее успокоили. И решительность – видимо, та самая, о которой и говорила Натэлла, – охватила ее.

Она достала из сумки телефон.

«Может, он и не во Пскове сейчас, – мелькнула в голове малодушная мысль. – А еще в Китае. Или, наоборот, уже в Штатах».

Но тут же она поняла: ей совсем не хочется откладывать этот разговор. Малодушие никогда не являлось ни главной чертой ее характера, ни даже второстепенной.

– Лазарь, – сказала она, услышав его голос и успев отметить, что звучит этот голос сурово и резко, – мы можем встретиться?

– Когда? – спросил он.

– Сейчас.

– Где?

– В сквере возле «Двух капитанов».

– Через час приеду.

Он положил трубку сразу. Ну и хорошо – что бы она стала ему объяснять?

За все время их любви, при всей сложности, надломленности, бессмыслице отношений, – объяснений между ними почти не бывало.

Наверное, хватило того, самого первого, которое пополам переломило Глашину душу и жизнь.

Глава 19

Весь ее второй курс прошел в ожидании.

Из Крыма Лазарь проводил Глашу до Москвы и вернулся в Гарвард, где учился на магистра бизнеса. Слово «магистр» не очень-то к нему подходило: сразу представлялась мантия, или какая-нибудь камилавка, или что там еще носили магистры старинных времен? А в нем не было ничего старинного и академического. У Глаши сердце из груди выпрыгивало, когда она вспоминала все, что было в нем… За две недели, которые они провели вдвоем в Крыму – Лазарь сразу же увез ее из Насыпного, и они объездили весь полуостров, – за это время всего было так много, что на целую жизнь хватило бы воспоминаний.

Когда начался учебный год, то по два раза в неделю Глаша бегала на Центральный телеграф на улице Горького, которую недавно переименовали в Тверскую, и долго ждала своей очереди в кабинку для телефонных переговоров. Когда телефонистка наконец вызывала ее и Лазарь говорил: «Глашенька, кроха моя» – а именно это он говорил, услышав в трубке ее голос, – горло у нее перехватывало, и она думала, что вообще не сможет разговаривать.

Но волнение ее сразу же улетучивалось, потому что сразу вслед за этими словами он говорил ей что-нибудь смешное и рассказывал, что произошло с ним за те три дня, в которые они не слышали друг друга, и расспрашивал, что было с нею, а она рассказывала ему то про семинар по живописи Возрождения, который ужасно интересно ведет профессор Васильчиков, то про выставку импрессионистов, на которую она три часа стояла в очереди, и собственные рассказы казались ей ерундой какой-то, но про что же еще ей было рассказывать, если главным в ее жизни был он и мгновенье разговора с ним, любое воспоминание о нем было для нее важнее, чем все соборы на картинах Моне и Мане?

Лазарь, впрочем, слушал про Моне и Мане так терпеливо, словно это было бог весть как важно для него. Но Глаша все же старалась рассказывать покороче: ей не самой хотелось говорить, а его слышать. Да к тому же – это ведь очень дорого, так часто звонить ей из Америки и так подолгу с ней разговаривать! Конечно, у него стипендия, и он еще работает в фармацевтическом концерне. Но ведь это как раз и значит, что деньги не падают на него с неба и каждая минута разговора – это его жизнь, здоровье, время…

За этот год она возненавидела Атлантический океан: зачем он такой огромный, что невозможно его перелететь единым духом? И зачем границы, визы, деньги – все, что люди выдумали, чтобы не дать себе быть счастливыми?

Глаша считала дни в ожидании лета: они с Лазарем должны были увидеться во Пскове. Вернее, это она думала, что они увидятся во Пскове, когда оба приедут туда к родителям. Лазарь же, оказывается, давно уже придумал для них другую встречу, только ей не говорил до времени.

Восьмого марта она нашла на полке, на которую в общежитии выкладывали письма, большой конверт на свое имя. В конверте обнаружилась путевка. Глаша несколько раз перечитала, что в этой путевке написано, пока не поняла, что читает свое имя и фамилию и что место поездки, которая ей предлагается, – Париж.

Она еще раз прочитала – «Париж» – и застыла у общежитской вахты, не понимая, что это значит.

Только вечером – это как раз был день разговора с Лазарем – Глаша узнала, что в Париж он прилетит на три часа раньше, чем она, и встретит ее в аэропорту. Он смеялся над ее растерянностью, а когда она робко заметила, что путевка ведь слишком дорогая, ответил – не дороже денег, а Америка, по счастью, предоставляет столько разнообразных возможностей зарабатывать, что грех жаловаться и грех не потратить эти деньги на то, чтобы она увидела всех своих Моне, Мане и прочих Мон Лиз в естественных для них условиях.

Париж был первым городом, в котором они встретились летом. Следующим был Рим, и из Рима они съездили еще во Флоренцию и в Венецию. После Глашиного четвертого курса поехали вместе в Швейцарию.

К тому времени Лазарь уже вернулся из Штатов во Псков и занялся бизнесом, ради которого и учился в Гарварде.

– Далеко простирает химия руки свои в дела человеческие, – сказал он однажды.

Они стояли в тот день на мосту Вздохов. Глаша смотрела, как течет под ними зеленая венецианская вода, а Лазарь смотрел на Глашу.

– А почему ты сейчас это сказал? – засмеялась она. – По-моему, вода не химическая, а только тусклая немножко.

– Это не я сказал, – уточнил он. – Это Ломоносов. Но применительно ко мне – так оно и есть. Химия далеко в мои дела простерла руки и всю мою жизнь переменила.

Каким образом он стал владельцем фармацевтического завода, на котором после химфака МГУ работал во Пскове инженером-технологом, Глаша не поняла. Да и не очень она стремилась понять это во всех подробностях – ей хватало того, что рассказывал Лазарь. И после того, что он рассказывал, пересуды о том, что время, дескать, сейчас такое, когда все всё у всех украли и на том только и вылезли, – вызывали у нее недоумение.

Конечно, людей, стремящихся что-нибудь украсть, если за воровство немедленно не отрубают руку, очень даже немало. И все-таки не всеобщее воровство казалось ей тем главным, что определяло теперь жизнь.

Она бурлила вокруг, эта новая, почти ни в чем не повторяющая прежнюю жизнь, и не было в ней ничего такого, что представлялось бы неосуществимым для человека, у которого способность широко мыслить сочетается с сильной волей, претворяющей мысль в действие. То есть как раз для Лазаря Ермолаевича Коновницына.

В его рассказах она ловила не столько информацию о том, как он налаживает работу своего завода, сколько те самые приметы его натуры, которые так ее восхищали.

– Конечно, волшебную пулю, которая мгновенно рак уничтожит, биотехнологии не сотворят, – говорил он, рассказывая, над чем работают сейчас химики и биологи во всем мире. – Но оружие против рака они все равно создают мощное.

И Глаша сразу представляла эту самую волшебную пулю, которая летит из его рук и убивает рак. Очень все-таки ему подходило то, что на его заводе выпускались не какие-нибудь безликие железобетонные конструкции, а именно лекарства. Хотя пусть бы и конструкции – это не имело для нее главного значения.

Конечно, какие-то приметы его жизни пугали Глашу. Однажды Лазарь ее обнял – это было летом, он приехал в Москву в разгар ее сессии и сразу после экзамена увез ее в «Метрополь», где снял номер, – и она почувствовала во внутреннем кармане его пиджака что-то тяжелое, и оказалось, что это пистолет. А когда она в тот день мимоходом обмолвилась: то-то и то-то, мол, будет как раз когда мы с тобой из Швейцарии вернемся и во Пскове увидимся, – он нахмурился и сказал:

– Лучше нам во Пскове не видеться.

Она хотела было спросить почему, но сразу же поняла, что это связано с теми самыми делами человеческими, в которые он сейчас погружен, и с этими же делами связан пистолет, и, конечно, ему трудно будет заниматься этими своими делами, если она будет рядом и он вынужден будет волноваться за нее.

Про пистолет она все же спросила тогда:

– Ты из него не стрелял?

И сама поняла, что вопрос прозвучал глупо: оружие ведь предназначено как раз для того, чтобы из него стрелять… Но Лазарь прямо посмотрел в ее испуганные глаза и ответил:

– Не стрелял. И не собираюсь. Я не убийца, Глашенька, поверь.

И она поверила. Как она могла ему не поверить?

Они уехали в Швейцарию, и время, как всегда это бывало, когда они вдвоем вырывались из обыкновенного мира в необыкновенный, то есть принадлежащий им двоим, – полетело как в сказке.

Или не в сказке, а в книге про алые паруса – Лазарь не зря вспомнил о них тогда, в Крыму. С тех самых пор он, как Глаша однажды ему сказала, повсюду, где возможно и невозможно, отыскивал километры шелка, чтобы представать перед нею на палубе романтического галиота под небывалыми алыми всполохами.

Он тогда усмехнулся ее словам и заметил, что Глаша мыслит выдуманными идеями, но для такой книжной девочки, как она, это вполне естественно.

И так вот прошли годы ее учебы.

Как ни странно, Глаша окончила университет с красным дипломом. Это в самом деле было странно, потому что главными вехами ее жизни были не зачеты и экзамены, а встречи с Лазарем. А может, ничего странного в этом как раз и не было и учеба давалась ей легко именно потому, что система ценностей у нее благодаря Лазарю сложилась такая, которая не позволяла ей сходить с ума перед сессией и терять голову на экзаменах.

Как бы там ни было, а руководитель ее диплома профессор Васильчиков предложил ей поступать в аспирантуру.

– У меня нет сомнений в том, что вы поступите, – сказал он при этом. – Как и в том, что если вы продолжите заниматься живописью Возрождения, то диссертация у вас получится блестящая и перспективы перед вами откроются заманчивые.

Над ответом Глаша думала ровно пять секунд. Да и то не над самим ответом, а только над тем, как бы повежливее выразить свой отказ.

– Спасибо, Дмитрий Николаевич, – сказала она. – Но я… Я замуж выхожу. И к мужу во Псков уезжаю.

Васильчиков только плечами пожал. Наверное, подобная причина представлялась ему неубедительной или просто глупой. Но у Глаши было на этот счет иное мнение, и она не только сожаления не испытывала от того, что отказалась от аспирантуры, – сами мысли об этом выветрились у нее из головы мгновенно.

Она понимала, что, узнай Лазарь о ее отказе, он возмутился бы, а то и рассердился. Так что сообщать ему об этом Глаша благоразумно не стала, как и о том, что возвращается во Псков. Может, сюрприз для него устроить хотела, а может, просто торопилась, торопилась.

Она даже с Москвой толком не простилась – прямо в день вручения диплома собрала в общежитии свои вещи и уехала в общем вагоне, потому что в плацкартный билетов на этот день не было, а ждать до следующего дня она не могла.

Родителям Глаша, правда, про аспирантуру все же рассказала: они так гордились ее успехами, что хотелось лишний раз похвастаться.

– Так чего ж ты отказалась, дочка? – изумился папа. – Нет, я понимаю, Москва город непростой. Ну так ведь ты к ней за пять лет привыкла. Чего же испугалась?

– Я не испугалась, – улыбнулась Глаша. – Просто я…

Она хотела и родителям сказать, что выходит замуж, но подумала вдруг, что лучше будет сообщить об этом потом, отдельно, так, как в их представлении должно было прозвучать подобное известие, а потому сказала только:

– Я к одному человеку сюда вернулась. Мы давно уже с ним. Я его люблю, и он меня любит.

Мама и папа как по команде застыли, глядя на нее.

– Это к какому же человеку? – спросил наконец папа. – Вроде ты ни с кем здесь не встречалась.

– Здесь – не встречалась, – едва сдерживая радостную улыбку, кивнула Глаша. – Он в Москву ко мне приезжал.

О том, что каждое лето она ездила с Лазарем за границу, Глаша родителям не рассказывала: не хотела лишних расспросов, волнений и наивных советов.

– А сам он кто? – спросила мама. – Зовут его как?

– Его зовут Лазарь, – ответила Глаша. – Коновницын Лазарь Ермолаевич.

– О господи…

Стопка тарелок выпала из маминых рук и разбилась с заполошным грохотом. Как в плохом кино.

– Ты что, ма? – испуганно спросила Глаша. – Что с тобой?

– Доченька! – воскликнула она. – Да как же… Да что же ты?!

– Что – я? – не поняла Глаша.

– Да какое же – тебя любит?! Господи! Ведь у него семья! Сыну четыре годика, жена… Дом он недавно построил – дворец целый…

То, что Глаша почувствовала в эту минуту, не имело словесной оболочки. Не могло иметь.

– Кто… тебе сказал?.. – с трудом выговорила она.

– Да разве про это говорить надо? И так всем известно! – Мама принялась было суетливо собирать осколки, но тут же распрямилась, посмотрела на Глашу. Взгляд у нее был несчастный, слезы стояли в глазах. – Он же у всего города на виду, Коновницын, и чему удивляться – с его-то размахом! Фармкомбинат на себя перевел да новый теперь строит, удачливый, за что ни возьмется, всё его, может, человек и приличный, не скажу, не знаю, и мама его, Софья Лазаревна, говорят, женщина порядочная, учительницей в семнадцатой школе работает, мне про нее Нюрина невестка рассказывала, она их мальчика к поступлению готовила… – Мама говорила лихорадочно, торопливо, осколки тарелок сыпались из ее рук на пол. – Но ты-то здесь при чем, доча? Тебе-то что до его удачи, до всего его? Когда и жена у него, и мальчик, и дом… Неужто ты не знала?

– Не знала, – мертвым голосом выговорила Глаша.

– Как же ты нам-то не рассказала? Да если б мы знали! Мы бы тебе давно уже… Господи! – вдруг ахнула она. – А ведь он про тебя однажды спрашивал! Ну точно. Приходил парень, из себя такой видный, спрашивал, где ты и что. Когда ты в Крыму была. А я и не узнала, что это Коновницын. Да и кто он тогда был? Парень и парень, кто б подумал… Ой, доченька, что же теперь делать?

– Хватит, – резко проговорил папа. До сих пор он молчал, хмуро глядя на охающую маму. – Что ты причитаешь, как по покойнице? Ну, ошиблась девочка. Влюбилась в кого не следует. С каждой может случиться. Начнет жить, на работу устроится – забудет. Вот о работе-то как раз подумать стоит. Жалко, что распределение отменили, раньше приехала бы как молодой специалист на все готовое, а теперь самой место искать придется. Ты бы с Ниной Сергеевной поговорила, может, у них в музее ставка есть.

Кажется, родители принялись обсуждать, есть ли ставка в музее Псковского кремля и что-то про какую-то Нину Сергеевну… Глаша этого уже не слушала, да если бы и слушала, то все равно не слышала бы.

Она встала, вышла из комнаты. Спустилась с крыльца в сад, пошла, не разбирая дороги, к реке.

Близость их была абсолютной – до донышка. Они могли не видеться месяц, два, да сколько угодно, но стоило им встретиться, и не возникало даже того естественного ощущения, которое неизбежно возникает, когда после разлуки приезжаешь к родным. Ощущение нового узнавания, легкого недоумения и недоразумения, хотя бы в мелочах, появлялось у Глаши даже при встрече с родителями, не говоря уже о школьных подружках. Но с ним – нет, никогда. Они чувствовали друг друга на расстоянии, они были как сообщающиеся сосуды, и ни расстояние, ни время не прерывали этого необъяснимого, полного, чудесного сообщения между ними. Глаша не знала трудностей в том, чтобы рассказать ему о чем угодно, – он понимал ее с полуслова, и видела, что он не знает таких трудностей тоже, потому что она понимала его не с полуслова даже, а с полувздоха.

Значит, все это было обманом, иллюзией, пустым фантомом ее воображения? И как ей жить теперь, и зачем ей вообще жить?

Но что толку перекатывать в душе бессмысленные слова? И не простоишь же всю жизнь над рекою – не вложила в тебя природа способности избавиться от ужаса и обмана, шагнув в глубокую воду, и нечего тешить себя тем, что для тебя это будто бы возможно. Придется как-то устраивать свою жизнь, папа прав.

Но уже через три дня Глаша поняла, что устроить свою жизнь, отдельную свою жизнь, она здесь не сможет. Маленький, очень маленький оказался ее детский город Псков! И про Лазаря действительно знали все, и имя его упоминалось на каждом шагу.

Областная газета писала про его заводы, в телевизионных новостях показывали его пресс-конференцию, желтая пресса местного разлива обсуждала новое авто его красавицы-жены и судачила о том, как скоро господин Коновницын переберется с семьей в столицу… Странно, что Глаша не слышала всего этого в прошлые годы, когда приезжала домой на каникулы. Теперь известия о нем неслись на нее лавиной, и она чувствовала, что лавина эта вот-вот разрушит ее сознание – впервые оно стало представляться ей непрочным.

К тому же и мама, обманувшись дочкиным внешним спокойствием, ежедневно сообщала ей несметное множество подробностей из жизни Коновницына, видимо считая, что таким образом отвадит ее от нежелательного общения.

– Он в Москве, когда революция эта вся случилась, с нужными людьми познакомился, – рассказывала мама, вернувшись с рынка. Можно было подумать, что исчерпывающей информацией о Лазаре располагают торговки овощами. – Белый дом вместе защищали, что ли, ну а уж потом и покатилось, и понеслось, так оно меж людьми и бывает. Фонд какой-то, или банк, или там что – за бумажки эти, за ваучеры, фармкомбинат наш помог ему выкупить. Ну и в Америке он помощников себе нашел, инвесторов, так говорят. Они же во все наши дела лезут, американцы, командовать нами хотят.

– Мама, меня не интересуют подробности его бизнеса, – пыталась возразить Глаша.

«Я и так их знаю», – с горечью думала она при этом.

Мама воспринимала ее слова по-своему.

– А насчет семьи что же… – вздыхала она. – С женой своей он в одном классе учился. – Эта информация уж точно была из разряда той, что обсуждается на рынке. – Первая любовь она у него. Говорят, главная красавица у них в классе была, неподступная такая, цену себе знала. Ну, у него азарт и взыграл, наверное, у мужчин всегда так, особенно у таких, как он, – большого полета. Только что уж теперь об этом рассуждать? Пара, что и говорить, залюбуешься. Мальчик у них хороший, способности, говорят, к математике у него, учителя ему специально наняли, хоть и маленький еще.

– Хватит, мама! – со слезами вскрикивала Глаша.

При упоминании о его ребенке она не могла уже себя сдерживать. Мальчику четыре года, значит, он родился, примерно когда Лазарь приезжал к ней в Крым. Может быть, вскоре после того или прямо перед тем…

Сознавать это было невыносимо. Это не укладывалось ни в голове, ни в сердце. И как ей было жить, как ходить по улицам, которые, казалось, кричали под ее ногами: он проходил, проезжал здесь только что, и его жена, и мальчик?..

К счастью, стояло лето и в Пушкинском заповеднике требовались экскурсоводы; Глаша выяснила это из газеты. В июле она уехала туда поработать, а в сентябре ее уже взяли на ставку, и она перевезла свои вещи в комнатку с отдельным крыльцом, которую сняла в селе Петровское.

В общем, она нашла способ устроить свою жизнь и надеялась даже, что вскоре забудет Лазаря.

«Глаза не видят – сердце не болит», – не зря же люди сложили эту пословицу.

Она хотела верить, что так оно и есть, она даже почти верила в это. Но сердце болело, и не сосудами своими и клапанами, а той непонятной субстанцией, которой в физиологическом смысле не существует вовсе, и слишком часто, стоя над черным Ганнибаловым прудом Тригорского парка, думала она, каким счастьем было бы найти в себе силы войти в этот пруд безвозвратно.

Глава 20

Глаша только что закончила экскурсию – не полную, по всему заповеднику, а только по Тригорскому – и, проводив автобус, от автостоянки пошла по старой въездной дороге на усадьбу. Экскурсий у нее сегодня больше не намечалось, и хотелось побыть одной, ни о чем не рассказывать, никому ничего не объяснять, вообще не произносить ни слова. Да, мало ей годилась работа экскурсовода, особенно сейчас, но что было делать?

Возле фундаментов старого усадебного дома Глаша повернула не направо, к дому-музею, а налево – в парк.

Неподалеку от онегинской скамьи она услышала шаги у себя за спиной и обернулась. И замерла. Сердце у нее ухнуло в пустоту, голова закружилась, ноги онемели.

Но длилось это онемение недолго. Стремительно развернувшись, Глаша бросилась в глубину парка.

– Глаша! Глаша, постой, прошу тебя!

Какая ему разница, остановится она или нет? Он все равно догнал ее в полминуты.

– Глаша!

Лазарь взял ее за плечи, развернул к себе. И тут же опустил и отдернул руки, отшатнулся – наверное, спохватился, что сделал что-то резкое, властное; никогда он не вел себя с нею так.

Они стояли у белой онегинской скамьи. Темный дуб склонялся над ними и шумел желтеющими сентябрьскими листьями, ронял их наземь.

– Глашенька… – проговорил Лазарь. – Значит, всё?

Он всегда говорил о том, что считал сутью происходящего. Раньше Глашу восхищала его способность мгновенно выделять во всем главное и именно на этом главном сосредоточивать свое внимание. Но сейчас его вопрос заставил ее вздрогнуть, как от боли.

Он не спросил, что она чувствует, что с ней творилось, когда она обо всем узнала, ему неважно было, как она теперь пытается жить, хотя жить ей совсем не хочется, – он беспокоился лишь о том, что потерял любовницу, и уточнял, действительно ли это так.

Что ж, каков вопрос, таков ответ.

– Всё, – ответила Глаша.

С дерева слетел новый лист, скользнул по его лицу. Он махнул рукой, отгоняя лист, будто назойливую птицу. Лист упал на скамью и мертво замер.

– Прости, – сказал Лазарь.

– Прощаю. – Она пожала плечами. – Не стоило ради этого беспокоиться.

– О чем беспокоиться?

– Приезжать.

Она говорила односложно, кратко. Все-таки нелегко ей это давалось. После того, что он сделал, он должен был стать ей чужим, она была уверена. Но оказалось, что это не так – он по-прежнему был ей… Глаша не знала, как это назвать, и непонятно было, что с этим делать.

– Глаша, я не знаю, что тебе сказать.

– Ничего и не надо.

Он шагнул к ней. Глаша отшатнулась, покачнулась, взмахнув руками. Скамья толкнула ее под колени, и она упала на нее. Да, так это и получилось – как в романе. Татьяна бежала через парк к этой самой скамье, и в голове у нее билось: «Здесь он, здесь…» – а потом она упала на нее, задыхаясь, и Онегин сказал ей: «Учитесь властвовать собою».

От того, что все это пришло ей в голову, Глаше стало стыдно и смешно.

– Ты почему смеешься? – спросил Лазарь.

Она была уверена, что у нее даже губы не дрогнули. Но его обмануть было невозможно.

– Потому что слишком книжно мы здесь выглядим, – ответила она. – Объяснение Онегина с Татьяной.

– Я тоже подумал.

– Зачем ты приехал? – глядя на землю, устланную листьями, проговорила Глаша. – Чтобы вежливым передо мной выглядеть? Или перед самим собой? Как-то это… мелко. Не по-твоему.

– Мне надо было тебя увидеть.

– А мне – нет.

– Если ты скажешь, чтобы я ушел…

– Что значит – если? – перебила она. – Ты думаешь, все пойдет по-прежнему?

– По-прежнему всяко не пойдет. Но я тебя люблю, и ничего с этим не поделаешь.

Она подняла на него взгляд. Он стоял перед нею, склонив голову, и ей показалось, что даже теперь, склоненная, голова его вровень с вершиной дуба. Это было не так, конечно. Просто ракурс такой. Обман зрения, можно сказать.

Он вдруг присел перед скамьей и, ниже прежнего склонив, положил голову Глаше на колени. Когда она видела его склоненную голову, то теряла всякий разум – таким сильным, бесконечно любовным было чувство, которое он вкладывал в это свое движение. Безотчетно вкладывал, конечно; вряд ли ему и в голову приходило как-то оценивать свои движения, когда он был с нею.

Впрочем, теперь она не могла с уверенностью полагать, будто знает, что и когда приходит ему в голову.

Все это кратко мелькнуло в ее сознании – и тут же улетучилось, растворилось в сентябрьском воздухе. Она положила руку на его голову. Провела ладонью от макушки к затылку, коснулась плеча. Он замер, уткнувшись лицом ей в колени. Ей показалось, он перестал дышать.

На дороге появилась экскурсионная группа. Глаша знала, что онегинская скамья видна издалека и что группа направляется именно сюда.

– Пойдем, – торопливо проговорила она.

Лазарь поднялся, взял ее за руку. Она вскочила со скамьи, и они быстро пошли по дорожке, ведущей к баньке, и дальше вниз по лестнице к купальне. Только там, у воды, наконец остановились.

– Пожалуйста, уезжай, – попросила Глаша. – Что же делать, раз так?

– Где ты живешь? – спросил он.

– В Петровском. Комнату снимаю.

– Пойдем к тебе.

Лазарь обнял ее. Глаша почувствовала, что его бьет дрожь, и поняла, что если они не уйдут отсюда немедленно, то все произойдет прямо здесь и соображения о том, что это мемориальный парк, по которому с интервалом в пятнадцать минут проходят экскурсии, его не остановят.

До автостоянки они почти добежали, а там уже сели в машину. Глаша никогда не видела Лазаря за рулем. Это действие, довольно обыкновенное – как он ведет машину, – оказалось для нее завораживающим. Впрочем, для нее таким было все, что он делал, и это тоже не изменилось, к сожалению.

Но в ту минуту, когда они взбежали на крыльцо и оказались наконец в ее комнате, – в эту минуту она не сожалела уже ни о чем. В ней не осталось таких маленьких, таких посторонних чувств, как сожаление.

И обрывистые слова, слетающие с его губ, и вся сила его любви, бесконечная и бесконечно же ей покорная, – с этим правда ничего было не поделать. Ни ему, ни ей.

– Послушай меня, Глаша, – сказал он, когда взрыв этот закончился и они уже просто лежали на кровати поверх сбившегося покрывала. Она хотела отодвинуться от Лазаря, хотя бы голову убрать с его груди, но он не дал – положил ладонь на ее голову и повторил: – Послушай, пожалуйста.

– Я слушаю, – ответила она.

Он говорил как-то странно, ей показалось даже, что сурово, но тут же она поняла: не сурово, а горестно. От его пальцев, от ладони шли сверху сильные токи прямо ей в висок, его сердце билось гулко, толкало ее в другой висок, и она не знала, к чему прислушиваться – к словам его, к сердцу, к ладони?

– Я перед тобой виноват страшно, и чтобы ты меня простила, это я от растерянности сказал. Последней бы я сволочью был, если бы прощения от тебя добивался. Но дай мне объяснить…

– Не надо ничего объяснять, – покачала головой Глаша; ее щека при этом поневоле потерлась о его грудь. – Зачем?

– Не буду. Больше не буду. Но сейчас объясню все же, а ты уж сама решай, как нам жить.

– Нам? – помолчав, спросила она.

– Выходит, так – нам. Если бы по-другому могло быть, то давно бы по-другому и было. Или в Крым бы я за тобой не приехал, или потом тебя забыл, и ты бы меня забыла. Но раз не получается, то и нечего себя обманывать. Порознь мы не можем. Но и к тебе я уйти не могу.

– Это я и так поняла. Если бы мог, то давно ушел бы, – усмехнулась она. – Такая ведь твоя логика?

– Логика здесь ни при чем. Здесь только Филька при чем. Делать вид, что его нет, у меня не выйдет. Деньгами от него отделываться – тем более. Даже в приходящие папы, как мой отец, я не гожусь, вот ведь что. Пытался – не получается. Ни у Фильки, ни у меня.

Он говорил о своем сыне так, словно тот был совсем взрослый и у него могло получаться или не получаться выстраивать отношения с отцом тем или иным способом.

У него была давняя, всегдашняя, ни в чем ей не известная и совершенно от нее отдельная жизнь. Сознавать это было… Лучше было этого не сознавать.

– Зачем ты ко мне тогда приехал, Лазарь?

Глаша высвободилась из-под его руки, села. Он не шевельнулся. Она пыталась поймать его взгляд, но не могла – он смотрел в потолок.

– Тогда, в Крым – зачем? – изо всех сил сдерживая слезы, повторила Глаша. – Ведь ребенок уже был!

– Через три месяца родился. Я тогда в Москву тебя проводил и во Псков поехал, чтобы жене сказать, что после Гарварда к ней не вернусь. Тут она мне и выдала: ты что, не видишь, что я на шестом месяце? А я и правда не видел… Не присматривался. Я ее долго добивался. И в школе, и потом. Из армии сбежал, из Заполярья, когда узнал, что она замуж собирается. Чуть под суд не отдали, но «губой» обошлось. И когда уже на химфаке учился и на каникулы домой приезжал – тоже за ней ходил, как баран упрямый. В Москву ко мне ехать она отказалась категорически – я тогда после университета во Псков вернулся. Хоть совсем мне этого не хотелось. Но ее добиться хотелось страшно. Вот и добился.

– И она тебе сразу надоела.

– Не сразу. Но любые отношения когда-нибудь заканчиваются.

От уверенности, с которой он это сказал, Глашу передернуло.

– Ну и у нас с тобой когда-нибудь… – начала она. Лазарь сделал протестующее движение. Глаша усмехнулась. – Хочешь сказать, что у нас с тобой отношения не закончатся?

– У нас с тобой не отношения.

– Ах, как красиво! У нас с тобой, разумеется, вечная любовь. Только ты за меня не решай, пожалуйста.

– Ты честная и серьезная. – Он проговорил это так горько, словно ничего тяжелее не могло для него быть. – А я тебя впутал черт знает во что. А что и сам впутался… вряд ли это тебя утешает.

– Мне не нужно никаких утешений, – отчеканила Глаша. – Я… Я тебя люблю, – закончила она растерянно.

Она не ожидала, что у нее вырвутся именно эти слова. Но только они имели значение, и все остальное следовало из них.

И как только она это поняла, мысли ее стали ясными, потекли в голове ровно, как вода в спокойной летней речке.

«Любовь приводит женщин к разным положениям, – этим спокойным речным течением подумала Глаша. – Одни становятся женами, а другие любовницами. Должно так быть или не должно, но это есть, и этого не изменишь. Детство закончилось, а взрослые правила – такие. Моя любовь привела меня к тому, чтобы я стала его любовницей. Я такого для себя не предполагала. Но раз так получилось, значит, так тому и быть. В этом нет ни странного ничего, ни страшного. И разве я была бы счастлива, если бы он бросил ребенка и ушел ко мне? Не была бы точно. Значит, нет и вариантов».

Пока она таким образом размышляла, Лазарь тоже сел на кровати.

– Что это за дом? – спросил он, обводя взглядом стены, оклеенные выцветшими обоями, дождевые разводы на беленом потолке, старую укладку в углу и прочую неказистую обстановку.

– Обычный дом, – пожала плечами Глаша. – Старушкин. Я у нее комнату снимаю.

– Давай я тебе его куплю, а? – робко попросил он. – Или другой какой-нибудь, получше.

Робость в его голосе прозвучала так смешно, что Глаша улыбнулась.

– Это что, благотворительная акция? – поинтересовалась она.

– Это не акция. Я хотел бы о тебе заботиться.

– Ты обо мне уже позаботился. – Глаша поморщилась. – Лазарь, давай сразу договоримся: раз уж все у нас вот так… раздельно, то ты не будешь ничего мне навязывать.

– Разве я тебе что-нибудь когда-нибудь навязывал?

В его голосе прозвучала обида. Она снова улыбнулась, погладила его по плечу.

– Никогда и ничего. Вот и не надо.

– Слишком ты взрослая. – Он задержал ее руку, прижал щекой к своему плечу. – А говоришь вместе с тем детские глупости. Ну зачем эти игры в финансовую независимость?

– Это не игры. – Теперь уже она обиделась. – Я правда так думаю!

– Где ты этого начиталась? – вздохнул он. – Ну ладно. Как скажешь. Только уж ты честно говори. И делай тоже.

– Что мне делать? – не поняла Глаша.

– Что хочешь, то и делай. И не думай, что я… Что я от тебя открещиваться стану.

– Твоя жена знает? – помолчав, спросила Глаша.

– Может быть. Хотя я ей о тебе не говорил.

– Почему?

– Нет необходимости. Она и так допускает, что это возможно.

– Откуда ты знаешь?

– У нее такой диапазон восприятия жизни, что дух захватывает.

– Что это значит? – не поняла Глаша.

– Значит, что удивить ее невозможно ничем. В одну сторону это может восхищать, в другую – не может.

– Я все-таки не очень понимаю.

– А что тут понимать? – усмехнулся Лазарь. – Если ты увидишь, как человек бросается в реку, чтобы спасти ребенка, то у тебя будет одна реакция, а если – как он этого ребенка расстреливает из автомата, то другая. А у нее реакция будет одна – что одинаково возможны оба варианта.

– То есть… – Глаша так растерялась, что не находила слов. – То есть она считает, что и то и другое нормально?

– Что нормально, наверное, не считает. Но что и то и другое возможно, допускает вполне, и это ее не удивляет. Меня в ней это даже сильнее когда-то поразило, чем ее красота. Я такой гармонии с окружающим миром ни у кого больше не видел. Но условия своего существования в этом мире она ставит жесткие. В частности – если я уйду, ребенок останется с ней, и она сделает все, чтобы он меня возненавидел. И что мне, в психушку ее упечь? Это нетрудно, многие так проблему и решают. Но в моем случае бесперспективно. Фильке потом что я скажу? Врать ему не могу – проверено.

Все-таки мужской взгляд на жизнь ошеломляюще отличался от женского! Упечь жену в психушку не– трудно, но бесперспективно… Или это не вообще мужской взгляд, а взгляд мужчины, который привык распоряжаться чужими жизнями?

Глаша молчала, не зная, что на это сказать.

– Глупо моя жизнь сложилась, Глашенька. – Лазарь невесело усмехнулся. – Не ожидал, что у меня так бездарно получится. Но ты мою глупость на себя не примеряй.

– Говори яснее, – жалобно попросила она.

Все это оказалось слишком странно, во всем был такой надлом, которого она не только не знала в своей жизни, но не предполагала даже, что он вообще может существовать на свете. Видимо, диапазон ее восприятия жизни был не так широк, как у его жены. Или гармоничности ей не хватало.

– А что тут неясного? – пожал плечами Лазарь. – Я тебя в такую же ловушку не загоняю. И что я там говорил – у нас ничего не закончится, потому что у нас с тобой не отношения – это ты забудь.

– Забыть?

Она шмыгнула носом от обиды.

– Не думай, я-то не забуду. – Он коротко коснулся ее руки. – Но ты свою жизнь всякими душевностями не сковывай. В тебе этой обременительной романтики и без того в избытке. Живи как живется, Глаша. Захочешь от меня уйти – уйдешь. – Он погладил ее по голове ласково и успокаивающе. Встал с кровати. – А теперь поедем ужинать. Я тут по дороге какую-то мельницу видел. Могу предположить, что это ресторан. А ты, кроха моя родная, наверняка проголодалась, только сказать стесняешься.

Глава 21

Дождь то принимался моросить, то прекращался снова – Глаша не замечала ни того ни другого движения природы. Воспоминания ее были слишком влиятельны и не оставляли места для действительности.

В тот вечер в Петровском, когда они поговорили обо всем и Лазарь сказал потом «кроха моя родная», – будущая жизнь представлялась ей ясной. Да, неожиданной, может быть, в глазах окружающих даже странной, но в ее глазах именно ясной и определенной: они будут жить отдельно друг от друга, с соблюдением права каждого на собственную область жизни, но при этом в полном согласии и в той любви, которая связала их однажды и не могла исчезнуть ни при каких обстоятельствах.

Но вскоре оказалось, что минуты такого сильного душевного подъема, как в тот вечер, – это именно минуты, пусть и драгоценные. А в обыденной, повседневной жизни все непросто, неловко, иногда абсурдно и, стоит только выйти за порог спальни, – почти всегда мучительно.

Во-первых, Лазарь никак не мог смириться с тем, что Глаша живет «по средствам» и бдительно следит, чтобы он не устраивал материальную сторону ее жизни на собственный лад.

Мама всегда говорила: «У богатых свои причуды». Теперь Глаша увидала эти причуды во всей красе и поняла, что ей трудно с ними мириться.

Однажды она обмолвилась, что, навещая во Пскове родителей, видела в книжном магазине необыкновенной красоты и необыкновенной же дороговизны огромный альбом Вермеера. На следующий день альбом был доставлен ей в Петровское курьером, чуть не фельдъегерем, а когда Глаша позвонила Лазарю и стала ему на этот счет выговаривать, то он обозвал ее дурой и бросил трубку. Тогда они неделю не встречались и даже не разговаривали: она не отвечала на его звонки. Через неделю он приехал извиняться, она к тому времени и сама уже на чем свет стоит ругала себя за пошлейший пафос, с которым высказывала ему свое возмущение, – в общем, они помирились.

В следующий раз ссора подобного рода произошла, когда умерла старушка, у которой Глаша снимала комнату в Петровском. Сразу же выяснилось, что дом давно уже принадлежит Лазарю и о дальнейшем своем проживании ей поэтому беспокоиться не стоит. После той ссоры они опять помирились – а что им оставалось? – и уехали в Италию, а когда вернулись, то дом был уже отремонтирован снаружи и полностью переустроен внутри. И снова острое неприятие фальши, которое Глаше было присуще, не позволило ей пошлить, отнекиваясь и жеманничая.

А как устроить эту сторону их отношений таким образом, чтобы не было ни фальши с ее стороны, ни покровительства с его, она не знала. Так оно дальше и шло – чередой недомолвок, уступок, оговорок. Ничего с этим, видно, было не поделать.

А во-вторых… Да нет, не во-вторых – главное это было, самое мучительное: Глаша не могла понять, правду ли он сказал ей о своих отношениях с женой. Как ни старалась она не интересоваться этими отношениями, как ни отстраняла от себя любые сведения о них, все же этих сведений было слишком много, и слишком вразрез они шли с его словами.

Лазарь Ермолаевич Коновницын построил школу для одаренных детей, и его супруга эту школу торжественно открывала – ходила, восхищаясь, по учебным кабинетам, разглядывала витраж в вестибюле, передавала книги школьной библиотеке… Служба концерна «БигФарм» работала отменно, и все это действо показали на областном телевидении раз пять – в утренних, дневных, вечерних и ночных новостях, а потом еще в еженедельной итоговой программе.

В этой самой программе Елена Алексеевна Коновницына давала интервью, в котором сообщала, что их с Лазарем Ермолаевичем сын Филипп будет, разумеется, учиться именно в этой школе и они с мужем счастливы, что у других одаренных детей появились теперь не меньшие, чем у их мальчика, возможности для того, чтобы развивать свои дарования.

Глядя на ее красивое лицо, безмятежный взгляд и обаятельную улыбку, усомниться в ее семейном счастье было невозможно.

Глаша ночь не спала после той передачи, а потом взяла на работе отгулы и три дня не выходила из дому, изводимая такой тоской, что впору было биться головой о стенку.

Или надевала она на работу новое пальто, которое Лазарь привез ей из Нью-Йорка, а Ольга Алексеевна из отдела учета музейных фондов тут же подмечала, что пальтишко изумительное, и добавляла мимоходом, что у Ленки Цыплаковой, ее когдатошней соседки по даче, а теперь Елены Алексеевны Коновницыной, имеется что-то подобное, и принималась с удовольствием рассказывать, как правильно Ленка себя в свое время повела со школьным ухажером: сразу ему не дала, как ни просил, а теперь зато вон как вознеслась – в каком пальто ходит, и то только по телевизору увидишь.

В первый год после того, как Глаша вернулась из Москвы, этих мелких и не мелких уколов было так много, что ее порой охватывало отчаяние и она начинала сомневаться в том, что какое бы то ни было согласие – с Лазарем, а главное, с самой собою – для нее возможно.

Она забыть не могла, как папа сказал ей тогда:

– Он тебе, дочка, наверное, говорит, что жену давно не любит и только ради ребенка с ней живет? Вранье это. Все мужчины так говорят, схема нехитрая. Но ты мне как мужчине и поверь: вранье. И спит он с ней, и удовольствие от этого получает. С нелюбимой женщиной жить – это ведь тягость невыносимая. Как это выдержать, а главное, зачем? С ребенком и по-другому можно устроиться, чтобы по-людски его растить, и отец твоего Коновницына, кстати, очень хорошо это умел. Ты уж не обижайся, но когда все это с тобой случилось, мы с мамой поинтересовались, конечно. Отец его человек был немалый, уважаемый – ректор Политехнического института. И сына этого, побочного, видишь, вырастил, хотя с матерью его никогда одним домом не жил. Так что про свои семейные нелады сказки тебе рассказывает твой Лазарь Ермолаевич, гробит твою жизнь. Эгоист он, Глаша, и безжалостный, чью угодно голову снесет за свои утехи, и твою головушку тоже.

В отчаянии она готова была поверить правоте этих слов, даже жизнь свою решалась переменить, но тут приезжал Лазарь, и ее решимость сдувалась, как воздушный шарик, и она верила уже не тому, что было всем очевидно, а другому, неочевидному, но для нее единственному – не словам его даже, а тому, что она чувствовала за его словами, что не вмещалось в оболочку слов, действий, логики…

«И когда же это кончилось? – думала она теперь, сидя на мокрой лавочке и машинально отлепляя от нее резные осенние листья. – Когда же я ко всему этому привыкла? И неправда, что привычка замена счастию. Ничего она не заменяет, просто упорядочивает повседневную жизнь. До поры до времени. Вот они и наступили, пора да время».

Она бросила в лужу смятый кленовый лист и огляделась.

У входа в сквер стоял черный «Мерседес». Лазарь шел по аллее. Глаша посмотрела на часы: он приехал ровно через час, как обещал. Правильно когда-то говорил, что в него органайзер вживлен. А может, секретарша вовремя напомнила.

«Теперь мне это уже все равно», – подумала она.

– Ты что, все это время на мокрой скамейке сидишь? – спросил Лазарь, подходя к ней. – Голова тебе зачем, Глаша?

– Голова здесь ни при чем, я не на ней сижу.

Его слова были ей неприятны. Вернее, неприятно было, что он так заботливо относится к ее женскому здоровью. Вот именно на этом мог бы и не акцентировать внимание.

– Пойдем, – сказал он. – Посидим где-нибудь, ты согреешься.

Она представила, как они входят в ресторан и как все головы тут же поворачиваются в их сторону. Так уже бывало, и не раз, потому что Лазарь не считал, что подобные мелочи должны в чем бы то ни было его сдерживать и мешать ему встречаться с Глашей там, где он хочет.

Когда-то она испытывала от этого неловкость. Потом перестала обращать внимание.

Но идти с ним в ресторан сейчас она все же не хотела.

– Мне ненадолго, – сказала она.

Лазарь пожал плечами и сел на скамейку рядом с ней. Глаша почувствовала, что он раздражен. Даже зол, пожалуй.

– У тебя неприятности? – спросила она. – На работе?

Когда она спрашивала таким вот образом, он всегда говорил, что на работу ходят рабочие и служащие, а он сам себе работа и вопрос поэтому надо ставить иначе.

Но на этот раз он только поморщился и сказал:

– Не имеет значения.

– Может быть, – пожала плечами Глаша. – Но мне трудно с тобой разговаривать, когда я так явно вижу, что ты думаешь о другом.

– Не обращай внимания. Говори, о чем собиралась.

– А все же?

Глаша и сама не знала, зачем так уж добивается, чтобы он рассказал ей о своих неприятностях на работе.

«А просто время тяну», – вдруг поняла она.

Наверное, Лазарь тоже это понял, потому и поморщился. А чему она удивляется? Знает же, что от него трудно что-либо скрыть.

– Что ты хочешь узнать? – раздраженно бросил он. – Ну да, неприятности. Государство намерено монополизировать рынок лекарств. Минздрав собирается слить пятнадцать предприятий, которые выпускают иммунобиологические препараты. Конкуренция таким образом уничтожается, а где нет конкуренции, там все рано или поздно накроется медным тазом. Хочешь сказать, что тебе это интересно?

Раньше ей это действительно было интересно. Глаша помнила, как дотошно она его однажды расспрашивала, что такое брэнд-дженерики, которые выпускает его «БигФарм», и что означает сильный патентный режим в области фармпрепаратов.

Лазарь тогда приехал к ней в Петровское и, сидя на веранде, два дня писал доклад для какой-то конференции, на которую собирался в Париж. Она прочитала кусок из этого доклада у него на мониторе, вот и стала расспрашивать, и он стал объяснять, и увлекся, рассказывая ей о том, что разработка нового лекарства стоит минимум полмиллиарда долларов, а это значит, что патентная охрана должна быть очень жесткой, но такое требование мало кому нравится, потому что люди склонны чужое считать своим на том лишь основании, что оно им зачем-либо понадобилось, а в современном мире вожделенным куском, который все хотят считать своим, является новая информация, и в мире лекарственных технологий тоже, да тут еще всяческие шарлатаны несут отвратительную чушь, что якобы акулы фармацевтического бизнеса – вот лично он то есть – всячески гнобят прекрасные естественные методы лечения, потому что от них прибыли нет, а ведь именно с их помощью человечество издревле лечило все болезни…

– В общем, никаких патентов на лекарства быть не должно, – сердито говорил он. – Да и лекарств тоже быть не должно. А лечиться предлагается мочой и целебными корешками, как мудрые неандертальцы. И если бы я в силу моей безграничной алчности не производил лекарства, то ни рака, ни туберкулеза, ни прочих простеньких недомоганий давно бы уже не было, а было бы всеобщее счастье и вечная жизнь.

– Но это же бред какой-то! – воскликнула Глаша. – Неужели люди в здравом уме могут такое говорить?

– В мире не так уж много людей в здравом уме, – усмехнулся он. – Зато слишком много завистливых нищебродов, которые хотят стать хозяевами жизни, не обладая для этого никакими способностями. Ну чему ты удивляешься? – добавил он, заметив недоверие в ее глазах. – Октябрьский переворот кто совершил? Именно они. И думаешь, они перевелись? Да хоть сейчас снова то же самое совершат в одночасье, только дай слабину.

Он сидел на ступеньках веранды и сердито грыз травинку. Глаза его сверкали. Глаша слушала не дыша. Солнечные зайчики плясали на его губах, подпрыгивали вверх, и седина у него на висках серебрилась так молодо, будто и не седина это была, а солнечные нити.

И, конечно, ни тени раздражения против нее не было тогда в его голосе.

Теперь блеска в его глазах не было. При дневном свете, на открытом воздухе еще сильнее, чем в спальне ночью, заметно было, как он переменился. Тяжесть появилась в его лице, физическая тяжесть, из-за нее опустились книзу уголки губ и лицо стало выглядеть одутловатым. Да и пить он стал больше, чем когда-либо; Глаша еще перед своим отъездом в отпуск это заметила. К ней он, правда, старался совсем уж пьяным не приезжать, но коньяком от него пахло всегда.

И вот сейчас, сидя рядом с нею на скамейке в осеннем сквере, он смотрел на Глашу мрачно, тяжело, и она ясно видела, что думает он вовсе не о ней, а о каком-то монополизме в фармацевтической отрасли и недоволен, что она вызвала его сюда, что отвлекает, досаждает посторонними разговорами.

«Что ж, это даже лучше, – подумала она. – У него нет времени выслушивать мои объяснения, а у меня нет желания их ему давать».

– Лазарь, – сказала она, – я уезжаю.

– Куда?

– В Москву.

– В командировку?

– Почему обязательно в командировку?

– Потому что в отпуске ты только что была.

– Ну да, в командировку, но это так, предлог. То есть не предлог, мне действительно нужно по работе, но дело не в этом…

Все-таки она говорила сбивчиво, выказывая тем самым волнение. Но оно не было связано с тем, что она сомневалась в правильности своего решения. Не было у нее никаких сомнений. Не было! И тяжелая мрачность его взгляда, и его досада на нее, и бестактность, с которой он напомнил, что ей не надо сидеть на мокром, – все это лишь укрепляло ее уверенность в своей правоте.

– Я встретила человека, к которому хочу уехать, – сказала Глаша.

– Ты его любишь?

– По-твоему, я могу жить с мужчиной по какой-нибудь другой причине? – рассердилась она.

– Извини. Когда-нибудь это должно было случиться.

Она ждала, что он скажет ей что-нибудь. Хоть что-нибудь, кроме этой пошлости несусветной. Но он сидел молча. Потом поднялся со скамейки.

– Когда ты едешь? – спросил он, глядя на нее сверху.

– Сегодня.

– Будешь жить у него?

– Наверное. Во всяком случае, он это предложил.

– Я не знаю, что сказать, Глаша. Я был к этому готов.

– Ну и хорошо.

– Мне можно уйти?

– Конечно. Зачем ты спрашиваешь?

– По привычке.

Она хотела сказать, что у него не может быть такой привычки. Да, он спрашивал, может ли к ней прийти, особенно в последнее время, когда их отношения уже так явно сходили на нет. Но уйти он всегда мог в любую минуту и прекрасно это знал.

– Все же на мокром не сиди, – сказал он. – Родить ведь теперь захочешь.

– Ну что ты за человек?! – воскликнула она.

– Но это же правда. Не сиди.

Он повернулся и пошел прочь по аллее. Его слова о том, что теперь она захочет родить, хлестнули ее как пощечина.

Пятнадцать лет! Пятнадцать… И на прощанье ему нечего сказать ей, кроме того, что наверняка принесет ей боль, и он это знает?..

Все, что было в ее жизни с ним двусмысленного, унизительного, просто подлого, вдруг предстало перед нею в убийственном свете правды, словно яркая вспышка все это осветила.

И вот это – про детей – всего ярче…

Глава 22

– Что ж, Глафира Сергеевна, поздравляю. – Врач повернул к ней монитор. – Вот она, ваша беременность, видите?

– Почему поздравляете? – пробормотала Глаша, вглядываясь в черно-серую переливчатую картинку на экране.

Холодный пот прошиб ее так, что даже голова закружилась.

– Ну, обычно женщины этому радуются, – пожал плечами врач. – Во всяком случае, взрослые и самостоятельные.

Про самостоятельность он сказал с особенной усмешкой. Причина ее была Глаше понятна. Когда она приходила к гинекологу в прошлый раз, то разминулась в дверях его кабинета с той самой Ольгой Алексеевной из отдела учета музейных фондов, которая так словоохотливо рассказывала о своем знакомстве с супругой Коновницына. Врач, как ей немедленно сообщила Ольга Алексеевна, тоже был из знакомцев, потому что, ты же сама понимаешь, Глашенька, с улицы ходить к врачам можно только если тебе собственное здоровье безразлично, но этот доктор просто прекрасный, гинеколог от Бога, я ему обязательно скажу, чтобы к тебе был повнимательнее… В общем, можно было не сомневаться, что врачу отлично известно, кто является Глашиным сексуальным партнером.

– Во многих случаях беременность помогает решить житейские проблемы, – словно подтверждая ее догадку, заявил он.

– Не могли бы вы мне не хамить? – поинтересовалась Глаша.

– В чем вы видите хамство? – с неподдельной искренностью изумился он. – Я имею в виду стакан воды в старости.

– Извините.

Пока Глаша одевалась, врач выписывал направления на анализы.

– Я вас ставлю на учет по беременности, – сказал он, не отрываясь от листков. – Чем раньше, тем лучше. При оформлении декрета будут финансовые льготы. – И добавил: – Если вас это интересует.

И что ему скажешь? Действительно, не хамит.

Глаша взяла у него из рук кипу бумажек и вышла из кабинета.

Она была так ошеломлена, что, спустившись с крыльца поликлиники, свернула за угол и сразу же бросилась к киоску за сигаретами. Как школьница, сбежавшая с занятий.

«Ну как это могло случиться? – Мысли метались у нее в голове, сердце дрожало, как заячий хвост. – Столько лет ничего не было, а ведь я молодая была, предохраняться не умела – и не было! А теперь вдруг…»

С тех пор как Глаша узнала, что у Лазаря есть семья, и все же осталась с ним, она стала относиться к возможности забеременеть просто панически. Стоило ей это представить, как ее охватывал самый настоящий ужас.

Считать свое положение двусмысленным или нет – это, в конце концов, только ее дело. Но решать за ребенка… Каково ему будет, когда все начнут тыкать в него пальцами и высматривать, похож ли он на своего отца, и, очень даже возможно, задавать ему какие-нибудь дурацкие вопросы?

Да и Лазарь… Если бы он хотел иметь с нею детей, то давно уже об этом сказал бы или хоть обмолвился ненароком. Ну, пусть раньше, когда она еще училась в Москве и не знала подробностей его биографии, – пусть он ничего не говорил об этом тогда, причина понятна. Но ведь она уже пять лет как вернулась, а он все эти годы молчит так, словно само собой разумеется, что возможности иметь детей для нее просто не существует.

Ну, значит и не существует. И незачем размышлять о том, чего быть не должно. Лучше позаботиться о том, чтобы этого не было.

Глаша была уверена, что позаботилась об этом наверняка. И вот – пожалуйста…

Она распечатала пачку дрожащими руками, уронила одну сигарету, вытащила из пачки другую, щелкнула зажигалкой. И сразу же отбросила сигарету, как будто обожглась.

«Но ведь теперь нельзя! – подумала она. – Господи, как же я привыкла думать только о себе!»

И сразу же другая мысль пришла ей в голову.

«А почему, собственно, нельзя? – думала она, медленно идя по улице к автобусной остановке. – Я что, уже уверена, что собираюсь иметь ребенка? Какое!.. Да мне подумать об этом страшно».

– Я ничего не понимаю! – расстроенно сказала она, останавливаясь посреди улицы.

– Чего говоришь, милая? – переспросила бабулька в белом платочке, шедшая ей навстречу. – Болит чего?

– Сердце болит, бабушка, – улыбнулась Глаша.

Участливый бабулькин возглас ее отрезвил.

– Так чего ж к доктору не идешь? – Бабулька всполошилась так, будто Глаша была ей родная. – Теперя инфаркт знаешь как помолодел? Давеча по телевизору рассказывали.

Пообещав непременно позаботиться о себе, Глаша пошла к остановке.

«Надо успокоиться, – говорила она себе. – Об этом нельзя думать в страхе. Надо просто пожить так, будто ничего не происходит, и… И что? И посмотреть. Жизнь сама подскажет, что делать. А пока что куплю лисичек. Потушу со сметаной – Лазарь любит».

Лазарь должен был приехать вечером – позвонил вчера и сказал ей об этом. Собственно, она и поехала из Петровского в Пушкинские Горы не для того, чтобы посетить врача, а именно за лисичками, и к гинекологу зашла просто для перестраховки, ну почти только для перестраховки, у нее ведь и раньше случались задержки…

В общем, она купила лисички и вернулась в Петровское.

Ночью, когда они лежали в постели и Лазарь взял сигарету, Глаша поймала себя на том, что чуть не попросила его не курить при ней. Хорошо, что вовремя сдержалась: она не была готова к разговору, который с неизбежностью должен был за такой ее просьбой последовать.

– Что ты? – спросил Лазарь.

Он все же заметил ее краткую скованность, и Глаша отругала себя: ну вот что она дергается, знает же, что проницательность на ее счет у него просто нечеловеческая!

К счастью, зазвонил его телефон – странно, что он забыл его выключить.

Через секунду Глаша поняла, что телефон это не рабочий – мелодия совсем другая, а еще через секунду – что звонок неожиданный и страшный.

– Да, Людмила Савельевна, – сказал Лазарь. И тут же рявкнул так, что Глаша чуть с кровати не упала: – Вы что несете?! Как это – умирает?!

Он взлетел, как пружиной подброшенный.

– Не знаете, что делать? «Скорую» вызывайте! Я сам вызову!

– Что случилось? – испуганно пробормотала Глаша.

За десять лет, что они к тому времени были вместе, она ни разу не видела его в таком состоянии – ужаса, почти паники. Она даже предположить не могла, что с ним такое вообще может быть.

– Нянька говорит, что Филька умирает, – бросил он, не глядя на нее.

Он оделся как в армии, за сорок пять секунд; сам однажды Глаше рассказывал. Но она все же успела растерянно выговорить:

– Как умирает? От чего?

– Не знает она от чего! Плохо ему, говорит, а от чего – не знает! И Ленка в Америке!

Хлопнула дверь спальни, потом входная. Взревел под окнами мотор его машины.

«Как он доедет в таком состоянии?» – подумала Глаша.

То, что несчастье с ребенком привело его в невменяемое состояние, было в общем-то вполне естественно. Но она почувствовала болезненный укол обиды.

Какие бы то ни было разговоры о его сыне – это было табу. Может быть, единственное табу, которое между ними существовало. Для нее мучительно было бы знать любые подробности о его ребенке, он это чувствовал и никаких подробностей ей не сообщал. Она знала лишь то, что и все знали, что мама когда-то ей рассказала: что у мальчика способности к математике и что учится он в школе для одаренных детей. О последнем, впрочем, рассказала даже не мама, которой Глаша запретила говорить на эту тему, а телевизор.

И вот впервые за все годы своей близости с Лазарем она воочию убедилась в том, что знала и так: что ребенок играет в его жизни такую роль, с которой вряд ли что-то может сравниться. И надо же было, чтобы убедилась она в этом именно сейчас, после известия, которое сообщил ей сегодня врач!

Лазарь приехал под утро. Глаша не думала, что он вернется. Она сидела на веранде не потому, что его ждала, а просто потому, что не могла уснуть.

– Ну что? – спросила она, вставая ему навстречу.

– Да ничего. Обыкновенный аппендицит. Уже прооперировали. Нянька просто старая дура.

– Но это же понятно, что она испугалась, – возразила Глаша. – Она ведь отвечает за ребенка. Хотя, конечно, могла бы сначала разобраться, что с ним.

– Думаешь, у пацана девятилетнего что-то разберешь? – Он улыбнулся. – Лежит весь белый и орет: умираю, умираю! Я его за это отругал уже.

Ясно, что улыбнулся он ее наивности, ее неведению. Конечно, что она могла понимать в детях? Глаша чуть не заплакала. У нее и так весь день слезы то и дело подступали к горлу, а тут еще ночь бессонная, а теперь эта его снисходительная улыбка…

– Интересно, что бы ты сказал, если бы еще и я тебе такое устроила? – небрежным тоном поинтересовалась она.

– Что устроила? – не понял он. – Аппендицит?

– Родила бы.

– Ничего умнее не могла спросить? – вздохнул Лазарь. – В могилу меня хочешь вогнать?

Ничего умнее она спрашивать не стала. Все было понятно и так.

Да, наверное, он в самом деле любит ее. Но лично ее, без лишних дополнений. Ребенок у него уже есть, и другой ему не нужен. Появление другого для него сродни могиле.

Вот жизнь и подсказала ей, что делать. Его устами. Ничего удивительного – он ведь ее жизнь и есть; она уже привыкла, что с этим не поспоришь.

Аборт Глаша сделала в Петербурге. Недалеко, а главное, никто ее не знает. В маленькую частную клинику, найденную по Интернету, она вошла в полуобморочном состоянии. Но оказалось, что операция, учитывая небольшой срок беременности, несложная. Проще аппендицита. Длилось все минут пятнадцать. От наркоза Глаша очнулась уже в палате, так даже каких-нибудь пугающих подробностей операционной разглядеть не успела. В кабинете стоматолога страшнее бывало – там-то она успевала разглядеть все клещи и сверла. Персонал в клинике был приветливый – что, учитывая стоимость услуг, не удивляло. В мило обставленном холле стоял большой аквариум с золотыми рыбками. Через несколько часов после аборта врач осмотрел ее, сделал укол, прописал таблетки и разрешил идти домой. Правда, она не сказала, что пойдет не домой, а на Балтийский вокзал, но такие подробности вряд ли его интересовали.

«Я ничего не чувствую, – глядя с вагонной полки на огни проносящихся мимо дачных станций, думала Глаша. – Ни физической боли, ни… Вообще ничего».

Это было странно. То есть отсутствие физической боли, наверное, объяснялось действием укола, но вот остальное… Все, кто ее знал, и Лазарь особенно, всегда говорили, что она принимает слишком близко к сердцу самые незначительные события, сообщает житейским подробностям чрезмерный эмоциональный накал. А ведь то, что произошло сейчас, это не подробность, это… И – ничего. В сердце пустота, в голове звон – видимо, следствие наркоза.

С этим звоном в голове Глаша и проснулась спустя час. Нет, звон был уже другой, да и не звон даже – прислушавшись, она поняла, что в голове у нее что-то гудит на однообразной низкой ноте. Потом, как-то слишком медленно, почувствовала, что у нее горит лоб, и щеки, и все тело. Она села на полке, прижала ладони к вискам, пытаясь унять гул в голове, – и тут же, вскрикнув, упала на подушку.

Удержать крик она просто не смогла. Внутри у нее, в животе, как будто скрещенные лезвия провернулись, и боль взрезала все тело. Ничего подобного она никогда не испытывала раньше.

«Я раньше такого и не делала…» – еще успела она подумать.

И тут же боль повторилась с такой силой, что мыслей у нее уже не осталось.

Проснулись от ее крика люди. Прибежала проводница, подстелила под Глашу клеенку, чтобы она не лежала на залитой кровью постели. На маленькой станции где-то за Лугой к поезду подъехала «Скорая» и увезла ее в ближайшую больницу.

Ни приветливого персонала, ни аквариума здесь, конечно, не было. Кровати стояли вдоль стен в коридоре, гулял сквозняк, и в реанимации было слышно, как совсем рядом капает вода.

Но это было Глаше безразлично – ей все было безразлично сейчас. Боль нарастала, и она дожидалась только одного: потерять бы хоть сознание…

– Родственникам звони, – сочувственно сказала широкоплечая медсестра, которая и привезла ее в реанимацию на дребезжащей, по дороге чуть не развалившейся каталке. – Пускай лекарства со Пскова привезут, какие доктор скажет. Доктор-то у нас хороший, из бывших, из советских. А лекарств никаких нету, новокаин и то не всегда.

Лазарь позвонил прежде, чем она успела что-нибудь ответить этой чистосердечной женщине. И, главное, прежде, чем наконец потеряла сознание. Глаша еще поднесла к уху телефон, который лежал рядом с ней на каталке, еще услышала его голос, и тут все поплыло у нее перед глазами, боль сделалась слабее, отдалилась, и все отдалилось, отлетело от нее…

Когда Глаша пришла в себя, то поняла это не сразу. Над нею висело какое-то сплошное белое полотнище, и прежде чем она догадалась, что это просто потолок, прошло немало времени. Может быть, она теряла сознание снова и снова приходила в себя. Как бы там ни было, но когда она наконец сумела как-то отвести глаза – болели они при этом невыносимо – от потолка и оглядеться, то увидела Лазаря.

Он сидел на стуле возле ее кровати, смотрел в пол и казался полностью погруженным в какие-то свои мысли. Но в то самое мгновенье, когда Глаша сумела перевести на него взгляд, он тоже посмотрел на нее. У него взгляд был при этом мрачный.

– Живая? – спросил он. – Удивительно.

Он словно бы не произнес эти слова, а бросил, как тяжелые ненужные предметы.

Глаша не понимала, что с ней. Ясно, что она в больнице – тянется к руке трубочка от капельницы, работает рядом с кроватью какой-то медицинский прибор, мигают в нем зеленые цифры. Но почему все это?..

– Почему? – с трудом проговорила она.

– Потому что врач толковый оказался. И донорская кровь нашлась в нужном количестве. При четвертой группе с отрицательным резусом – сильно повезло.

– Нет… Почему… удивительно?

– Потому что кошка и та при такой кровопотере умерла бы.

И тут она поняла наконец, что происходит! Понимание это, осознание, воспоминание прожгло ее посильнее, чем физическая боль.

– Лазарь… – проговорила она, задыхаясь. – Что же я… Как же я могла?..

– Да, совсем головы надо не иметь, чтобы прямо из операционной – в поезд.

Он произнес это бесстрастно, даже равнодушно. Но то, что он не испытывает к ней ни капли сочувствия, не обидело ее. Сочувствие!.. Сама она ненавидела себя сейчас так, что хотелось положить руки себе на горло и сжать пальцы. Только не было у нее сил, чтобы поднять руки. Душу ее охватило черное оцепенение, и его воздействие стало физическим – она не могла пошевелиться.

– Я убила твоего ребенка, – отчетливо проговорила она.

Может быть, он просто не знает, в чем дело. Потому и приехал к ней, что не знает. А он должен это знать.

– Перестань, Глаша, – тем же бесстрастным тоном сказал он. – Живая, и слава богу.

– Богу?.. – чуть слышно повторила она.

Во рту стало горько. Вся черная тяжесть, которая лежала у нее на душе, поднялась к горлу от этих его слов.

– Не привязывайся к словам.

Он все-таки взял ее за руку. Его рука, в которой Глаша всегда слышала его дыхание, биенье его сердца, была сейчас тверда и холодна, как камень.

Лазарь молчал.

– Я не думал, что ты настолько не хочешь от меня ребенка, – вдруг произнес он.

– Я… – Чернота обвила и сдавила ее горло, как веревка. – Я думала, это ты не хочешь… – все же выговорила Глаша.

«Вы очень старательно обдумываете жизнь, Глашенька, – неожиданно вспомнила она. – Слишком старательно. Меньше расчета!»

Да, именно так он сказал ей тогда, в поезде. И еще сказал, что к жизни нельзя относиться так по-девчоночьи дробно, как относится она.

Глаша тогда не поняла даже, о чем он говорит. А он, значит, в первые же минуты знакомства заметил и понял в ней непоправимый изъян – мелкое, мизерное сознание, из-за которого ее жизнь и разбилась теперь на дробные бессмысленные осколки.

– Ну все, все. Успокойся. Перестань плакать.

Только из-за его слов Глаша догадалась, что по ее лицу текут слезы. Сама она этого не чувствовала: лицо было как резиновое.

– Успокойся, – повторил Лазарь. – Не хочешь, и не надо. В общем, ты права. Ребенок принес бы слишком много… сложностей. И все, Глаша, все. Не будем больше об этом говорить.

Как ни корила она себя тогда, каким ужасом ни казалось ей то, что она сделала, но таких слов она все же от него не ожидала. Лучше бы он ее ударил, чем вот так вот, жестко и холодно, расставил все по местам.

Если бы Глаша могла, то встала бы и ушла, уехала, исчезла из его жизни навсегда, и он пусть бы исчез из ее жизни. Но это было неосуществимо.

Уйти в прямом смысле, из больницы уйти, она не могла: голова кружилась даже когда она просто садилась на кровати, да ей и не разрешали садиться. А уйти от Лазаря… Той энергии, которая была бы для этого необходима, она сейчас в себе не находила.

Да его рядом с ней уже и не было – сразу после того разговора он уехал. Вернулся на следующий день, переговорил с лечащим врачом – тем самым, «из бывших», который спас Глашу при открывшемся в дороге кровотечении, – и, ровно на минуту заглянув к ней, сказал, что сейчас придет машина, которая перевезет ее во Псков, а оттуда она немедленно вылетит в Германию.

– Зачем в Германию? – уныло спросила Глаша.

– Лечиться.

Лечиться ей не хотелось. Она не видела в этом смысла.

– Я на самолете не смогу, – сказала было она. – Сидеть еще нельзя.

– В самолете ты будешь лежать, – отрезал он.

Только позже выяснилось, что самолет не рейсовый, а принадлежащий «БигФарму»; Лазарь только что его купил. Конечно, вряд ли эта покупка имела непосредственную связь с Глашиным состоянием, да и невозможно было бы купить самолет за те дни, которые она провела в больнице. Но совпадение ее удивило. Насколько она вообще могла сейчас испытывать какие-либо эмоции.

Собственно, она их и не испытывала – выполняла, как сомнамбула, все, что говорил Лазарь, и чувство страшной вины перед ним соединялось в ее душе с чувством страшного унижения, в котором она была виновата сама, но которое все же пережила по его вине.

С такой вот адской смесью в душе и вышла она из больницы.

То есть не вышла – ее вывезли на каталке. Машина «Скорой», в которую эту каталку поставили, внутри напоминала космическую станцию.

Врач простился с Глашей односложно и холодно, будто она и перед ним была в чем-то виновата.

Лазарь еще задержался, разговаривая с ним, а когда сел в машину, то был раздражен и зол.

– Черт знает что! – сказал он в сердцах. – Какая-то дурацкая каша, вот-вот – и кровавая.

– Ты о чем? – безучастно спросила она.

– О ком. О враче твоем, Владилене Николаевиче. В голове у него дурацкая каша. Хотя специалист он высшего класса, лечит, как Гиппократ велел, и человек во всех отношениях достойный. Потому-то мне и тошно, что он меня ненавидит!

– За что ему тебя ненавидеть? – так же безучастно пожала плечами Глаша.

– За то, что он уверен: из-за таких, как я, развалилась прекрасная, светлая, полная высоких идей жизнь, которая была при советской власти. И все я про ту жизнь знаю, и цену ее идеям знаю – ложь на костях, вот и вся идея. А ему объяснить не могу.

– Почему? – Глаша спросила уже почти с интересом.

– Потому что все мои аргументы – для него не аргументы. Что книжки можно стало читать, какие раньше нельзя было, – так у него на книжки теперь денег нет. А раньше были.

– В библиотеку пусть сходит. Там книжки бесплатные.

Глаша терпеть не могла, когда нежелание читать оправдывали нехваткой денег или времени. Она точно знала: на то, что человеку необходимо, и деньги, и время он найдет. Весь вопрос только в том, что он считает для себя необходимым.

Вряд ли Лазарь расслышал ее слова. Вряд ли вообще услышал, что она что-то сказала.

– Что диагностическое оборудование появилось, лекарства, каких при советской власти помину не было, – так у него в больнице новокаина и то не вдоволь, какое уж там оборудование! – продолжал он.

– А аппарат для УЗИ? – вспомнила Глаша. – Он же здесь есть.

– Да ничего здесь нет, – поморщился Лазарь. – Аппарат для УЗИ я привез.

– Но ты же, наверное…

– Конечно, обратно не увез. Но он это воспринимает как мою прихоть и унизительную подачку. И меня еще больше за это ненавидит. Был бы он гад какой-нибудь, который за Сталина слюной брызжет, потому что при великом вожде всех, кого надо, к стенке ставили и порядок был, – наплевать бы мне на него. Но этот-то Владилен Николаевич никакой не гад, вот ведь что! Я ему: в Англии здравоохранение общедоступное, хотя никакой советской власти нет, не было и не будет, а он мне: я в вашей Англии не бывал и никогда не побываю, и пациенты мои никогда не побывают, а в прошлом нашем мы были, и оно нас вполне устраивало, а что лекарств не было, так зато их ни для кого не было, не то что сейчас. И что с этим делать, как это избыть, я не знаю. А если не узнаю, не пойму, то все кровавой кашей и кончится. И очень скоро.

– Но почему же именно ты должен это понять?

Глаша приподнялась, опираясь на локти, чтобы лучше видеть его лицо.

– Потому что Владилен Николаевич уверен, что он-то все уже понял.

– Мало ли в чем уверен ограниченный человек, – пожала плечами Глаша.

– А куда ограниченность его заведет, думать не хочется, – сказал Лазарь. – Но придется.

Он думал об этом уже сейчас, Глаша видела. Думал сердито, упорно, и потому не было ему сейчас дела до нее – до ее вины, горя, отчаяния.

Это должно было бы быть для нее обидно, оскорбительно. Но не обиду она почувствовала…

Что-то дрогнуло в ее сердце в ту минуту, когда вглядывалась она в его сердитое, отрешенное от нее лицо.

Впервые за все эти дни, которые, она была уверена, разведут их навсегда, – впервые она почувствовала жалость к нему. И жалость эта странным образом являлась частью восхищения, которое заполняло ее всю, подступало к горлу.

«Как получилось, что он со мной? – думала она, глядя на его лицо снизу, с каталки, из полумрака. – С его масштабом, с его силой, умом, волей?»…

Предвидеть, что через пять лет он бросит ей на прощанье какую-то мелкую и оскорбительную фразу и уйдет не оглядываясь, она тогда не могла.

«А надо было предвидеть, – подумала Глаша. – Не его глазами на жизнь надо было смотреть, а своими. И все у меня было бы иначе. Ну так все и будет иначе! С чистого листа».

Кленовый лист, который она машинально теребила, разорвался в ее руках с едва слышным пронзительным треском.

Но не об этом листе говорила она себе сейчас. Не о нем!

Часть вторая

Глава 1

Красные дюны слились с вечерними облаками. Это произошло к вечеру, на закате, и выглядело так, что дух захватывало.

– Еще разок, Глафира, ладно? – сказал Виталий. – Последний спуск!

– Ну конечно, – улыбнулась она. – Не спеши. Я все равно на облака смотрю.

Все три года, что они жили вместе, Виталий называл ее полным именем. В первое время он думал, что это может быть ей неприятно, и объяснял, что имя Глаша, по его мнению, совсем ей не подходит: звучит как-то растерянно, расхлябанно, а она, напротив, женщина утонченная и внутренне очень организованная. Но она без труда уверила его, что ей все равно – как хочет, так пусть и называет.

Виталий стал подниматься обратно на дюну, по колено утопая в песке. Сэндборд он нес на плече.

Вообще-то дюны здесь, в Соссувлее, были не красные – их цвет колебался от нежно-абрикосового до темно-бордового и зависел от времени суток. В сочетании с белыми солончаками, расположенными у подножия дюн, это было красиво и утром, и днем, и особенно вечером. К тому же ветры, прихотливо меняя направление много раз на дню, заставляли эти песчаные холмы изгибаться самым причудливым образом и принимать странные формы, напоминающие звезды.

Глаша никогда не считала себя любительницей экзотики, но следовало признать, что намибийский отель «Мираж» – не отель даже, а настоящий пустынный замок – является экзотикой особого рода.

Он предоставлял простор для воображения, в этом была его главная прелесть. И Глаша была благодарна Виталию за то, что он выбрал это место с таким пониманием ее характера и потребностей.

Через полчаса – все-таки подъем на песчаную гору был не из легких – он в очередной раз скатился вниз и эффектно развернулся на сэндборде прямо перед Глашей.

– Я вижу, ты довольна, – сказал он.

– Очень, – кивнула Глаша. – А ты, я вижу, все же устал. Поедем домой?

– Не устал, но можем ехать, – ответил он.

Возвращались на микроавтобусах вдоль ставших алыми дюн и таких же облаков. Глаша не отрываясь смотрела в окно, так это было красиво.

В отеле было прохладно. Конечно, работали кондиционеры, но все же казалось, что архитекторы использовали какой-то особый, не технологический только, секрет, когда строили этот замок в пустыне, оттого и был он всегда прохладен и приятен для жизни. Его мавританские колонны и башни, открывающиеся издалека, еще только на подъезде к нему, усиливали впечатление абсолютной его необычности.

– Я до ужина в велнес, – сказал Виталий, входя в номер. – Пойдешь со мной?

– Нет, – отказалась Глаша. – В саду тебя подожду.

Состоящий из широколиственных растений сад был спрятан от жарких солнечных лучей под крышу. Глаша уходила сюда, в зелень, с книжкой, когда надоедало следить из окна своего номера за изменчивой игрой песка и ветра.

В отличие от Виталия, который с удовольствием использовал все активные возможности здешнего отдыха, сэндбординг на дюнах в особенности, она с таким же удовольствием проводила время неторопливо, объясняя ему, что сама эта пустынная местность располагает к настоящей восточной созерцательности. Он не спорил.

Они вообще не спорили ни о чем. Вначале, когда их отношения только выстраивались, у каждого из них хватало такта на то, чтобы не навязывать другому любое свое мнение, а теперь, когда все установилось между ними, пошло ровным и приятным ходом, – теперь трудно было и представить, что могло бы вызвать у них спор.

Поездка в пустынный замок была подарком Глаше. Виталий оплатил ее из гонорара за крупный международный проект, в котором участвовал как лингвист.

Глаша всегда считала, что лингвистика – это отвлеченная, едва ли не абстрактная область знаний, но оказалось, что сложные лингвистические исследования каким-то образом используются в мировых стратегических разработках. Их смысл был ей не очень ясен, она понимала только, что они касаются сущностных изменений в жизни народов. Это было нечто цивилизационное, востребованное не в отечественной, а в тонко организованной европейской действительности.

Виталий закончил очередной свой проект, и они уехали в Намибию, в этот дизайнерский отель, который он преподнес ей, как пирожное на тарелочке. Предварительно он поинтересовался, не хочет ли она провести отпуск в подводной лодке, любуясь в иллюминаторы рыбами и скатами – была и такая возможность, – но Глаша сказала, что к подобному экстриму она еще не готова.

– А я готов, – заметил тогда Виталий. – Я с тобой сильно переменился, моя дорогая. Полюбил необычные развлечения.

Учитывая, что Глаша любила, наоборот, все самое обычное, ход произошедшей с ним перемены был ей не очень понятен.

В Москве Виталий ходил по выходным на какие-то экстремальные гонки, а здесь, в Намибии, сразу же отправился кататься по пустыне на квадроцикле. Увлечения такого рода выглядели, может, и смешно, но вместе с тем трогательно. Во всяком случае, Глаша в них не вмешивалась. Это было ей тем более несложно, что она привыкла не нарушать пространство чужой личной жизни.

Она увидела, что Виталий идет по дорожке от велнес-центра, и захлопнула книгу. Отель был маленький, и ужин всегда происходил в обстановке интимной изысканности; следовало одеться соответственно.

Глаша вернулась в номер, когда, сняв белый махровый халат, Виталий стоял перед открытым шкафом, выбирая одежду на вечер. В череде ажурных арок, которыми была декорирована комната, он выглядел эффектно: отличная фигура, суховатая, ничего лишнего. Он оглянулся на Глашу. Она в очередной раз отметила, что крупные черты придают его лицу значительность.

– Надень розовую рубашку, – посоветовала она. – Под цвет дюн.

– Как-то по-девичьи будет, – заметил он.

– Совсем нет, – возразила Глаша. – Красиво и молодо.

Последний аргумент наверняка показался ему существенным. С тех пор как в его жизни появилась Глаша, он стал относиться к своему возрасту пристрастно. Хотя разница между ними была не разительная, всего в двенадцать лет. От этого они выглядели вполне гармоничной парой: при взгляде на них не создавалось впечатления, что мужчина пал жертвой гормональной бури и на старости лет завел себе девочку или женщина подцепила потерявшего голову от биологических сдвигов «папика».

К тому же и маленький Глашин рост пришелся очень кстати: хотя Виталий был невысок, она без опасений могла надевать рядом с ним обувь даже на самой высокой шпильке.

В общем, смотрелись они вместе идеально, это все замечали.

Туфли на шпильке – не туфли даже, а тоненькие подошвы с прикрепленными к ним узкими черными ремешками – Глаша сейчас и надела. С длинным вечерним платьем выглядело, на ее взгляд, неплохо.

Туфли на шпильках и вечерние платья появились в ее гардеробе с тех пор, как она переехала к Виталию; она и полюбила их за новизну связанных с ними впечатлений.

Прежде ей просто некуда было надевать вечерние туалеты: на шпильках не походишь по михайловским холмам и дубравам, а платье с открытой спиной уместно только на светском приеме, куда женщина обычно идет со спутником.

Три года назад Глаша осознала, что за тридцать с лишним лет ее прежней жизни у нее просто не случалось светских выходов. И спутник, и вечерние приемы, на которые ее с ним приглашали, – все это она узнала только теперь, с Виталием.

– Ты невообразимо красивая. – Он возник у Глаши за спиной и обнял ее, когда, стоя перед зеркалом, она застегивала у себя на шее цепочку-ленточку, сплетенную из белого, желтого и розового золота. Точно такая цепочка уже была застегнута у нее на лодыжке. – Красивая, сексуальная, соблазнительная…

Перечисляя все эти достоинства, Виталий положил руки ей на бедра, медленно поцеловал в затылок.

Новизна их отношений за три года не исчезла. Может быть, влечение не сделалось сильнее, да это и странно было бы, пожалуй. Но необходимый соблазн в их интимной жизни, несомненно, присутствовал. Учитывая Глашин северный темперамент, для нее этого ощущения легкого соблазна было более чем достаточно.

– Ты преувеличиваешь! – засмеялась она. – Красавицей, да еще соблазнительной меня точно не назовешь.

– Но вот называю же, – возразил он. – И красавицей, и именно соблазнительной. И готов опоздать к ужину, если ты захочешь.

Он взял Глашу за руку и осторожно потянул к кровати, которая виднелась в арочном проеме.

– Лучше после ужина вернемся пораньше. – Она улыбнулась и высвободила руку. – Прогуляемся немного по пустыне – и сразу к себе.

Может быть, Виталий был разочарован, но виду не подал.

– План красивый, – сказал он. – Принимается.

Прогулка вокруг отеля по залитой лунным светом песчаной пустыне в самом деле была хороша. Глаша сняла туфли и шла по песку босиком. Это было очень приятно. И в номер они вернулись в прекрасном настроении, и кровать ожидающе белала под прозрачным, струящимся с потолка пологом…

«Любовь ли это? – подумала Глаша, подходя вместе с Виталием к этой красивой кровати и откидывая невесомый полог. – Не знаю. Но то, что я всю жизнь считала любовью, можно было считать ею лишь по наивности, неведенью, неопытности. А что появилось в моей жизни вместо этого, сейчас… Не все ли равно, как это называть?»

Глава 2

В Москву вернулись за неделю до окончания отпуска.

Собственно, настоящий отпуск был только у Глаши в Музее изобразительных искусств, где она теперь работала научным сотрудником. Виталий должен был ехать с лекциями в Барселону, но это предстояло ему через месяц, и он собирался провести этот месяц дома, в кабинетной работе.

Глаша понимала, что он гордится своей востребованностью, в особенности европейской, и тем, что сам определяет свой рабочий график, и тем, что его доходы не зависят от воли или каприза непосредственного начальника, который хотя и был у него в академическом институте, но начальником все же являлся лишь формально, именно в силу известности Виталия Аркадьевича Вышеславцева в мировых научных кругах.

В его гордости было что-то мальчишеское, но Глаша относилась к этому с уважением. В Виталии вообще не было ничего, что уважения не заслуживало бы. Она иногда даже терялась, когда сознавала это. Впрочем, терялась она раньше, в самом начале их совместной жизни, а теперь это прошло – она привыкла.

– Как ты отнесешься к тому, чтобы помыть фарфор? – спросил Виталий по дороге из аэропорта.

– С пониманием, – улыбнулась Глаша. – Ведь пора?

Мытье фарфоровых статуэток – это был не слишком для нее приятный, но неизбежный ритуал. Виталий, правда, не настаивал, чтобы она в нем участвовала, но Глаша видела, с каким трепетом он относится к этому занятию – он всегда мыл статуэтки сам, не доверяя даже аккуратнейшей домработнице Надежде Алексеевне, – и ей неловко было от этого отстраняться. Тем более что Виталий ценил любые знаки ее внимания к коллекции, и ей совсем не хотелось его обижать.

Вот и сейчас он взглянул на нее с благодарностью.

– Да, пора, – кивнул он. – Сегодня вечером съезжу к маме в Жаворонки, а завтра с утра мы с тобой займемся фарфором.

– Можем и к маме вместе поехать, – предложила Глаша.

Отношения с его мамой – это была отдельная и не самая приятная часть ее нынешней жизни.

Три года назад, переехав к Виталию, решительно переменив все, что казалось ей неизменным, Глаша словно бы со стороны увидела свою прежнюю жизнь. И тут только поняла, в каком странном, неполноценном, выгороженном, как театральная декорация, мире жила до сих пор…

В этом мире была она и был он – всё. То, что составляет мир нормальных людей, и, в частности, такая важная вещь, как отношения с родственниками, было ей просто неведомо; она даже как-то и не учитывала это в своих обыкновениях, планах и надеждах.

Может быть, отчасти дело было в уединенности Пушкинского заповедника, но в основном, конечно, не в этом.

«Не Пушкин виноват, что я как на необитаемом острове жила!» – думала она с обидой.

Обижаться было не на кого. Разве что на себя – сама она позволила превратить свою жизнь в какую-то фантасмагорию, и сама же впала в морок, который позволял этого не замечать.

Как бы там ни было, а с переездом к Виталию Глаша погрузилась в родственные отношения сполна, потому что оказалась в самом центре большой, разветвленной, старинной, укорененной, в чем-то нерушимо крепкой, а в чем-то ошеломляюще разобщенной московской семьи.

Конечно, родственники и у самой Глаши были – мамина сестра с мужем, папин дядя с его детьми, двоюродная тетя по папиной же линии. И во Пскове семья Рыбаковых-Мельниковых жила много лет, и была еще родня на Дальнем Востоке и в Ташкенте, которую туда неведомым и запутанным образом забросила судьба после войны… Но с тех пор как Глашина жизнь сложилась так, как сложилась – а произошло ведь это очень рано, – с тех самых пор жизнь семейная шла словно бы мимо нее.

Иногда она ездила на чьи-нибудь свадьбы или похороны – то в Опочку, то в Великие Луки, – потому что об этом просили родители, но в общем-то вся эта родственная катавасия находилась в слепом пятне ее сознания, и она даже не очень помнила, кто умер, а кто женился; было в ее жизни то, что занимало ее гораздо сильнее.

У Виталия родственников было, может, и не больше, чем у нее, но невозможно было представить, чтобы он позабыл, на ком женился его троюродный брат или с кем перебралась в Германию племянница его мамы. Он помнил дни рождения и даты свадеб – пусть не наизусть, по ежедневнику, но никогда не забывал поздравлять родных с этими праздниками. Он навещал их в больнице и звонил, когда они возвращались из отпусков, чтобы справиться, как они отдохнули. Если бы Глаша вздумала этому удивляться, то он, пожалуй, и не понял бы, в чем состоит ее удивление.

Правда, Глаша благоразумно держала свое удивление при себе, отчасти из такта, отчасти из-за того, что не хотела выглядеть в его глазах дурочкой с переулочка.

Однако знакомство с его мамой все же ошеломило ее так, что она не сумела сдержать свои чувства.

К Глаше никто и никогда не относился плохо. То есть могли, конечно, сплетничать и наверняка сплетничали на ее счет коллеги. Могли завидовать и, пожалуй, завидовали одни ее школьные подружки и снисходительно сочувствовали ее положению другие. Но все же Глаша не вызывала ни у кого явной неприязни, а если вызывала, то, значит, люди считали нужным это скрывать, потому что повода для неприязни она не давала; во всяком случае, так ей казалось.

Поэтому когда Инна Люциановна Вышеславцева встретила ее так, как встретила, Глаша попросту оторопела.

Виталий предложил ей навестить его маму примерно через неделю после того, как она приехала в Москву. То есть когда не в командировку уже приехала, а перевезла к нему свои вещи, уволившись из Пушкинского заповедника. Глаша оценила его тактичность: он не стал знакомить ее с мамой до того, как все было между ними решено, – не стал просить маминого одобрения. Вряд ли оно было ему безразлично, но, видимо, он понимал, как глупо выглядит в глазах женщины взрослый мужчина, который решает или не решает связать с ней свою жизнь в зависимости от того, что скажет на этот счет мама.

В общем, они отправились в Жаворонки только через неделю после того, как Глаша поселилась в доме на Малой Дмитровке.

У дачного крыльца стояла машина – старенький «Фольксваген».

– О, у мамы Марго, – улыбнулся Виталий. – Некстати.

– Почему некстати? – спросила Глаша.

– Говорлива сверх всякой меры, – объяснил он. – Это мамина школьная подружка. Уникальная дама – в восемьдесят лет машину водит. Что ж, придется потерпеть ее общество.

Глаша не видела никакой сложности в том, чтобы провести некоторое время в обществе двух старушек, одна из которых приехала навестить другую, да еще за рулем приехала. Что здесь надо терпеть, было ей не очень понятно.

Это стало ей понятно ровно через пять минут после того, как, пройдя по присыпанной ранним снегом и уже разметенной дорожке, они вошли в дом.

Дом принадлежал к старому дачному кооперативу, когда-то образованному в Академии наук, где работал покойный отец Виталия. Дома в этом кооперативе не строились лично для каждого – их просто распределяли между сотрудниками, и каждый дом был разделен на две половины, то есть предназначался для двух владельцев.

Еще по дороге Виталий рассказал, как много с этим когда-то было связано конфликтов, скандалов и вражды, доходившей чуть не до вендетты.

– Вели себя наши доценты с кандидатами, надо сказать, не лучше обычных коммунальных баб, – заметил он. – Помню, одна соседка побила другую шваброй за то, что та ходила на свою половину участка через ее грядки – нарочно, разумеется. А между прочим, обе зарубежную литературу изучали, одна английскую, другая французскую. Бывали, правда, у всего этого и положительные последствия. Заборы ставить было запрещено, так сосед наш, например, целую рябиновую рощу по краю своего участка высадил, чтобы от нас отгородиться. Вон она, видишь? Прекрасные деревья.

Глаша слушала рассказ Виталия вполуха: она все же волновалась перед встречей с его мамой.

И ей нравилось собственное волнение. Было в нем что-то естественное, полноценное.

– И вот прихожу я в эту милую лавчонку, разглядываю всякие шкатулочки-корзиночки и тут вдруг понимаю, что никакого подарка я здесь не куплю, – услышала Глаша, войдя из прихожей в маленькую проходную комнату.

– Почему? – спросил второй голос.

Дверь в следующую комнату была открыта, оттуда и доносились женские голоса. Тот, что повествовал о милой лавчонке, звучал звонко, совсем не старчески, во втором же Глаша расслышала скрипучие, скептические и словно бы нарочитые интонации.

Он-то, этот надменный голос, и принадлежал Инне Люциановне.

– Потому что сообразила, что иду не на свадьбу, а на восьмидесятилетний юбилей. А людям нашего возраста просто неприлично дарить всякие шкатулочки и корзиночки. У них в доме давно уже есть все, что им нужно, и такие подарки их только обременяют, – объяснил первый голос, молодой.

На этих словах Глаша с Виталием вошли в комнату.

– Здравствуй, мама, – сказал он. – Привет, Марго.

Назвать этих двух дам старушками у Глаши не повернулся бы язык. В особенности ту, к которой Виталий обратился первой, – его маму. Ее можно было назвать старушкой в той же мере, в какой английскую королеву Елизавету. То есть считать ее молодой было бы, конечно, странно, но надменная снисходительность, с которой она взирала на мир, имела не возрастное происхождение.

– А вот и сын, – сказала Инна Люциановна. – Здравствуй, Котя.

«Почему Котя?» – подумала Глаша.

Но тут же мысленно одернула себя. В семье бывают самые разные и необъяснимые обыкновения, в том числе и прозвища. Ей в ее возрасте давно следовало бы это знать.

– Здравствуй, Витасик, – сказала Марго. – Это и есть твоя провинциальная пассия? Как интересно!

Инна Люциановна бросила на подругу недовольный взгляд – Глаша догадалась, что она подобного интереса не одобряет.

– Здравствуйте, – поздоровалась Глаша.

Что еще сказать – в частности, как отреагировать на то, что ее назвали провинциальной пассией, – она не знала.

– Марго, не болтай глупостей, – отмахнулся Виталий. – Глаша к твоей манере не привыкла и может обидеться.

– На обиженных воду возят, – тут же напомнила Марго. – И что особенного я сказала? Провинция – это хоть и незатейливо, но мило.

Инна Люциановна молчала и поджав губы разглядывала Глашу. Буквально так – поджав губы. Глаша и не предполагала, что бывают люди, которые не только не считают нужным скрывать такое выражение лица, но даже стараются, чтобы оно было как можно более выразительным.

– Познакомьтесь с Глафирой, дамы, – сказал Виталий. – Это моя жена.

– Вы что, уже и расписались? – встрепенулась Инна Люциановна.

– Нет, – прежде чем Виталий успел что-либо ответить, сказала Глаша.

Инна Люциановна вздохнула с нескрываемым облегчением.

– Торопиться, я думаю, не нужно, – заметила она. – Очень приятно с вами познакомиться, Глафира э-э-э…

– Сергеевна, – подсказала Глаша.

– Как вам понравилась Москва? – светским тоном продолжила Инна Люциановна.

– Глафира окончила истфак МГУ, – ответил за Глашу Виталий. – По специальности история искусств. И часто приезжала сюда в командировки. Так что ничего для себя нового она в Москве не обнаружила.

– Не скажи! – встрепенулась Марго. – Ты видел это уродство, которое построили на месте «Интуриста»?

– Можно подумать, «Интурист» был шедевром, – заметил Виталий.

– Но он, по крайней мере, был по-советски убог и не бил в глаза нуворишеской роскошью, – заявила Инна Люциановна.

Говорила она, словно гвозди вколачивала. Понятно было, что ей в голову не приходит усомниться хотя бы в одном своем слове и в правоте своего мнения в целом.

– Ну да, был бетонный сарай, – кивнул Виталий.

– А тот монстр с жуткими колоннами, который они теперь возвели на Тверской, – сарай мраморный! – припечатала Инна Люциановна.

– Что в лоб, что по лбу, – махнул рукой Виталий. – Да бог с ними обоими, мама! Как ты себя чувствуешь?

– Ты же знаешь, – пожала плечами та, – что я не считаю нужным разговаривать о своих болезнях. Как и о чужих, впрочем, – объяснила она, всем своим величественным корпусом разворачиваясь к Глаше.

– Я здорова, – сказала Глаша.

– Отрадно, – усмехнулась Инна Люциановна. – Хотя физическое здоровье не является показателем личностной полноценности.

При этих словах Глаша не поднялась со стула, чтобы уйти, только из-за растерянности. Она просто не ожидала ничего подобного.

– Мама беспокоится, что я женюсь второпях и на не подходящей мне женщине, – с невозмутимым видом объяснил Виталий.

При этом он легко сжал и ласково погладил Глашину руку. Ее пальцы, стиснутые в кулачок, при этом чуть-чуть расслабились.

«Что ж, по крайней мере, в этом есть что-то для меня новое, – подумала она. – И что мне до ее вздорности, если подумать? Вряд ли Виталий собирается навязывать мне общество своей мамы слишком часто. Он и сам живет с ней раздельно. Теперь понятно почему».

Но хотя жить с Инной Люциановной было не обязательно, поговорить с ней в первый день знакомства было все же необходимо. Правда, Глаша не представляла, как это делать: та пресекала все попытки непринужденного разговора.

– Я поставлю чай, – сказал Виталий. – Мы торт привезли.

– Вы сами печете? – спросила Глашу Инна Люциановна. – Котина жена была мастерица.

– Глафира замечательно готовит, – ответил Виталий. – Но торт мы купили в кондитерской на Малой Бронной.

– Знаю я эту кондитерскую! – тут же воскликнула Марго. – Цены атомные, как мой прекрасный внук выражается. Тебе бы тоже не помешало уже иметь внуков, – обратилась она к подруге.

– Вы расточительны? – поинтересовалась Инна Люциановна у Глаши.

– Нет, – ответила она.

Ей казалось, что она попала в сумасшедший дом.

– Мама, Марго, хэппенинг можно уже прекращать, – сказал Виталий. – Будем пить чай и беседовать о вашей жизни.

– Почему о нашей? – заинтересовалась Марго.

– Потому что наша, я вижу, вам неинтересна.

– Отчего же? – пожала плечами Инна Люциановна. – Если Глафира Сергеевна в состоянии рассказать что-либо интересное, мы с удовольствием ее послушаем.

У Глаши кружилась голова. Рассказать что-либо она была не в состоянии. Виталий ушел в кухню ставить чайник. Марго вышла вместе с ним – резать торт.

– Котя говорил, что вы работали в Михайловском. – Инна Люциановна произнесла это снисходительным тоном – бросила спасательный круг провинциалке. – И как там теперь обстоят дела? Я слышала, все земли распроданы под коттеджи для новых русских.

– Были попытки, – ответила Глаша. – Пресечь их было непросто, но, кажется, удалось.

– Они не отстанут, – предупредила Инна Люциановна. – Им что Пушкин, что Пупкин из соседней деревни. Всего лишь досадная помеха, от которой надо избавиться на пути к счастью – в их представлении, разумеется. Впрочем, вам теперь это безразлично, – добавила она.

– Мне это не… – начала было Глаша.

– Чайник вскипел. – Виталий вернулся из кухни. – Какие чашки взять?

– Какие считаешь нужным, – ответила Инна Люциановна. – Ты здесь дома, Котя, ты же знаешь. Как бы ни складывалась твоя личная жизнь.

В тот вечер Глаша взяла себя в руки и кое-как выдержала это чаепитие лишь потому, что в одну прекрасную минуту сказала себе: «Это посторонняя, абсолютно мне безразличная женщина. Ничто не мешает мне быть к ней снисходительной. По-настоящему снисходительной, а не так, как она ко мне».

И долго еще каждый визит в Жаворонки, не говоря уже о приездах Инны Люциановны в Москву, сопровождался в Глашином сознании подобного рода мантрами.

Наверное, Виталий об этом догадывался. Во всяком случае, услышав предложение поехать к его маме вместе, он улыбнулся и сказал:

– Это не обязательно. А вообще…

– Что? – спросила она.

– А вообще отношения с моей мамой являются, по-моему, положительным элементом нашей с тобой жизни.

– Ну конечно, я не вижу в них ничего особенного… – начала Глаша.

– Оставь, Глафира, – остановил ее Виталий. – Я же прекрасно понимаю, что такое моя мама и каково ее выдерживать. Я знаешь о чем? О том, что твои не слишком, мягко говоря, приятные отношения с ней вносят в наши с тобой отношения необходимый реализм. Без моей матушки все было бы слишком идеально, дистиллированно. А так добавляется естественная житейская досада.

– Ну, если тебе это необходимо, то я согласна! – засмеялась Глаша.

Ей отношения с его мамой за три года стали совершенно безразличны. Теперь она с одинаковой легкостью могла бы провести в обществе Инны Люциановны месяц кряду или не видеть ее вовсе.

И то, что в день возвращения из отпуска Виталий поехал в Жаворонки один, означало лишь, что можно без спешки разобрать чемодан, зарядить стирку, отнести в химчистку его белый костюм, на который он пролил вино за прощальным ужином в пустынном замке… В общем, заняться повседневными делами, которые она находила необременительными и даже приятными.

Глава 3

– Скрещенные синие мечи все же можно разглядеть. Вот они, видишь? – Виталий осторожно перевернул чайник и показал знаменитую марку на шершавом донце. Она выглядела бледнее, чем обычно, но действительно была видна. – А что основание бисквитное, неглазурованное, так это и есть примета настоящего мейсенского фарфора восемнадцатого века, – объяснил он. – Английский фарфор проще, мягче, он пропускает влагу, поэтому его глазуровали обязательно. А мейсенский порой оставляли без глазури. – Он поставил фарфоровый чайник на полку и добавил, любуясь: – В позолоту добавляли мед, оттого и этот удивительный оттенок. А вот здесь, видишь? У цветов и у жужелицы по краю сделаны тени, и оттого они кажутся объемными. Завораживает все это!

Нельзя сказать, чтобы Глашу завораживало созерцание фарфора, но рассказывал Виталий так, что заслушаешься. Она даже подумала, что надо будет попросить маму, чтобы та, когда поедет в Москву, захватила ее университетские конспекты. В них, Глаша помнила, было что-то интересное и про фарфор, и она хотела уточнить, что именно, чтобы рассказать Виталию.

– А теперь – принцесса.

Он бережно достал из стеклянной горки статуэтку. Это была фигурка дамы с мопсами, ослепительно-белая, покрытая блестящей глазурью. Для этой фарфоровой скульптуры позировала немецкая принцесса Шарлотта. Виталий однажды рассказал Глаше, что мопсы, один из которых изображен у принцессы на руках, а второй у ног, являются символом некоего секретного дружеского общества.

С тайной, в общем, была эта фигурка. Виталий принялся мыть ее в пышной мыльной пене.

Когда Глаша впервые принимала участие в этой процедуре, то руки у нее дрожали так, что она не решалась прикасаться к статуэткам. И не потому даже, что стоили они каких-то заоблачных денег, а потому, что были чрезвычайно дороги Виталию. Коллекцию начал собирать еще его прадед, и трудно было даже представить, каким образом это хрупкое сокровище вышло невредимым из всех перипетий двадцатого века.

За принцессой с мопсами последовала мейсенская же парочка под названием «Садовник и его жена», за ними – парижская фигурка девушки в восточном духе, украшенная эмалью и позолотой, потом – дивной красоты венские кувшины, в росписи которых темно-бордовые краски сочетались с ярко-зелеными…

Виталий собирал только фарфор континентальной Европы, ни английские статуэтки, ни советская агитационная пластика его не интересовали. Глаша очень ценила, что он рассказывает ей о тонкостях этого занятия: таким образом он пускал ее в ту сферу своей жизни, которая была не менее интимна, чем секс, и даже более, быть может.

С фарфором они провозились до самого вечера и оба устали. Однако, глядя на сверкающие фигурки, даже Глаша испытала удовлетворение, а уж Виталий, наверное, истинную радость.

Радость чувствовалась и в том, как он взял Глашу за руку, когда, приняв душ, она вошла в спальню и подошла к их широкой, резной, черного дерева кровати.

Верхний свет был уже погашен, горел только неяркий торшер с матовым абажуром на бронзовой ножке.

– Жаль, что ты устала, – сказал Виталий.

– Ну, не так уж я устала, чтобы меня жалеть, – улыбнулась она. – Ты, я думаю, устал гораздо больше.

– Я – нет, – возразил он. – Меня фарфор только заряжает энергией. А тебя-то едва ли.

Это была правда. Глаша вообще уставала от каких бы то ни было предметов – от мытья их, сортировки, перекладывания. Только книги были исключением: их она могла перебирать и пересматривать бесконечно. Но книги она и не воспринимала как предметы. Их физическая оболочка каким-то неуловимым образом растворялась в ее сознании, исчезала, и значение имела только неназываемая, нематериальная составляющая.

Это было тем более удивительно, что Глаша много работала со старинными, тонко выполненными, драгоценно иллюстрированными книгами по искусству – и когда училась на истфаке, и потом, в обширной библиотеке Пушкинского заповедника. И не просто работала, а чувствовала и любила их утонченное очарование. И все же внешность книг не была для нее главной. Поэтому, кстати, и электронный их вид ее не отвращал.

Все эти мысли проплыли в ее голове, пока она стояла у кровати и Виталий держал ее за руку.

Его рука сжалась сильнее. Он потянул Глашу к себе. Она качнулась вперед, села на край кровати. Виталий обнял ее, шепнул ей на ухо:

– Приобретенная от фарфора энергия требует выхода.

Она засмеялась. Сняла халат, легла рядом с ним. Он обнял ее крепче, стал целовать, лаская. Их темпераменты совпадали, они подходили друг другу, но это наладилось все же не сразу, и Глаша дорожила гармонией, к которой они пришли.

Она потянулась, чтобы выключить торшер, но Виталий остановил ее руку.

– Оставь, – сказал он. – Я хочу тебя видеть.

Это было понятно: оба они были уже в таком возрасте, когда страсть не загоралась сама собою, как в юности. И то, что в спальне царила красота – старинной мебели, матового света, гармоничных тел, – это было важно для обоих. Да, именно для обоих: хотя Глаша и была моложе, но в постели она и с самого начала чувствовала себя ровесницей Виталия, и теперь, спустя три года, особенно.

Он обнимал ее, целовал, его руки были чутки и ласковы. Постепенно она ощутила, что его поцелуи и ласки становятся ей приятны, что она словно растворяется в них и происходит то, что называется разделенным пламенем.

Только теперь, с Виталием, Глаша поняла, что имел в виду Пушкин, когда писал о красавице, которая сначала нежна без упоенья, но разгорается потом все боле, боле – и делит наконец его пламень поневоле.

Прежде такое отношение к близости Глаша сочла бы холодным. Но теперь, видя, как приятно оно Виталию, она понимала, что именно оно и возбуждает мужчин.

Она многое понимала теперь совсем иначе, чем прежде, и сознавала наконец, как много ошибок допускала во всех сферах своей жизни, как наивна, непростительно для взрослой женщины наивна она была.

Когда-то девчонки в общежитии с важным видом утверждали:

– Мужчины любят женщин не за достоинства, а за недостатки.

Это утверждение казалось Глаше абсолютной глупостью. Почему же за недостатки? Любят за то, что… Да за все любят! Невозможно выделить что-то одно, разделить главное и неглавное, и недостатки неотделимы от достоинств.

И вот теперь оказалось: да, правда. Некоторая холодность в постели – ведь это как будто бы женский недостаток? А мужчину он возбуждает сильнейшим образом, и, наверное, гораздо более сильно его эта холодность возбуждает, чем мгновенная, безоглядная женская самоотдача, которая раньше казалась Глаше само собой разумеющейся…

Виталий вздрогнул, застыл, выгнулся, дрожь его тела продлилась еще, еще – и в ту же самую минуту Глаша почувствовала, что и по ее телу разливается приятный звон, и яркий свет вспыхивает под ее опущенными веками, и возбуждение приходит к самой высокой точке, в которую она способна попасть.

Они обнялись, вместе наслаждаясь тем, как хорошо им становится от того, что тела их слиты, что найден ясный и точный ход общего удовольствия.

Это было немало. Очень немало! Три года назад Глаша боялась, что эта сторона жизни сделает и саму их совместную жизнь невозможной. Когда в тридцать с лишним лет в твоей жизни появляется лишь второй мужчина… Трудно было рассчитывать, что все сложится удачно.

Но – сложилось. Благодаря Виталию, конечно. Она тогда, три года назад, была растеряна и вся состояла из одного лишь ожидания. И какое же счастье, что оно не оказалось напрасным!

Свет под Глашиными веками потихоньку сделался матовым, как свет под абажуром. Звон в теле исчез. Наверное, с Виталием произошло то же самое. Он поцеловал ее и сказал:

– Ну вот. Хорошо! А тебе?

– И мне, – улыбнулась она.

Они лежали рядом, и их тела запоминали удовольствие, которое оба только что испытали.

– Глафира, – вдруг спросил он, – а почему ты никогда не расспрашивала меня о Тамаре?

Тамарой звали его покойную жену. Ее фотография в резной овальной рамке стояла на маленьком столике в гостиной – приятное лицо, приветливый взгляд, задорный наклон головы. Характер ее, наверняка добрый, был понятен с первого взгляда, и Глаше в голову не приходило о ней расспрашивать.

– Мне казалось, тебе это может быть тяжело, – сказала она.

– Да нет, почему? Она давно умерла. Я думал, тебе захочется знать, как складывалась раньше моя жизнь.

Глаша растерялась. Она не знала, что на это сказать. Ей не то чтобы не хотелось этого знать… Но у нее было ощущение, что она и так знает о его жизни много – во всяком случае, столько, сколько ей и хотелось бы.

– И о своей прежней жизни ты никогда мне не рассказываешь, – сказал он. И, заметив ее протестующее движение, объяснил: – Не о работе – ты же понимаешь, о чем я. Ведь не одна же ты была, Глафира, это же понятно. А от того, что ты молчишь, я начинаю думать, что ты все еще… Ну, скажем, привязана к тому человеку.

Молчание осязаемо повисло между ними. Глаша понимала, что нарушить это молчание должна она, иначе оно станет слишком тягостным.

– Я не привязана к тому человеку, – сказала она наконец. – Извини, что не рассказываю тебе о нем. Я не хочу о нем думать.

– У него была семья?

– Она и сейчас у него есть. Не исчезла же.

– Это было для тебя унизительно?

– Как для любой женщины, – пожала плечами Глаша. – Хотя я, наверное, была не совсем женщиной.

– То есть? – удивился он.

– Я так долго руководствовалась в своем поведении с этим мужчиной представлениями юности, что как-то… Не сумела повзрослеть. Но юной ведь я при этом не осталась. Значит, просто сделалась инфантильной. Так я думаю, глядя на себя теперь со стороны.

Она говорила спокойно, мысли ее становились словами без всякого усилия. И видеть себя со стороны, оценивать свое тогдашнее и нынешнее состояние было ей теперь легко. Это не доставляло боли.

– Ты из-за этого не хочешь, чтобы мы расписались? – спросил Виталий. – Это осталось для тебя болезненным вопросом?

– Да нет! – засмеялась Глаша. – Расписываться я не хочу совсем по другой причине. Чтобы не расстраивать Инну Люциановну.

– Ну, это уж просто глупость. – Виталий тоже улыбнулся. – Мамины причуды не стоит воспринимать всерьез.

– Но и игнорировать не стоит, – возразила Глаша. – Ведь к своей маме я не отношусь свысока. Почему же должна относиться подобным образом к твоей?

– Когда, кстати, твоя мама приезжает? – спросил Виталий.

– Через месяц, – ответила Глаша. – Тебя перед самым твоим отъездом застанет.

Глава 4

Мама каждый раз приезжала в Москву таким образом, чтобы повидаться с Виталием, но не слишком ему при этом надоедать. Глаша понимала: это потому, что мама стесняется зятя в такой же степени, в какой боготворит его.

Она приезжала в Москву примерно раз в полгода и в каждый свой приезд утверждалась в том, что ее Глашеньке… нет, не повезло – это совсем неправильное слово! – что наконец дочкина жизнь сложилась так, как и должна была сложиться много лет назад, когда она еще только университет закончила.

Мама не говорила об этом вслух, но догадаться, что думает она именно так, не составляло труда.

Да Глаша и сама так думала. Впервые она сознавала, что жизнь ее не требует оговорок.

Мама привезла варенье из морошки, которое Виталий просто обожал. Для него она, собственно, это варенье и сварила: Глаше оно не нравилось из-за твердых морошковых косточек, которые застревали в зубах.

Ей было немножко смешно, но в общем приятно, что, собираясь в гости к дочери, мама думала о том, чтобы сделать приятное и зятю. Так ведь и должно быть. И мама заслуживала того, чтобы не плакать над дочкиной судьбой, а радоваться, что она сложилась по-человечески.

Все вместе они посидели за чаем с морошковым вареньем всего один вечер, и назавтра Виталий уехал.

Прощаясь с Глашей, он с улыбкой заметил:

– Ты все же объясни маме, что она меня нисколько своим пребыванием здесь не затрудняет. Не обязательно ей приезжать так, чтобы только на пороге меня застать.

– Я постараюсь, – улыбнулась в ответ Глаша. – Но вряд ли мои старания увенчаются успехом. Мамина деликатность необорима.

– Что ж, тогда смиримся. – Виталий улыбнулся еще раз и поцеловал Глашу. – Позвоню, как только приземлюсь. Не скучай.

Глаша смотрела в окно гостиной, как он садится в такси.

– Дай ему Бог доброй дороги и благополучного возвращения. – Мама вошла в комнату тихо. Пока Виталий прощался с Глашей, она возилась в кухне. – Хороший он человек.

– Хороший, – кивнула Глаша.

– Ну вот и живи со счастьем.

– Я живу.

– Папа за тебя радовался бы.

– Да.

Глаша кивнула. Лицо ее помрачнело.

– Радовался бы, дочка, – повторила мама. – И ты себе ничего другого даже в голову не бери.

– Куда мы с тобой завтра пойдем? – спросила Глаша. – Куда ты хочешь?

– Да куда мне хотеть? – Мама улыбнулась своей чудесной смущенной улыбкой. – Я с тобой побыть приехала. Можем и дома посидеть. Даже и лучше дома: я обед приготовлю, белье переглажу. Ты хоть от домашней работы отдохнешь.

– Я от домашней работы совсем не устала. – Глаша тоже не смогла сдержать улыбку. – Ты же видишь, у нас стиральная машина, посудомоечная, вообще техники много. Если надо, еще и помощница приходит. От чего же мне уставать?

– От непривычки, – не задумываясь ответила мама. – Не привыкла ведь ты семьей жить, настоящий дом вести.

Кажется, она сразу же испугалась слов, которые вырвались у нее сами собою. Мама смотрела на Глашу с волнением, ожидая ответа и не зная, каким он будет.

– Уже привыкла, – ответила Глаша.

Назавтра они погуляли по Нескучному саду – Глаша еще с университетских пор любила этот почти не тронутый уголок старой Москвы, вечером пошли в Малый театр на «Горе от ума» – этот спектакль нравился маме за разнообразие представленных в нем характеров и за то, что, слава богу, в Малом, Глашенька, никаких этих новомодных выкрутасов нету, играют по-человечески, и смотреть приятно…

С маминым приездом Глаша сразу же окунулась в размеренный, исполненный простых и ясных мыслей мир, который, чем старше она становилась, тем более казался ей драгоценным. Правда, при нынешней Глашиной жизни переход в этот тихий мамин мир произошел для нее как-то даже и незаметно. Ну, может, чуть медленнее сделалось течение повседневной жизни, а общее ощущение осталось то же.

За неделю, которую мама провела в Москве, она все-таки перестирала и перегладила постельное и столовое белье и даже, пока Глаша была на работе, успела вымыть полы.

– Домработница какая ни есть добросовестная, а все же посторонний человек. Все уголки не вымоет, – объяснила она. – Только вот пыль протирать я не решилась. Вещи-то все какие, прикоснуться страшно.

– И не надо ничего протирать, – успокоила ее Глаша. – Это все налажено, ты не волнуйся.

– Жалко, подолгу Виталий в командировках, – добавила мама; ее мысль постоянно возвращалась к дочкиной жизни. – Вот я уеду, совсем одна останешься. Скучно тебе будет.

– Ничего, – улыбнулась Глаша. – У меня работа интересная, и коллектив очень хороший.

Это была правда. Только начав работать в Музее изобразительных искусств, Глаша поняла, что по природе своей совсем не приспособлена для провинциальных отношений.

В этом ее ощущении не было ни капли снобизма. И несуетливость провинциальной жизни она любила, и люди, с которыми работала много лет, вовсе не казались ей ущербными – с какой бы стати? Были среди них и вдумчивые, и незаурядные, и очень даже немало таких было. Но общий стиль отношений – тесных, как то и подразумевается совместной работой… В Москве этот стиль был совсем другим, и Глаша сразу поняла, что именно его и воспринимает как совершенно для себя привычный.

И это ее даже не удивило. В московских отношениях, при всех оговорках резкости, иногда даже жесткости, было то, что всегда казалось ей естественным между близко общающимися, но все же не близкими людьми: сдерживаемая воспитанностью, а не ханжеством свобода поведения, доброжелательная дистанция, уважение к чужому личному пространству и вкусу – все, чем на прежней ее работе не озадачивал себя почти никто, и не в силу какой-то личной неделикатности, а просто в силу того, чем и отличалась провинциальная жизнь от московской.

– Мне очень хорошо работается, – повторила Глаша.

– Ну и слава богу, – подытожила мама.

Перед отъездом они с Глашей прошлись по магазинам: мама хотела купить какой-то особый садовый набор для того, чтобы сажать цветы в палисаднике. Набор продавался только в Москве; она прочитала о нем в газете для садоводов. В ближайших магазинах они этот набор не нашли, но, по счастью, его можно было заказать на дом – не пришлось ехать за ним через весь город на фирменный склад.

– И лекарства давай на дом закажу, – предложила Глаша. – Где твой список?

Еще в день приезда мама упомянула, что врач прописала ей какой-то новый препарат от гипертонии, который и в Москве только недавно появился, а во Пскове о нем еще и не слыхали. Глаша хотела купить его сразу, да как-то упустила из виду, и вот вспомнилось это чуть не в день отъезда.

– Да лекарство-то зачем заказывать? – возразила мама. – Наверняка в аптеке есть. На соседней улице аптека, я обратила внимание. И ведь у вас тут все аптеки хорошие, что хочешь, то везде и купишь. Не то что у нас. У нас с тех пор, как Коновницына посадили, вообще плохо стало – что нужно, не вдруг найдешь.

Она замолчала, как будто внезапно споткнулась и слова застряли у нее в горле. Обе они молчали. Молчание повисло в комнате, как тяжкий груз.

– Как… посадили?.. – наконец выговорила Глаша.

– Глашенька… – прошептала мама. И тут же воскликнула с отчаянием: – Ой, дура я какая!.. Глаша! Ну посадили и посадили. Тебе-то что… теперь?

– Ма…ма… – Сначала Глаша не чувствовала собственных губ, но постепенно онемение отпустило их. – Перестань… это все говорить. Это не нужно! Скажи, что случилось.

Наверное, ее голос прозвучал так, что мама поняла бессмысленность своих уговоров.

– Ну откуда же мне знать? – вздохнула она. – Что в газетах писали, то и знаю, а как оно у них там на самом деле есть, разве нам скажут? Сообщали, что нарушения у него на производстве. Проверка за проверкой проходила, нарушения не то нашли, не то нет, но посадили его, а предприятия другому владельцу отошли, говорят, из Москвы кому-то. Слухи были, что новый этот с министром как-то связан, чуть не родственник, но правда или нет, не скажу.

Правда или нет, что новый владелец «БигФарма» чей-то родственник, не имело для Глаши значения. Она не слышала, что мама говорит дальше – про школу для одаренных детей, которую чуть не закрыли, да одумались и передали в городскую собственность, про какой-то стадион…

– Когда его… Когда все это случилось? – перебила она маму.

– Да как ты уехала, сразу почти. Через пару месяцев.

– Почему ты мне ничего не говорила? – с горечью спросила Глаша.

Хотя что было спрашивать? Понятно почему.

– Не думай ты про это, Глаша, – сказала мама. Растерянность и отчаяние совсем ушли из ее голоса, он звучал теперь с непривычной суровостью. – Пустые это думы. Из твоей жизни он давно сгинул – Бог тебя от него отвел. А я, грешным делом, думаю: за что б его ни посадили, а на самом-то деле это за тебя, и все равно это ему кара малая за то, что с тобой он сделал.

– Мама! – воскликнула Глаша. – Ты что говоришь?!

Все возмутилось в ней при этих словах так, что даже ошеломление ее прошло.

– Что есть, то и говорю, – незнакомым этим суровым голосом сказала мама. – Глаша, да ты подумай, да вспомни же! Мало ты из-за него позора приняла, мало на тебя весь город пальцами показывал, кто смеялся, кто губы кривил? Мало ты, с твоими-то способностями, в глуши просидела, чтобы с семьей его на каждом углу не встречаться? А ему хоть бы что – у него сплошное благолепие, женушка-сыночек у него, любуйтесь, люди добрые! Да у меня сердце кровью за тебя изошло! – Она в сердцах бросила на стол листок со списком лекарств, за которыми собиралась в аптеку. – Одно горе он нам всем принес!

– Он папе пытался помочь, – сказала Глаша.

Она произнесла это почти безучастно. Она не могла проговаривать сейчас какие-то слова. Они не имели значения. А то, что значение имело, не выражалось словами.

– Тебя он покрепче привязать пытался, вот и делал вид, – отрезала мама. – Денег у него немерено было, потратиться ничего не стоило. А мы его помощи не просили!

Это была правда. И про деньги, которые у него были, и про то, что никто не просил у него помощи.

– Ты его уже забыла, дочка, – сказала мама. – Если б не так, я бы чувствовала. Вот и радуйся, что дело это прошлое и что судьба тебя на добрую дорогу вывела.

– Да. Судьба.

Больше они об этом не разговаривали. Уже на перроне, перед тем как войти в поезд, мама попыталась было вернуться к этому разговору – принялась говорить, что все равно ведь неизвестно, что с ним теперь, и узнать, по счастью, не у кого, – но Глаша сказала, что говорить об этом не хочет, и мама с готовностью заговорила о скором дочкином приезде – когда она сможет взять у себя в музее следующий отпуск, да лучше бы не теперь, зимой, а поближе к лету, все повеселее ехать…

За последние три года Глаша не приехала из Москвы во Псков ни разу. И мама ни разу не заводила разговор о ее приезде. А теперь бояться маме стало нечего: Глаша знает, что его во Пскове нет. Нет!

Поезд ушел. Глаша пошла вдоль перрона обратно. Она не понимала, что с ней происходит.

Она в самом деле не думала о нем все эти годы. Ей казалось, что она будет думать о нем постоянно, и она боялась этого, – но нет. Не пришлось делать над собою усилие, не пришлось гнать от себя мысли о нем – мыслей о нем просто не было.

Когда произошел в ней этот перелом – в ту ли минуту, когда темноокая гадалка сказала: «Не бойтесь решительного поступка, он сделает вас счастливой», или когда он сказал ей на прощанье что-то мелкое, хлесткое, ненужное, или когда сама она после этого сказала себе в сквере на мокрой скамейке, что начнет свою жизнь с чистого листа, – этого Глаша даже не осознала. Пропустила она этот переломный момент. Но похоже было, что мама не ошибалась: она его действительно забыла и три года не думала о нем; да, именно так это и было.

Но непонятный процесс, который начался в ней с той самой минуты, мгновенно, как от удара, когда мама рассказала, что с ним случилось, – это был мыслительный процесс какого-то особого, странного рода.

Нет, не странного! Такой род мыслей давно был ей известен. Это было то самое, что называется «в сердце дума заронилась». Не зря он всегда называл ее книжной девочкой, и пушкинские строчки не зря так много лет мерцали перед нею в каждом просвете деревьев михайловского парка, да и сейчас не исчезли, только ушли в самую глубину ее души…

Наверное, такой способ мышления имел даже научное название; Пушкин вообще знал способ угадывать то, к чему наука шла потом долгим путем. Но дело было не в названии.

В ее сердце заронилась дума. Это особое соединение мыслей и чувств не было одним кратким событием, это длилось в ней, и с этим ничего было уже не поделать.

Так же машинально, как по перрону, Глаша прошла по площади трех вокзалов. Спустилась в метро. Поезд, переход, снова поезд. Поднялась наверх на Пушкинской площади. Только вышла почему-то не к углу Малой Дмитровки, а по другой лестнице – к памятнику.

Она села на лавочку, снизу взглянула на Пушкина – на так часто ею виденную, склоненную его голову с серебром первой зимней изморози на висках. В сердце ее что-то дрогнуло мгновенно и остро.

Это острое, болезненное ощущение было таким неожиданным, что Глаша огляделась растерянно, не понимая: что произошло с обычной, привычной жизнью, отчего все вдруг стало напоминать ей о Лазаре? Даже наклон пушкинской головы…

Ей вспомнился недавний разговор с мамой о папиной болезни. Она уже понимала, что и разговор этот вспомнился сейчас именно потому, что был связан с ним, и очень сильно связан.

Глава 5

Все произошло неожиданно, в один день. Хотя – как еще такое происходит? Не один день, а одно мгновенье отделяет счастье от горя.

В выходные Глаша навестила родителей и в воскресенье вечером вернулась к себе в Петровское. А уже в среду мама позвонила ей и рыдая сообщила, что у папы нашли опухоль и метастазы и все безнадежно.

– И ведь как чувствовала я, как чувствовала!.. – плакала мама. – И давно ему говорила: Сережа, питаемся мы аккуратно, не с чего тебе гастрит заиметь, да еще такой, чтобы боли, ляг в больницу, обследуйся. А он: сейчас и у молодых здоровья нет, а мне сам Бог велел. Вот и Бог…

Если бы мама не сказала про безнадежные метастазы, то Глаша, конечно, сразу бросилась бы к Лазарю, потому что… Да без потому что это не могло бы быть иначе. Но от маминых слов она растерялась настолько, что утратила способность рассуждать здраво. Во всяком случае, настолько здраво, чтобы ему позвонить; он три дня назад улетел в Штаты.

Она просто побежала на первый же автобус и, приехав во Псков, услышала все то же уже не по телефону. Медицинское заключение в самом деле не оставляло надежды.

Глаша приехала поздним вечером, в больницу к папе ее уже не пустили, и они с мамой сидели одни, даже свет не зажигали, как будто боялись это сделать, а скорее оттого, что растерянность их смешивалась с отчаянием и обе не находили в себе сил хоть на какое-нибудь действие. Они просто впали в оцепенение.

Зазвонил телефон – старый домашний аппарат с крутящимся диском и пронзительным звонком. Глаша вздрогнула. Была уже ночь. Родителям никогда не звонили так поздно, и этот звонок был еще одним знаком перевернувшейся жизни.

– Ответь, дочка, – слабым голосом сказала мама. – Наверное, Катя волнуется. Я ей обещала сообщить, что и как, еще когда папа в больницу лег, да вот видишь…

Мама махнула рукой и заплакала. Катей звали папину двоюродную сестру, которая жила в Опочке.

Глаша сняла трубку и поняла, что не может произнести ни единого связного слова, даже обычного «да». Спазмы сжали горло так, что вырвался из ее горла лишь какой-то хлюпающий звук.

– Глаша! – услышала она. – Что у тебя случилось?

Она не испугалась, не удивилась даже – то, что с ней произошло, как только она услышала его голос, не имело ничего общего с удивлением. Как будто вдруг, одним сильным ударом, распахнули, и не распахнули даже, а выбили окно в душной комнате, и воздух волной влился в нее. Не в комнату, а внутрь самой Глаши.

– Лазарь! – хватая ртом этот огромный воздух, проговорила она. – Папа болен, у него метастазы, он… он…

Больше она говорить не могла. Воздуха, летящего через океан неведомыми умозрительными путями – по проводам, что ли? – ей уже не хватало.

– Глашенька, успокойся, прошу тебя. Не плачь, ну пожалуйста.

Он не сказал ничего особенного. Но как он это сказал! Сердце у нее занялось.

– Не плачь, – повторил Лазарь. – Завтра прилечу – поймем, что делать.

– Говорят, что теперь ничего уже не сделать… – всхлипнула она.

– Сделать что-то можно всегда. – В его голосе мелькнуло то сердитое упрямство, которое она так знала и так любила в нем. Она все любила в нем. – Ты об этом и думай. Только об этом. И не плачь. Завтра в больницу пойдешь?

– Да, – последний раз всхлипнула она.

– Купи по дороге телефон. И сразу мне набери, чтобы я мог тебе звонить.

– Телефон? – удивленно переспросила Глаша.

Обычные чувства потихоньку начали возвращаться к ней. И здравый смысл хотя и слабо, но забрезжил в ее сознании.

– Твой телефон не отвечает, – сказал он.

– Я его забыла! – ахнула она. – Дома в Петровском забыла, на автобус опаздывала. Я ничего не соображала, Лазарь… И когда во Псков ехала, и сейчас…

– Сейчас постарайся уснуть, – попросил он. – Завтра все решим.

Эта мысль – что завтра все решится – действительно не оставляла Глашу до утра. Она не думала ее как мысль, а слышала как слова, произнесенные его голосом.

Но утром, когда она наконец переговорила с врачом, жить этой утешающей мыслью стало невозможно.

– Обнадежить вас нечем, – сказал тот. – Первичная опухоль в желудке, но метастазы множественные, и в печени тоже. Оперировать смысла нет.

– Но, может быть, облучать? Может, химиотерапия? – спросила Глаша. – Невозможно же ничего не делать! – в отчаянии воскликнула она.

– Все, что возможно, мы будем делать. Но честно вам скажу: главным образом из чувства врачебного долга. Даже на ремиссию мы в сложившейся ситуации не рассчитываем.

– Сколько времени… все это будет? – спросила Глаша.

– Месяц, – ответил врач. – В самом лучшем случае. Если такое определение уместно.

С этим она и вошла к папе в палату.

– Ну вот, всполошила тебя мама! – встретил он ее. – Да мне ведь гораздо лучше! Три укола всего поставили, и сразу облегчение. Врачи здесь прекрасные – опытные, внимательные. И что с того, что опухоль? В каком веке живем! Рак не приговор. Ты с Анатолием Васильевичем говорила, с лечащим врачом?

– Нет еще, – покачала головой Глаша.

Она не в силах была сейчас ничего придумывать, чтобы не пересказывать папе слова лечащего врача.

– Так ты скорее к нему пойди узнай, что и как. Они там сейчас насчет операции решают. А я сразу сказал: полностью на ваше, Анатолий Васильевич, усмотрение. У меня этой косности нет, чтобы операцию ни в коем случае. Надо – значит, надо.

– Сейчас пойду, папа, – с трудом проговорила она. – Он пока занят. Как только освободится, сразу же поговорю.

– А вообще ты сюда старайся не ходить, – сказал папа. – Все-таки атмосфера здесь не для женщины молодой. Есть что-то гнетущее, да это и понятно. А разносолов домашних мне все равно нельзя, диету назначили. Так что и сама не ходи, и маму не пускай.

В его старании быть бодрым не было ничего показного, нарочитого – он в самом деле хотел ее успокоить и собирал силы для операции. Он хотел вылечиться. Когда она осознала это, ее охватило еще большее отчаяние, чем прежде, хотя большего, ей казалось, быть уже не может.

В этом отчаянии и нашел ее Лазарь.

Он действительно ее нашел – она сидела в больничном парке и ждала, когда закончится тихий час, чтобы пойти к папе. Лазарь сел рядом на лавочку. Глаша почувствовала его руку у себя на плече. Он осторожно развернул ее и притянул к себе. Она уткнулась лбом ему в плечо и разрыдалась.

– Я с врачом уже поговорил, – сказал он. Его ладонь тихонько поглаживала ее вздрагивающее плечо. – Тянуть нечего – надо его в Штаты везти.

– Это поможет?

Она перестала плакать, подняла на него глаза.

– Не знаю, Глашенька. Но пробовать другие варианты времени уже нет. Визу ему откроют – мы его включили в одну программу, по ней это сразу делают.

– Но мне ведь тоже надо визу! – воскликнула Глаша. И тут же проговорила, побледнев: – О Господи! У меня загранпаспорт заканчивается…

Он даже не заканчивался, а уже закончился, наверное. Как можно было оказаться такой опрометчивой?! Но ведь она не знала… Да какое это теперь имеет значение, знала она или нет!

– Это не имеет значения, – сказал Лазарь. – И не переживай, Глаша. Хоть и был бы паспорт, все равно на твою визу время тратить некогда. Я сам с ним полечу.

– Но он же… – начала было Глаша.

– Поговори с ним. Объясни. Я бы ему не стал навязываться, но не получается по-другому.

Глаша понимала, что папа не обрадуется такому, мягко говоря, неожиданному плану. Но что убедить его вообще окажется невозможно, она все же не предполагала.

Никогда она не видела своего тихого, уступчивого папу в таком гневе!

– Не нужны мне его благодеяния! – За последние дни папин голос совсем ослабел, но теперь в нем слышался металл. – Подольститься ко мне хочет? Не на того напал!

– Папа, ну зачем ему к тебе льститься? – бестолково пыталась увещевать его Глаша.

– А чтоб перед самим собой красиво выглядеть! Чтоб будто и не натворил он тебе всего!

– Он ничего мне не натворил! – Глаша уже теряла терпение.

– Ты свое знаешь, а я свое, – глядя перед собою упрямым взглядом, сказал папа. – И ты меня не переубеждай!

Переубеждать его в том, в чем он уверил себя на ее счет, Глаша и не собиралась. Но убедить его лететь с Лазарем в Америку она так и не сумела.

– Ну не веревками же его связывать! – расстроенно сказала она, когда Лазарь встретил ее возле больницы.

Он выслушал ее сбивчивый рассказ, хмыкнул и сказал:

– Ладно. Придется самому.

И ушел в больницу.

– Сегодня не пускают уже! – крикнула ему вслед Глаша.

Он не обернулся.

Она сидела на лавочке до темноты – поздней, летней. И вскочила, увидев, как белеет в конце аллеи его рубашка, и побежала ему навстречу.

– Ну что? – С разбегу она уткнулась прямо ему в грудь. – Что ты ему сказал?

– Что сказал, неважно, – усмехнулся Лазарь. – Важно, что он летит со мной.

К машине, которая должна была отвезти его ненадолго домой и сразу в аэропорт, папа вышел из больницы на своих ногах, хотя его уже приходилось поддерживать. Глаша вела его до машины вместе с помощником, которого Лазарь прислал в больницу. Мама шла сзади, и, встревоженно оглядываясь, Глаша видела, что ее саму под руки вести впору.

Этот же помощник, молчаливый и вежливый, провожал папу до самолета; Лазарь сказал, что приедет прямо к трапу.

– Он позже приедет, – поспешно сказала она, увидев, что папа озирается, подходя к регистрационной стойке. – Ты не волнуйся.

– Я не волнуюсь. – Папа неожиданно улыбнулся. Улыбка на его осунувшемся, потемневшем лице выглядела так, что сердце у Глаши сжалось в острый комок. – Может, и ошибся я, дочка.

– В чем? – не поняла она.

Он не ответил. Мама расцеловала его, из последних сил сдерживая слезы, потом поцеловала его Глаша… Помощник, ожидавший в сторонке, осторожно взял его под руку и сказал:

– Опаздываем, Сергей Ильич. Пойдемте.

– Да-да, – закивал папа. И вдруг, каким-то быстрым и сильным движением обернувшись к Глаше, глядя прямо ей в глаза, с силой же произнес: – Я бы со спокойным сердцем умер, если б с ним тебя оставлял. А не судьба. И ничего ведь не поделаешь. Береги себя, дочка.

Глаша так растерялась от этих слов, что и ответить ничего не успела. Да, кажется, папа и не хотел, чтобы она что-нибудь ответила: он шел к выходу на посадку так быстро, как только мог, и не оборачивался.

Живым его Глаша больше не видела – эти слова так и остались для нее последними его словами.

И почему именно они всплыли сейчас в ее сознании? Не было смысла задавать себе этот вопрос – ответ ей был известен.

Мир переменился – вокруг нее и в ней. Это надо было принимать как данность.

«Я должна поехать и узнать, – ясным голосом сказала она себе внутри себя. – Все остальное я пойму потом, и есть ли вообще остальное?.. Но я должна узнать, что с ним и где он. Зачем? Не знаю».

Она не обманывала себя внятностью этих внутренних слов – она действительно этого не знала. Но следующие слова, которые всплыли у нее в душе, – они словно холодной водой ее окатили.

«А Виталий? – подумала она. – Он… Что же он?»

Этот вопрос она задала себе так невнятно, что могла бы на него и не отвечать, даже мысленно.

Все было в ее душе смутно, неясно. Она вообще не знала, как назвать то, что с ней сейчас происходило. Наверное, тревогой. Да, именно так. Ей было тревожно, тревогу эту надо было разрешить, она не знала другого способа это сделать, как только понять, что произошло с Лазарем, в конце концов, это ее человеческий долг, быть может, Господи, какие-то пошлые слова… Она должна ехать, вот и все!

Глаша вскочила со скамейки. Весь вечер воздух был влажен, мороз только-только начал схватывать его теперь. Глаша не успела замерзнуть, но иней серебряной пылью посыпался с ее головы, с ее пальто от того, что она так быстро вскочила. И когда шла она через Пушкинскую площадь к Малой Дмитровке – шла, разрывая быстро промерзающий воздух, – иней еще летел за нею стремительным облаком.

«Я позвоню Виталию и скажу, – думала она, все ускоряя шаг. – Поезда до Пскова сегодня уже нет, но неважно, можно автобусом, кажется, утром есть автобус, надо сейчас же узнать… – Мысли ее путались, все норовили сойтись к одной. Она возвращала их в правильное русло только усилием воли. – Да, позвоню Виталию и скажу, – думала она. – Что я ему скажу? Я и сама ничего не понимаю».

Но главное было не в ее понимании или непонимании того, что она собирается сделать сейчас, немедленно, и что будет делать дальше.

Главное было в том, что она не могла сказать все это по телефону. Это было неправильно, да просто подло это было – сказать такое, не глядя в глаза человеку, которого она… Который не сделал ей ничего плохого, а сделал, наоборот, все только хорошее, да-да, вот именно так. Невозможно сказать ему в глаза, что она… Ах, неважно, что она, – невозможно, и все!

Эта мысль мучила Глашу всю дорогу. И только возле самого дома осенила ее простая догадка. Такая простая, что она даже остановилась от изумления: ну как же это не пришло ей в голову сразу?

Глава 6

Глаша приехала в Жаворонки затемно. Но поняла это, только когда уже вышла из электрички. Из-за бессонной ночи ей казалось, что утро давно наступило. А вернее, казалось ей это из-за того, что сжигало ее нетерпение.

Инна Люциановна, может, еще спала. Но не обратно же было ехать. Глаша села на лавочку на платформе. Пошел снег. Она не заметила этого. Снег накрыл ее голову тяжелой шапкой, потом начал таять. Она вытерла его со лба, не понимая, почему ладонь у нее мокрая. Наконец рассвело. Она поднялась с лавочки, отряхнула пальто.

Старый дачный поселок был в пятнадцати минутах ходьбы от станции. Ходьба немного успокоила Глашу, и к дому Инны Люциановны она подошла в более собранном состоянии, чем то, в каком провела ночь.

«Вдруг у нее Марго?» – подумала она, уже входя во двор.

Но тут же поняла, что это не имеет значения.

Инна Люциановна была одна. И проснулась, наверное, уже давно – одета была не в атласный халат, а в элегантный домашний костюм, и запах кофе разносился по дому; зря Глаша сидела под снегом на платформе. Впрочем, не имело значения и это.

Она ничуть не удивилась Глашиному приезду. Или, может быть, сделала вид, что не удивилась. Нет, не вид сделала – она объяснила свое спокойствие по этому поводу даже прежде, чем поздоровалась.

– Котя только что звонил мне из Барселоны, – сказала Инна Люциановна. – У него все в порядке, поэтому ваш визит не вызывает у меня беспокойства.

– Да, – сказала Глаша. – Да-да. Инна Люциановна, мне надо с вами поговорить.

– Нетрудно догадаться, – усмехнулась та. – Выпьете со мной кофе? Есть пирожные.

– Да, – машинально произнесла Глаша. И тут же замотала головой: – Нет, спасибо. Я не хочу кофе. И пирожных. Спасибо.

Она не то чтобы кофе не хотела и не то чтобы не хотела, как это красиво называется, преломить хлеб, то есть пирожные, с матерью Виталия. Она просто не могла бы заставить себя проглотить сейчас даже каплю воды.

– Я вас слушаю, Глафира Сергеевна, – сказала та.

Она по-прежнему называла ее по имени-отчеству. Это было той частью ее язвительности, придраться к которой было невозможно.

– Инна Люциановна, я уезжаю, – сказала Глаша.

– Насколько я помню, вы никогда не считали нужным сообщать мне о своих перемещениях. Если они вообще были. – Инна Люциановна пожала плечами. – Да мне, правду сказать, вовсе и не интересно о них знать.

– Я понимаю. – От ее холодного тона Глаша почувствовала себя спокойнее. Во всяком случае, наконец поняла, что может говорить сколько-нибудь внятно. – Я должна уехать к человеку, с которым была пятнадцать лет. До того, как встретила Виталия.

– Должны? – переспросила Инна Люциановна. – В чем же заключается ваш перед ним долг, если мне позволено узнать?

Она жестко и точно выхватила из Глашиной речи то, что было в ней неточным. Что попросту было враньем.

От этой жесткости и точности Глаше сделалось еще спокойнее. Мысли ее потекли ровно, ясно и в слова стали облекаться без затруднений.

– Долга никакого нет, вы правы, – кивнула она. – Но с этим человеком случилось то, что следует считать неприятным и тяжелым. И я чувствую от этого такую тревогу, что не могу оставаться на месте. Не могу не поехать и не узнать, что с ним, – уточнила она.

– Вы едете надолго?

– Не знаю.

– То есть не исключено, что вы вернетесь в Москву прежде Виталия?

– Я не знаю, – повторила Глаша.

– В таком случае вы могли бы вообще не говорить о том, что куда-то едете. Ни мне, ни ему. Современная связь позволяет стоять на вершине горы, уверяя собеседника, будто плывешь по морю.

– Я не могу не сказать Виталию, что еду, – ответила Глаша. – Но сказать ему по телефону… Этого тоже не могу. Потому и приехала к вам.

– Ход ваших рассуждений странен, но мне понятен. По-моему, вы впервые честны со мной.

Ход рассуждений Инны Люциановны тоже был если не странен, то парадоксален.

– Я не обманывала вас, – сказала Глаша.

– Меня – нет. Да и моего сына, я думаю, тоже. Вы маниакально честны с посторонними людьми. Не знаю, достоинство это или недостаток, но в то, что вы не обманывали нас, я верю. Однако себя вы обманывали безусловно. А мы с Виталием были следствием вашего самообмана. Разве не так?

Ее железный голос вдруг дрогнул. Глаша не поняла, что появилось в нем, обида или надежда.

«И почему так знакомы ее слова, где я их слышала?» – мелькнуло у нее в голове.

– Я не думала об этом, Инна Люциановна, – сказала Глаша. – Старалась не думать.

– Значит, я права?

– Да.

– Что ж, Глаша… – Холод, металл, отчуждение – все вдруг исчезло из ее голоса. Он сделался старческим, усталым. – Не похоже, что вы едете на поиски счастья.

– На поиски счастья я не еду точно. – Глаша невольно улыбнулась.

– Этим вы вызываете у меня недоумение и уважение. Как, впрочем, и тем, что так легко отказываетесь – прямо будем говорить – от благосостояния моего сына.

– Благосостояние вашего сына с самого начала ничего для меня не значило. Не потому, что я такая хорошая. Просто я узнала цену благосостоянию еще в ранней юности, и в зрелые годы оно уже не могло меня ослепить. В этом нет моей заслуги.

– Это заслуга того человека, к которому вы едете?

– Я не к нему еду сейчас. Я еду только узнать… Да. Это его заслуга.

– Виталию я позвоню сама. – Это она произнесла жестко, как отрезала. Но сразу же ее голос смягчился. – Он часть меня, Глаша, – сказала она. – Уж позвольте мне эту красивость, поскольку это правда. А потому для меня не имеет значения, по телефону я ему что-то скажу или иначе. Вы можете ехать спокойно. Я не держу на вас зла.

– Спасибо, Инна Люциановна, – сказала Глаша.

– Впрочем, не думаю, что это имеет для вас значение, – тут же усмехнулась она. – Особенно сейчас.

Глаша не успела еще дойти до электрички, когда вспомнились ей те слова. Те, что неясно мелькнули в памяти, когда Инна Люциановна говорила об обмане и самообмане.

«Эх, барышня! Себя обманываешь, кого винить будешь?» – вспомнила Глаша.

Она именно вспомнила это – так, словно не в книге эти слова когда-то прочитала, а услышала наяву. И словно не книжная Глашенька Рыбакова с надеждой смотрела на гадалку, которая раскидывала перед нею карты на переломе ее жизни, а сама она, растерянная, в смятении пыталась заглянуть три года назад в книгу своей судьбы.

Не могла она тогда понять, что написано в этой книге. И сейчас не могла!

Глава 7

Псков встретил Глашу метелью.

Хотя и не встречал он ее, наверное, – она-то ведь не воспринимала свой приезд как встречу с ним. Это был родной ее город, она не видела его три года. Но ей было не до него.

С автовокзала Глаша пошла в гостиницу. У нее не было сил на то, чтобы объяснять что-то маме и особенно – успокаивать ее, уговаривать, чтобы не плакала.

Странно было входить в чужой дом в двух шагах от родного. Но она лишь на секунду отметила про себя эту странность и тут же перестала о ней думать.

Еще в Москве она вытащила из Интернета все, что было известно о деле Коновницына. Собственно, было там сказано примерно то же самое, что она уже знала от мамы, только на одних сайтах говорилось, что наказано зло и разоблачены преступления зарвавшегося капиталиста, а на других – что произошел рейдерский захват концерна «БигФарм». Для того, что хотела знать Глаша, ничего не значила ни одна, ни другая формулировка.

Она хотела знать, где он. Но узнать это как раз и оказалось невозможно.

Она написала на сайты газет и сетевых изданий, которые освещали дело Коновницына. Ей никто не ответил. В две из этих газет она сходила тем же утром, когда приехала во Псков. В здание одной газеты ее не пустили, а в другой сказали, что журналист, который об этом писал, вчера ушел в отпуск.

Может быть, ее хождения и увенчались бы успехом, но ждать этого надо было бы слишком долго. Она не могла ждать.

«Почему я так отделяла от себя все, что было его жизнью?»

Эта мысль впервые пришла Глаше в голову. Ей стало невыносимо стыдно от того, что и пришла-то эта мысль лишь по прагматической причине.

Оказалось, что она не знает ни одного адреса, по которому можно было бы спросить о нем. Ни одного! Она в самом деле отделила от себя все – вернее, себя отделила от всего, что по ее представлениям не должно было ей принадлежать. Как провела она эту разделяющую линию, по какому правилу, праву? Неведомо!

И вот теперь она не знала даже, где живет Софья Лазаревна. Да что там – где живет! Она даже фамилии ее не знала.

Лазарь лишь однажды предложил ей познакомиться с его мамой. Глаша отказалась так резко, что больше он об этом не заговаривал. Не заговаривал, значит, это не было ему нужно; так она думала тогда.

Что думать об этом теперь, она не знала.

По счастью, оказалось, что память ее устроена странным образом: как Глаша ни отметала от себя все, что касалось его семьи, – вымести из памяти то, что в нее все же запало, ей не удалось.

Это выяснилось только сейчас, когда ее уже охватила было растерянность.

«И мама его, Софья Лазаревна, говорят, женщина порядочная, учительницей в семнадцатой школе работает», – вдруг всплыло в ее памяти.

Мама сообщила ей это ровно тринадцать лет назад. В тот день, когда Глаша вернулась во Псков после университета. Почему это запомнилось, и запомнилось вот так, дословно, – загадка.

Но разгадывать ее сейчас было некогда.

В семнадцатой школе шли уроки. Глаша еле уговорила охранника ее пустить.

– Софья Лазаревна? – переспросила директриса. – Левитина, которая язык и литературу преподавала?

– Да-да!

Глаша закивала, как китайский болванчик. Нетерпение вытряхивало из нее душу.

– Так ведь она, во-первых, давно на пенсию вышла, а во-вторых, умерла, – невозмутимо сказала директриса.

– У…умерла?..

Глаша почувствовала, как сердце ее ухнуло в пустоту.

Она никогда не видела этой женщины. Она почти не думала о ней, а если все же думала, то гнала от себя эти мысли. Но сердце ухнуло в пустоту.

– Ну да, – кивнула директриса. – Когда сына посадили – Коновницын ее сын, знаете? – то у нее инфаркт случился. А у кого бы не случился? Можно понять. Царство Небесное, хорошая была женщина. Порядочная. Разумная очень. И специалист знающий. Грамотность ставила безупречно. А литературу так давала – даже хулиганы с открытыми ртами сидели. А вы о ней почему спрашиваете?

Глаша вышла из школы подавленная. Почему ей казалось, что жизнь, которую она от себя отринула, будет где-то там, отдельно от нее, длиться вечно и нерушимо? Вот она разрушилась, эта жизнь.

Чувство вины пронзило ее остро, резко. Вина была необъяснима. То есть это для посторонних она была необъяснима, и только в том смысле, что ее нельзя было объяснить словами. Но внутри себя Глаша чувствовала вину даже слишком ясно.

Вина эта усиливала ее нетерпение так, что оно стало в ней главным. Нетерпение и тревога.

Поэтому когда она вышла из такси возле особняка на берегу Великой, то мысли о неловкости предстоящего разговора уже казались ей пустячными. Да не казались – пустячными они и были в том мощном перевороте, который в ней происходил.

Глаша видела этот особняк только на фотографиях. Газеты с удовольствием давали его фото, потому что он был выстроен с размахом – не дом, а настоящая усадьба. К тому же, в отличие от большинства строений такого рода, он был отмечен вкусом. Глаша всегда почему-то считала, что вкусом его жены; ей неприятно было думать, что Лазарь и сам мог быть неравнодушен к тому, как выглядит его дом.

Думать так ей было неприятно раньше. Теперь – все равно.

Ворота были распахнуты. Охраны не было. Это было удивительно, потому что пространство перед домом не выглядело заброшенным: аллея расчищена от снега, тут и там виднеются холмики укрытых на зиму теплолюбивых кустов.

У крыльца стоял автофургон. Несколько мужчин выносили из дома и складывали в него ящики и чемоданы. Наверное, это и были охранники.

«Может, Лазарь все время был здесь и вот только сейчас уезжает?» – мелькнуло у Глаши в голове.

Она тут же устыдилась этой детской мысли, похожей на историю из «Библиотеки приключений».

Глаша поднялась на крыльцо. Никто не обратил на нее внимания.

По дому сновали женщины в одинаковых платьях. Они переносили туда-сюда разнообразные домашние предметы и укладывали их в ящики. Конечно, происходил переезд, но чей и куда, неясно.

– Вы к кому? – услышала Глаша.

Это был голос его жены. Глаша поняла это прежде, чем, обернувшись, увидела ее.

Самое удивительное, что она тоже узнала Глашу, – лицо у нее переменилось. Это в самом деле было удивительно. Если Глаша могла ее видеть хотя и не воочию, но неоднократно – по телевизору, на всевозможных фотографиях, – то наоборот быть не могло: Елена Алексеевна Коновницына не могла видеть любовницу своего мужа. Хотя Глашу ведь тоже фотографировали с Лазарем любопытные папарацци местного разлива. Может, эти фотографии публиковались, просто сама она об этом не знала, и все по той же причине – потому что не хотела знать? Наверное, так. Да какая теперь разница!

– Что вам здесь нужно? – глядя Глаше в глаза, спросила Коновницына.

– Елена Алексеевна, я хотела только узнать, где сейчас Лазарь Ермолаевич.

– А почему вы спрашиваете об этом меня? – равнодушным тоном произнесла та.

Глаша ожидала какого угодно вопроса – почему она считает, что ей обязаны отвечать, например. Но, если исключить понятные им обеим оговорки, то выяснять у законной супруги Коновницына, где он находится, было вполне естественно.

Поэтому Глаша расценила встречный вопрос как насмешку, может быть, вполне объяснимую. Как бы там ни было, ее интересовал сейчас только ответ.

– Скажите мне, пожалуйста, его адрес, и я больше не стану вас беспокоить, – сказала она.

– Это что, шантаж? – усмехнулась Коновницына. – Если так, то неудачный. Никакого беспокойства вы мне не причиняете. Я вас в упор не вижу. И вообще, я уезжаю.

– Куда? – машинально спросила Глаша.

Зачем спросила? Нисколько ее это не интересовало.

– В Штаты, – ответила Коновницына. В ее голосе послышалось торжество, которое тут же и объяснилось: – Вы, видимо, уверены, что любовь к вам сделала его полным идиотом. Но нет – семью свою, хоть и бывшую, он обеспечил.

– Почему бывшую? – спросила Глаша. – Вы от него уходите… уезжаете? Вот сейчас?..

Это показалось ей таким странным, таким диким, что она растерялась. От растерянности ее слова прозвучали так, словно она уговаривает госпожу Коновницыну не бросать мужа.

– Ты что, издеваешься?! – воскликнула та. Невозмутимость слетела с нее, как легкий снег с гладкого льда, и так же, как снег, растаяла язвительная вежливость. – Развелись – значит, бывшая! И нечего тут невинными глазками лупать! Стерва ненасытная! Где-е он, дайте а-адрес!.. – с ненавистью передразнила она. – Пришла вынюхать, нельзя ли еще чем поживиться, так и скажи! А ничем ты больше тут не разживешься! Убирайся, пока охрана не вышвырнула! Продан дом, поняла? Продан! И тебе с этого не обломится!

Ярость охватила ее пожаром мгновенно, всю, от пяток до макушки, исказила прекрасные, гармоничные черты.

Глаша ничего не понимала. То есть ненависть к ней его жены была, конечно, понятна, но при чем здесь развод, пожива, почему семья бывшая?..

– Елена Алексеевна, я ничего не понимаю! – Она сама расслышала, что ее голос звучит почти жалобно. Это было стыдно, но наплевать. – Кто с кем развелся?

– А никто ни с кем! – бросила Коновницына. – Не твое собачье дело, поняла? Убирайся ко всем чертям, пока не выпнули.

И, не утруждаясь больше объяснениями, она развернулась на месте так, что взвизгнул под ее каблуками паркет, и вышла из комнаты – исчезла в глубине дома.

«Она совсем не постарела», – невпопад подумала Глаша.

Но раздумывать об ослепительной красоте госпожи Коновницыной, стоя посреди особняка, из которого ей велели выметаться ко всем чертям, было глупо. Да и смысла в этом не было: что здесь она не узнает о Лазаре ничего, ей дали понять более чем ясно.

Глаша вышла на улицу. За те несколько минут, что она беседовала с разгневанной дамой, снова поднялась утихшая было метель. Как всегда это бывало в их северной местности, все кругом взвихрилось сразу и так сильно, что даже здесь, на ограниченном пространстве перед домом, непонятно было, куда идти.

«Сбились мы, что делать нам?» – мелькнуло у Глаши в голове.

Она обозвала себя дурой и, одолевая ветер, поплелась к воротам, которые смутно маячили в сплошной вьюге.

Куда двигаться за воротами, было и вовсе неизвестно. И даже не вследствие Глашиного топографического кретинизма, а просто потому, что добраться до города пешком было невозможно, а представить, что кто-нибудь из здешних обитателей решит подзаработать извозом, – тем более.

Подняв повыше воротник пальто, Глаша пошла направо: решила, что приехала она именно оттуда.

– Постойте! – раздалось у нее за спиной.

Ей показалось, что это просто вскрик ветра, но она все же остановилась, оглянулась. Высокая мужская фигура темнела в проеме ворот, приближаясь.

Когда фигура приблизилась совсем, Глаша поняла, что это не мужчина, а мальчик. И не высокий он, а просто долговязый, как страусенок или птенец еще какой-нибудь крупной птицы.

– Постойте, – повторил мальчик. – Вы зачем в лес идете?

– Разве в лес?

Глаша смотрела на него как завороженная.

– Ну да, – кивнул он. – Там лес.

Он махнул рукой в том направлении, которое Глаша считала направлением к городу. Жест был такой знакомый, что она чуть не заплакала.

– Я думала, там город, – сказала Глаша.

– Я вас знаю, – сказал мальчик.

– Я тебя тоже, – сказала Глаша.

– То есть не вас, а про вас, – уточнил он.

– Ну и я тоже так.

«Сколько ему лет? – подумала она. – Семнадцать. Большой, но не взрослый».

– Вы спрашивали у мамы адрес. Я слышал, – сказал он.

– Она не хочет мне его дать.

Глаша не могла отвести от него глаз.

– Она не не хочет. Она не знает.

– Как не знает? – не поняла Глаша.

– Ну так. Они же развелись.

– Филипп, я ничего не понимаю. – Она потрясла головой, как будто пытаясь стряхнуть паутину. Как лошадь, забредшая в кусты. – Мама с папой развелись, когда он попал в тюрьму?

– Не.

Он так и сказал – «не». Как деревенский мальчик. Глаша не выдержала и улыбнулась, хотя ей было совсем не до смеха.

– Не, – повторил он. – Давно уже. Года три, типа того.

– Почему? – спросила Глаша.

Ее сразу же бросило в жар, несмотря на метельный ветер. Что за идиотский вопрос! Откуда мальчику знать почему?

– Ну, из-за вас, наверное. – Он пожал плечами. – Я не сильно вникал.

– Но я… – пролепетала Глаша. – Как же из-за меня?.. Ведь я же… Я даже не знала!

– Это вы сами у него спросите, что и как, – сказал Филипп. – Вы правда к нему поедете?

– Да! – воскликнула Глаша.

– Вот его адрес.

Он протянул ей помятый конверт. Руки у него были большие, но не такие, как у Лазаря. Бестолковые немножко, вот какие; конверт чуть не вырвало ветром.

Глаша схватила конверт так, что едва не разорвала. Мальчик смотрел на нее внимательно. Даже сквозь метель было видно, что глаза у него… Да, вот глаза точно такие.

– Спасибо, Филипп, – сказала она.

– Пожалуйста. Не идите к лесу. Постойте здесь. Я вам такси вызвал.

Он повернулся и пошел обратно к дому. Глаша смотрела ему вслед. У самых ворот он обернулся.

– Вы ему скажите, что я был дурак! – услышала она. – Скажите, что я его люблю!

Мальчик исчез за воротами. Через минуту дорога осветилась автомобильными фарами – такси подъехало к Глаше.

Она достала конверт сразу же, как только села в машину. Почерк у Лазаря был невозможный – Глаша еле прочитала обратный адрес.

«Отсюда ближе, чем из Москвы было бы, – подумала она. – Хотя не все ли равно?»

Глава 8

Хоть Глаша выросла в местности северной, но что такое настоящий холод, поняла только здесь, на Кольском.

Может, это и хорошо даже было: всю дорогу – сначала поездом до Питера, потом самолетом до Мурманска, оттуда автобусом до Регды – приходилось беспокоиться только о том, как бы добраться до места. Это требовало усилий, и меньше появлялось мыслей о всяких пугающих вещах – о том, например, что едет она наобум святых и вполне возможно, что уже на месте ей дадут от ворот поворот. Хоть начальство этой колонии, хоть… Кто она, чтобы ей разрешили свидание? И это ведь не во всякий день можно, наверное. Может, в месяц раз. Или даже раз в полгода.

Ненужные мысли все же одолевали ее и в дороге. Она даже позавидовала женщинам, которые предприняли подобную дорогу полтора века назад: на лошадях все внутренности вытрясешь, зато и мыслей лишних в голове не останется.

Перед отъездом Глаше все-таки пришлось заехать к маме: ее теплые вещи остались в квартире на Малой Дмитровке, а покупать на дорогу шубу было бы слишком расточительно. Глаша полагала, что у нее будут расходы поважнее.

Отъезд прошел более гладко, чем она ожидала: мама почти сразу поняла, что уговоры бесполезны, и собрала ее в зимнюю дорогу так споро и умело, словно занималась этим всю жизнь. Если бы не она, то Глаша оказалась бы в нелегком положении: ей все представлялось неважным, а потому она, наверное, отправилась бы в путь, в чем стояла.

В Питере и даже еще в Мурманске не имело особого значения, во что она одета, но вот в Регде Глаша по-настоящему оценила мамины хлопоты. Хоть в маминой шубе и в пуховом платке она и напоминала то ли матрешку, то ли неуклюжего ясельного ребенка, зато ветер не пробивал цигейковую броню и идти по улице было тяжело, но не холодно.

Впрочем, даже этого тяжеловесного тепла хватило ровно на полчаса. Регда способна была пронять кого угодно. И не только холодом и ветром.

Глаша шла по городу – ведь это город, не поселок? – и ей казалось, что она попала на съемки фильма-катастрофы.

Вдоль центральной улицы тянулись пятиэтажки без окон. Не без стекол, а вот именно без окон, словно после бомбежки; Глаша никогда такого не видела. Они стояли нежилыми серыми глыбами, но из некоторых выходили люди – из подъездов, как из пещер. Впрочем, людей было мало, а те, которые все же встречались, напоминали убийц. Спрашивать у кого-нибудь из них, как добраться до колонии, было страшновато. Хотя, может, у них-то и следовало об этом спрашивать: похоже, они знали туда дорогу.

Глашу догнала и обогнала женщина в длинном стеганом пальто на пуху. Походка у нее была твердая, не пьяная, и Глаша решила, что к ней можно обратиться с вопросом. Да и выбора особого не было: хоть полярная ночь еще не вошла в полную силу, но к часу дня уже сгущалась тьма и надо было что-то решать с ночлегом.

– Извините, вы не подскажете, где здесь гостиница? – спросила Глаша.

Женщина обернулась. На вид ей было лет сорок. Она хмуро взглянула на Глашу маленькими, глубоко посаженными глазами и, вместо того чтобы ответить, спросила:

– За что извиняешься?

– Ну… – Глаша не нашлась с объяснением.

– То-то, – довольно усмехнулась женщина. – Думаете, что вежливые, а на самом деле ерунду порете.

– А гостиница где? – напомнила Глаша.

Если человека раздражают попытки быть с ним вежливым, то и нечего эти попытки повторять.

– Надолго тебе? – спросила хмурая собеседница.

– Как получится.

– Деньги есть?

– На гостиницу хватит.

– Пойдем.

Поколебавшись, Глаша все же пошла за ней: трудно было ожидать, что следующий встречный окажется более приветливым.

В конце улицы женщина свернула налево, потом направо и вошла во двор очередной пятиэтажки, похожей на предыдущие, как близнец. У этой, правда, окна были целы.

В подъезде стоял уличный холод и пахло мочой, человеческой и кошачьей. Женщина поднялась на последний этаж, Глаша за ней.

– Вот тут можешь ночевать, – сказала она, отпирая дверь возле чердачной лестницы.

– Это гостиница? – удивилась Глаша.

– Не видишь? Квартира. Я тебе ее сдаю.

– Спасибо! – обрадовалась Глаша.

– Что не спросишь, за сколько? – усмехнулась хозяйка квартиры. – Деньги не считаны?

– Выбирать не из чего, – объяснила Глаша.

Похоже, объяснение показалось хозяйке резонным.

– Располагайся, – сказала она, включая свет в прихожей и в комнате. – Поаккуратней только.

Глаша вошла в квартиру. Странное это было жилье! Глаша не сразу и поняла, что оно ей напоминает, а поняв, удивилась: квартира являлась музеем. Ну точно! По стенам были развешаны фотографии в рамочках – в основном на них были запечатлены группы людей на фоне различных городских достопримечательностей. В углах стояли кованые сундуки, прялки, люльки и прочие этнографические предметы. На длинном столе были выставлены вещи, с которыми, видимо, были связаны какие-то личные события: расписная самодельная шкатулка из папье-маше, маска, напоминающая шаманскую, книга в кожаном переплете, тоже самодельном…

Книг – не в кожаных, а в мягких бумажных обложках – на этом столе вообще было разложено немало. Присмотрвшись, Глаша поняла, что это поэтические сборники советских времен.

– Чьи это стихи? – спросила она. – Можно посмотреть?

– Можно, – разрешила хозяйка. – Сестры моей старшей.

Глаша взяла одну книжечку, открыла на середине, пробежала глазами строчки. Стихи были примерно такие, как она и предполагала: довольно складные по рифмам и во всех смыслах предсказуемые. То стихотворение, на котором книга открылась, было посвящено любви к родным местам. Глаша перевернула страницу – следующее было о том же, только любовь к зеленеющим весенним просторам менялась на любовь к заснеженным просторам зимним. Ясно было, что поэтесса старалась писать так, чтобы было не хуже, чем у Есенина.

– Нравятся? – спросила хозяйка.

Ответить «нет» было бы неприлично и даже жестоко.

– Ваша сестра, наверное, искренний человек, – сказала Глаша. – Это по стихам понятно.

– Искренняя была, точно, – кивнула хозяйка. – Особенно когда выпьет.

– Была? – переспросила Глаша.

– Пять лет как умерла.

– От чего?

– Вино сгубило.

Глаша еще раз оглядела комнату. Только теперь она заметила, что ковер, висящий над диваном, является тканым портретом женщины.

– Это она? – спросила Глаша.

– Она. Алевтина. А меня Людой звать.

– Я Глафира. Глаша.

– Редкое имя. В Москве у вас так уже и не называют, наверно. Если только собаку. Алевтина известная была. Ковер этот ей специально в Туркмении выткали. Ее туда Союз писателей направлял, со стихами выступать. Стихи у нее душевные, люди плакали даже. Квартира эта ее. Я память по ней сохраняю.

– Как же вы не боитесь чужого человека сюда пускать? – покачала головой Глаша. – Даже не спросили, кто я, зачем приехала.

– Тебя, что ли, бояться? – хмыкнула Люда. – А кто ты да зачем, загадка невеликая. К мужу на свидание приехала. С Москвы сюда больше ездить незачем. Тут зоны одни да рудники.

– Откуда вы знаете, что я из Москвы? – удивилась Глаша.

Ей казалось, что в маминой шубе, которая была ей на два размера велика, ее не то что за москвичку не примешь, но и местной сочтешь.

– На лбу у вас у всех написано, – объяснила Люда. – И повадка твоя вся московская.

– Я вообще-то из Пскова, – сказала Глаша. – В Москве училась только. И еще жила немного. Потом уехала.

– Ну и правильно, – одобрила Люда. – Была я в этой Москве. Как там люди только живут!

Объяснять, как живут люди в Москве, Глаша, разумеется, не стала. Не задала она и встречный вопрос: как живут люди в Регде, в которой дома стоят без окон и лица у прохожих такие, будто их жизнь давно кончена?

Она давно уже знала: то, что человек не понимает сам, объяснять ему бесполезно. Особенно если он гордится своим непониманием так, как Люда.

Но от одного праздного вопроса Глаша все же не удержалась.

– А почему у вас дома без окон? – спросила она.

– Так нежилые. Рудник наш закрыли, работы нет. Люди поуехали. А квартиры кому продавать? Так побросали.

– А какой у вас был рудник? – зачем-то спросила Глаша.

– Урановый. Не жизнь была, а сказка! Продукты все завозили, колбаса там, мясо, консервы любые – всё, короче, было.

– Но ведь, наверное, вредно было на урановом руднике работать? – с опаской спросила Глаша.

– Ну и вредно, так что? Теперь зато не вредно, – хмыкнула Люда. – Теперь никому ничего не надо, только деньги. Нерентабельный стал рудник – закрываем! А что он гордость наша, до этого им дела нет. – Она присмотрелась к Глаше и снова хмыкнула: – За себя забоялась? Или за него?

– За него, – кивнула Глаша.

– Так ведь нету рудника. Говорю же: пять лет как закопали. Так завалили – хоть в футбол на нем играй.

– Ну, все равно… – пробормотала Глаша.

– Он у тебя в какой зоне?

Глаша достала из сумки конверт и протянула Люде.

– Это колония-поселение, – едва взглянув на адрес, сказала та. – Десять километров тут. От рудника далеко, не бойся. Вообще в другую сторону.

– Вы точно знаете? – обрадовалась Глаша.

– Куда точнее. Работала там. – Она снова перехватила Глашин взгляд. – Чего смотришь, как на эсэсовку? Зэков охранять не надо, по-твоему?

– Надо…

– Твой-то, понятное дело, безвинно страдает, – усмехнулась Люда. – А вообще-то и убийц сажают, между прочим.

Глаша невольно улыбнулась ее язвительности.

– Вы не объясните, как мне туда добраться? – спросила она.

– Свидание на когда назначено?

– Ни на когда, – вздохнула Глаша. – Я вообще не знаю, пустят ли. Может, вы мне подскажете…

Она обрисовала ситуацию без подробностей – уже поняла, что разговор не по сути Люду только раздражает. Та выслушала рассказ с деловым видом и сказала:

– На поселении он у тебя. Это плюс. Или с самого начала так присудили, или полсрока отсидел, или даже две трети. Теперь практически на воле.

– Хороша воля! – не удержалась Глаша.

– Получше, чем за решеткой, – отрезала Люда. – Что не расписаны, с этим теперь просто. На воле сплошная аморалка, ну и на зоне тоже. Заплатишь, сколько положено, дадут свидание.

Кем положено платить, это Глаша благоразумно уточнять не стала. Она беспокоилась только, хватит ли у нее денег на взятку, но сумма, названная Людой, оказалась не слишком велика.

– На поездку машину наймешь, – продолжила та. – Я тебя с одним мужиком сведу, он порядочный, довезет куда надо и лапать не будет.

– А остальные…

– А что остальные? Баба есть баба, мужик есть мужик. Он ее хочет, она или дает, или нет. Ну а если она не дает, то он по-разному себя повести может. Тут важно не ошибиться. Короче, подведу тебя к водиле.

– Люда, сколько я тебе должна? – без обиняков спросила Глаша. – Не за квартиру – за советы?

– За советы – сколько дашь, – вздохнула та. – Отказываться не буду, извини. Жизнь у нас тут сама видишь какая.

– Как ты тут живешь! – вырвалось у Глаши.

– Так последние деньки доживаю. В Оленегорск буду перебираться. Там рудник пока работает.

– Урановый?

– Дался тебе этот уран! – засмеялась Люда. – Обыкновенный. Ладно, отдыхай. Постель в шкафу бери. Чай-сахар на кухне. Еда есть у тебя?

Еды у Глаши не было, но это не имело значения: есть все равно не хотелось. Она кивнула.

– Я в соседней квартире, – сказала Люда. – В дверь стучи, если что.

Люда ушла. Глаша закрыла дверь на замок и на цепочку. Машинально закрыла – страшно ей не было. Все, что вывалил на нее этот мрачный город, не имело значения так же, как отсутствие еды, и холод в дороге, и тьма полярной ночи. Если бы эти препятствия оказались непреодолимыми, то стоило бы уделить им внимание. Ну а раз они, можно считать, остались позади, то и нечего о них думать.

Постель в шкафу была слежавшаяся, от нее шел затхлый запах. К счастью, в ванной комнате хотя и было мрачно и убого – потрескалась масляная краска на стенах, покрылась ржавчиной ванна, – но текла из крана вода, притом даже теплая. Помывшись, Глаша выпила чаю с сахаром, легла на диван и выключила свет.

Сон не шел, да она и не надеялась. Слишком тревожные мысли ее одолевали, чтобы она могла ожидать для себя сна.

Теперь, когда ничто внешнее не требовало ее участия, вопрос, который она не разрешала себе задавать, заполнял ее всю – тревожил, сжигал, мучил.

Она без размышлений сказала долговязому мальчику, что поедет к его отцу, да и не сказала только – в самом деле поехала. Но чем будет для нее этот приезд, чем он будет для Лазаря, этого она не понимала ни тогда, ни тем более теперь.

«Я не видела его три года, – думала Глаша. – Я не думала о нем три года. Скорее всего, и он не думал обо мне. Мы ведь и расстались потому, что наша жизнь превратилась в сплошную невыносимую оговорку, и сколько же она могла длиться, она нас измучила! И вот теперь явлюсь к нему незваная… – Она представила его тяжелый взгляд и содрогнулась. – Да еще после всего, что с ним случилось, без меня случилось, после того как меня не было с ним, когда это все случилось… Что он скажет мне? Что я ему?»

Бессонная ночь простиралась перед ней, как сплошные снега Заполярья. Невозможно было ее одолеть, но и миновать – невозможно.

Глава 9

– Дура ты блаженная. – Люда даже по лбу себя постучала для убедительности. – Ты что думаешь, мужик, да еще на зоне, это тебе лебедь белый? Божий дух ему нужен? Ни жратвы не везешь, ни курева. Белье постельное не взяла! Девки молодые к зэкам едут, и те соображают. А ты-то баба взрослая – и никакого понятия. Баловал он тебя, видать, вот и разбаловал на свою голову. Ладно, не переживай, – смягчилась она, взглянув на Глашино расстроенное лицо. – Сейчас не прежние времена, что надо, везде все купишь. Я Виктору скажу, чтоб к магазину тебя подвез. В стекле только ничего не бери – не разрешают. Круп бери побольше: кашу ему будешь варить, супы всякие.

Что все необходимое можно купить и в Регде, мало утешило Глашу. Дело было не в том, что она не привезла продукты и постельное белье из Пскова. Но ведь она даже не подумала об этом… Мысли ее были заняты только тем, что Люда презрительно назвала «Божьим духом». И Глаша была совершенно согласна с Людиным к ней презрением.

Молчаливый Виктор с равнодушным, каким-то помятым лицом довез ее на своей раздолбанной «девятке» до магазина. От расстройства она скупила там все, что показалось ей мало-мальски пригодным для еды, даже овощные консервы в огромных железных банках. В результате сумки, которые продавались здесь же – вообще, ассортимент местного магазина явно был приспособлен для посещения зоны, – получились такими, что Глаша с трудом оторвала их от пола.

«Житана» в регдинском магазине не оказалось. Глаша вспомнила – Лазарь говорил, что его проще покупать за границей. Она купила крепкий красный «Голуаз», хотя аляповатый вид упаковки заставлял подозревать, что произведен он где-нибудь неподалеку, на местном оборудовании.

Из-за «Житана» она расстроилась особенно.

– Консервы не пропустят, – бросив короткий взгляд на ее сумки, сказал Виктор.

«Рентген у него в глазах, что ли?» – сердито подумала Глаша.

– Люда сказала, только в стекле нельзя, – возразила она. – А эти жестяные.

– Все равно прикопаются, сотню лишнюю сдерут. Садись, поехали уже.

Утром, выглянув в окно, Глаша испугалась, что поездка не состоится – такой кружил на улице ветер, такой валил снег. Но оказалось, что снег с ветром и морозом – удачное сочетание: снег сухой и легкий, дорогу сразу же разметает, и заносов на ней нет.

Дорога пронзала громадные снежные пространства, как стрела, летящая в цель. Только цель неясна была в сплошной метели.

У ворот колонии Виктор взял у Глаши деньги и спросил, не подождать ли ее.

– Может быть, я… – начала было Глаша. Но тут же себя оборвала: – Не надо ждать.

Объяснение с начальником колонии – Люда сказала, что его зовут Геннадий Петрович Анушкин, и велела передать от нее привет, – оказалось гораздо проще, чем Глаша предполагала. Во всяком случае, долгих объяснений ему от нее не понадобилось.

– Заявление на свидание Коновницын не подавал. Сюрприз решили сделать Лазарю Ермолаевичу? – с усмешкой перебил он ее объяснения. – Он вас не ждет, а вы вот она, приехали? Так ведь так такие вопросы не решаются.

Глаша достала конверт с заранее приготовленными деньгами и положила на стол перед Анушкиным. Тот бросил взгляд на конверт и снова усмехнулся.

– Я не об этом, – сказал он. – По деньгам он и без вас решит. – И многозначительно добавил: – Если сочтет нужным. Сочтет, вы как думаете?

Глаша молчала. Она не знала, что ответить на этот вопрос. Молчание висело в духоте кабинета. Анушкин первым нарушил его, видно поняв, что от Глаши толку не добьешься.

– Ладно, – сказал он. – Идите в гостевой дом. Как отсюда выйдете, сразу направо, потом налево до упора. Там барак такой длинный, не перепутаете. Скажете, что я вас прислал и чтобы комнату вам отвели. Квитанцию выпишут, в бухгалтерии оплатите потом. Идите и ждите.

– Спасибо, Геннадий Петрович, – сказала Глаша.

– Сумки забирайте, Глафира Сергеевна, – с усмешкой напомнил он, когда она уже стояла у двери. И повторил: – Идите и ждите.

Она шла и ждала. И потом, когда уже вошла в комнату, расположенную в самом конце барачного коридора, то села на стул и ждала тоже. Она не отводила взгляд от двери. Это было самое мучительное ожидание, которое она знала в жизни.

В глаза ей потек пот, и она догадалась, что не сняла платок. Размотала платок, положила на стол. Метель гудела за окном, снег бился в стекло. Она встала, подошла к окну, прислонилась к стеклу лбом. Оказывается, несмотря на пот, лоб у нее был такой холодный, что она даже оконного холода не почувствовала.

Скрипнула дверь у нее за спиной. Глаша обернулась так резко, что ударилась лбом о стекло и чуть его не выбила, и чуть не упала.

Лазарь стоял на пороге. На нем был черный бушлат. Арестантский, это сразу было понятно. Он стоял в дверном проеме, не проходя в комнату. Может быть, он ждал, что она скажет, ведь и она ждала в тревоге, что скажет он, или, может…

Но все это – неясность ожидания, лихорадочность тревоги – длилось ровно до того мгновения, когда они увидели друг друга. Глаша шагнула к нему. Ноги у нее подкосились. Если бы он не подхватил ее, она упала бы. Как он успел ее подхватить, если секунду назад стоял в дверном проеме? Секунда – это очень много, оказывается.

– Глашенька.

Он выговорил ее имя и больше ничего уже сказать не мог. И она не могла, да и не нужно это ей было. Ни своих не нужно было слов, ни его. В то мгновенье, когда она увидела его перед собою, потребность слов, объяснений, вообще потребность что-то понимать и решать исчезла навсегда. Да! Навсегда.

Жизнь предстала ясной, пронзительной, будто яркой вспышкой озарилась. Глаша вскинула руки, Лазарь склонил голову, и, обхватив за шею, она стала целовать его – быстро, сбивчиво, не находя его губы, никак не находя, да что же это такое… Пока он не обнял ее так, что она замерла, и не поцеловал не многими, сбивчивыми, а одним долгим поцелуем.

Поцелуй длился и длился. Он был – как вода в ключе.

Лазарь обнимал ее, Глаша скрылась в нем, будто птица в дереве… Райское это было дерево, бесконечно бы она жила в его ветвях.

Но только видеть же ей хотелось его, видеть!

– Мне тоже, – сказал он, отрываясь от ее губ.

Может, она это вслух сказала, что видеть его хочет? Да нет, не могла вслух, они же целовались.

– Как ты услышал, что я думаю? – спросила она.

Слезы текли по ее щекам, но она смеялась.

– Так, – ответил он. – Услышал.

– Лазарь, я такая дура, – сказала она. – Прости меня!

– Ну уж! Кому еще кого прощать.

– Это неважно.

– Точно.

Внешне он очень переменился. Очень! Но Глаша только глазами видела перемену, а то, что она видела не глазами, что и было главным, – это не переменилось совсем. Она пришла в него, как в родной дом, и родной дом не был ей таким родным, как он.

– Ты почему в шубе? – спросил он. – Здесь же топят.

Только тут Глаша поняла, что шубу-то она и правда не сняла. Ее бросало то в жар, то в холод, вот раньше и не заметила.

Она попробовала расстегнуть пуговицы, но у нее дрожали руки, и пуговицы никак не хотели выбираться из тугих петель. Лазарь стал расстегивать эти пуговицы сам, и ему они поддавались легко. Он расстегивал пуговицы, а она ловила и целовала его пальцы и мешала ему.

– Глаша, – сказал он, вдруг бросив пуговицы, не до последней расстегнув. – Если б меня на всю жизнь сюда заперли, но сказали бы, что за это тебя увижу, – секунды бы не раздумывал.

– Ты что?! – Слезы брызнули у нее из глаз прямо ему на руки. – Зачем… такое?

– Ничего, ничего. – Горло у него дернулось. – Сейчас.

Он отвернулся. Плечи судорожно вздрагивали. Глаша сбросила шубу, подошла к нему, прижалась к его спине, руки положив ему на плечи. Они долго стояли так.

– Ну все, – сказал он, оборачиваясь. – Все, прости.

Он снял бушлат, и они сели друг против друга на стулья. Глаша смотрела на него не отрываясь.

– Сильно изменился? – усмехнулся Лазарь.

Голова, коротко стриженная, была у него теперь совсем седая. Как серебро и сталь. Света не было в глазах, они были темны, и все черты стали жестче, резче, но лицо было очерчено одной линией, и в ней не жесткость была, а красота и сила.

– Сильно, – кивнула она. – Ты такой красивый стал, что мне страшно.

– Красивый, что страшно? – Он был невесел, но все же не сдержал улыбку.

– Ну да. Что я и что ты?

– Что я – понятно. А ты…

– И что я – понятно, – перебила его Глаша. – Только мне все время плакать хочется.

– И так из-за меня наплакалась довольно.

Она забыла, как он смотрит широкими глазами, как говорит. Забыла все неожиданные, все живые его обороты.

– Нет. – Она покачала головой. – Когда же – наплакалась? Я ведь и не знала, что с тобой случилось.

– И ладно.

– Не ладно!

– Глашенька, – жалобно сказал он, – ну о чем мы говорим, а? Давай целоваться лучше.

Она засмеялась, села ему на колени, и они стали целоваться. Это занятие так их увлекло, что они целовались и целовались, пока губы не заболели. У Глаши даже опухли, наверное. Лазарь заметил это и перестал ее целовать. Осторожно снял ее со своих колен, поднялся.

– Тебе надо уходить? – испугалась Глаша.

– Не надо. Если ты позволишь, останусь. Что смеешься?

– Ты так смешно сказал, – объяснила она. – Церемонно очень позволенья просишь.

– Ну а как еще? Вот так вот теперь.

Слова их были угловаты и со стороны, наверное, звучали странно. Но не было никакой стороны, которая имела бы для них значение.

– Я ничего не привезла, – вспомнила Глаша. – Я ведь даже не знала, разрешат ли мне тебя увидеть. То есть не разрешат ли, а…

Она замолчала.

– А что? – спросил он.

– А ты захочешь ли, вот что не знала.

– Я чуть не умер, Глаша, когда мне сказали. – Его горло снова судорожно дернулось. – Когда сказали, что ты приехала.

– Почему? У тебя с сердцем что-нибудь, да? – испугалась она.

– В каком-то смысле – да. – Он улыбнулся. И снова улыбка получилась невеселая. – Оглядчивое стало сердце, вот ведь что.

– Оглядчивое? – удивленно переспросила она.

– Да. Не понимаешь? Раньше я все вперед шел и вперед, и все у меня было при себе, не оглядывался я душой. А теперь оглядываюсь. Может, оттого, что ничего мне впереди теперь не надо. – Он заглянул ей в глаза, виновато погладил ее руку. – Непонятно говорю. Отвык.

– Все ты понятно говоришь. – Она взяла его руку, приложила к своей щеке. – Я тебя люблю – как же мне может быть непонятно?

Он вздрогнул при этих ее словах.

– Что ты? – встревоженно спросила она.

– Не верится, – глухо произнес он.

– Мне не веришь?

– Себе. Не может со мной такого быть.

– Да чего же не может быть, Лазарь? – воскликнула она.

– Чтобы ты меня любила. Жалкий я стал, Глаша. Таких не любят. Сочувствуют, может. А ты мне и сочувствовать не должна.

В нем действительно мелькнуло что-то жалкое, когда он говорил все это. Или жалостное, жалобное – она не знала, как это назвать. Горько ей было это видеть и чувствовать в нем.

– Ты есть, наверное, хочешь, – сказала она.

– Не хочу. – Он покачал головой. – Как-то все из меня ушло. Вытекло, как из бурдюка пробитого. Не осталось желаний. Ни сильных, настоящих, ни мелких даже, как вот поесть-попить.

– Почему ты сюда попал? – спросила она.

– Потому что половину срока отсидел. Перевели со строгого режима на поселение.

– Я не об этом. За что тебя посадили?

– Не все ли равно?

Он поморщился.

«Тебе – не все ли равно?» – означал его вопрос.

– Мне – не все равно, – сказала она.

– Это долго рассказывать.

– Я не спешу.

– Не в спешке дело. Скучно это. Ну, с властью не поладил – больше сажать меня было не за что. Или…

Лазарь замолчал, словно споткнулся.

– Что? – спросила Глаша.

– Или, думаешь, было за что?.. – тихо проговорил он.

На этот вопрос ей легко было ответить.

– Думаю, не было, – сказала она. – А ты если думаешь, что я так про тебя могу думать, то ты просто бессовестный, вот и все.

Улыбка мелькнула на его губах. Правда, тут же и исчезла, но была ведь все же.

– Ты хорошая, – сказал он. – Книжная девочка.

– А я в дороге вспоминала, что ты меня так называл. – Она улыбнулась, но сразу же помрачнела. – Только ничего в этом нет хорошего. Я ведь тебе даже еды толковой не привезла. В голову мне это не пришло. В последний момент спохватилась, да и то не сама, а подсказали. Купила, что под руку попалось. И сигареты… не те…

И тут вдруг что-то дернулось у нее внутри, оборвалось – и слезы хлынули из ее глаз потоком. Она вскрикнула, руку положила на горло, словно пытаясь остановить этот поток, но не смогла и махнула рукой, задрожала, закрыла руками лицо… Да что же это с нею вдруг?! Ну, она плакала, когда его увидела, – от счастья, и это было понятно, но то, что творилось сейчас, не было понятно совсем.

Глаша рыдала, сотрясаясь всем телом, и ничего не могла с собой поделать.

Если сама она не ожидала от себя таких отчаянных слез, то Лазарь не ожидал и подавно.

– Глашенька, что?! – Он пытался отнять от лица ее руки, заглянуть ей в глаза. – Что случилось, скажи!

– Я… я всю твою жизнь… разрушила!.. Все придумывала – так должно быть, этак не должно, выстроила что-то… выдуманное! Как могла от тебя уйти, где мое сердце было?! Себя обманывала – кого винить? А ты… один был… И мама твоя… тогда умерла… Один!.. Книжная девочка!.. Дура, эгоистка!

Последних своих слов она уже не слышала. Лазарь обхватил ее за плечи и сжал так, что из нее едва душа вон не вылетела.

В глазах у нее потемнело. Она чуть не задохнулась. Может, это на нее только и подействовало. По-хорошему, он пощечину должен был ей дать, чтобы привести в чувство. Но не смог, наверное.

Лазарь разжал руки. Глаша отдышалась. В глазах у нее просветлело. Она хотела что-то сказать ему, извиниться за дурацкую истерику – и не успела.

Странный, страшный звук вырвался у него из груди – стон страшный. Он подхватил ее на руки – ей показалось, что она ударится сейчас головой о потолок. Но он только перенес ее – не перенес, а, кажется, просто перебросил – на кровать.

На нем были какие-то бесформенные черные штаны. Он не разделся, а только расстегнул их и сразу же упал на нее, вдавил в кровать. Она еле успела ноги под ним раздвинуть. Ей больно должно было стать, так обрушилось на нее все его огромное, тяжелое тело. Но не боль почувствовала она в эту минуту – не боль!

Пронзительное, сильное желание взорвало ее изнутри, мгновенно иссушило губы, жаром залило щеки.

Если бы Лазарь, разрывая на ней одежду, насквозь ее собою пропорол, даже этого было бы ей мало, потому что желание ее было ненасытимо, неутолимо, неутоляемо!.. Как будто не он, а она годы была отрезана от мира, от жизни, от возможности утолить эту тягу. Да что там, оба они были отрезаны от этого, оторваны. Друг от друга оторваны – разве мало? И обоих сотрясала теперь одна и та же сила – входила в них страстью, из них выходила криком.

И оба они замерли наконец, сплетаясь, содрогаясь – молча, потому что уже и крика им не хватало.

Глава 10

– Ну, разденься теперь.

– Да. Прости. Совсем я что-то… Человеческий облик потерял.

– Не потерял. Но разденься. Или не хочешь?

– Хочу, милая.

– А я тебя сама раздену. Можно?

– Можно.

Да, все его черты стали жестче, резче – не только лица, но и тела. Глаша раздевала его и сразу же целовала открывающиеся ей плечи, руки, ноги… Он вздрагивал под ее поцелуями, дыхание его сбивалось. Когда она прикоснулась губами к его животу, Лазарь удержал ее.

– Подожди, – сказал он. – Подожди, подожди. Дай на тебя посмотреть. А то снова меня снесет, тебя и разглядеть не успею.

Глаша засмеялась. Очень смешно он объяснил, что с ним было и что может быть снова.

Она перестала целовать его живот и села с ним рядом. Он лежал перед нею, такой большой, такой прекрасный. Голое его тело казалось ей ослепительным. Она даже глаза прикрыла на секунду, но тут же открыла снова: жалко было не видеть его, хоть бы и секунду.

– Ну так смотри, – сказала Глаша. – Вот я.

– Ну так разденься, – потребовал он.

– А так неинтересно?

– Всяк интересно.

Не дожидаясь, пока она разденется, он сам стал раздевать ее – все снимал, что разорвать не успел. Когда Глаша чувствовала, что его руки прикасаются не к одежде ее, а прямо к телу, то ей хотелось, чтобы они к ее телу примерзли. Но это было невозможно: обоим было жарко, какое уж тут примерзнуть!

Наконец они оба от всего лишнего избавились – одежда лежала на полу.

Глаша легла рядом с Лазарем, положила голову ему на плечо. Он согнул руку, коснулся ее волос. Они полежали минуту молча, слушая друг друга. Они много говорили друг другу вот так, без слов.

– Я ведь думал, мертвый уже, – сказал он.

– Ну что ты!..

– Думал, Глашенька, думал. Уверен был.

– Прости меня.

– А ты всякие глупости брось. Что ты себе выдумала? Жизнь мою она разрушила… Глаша! – Лазарь порывисто сел. Волнение его было таким сильным, что она испугалась. Но он не заметил ее испуга. – Глаша! – повторил он. – Я ведь, когда ты ушла… Как я себя возненавидел, если б ты знала! Всего себя как есть увидел, всю свою жизнь. Что ж я делаю? – подумал. Что со своей жизнью сотворил? Про твою мне подумать было страшно, но и со своей, со своей?! От нерешительности, от страха, может, да что теперь разбираться, поздно теперь!

– Ты – нерешительный? Лазарь, да что же ты говоришь! – воскликнула она.

– Что есть, то и говорю. Дело поставить, врага в бараний рог согнуть – не та это решимость! А вот та, чтобы жизнь свою повернуть, как сердце просит… Ее-то мне природа и не отплеснула. И зря я себе оправданий искал. Время прошло – кончились оправдания. Я все сыном прикрывался, а сын вырос, и я ему стал не нужен. Раздражаю только – учись, учись, талант свой в землю не зарывай! А он плевать на меня хотел, и чего я лезу ему указывать, когда сам свою душу в дерьмо превратил? Он же это чувствует, видит, и правильно, что ему на меня плевать, ничего я другого и не заслуживаю, и что знать он меня не хочет, тоже правильно!

– Он хочет, – робко вставила Глаша.

Лазарь не услышал. Он был взволнован так, что и себя не слышал, наверное. Она никогда его таким не видела.

– Вот, Глаша, тебе интересно будет, – сказал он. Она увидела, что он старается говорить спокойнее, хоть не сбивчиво бы, что ли. – Мама однажды к урокам готовилась и стихи мне прочитала. Она любила, чтобы я рядом сидел, когда она к литературе готовится, – всегда мне что-нибудь зачитывала и спрашивала, понятно это или нет. И вот читает она мне из Тютчева: «Счастлив тот, кто точку Архимеда сумел найти в себе самом». Я – не сумел. В этом все и дело. А вовне ее искать бессмысленно – нет ее там. Если в себе не найдешь точку опоры, то и мир не перевернешь. И что ты меня бросила, и что счастье мне заказано – правильно. Не сумел!

Глаша взяла его руки в свои. Несколько секунд она чувствовала, что руки его дрожат. Потом они стали успокаиваться в ее руках. Дрожь унялась.

– Ну вот, – сказала она. – Вот так и посиди, и подумай. Это все неправда, что ты сказал.

– Это не я сказал. – Он опустил голову ей на руки. Снова поднял, взглянул на нее. Улыбнулся. – Это Тютчев.

– Тютчев сказал, что ты счастливый, – убежденно сказала Глаша.

– Разве?

– Точно. В тебе точек разных – как в Млечном Пути звезд. То есть астероидов. Да! – Она представила Млечный Путь, и ей это очень понравилось. – Ты и есть Млечный Путь. Очень в тебе всего много. Нужна тебе точка опоры? Она в тебе есть. Прислушаешься, присмотришься – и сам почувствуешь, и найдешь.

– Глаша…

– Скажи – кроха моя родная? – жалобно попросила она. – Я все жду, жду…

– Кроха моя родная. – Он прижал ее к себе и тихо проговорил: – За одно твое слово жизнь отдать не жалко.

– Не надо жизнь за слово. – Она высвободилась, улыбнулась, покачала головой. – Ты мне живой очень даже нравишься.

– Если б ты знала, как мне этого не хватало! Твоего ума, твоей серьезности… Любви твоей. – Лазарь смотрел на нее, любуясь, и ей казалось, что он держит ее на ладони и что она преображается на его ладони совершенно, сверкать начинает, как бриллиант. – Может, я и им не проиграл бы, если б… Все, Глашенька, все! – Конечно, он заметил, как тень пробежала по ее лицу. – Твоей вины тут и близко нет. Сам дурак.

Глаша засмеялась.

– Сам, сам, – кивнул Лазарь.

– Ты объясни мне все же, что с тобой случилось, – попросила она. – Насколько я смогу понять.

– Да все ты сможешь понять. – Он махнул рукой. Она почувствовала, как счастье ударило ее в сердце от взмаха его руки. – Ничего в этом хитрого нету. Концерн у меня был мощный, стало мне тесно, пора было на новый уровень выходить. А на новом уровне я становился слишком серьезным игроком, таких власть наша теперешняя не любит. То есть дело не в том, что серьезным становился, а что самостоятельным, этого не любит. Она монополист, остальные – шавки на подхвате и все места ей вылизывают, вот ее схема. – Глаша видела, что он увлекся: глаза заблестели. И это был не тот горестный блеск, который пугал ее и мучил, а жесткий, яркий блеск его ума, его силы, его таланта. – Ну и стали искать, на чем меня заломать. Эта схема у них тоже отработана: налоги, производственные нарушения, мошенничество в особо крупных размерах. С налогами обломались, с производством тоже, ну а на то, чтобы в мошенничестве меня обвинить, шавку как раз и нашли. Даже материального ущерба доказать не смогли! – Он сердито крутнул головой. – Материального ущерба нет, а срок за мошенничество есть – это как?

– Мне этого не понять, – вздохнула Глаша.

– По справедливости или хотя бы по здравому смыслу этого никому не понять. Владилен Николаевич на суд приезжал, – вспомнил Лазарь.

– Какой Владилен Николаевич? – не поняла Глаша.

– А врач твой, помнишь? Который тебя… Ну, к которому тебя с поезда когда-то привезли.

– А он-то зачем? – удивилась она.

– Свидетельствовать. Прочитал где-то, что если свидетель явился в суд, то его обязаны выслушать. Ну и явился.

– Откуда же он про суд узнал?

– Да все газеты писали. Телевизор, Интернет.

«А я ничего не знала, – подумала Глаша. – Не хотела знать».

Она вспомнила, как старалась в тот год, в первый год без него, не открывать газет, не включать телевизор, не заглядывать на новостные сайты, – понимала, что может встретить что-нибудь о нем, и боялась встретить…

Воспоминание о Владилене Николаевиче отвлекло Лазаря, и он не заметил, как помрачнело ее лицо. Да она тут же и взяла себя в руки. Не хватало ему еще ее постыдных воспоминаний!

– Что же он сказал? – спросила Глаша.

– Заявил, что я не могу быть мошенником, потому что бескорыстно обустроил его больницу. – Лазарь улыбнулся. – Не ожидал я от него. Он ведь на меня как на классового врага смотрел, а вот поди ж ты… Так же трогательно это было, как и бесполезно. По всем инстанциям они меня как на саночках прокатили, с ветерком. Одна кассация, вторая – все мимо. Да я и с самого начала это понимал. Не для того они за меня брались, чтобы в суде высшей инстанции оправдывать потом. И в Страсбург не подашь: дело сугубо экономическое, права человека не нарушены. Нашим-то, местным, даже неловко было – понимали же, что на самом деле творят. Ну, сильно-то они от неловкости, впрочем, не рыдали. Извини, друг, только бизнес, ничего личного. – Лазарь жестко усмехнулся. – Перевели после полусрока со строгого режима на поселение, хоть и не положено, – спасибо и на том.

– Почему не положено? – спросила Глаша.

– Потому что я вины своей не признаю. Значит, и УДО мне не положено, и прочие дары милосердия. Все, Глаша! – Он коротко прихлопнул ладонью по кровати. – Хватит об этом. Нечего тебе этим голову забивать. Дело прошлое.

– Прошлое… – проговорила она. – Твое. Ты через него прошел. А меня с тобой не было.

– Еще бы не хватало и через это тебя протащить! И так я много хорошего для тебя натворил.

– Но что же ты мог для меня сделать? – вздохнула она. – Ничего. Я только теперь поняла.

Она хотела сказать, что поняла это, только когда увидела его сына, но не смогла сказать ему это сейчас.

– Все я мог. – Глаза его блеснули, как лезвия. – Когда ты ушла, только тогда и понял, что на самом-то деле должен был сделать. Развестись-то уж точно должен был.

– А я знаю, что ты развелся, – сказала Глаша. – Просто не хотела тебе говорить, что про это знаю. Чтобы ты не думал, что это имеет для меня значение! – с горячностью добавила она.

– Это имеет для тебя значение, – жестко отрезал он. – И всегда имело, и последним гадом надо было быть, чтобы делать вид, будто не понимаю. Я последним гадом и был.

– Лазарь, это неправда, – твердо сказала Глаша. – Ты сейчас так говоришь, как будто мальчика и не было, а он был, он есть, и…

Она захлебнулась словами, замолчала. Нелегко ей было это говорить, да, может, и не надо было сейчас: ему тоже нелегко было это слушать.

– Ну… Да. – Его лицо помрачнело. – Я ведь сам так вырос, Глаша. На обочине отцовской жизни. До печенок знаю, что это такое. Когда он приходит, сидим мы с ним, говорим так… серьезно, сердечно. А потом он поднимается и уходит. И там его жизнь настоящая, и туда мне доступа нет. Я ведь его возненавидел за это, Глаша! Больше возненавидел, чем если бы вообще его не видал, тогда хоть иллюзии какие-то оставались бы, а так… Помню, пятнадцать лет мне было, самый дурной возраст, нервы ни к черту, и так мне это стало… Вот это – что он для меня одно, а я для него совсем другое. В подушку ревел, как девчонка, колотило меня всего, выворачивало, ну и поклялся: если у меня дети будут, то они такого никогда не узнают. Сдохну, а не узнают. Вот так вот. Красивая была клятва, – усмехнулся он. – Ты за нее расплатилась сполна. А толку-то? Все равно, когда я с женой развелся, Филька мне такого наговорил, что… Да и прав он, наверное.

– Почему ты развелся, Лазарь? – тихо проговорила Глаша. – Ведь я уехала. Не стало занозы.

– Ты не заноза была. – Он склонил голову. – Сердце ты мое была, Глаша, вот ведь что. Тебя не стало – и… ничего для меня не стало. Я в тот вечер, как ты уехала, в дом вошел и понял: всё. Раньше бы понять. Конечно, я не думал все же, что Фильке совсем не нужен стану…

– Ты ему нужен! – перебила Глаша.

– Да какое? Один раз он мне все высказал, что обо мне думает, а потом и говорить даже не захотел.

– И теперь, когда ты здесь? – не поверила Глаша.

– А что теперь? Теперь я для него не только предатель, а вообще…

– Это неправда! – воскликнула она. – Ты просто не знаешь!

– Да знаю я. Я ему отсюда написал. Он не ответил.

– Он… он… Он все понимает, Лазарь! – выкрикнула она. – Он просил сказать, что был дурак!

– Кого просил? – не понял он.

– Да меня же! Я его видела! Это же он мне твой адрес дал и… – Она вспомнила неловкие движения больших мальчишеских рук и глаза, светящиеся в метельной мгле, и как подъехало к ней такси… – Он очень на тебя похож, Лазарь, – тихо сказала она. – И он просил тебе сказать, что тебя любит.

– Как он сказал? – Лазарь побледнел так, что Глаша испугалась. – Слово в слово перескажи, прошу тебя!

– Он сказал: «Скажите папе, что я был дурак, и скажите, что я его люблю», – отчетливо проговорила она. – Слово в слово.

Лазарь отвернулся. Глаша сидела не дыша. Она боялась прикасаться сейчас к его сердцу.

– Старый я стал, Глашенька, – произнес он наконец, оборачиваясь. – Старый!

– Ну что ты? – Она осторожно коснулась его руки. – Почему вдруг?

– Потому. Сердце в горло бьет. В молодости все это проще было, а теперь – старость. Ну и ладно. Не нами придумано.

Он погладил Глашу по плечу и встал с кровати. Она смотрела, как он поднимает с пола одежду. Не одежда это была, а жуткая роба, оскорбительно убогая!

«Надо было одежду ему привезти, – подумала она. – Хоть час побыл бы по-человечески, хоть…»

Но тут ее мысль оборвалась – не до этой обыденной мысли ей стало.

– Лазарь… – с ужасом проговорила Глаша. – Это что?..

– Что – что?

Он посмотрел на нее с недоумением. Глаша вскочила с кровати и, снова развернув его к себе спиной, коснулась длинного шрама у него под лопаткой.

– Вот это! – воскликнула она. – Это же… нож!

– Ну какой же это нож, Глашенька? – сказал он. – Нож стальной, а это просто шрам. Кожаный.

– Лазарь! – Она чуть не плакала. – Перестань со мной как с дурочкой! Почему он у тебя?

– Ну, почему… На строгом режиме и было ведь… построже. Людей-то хороших немало сидит. Слишком немало! Но и таких, которых хорошими не назовешь, тоже много.

– Это они тебя?

Она чуть не плакала.

– Глаша, Глаша! – расстроился он. – Ну что ты, в самом деле? И они меня, и я их. Толку ли в этом теперь разбираться? Два года назад было, давно все зажило.

Как только она в очередной раз сознавала, через какую страшную пропасть он перешел, да и не перешел ведь еще, и понимала, каково ему при этом было одному – а ей ли было этого не понимать, она чувствовала его глубже, чем сам он чувствовал себя! – как только она все это сознавала, ее снедало такое горе, что и жить становилось невозможно.

Но Лазарь, похоже, ни о чем таком не думал. Он быстро оделся и взглянул на Глашу такими смущенными глазами, что она улыбнулась, несмотря на все свои нерадостные мысли.

– Что? – спросила она. – Что тебе в голову пришло?

– Не в голову, – смущенно ответил он. – В желудок. Есть мне захотелось, аж зубы свело! Ты говорила, привезла что-то?

– Именно что-то, – вздохнула Глаша. – Даже не помню что.

Она тоже оделась поскорее, и они принялись разбирать сумки. Глаша только теперь по-настоящему разглядела, как бестолково их набила; когда сумки потрошили и досматривали, перед тем как допустить в колонию, она думала совсем не о них.

– Что ж я круп-то столько набрала? – расстроенно воскликнула она. – Ты же не воробей!

– Брось переживать, Глашенька, – улыбнулся Лазарь. – Никогда я гурманом не был и здесь не стал. Да я здесь вообще оздоровился! Спивался ведь по-черному, сама же видела. А тут пришлось подобраться. Так что во всем есть положительные стороны. Брось переживать, брось, – повторил он. – Это в банке что, кабачки маринованные? Вот ими и перекусим, а потом всякой еды накупим, какой душе твоей будет угодно.

– Никакой еды моей душе не угодно, – вздохнула Глаша. – А хоть бы и угодно было, где же мы ее накупим?

– Да прямо здесь магазин есть. Не супермаркет, но для жизни достаточно. Я-то не очень приглядывался, что там есть, чего нет, но вот Николай Степаныча жена так и говорит: все, мол, есть, чего душе угодно.

– Кто это Николай Степаныч? – спросила Глаша. – Охранник?

– Зэк. Мешок зерна украл на элеваторе – три года дали.

– А жена тогда при чем? – удивилась Глаша. – Их, что ли, вместе посадили?

– Да нет, она просто так живет. Приехала.

Лазарь говорил все это машинально: он уже сорвал крышку с банки и вытряхивал на хлеб кабачки. Глаза его при этом алчно блестели, и он полностью был погружен в свое увлекательное занятие.

– А надолго она приехала? – осторожно поинтересовалась Глаша.

– Не жнаю. – Лазарь откусил огромный кусок хлеба с кабачками. – Год уже жифет.

Тут Глаша припомнила, что когда она шла к гостевому бараку, то окружающая жизнь показалась ей какой-то странноватой. Не похожей на жизнь зоны она ей показалась, вот что. Да, точно, и женщин каких-то она видела, и совсем не похожи были эти женщины на заключенных, ну да, какие женщины-заключенные, колония-то мужская, но и на охранниц они не были похожи – без формы… Но когда она шла сюда, то думала совсем не об этом, и только теперь все это ей вспомнилось.

– Так здесь, получается, и мне можно жить? – забыв, что с ним надо быть осторожной, воскликнула она. – Так что же ты молчишь?!

– Я не молчу. – Лазарь отложил кабачковый бутерброд. – Я тебе сразу говорю: декабристские свои штучки оставь. Ты здесь жить не будешь.

– Что значит – не будешь?

– То и значит. Не будешь.

– Николай Степаныча жене можно, а мне нельзя?!

Глаша задохнулась от возмущения! Лазарь не обратил на ее возмущение ни малейшего внимания.

– Николай Степаныча жене пятьдесят лет, и всю жизнь она в деревне прожила. Видела ты, какие деревни в Заполярье? Я здесь служил – навидался. Здесь и в городах-то жизнь непростая, а в деревнях вообще беспросветная. Конечно, ей после этого чего ж в колонии-то не жить? Не жизнь, а сказка!

– А я… – попыталась вставить Глаша.

Но Лазарь пресек ее жалкую попытку:

– А ты в этой сказочке для моего удовольствия жить не будешь. Я не позволю. Хватит, Глаша! Прекратим этот разговор. Ешь лучше кабачки. Ядреные, на уксус не поскупились.

– Сам ешь свои кабачки дурацкие!

Она еле сдерживала злые слезы.

– Они не мои, а твои.

– Все равно! Не командуй, что мне делать, понял? У меня своя голова на плечах!

– Милая моя головушка. – Лазарь притянул Глашу к себе, подул ей в макушку. – Льняная…

Она вырвалась, высвободилась и, исподлобья глядя на него, отчеканила:

– Я буду жить здесь, с тобой. Пиши заявление, или что там надо. А если не напишешь, то я сяду вон там вот под воротами и буду сидеть, пока меня там не изнасилуют!

– Ты что несешь? – Он наконец рассердился.

– А ты… Ты…

Глаша задыхалась от отчаяния. Вот упрется он сейчас – и что? Что она будет делать? Сколько под воротами ни сиди, а не напишет он какое там надо заявление, и никто ее за эти ворота не пустит!

– Ты только о себе думаешь! – выпалила она.

– Глашенька, да я же…

– О себе, только о себе! – перебила она. – Ты что, совсем ничего не понимаешь? Думаешь, ты мне лучше делаешь, думаешь, это мне счастье, когда я знаю, что могла бы с тобой быть, а я не с тобой, потому что ты… ты…

Тут она в голос расплакалась.

Наверное, когда ему нож всадили под лопатку, Лазарь расстроился меньше.

– Глашенька! – Он присел перед нею, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Ну не плачь, ну прошу тебя!

– Ты просто не хочешь со мной быть! – проговорила она сквозь слезы. – Отвык, и без меня тебе лучше!

– Без тебя – лучше? – воскликнул он. – Да мне жизни без тебя нет, Глаша! Кровь бы всю по капле отдал, чтоб с тобой не расставаться!

– Не надо кровь по капле, – быстро сказала Глаша и вытерла слезы. – Напиши заявление.

«Прости, Лазарь Ермолаевич! – весело подумала она. – Что поделать, если по-другому от тебя толку не добьешься?»

Глава 11

Глаша отпустила машину и пошла к воротам. Как ни рационально она теперь делала покупки, а сумки все равно каждый раз оказывались неподъемные.

Лазарь сердился, когда она отправлялась в Регду или в Оленегорск, то есть не потому сердился, что она туда отправлялась, а потому, что не мог, как он говорил, сдерживать ее безоглядность. Но все же и он соглашался, что Глаша в самом деле покупает вещи необходимые.

– У тебя все или нужно, или красиво, – говорил он.

Месяц назад, в тот день, когда она только приехала, он до ночи пытался отговорить ее от того, чтобы она оставалась с ним на поселении. Но она уже поняла, что чересчур прислушиваться к его уговорам совсем не обязательно. Он хотел, чтобы она была с ним, это было главное. Все остальное можно было не принимать во внимание.

А она была счастлива. Безмерно счастлива! Ей даже не верилось, что все сложилось так просто. Она понятия не имела, куда едет, и рассердилась ведь даже, когда Люда сказала, что колония-поселение – это, считай, воля.

Теперь Глаша думала, что лично ей большей воли и не надо. Вернее, не надо ей никакой воли без него, а с ним и на поселении более чем прекрасно. Правда, она все же гнала такие мысли – из-за него гнала: Лазарь-то, она видела, относился к этой своей «воле» совсем иначе. Но при мысли о том, что он мог бы до сих пор еще быть на строгом режиме и она тогда видела бы его лишь во время редких свиданий… Нет – счастье, счастье, и больше ничего!

Уговаривал он ее не только в первый день, но и на протяжении всего месяца, который она уже жила в колонии. Каждый вечер, приходя с работы – Лазарь руководил здесь слесарной мастерской, и даже целым цехом, как Глаша поняла, – он принимался за уговоры с упрямством, которое, кажется, только ей под силу было вынести.

– Глаша, – привел он недавно последний довод, – ты, может, думаешь, что тебе это дешевле выйдет, постоянно здесь жить, чем время от времени сюда приезжать?

– Здесь правда дешево жить, – согласилась Глаша. К тому времени она уже ознакомилась с ассортиментом местного магазина и выяснила у жены Николай Степаныча, сколько та платит за комнату, в которой живет на территории колонии вместе с мужем. – Но это не главное мое соображение.

– Тебе вообще не надо о деньгах думать, – сказал он. И объяснил несколько смущенно: – Я, понимаешь, когда вся моя бодяга началась, то многое на тебя перевел.

– Что ты на меня перевел? – не поняла Глаша. – Концерн?

– Нет, концерн бы мне ни на кого перевести не дали. – Он улыбнулся. Наивости ее улыбнулся, конечно. – Просто деньги. В разных банках.

– Как… в разных? – растерянно переспросила она.

– Ну, в один-то глупо было бы. В разных банках, в разных странах. Не то чтобы очень много, но тебе, я надеялся, хватит.

– О господи! – Она не понимала, расстроилась больше или рассердилась. – Лазарь! Да зачем же?!

– Затем, что вся эта жизнь – не для тебя, – отрезал он.

– Какая – эта?

– Вот эта, в которой надо горло друг другу рвать.

«То-то жена его решила, что я у нее еще что-то отнять собираюсь!» – вспомнила она.

Глаша хотела уж было высказать ему все, что об этом думает, но встретила его взгляд – и поняла, что ничего она ему не скажет.

Только любовь была в этом взгляде. Только любовь.

– Милый мой, милый… – Она губами поочередно коснулась уголков его глаз на широком отлете. – Что ж ты обо мне думал? Что я хрустальная, что ли, принцесса на горошине? На ладони ты меня думал держать, другой ладонью накрывши?

– А что? – Он закрыл глаза, прислушиваясь к ее поцелуям. – Так бы и держал, если б мог. – И, открыв глаза, сказал: – Ехала бы ты, Глаша, а?

– Куда? – поинтересовалась она.

– Да хоть куда. В Париж. В Лондон. Или в Венецию – тебе же нравилось в Венеции.

– Поедем мы с тобой еще и в Париж, и в Лондон, и в Венецию. Станем старичками – и поедем. Будем прогуливаться под ручку по Люксембургскому саду. Или на мосту Вздохов целоваться.

– Лучше целоваться, – тут же заявил он.

– Как скажешь. А пока я съезжу в Оленегорск и куплю набор кастрюль.

В Оленегорске Глаша купила не кастрюли, а одежду для Лазаря. То есть она купила ему одежду в первый же день, когда выбралась в Регду. Но теперь накупила ее очень много, и уже не что попало, лишь бы он робу снял, а вполне приличные джинсы, рубашку, полушубок, шапку; еле сумки застегнула.

Оленегорск вообще оказался симпатичным городком. Особенно незамерзающий фонтан Глашу удивил. Не удивил, а поразил просто: она стояла открыв рот и не понимала, как это при морозе в тридцать градусов хлещут вверх водяные струи. Пока словоохотливая местная жительница не указала на здание, рядом с которым и располагался фонтан. Здание оказалось ледовым дворцом, а горячая вода в фонтане – побочным продуктом охлаждения льда. Заодно собеседница объяснила Глаше, где у них тут самый лучший магазин; там-то она одежду и выбрала.

И всю дорогу до колонии думала, как расскажет Лазарю про горячий фонтан и про причудливые ледяные фигуры, в которые превращаются, опадая, его струи. Расскажет сразу же, как только он спросит: «Ну, расскажи, кроха, что было самое интересное?»

Она видела немало великих фонтанов – один Треви в Риме чего стоил! – но ни об одном ей не хотелось рассказать ему так, как об этом, из маленького заполярного городка.

Пройдя проверку и оказавшись наконец за воротами, Глаша чуть не волоком потащила свои сумки по протоптанной в снегу дорожке к избе, которую Лазарь снял три дня назад, как только освободил ее прежний, вышедший на волю хозяин.

Им очень повезло, что освободилась именно эта изба: она стояла на отшибе, предельно для колонии уединенно, и была крепкая, ладная; Глаша видела, что ее нетрудно будет сделать уютной.

Полярная зима давно уже вошла в полную силу. Это было самое гнетущее здесь – не снег, не пронизывающий ветер, не мороз, а сплошная тьма, в которой приходилось жить постоянно. Глаша замечала, что уныние несвободы, которое глубоко сидит в Лазаре, связано с этой тьмою очень крепко.

Разогнала бы она для него эту тьму, если бы могла. Но не могла, вот ведь что.

Глаша улыбнулась, поняв, что разговаривает сама с собою его словами.

До избы осталось метров двести. Глаша уже видела светящееся оконце. Конечно, Лазарь уже дома. И, конечно, волнуется, что она ходит одна в темноте. Хотя по логике вещей волноваться из-за темноты бессмысленно: она – всегда, и миновать ее невозможно.

Глаша подошла к длинному строению, которое отделяло ее от дома. Это было что-то вроде склада; точно она не знала.

Оказавшись возле этого приземистого пакгауза, она увидела прямо перед собой высокую мужскую фигуру. На секунду ей показалось, что это Лазарь, но тут же она поняла: конечно, нет. Общее – только рост, но и при такой схожести роста у Лазаря – стать, а у этого – лишь подавляющая массивность.

Приглядевшись, насколько возможно это было при свете отдаленного фонаря, она узнала заключенного, которого все называли Кульдюмом. Как его зовут на самом деле, она понятия не имела, да ее это и не интересовало.

Глаша думала, что ей, может быть, следует считать это своим недостатком, но она вообще не слишком вникала в то, как устроена жизнь коллективов. То есть она жила в них, конечно, и законы их понимала, но у нее не было никакого отдельного интереса к подробностям их устройства. И в жизни здесь, на поселении, ей было важно лишь то, что имело отношение к Лазарю.

Глаша сразу поняла, что здесь все, от насмешливого начальника Анушкина до старого карманника Никитича, который каким-то секретным образом умудрялся быть постоянно пьяным, относятся к Лазарю с восхищением, кто с опасливым, кто с безоглядным. Ее это, впрочем, не удивило: обаяние у него было колоссальное. Даже и неправильно было, наверное, называть это обаянием – эта была сила его духа, ее-то и чувствовали в нем сразу. И свободу, которой он обладал, видимо, от рождения, не обороть было ничем; это чувствовали тоже.

Мир подчинялся ему, преображаясь, так же как подчинялись ему станки и люди в слесарном цеху колонии или – Глаша только теперь понимала – в огромных подразделениях созданного им и отнятого у него концерна.

В общем, ей было дело только до него. И надо ли удивляться, что она не знала, почему здоровенного детину, которого она и запомнила-то лишь из-за огромного роста, зовут Кульдюмом?

– Здравствуйте, – сказала Глаша.

Ее голос прозвучал в морозном воздухе звонко, но не раскатисто: его как будто придавило тьмой. Кульдюм не ответил. Глаша пожала плечами и, поставив сумки на снег, шагнула с тропинки в сторону, чтобы дать ему пройти. Он двинулся вперед, но не прошел по тропинке мимо, а качнулся к ней – и вдруг, сильно ее развернув, крепко обхватил за шею, локтем прижал к себе.

Это произошло так неожиданно, что Глаша даже вскрикнуть не успела. Сначала не успела, а потом просто не смогла. Он прищепил ее к себе с такой силой, так передавил ей шею, что какой уж тут крик! Глаше казалось, он вот-вот сломает ей позвоночник.

– Что?.. – все же сумела прохрипеть она.

Кульдюм ослабил хватку. Хоть он и не отпустил ее, все же она смогла глотнуть воздуха.

– Деньги где? – услышала она где-то у себя над головой.

Денег Глаша потратила сегодня немало, но перед отъездом из Оленегорска сняла с карточки еще – на повседневные расходы; в город она в ближайшее время больше не собиралась.

– Я отдам!.. – уже не прохрипела, а пискнула она. – Отдам!

Кульдюм поставил ее на снег. Глаша чуть не упала. В голове у нее звенело, она хватала ртом морозный воздух. Но соображала при этом так быстро и ясно, как никогда в жизни.

«Если закричу, то, может, и услышат. Но он меня задушит раньше, чем кто-нибудь прибежит. Да и прибежит ли еще кто-нибудь, если Лазарь не услышит!»

Все подсказывало, что кричать не стоит.

– Быстро давай! – выдохнул Кульдюм.

Только тут, приглядевшись, Глаша поняла, что с ним происходит: обыкновенная ломка. Ему надо было кольнуться, вот и все. Оттого он и набросился на нее как сумасшедший, чуть не у охраны на глазах, в двух шагах от ее дома. Сумасшедший и есть, как еще назвать его состояние?

Но называть что-либо ей было уже некогда. Как некогда было и раздумывать, где он берет наркоту. На что способен человек, одержимый желанием кольнуться, догадаться было нетрудно. Желание это бешеное, разумом его не удержать, да и вряд ли Кульдюм стал бы свое желание удерживать, даже если бы и был у него разум.

Деньги лежали у Глаши в сапоге. Она нагнулась, чтобы их достать. Наверное, Кульдюм понял ее движение как-нибудь по-своему. Может, подумал, что она хочет по ногам его ударить, убежать, уползти, что ли? Да черт его знает, что он подумал!

– Ах ты, сука! – взревел Кульдюм и ударил Глашу ногой.

Это было так больно, что она не вскрикнула, а взвыла. На ее счастье, от удара она откатилась в сторону, в снег, иначе он, может, убил бы ее следующим ударом.

Глаша перевернулась на спину и, лежа в снегу, с ужасом смотрела, как Кульдюм надвигается на нее темной глыбой.

«Убьет! – с тоскливым быстрым ужасом подумала она. – Не убьет даже, а просто растопчет!»

И тут она увидела, как глыба над ней пошатнулась. Пошатнулась, отшатнулась, качнулась в сторону и полетела в снег.

От падения в снег не могло быть грохота, но Глаша услышала его собственными ушами. Может, это кости у Кульдюма ломались?

Да нет, не ломались у него кости – не сломались, во всяком случае. Он лежал в снегу секунду, не больше, а потом взвился вверх, как ракета.

И они оказались с Лазарем друг напротив друга на тропинке, на узкой линии в сплошных снегах.

Глашины глаза давно привыкли к темноте, и она видела все так ясно, как если бы не было никакой полярной ночи и стоял бы на земле белый день.

Она увидела, как Лазарь сильно выдохнул воздух и, ей показалось, совершенно расслабился. Он покачивался, будто бы дурака валял, будто приплясывал в каком-то неочевидном ритме.

Но так Глаше казалось лишь несколько секунд, а потом она почувствовала, что сознание ее смещается, перемещается – сливается с ним ее сознание. И этим слитным с Лазарем сознанием она поняла, что расслабленность его – мнимая. Не расслабился он, а перешел в какое-то неведомое ей состояние – все существо его переменилось. Время потекло для него иначе, все органы его чувств заработали по-другому, и, главное, совсем другим стало его отношение к жизни и смерти.

Жизнь и смерть слились в нем, смешались – их разделение стало для него неважным.

– Убью-у!.. – утробно проревел Кульдюм и пошел на Лазаря.

«Убьет!» – с ужасом подумала Глаша.

Это не была мысль о том, что Кульдюм может его убить, – наоборот, она поняла, что Лазарь убьет сейчас этого жуткого человека. Потому и объял ее ужас.

«Что же с ним за это сделают?!» – подумала Глаша.

Она вскочила, но тут же упала обратно в снег, едва сдержав вскрик. Нога вся пронзилась болью, как будто по ней ток пропустили. Может, Кульдюм сломал ей ногу, когда пнул ее на тропинке? Да не до этого ей было сейчас!

Лазарь ударил его в ту самую секунду, когда тот оказался от него на расстоянии удара. То есть не удара – Глаша не знала, как назвать это движение. Это был какой-то каскад ударов – с обеих рук, почти одновременно и раз за разом!

Она видела, что Кульдюм стоит на ногах только потому, что удары Лазаревых кулаков держат его с двух сторон, как подпорки.

– Лазарь, не надо, ну пожалуйста! Пожалуйста! – закричала она.

Кричать ей было больно: она исцарапала губы о наст, когда упала в снег. Но она не чувствовала боли, не чувствовала, что кровь течет у нее по подбородку. И что нога болит, больше не чувствововала тоже.

Вскочив, Глаша бросилась к Лазарю. Кульдюм свалился к его ногам, он наклонился и, схватив за грудки, поднял его со снега, как тряпичную куклу.

– Оставь его!

У Глаши заложило уши от собственного крика. Но она не была уверена, что Лазарь ее слышит.

Все-таки он услышал. Он замер, обернулся. Кульдюм повис у него в руках, наверное, уже без сознания.

– Отпусти его, Лазарь, пожалуйста, – сказала Глаша. На этот раз еле слышно сказала: она сорвала голос. – Тебя же никогда не выпустят. Из-за этого!

Она содрогнулась, представив это. Лазарь разжал руки. Кульдюм свалился на снег снова.

– Ох, правда! – Лазарь покрутил головой. Глаша увидела, что глаза у него шальные. – Правда твоя, Глаша. Не стоит этого такое дерьмо! – Он коротко пнул Кульдюма ногой. Тот застонал и зашевелился. – Живой, не волнуйся, – сказал Лазарь. И, наклонившись, процедил: – Слово кому пикнешь, или убью, или до конца жизни будешь сидеть. Понял?

Глаша не поняла, что прохрипел в ответ Кульдюм. Да ее это и не интересовало. Она поскорее схватила Лазаря за руку и попросила:

– Возьми сумки. Пойдем.

Он взял сумки, и они пошли к дому. Оглянувшись, Глаша увидела, как Кульдюм на четвереньках ползет по тропинке прочь.

Ей так больно было ступать на ногу, что искры сыпались из глаз при каждом шаге. Но страшнее боли было для нее, что Лазарь может это заметить. В какую ярость он тогда впадет, что натворит, лучше было даже не думать.

Глава 12

Когда они вошли наконец в избу, Глаша заперла дверь так поспешно, что чуть руки не ободрала о замок. И засов задвинула собственноручно, не дав Лазарю это сделать.

– Ну что ты? – сказал он. – Не бойся, ему теперь не до нас. – И тут же ахнул: – Глаша! Это он тебя так?!

– Нет! – испуганно воскликнула она. – Я о снег поцарапалась!

Ей показалось, что Лазарь выбьет сейчас дверь ногой и исчезнет в темноте. Да и не показалось, наверное.

Глаша схватила его за руки и умоляюще проговорила:

– Пожалуйста, не ходи никуда! Я тебя очень прошу. Если тебя в тюрьму посадят, я умру в тот же день, так и знай!

Он скрипнул зубами и остановился. Жутким показался ей этот зубовный скрежет! Но все лучше того, что он хотел сделать.

– Пойдем, – сказал Лазарь. – Посмотрим, что с тобой.

Они вошли в комнату. Глаша старалась не хромать, но обмануть его ей не удалось.

Лазарь посадил ее на кровать, осторожно снял с нее сапог. Колено у нее распухло, по ноге текла кровь.

– Что ж ты меня остановила?! – простонал он, крутнув головой.

– Ну хватит, хватит. – Глаша поцеловала его в висок. – Сколько можно убиваться? И ничего тут страшного, обычный ушиб.

– Ушиб! Много ты знаешь!

– Знаю. Если бы перелом, то все больнее и больнее становилось бы. А у меня, наоборот, боль проходит.

– Значит, еще больнее было? – Он легко поймал ее на слове.

– Не было, – отрезала Глаша. – Дай мою сумку.

Он подал ей сумку, она поскорее достала зеркальце. Зрелище ей предстало впечатляющее! Не стоило удивляться, что он не мог успокоиться. Губы у нее распухли и сочились кровью, под глазом наливался синяк.

Лазарь чуть не плакал, глядя на нее.

– Чем промыть, а? – спрашивал он. – Чем, Глаша? Водой?

– Перекисью сейчас промою. Да ничего же страшного, честное слово! – уговаривала она. И, чтобы его отвлечь, сказала, улыбнувшись: – Я когда-то в Крыму ужасно мечтала, чтобы ты появился и меня защитил.

– Чего это ты про это мечтала? – насторожился он.

– Потому что меня один хам по лицу ударил. И я ничего не могла сделать, и тебя не было.

– Гла-аша!.. – Лицо у него исказилось. – Да что ж ты душу мне рвешь?

– Это сто лет назад было! – испугалась она.

Вот дура и зачем рассказала только?

– Я тебе купила джинсы и сапоги, – поспешно добавила она.

– Пропади они пропадом!

– И ничего не пропадом, – обиделась Глаша. – Они очень даже красивые. Можешь прямо сейчас примерить. Нет, лучше завтра, – спохватилась она. – Ночь уже, а тебе вставать чуть свет. То есть да, какой же свет? В общем, рано тебе вставать.

– Ты мне зубы не заговаривай, – сказал Лазарь. – Больше ты из дому вообще не выйдешь! Буду тебя выгуливать два раза в день, как кошку.

– Где ты видел, чтобы кошек выгуливали? – засмеялась она.

– Ну, как синичку. – Лазарь наконец улыбнулся. – Давай, синичка-кроха, будем тебя лечить. А про гада этого ты не думай. – Он снова нахмурился. – Не будет его здесь.

– Я не думаю, – поспешно закивала Глаша. И добавила с восхищением: – Ты так красиво дрался! Как будто танец танцевал.

– Да ну, танец! – засмеялся он. – В армии говорили: скобарь с колом страшнее танка. Вот и весь танец.

– Я даже знаю, про кого это говорили, – заметила Глаша. – А все-таки непонятно, как ты его так быстро ударял.

– Это не очень быстро, – возразил он. – Вот тренер, который мне навыки боя ставил, тот пять-шесть ударов в секунду мог наносить.

– Ну да! – не поверила Глаша.

– Точно. Это даже в карате невозможно. Там удары прямые, и в каждый надо всю энергию вкладывать, иначе противника не собьешь. Карате ведь японцы придумали, маленькие они, им иначе никак. А мы-то вон какие вымахали. – Он улыбнулся. Улыбка получилась немножко виноватая, будто бы он извинялся, что такой вымахал. – У нас и удары другие – с проносом, по кривой, и обеими руками сразу, и подряд. В каждый всю энергию не вкладываешь, задача другая. В каком-то смысле – да, танец. Очень старая техника боя, старинная. Ну, это на пальцах трудно объяснить. Но в драке помогает очень. Особенно если окружают.

– Ужас какой-то! – вздохнула Глаша. – И когда же ты этим занимался?

– Да лет пять назад, наверное.

– И зачем же тебе лет пять назад все это было нужно? – засмеялась она. – С кем ты драться собирался, Лазарь? С министром здравоохранения?

– Ну, мало ли… Такие вещи надо уметь. Видишь, пригодилось.

Этого ей было не понять. Что он считает важным, что неважным, что, он думает, должно ему пригодиться – загадка! Но не будь этой загадки, и жить бы не стоило, конечно.

Согрели воду в цинковом ведре. Промыли и перебинтовали колено. Морщась и фыркая, Глаша намазала губы йодом, а про синяк сказала, смеясь:

– Все будут думать, что меня муж побил!

– Думать могут что угодно, но глупостей говорить не надо, – мрачно сказал Лазарь.

В отличие от нее, он не находил во всем этом ничего смешного.

– Что ж ты упрямая такая! – воскликнул он в сердцах.

– Я не уеду, – быстро сказала она. – Ни на день от тебя не уеду.

И тут же вспомнила…

– Что? – Лазарь сразу заметил, как переменилось ее лицо. – Что случилось?

– Ничего не случилось. Только… Мне в Москву придется поехать.

– Надолго? – спросил он, помолчав. – Или…

– И не насовсем, и не надолго. Просто мне надо будет встретиться… С тем человеком, с которым я жила эти три года.

Молчание повисло в комнате. Оно было тяжелым, как горе. Глаша чувствовала это горе у Лазаря внутри – очень большое оно внутри у него было.

– Я сама себя обманывала, некого винить. А он не сделал мне ничего плохого. И это еще очень мало сказано, – проговорила она наконец. – Я уехала в его отсутствие. Это непорядочно и трусливо. Я сама должна все ему сказать. Если ты решишь, чтобы я после этого к тебе не возвращалась…

Глаша замолчала, как захлебнулась. Она не знала, что будет, если он так решит. Это было бы совсем не то, что его увещевания пожить годик-третий-пятый в Венеции, чтобы не встречаться с Кульдюмом.

– Я не вернусь, если ты скажешь, чтобы я после этого к тебе не возвращалась, – сказала она.

Никакие слова, которые приходилось ей произносить в жизни, не дались ей так тяжело.

Глаша отвернулась, отошла к окну. Отодвинула занавеску. Снег белел в пространстве ночи.

«Что же теперь?» – подумала она.

Она почувствовала его дыхание у себя на макушке. Он коснулся ее волос губами и дышал в них тихо, горестно. Она замерла. Его руки легли ей на плечи. От этого стало легче его слушать – легче стало расслышать, что он ей говорит.

– Ты вернись, – сказал Лазарь. – Вернись ко мне, кроха моя родная. Не сердись на меня.

– Разве я сержусь?

Глаша обернулась, подняла на него глаза. Только потому слезы и не пролились из них, что она смотрела вверх.

– Как я могу на тебя сердиться? – повторила она.

– Да вот так. Нутро мое мужицкое, дурное наружу прет, не грех бы тебе и рассердиться. Поезжай, – сказал он. – Что поделаешь? Против себя нельзя идти. А ты честная и серьезная.

– Книжная девочка?

Она улыбнулась. Слезы пролились из глаз и закапали на пол. Лазарь подставил под них ладонь.

– Ну вот, – сказал он. – Хоть умывайся! Ну все, все, Глашенька. Не плачь. Давай спать ложиться.

– Да, – кивнула она. – Тебе уж и вставать скоро, а я… Устроила тут.

Они легли, выключили свет. Тьма в комнате стояла беспросветная, но оба они чувствовали, что каждый не спит. Это было им более ясно, чем если бы они видели друг друга при ярком свете.

– Я ведь тебе не сказала, как все получилось тогда.

Глаша лежала на одной подушке, Лазарь на другой. Она не решалась протянуть руку, чтобы к нему прикоснуться.

– Не надо мне этого говорить.

Он тоже не протянул к ней руку.

– Надо, – сказала она. – Я не хочу, чтобы это между нами было.

– Этого между нами нет.

Она почувствовала наконец, как он коснулся ее ладони. Коротко и осторожно. Она сжала пальцы, и его рука осталась у нее в руке.

– Я и сам понимаю, Глаша, – сказал Лазарь. – И что ты чувствовала, понимаю. Помню же, как оно тогда у нас было. Тягостно, ничтожно. Сам же я к этому все привел. Должна ты была от меня уйти – и ушла. Что тут еще объяснять? А подробностей я знать не хочу. Уж ты прости.

Он был прав: не нужны были объяснения ни ему, ни ей. При том, как чувствовали они друг друга, любые объяснения были бы всего лишь ненужными подробностями.

Но одна мысль все же просилась Глаше на язык.

– Я не буду – подробностей, – посильнее сжав его пальцы, сказала она. – Но знаешь… Так странно! Ведь я к гадалке ходила.

– Ты – к гадалке?

Он так удивился, что даже сел на кровати, повернулся к ней. Руки своей из ее руки, впрочем, не вынул.

– Ну да.

Глаша тоже села. Они сидели в каком-то странном положении, соединив руки, и смотрели друг на друга в темноте, и отлично друг друга видели.

– Совсем я тебя, видно, довел! – хмыкнул Лазарь. – Ты же в эти глупости не верила никогда.

– Именно что глупости, – сердито сказала Глаша. – Что за морок на меня нашел? Бог знает что она мне сказала!

– А что она тебе сказала?

Глаша расслышала в его голосе промельк интереса.

– Ну… – поколебалась она. – Сказала, что я свяжу свою жизнь со свободным мужчиной. Что я пока не чувствую к нему настоящей любви, но потом ничего не будет в моей жизни сильнее, чем любовь к нему. И что любовь к нему – это вся моя жизнь и будет. И что не надо бояться решительного поступка – он сделает меня счастливой. Вот так.

Может, не только из-за этих слов уехала она тогда к Виталию. Но что уверенность, с которой гадалка сказала ей все это, оказалась последней каплей – точно. Глаше стыдно было про это вспоминать.

– Интересно! – хмыкнул Лазарь. И повторил: – Очень интересно!

– Что уж такого интересного? – вздохнула она. – И правда же глупость все это.

– Ну, про все не знаю. – Он пожал плечами. – Про все не мне решать. Но кое-что соответствует. Сейчас ты действительно связала свою жизнь со мной. И сейчас я мужчина свободный, это безусловный факт.

Глаша застыла, как громом пораженная. Лазарь произнес все это самым обыденным тоном – просто отметил некий занимательный курьез.

Но будто перевернулось что-то от его слов у нее в голове – ракурс переменился.

Он видел не готовую схему, а свободный рисунок жизни. И это был единственный правильный ракурс.

Все было – как по писаному.

Она связала свою жизнь со свободным мужчиной. Она совершила решительный поступок, чтобы быть с ним. Неизвестно, заслужила ли она счастье, но этот поступок сделал ее счастливой. Только теперь она поняла, что значит в ее жизни любовь к нему – не состоящая из наивных полудетских мечтаний, не нанизанная на ниточку обиды – настоящая любовь, какой она прежде не знала.

Вся ее жизнь и есть эта любовь. Вся без остатка.

– Ты что такая ошеломленная? – спросил Лазарь.

– Ведь это правда… – выговорила она. – Правда!

– Что – правда?

– Все! До последнего слова.

Content

Анна Берсенева
Глашенька

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12