Владимир Марченко

Кукушкины слезы

Эскиз киносценария

1.

Запахи вокзального туалета не смущали Петра.

Приходилось дышать и не такой вонью. Глядя на своё искажённое отражение в старом зеркале, отметил худобу и бледность стареющего лица. Острая бритва легко снимала мягкую щетину. «Укатали Сивку крутые горки, – подумал Панькин, смывая остатки пены с седых висков, быстро пригладил редкие пегие волосы. Рядом жужжал электробритвой высокий парень в полосатой майке – тельняшке с ярко-голубыми полосками. Вытряхнув в урну из бритвы волосы, парень два раза дунул в неё, открыл фиолетовый флакон. Пётр собрался уходить, но запах остановил его. Незнакомец, приветливо улыбаясь, подал флакон. Пётр машинально взял его ухоженными длинными пальцами с распухшими суставами и плоскими ногтями, поднёс к перебитому длинному носу, задумчиво возвратил флакон. Он никогда не пользовался ни одеколоном, ни туалетной водой. Знакомый запах насторожил Петра Ивановича Панькина, покинувшего час назад душное купе фирменного поезда «Алтай».

Шёл Пётр по перрону; – высокий, сутуловатый с крохотным портфельчиком из коричневой кожи. Люди поспешно уступали ему дорогу, опуская глаза. Плоский подбородок с ямкой в центре неестественно был выдвинут вперёд, а светло-жёлтые глаза пронзительно смотрели перед собой, касались людей, но, ни на ком не задерживались. Пётр Панькин никого не видел. Взгляд пронизывал встречных, тонул в дальней дали. Запах преследовал, как голодная овчарка. Волновал и тревожил. Пять раз Панькин измерил Барнаульский перрон журавлиными ногами в импортных туфлях неопределённого мышиного цвета, пять раз бросал взгляды на висящие большие часы с чёрными равнодушными стрелками. Неожиданно резко встряхнул чемоданчик, словно хотел услышать, как поведут себя предметы, уложенные внутри друг на друга, быстро зашагал к высоким вокзальным дверям. Панькин принял решение.

2.

Кончился пыльный городок Рябцевск кладбищем справа и дымящейся травой – слева. Панькин увидел высокую часовню, догадался, что старое кладбище закрыли. Теперь последний путь покойников стал длиннее. Сколько тут не был?

Вспомнил, как грузотакси, буксуя в глубоких колеях, ревело двигателем, выбираясь на край дороги вдоль скошенного пшеничного поля. Парни таскали из ближней копны мокрую солому, бросали под колёса. Их было двенадцать. Уже остриженные наголо, отрешенно – весёлые, задиравшие друг друга. Он молчал. Не было тогда ни лесополос, ни высоких ажурных мачт линии электропередач. Плоская щетинистая от стерни степь лежала во все стороны, растягивая горизонт с приклеенным небосводом, по которому тяжело ползли лохматые низкие серые тучи, предвещавшие снег. Какой же это был год? Пытался вспомнить то время, когда повезли служить родине. Долго ей служил. Служил бесплатно, без взаимной любви и привязанности.

– Села вашего нет, – сказал неожиданно водитель «Нивы», полагая, что пассажир потребует развернуться, но он молчал. – В прошлом году ещё жила семья казахов, пасли десяток овец на полигоне. …Полигон был. Испытывали технику. Хорошую технику. Эта техника раскатывала по остаткам саманных изб …Сначала закрыли школу. Потом магазин. Колхозы укрупняли. Стирали грани между городом и селом. Достирались, что от многих сёл остались названия.

– …Я тоже в таком селе вырос. Бригада называлась номер три. А был колхоз с громким названием «имени цэка». Заводы закрылись. Народ разбежался. Токарем работал. Парень мой поступил в институт. Учился хорошо, но ввели платное обучение. Пришлось переквалифицироваться в таксисты. Дорогу знаю, попробую проехать. Сейчас поворот будет. Березовый Лог. Там у меня тётка жила. Детей учила. Матрёна Павловна Поморцева. Настоящий коммунист. С совещания из города шла и замёрзла в степи.

– Она меня учила, – глухо сказал Панькин. – Останови. Не ломай машину.

– Пять километров. «Нива» пройдёт. По такой жаре долгим путь покажется.

– Я не спешу. Не жди.

Панькин распахнул коричневый портфельчик, высыпал содержимое на сиденье, из-под денежных серо-зеленоватых пачек достал паспорт в голубоватой обёртке. Обшарпанный, потерявший воронение, Бельгийский браунинг малого калибра сунул в брючный карман.

– Это – мне. Остальное – твоё. Считай, что Матрёна Павловна оставила наследство. Учи детей.

Водитель частного такси отупело смотрел вслед удаляющейся тощей фигуре незнакомца, которого подхватил у автовокзала. Мужчина пугливо смотрел на деньги, на уходящего незнакомца. Он прикинул, сколько это будет по курсу; понял, что и за десять жизней не сможет столько заработать.

Высокую дорогу с изжёванным асфальтом справа и слева охраняли редкие берёзовые лесополосы. В прогалах высовывалось жёлто-зелёное пшеничное поле. Панькин шёл по заросшему редкой сивой полынью разбитому просёлку. На горизонте темнели густой зеленью берёзы. Огромные округлые клубы сахарных облаков громоздились друг над другом, словно старались придавить нижних к земле. Там, впереди его родина – Берёзовый Лог. Запахи трав, которые забыл за много лет, вошли в него, разматывая ленту воспоминаний.

Послевоенный хлеб был горек. Много полыни росло на полях. Мама болела. С трудом выполняла работу по дому. Пряла и вязала, перешивала и кроила соседям за банку молока рубашонки и штанцы ребятишкам. Он пропадал на конном дворе, ловил сусликов, ставил мордушки в пруду. Выполнял нехитрые поручения конюха. Бригадир конюшни – одноногий дядька Ларя – заметил расторопного паренька, через день рисовал в тетрадке против его фамилии палочку. Две младших сестры – золотушные и сопленосые, но ласковые существа нуждались в нём. Он выливал сусликов, снимал шкурки и мчался домой, срывая верхушки лебеды и крапивы. Мама варила похлёбку. Издалека приезжала бабушка. Находила пахаря, добывала у дальних родственников и знакомых в соседних сёлах картошку для посадки. Пётр не помнит, где жила бабушка, но помнит её посылки с мукой и крольчиными выжарками. Зимой Петя приносил в больших старых валенках овёс, пшеницу, подсолнечник. Толок в ступе, варил кашу, а семечки жарил на металлическом листе.

Затерянный в степи посёлок жил своей тягучей жизнью, которая отставала от событий в районе, в стране. Длинный широкий лог, окружённый берёзами, перепрудили ещё в пору коллективизации. Запустили мальков. Каждое утро Петя забрасывал удочку с крючком из согнутой иголки, сидел в тени старый ивы, сторожа корчаги, сплетённые из прутьев. Летом перед воротами выкладывали коровий навоз, поливали водой, месили долго и старательно. Формовали станками кирпичи, выкладывали на полянах для просушки. Это было топливо.

Петя, идя с рыбалки, прихватывал пару подсохших кирпичей, забрасывал в заросли конопли, окруживших старый покосившийся сарай. Поймали. Большинство женщин закрывали глаза, видя, как паренёк подбирает сломанные или целые кизяки. Дородная жена агронома, больно крутила ухо и хлестала прутом по спине, приговаривая:

– Не тобой положено, не тобой и возьмётся. – Он молчал. Не просил ни прощения, ни пощады. С кизяками его приконвоировала агрономша к школе.

Учительница ничего не сказала. Поняла, что произошло. Пообещала воздействовать на мальчика. Матрёна Павловна завела в свою комнатку, пристроенную к зданию школы и, наложив полную миску гречневой каши, ушла. Есть Петя не стал. Подумал, что это будет предательством, если поест ароматной каши, а сёстрам придётся довольствоваться пареной тыквой. Сорвал со стены портрет вождя, одарившего детвору счастливым детством, высыпал из тарелки кашу, аккуратно завернул плакат. Огородами промчался к своей саманушке. Перелезая плетёную ограду соседей, задел пакетом за сучок, каша рассыпалась. Заплакал. От боли, от унижения и от того, что не смог донести девчонкам вкусную кашу. Матрёна вылила в миску две ложки растительного масла. Конечно, ей сделает что-нибудь хорошее. Знает, что это будет. Наловит рыбы из дальнего пруда. Петя собирал с травы кашу. Стряхивал соринки, песчинки.

Скоро пойдёт в колках земляника, слизун и щавель. Мать давно варит щи из крапивы и лебеды. Картошку, что накопал с другом Колькой Пичугиным, засыпал в погреб, украли зимой. Унесли всё. Не оставили ни морковки, ни свёклы. Колхоз им помог – вырешили два пуда ржаной муки на затируху, но привезли почему-то мало. …И десяти килограммов не оказалось. Петя принёс от соседей безмен. Тётка Лидка возмущалась, говоря, что это завхоз прикарманил, что нужно пойти к председателю с этим кисетом. У матери болели ноги. Она простудила их ещё в ссылке, когда оказалась в Томской области. Ходила с двоюродными сёстрами по клюкву и провалилась на озере под лёд. Ноги лечила тётя – Екатерина Егоровна; и травами, и мурашиным спиртом, но ревматизм не отпускал. Работать женщина не могла. Пенсию ей не дали, сказав, что вполне здоровый организм, а что ноги не ходят, так это оттого, что кара Божья кулакам назначена ещё до коллективизации.

История с кизяками получила продолжение. Утром Петя пришел в школу, его начал задирать мальчишка из четвёртого класса. Он бы победил, но сзади подкрался сынок бригадира и присел. Петя оступился, упал. На него набросились сразу трое. Учительнице кто-то сказал о драке. Матрёна Павловна выбежала на крыльцо и пронзительно закричала. Драка распалась. Поднимаясь по ступеням крыльца, Петя вдруг сказал:

– Запомните. Всех постреляю из отцова нагана.

– У тебя и отца никогда не было. Ты – сураз. Нагуленый. – сказала дочка бригадира Иванищева – белокурая отличница Тая.

– Мой отец – танкист, – сказал мальчик, вытирая кровь. – А твой – в тылу ряху наедал, от фронта дезертировал.

– Ты, если хочешь знать, мой папа выполнял партийное задание.

– Знаем это задание, – усмехнулся Терёха Завидин, начавший драку, – Правда, Сураз? Он девок по баням шушкал. А кто не пойдёт, так дров не выпишет и работой замордует. Ты мне дашь стрельнуть с нагана?

– Я тебе не сураз, – сказал Петя и ударил обидчика кулаком в лицо.

– Самый настоящий сураз, – заплакал Завидин. – Всё папе расскажу.

– Дай ему, Петька, за Сураза. – загомонили мальчишки.

Он не прощал обиды. Бросался коршуном. Его били часто, но мальчик не сдавался. Через два дня, через три подкарауливал наглеца и давал трёпку. Родители стали жаловаться на Панькина директору школы, звонили в роно. Перечислялись порванные рубахи, разбитые носы.

Его исключили из школы. До конца учебного года оставалось три недели.

Панькин пришел в своё детство. Оно жило в нём слабым росточком. Пряталось в памяти на самом дне. Зачем сюда пришел? С какой целью? …Он им больше не слуга. Хватит.

Пруд покрылся ряской. На местах, где стояли саманные избы, кучи глины и мусора. Буйствовала конопля, на огородах распоряжался клён. Запустение и тлен. Следы гусениц машины, которая легко ползала по саманным развалинам, по оставленным фундаментам. Пётр срывал листья и цветы люцерны, растирал в пальцах и нюхал. Искал тот запах, что был когда-то здесь. Но где он? Кусты мальвы, словно в насмешку играли разноцветьем лепестков. Пётр сорвал бордовый цветок шток – розы. Нет и это не то. Что так пахло в то время? Вот тут был конный двор. А здесь стояла школа.

Учиться хотел. Легко давалась математика. От обид убегал в степь, и читал. Здесь стоял саманный домик, где жили. Вот и остатки того листа, на котором жарил семечки. Лист живёт своей ржавой жизнью, а матери нет. Любил ли её? Заботился. Старался облегчить жизнь. Помогал, как мог. Плохим рос помощником. Вернуть бы то время. Всё могло быть иначе. Он сделал тележку на шарикоподшипниках, катал по улице сестёр. Где же они? Как сложилась жизнь у Таи и Феоны? Где ихние суразы? Разметала жизнь по чужим углам. Откуда тут битые кирпичи? Из темной глубины далёкого неба, с солнцем – пробитой кровавой раной, тянутся к бывшему поселку кружева жаворонков. Слушает их Панькин, как в детстве, лёжа на песчаном курганчике.

Был подпаском. Коровы, спасаясь от настырных слепней, забредали в пруд, стояли, отгоняя хвостами насекомых. Старый пастух под кустом ивы чутко спал, иногда посматривал на солнце, на стадо, лежащее на вытоптанном берегу.

Он ловил карасей. Разводил костерок, жарил две-три рыбки, чтобы заглушить голод. Вечером добывал из пруда леску из конского волоса с насаженными карасями и спешил домой. Есть хотел постоянно. Искал старый щавель, копал пучки и саранки. Дед Гавря рассказал, как раскулачивали деда, отбирая лошадей, выгребая семенную пшеницу.

– Твой дед не хотел идти в колхоз. Такой настырный был. Кремень. Не богач, но за ножиком не ходил к соседям, чтобы сало порезать. Всё у вас было своё. Он не хотел отдавать нажитое добро в общественную кучу. Будто знал, что лошадей опоят нерадивые конюхи, что коровы запаршивят и не станут нормально доиться. Увозили твоего деда и семью старшего сына Андрея зимой. Твою маму взял к себе отцов брат Егор. Он был бригадиром, а в гражданскую воевал командиром роты в Змеиногорском полку крестьянской армии Ефима Мамонтова. Через год и Егора с семьёй, как врага народа, отправили в Нарым. На партийном собрании в уезде покритиковал начальство за перегибы руководства и приписки. Так стал врагом советской власти. Это было просто, и никто не вступился, не учли и его заслуг. Вот какие дела творились. Потом разобрались. Дядя Андрей умер от надсады. Дом строил. Дядька Егор был реабилитирован, но по дороге домой его арестовали за драку и припаяли политическую статью. Он избил милиционера, который пытался отнять мешок с просом у пожилой женщины. Заступился. Вот и получил путёвку в Сиблаг – строить железную дорогу. Из ссылки вернулся только дед – Антип Владимирович Панькин и твоя мама Люба. В гражданскую у твоего деда убили сына белые. Молодой был, а поэтому глуповат. Младший дедов сын Костя служил в штабе Мамонтова по секретной части. После войны стал художником. Уехал в Москву, говорят. Попроси учительницу написать письмо московским художникам, чтобы сказали адрес твоего дядьки. Ты вон как рисуешь баско. Может, и выучился на чертёжника-землемера. Они страсть, как много получают. Мог и в школе учителем. …Что за корова такая! – воскликнул старик, привставая на локте. – Куда попёрлась? Сейчас всё стадо за ней потянется. – Петя вскочил, подхватив с земли длинный ремённый кнут. Резво побежал наперерез проказливой корове.

Тени удлинялись, переговоры перепелов становились отчётливей. Белым обмылком выскользнула луна. Пахло чабрецом, полынью и молоком. В поднятой пыли сновали мушки. У фермы, крытой камышовыми плитами, застрелял тракторный пускач. Это дядька Лазарь Глухов заводит старенький тракторишко ДТ. Вот если бы научиться управлять техникой, тогда смог заработать много трудодней, увезти маму на грязевой санаторий, – думает Петя, глядя, как забредают коровы в свои дворы, как мальчишки и девчонки подгоняют их хворостинами. Кончился ещё один душный июльский день. Он упадёт через несколько минут на доски кровати, не услышит, как мама мажет ему обгорелое лицо и сбитые ноги суслиным салом. Во дворе на таганке девчонки будут помогать матери варить уху. Пошатываясь на кривых ножонках, станут тащить из соседского плетня сухие веточки и толкать в огонь под чугунок. А он будет спать, видя во сне рябь пруда и белый поплавок из гусиного пера, уплывающий в тёмную глубину.

Панькин подошёл к раскоряченным старым вётлам. Плотина разрушена, и пруд давно ушел. Небольшая лужица, поросшая ряской, забита разной, отжившей свой век, хозяйской ветхостью, которая обычно тянет свой срок на свалках и помойках. От пруда несло тиной и сероводородом. Пруд когда-то пах мокрым деревом и рыбой, а теперь от его трупа несло обыкновенной падалью, пропастиной.

Вновь вспомнился тот день, когда Гавря поведал ему историю появления на свет. Не верил старику, хотел ударить по белой плешивой голове обломком кирпича. Старик говорил тихо, печально и, надсадно кашляя, хрипящими лёгкими. Его простоквашные бельмастые глаза с красными веками сочились мутной влагой.

Вернувшись из ссылки, дед Панькин определил в дом престарелых пожилую жену, а сам стал бродить по селам с восьмилетней внучкой Любой. Попытался старик вымолить справедливость у новой власти. Доказывал, что по ошибке его сынов признали кулаками и отняли нажитое. Улещал на коленях председателя сельсовета возвратить ему старый амбар, который бы переставил под жильё.

– Советская власть не ошибается, – скалил белые волчьи зубы сын первого богатея Георгиевки – Иван Петрович Тарусов. – Стало известно, как воевал с партизанами твой братец. А ты – белая сволочь. Служил у брата разведчиком. Андрей твой передавал сведения дяде генералу. Архивы всё сказали. А при штабе Мамонтова в агитотделе был кто? Костя – твой младшенький. Тоже шпионил в пользу белых. Только белые получат диспозицию полков, а Ефим Мефодьевич быстро все планы нарушит. Белые изготовятся к атаке на слабый полк, а их встречают пулеметами. Где Костя? Скрывается ваш художник. Найдут и арестуют. Нет тебе, старик, места. А про амбары свои забудь. Мой тятя мельницу враз сдал в коммуну, а ты упрямился. Егор первым вступил в колхоз. Хитрый, собака, дальновидный, а ты тупо лез под колёса красного паровоза. Вот он тебя переехал.

Гнали Панькина власти из сел, не разрешали ночевать у знакомых. Попытался уехать, но с поезда сняли, отправили обратно в свою волость, как нарушителя – босяка, шатающегося без дела, занимающегося незаконным лекарничеством. Запуганные сваты тайком выносили узелки с едой и, вытирая глаза, кланялись поясно, извиняясь. Решил старик жить в бору, как волк. Вырыл берлогу, но зимой его выследили лесники, когда поймал в петлю лося. Мясо отняли, спровадили в уездную тюрьму. Внучка оказалась у старшего полещика в няньках. Жена полюбила старательную девочку. Зимой даже отправляла в школу. Прошло несколько лет. Люба выросла в симпатичную статную девушку. Работала по дому, ухаживала за скотиной и ребятишками. Но выгнали её. Приняли в колхоз поварихой. Через обыкновенное время родился мальчик Петя. Жили на бригаде до холодов. Потом определили Любу в сторожихи конного двора, вменив в обязанности ухаживать за лошадями. Бригадир начал утеснять молодую мать, всячески изнуряя работой и придирками. За растрату колхозного овса судили. Через два года вернулась с мужем. …Пётр помнит кашляющего мужчину, у которого бледное лицо и тонкие пальцы с толстыми суставами. От папы Аркадия остались две девочки и толстая книга «Капитал».

Старик Панькин жил при уездной тюрьме истопником и сапожничал. Менялись председатели сельсовета, изменялись азимуты строительства социализма. Старика оставили в покое. Он купил саманную избушку в Берёзовом Логу, соорудил из лозы сараи, обмазал глиной, завёл несколько овечек и коз. На следующее лето расширил саманушку, превратив в небольшой, но тёплый домик. Пётр помнил деда, помнил, как он плёл ульи и обмазывал глиной, помнил, как нужно плести из лозы корзины и корчаги. И это умение пригодилось не раз и не два. Глиняная пасека дожила до осени.

Председатель согласился развивать колхозное пчеловодство на тех условиях, что вкладывать средства не станет, но каждый год будет столярная мастерская поставлять бочки под мёд и домики для пчёл.

Ревизия установит, что председатель незаконным образом оформил пасечником врага народа, обнаружат, что его трудодни приписаны родственникам. Возникнет постановление об уничтожении пасеки. Приедет милиция и начнёт давить трактором глиняные ульи. Дед Панькин распишется в акте и скажет страшные слова:

– Много разных дураков видел при царе, новые дураки дурнее старых дураков.

Арестуют Антипа Владимировича за оскорбление представителей власти при исполнении трудовых обязанностей. Уведут старика. Поплетётся он за ходком уполномоченного. Над полянкой в березняке будут метаться в тоске пчёлы, оставшись без домиков. Тракториста, вызвавшегося раздавить ульи, пчёлы зажалят до смерти. Его не довезут до больницы. Петя стоял у балагана и смотрел на разломанные рамки, восковые соты с расплодом и думал, как спасти дедов труд, как помочь пчёлам вновь обрести домики на полозьях. Что он мог сделать? В восемь лет. Больше деда не видел. Разве в снах.

Спустя много лет встретится ему личность, которая хлопнет по голенищу хромового сапога и скажет, дескать, эти сапоги сточал дед Панькин, ты мне сошьёшь такие. Ты тоже Панькин. Тоже из Березового Лога. Хотел сказать, что мозоли натрёшь от моих сапог, но научили молчать. Смолчал.

4.

Весенними днями сходились мужики и парни у кузни, будто мухи на сахар слетались. Кузница стояла на берегу пруда за старым саманным птичником. Перед кузницей широкая поляна, на которой осенью был ток, куда свозили пшеницу и подрабатывали ручными веялками. Весной эта поляна просыхала быстро, и мальчишки устраивали игры. До звёзд шумно на поляне. Раздавались удары по мячу, крики одобрения. За игрой в лапту наблюдали взрослые. Курили самосад, обсуждали новости мирового масштаба, говорили о погоде и строили прогнозы на урожай. Иногда забирали у мальчишек катанный из коровьего волоса мяч, брали черенок от кувалды и начиналось. К вечеру приходили женщины за своими мужьями.

Небесная синь глубока и тверда. Поэтому и журчали жаворонки, словно приклеенные к ней. На гнилье угла кузни выползали и красно-чёрные букашки. У них обсуждались свои проблемы. Лёгкий порывистый ветришко приносил из степи запахи сырого напитанного водой снега и терпкий аромат чабреца. Кузнец Левыкин и его помощник Ероха – придурковатый парень с жеребячьим лицом – ремонтировали бороны. Вызванивал молоток кузнеца, ухал молот, вздымаемый сильными руками парня. В немытое стекло бьётся большая чёрная муха. Кузнец кладёт набок молоток и бросает поковку в квадратную лохань с чёрной водой. Ероха снимает вязанную рваную руковицу, вытирает лепёшистый нос и, сделав шаг, наотмашь хлещет по стеклу. Муха лежит среди всякого железного сора, набросанного на мазутном верстаке, к которому приверчены небольшие тиски, ими редко пользуются. На толстом сосновом чурбане укреплены мощные тисы. Они отливают угольной чернотой. Рукоятка заблестела, но если присмотреться, то можно обнаружить жёлтые пятна ржавчины. Через неделю они исчезнут. Рукоять станет сверкать серебром.

– А хто влюбка? – говорит Ероха в нос, прихлёбывает из глиняного черепка чай дегтярной черноты. – До первой кровянки.

Мальчишки, польщенные вниманием силача Ерохи, которого в деревне никто не может победить, притихли, выжидая, кого молотобоец первым призовёт выйти на состязание. Тут не спрячешься за спину приятеля, не скажешься больным. Нужно показать, что ты настоящий пацан, а не хлюзда девичей породы. Если откажешься биться с соперником, то не надейся, завтра никто не захочет с тобой дружить, делиться куском пирога или секретом. Старшие ребята не возьмут в ночное, не примут в лапту. Будешь один сидеть в сторонке, как больной свинкой или просто, как ненадёжный, с которым не стоит даже рядом стоять.

– Слабо тебе, Тухма, насновать в этом году Суразу? – говорит кузнец, закладывая табак в кусок газеты. Ваня Тухмин – сын агронома. Рыхловатый крепыш с большой головой и длинными руками. Он второгодник, дерётся не по правилам. Бьёт коленом под живот, хватает за горло а, схватив за рубаху, берёт на калган. Многим мальчишкам выбил зубы. Из школы его давно пора исключить, но… Папа всесилен. Его боятся. А больше всего боятся в деревеньке его жену, работающую заведующей молочно-товарной фермой. Ваня выходит на улицу с творожными шаньгами, но ни с кем не делится, приговаривает: «Всем давать, не успеешь штаны снимать».

С Ванькой никто из нормальных мальчишек не дружит. Вокруг него вьются золотушные малолетки, подчиняются беспрекословно, заглядывая в рот, надеясь получить разрешение покачаться на больших качелях, установленных во дворе за тесовым забором Тухминых.

В прошлом году победил Ванька, легко расправившись с тщедушным пастушком. Он захватил шею, прижал к себе голову Панькина и бил кулаками в живот. Оторвался ворот рубашки, отлетели пуговки. Петя не сдавался, хотя из носа текла кровь, а оба глаза затекли опухолями.

– Увёртывайся, – шептал на ухо Ероха. – Он прёт, как бугай, а ты ударь и отскочи, держи его на кулаке, не давай схватить за шею. Бей так, будто спасаешь своих сестёр.

– Чего ты стравливаешь пацанов, – встал тракторист Лазарь Глухов, отряхивая солдатские замасленные бриджи. Они тебе не щенки…

– В жизни всё пригодится, – скалил жёлтые зубы молотобоец. – Чтоб ни одна тварь не смогла обидеть.

Как обычно, Ванька бросился вперёд, но, получив в лоб, остановился. Бросился ещё раз, но Петя ударил его по уху и отскочил. Мужики и парни одобрительно загудели. После нескольких наскоков Ваня остановился и, схватившись за руку, повалился на землю. Не ожидая подвоха, Петя приблизился к поверженному противнику, помня правило, что лежачего не бьют. Но Тухма вдруг резво подпрыгнул и ударил по щеке Сураза. Кровь хлынула из раны. Ероха, схватил мальчика за руку. Ваня что-то держал в кулаке.

– Показывай. – Потребовал молотобоец строго. На ладони увидели круглую баночку из-под вазелина, залитую свинцом. Края заострены и блестели неровными зубцами. – Сюда больше ни ногой, – сказал Ероха. – Запомни…

– Сам запомни. Будешь тяпки ковать налево, тебе отец сделает волчий билет.

– Змеёныш.

– Весь в отца.

– Забери свинчатку, – послышались голоса. Не успел Лазарь Глухов отцепить с ладони мальчишки сыромятный ремешок, как Ваня вырвался и с воплями побежал домой, придерживая кисть руки. Он орал так, будто с него снимают кожу. Сураз морщился, прикладывая к щеке снег. Мужики суетились вокруг Пети, незная, чем помочь. Кровь текла обильно из рваной раны на рубашку. Галдели мальчишки, ободряя приятеля.

Ероху выгнали из кузницы. Агрономиха оттартала сына в город на снимок руки, но переломов не обнаружили, а слушок был пущен, якобы у мальчика очень сильно порвались связки и теперь он останется инвалидом по вине каторжника и подзаборника, изувечивших ребёнка на всю жизнь.

В двенадцать лет Пётр возил на пароконной бричке зерно от комбайнов. Работа показалась не трудной. Нужно найти в степи закреплённую машину, подъехать точно под выгрузной шнек. Как только пшеница или рожь потечёт в дощатое корыто, установленное на бричке, нужно разравнивать зерно по ящику. Техника гудит, лязгает цепями, хлопает ремнями, молодые мерины пугаются, не стоят на месте. Хорошо если копнильщик подержит их, а если примется мазать деревянные втулки тавотом, то хоть кричи, но успевай, чтобы и горстка зерна не оказалась на земле.

Если не было ночью росы, то комбайн Глухова начинал обмолот с восходом солнца и останавливался на перетяжку подшипников, на обед. Работа могла закончиться и в три часа ночи и в четыре. Урожай отменный. Пока Петя сгружал, открыв окошки в боках ящика, зерно на току, пока поил уставших меринов, бункер полон. Его ждали, материли, ставили в пример других пацанов. Что мог сказать в ответ? Кому помогали братья, кого подменяли, давая возможность поспать час другой, сёстры. Пётр работал один без подмены, не высыпался, уставал. Однажды уснул, разморённый зноем. Лошади забрели в водомоину и опрокинули ящик, сломав бричку. Оглобли заменили быстро, но старый короб нужно делать заново.

На собрании председатель грозил всеми карами земными и небесными. Обещал снять половину трудодней за принесённые убытки. Вступились женщины. Говорили, наступая на бригадира, почему только Панькин работает без сменщика? Почему записывают только один трудодень? Мальчику всего двенадцать лет, а работает за двоих.

– Тут не митинг, – заговорил агроном Тухмин. – Ответит по закону за срыв государственного задания. Завтра передадим иск в судебные органы. Вот они и пусть разбираются, куда хотел деть государственное зерно, свалив в буерак. Видать, не рассчитал. За воровство посидит в колонии.

– Заодно и тебя засадят. Не пугай ребёнка. Прошло то время, когда вы людей сажали за букетик колосков, – встал Лазарь Глухов. – Почему так в сводке обозначено? Наш комбайн намолотил сто сорок бункеров, а возчик Панькин значится, что привёз на ток только сто два. А где остальные?

– Так вот кто расхищает колхозный урожай! – зашумели женщины. Мужчины молчали. Курили, опустив головы, зная, что плетью обуха не перешибёшь.

– Мальчишке не дописывал товарищ наш – родименький агроном.

– Он сейчас скажет, что усохла пшеница, что учётчик не записала. Забыла. Проверяйте данные, комбайнёры.

– Смололи и растащили по себе, будто на столовую. Почему молчит товарищ партийный секретарь. Не хочет вмешиваться и уполномоченный из политотдела. Надо разобраться, а не только заметки писать в газету.

Собрание заштормило. Петя не знал, что ему делать. Хотел спать. Понимал, что у всех комбайнеров и возчиков данные сойдутся. Только у него получилось расхождение.

– Дайте ребёнку сменщика. Лошадей меняют, а человек – хоть подохни!

– Бабка Лукерья, ты давно вернулась из Колпашево? Уже забыла свою кулацкую жизнь в болотах? Напомним, – вскочил агроном.

– Вот и будешь подменной. Хватит на кухне мослы грызть. – Махнул рукой председатель колхоза.

– Буду. Работы не боюсь. Мой отец за вожжами не ходил к соседям. А вот ты занавески с печек у нас снимал тишком, чтобы жена рубаху тебе сшила. Присосались к советской власти, как клещуки. Сосёте. Вон, какие животишки через пояса свесили. Товарищ уполномоченный, запишите себе в блокнотик, что у агронома и председателя хлеб дома едят из новой пшеницы и шаньги пекут и самогонку гонят в бане. Поедем, посмотрим с секретарём. Он у нас тихий – скрипы тележной боится с детства. А теперь вот тихоня – коммунист.

– Поедем, – вскочил из-за стола долговязый рябой парень. – Если оклеветала, то держись, получишь за всё сполна.

– Ну, бабка Лукерья, ну молчунья наша, – восхищенно шептали мужики.

И что? Всё оказалось так, как очертила старая женщина. Проверили, нашли, составили акт. Ничего не произошло ужасного. Пожурили председателя и агронома на выездном бюро. Повинились мошенники, а Тухмин даже плакал горючими слезами. Принципиального паренька Раздугина, написавшего докладную о нарушении партийной и производственной дисциплины в колхозе имени «ЦэКа» отправили в отсталую МТС. Не может в колхозе с таким красивым названием твориться непотребное. Ну, невозможно, и всё.

Трудодни и переработку мальчику так в документах замозгокрутили бухгалтер с учётчиком, что вроде и дали ему за первенство красный флажок на дугу, а заплатили меньше всех. Лазарь Глухов, вспахивая зябь, взял Петра к прицепщиком. Зимой на двух тракторах станут возить на ферму солому и сено.

Бабушка Лукерья весны не увидит. Угорит со стариком в избе. Только не поймут соседи, как угорели, если в печи нет вьюшки. Зато снег на крыше примят. Кто-то залез и заткнул трубу дерюжкой.

5.

Могилу матери нашел не сразу. Все металлические оградки, обелиски убраны с большого кладбища заботливыми руками тех, кто, оставшись без работы, хотел ещё жить. Земли колхозов покроили на паи и прибрали к юным помещичьим рукам новые фермеры, будущие кулаки. Колхозов в районе не стало. Они оказались невыгодны новому правительству. В то время, когда власть тихо, на цыпочках повернула страну в другую сторону, когда последние опять стали первыми. Золото добывать убыточно, а что говорить про горох, про свёклу. Встали фабрики и заводы, выпускающие не нужную продукцию. Помчались за границу учёные, не пожелавшие торговать китайскими пуховиками; как расколотые льдины, поплыли в разные стороны милые союзные республики. Им очень захотелось самоопределиться, не желая, чтобы кто-то их опекал и учил жить. Тащили к себе столько суверенитету, сколько могли загрузить. Россия, кормившая, поившая, учившая культуре, развивавшая промышленность «сестричек» сама не имеет до сих пор нормальных дорог, приняла на себя выплату царских долгов тем, кто грабил её, вывозя всё, что можно к себе домой. Умные люди оказались за рулём государства. На вопрос фермера, когда у нас будут выпускать настоящую технику для работы на земле, ответил рулевой, не моргнув глазками, дескать, нам и ненужно тревожиться, купим в Германии. Да. Зачем развивать в России машиностроение на современном уровне? Могут обидеться заокеанские ковбои, попугать нас ржавыми кольтами. Чтоб не обижались, завезли на свалки свои «Бураны» и забыли, доказывая себе, что они уже устарели, не годятся для музеев. Затопили космическую станцию, как устаревшую. Растаскивают достояние страны те, кто смог широко раскрыть рот, чтобы глотать куски жирного природного пирога. Что осталось тем, кто не мог дотянуться до нефти или алюминия? Добывали алюминий с линий электропередач. Сдавали «цветмет» с мемориалов и кладбищ. Разбирали брошенные железные дороги, разрезали оборудование заводов и фабрик, а то и просто выдирали столбики оград. Рушатся гидростанции, падают самолёты и взрываются шахты. Во всём неисправимый «человеческий фактор»…

Панькин у могилы мамы вкопал весной черемуховое деревце. Выросшее, оно и стало маяком-ориентиром. Сел в тени. Достал плоскую флягу в виде книги, которую назвал алтайский писатель Евгений Гущин – «Храм спасения». Тёплый коньяк оказался до странности вкусным и приятным. А вот запах, который искал. Тонкий аромат. Откуда исходит? Пётр осмотрелся. Выпил ещё.

Мама, мама. Пришел к тебе. Хотел вернуться в то своё время, в бледное детство. Стар и болен. Он бы мог помогать сёстрам, но они отказались от него. Боялись замараться. Кому теперь достанется его квартира на Зубовском бульваре? Родименькому государству. Последний подарок.

Сёстры не могли не знать, где он. Знали и понимали, что не виноват, но забыли о нём. Заботился. Ласкал. Старался для них. Воровал из колхозного склада зерно им на кашу… Родные сестрички. Может быть, вам было не до меня. Ваша жизнь оказалась не слаще моей. Ладно. «Всё прошло, как с белых яблонь дым».

…Его не дождутся сегодня. Всем хочется денег. Сразу и много. Без труда и напряга. Так не бывает.

Панькин приложился к «Храму». Вдруг взгляд его упал на голубые невзрачные цветы. Он потянулся и сорвал лепесток, растёр в пальцах. Незабываемый запах. Эти цветы росли только здесь. На кладбище. После дождя пахли так звучно, так пронзительно-печально, что пронёс этот запах через беды, через судьбу человека из рода Панькиных. Родня не исчезла. На земле Панькиных много.

У него нет наследника, который бы мог честно нести его фамилию, быть справедливым и умелым в своих делах. Он виноват в том, что случилось. Не она, а только он. Она с его разрешения уничтожила ребёнка. Он убил своего наследника. Не мог оставить ему свою биографию. Потому что в ней он будет несчастен и бесполезен. За это рассчитывается всю жизнь. Казнит себя. Просит прощения и не прощает себя. Он бы мог носить имя Антон. Панькин бы его звал на рыбалке, на охоте. Сажал с ним картошку и ездили самолётом в какие-нибудь государства, расположенные на другом конце света. А может быть, звал его Степаном или Семёном. И мальчик бы учился у него строить дома и пахать землю. Нет, зачем ему жить. Чтобы ему дал? Чему научил? Какую землю они пахали? Какую картошку? Вырос бы в приюте, как безродный щенок. Носил ветер, как перекати-поле по степи. Повторил бы его судьбу… А у него – пропавшая родина, да материна могила. Прокисший пруд и дедов крест. У других и этого нет.

В четырнадцать работал на тракторе. Бригадир прибавил ему два года, уговорил директора МТС разрешить оформить на работу. Сутками не покидал кабины трактора. Надеялся, отправить маму на курорт, чтобы она вылечила больные ноги.

Сроки, сроки и срока. За срыв посевной наказывали, отнимали «волшебные книжки», а без книжки ты уже и не руководитель, а значит, человек второго сорта. Работяга. Партбилет – прочный щит от передряг. Он не приспосабливался. Не вступал. И не звали. В армии чуть не вступил в комсомол, а потом, когда рассказал биографию, не стали докучать. Хотя и сфотографировался, но…не взяли. Такие не нужны.

– Паши ровно, – говорил дядька Лазарь Глухов. – Вильнёшь, так потом кривулина будет увеличиваться, дотянется да самого последнего твоего края.

Вилял. Плуг учителя спрямлял огрехи. Без вилюшек пахать и жить невозможно. Нужно пахать и жить честно, чтобы никому не пришлось исправлять твои огрехи. Огрехов накопилось много. Не исправить никаким плугом. …Деревни нет. Поля радостно заросли кривыми тополями и развалистыми клёнами, седым ковыльём и какой-то странной незнакомой высокой травой. Раньше её не было в деревне. Она, наверно, пришла из космоса, как отместка за то, что неправильно живём. Не так воспитывали детей. Грешили… Закрыли глаза совести большими пятаками.

Пётр хотел заплакать, но не смог. Слёзы кипели в нём близко, давили на горло и жгли глаза, но не могли найти выход. Он ревел, когда рассыпал кашу. Но горше этого была нечаянная смерть матери. На тихих похоронах не появились слёзы. Он в глубине маленького сердца радовался за наступивший материнский покой. Столько времени страдала и мучилась, что этих мук могло хватить на несколько человеческих жизней. Больше никогда не плакал. Не умел? Не хотел? И тогда…

Вечер тянул синие тени по розовеющему плотному снегу. Старый трактор задыхался, вытягивая к ферме большой кузов на санях. Было начало зимы, сено берегли для будущих телят. Кормили коров соломой и силосом. Это, когда его закладывают в траншеи, то кукурузная масса, подавленная бешеными гусеницами, пахнет мочёными яблоками. Через два месяца запах становится другим; кислым, гнилостным; как ни старайся привыкнуть, ничего не выйдет. Этот тошнотворный «аромат» пропитывает телогрейки и халаты доярок. Даже его старое пальто вместе с мазутом и запахом дизельного топлива стало пахнуть силосом. Пётр, выгрузив силос, выехал из коровника, остановился у тамбура и принялся заколачивать самодельной сбитой кувалдой, вылезшие из разношенных траков, пальцы.

«Трактор, трактор, ты бы мог рассказать, кто сотворил эту пакость. Когда успели? Ванька Тухмин уехал в город. Его отец на пенсии. У них много родни. Влюбка…»

Не успел покинуть территорию фермы, как выметнулся навстречу «козлик», придурковато, заморгал фарами. Панькин остановил трактор, уступая дорогу. Тотчас выкатились из автомобиля трое, побежали к нему. Но, протрусили мимо. Почему? Вдруг один из членов группы народного контроля, заскочил в кузов, пытался выталкивать большой белый мешок, но не мог сладить. Тащили вдвоём. Пётр вылез из дребезжавшей кабины, подошёл. Контролёры опускали глаза, показывали на синие буквы. Они вскрыли кражу мешка дроблёнки. Знали, и беззастенчиво тупо лгали. Расписаны роли. Подготовлены действующие лица честных коммунистов-активистов. Отрепетировали спектакль, чтобы ему отомстить. Отомстили. Передали документы в суд. На мешке написано: «Пётр ПАНЬКИН». Значит, украл он. Других мнений нет и не должно быть.

– У нас дома таких мешков никогда не было. Почерк не мой. Сличите, – говорил паренёк заведующей фермой. Женщина молчала, кривя губы. – Нам и кормить некого.

– А ты за бутылку решил загнать, – говорил председатель народного контроля, вытирая слюни в уголках толстых губ.

– Где бы я взял эту дроблёнку, если ключ от склада у заведующей фермой? Она мне насыпала, а теперь обвиняет? Так получается?

– Назови сообщников.

– Ничего не видел. Силос выгрузил и выехал. Не оглянулся. Не заметил, кто кинул этот мешок. На кого-то нужно свалить своё воровство. На суде разберутся. Люди грамотные. Не могут не разобраться. Должна же быть справедливость в этом мире. Нельзя судить невиновного. Должна быть, но нет её близко. Её нужно добиваться, искать.

– Похоже, это не впервые проворачивает…

– Допустим, я хотел украсть. Написал свою фамилию на мешке. Зачем? Это почерк не мой. …Кого-то попросил написать. Как бы я насыпал дроблёнку, если разгружал силос. Ключи от склада у кого? У заведующей. Выходит, она мне насыпала, принесла в коровник и кинула в кузов. …Их было двое. Мешок большой. Нужно списать недостачу проданного налево зерна за мой счёт. Простая истина.

Суд принял во внимание его возраст, его хорошую работу, первое правонарушение, и посчитал, что четыре года – срок небольшой расхитителю социалистической собственности.

– Не виноват я. Вы это понимаете, вы же не малые дети, а профессионалы. – Его не слушали и не слышали. Всё было решено заранее.

Обида пожухла, поросла быльём. Он простил обидчиков, но ничего не забыл. После поверки, перед сном желал всем недругам счастья и здоровья. Желал искренне. Так учил дед. Злоба не должны выжрать твои мозги. Прости и забудь Легко сказать, а как сделать. Сделать трудно. Никто не сказал, что ему только четырнадцать лет, а не шестнадцать.

Лазарь Глухов через год написал ему, что заведующая фермой, умирая от рака, покаялась, сказав, что она невинно оболгала мальчишку – Петьку Панькина, а муж её с учётчиком сунули в кузов мешок с дробленым зерном. Ванька Тухмин задохнулся в гараже, лёжа в легковушке с соседкой. Так их и нашли. Старший Тухмин ранил себя на охоте, не смог добраться до деревни. Судья разбилась в аварии. Пыталась пересмотреть дело, но никто ходатайствовал, никто не подал вовремя документы на апелляцию.

Мстить некому.

Много вариантов оплановал Панькин. Ждал сначала часа, когда освободится, как накажет обидчиков. Оказалось, что ехать домой не имело смысла. Зачем? Простил всех.

…Обидчики его ждали. Очень ждали. Обзавелись иностранной собакой для охраны. Случилось так, что она загрызла внука Тухмина – от старшего сына Ваньки. Простил. В Бога открыто не верил, но дедов крестик всегда с ним. Прочитал Евангелия. Библию не осилил. Работать не мог. Пальцы потеряли бы гибкость после общения с рычагами фрикционов трактора, со штурвалом комбайна, мазутом и грязью. Серп крестьянский экологии не портил.

Зной сдал. Стальным отливом волновалась пшеница. Желтоцветный кустик донника хоронился в тени низкорослого подсолнуха, выросшего на краю кладбища. Полупрозрачное марево, поднимающееся от старой земли, искажало дальние холмы, раскоряченные опоры ЛЭП, связанные проволоками, которые провисли, чуть ли не до самых колосьев. Походили на ватагу бурлаков, тянущих из-за горизонта невидимую баржу. Панькин сорвал цветок, именуемый кукушкиными слёзками, и потянулся к своему «Храму». Браунинг напомнил о себе, давил на ногу.

Послышался шум работающего автомобильного двигателя, потом три коротких сигнала и зовущий крик:

– Панькин! Пётр! – таксист, мелькнула мысль.

«Он. Чего нужно человеку? …Поорёт и уедет». Но таксист не думал уезжать. Он ходил по кладбищу, заглядывал в канаву у края. И звал уставшим голосом. Панькин молчал. Не хотел, чтобы его кто-то тут увидел. Зачем? Он уже всё решил.

Таксист продолжал вопить, приближаясь. Они увидели друг друга. Мужчина обрадовался, разулыбался, размахивая призывно рукой в синей рубашке.

– Зову, зову. Охрип. Тут в Песчаном ваш дядя жил – Сидор Павлович Панькин. Мне его жена Нина Фадеевна доводится роднёй – отец женат на её младшей сестре, которая стала моей мамой. Сейчас заезжал к ним. Её муж вам доводится дядей. Он умер. Ваша мама ему сестра родная. Вчера твоя родная сестра Феона приехала из Красноярска с дочерью и внуками. Она помнит тебя. В машине сидит… Плачет. Мир тесен. Не случайно мы встретились…

– Уходи. Не тот я человек, чтобы мной могли гордиться, и с радостью показывать фотки соседям. Уходи. Как человека прошу… Не чувствуй себя должным. – Пётр вспомнил о квартире, о тайнике в лоджии…

Content

Владимир Марченко
Кукушкины слезы