Светлой памяти моих дедов: Вячеслава Тихоновича Кошкина и Бориса Михайловича сон посвящаю

Автор глубоко признателен А. Исаеву, М. Денисову, К. Федченко, Д. Козыреву, В. Крестинину, А. Кошкину за помощь, оказанную при написании этой книги

Кошкин Иван

В августе 41-го. Когда горела броня

АЛЕКСЕЙ ИСАЕВ.

Глазами поколения 90-х

Война 1941–1945 гг. остается для нашей страны самым значительным событием новейшей истории. Через нее прошли десятки миллионов наших сограждан, и не было семьи, в которой эта трагедия не оставила бы свой страшный след. В послевоенное время заметки военного корреспондента и написанные при свете лампы из смятой гильзы фронтовые дневники создали целый пласт художественной литературы. Классикой жанра стали книги К. Симонова, Ю. Бондарева, Б. Васильева, В. Курочкина и других писателей-фронтовиков. С ними жили и на них воспитывались целые поколения.

Но за последние двадцать лет мир сильно изменился. Распался Советский Союз, прекратила свое существование Коммунистическая партия. Многие вещи, казавшиеся поколению фронтовиков аксиомами, стали в новое время теоремами. Время, в котором они писали свои книги, ушло в прошлое вместе с цензурой и штампами советской эпохи. Поэтому как туманные намеки, эзопов язык, так и однозначно положительные образы героев произведений того периода кажутся нам сегодня наивными.

Тот, кто не воевал, не может рассказать о войне, опираясь на личные впечатления и вспоминая пережитое на фронте. Однако это не означает, что нашему поколению, чья юность пришлась на начало 90-х, нечего сказать о Великой Отечественной. И сейчас писатель может создать достоверные образы людей того времени, описать события, происходившие шестьдесят с лишним лет назад. Груз личных впечатлений и сложившихся под влиянием своего, часто ограниченного опыта, стереотипов не давит на автора повествования. Человек нашего времени может глубже проникнуть в сущность сражения, которое казалось рядовым участникам страшным, бессмысленным механизмом, перемалывающим как отдельных людей, так и целые дивизии и корпуса. Хаотичные перемещения, изнурительные марши, на которые можно теперь взглянуть сверху, словно со спутника, складываются в сложный, но логически понятный процесс столкновения миллионных армий. Такой подход позволяет создать цельный образ событий, отследить реальное воздействие на противника ударов частей, в которых сражаются главные герои.

Ивану Кошкину удалось создать сюжет, воспроизводящий этот эффект удара в ближайшего противника, который сказывается в десятках километров от описываемых событий. Спасители атакуют, не ведая, чем обернется их наступление. Спасенные этим ударом не подозревают, кому обязаны жизнью.

Еще одной приметой взгляда нового поколения на войну является описание тем, табуированных советской цензурой. Работа тыла, работа Особого отдела, политическая работа, влияние коммунистической идеологии показаны Иваном Кошкиным без казенных штампов и кукишей в кармане с одной стороны и без перестроечного экстаза яростного срывания покровов — с другой. Этот момент, несомненно, стоит отнести к удачам автора, удержавшегося от соблазна сделать художественное произведение оружием политической борьбы. Перед нами портрет или, если угодно, пейзаж, а не агитационный плакат.

Как военный историк должен сразу сказать, что не стоит искать прямых аналогий с документально подтвержденными событиями 1941 года в действиях, описанных в книге 328-й стрелковой дивизии 27-го стрелкового корпуса и батальона танковой дивизии. Более того, Кошкиным сознательно выбраны номера соединений, исключающие любые аналогии с реально действовавшими на описанном направлении войсками. Образы командиров и рядовых созданы автором с пониманием психологии человека 1940-х годов, но без прямых аналогий среди известных исторических личностей. Кошкин просто сознательно поместил созданных им персонажей в центр грохочущей машины вторжения и дал им почувствовать горечь поражения, радость первого маленького триумфа и тепло блеснувшей пока еще слабой надежды.

Год 1941-й остается для России одним из самых тяжелых воспоминаний. «Когда горела броня» — это попытка понять, как командиры и рядовые бойцы 1941 года вынесли тяжесть неизвестности, сохранили уверенность в победе в отступлении, круговороте противоречивых приказов, маршей и не приносящих видимого результата атак.

Старший лейтенант Петров, 29 августа 1941 года

Эшелон вполз на станцию рано утром. Старший лейтенант Петров, спавший под своей «тридцатьчетверкой», почувствовал, что его трясут за плечо, и как-то сразу проснулся.

— Осторожно, товарищ старший лейтенант, о днище не ударьтесь.

Механик-водитель Осокин, призванный из МТС, выглядел куда младше своих девятнадцати лет. Щуплый, белобрысый, по-юношески нескладный, он, похоже, только в армии начал отъедаться. Ремень, перетягивавший комбинезон, был застегнут на последнюю дырку, да и ту пришлось проковыривать заново.

— Черт, холодно, — Петров, ежась, выполз из-под машины и несколько раз резко взмахнул руками, разгоняя кровь.

— Так август уже, — пожал плечами водитель. — Аккуратней махайте, товарищ старший лейтенант, а то об броню приложитесь.

— Осокин, Осокин, — покачал головой командир. — Ну чего ты такой рассудительный, а? Тебе сколько лет? Девятнадцать? Чего ж ты нас все нянчить норовишь?

— А я, сколько себя помню, кого-то нянчу, — спокойно ответил Осокин. — Нас у мамки с папкой семеро, а я — старший. Давайте, я вам на руки полью.

Эшелон дернулся в последний раз и встал.

— У тебя что, и полотенце есть? — изумился старший лейтенант.

— Полотенце не полотенце, а тряпка чистая. Не рукавом же утираться.

Петров вытер лицо, застегнул комбинезон и посмотрел на небо:

— Вася, ты у нас деревенский, глянь, как, по-твоему, день ясный будет?

— А чего глядеть-то, — хмурый Осокин забрал у старшего лейтенанта тряпку. — До вечера ни облачка, вот увидите.

Командир тоскливо выругался.

— Ну, тогда, Васенька, держись.

— Бомбить будут?

— «Будут» — это не то слово.

Командир посмотрел по сторонам. Станция была забита составами. На соседних путях стояли платформы со станками и каким-то оборудованием, где-то недалеко, судя по командам и мату, разгружали эшелон с боеприпасами.

— Ты, главное, вот что запомни хорошенько. Нашей коробке только прямое попадание страшно.

— А если попадут, то что?

— А ничего. Ты даже почувствовать ничего не успеешь. Главное — не паникуй. Бояться можешь, хоть обделайся, паниковать нельзя. Чуть голову потерял — все, пиши пропало. Ладно, сам увидишь.

— Командиры рот — к командиру батальона!

Команда прокатилась по эшелону, передаваемая хриплыми, заспанными голосами от вагона к вагону. Танкисты выпрыгивали из теплушек и бежали вдоль состава к своим платформам.

— Товарищ старший лейтенант! Сержант Безуглый явился в расположение для безукоризненного несения боевой службы! По дороге мною был замечен красноармеец Симаков в состоянии, порочащем гордое звание советского танкиста, то есть спящим! Предлагаю за недостойное поведение повесить его на пушке.

— Клоуны, где вас черти носят? — рявкнул Петров, чувствуя, как, помимо воли, рот расплывается в улыбке.

Стрелок-радист сержант Александр Безуглый был родом из Москвы и, помимо основных своих обязанностей, гордо нес звание батальонного шута. Он мог безостановочно сыпать анекдотами, остротами, прибаутками и при этом никогда не повторялся. Высоковатый для танкиста, крепкий, спортивный, он великолепно знал радиостанцию, за что и был назначен на танк командира роты.

У Петрова была всего неделя, чтобы познакомиться с экипажем, дивизия переформировывалась в спешке. Часть машин и танкистов прибыли с пополнением, других собрали из разбитых частей. Но ему повезло: что Осокин, что Безуглый, что молчаливый волжанин Симаков оказались людьми надежными и знающими. Когда по дороге на фронт на эшелон налетели «мессеры», водитель и радист, не дожидаясь команды, сняли курсовой пулемет и азартно лупили по ходившим вдоль состава истребителям. Пока командир и башнер снимали спаренный ДТ, немцы улетели. Петров сунулся было выразить благодарность находчивому радисту и осекся — уж больно недобрым было застывшее лицо стрелка. Проводив взглядом уходившие на бреющем «мессеры», Александр сплюнул и молча полез ставить пулемет обратно. В первый месяц войны танкисты, оставшиеся без танков, нередко продолжали драться вместе с пехотой, пока не вышел приказ отправлять их в тыл для формирования новых частей. Петров сам отшагал с какой-то отступавшей дивизией две недели с ДТ на плече, пришлось повоевать пешком и Александру. Оба насмотрелись на картины разгрома и горя, но при этом не сломались, а стали теми битыми, за которых в России с давних пор было принято давать двух, а то и трех небитых.

— Товарищ старший лейтенант, к комбату опоздаете, — заметил Осокин. — Нехорошо последним являться.

— Ладно, смотрите тут, сейчас разгрузка. Готовьтесь, в общем.

Петров спрыгнул с платформы и побежал к голове состава.

— Хорошим галопом идет командир. Я бы даже сказал — карьером, — одобрительно кивнул Безуглый. — Ладно, товарищи танкисты, команду все слышали. Расчехляем нашу бандуру.

Петров все-таки успел. Комбат и комиссар стояли возле третьей платформы, на которой покоился КВ комбата. Командир батальона майор Шелепин совершенно не походил на образцового командира, каким его изображали плакаты и фильм «Трактористы». Маленький, полноватый, с круглым плоским лицом, он был похож, скорее, на доброго детского врача. Тем не менее Петров был уверен, что лучшего командира у него еще не было — майор знал и любил свое дело. Кроме того, он умел работать с людьми. При формировании батальона он лично пересмотрел характеристики своих командиров, поговорил с каждым из них, обошел все машины и побеседовал с танкистами. Уже знакомясь со своей ротой, Петров обнаружил, что в каждом из вновь сформированных экипажей есть один-два успевших повоевать танкиста. Сам Шелепин попал на фронт из 1-го Ульяновского танкового имени Ленина училища, где был преподавателем. До училища комбат служил на Дальнем Востоке и имел орден Красного Знамени за бой у Баин Цагана.

— Старший лейтенант Петров… — начал было с ходу докладывать комроты.

— Вольно, — остановил его комбат. — Иван Сергеевич, времени мало, будем, что называется, без чинов.

Это была еще одна особенность Шелепина — если не надо было торопиться, он всегда обращался к подчиненным по имени-отчеству.

— Иванов и Бурцев задерживаются, — заметил комиссар.

В этот момент подбежал комроты-2 лейтенант Бурцев, почти сразу за ним, придерживая на бегу полевую сумку, явился командир третьей роты Иванов.

— Долго спать изволите, товарищи, — едко заметил комбат. — Ладно, на будущее учтите, здесь не тыл, оборачиваться нужно быстро. В идеале вы должны прибыть еще до того, как я закончу отдавать приказание.

Лейтенанты виновато потупились.

— В общем, положение следующее: дивизия двигается к фронту двумя десятками эшелонов, мы, получается, авангард. Наша задача — проследовать на западную окраину города Н***. Там будем ждать дальнейших приказаний. — Комбат почесал плохо выбритый подбородок. — Но это, так сказать, общая линия. Сейчас нам нужно разгрузиться. Пандуса здесь, естественно, нет, поэтому будем мастерить съезды сами. Слева у нас эшелон, сгружаемся направо. Для изготовления мостков использовать запасные шпалы, бревна и рельсы, местное начальство нам должно помочь. Если не поможет — вон штабеля, разберем сами.

Командиры рот дружно посмотрели на штабеля и кивнули, соглашаясь с тем, что разобрать их — раз плюнуть.

— И вот что, товарищи танкисты. Станцию, судя по всему, бомбят регулярно, вон, до сих пор что-то горит. Сегодня прилетят обязательно, погода способствует. Так что работать нужно быстро, а то устроят нам тут последний день Помпеи, как на картине художника Брюллова.

— Сколько съездов делать, товарищ майор? — спросил Петров.

— У нас двадцать две машины, четырех должно хватить. Михаил Владимирович, — обратился майор к комиссару. — У меня к вам просьба. Найдите начальника станции, и притащите его сюда. Воздействуйте своим комиссарским авторитетом. Нам нужен хороший машинист, который сможет подавать состав по платформе к съездам. Этот, боюсь, не справится. Объясните ситуацию. Станки, эвакуирующиеся — это все очень хорошо, но у нас тут двадцать два танка, а танки сейчас на фронте на вес золота. Если я потеряю по его вине хоть одну машину…

— Думаю, не придется, — сказал комиссар. — Если не ошибаюсь, вон начальник, сюда идет.

Пожилой человек в кителе железнодорожника чуть не рысцой подбежал к командирам. На красном лице выделялись серые, мутные от недосыпа глаза, сивые усы были мокрыми от пота.

— Здравствуйте, товарищи. Я начальник станции. Арсеньев моя фамилия, Василий Евдокимович. Мы вас еще ночью ждали…

— Майор Шелепин, — комбат отдал честь, затем крепко пожал черную от въевшегося масла ладонь железнодорожника. — Василий Евдокимович, давайте сразу к делу. Мы, как вы точно подметили, и без того опоздали. Поэтому с разгрузкой надо поспешить. Вы танки прежде разгружали?

— Приходилось, — кивнул начальник станции. — Как-то раз три эшелона у нас разгружались, почитай, дивизия. Правда, до войны дело было.

— Прекрасно, — прервал его майор. — Нам нужны бревна или, лучше, шпалы, и скобы, для того чтобы оборудовать съезды. И люди в помощь.

— Шпалы найдутся, — ответил Василий Евдокимович. — Можете разбирать вон те штабеля. Людей у меня мало, но могу с командиром железнодорожного батальона поговорить, он кого-то пришлет.

— Поговорите, Василий Евдокимович, — понизил голос комбат. — Вас, я вижу, бомбят?

— Каждый день, — помрачнел Арсеньев. — Раньше нас «ястребки» прикрывали, но последние два дня только зенитками отбиваем. Вчера, вон, депо разбомбили, два паровоза, тридцать два вагона подвижного состава…

— Именно поэтому я должен закончить разгрузку как можно скорее. Мы нужны фронту, понимаете? Поэтому, будьте добры, обеспечьте нам лучшую паровозную бригаду. Лучшую.

— У меня плохих нет! — гордо ответил железнодорожник. — Будет вам бригада. Пришлю лучших…

Рев паровоза заглушил его слова. Эшелон со станками дернулся и, набирая скорость, двинулся на восток.

— Одной головной болью меньше, — начальник станции снял фуражку и вытер мокрый лоб. — Двое суток здесь проторчали, грузились. Вы не беспокойтесь, товарищи, спустим вас на землю в лучшем виде. Людей я сейчас пришлю.

— Идите, Василий Евдокимович. А наш комиссар вам поможет. Прошу вас, Михаил Владимирович, — кивнул Шелепин комиссару.

— Это не обязательно, — помрачнел начальник станции. — Сами справимся, или не доверяете?

— Не в доверии дело, — жестко ответил Шелепин — Просто я должен быть уверен. Не обижайтесь.

— Батальонный комиссар Беляков, — комиссар протянул руку начальнику станции. — Вы, Василий Евдокимович, и впрямь не обижайтесь на него. Юра просто нервничает немного. — Он улыбнулся и энергично встряхнул руку начальника станции.

— Я, кстати, сам на железной дороге начинал, в двадцать шестом. Даже интересно, как все изменилось. Да и звезда, — он хлопнул себя по рукаву, — думаю, будет не лишней.

Железнодорожник коротко кивнул и в сопровождении комиссара зашагал к диспетчерской.

— Дипломат хренов… Ну что, товарищи, — комбат повернулся к командирам рот. — Задача ясна? Тогда за работу. Состав, судя по всему, будут подавать вперед, в хвосте у нас стрелка. Поднимайте экипажи и начинайте таскать шпалы. Съезды делать у первой, шестой, одиннадцатой и шестнадцатой платформ. Да, мой КВ — на третьей. Так что первый спуск сделайте усиленным. И вот еще что. Иван Сергеевич, это ведь твои орлы позавчера на «мессера» охотились?

— Мои, — кивнул старший лейтенант. — Стрелок-радист сержант Безуглый и механик-водитель красноармеец Осокин.

— Дело доброе, — кивнул комбат. — «Хейнкель» так, конечно, не собьешь, но «мессеров» или «лаптежников» попугать можно попробовать. Сбить не собьем, но все веселее как-то. Сколько у нас танков с зенитными пулеметами?

— Два Т-26 в моей роте, — пробасил Иванов.

— Проследите, чтобы у каждого кто-то дежурил. В остальных ротах снять по три курсовых или спаренных пулемета и посадить людей в башни. Танкисты должны чувствовать, что они тут не просто мишени, а могут огрызнуться. Хотя бы формально. Все, выполнять!

Командиры рот бросились к своим платформам.

— Турсунходжиев, Нечитайло, ко мне! — крикнул на ходу Петров.

Батальон был недоукомплектован, поэтому в его роте было всего два взвода. Первым, из трех Т-26, командовал узбек Турсунходжиев. Невысокий, жилистый, он отлично, даже с удобством помещался в своем маленьком танке, устаревшем еще к финской войне. Могучий, широкоплечий Нечитайло командовал двумя «тридцатьчетверками». Петров не успел к ним присмотреться, но знал, что оба всего два месяца, как окончили Казанское танковое училище.

— Магомед, бери своих, и начинайте таскать шпалы вон оттуда! Съезд делаем у одиннадцатой платформы. Петро, пошли своего радиста с пулеметом на башню и тоже присоединяйся. По два человека на шпалу, и смотрите, чтобы никто не надорвался. Без лихости. Там же скобы и костыли свалены, их тоже берите.

— Сколько шпал нужно, товарищ старший лейтенант? — спросил рассудительный Турсунходжиев.

— Штук сто, не меньше.

— Ну, это недолго, — улыбнулся узбек. — Но могли бы сразу всем сказать, товарищ старший лейтенант, а то ваши уже таскают, а мы команды ждем.

— Как таскают? — опешил Петров.

— Да воны уже штуки три притащили, — добавил Нечитайло.

«Безуглый, больше некому, — подумал комроты. — Инициативный, зараза».

— Ладно, выполняйте приказ.

— Есть!

Командиры бегом бросились выполнять, а Петров не спеша пошел к своему танку. У платформы с «тридцатьчетверкой» лежали аккуратно сложенные три шпалы и штук десять железных скоб. В танке кто-то шумно закопошился, и через открытый люк водителя на платформу вывалился увесистый моток проволоки, вслед за ним показалось серьезное лицо Осокина. Увидев командира, механик ловко выскочил из машины и, подняв проволоку, зачем-то предъявил ее Петрову:

— Вот, товарищ старший лейтенант, готовимся к разгрузке. Я так думаю, часть шпал можно проволокой смотать, а не прибивать — быстрее будет.

— Откуда проволока? — резко спросил командир. — Спер где-нибудь?

— Почему спер? — обиделся механик. — В Ореховке, помните, мы стояли? Там подобрал, он рядом с путями лежал. Я подумал — пригодится. Здесь метров двадцать будет.

— Осокин, ты же ее украл, получается! — повторил старший лейтенант.

— Ничего я не крал, — возмутился Осокин. — Она вся ржавая была, вон, смотрите, я ее солярой смазал, так до сих пор еще кое-где осталась. Там она никому не нужная валялась, а у нас в дело пойдет.

— Ладно. Где Безуглый?

— Да вон он, вместе с Симаковым шпалу тащит, — указал механик куда-то за спину командира.

Старший лейтенант обернулся. К платформе, пыхтя, двигались заряжающий с радистом. Подойдя к платформе, они аккуратно опустили брус рядом с другими тремя и только тут заметили командира. Мимо них к штабелям пробежали танкисты Нечитайло.

— Осокин, смени радиста, — скомандовал Петров. — Можете пока перетаскать все это барахло к платформе лейтенанта Турсунходжиева. Сержант Безуглый, давай-ка наверх.

Безуглый пожал плечами и вслед за командиром поднялся к танку, механик и наводчик подняли шпалу и потащили ее к одиннадцатой платформе.

— Тебе кто приказал шпалы таскать? — сквозь зубы спросил комроты.

— Никто, — с некоторым удивлением ответил радист.

— Так какого черта вы это делаете?

— Так все равно же понадобятся, — напрягся Безуглый. — Зачем зря время терять? Мы как брезент сняли, так и начали носить.

— Это ты ребятам приказал?

— Я ничего не приказывал, — угрюмо сказал Александр. — Просто предложил начать, пока вы там совещаетесь.

— А кто тебе сказал, откуда шпалы брать?

— Ближе больше ничего не было. Товарищ командир, разрешите объяснить, — заторопился танкист. — Ну, ясно же, что больше материал взять было неоткуда. Там же, кстати, и рельсы есть, только их втроем не поднять…

— Отставить, сержант.

Петров оказался в затруднительном положении. С одной стороны, радист проявил разумную инициативу, более того, на его месте он сам поступил бы так же. С другой — все это было очевидным самоуправством. А главное…

— Ты покинул танк. Когда я пришел, вас с Симаковым не было. Я приказал вам готовить машину к разгрузке?

— Так точно.

— Других приказов не было. Ты бросил свой пост.

— Я не к бабам ходил, — зло сощурился Александр.

— Если бы к бабам — я бы с тобой не так говорил. В общем, для начала — три наряда. А сейчас снимай свой ДТ и дуй на башню. Приказ комбата — будешь от нас фашистских стервятников отгонять.

— Есть!

Сержант козырнул и полез в танк через люк механика.

— Саша, — окликнул его командир.

— Слушаю, товарищ старший лейтенант, — мрачно отозвался из танка радист.

— Инициатива — это хорошо. Но головой думать тоже нужно. Дисциплину никто не отменял. Понял?

— Есть.

Петров спрыгнул с платформы и присоединился к танкистам, таскавшим шпалы. Черные пропитанные дегтем брусья укладывались двумя аккуратными штабелями. Ряды скреплялись друг с другом костылями, которые загонял кувалдой могучий Нечитайло. Когда оба штабеля выросли до середины платформы, пришла очередь рельсов.

— Товарищ старший лейтенант!

Петров, укладывавший второй сруб, обернулся. Прямо перед ним стоял негр в грязной, замызганной одежде, отдаленно напоминавшей форму бойца Красной Армии.

— Уголь, что ли, грузили? — спросил комроты.

— Так точно! — улыбнулся «негр». — Все разбито, грузим вручную. Старший сержант Воробьев. Направлен вам в помощь.

— Сколько у вас бойцов?

— Двенадцать, товарищ старший лейтенант.

— Вот что, Воробьев. Нам нужны рельсы, шестнадцать штук. Лейтенант Нечитайло тебе покажет, как их укладывать. Нечитайло!

— Шо!

— Бери наводчиков и стрелков-радистов, водителей не трогай, им сейчас танки сводить. По четыре рельса на один скат. Давайте, пока они не налетели.

Рельсы были наклонно уложены на штабеля, затем поперек них настелили шпалы, скрепив скобами. Часть шпал примотали к рельсам проволокой.

— Кончится война — на кондитерскую фабрику пойду работать, — пот прочертил в угольной маске причудливые дорожки, отчего вид у старшего сержанта стал просто сказочный. — Ничего тяжелее конфет таскать не буду. Товарищ старший лейтенант, мы вам нужны еще? А то работы — море, два завода грузим, пути, опять же, чинить нужно.

— Вам отметить что-нибудь надо? — спросил комроты.

— Это ваш комбат нашему лейтенанту пусть отмечает. Мне главное, что мы у вас тут все закончили. Разрешите идти?

— Идите, — кивнул Петров.

— Эй, кочегары, подъем! Нас утро встречает прохладой!

Железнодорожники, завершив работу, попадали, где стояли, и теперь со стонами поднимались на ноги. Тех, кто успел уснуть, будили, не стесняясь в выражениях.

— Третьи сутки на ногах, товарищ старший лейтенант, — словно извиняясь, пояснил Воробьев. — Ну, все, товарищи, довольно этой художественной самодеятельности! Перед танкистами стыдно!

Красноармейцы побрели к голове эшелона.

— Трое суток, — кто-то из танкистов уважительно присвистнул. — Молодцы, чумазые.

Петров отошел в сторону и посмотрел вдоль состава. Еще два съезда были уже готовы, только у шестой платформы продолжали возиться железнодорожники и бойцы первой роты. К платформе подбежал комбат:

— Иванов! Ты что, до вечера тут застрял? Берлин без тебя возьмут!

Обычно вежливый и сдержанный Шелепин разошелся не на шутку. Иванов, похоже, начал оправдываться, отчего комбат совершенно вышел из себя:

— Товарищ лейтенант! Если старший по званию делает вам замечание, извольте отвечать «Есть» и принимать меры к устранению недостатков! А не задницу почесывать! Десять минут вам на окончание работ!

Турсунходжиев подошел к Петрову и, посмотрев на экзекуцию, повернулся к командиру роты:

— Может, поможем, товарищ старший лейтенант?

— Приказа не было. Ничего, ему комбат сейчас так поможет…

Иванов управился за семь минут. Комбат тем временем успел пройти вдоль эшелона и осмотреть все съезды. Сделав пару замечаний Бурцеву и сдержанно похвалив работу роты Петрова, Шелепин вернулся к паровозу. Настроение у майора было хуже некуда. Из трех его ротных командиров один никуда не годился, другой был ни то ни се. Бурцев, наверное, сможет действовать самостоятельно, а вот Иванов… В характеристике лейтенант значился отличником боевой и политической подготовки. Комбат хмыкнул. Если у них такие отличники, то на что похожи остальные? Хотя Бурцев, вон, справляется, кажется. Рассчитывать, похоже, можно только на этого… Петрова. К тому же у него вроде бы даже имеется боевой опыт.

— Юрий Давыдович!

Комбата догоняли комиссар и трое железнодорожников.

— Юрий Давыдович, наша паровозная бригада, Арсеньев прислал.

Комбат оценивающе осмотрел всех троих. Один пацан лет семнадцати, один дядька под пятьдесят. А вот этот, похоже, старший.

— Майор Шелепин, — протянул руку комбат.

— Старший паровозной бригады имени героев КВЖД машинист Трифонов, — невысокий широкоплечий крепыш стиснул ладонь Шелепина.

— Ого, даже орденоносец, — улыбнулся комбат, глядя на помутневший орден Трудового Красного Знамени на тужурке машиниста. — За что, если не секрет?

— За проводку тяжелых составов. Сами методу придумали, сами освоили, потом даже в Москву ездили доклад делать. А вы? Если не секрет, конечно? — Трифонов с ответной усмешкой кивнул на боевое Красное Знамя на груди у Шелепина.

— За бои у Баин Цагана, Халхин-Гол.

Машинист слегка наклонил голову, словно подтверждая что-то, затем повернулся к платформам:

— Легкие сгружать уже приходилось. А вот таких еще не видел. Сколько они весят?

Комиссар предостерегающе поднял бровь.

— Нет, если военная тайна — я понимаю, — покачал головой Трифонов.

— Да ладно, Михаил Владимирович, под мою ответственность, — поморщился комбат. — Средние — 26 тонн. Мой, флагманский, вон на третьей платформе — под пятьдесят.

— Понятно, — машинист, видимо, что-то прикидывал, осматривая эшелон. — Немного неудачно, конечно, все средние в хвосте, ну, ладно. Значит, договоримся так, товарищ майор. Я буду подавать состав вперед. Пока Сева, — он указал на пацана, — не даст сигнал красным флажком, с места не трогайтесь.

— Хорошо. Соответственно, пока мы вам дважды флажком не отмахнем — вы тоже не двигайтесь.

— Ясно. Тогда мы — на паровоз.

Железнодорожники быстрым шагом направились к локомотиву. Шелепин повернулся к комиссару:

— Сборный пункт будет вон там, в автопарке. Михаил Владимирович, поставьте регулировщиков перед поворотом и перед воротами. Машины сразу маскировать брезентом. Надо постараться управиться за час-полтора. Черт, погано, что мы ехали сами по себе! Хоть бы взвод пехоты дали! Командиры рот, ко мне!

В этот раз ротные явились пред светлые очи комбата почти мгновенно. Майор последний раз, в деталях, разъяснил, что от них требуется, указал пункт сбора танков после спуска. При этом Шелепин пристально смотрел на Иванова, который не знал, куда деваться. Покончив с разъяснениями, комбат спросил, есть ли вопросы. Иванов, набравшись смелости, сообщил, что у половины его механиков опыт вождения «тридцатьчетверки» — всего несколько часов. Лейтенант очень хотел бы знать, как ему избежать аварии в такой ситуации. Комбат кивнул и сказал, что вопрос правильный. В случае, если командиры не уверены в опыте водителей, им следует самим занять место за рычагами. Отличникам боевой и политической подготовки не составит труда свести танк на землю. Иванов покраснел.

— Запомните, вы лично наблюдаете за разгрузкой своих танков. Как только танк спущен — даете отмашку флажком в мою сторону. Один раз. Запомнили? И не дай бог, кто-нибудь воткнет машину. Буду рассматривать это как сознательное выведение из строя со всеми вытекающими. Все, приступайте.

Командиры рот бегом бросились к своим платформам.

— Надеюсь, не напортачат, — пробормотал Шелепин.

— Смотри, Юра, накаркаешь, — усмехнулся комиссар. — Послушай старого политработника, майор. Все, что мог, — ты сделал. Теперь просто стой и смотри. Курить хочешь?

— Махорка?

— Обижаешь. Папиросы у меня.

— Хорошо живут старые политработники, — майор достал из протянутого портсигара папиросу и вынул из кармана зажигалку.

— Дай посмотреть? — Комиссар перевернул плоскую серебряную вещицу. — «Командиру взвода Шелепину за отличную стрельбу от…» Юрка, ты что, с ума сошел?

— А в чем дело? — спокойно ответил комбат, забирая зажигалку и пряча ее в карман. — Он мне ее вручал за то, что я пятью снарядами пять мишеней выбил.

— Он же враг народа.

— Враг не враг, — комбат глубоко затянулся. — Поди, разберись. У нас вон комдива посадили и начштаба. И комиссара, кстати, тоже. А весной он мне писал — выпустили, извинились, в звании восстановили. А тоже был враг народа.

— Слушай, кончай мне тут контру разводить!

— Молчу, молчу. Всё, они, похоже, готовы.

Комбат вынул флажок из чехла и резко отмахнул вниз. Взревели моторы, механики стали разворачивать танки на месте. Первым управился водитель Т-26 из взвода Иванова. Аккуратно въехав левой гусеницей на съезд, он начал короткими рывками подавать правую. На мгновение показалось, что последняя опорная тележка зависнет в воздухе с другого края, но тут механик дал газ, и танк медленно въехал на импровизированный пандус. Подрабатывая тормозами, водитель осторожно провел машину по спуску. Внизу танк все так же аккуратно развернулся на месте. Командир машины торопливо отмахнул флажком и вместе с заряжающим полез на башню. Т-26 медленно перевалился через пути и направился к месту сбора.

— Хороший водитель, — кивнул комбат.

Водитель Турсунходжиева все делал в точности по наставлениям. Повинуясь взмахам руки своего командира, он в два приема подал танк с платформы, затем очень медленно съехал вниз, развернул танк, чуть проехал вперед и остановился. В башню полез только заряжающий, а Магомед, похоже, решил остаться и присмотреть за своим взводом. Хуже всего дела обстояли у Бурцева. Механик сгружаемой машины, судя по всему, был совсем зеленый. Танк успел дважды заглохнуть на платформе, затем, при попытке развернуться, часть левой гусеницы оказалась в воздухе. Командир машины резко замахал руками над головой, потом подбежал к раскрытому люку механика и, видимо, приказал выметаться, сопроводив свои слова недвусмысленным жестом. Водитель неловко выбрался наружу, и командир нырнул на его место. Осторожно газуя, он свел машину вниз, отогнал в сторону и вылез из танка. Механик понуро подошел к танку, но разбор оказался коротким. Командир рубанул воздух рукой прямо перед носом незадачливого танкиста, сказав что-то, по-видимому, весьма нелицеприятное, и яростно полез на башню.

— Водитель — дрянь, — подытожил Шелепин. — Как подумаю, что с такими в бой идти…

— Зато командир, похоже, ничего, — спокойно заметил комиссар.

— Ну и что, мне его за рычаги сажать?

— Ты чего кипятишься? — Комиссар невозмутимо закурил. — Пойдем в бой с тем, что есть.

— Мне бы хоть месяц — я бы этих гавриков в минимально человеческий облик привел, — в сердцах махнул рукой комбат.

— Нет у нас месяца. У нас даже недели нет, — Беляков глубоко затянулся. — И ты это не хуже меня понимаешь. Так что кончай жаловаться, ненавижу это. Ты коммунист, в конце концов.

— «…и мотор взревел с новой силой», — не удержался майор. — Ты бы лучше не меня, а начштаба нашего воспитывал.

— Его теперь пусть Особый отдел воспитывает, — помрачнел комиссар. — Никогда себе не прощу, что проглядел…

— Ладно, не казнись. Ты его не знал. Так, похоже, первую порцию сгрузили.

С шестнадцатой платформы лихо скатилась ремонтная летучка. На мгновение показалось, что фургон перевернется, но шофер виртуозно развернул машину на пятачке, перевалился через пути по заранее настеленным доскам и укатил к стоянке.

— Напомни мне переговорить с этим лихачом, — заметил комбат и дважды махнул флажком в сторону паровоза.

Трифонов ответил двумя свистками, затем эшелон плавно тронулся и почти сразу остановился, передвинувшись вперед ровно на одну платформу.

— Ас! — восхитился комиссар. — Надо будет ему благодарность куда-нибудь записать.

— Нужна ему твоя благодарность. Ты ему лучше портсигар подари.

— Может, он не курит.

Дверь паровоза открылась, и из нее свесилась маленькая фигурка. Сева резко повел флажком и снова скрылся в кабине. Комбат отмахнул танкистам, и разгрузка продолжилась. В этот раз сплоховал водитель из взвода Турсунходжиева. Т-26 бестолково дергался на платформе, наконец двигатель заглох, и командир машины подбежал к танку, судя по всему, кроя механика, на чем свет стоит. Внезапно на платформу вскочил маленький танкист и принялся что-то втолковывать командиру.

— Турсунходжиев, — определил комиссар. — Интересно…

Узбек что-то горячо говорил подчиненному, наставив на того указательный палец, затем решительно отодвинул его в сторону и, опершись животом на лобовой лист, начал объяснять водителю, делая странные движения руками.

— Да он ему показывает, как рычагами отрабатывать, — изумился комбат. — Ай, молодец узбек! Не дергай, говорит.

— Повезло Петрову со взводным, — кивнул комиссар.

Турсунходжиев отошел на край платформы и махнул водителю рукой. Танк снова завелся, чуть развернулся, затем, наконец, завел левую гусеницу на пандус. Командир взвода закивал и перебежал с платформы на наклонный съезд. Танк тем временем взобрался на шпалы обеими гусеницами и тут снова заглох. Взводный успокаивающе кивнул водителю и несколько раз повел руками к себе. Механик в который раз завел машину и теперь уже без приключений съехал вниз, развернулся и встал, поджидая остальных. Маленький узбек тем временем что-то еще раз сказал командиру экипажа. Тот кивнул и вместе с заряжающим забрался в башню.

— Что там произошло, Магомед? — спросил Петров, наблюдавший за развитием ситуации со стороны.

— Водитель — молодой совсем. Заволновался немного, — возмущенно ответил Турсунходжиев — Плохо, конечно, но нехорошими словами ругаться зачем? Тебе с ним воевать, ты его учи, а кричать не надо! Я ему все объяснил, как делать нужно.

— А что не приказал командиру танк сводить?

— Э-э-э, я же вам говорю, товарищ старший лейтенант. Водитель неплохой, просто нервничает. Если за него делать — он так и будет всего пугаться.

Командир роты восхищенно покачал головой. Магомед не побоялся взять на себя ответственность за возможную аварию ради того, чтобы вдохнуть уверенности в одного из своих бойцов. Петров знал многих, кто в такой ситуации предпочел бы не рисковать и сделал все сам.

— Что-то не так, товарищ старший лейтенант? — встревоженно спросил комвзвода.

— Нет, Магомед, все правильно. Объявляю тебе благодарность за отличную работу с личным составом.

— Служу трудовому народу! — Турсунходжиев вытянулся по стойке «смирно» и вскинул ладонь к танкошлему.

Петров, который сказал о благодарности скорее в шутку, поневоле тоже вытянулся и отдал честь.

— Вольно!

Состав снова дернулся вперед, подавая к разгрузке следующие четыре танка. В этот раз с четвертого пандуса должна была сгружаться вторая «тридцатьчетверка» взвода Нечитайло, и ротный побежал в хвост состава. Двадцатишеститонная машина располагалась на четырехосной тяжелой платформе. Нечитайло уже стоял рядом. Командир и водитель спрыгнули с танка и принялись что-то втолковывать взводному.

— Петро, в чем дело?

— Василь… Лейтенант Пахомов говорит, шо при погрузке заизжалы с торца. Може и зараз тоже так?

— С какого торца? У нас на торце — стрелка, там эшелоны пропускают. А за твоей «тридцатьчетверкой» еще пять танков! Комбат своего «слона» через борт сводить будет, а ты не можешь?

Нечитайло повернулся к Пахомову, тот стоял, опустив голову:

— Пахомов, в чем дело?

— Я не уверен, товарищ старший лейтенант, — тихо сказал танкист.

— Не слышу! — рев «тридцатьчетверки» Иванова, съезжавшей по второму пандусу, заглушал все звуки.

— Я сказал, что я не уверен! — крикнул покрасневший Пахомов, видно было, что слова даются ему нелегко. — Мой водитель даже передачи втыкать нормально не умеет!

— Тогда садись сам, — крикнул в ответ командир роты.

— Я… Нас готовили на БТ-7 и Т-26! — Пахомов, похоже, решил, что терять ему нечего. — Эту машину я не знаю! Я не хочу отвечать!

Танк Иванова ушел за поворот к автопарку.

— А как ты воевать будешь? — в сердцах спросил Петров. — Немцам тоже скажешь, что тебя не готовили?

— Как надо воевать буду, — угрюмо ответил лейтенант. — Средние и тяжелые танки положено сгружать с торцевой платформы. Я под сознательное выведение из строя идти не хочу.

— Понятно, — комроты с трудом сдерживался. — Лейтенант Пахомов, вы отказываетесь выполнить приказ?

— Я не отказываюсь, — Пахомов, похоже, уже понял, в каком положении он оказался.

— Лезьте в танк, оба!

Командир машины и механик переглянулись.

— Что рты раззявили? — чувствуя подступающее бешенство, процедил комроты. — Пахомов — на боеукладку, а ты — на место радиста. Быстро!

— Есть! — Пахомов полез на башню, водитель нырнул в передний люк.

Петров забрался в танк и уселся на место водителя. Ноги привычно легли на педали, и, взявшись за рычаги, старший лейтенант почувствовал, что успокаивается.

Механизированный корпус, в котором он начал службу, получил «тридцатьчетверки» еще весной, так что у танкистов было время познакомиться с новыми танками. Машина шла в войска тяжело. Выходили из строя коробки передач, непривычные дизели требовали ремонта уже через сто часов работы. Но, несмотря ни на что, Петров сразу влюбился в «тридцатьчетверку». Невиданное до сих пор сочетание брони, запаса хода, огневой мощи кружили голову. После стареньких БТ «тридцатьчетверка» казалась чудом. Это было его оружие, его меч. Это была его гордость. Поэтому, выводя 22 июня свой взвод из ангаров под бомбами немецких пикировщиков, он не ощущал страха — только веселую злость, предвкушение боя. Когда махина мехкорпуса разворачивалась для контрудара во фланг танковым дивизиям группы армий «Юг», у молодых командиров не было сомнений в исходе сражения. Главное — доехать до противника, а уж там все решится в лобовой схватке, броня на броню. Что враг может противопоставить такой силе, такому боевому духу? И пока корпус таял в бесплодных попытках догнать немецкие танковые клинья, пока батальоны сгорали в ежедневных слепых атаках, пока неисправные танки замирали по обочинам дорог, Петров, тогда еще лейтенант, скрипя зубами, твердил себе: «Машины ни в чем не виноваты. Мы просто не умеем воевать».

Горькое отрезвление первых недель войны сломало многих. Десятки тысяч бойцов и командиров, потеряв веру в себя, в свою страну, в свою армию, бежали при первом появлении врага, бросали оружие, сдавались в плен. Но другие продолжали драться, снова и снова бросаясь в бой. Уже не надеясь на то, что врага удастся выбить со своей территории, танкисты мехкорпуса продолжали атаковать. Без отставшей пехоты, без артиллерии, теряя танки один за другим, они шли вперед. Рота за ротой, батальон за батальоном, до последней машины били, останавливая немцев, заставляя переходить к обороне. Когда немецкий пехотинец бесстрашно забросил тяжелую плоскую мину на радиатор его «тридцатьчетверки», Петров вылез из медленно разгорающегося танка и застрелил смельчака из «нагана». Тогда, уходя в полный рост от горящей машины, лейтенант решил для себя, что, сколько бы ни было отпущено ему военного времени, он научится драться так же спокойно и умело, как эти люди в серых мундирах.

Пахомов вывел его из себя не столько незнанием своей техники, сколько этими словами: «Я не хочу отвечать». Командир обязан принимать решения и нести за них полную ответственность. Если бы лейтенант сказал: «Мы не можем безопасно спустить машину. Прошу вашей помощи», ротный понял бы его и назначил на этот спуск кого-нибудь из опытных водителей. По крайней мере, Пахомов показал бы, что заботится о танке, а не о собственной шкуре. Хуже всего было то, что с этим командиром ему, старшему лейтенанту Петрову, придется скоро идти в бой.

— Смотри внимательно, — бросил комроты водителю. — Ты на чем раньше был?

— На БТ, — водитель нервно сглотнул. — Товарищ старший лейтенант, я ж не отказываюсь. Просто не уверен я.

— Ладно, хватит. Запоминай, как я это делаю.

Оглушительно заревел дизель; лязгая траками, «тридцатьчетверка» осторожно вползла левой гусеницей на один из пандусов. Аккуратно подавая машину вперед, одновременно разворачивая ее, Петров подумал, что, вполне возможно, водителю этот навык просто не успеет пригодиться. Выругавшись, он отогнал эти мысли. Корма повисла в воздухе по четвертый каток, но танк уже стоял обеими гусеницами на пандусах. Еще немного, и он сполз на землю.

— Не глуши двигатель, — бросил комроты механику. — Пахомов, вылезай.

Командир роты и командир танка встали за газующей «тридцатьчетверкой». Из-за рева двигателя говорить приходилось в голос, но зато можно было не беспокоиться, что разговор услышит кто-то со стороны.

— Ты понимаешь, что я должен снять тебя с машины? — спросил Петров, глядя в глаза Пахомову.

Если бы сейчас он увидел на лице лейтенанта облегчение, комроты, не задумываясь, доложил бы об отказе выполнить приказ комбату и комиссару. Но Пахомов побледнел и что-то пробормотал.

— Не слышу!

— Не позорьте, товарищ старший лейтенант! Я не трус. Просто не хочу… Вредителем.

Похоже, это что-то для него значило. Этот маленький лейтенант даже не подумал о том, что, если Петров отстранит его от командования и доложит об отказе выполнять приказание, одним позором он не отделается. Ротный привык доверять своим суждениям. Пахомов не был трусом, но отчаянно боялся обвинения в умышленном выводе машины из строя.

— Хорошо. Первый и последний раз. Тебя как зовут?

— Витькой… В смысле, Виктором.

— Так вот, Витя, там, — старший лейтенант махнул рукой в направлении, которое считал западным, — нас никто не будет спрашивать — что мы умеем, а что нет. Боевую задачу поставят — и все. Или выполнишь, или сдохнешь. Не исключено, что и то, и другое вместе. Все.

Он повернулся и пошел к эшелону. В это время состав дернулся и передвинулся еще на одну платформу. За спиной ротного «тридцатьчетверка» заревела и, выпустив клубы вонючего дыма, поползла прочь. Следующим должен был разгружаться его танк, но в Осокине Петров был уверен, как в себя. У пандуса стоял, переминаясь с ноги на ногу, Нечитайло. Проходя мимо своего взводного, старший лейтенант, не останавливаясь, бросил:

— Такие вопросы ты должен решать сам.

Лейтенант не ответил. Его широкое, обычно добродушное лицо было напряжено, сдернув с головы шлемофон, он из-под ладони смотрел куда-то вверх.

— В чем дело…

— Чуете, товарищ старший лейтенант? — перебил его украинец. — Чи гудуть, чи ни? Не зрозумию…

Волнуясь, он всегда переходил на украинский. Старший лейтенант, похолодев, посмотрел в небо. Оно было чистым, но Петров уже услышал его — этот звенящий, на одной ноте гул.

— Воздух! — отчаянно закричал кто-то в голове состава, и тотчас сухо рявкнула зенитка, за ней другая, третья. Высоко в небе, западнее станции вспухли белые клочки разрывов. И между этими клочками на станцию неспешно шли двухмоторные, с широкими крыльями самолеты. Длинные, вровень с кабиной мотогондолы и ноющий, прерывистый звук моторов не оставлял места сомнениям.

— «Хейнкели»! — крикнул старший лейтенант. — Петро! Не стой там! Укройся где-нибудь!

— Воздух! Воздух!

Танкисты метались вдоль эшелона, кто-то нырнул под платформу, словно надеясь, что она защитит от бомбы.

— По машинам! — У Шелепина оказался необычайно сильный для его роста голос. — Продолжать разгрузку! Стрелки! По самолетам — огонь!

«Какой «огонь»? — лихорадочно соображал Петров, карабкаясь на платформу. — Они же на двух тысячах, не меньше!» Но в непрекращающийся лай зениток уже вплелось стрекотание пулеметов — с турелей, просто из люков танкисты лупили в небо. Самолеты были уже почти над станцией. Старший лейтенант рывком вздернул себя на танк. Из башни торчал Безуглый, и, положив ствол ДТ на край открытого люка, не целясь, бил вверх скупыми, короткими очередями.

— Ни хрена никуда не попадем! — сообщил он командиру. — Но так веселее!

— Где Васька? — крикнул комроты, и словно в ответ заработал дизель.

«Воткнет он мне сейчас машину», — лихорадочно пронеслось в голове у Петрова. Оттолкнув Симакова, он протиснулся в танк, с трудом пролез на место радиста и повернулся к водителю. Бледный до синевы Осокин смотрел прямо перед собой в открытый люк.

— Аккуратно, Вася… — начал было Петров.

— Командир, не мешай, — резко ответил водитель.

Лязгнули гусеницы, танк начал разворачиваться. Снаружи грохотали зенитки, на станцию наплывал гул чужих моторов, но Осокин работал четко, как на танкодроме. Он уже въехал на пандус, когда старший лейтенант услышал знакомый вой. В машине стало темнее, и он, не глядя, заорал, стараясь перекричать мотор:

— Не запирать люк! И рты откройте!

В этот момент кто-то словно ударил его по ушам. На мгновение ротному показалось, что из-под него выдернули сиденье и он куда-то проваливается. Снаружи что-то дробно застучало по броне, и тут танк тряхнуло. «Сбросило!» — пронеслась паническая мысль, но машина дернулась вперед. Еще один взрыв, чуть в стороне. Еще. «Тридцатьчетверка» скатилась с пандуса, развернулась, и в этот момент их накрыло второй волной. Двадцатишеститонная машина вздрогнула, двигатель заглох. Осокин, закусив губу, запустил дизель сжатым воздухом и повел машину вдоль состава. Взрывы прекратились.

— Вася, останови машину, — крикнул Петров.

Водитель непонимающе посмотрел на командира.

— Осокин, стой!

Механик быстро кивнул и перевел рычаги в нейтральное положение. В этот момент в танке стало светлее — неугомонный Безуглый открыл люк.

— Командир, одного подшибли! — крикнул он.

Радист и наводчик уже выбрались из танка, и выход прошел легче. Высунувшись по пояс из люка, Петров огляделся. Над станцией поднимались столбы дыма, в стоявшем рядом эшелоне занялось несколько вагонов. Бомбардировщики уходили на запад, один заметно отставал, растягивая за собой сизый шлейф.

— А-а-а, сволочь! — захохотал радист. — Не нравится! Жаль, добить некому.

— Почему некому? — Осокин высунулся из люка механика и внимательно смотрел в небо. — Вот сейчас и добьют. Смотри, командир!

С севера к бомбардировщикам мчались две точки.

— Не пойму, наши или нет? — Безуглый поднял руку козырьком к глазам.

— Наши, «ишачки», — кивнул старший лейтенант. — Где ж вы раньше были!

Теперь уже всем были видны толстые фюзеляжи маленьких, казавшихся игрушечными рядом с тяжелыми бомбардировщиками, самолетиков.

— Ну, сейчас они им дадут жизни, — зло усмехнулся водитель.

Командир промолчал. Слишком часто он видел на Украине, как валились к земле, полыхая, краснозвездные самолеты. Это только с виду бомбардировщик кажется беззащитным, а на деле может огрызнуться из пулеметов так, что мало не покажется. Однако у наших летчиков, похоже, было свое мнение на этот счет. «Хейнкели» собрались теснее, готовясь встретить «ишаки» огнем воздушных стрелков. Истребители, пользуясь преимуществом в высоте, бросились в атаку. У Петрова замерло сердце.

— Что они делают? — Безуглый в сердцах ударил кулаком по броне. — Их же сейчас изрешетят!

В небе послышался треск, словно рвали толстый брезент — заговорили скорострельные пулеметы бомбардировщиков. «Ишаки», не сворачивая, продолжали сближение.

— Им скорости не хватает, — тихо сказал Петров. — Они и так еле догоняют, если начнут вилять — немцы точно уйдут.

Теперь пулеметы трещали непрерывно. Танкисты молча смотрели, как два смельчака шли в самоубийственную атаку. Внезапно под крыльями первого истребителя полыхнуло, и в середину немецкого строя метнулись, растягивая дымный след, четыре огня. Мгновение спустя пламя ударило из-под плоскостей второго «ишачка». Огненные шары вспухли над «Хейнкелями».

— Ух ты! — восхитился Осокин. — Командир, чем это они их?

— Не знаю! — крикнул Петров. — Нет, ты смотри, что делается!

На глазах у всей станции немец вильнул в сторону и врезался в соседа по строю. Один из бомбардировщиков развалился, второй, кувыркаясь, пошел к земле.

— УРРАА!!! — Петров сорвал с головы танкошлем и бешено замахал им над головой.

Кричали все, Безуглый тряс пулеметом и хохотал, обычно невозмутимый Симаков вдруг выбил на крыше моторного отделения какую-то невообразимую чечетку. Строй «Хейнкелей» распался, самолеты со снижением уходили к линии фронта. «Ишаки» снова набрали высоту и атаковали подбитый зенитчиками бомбардировщик. В небе опять раздался треск разрываемого брезента. Немецкий самолет накренился, затем вдруг перевернулся и почти отвесно пошел вниз.

— Троих завалили, надо же, — прошептал старший лейтенант.

За все время боев на Украине он ни разу не видел, чтобы наши истребители вышли из воздушного боя победителями.

— Танк горит! — донесся истошный вопль от хвоста эшелона.

В десяти метрах от четвертого спуска, стоял, накренившись влево, Т-26. Над моторным отделением поднимался густой дым. К танку уже бежали люди. Из раскрытого люка вытаскивали водителя. Что-то с ним было не так…

— Ноги… У него ж ног нет, — сдавленно просипел наводчик. — Это что же…

— Симаков, отставить, — рявкнул старший лейтенант.

— Носилки! Санитаров!

Из башни доставали тела командира и наводчика, принесли огнетушители. Пожар удалось погасить, убитых накрыли брезентом, к подбитому танку уже цепляли буксирные тросы. Несмотря на близкие попадания, ни одна бомба не поразила эшелон, и разгрузка продолжалась — с первого и второго пандуса сползли «тридцатьчетверки». КВ, каким-то чудом спущенный на землю до бомбежки, стоял рядом с эшелоном. Шелепин дважды отмахнул с башни флажком, и состав передвинулся еще на одну платформу. Танк Петрова подъехал к машине комбата.

— Ну что, Ваня, как настроение? — невозмутимо осведомился майор.

— Нормально.

— Молодец. Видели, как наши их эрэсами разделали? Я такое на Халхин-Голе наблюдал, но чтобы так, в упор подойти… Соколы, одно слово, жаль, что поздновато их подняли. Значит, настроены по-боевому?

— Как всегда.

— Это хорошо. А то есть тут у нас такие командиры, которых вид смерти приводит в священный ужас и вызывает намокание штанов. Не повезло ребятам, — перескочил он внезапно, — бомба буквально в полутора метрах легла — осколки все в них… Много ли этой жестянке надо? Так, у вас еще три машины для разгрузки остались?

— Так точно.

— Тогда слушайте боевой приказ. Что-то соседний эшелон мне не нравится. Неорганизованно он как-то горит. Люди какие-то заполошно бегают. То ли у них командиров поубивало, то ли сбежали. Сходите, посмотрите, если надо — примите командование и возглавьте борьбу с пожаром. А то у них там, кажется, снаряды — рванут, не дай бог, будем летать по небу, как летчик Чкалов. Задача ясна?

— Да.

— Ну, выполняйте. Комиссар свою бандуру разгрузит — придет на помощь, у него подход к людям правильный. Возьмите с собой кого-нибудь из экипажа.

— Есть! Безуглый — со мной! Осокин, Симаков, ждать меня у машины!

Петров ловко соскочил с башни, рядом тяжело приземлился Безуглый. В руках радист по-прежнему сжимал ДТ.

— А это зачем? — спросил старший лейтенант.

— На всякий случай, — пожал плечами радист. — Вы бы, товарищ старший лейтенант, кстати, тоже наган прихватили. А то он у вас все время в танке болтается.

— Забыл после этих перетаскиваний нацепить обратно. Ладно, хрен с ним.

Они перелезли через пустые платформы, затем обогнули штабели бревен и выбежали к горящему эшелону. Передние четыре вагона дымились, кое-где сквозь доски прорывалось пламя. Возле них бестолково суетились несколько бойцов — одни пытался сбивать огонь шинелями, другие лопатами швыряли песок на тлеющие стенки. За паровозом что-то полыхало, маслянистый, черный дым затягивал пути перед эшелоном.

— А где остальные? — Петров лихорадочно огляделся. — Безуглый, давай в хвост — собирай всех, кто под руку попадется. Я посмотрю, что там горит.

— Товарищ старший лейтенант, — сержант взял пулемет наперевес, — давайте лучше вместе — надежней как-то!

Но комроты уже бежал вдоль состава. Он был в двух вагонах от пожара, когда из дыма перед паровозом появилась группа красноармейцев. Кашляя, растирая слезящиеся глаза, они жадно хватали воздух. Впереди бежал высокий широкоплечий старшина с совершенно черным от копоти лицом. Бойцы, пытавшиеся тушить пожар, бросили работу.

— Тикайте, хлопцы! — хрипло крикнул закопченный здоровяк. — Там не продерешься — битум горит! Надо к хвосту и со станции, пока не поздно.

— Отставить! — заорал Петров. — Прекратить панику!

Он подбежал к людям.

— Где командиры?

— Бомбой убило! — крикнул кто-то из красноармейцев.

— Что, всех сразу?

— Они под платформу полезли, а туда бомба угодила… — рыдающим голосом ответил другой. — Всех троих на куски! Товарищ командир, у нас тут снаряды — сейчас рваться начнут! Тикать надо!

— К-куда тикать? — от бешенства Петров начал заикаться.

В первые недели он видел немало подобных сцен, и люто возненавидел эту привычку людей: перед лицом опасности превращаться в стадо. Больше всего злило то, что пока одни, несмотря ни на что, пытались делать дело, другие бросали все и, обезумев от страха, любой ценой старались спасти свою жизнь, с его, старшего лейтенанта Петрова, точки зрения совершенно никчемную. Слишком много хороших ребят сгорело на глазах у комроты-1, и он не находил оправдания трусости. В конце концов, он-то никуда не бегает и не орет! Хотя очень хочется.

— Слушай мою команду! Пожар необходимо потушить! За штабелями — цистерна с водой. Вы двое — бегом к соседнему эшелону! Найдите майора Шелепина, скажите — Петров просит танк, отбуксировать цистерну. Остальные — продолжаем сбивать огонь! Где паровозная команда?

— Сбежали! — злобно ответил старшина. — Чего ждать-то? Там порох, заряды к стапятидесятидвухмиллиметровым! Если пыхнет — все изжаримся, а потом и снаряды рванут. Уходить надо!

— Сейчас собьем замки и начнем выносить заряды и тушить пламя внутри, — не обращая внимания на паникера, обратился к бойцам Петров — вы двое — берите ломы…

— Чего его слушать? — заорал здоровяк. — Бегите, пока не поздно.

— Ах ты, сука, — задыхаясь от ярости, старший лейтенант попытался нащупать отсутствующую кобуру.

— А где твой наган-то? — ядовито спросил старшина. — Еще сукой лается!

Он шагнул вперед, и вдруг резко, не замахиваясь, ударил танкиста в челюсть. Это было так неожиданно, что тот даже не попытался уклониться. Перед глазами старшего лейтенанта заплясали зеленые огоньки, ноги подкосились, и он упал на колени. Рот наполнился кровью, голова отяжелела. Петров как-то отрешенно подумал, что, пожалуй, до сих пор он таких ударов не получал.

— Бежим! — голоса доносились, как сквозь вату.

Его сбили с ног, перед лицом замелькали сапоги, кто-то наступил на руку, выругался. Петров захрипел и, перевернувшись на живот, попытался подняться. Чьи-то руки поддержали за плечи.

— Товарищ старший лейтенант, — перед глазами расплывалось встревоженное чумазое лицо в сбитой набок пилотке.

Ему помогли сесть. Сбежали не все, у вагонов осталось семеро бойцов. Они окружили танкиста, переминаясь с ноги на ногу, в их глазах ясно читался страх.

— Надо… Надо тушить… — сипло пробормотал Петров. — Надо вернуть… Остальных.

Он посмотрел вслед дезертирам, те уже почти добежали до конца штабеля и вдруг, как по команде, остановились, задние налетели на передних.

— Назад!

Петров, шатаясь, встал на ноги. Из-за спин он не мог видеть, что происходит, но этот властный голос комроты-1 знал хорошо.

Беляков с утра не надел комбинезон, и на серой гимнастерке были прекрасно видны и шпалы в петлицах, и комиссарская звезда на рукаве.

— А-а-а! Чего его слушать! Бей! — заорал знакомый голос.

Эти люди, минуту назад бывшие бойцами Красной Армии, уже совершили преступление. Сознавая, что назад пути нет, они из стада превратились в стаю. Старший лейтенант с ужасом смотрел, как спины качнулись вперед. Дезертиры заревели, распаляя себя, и тут грохнул выстрел, затем другой.

— Убил! — завопил кто-то в толпе.

— Трусов и паникеров буду расстреливать на месте! — надсаживаясь, прокричал комиссар.

Убитый им старшина дернулся последний раз и затих, из-под головы натекало красным. Глядя в белые от животного ужаса глаза остальных, комиссар увидел, что опоздал. Эти люди перешли грань, за которой их было уже не дозваться. Беляков понял, что сейчас его разорвут и, сдерживая подступающую панику, приготовился применить оставшиеся пять патронов с пользой.

Пулеметная очередь выбила пыль между ним и дезертирами. Безуглый, забравшись на штабель, пристроил пулемет на бревно. Сверху вся сцена была перед ним как на ладони.

— Товарищ батальонный комиссар! — голос сержанта звенел то ли от напряжения, то ли от больного какого-то веселья. — Разрешите приступить к расстрелу паникеров! Я эту контру тут с одной очереди положу!

— Отставить, товарищ сержант! — металлически выговаривая каждое слово, ответил Беляков.

— А чего отставлять, — Безуглый уже завелся. — Согласно приказу…

— Я сказал: «отставить», — обернувшись, рявкнул комиссар. — Это мне решать, а не тебе.

Беляков шагнул к дезертирам — те попятились в ужасе. Стиснув зубы, он взял себя в руки. Эти люди изменили присяге, бросили свой пост, могли убить его, и больше всего ему хотелось сейчас скомандовать радисту: «Огонь». Он имел на это право. Комиссар медленно убрал наган в кобуру.

— На сегодня хватит, — тихо сказал он. — Безуглый, приведи наших машинистов и подгони танк — отбуксировать цистерну. Доложите начальнику станции — пусть пришлет пожарных, что бы там у него не горело. А вы… Возвращайтесь к работе, огонь дальше пропустить нельзя.

Бойцы переглянулись, затем повернулись и побежали к горящим вагонам. Комиссар посмотрел на человека, спасшего ему жизнь.

— Товарищ сержант, вам что, дважды повторять нужно?

Танкист неловко соскочил со штабеля, лицо его было белым.

— Товарищ батальонный комиссар, разрешите? — его прорвало. — Вам нельзя с ними оставаться, эта сволочь…

— Что, колотит? — участливо спросил Беляков. — Ничего, сейчас полегчает. Идите, я уж тут как-нибудь сам разберусь.

— Товарищ батальонный комиссар…

— Исполнять!

— Есть!

Радист повернулся и, пошатываясь, пошел прочь, сделав несколько шагов, он тяжело побежал. Комиссар посмотрел ему вслед, потер подбородок и пошел туда, где два десятка бойцов пытались потушить пожар. Подойдя, он увидел, что дело плохо. Два первых вагона, несмотря на отчаянные усилия красноармейцев, разгорались. Едва в одном месте удавалось сбить огонь песком или шинелью, в другом по доскам ползли языки пламени.

— Не выходит ни хрена, — хрипло сказал красноармеец в разорванной гимнастерке. — Водой нужно. Воды мало.

Это был один из тех бойцов, что остался с Петровым. В словах его не было паники, просто угрюмая констатация факта.

— Отставить, товарищ боец, — ответил Беляков, принимая ведро с водой от подбежавшего красноармейца и выплескивая его на обуглившиеся доски. — Если бы ничего не делали, он бы уже давно взорвался.

— Он так и так взорвется, — сказал красноармеец, сбивая огонь шинелью. — Надо двери открыть и картузы выбрасывать.

— Если откроем — туда воздух пойдет, что в твою топку. Да все, дождались уже.

Между штабелем и эшелоном к ним полз Т-26 с цистерной на прицепе. Обгоняя танк, к пожару бежали несколько красноармейцев-железнодорожников во главе с лейтенантом и паровозная бригада имени героев КВЖД.

— Товарищ Беляков, зачем понадобились? — Трифонов казался совершенно спокойным, словно и не двигал десять минут назад состав под бомбами.

— Такое дело, нужно отцепить четыре передних вагона и оттащить по-быстрому в какой-нибудь тупик, а лучше в поле.

— А потом?

— А потом драпать с паровоза как можно быстрее — в вагонах артиллерийский порох.

— Товарищ батальонный комиссар, разрешите? — вмешался лейтенант-железнодорожник. — Боеприпасы бросать нельзя! Это военное имущество! Мы танкистам не подчиняемся…

— Хватит! — рявкнул Беляков. — Товарищ Трифонов, приступайте! Под мою ответственность!

Трифонов переглянулся со стариком, кивнул и хлопнул по плечу младшего машиниста:

— Севка, танкистов доразгружаешь сам. Попросишь у них кого-нибудь в кочегары себе. Там два раза подвинуть осталось. Пойдем, дядя Фаддей.

— Пойдем, Вася. Эх, совсем нашу команду растащили, сперва Сему ранило, теперь… — он махнул рукой. — Там пути-то впереди целы?

— Целы, целы, — закивал один из красноармейцев. — Только битум горит — все в дыму.

— Ну и ладно, эта ветка как раз на заводскую, там пустырь хороший.

Оба повернулись и бегом бросились к паровозу. Сева молча полез между вагонами. «Овечка» стояла под парами, так что как только машинист и кочегар исчезли в кабине, раздался свисток и состав вздрогнул. Горящие вагоны отцепились, и паровоз с пылающим грузом ушел в дым. Бойцы молча смотрели вслед. Комиссар повернулся к лейтенанту:

— Желаете письменный приказ, товарищ лейтенант? Правда, задним числом, но уж извините…

Не дожидаясь ответа, он вытащил из планшета блокнот и карандаш. Быстро набросав несколько строк, Беляков размашисто расписался и протянул листок железнодорожнику. Тот сложил листок вдвое и, не читая, сунул в карман. Комиссар повернулся к Севе:

— Товарищ машинист, батальон ждет. Возвращайтесь к работе.

— Мне кочегар нужен.

Сева словно повзрослел лет на пять — перед комиссаром стоял мужчина.

— Будет вам кочегар, товарищ…

— Кривков.

— Товарищ Кривков. Я пять лет на железке проработал, в том числе и кочегаром. Идите, я догоню.

Машинист товарищ Всеволод Кривков в последний раз посмотрел туда, где скрылся паровоз с его бригадой, и ушел к своему составу. Беляков посмотрел на людей из эшелона и железнодорожников.

— Товарищ лейтенант, принимайте эшелон. Насколько я понял, командиры погибли. Разберитесь, чье это хозяйство, ну да не мне вас учить.

— Но, товарищ батальонный комиссар… — лейтенант, похоже, был далеко не рад свалившемуся на него «богатству».

— Давайте, давайте, — нетерпеливо кивнул Беляков. — Мне, извините, некогда. Мы, видите ли, на войну идем. Так что с этим добром разбирайтесь сами.

— А убитый, там, — лейтенант мотнул головой назад.

— Ах этот. Это был паникер. Пытался подбить бойцов на дезертирство. В соответствии с требованиями дисциплинарного устава я применил оружие для восстановления порядка.

Лейтенант побледнел.

— Вы его…

— Я его расстрелял. Можете доложить в прокуратуру, если она тут у вас есть. Моя фамилия вам известна. А теперь, если вы позволите, мы поедем. Петров!

Комиссар и комроты забрались на моторное отделение. Беляков дважды стукнул кулаком по гулкой броне, крикнул: «Поехали!», и танк, обдав всех синим дымом, развернулся через пути и пополз обратно. Петров сидел, привалившись к башне, и осторожно трогал челюсть. Челюсть болела нестерпимо, но вроде бы осталась цела, хотя рот открывался мучительно. Хуже всего было то, что два зуба навсегда покинули свои законные места. Он осторожно помотал головой и тихо зашипел. Беляков покосился на старшего лейтенанта, посмотрел на ремень, где должна была быть кобура. Покачав головой, комиссар принялся счищать с рукава грязь и копоть. Танк выехал из-за штабеля и двинулся обходить эшелон с хвоста. Беляков дернул Петрова за рукав, и оба соскочили с машины. Старший лейтенант сунулся было лезть через платформу, но комиссар прихватил его за ремень. По лицу Белякова комроты-1 понял, что разговор предстоит неприятный. Беляков достал портсигар, раскрыл и предложил старшему лейтенанту. Петров вежливо отказался. Комиссар кивнул и, встряхнув коробок, достал спичку, но закуривать почему-то не стал.

— Я тут у этого… — он запнулся, но старший лейтенант как-то сразу понял, о ком речь. — Документы посмотрел. Представь себе — комсомолец. Чего-то там даже организатором был. Вот живет такой человек, и все у него в порядке. Взносы платит, на политзанятиях выступает, конспектирует. А потом приходит время, и оказывается, что человечек наш — гнида последняя, но все это время успешно свою сущность скрывал. А?

Петров промолчал.

— Я чего злюсь-то: ни одного немца еще не убил, а уже своего шлепнул. Хотя какой он, к черту, свой. Ладно, прелюдию закончил, теперь к делу. Я вот чего интересуюсь, товарищ старший лейтенант: где ваше личное оружие?

— В танке осталось, — пробормотал Петров.

— В та-а-анке, — передразнил Беляков. — А, между прочим, товарищ старший лейтенант, скота этого должен был ты застрелить, как только он рот раскрыл. Он ведь раскрыл? А ты вместо этого сам по зубам схлопотал. Такие проявления нужно в зародыше давить. Если бы не Безуглый… Вырази, кстати, ему благодарность от моего имени. От тебя не ожидал, Петров. Ты понял меня?

— Понял, товарищ батальонный комиссар.

— Надеюсь. Ладно, пошли. Буду вспоминать, как там уголь в топку кидать положено. И папиросу возьми, теперь можно.

Петров взял папиросу, и комиссар наконец закурил. Затем одним рывком вздернул себя на платформу и побежал вдоль состава. На вопросительный оклик комбата Беляков махнул рукой в сторону паровоза. Шелепин кивнул и приготовил флажок. Петров подошел к своему танку. Экипаж стоял у люка механика и курил. Осокин сидел на броне рядом со своим люком, рядом, на крыле, лежал ДТ. Увидев командира, танкисты подобрались. Безуглый, схватив пулемет, полез в танк, впопыхах приложился обо что-то внутри, выматерился.

— Товарищ сержант, — позвал старший лейтенант. Говорить тоже было больно.

Внутри залязгало, из амбразуры курсового пулемета вылез ствол ДТ и со щелчком встал в шаровую установку.

— Комиссар тебе выражает персональную благодарность.

— Служу трудовому народу, — мрачно донеслось из машины.

— Я там пойду, послежу за разгрузкой, — он вздохнул. — Сержант Безуглый остается за старшего. Раз уж ты такой инициативный и предусмотрительный.

— Есть, — Безуглый высунулся из люка и молча протянул командиру кобуру с «наганом».

— При первой возможности сплавлю тебя на командирские курсы, — мстительно сказал Петров, пристегивая оружие.

— А ротный дело говорит, — вдумчиво заместил Симаков, когда старший лейтенант отошел подальше. — Характер у тебя, Сашка, въедливый, шило, опять же, в заднице… Прямая дорога в командиры.

— Да какой из него командир, — снисходительно ответил растянувшийся на крыше моторного отделения водитель. — Ему в цирке выступать. Клоуном.

— Разговорчики, — неожиданно рыкнул сержант.

— Ты чего, Сашка? — возмутился наводчик. — Я чуть махорку не рассыпал.

— Оба в танк, быстро, — скомандовал Безуглый. — Васька, проверь аккумуляторы, чтобы в следующий раз воздухом не запускать.

— Дорвался, — проворчал Осокин, вползая на свое место.

Остаток разгрузки прошел без приключений Сева подавал состав точно, как его наставник. Наконец последний танк съехал с платформы и ушел в сторону автобазы. Комиссар сполоснул лицо из ведра с мутной водой. Натянул гимнастерку и, пожав, как равному, руку юного машиниста, спустился с паровоза.

— Ну и какого черта ты на паровоз полез? — ворчливо встретил Белякова комбат. — Молодость решил вспомнить? Кого другого не мог послать уголь кидать?

— Уголь в топку, между прочим, тоже надо уметь бросать, — спокойно ответил комиссар. — И потом, почему «вспомнить»? Не такой уж я старый. На кой я тебе тут нужен был?

— Воодушевлять и контролировать, — объяснил комбат. — А вдруг я какой-нибудь акт саботажа совершу?

— Да ну тебя, — отмахнулся Беляков. — Ты однообразен, ей-богу.

— Ладно, ладно. Поехали, а то батальон уже почти весь на сборном пункте. Та-а-ак, а это кто еще?

Между путями по направлению к танкам ехал мотоциклист.

— Командир, — определил Шелепин, — что-то у меня нехорошие предчувствия. Или это по поводу твоих методов наведения дисциплины и прочих самоуправств, или это офицер связи. Даже не знаю, что хуже.

Мотоцикл остановился рядом с КВ — и машина и человек были белыми от пыли. Младший лейтенант, как теперь было видно по едва различимым кубарям, снял мотоциклетные очки, посмотрел на танкистов усталыми, воспаленными глазами и хрипло спросил:

— Товарищ майор, это 112-я танковая дивизия?

— Э-э-э, — протянул Шелепин. — А не могли бы представиться, товарищ младший лейтенант?

— Младший лейтенант Кузнецов, делегат связи Полевой службы штаба 27-го стрелкового корпуса. У меня пакет для командира батальона 112-й танковой майора Шелепина.

— Я Шелепин, — ответил комбат, расстегивая комбинезон.

Достав командирское удостоверение, он протянул его лейтенанту. Тот некоторое время смотрел на книжку мутными глазами, затем кивнул, и, достав из полевой сумки пакет, протянул его майору. И пакет, и держащая его рука мелко дрожали.

— Что с вами? — спросил комбат, ломая печать.

— Ничего, товарищ майор. Трое суток на ногах — немного устал.

Шелепин пробежал глазами листок бумаги и заметно помрачнел.

— Читай, — он сунул листок комиссару и повернулся к связному. — Давайте, товарищ младший лейтенант, я распишусь и отпущу вас. На вашем месте я бы по возвращении попросился поспать хотя бы часа четыре. А то так за рулем уснете.

— Есть попросить поспать… Разрешения, — невпопад ответил лейтенант и, вытащив из сумки журнал, подал его комбату.

Шелепин покачал головой, сам раскрыл журнал на нужной странице и, достав химический карандаш, расписался. Делегат уже спал, свесив голову на грудь, мотоцикл вместе с хозяином опасно накренился. Майор, покачав головой тряхнул младшего лейтенанта за плечо.

— Есть! — встряхнулся тот.

— Езжайте-ка обратно, товарищ Кузнецов, — мягко сказал майор. — И по дороге не останавливайтесь, а то уснете.

Младший лейтенант молча кивнул, с третьей попытки завел мотоцикл и укатил.

— Ну что, прочитал? — сквозь зубы спросил Шелепин.

— Прочитал, — кивнул комиссар.

— Черт знает что, — в сердцах махнул рукой комбат. — Вместо того чтобы бить всем кулаком, будем давать щелбаны батальонами.

— Я тебя не понимаю, — покачал головой Беляков. — Ты мне в эшелоне все уши прожужжал: «надо атаковать, надо наступать». Вот тебе наступление — и ты опять недоволен. Ты жаловался, что нас высадили без пехоты и артиллерии? Вот тебе и пехота, и артиллерия — целая дивизия. Чего тебе еще надо?

— Ты что, не понял? — зло сказал майор. — Дивизию растащат по батальонам поддерживать пехоту!

— И что в этом плохого-то? — удивился комиссар.

— А то, — майор махнул рукой. — Ладно, вечно забываю, что ты политработник.

— Ну-ка, ну-ка, — напрягся Беляков. — И что такого в том, что я — политработник?

— Ладно, Миша, забыли, — комбат застегнул комбинезон и собрался было лезть на танк, но комиссар придержал его за плечо.

— Товарищ майор, вы не могли бы задержаться, — в голосе комиссара проскочили нехорошие нотки, и Шелепин резко повернулся. — Так что ты там вечно забываешь насчет политработников?

— Что с тобой такое, Михаил? — удивился комбат.

Комиссар, не мигая, смотрел ему в глаза. Майор выдержал взгляд. Беляков вздохнул и похлопал Шелепина по плечу:

— Извини, сорвался. Но ты меня иногда беспокоишь.

— Чем же? — улыбнулся комбат.

— Во-первых, — Беляков посмотрел в сторону — я не всегда буду твоим комиссаром. Мало ли что. Меня могут перевести, могут убить, в конце концов. У тебя что на уме, то и на языке, постарайся сдерживаться, пожалуйста. Слово не воробей.

— Ладно, ладно, ты мне это уже говорил, — засмеялся Шелепин.

— И еще раз скажу. Но не это главное. — Комиссар помолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли подбирая слова. — Я знаю тебя три года, ты очень хороший и грамотный командир. Но, видишь ли… — он запнулся.

— Ну, договаривай, — посерьезнел комбат.

— Понимаешь, ты как-то… Всегда в оппозиции. Сколько помню, ты всегда гнешь свою линию. Нет, это, в общем, нормально, что у тебя есть свое мнение. Только понимаешь, оно почему-то всегда идет вразрез с мнением большинства, и командования тоже. Тебе сколько лет? Тридцать шесть. А все еще майор. Другие в этом возрасте уже дивизиями командуют.

— Да и ты, Миша, что-то в батальонных комиссарах засиделся, — насмешливо ответил Шелепин.

— Подожди, дай договорить, — комиссар, похоже, наконец собрался с мыслями. — Я твою прямоту очень уважаю, но иногда мне кажется что ты ею просто упиваешься. В ущерб делу, кстати. Пойми, это проще всего — резать правду-матку. А вот просто взять и без разговоров, спокойно, грамотно исполнить приказ…

— Я что, когда-то не исполнял приказы? — тихо спросил Шелепин.

— Нет, я не о том, — досадливо поморщился Беляков. — Видишь ли… Вот сейчас, к примеру, ты недоволен тем, что нас распределяют по дивизиям. Нет, вполне возможно, ты прав. В конце концов, тактику танковых войск ты знаешь лучше меня. Но я тебя очень прошу, не показывай этого нашим ребятам. Пойми, им и без того страшно и мутно. Война пока не в нашу пользу идет, у многих первый бой. Если при этом ты еще с кислой рожей дашь им понять, что они выполняют неправильный… С твоей точки зрения неправильный приказ… Ты понимаешь, какое у них будет настроение?

— Постой, — попытался вставить слово майор.

— Нет уж, дай договорить, — резко оборвал товарища комиссар. — Может быть, мы уже сегодня пойдем в бой. Может, уже к вечеру большинство из нас погибнет. И я хочу, чтобы наши мальчишки были уверены, что они дерутся не напрасно. Что это не ошибка. Ты понял меня? Не могу как следует выразить.

— Ничего, я тебя понял, — комбат задумчиво потер подбородок. — Черт, никогда об этом не думал. Ладно, обещаю, кислой морды делать не буду. А теперь, если ты не возражаешь, давай закончим политинформацию, а то как бы наше хозяйство без нас там не учудило чего. Я Петрова поставил, он, конечно, парень толковый…

Недоговорив, он подпрыгнул, вскарабкался на гусеничную полку и полез на башню. Махнув из люка комиссару, он крикнул вниз: «Поехали», и КВ, натужно взревев дизелем, пополз в сторону автопарка. Комиссар подбежал к своей «тридцатьчетверке», с разбега вскочил на лобовую броню, ухватившись за пушку и перекинув ноги внутрь, уселся на краю башни. Машина зарычала и, лязгая траками, пошла вслед за танком комбата.

Автопарк представлял собой заасфальтированную площадку, окруженную высоким деревянным забором. За забором располагались гаражи, ремонтные мастерские, столовая. У ворот стоял танкист с карабином, еще один с биноклем ходил по крыше двухэтажного кирпичного дома. Похоже, что большая часть машин была передана в армию по мобилизации; у одной из стенок стояли рядком два фургона-полуторки с надписью «Хлеб», автобус на той же базе с наполовину разобранным мотором и совершенно разукомплектованная черная «эмка». Закрытые брезентом танки выстроились в два ряда посередине двора. «Летучка» ремонтников, словно опасаясь попасть под гусеницы боевых машин, встала в самом углу, возле низкого здания с выцветшим плакатом: «Слава шоферам-передовикам». Под плакатом располагался стенд с колонкой фамилий, видимо, тех самых передовиков. Сами ремонтники ковырялись в моторах двух Т-26.

Пятидесятитонная туша КВ вползла во двор, домолачивая остатки разломанного танками дорожного покрытия. Почему-то от этого сочетания доски почета неизвестных ему шоферов-ударников и разжеванного в куски асфальта комиссару стало особенно тоскливо. Еще два месяца назад в этих гаражах стояли грузовики, фургоны, диспетчеры отправляли машины на стройки, заводы. В столовой обедали водители, рабочие, служащие. Здесь работали люди, здесь кипела жизнь. Теперь автопарк опустел, машины разобраны в воинские части, шоферы в армии, кто-то, возможно, уже погиб. А их двор со старательно нанесенной белой краской разметкой разбит гусеницами, и его придется укладывать заново. Подумалось даже, что, возможно, следовало встать где-нибудь на улице, чтобы не портить людям хозяйство. Беляков невесело усмехнулся — о чем он думает? Уже сегодня, возможно, батальон пойдет в бой, а он горюет о разбитом асфальте. Комиссар немедленно отогнал эту мысль — война не оправдывает бесхозяйственность. Убежденный коммунист, он даже наедине с собой старался соблюдать партийную дисциплину, считая невозможным и неприличным воспитывать в людях верность советской власти, если сам не готов быть верным ей до конца. Ехидный и циничный Шелепин нередко посмеивался над такой убежденностью, не зная, как глубоко ранят друга его острые замечания. «Ты, Миша, не человек, а лом. Прямой, несгибаемый, железный и тупой», — любил поддеть комиссара комбат еще в то время, когда оба работали в училище. В глубине души комиссар считал эти слова не только вредными, но и несправедливыми — с людьми он ладил гораздо лучше, чем желчный Шелепин, не стеснявшийся в лоб высказать человеку все, что о нем думает. Тем не менее Беляков не мог не признать, что майор, несмотря на скверный нрав, имеет много друзей, в то время как он сумел сойтись характером только с Шелепиным.

Комиссару хотелось думать, что люди, привыкшие к компромиссам, просто чувствуют себя неуютно с человеком, который жестко спрашивает и с себя, и с окружающих. Но временами, когда Беляков засиживался до поздней ночи в своем кабинете в училище, ему начинало казаться, что окружающим просто не по себе от его привычки делить все на «черное» и «белое», не признавая оттенков. Может быть, именно по этой причине от него ушла Аля. Несмотря на его мольбы, на просьбы хотя бы объяснить почему — просто собрала немногие свои вещи и уехала из военного городка. Беляков, знал, что у нее никого не было, она и сейчас жила с матерью в Кашире. Он даже приезжал к ним, но Аля смотрела, как чужая, и это было так тяжело, что никакого разговора не получилось…

«Тридцатьчетверка» встала, и задумавшийся было комиссар качнулся вперед, едва не приложившись лбом о край люка. Сдержав ругательства, Беляков решил, что, пожалуй, пора надевать танкошлем.

— Мишка, не спать! — крикнул комбат, спрыгивая с танка. — Утро еще, а он уже носом клюет! Давай сюда, тут наши орлы какое-то собрание устроили. Пойдем, послушаем.

Беляков уже и сам видел, что чуть не половина батальона собралась у «тридцатьчетверки» Петрова. Башня танка была чуть развернута, и комроты-1 стоял на крыле, держась за выглядывающую из-под брезента пушку. Судя по резким движениям свободной руки, старший лейтенант что-то объяснял танкистам. Водитель Белякова заглушил дизель, и до комиссара донеслось:

— Главное — не стоять. Встали — все, считайте себя покойниками, — маневрировать нужно. Просто чтобы прицел им сбить. Если ты, как кабан, вперед прешь на одной передаче — только задачу им облегчаешь. Дальше — обзор из машины хреновый, так что из люка иногда нужно выглядывать. Лучше рискнуть, чем вслепую лезть неизвестно куда…

Комиссар спрыгнул на землю и быстрым шагом направился к собравшимся. Петров, похоже, делился с новичками боевым опытом. В принципе, комроты-1 был парень надежный, Беляков даже собирался предложить ему вступить в партию, но, увлекшись, человек может легко наговорить лишнего. Комбат уже стоял позади танкистов, но старший лейтенант ничего не замечал, а остальные слушали так внимательно, что просто не обратили внимания на подошедших.

— Если в вас попали — не паникуйте. Запаниковали — тоже, можно сказать, готовы. Сперва проверьте — горит машина, или нет…

Беляков шагнул было вперед, собираясь пресечь эти паникерские разговоры, но Шелепин, оглянулся и, подмигнув, махнул рукой, словно говоря: «Ну дай ему еще повыступать».

— Если не горит — попробуйте завести. Не вышло со стартера — попытайтесь сжатым воздухом. Исправный танк бросать нельзя — это преступление. Если машина все-таки загорелась — покидайте ее быстро, но, опять же, без паники: без головы выпрыгивать — зацепитесь за что-нибудь, повиснете и изжаритесь ни за понюх табаку. Есть возможность — снимите пулеметы, чтобы было с чем продолжить бой.

Комбат еще раз обернулся и с усмешкой кивнул в сторону выступающего: вот, мол, человек дело говорит, а ты его оборвать хотел. Беляков наклонил голову, признавая, что был неправ. Петров говорил спокойно и деловито, комиссар поневоле начал сравнивать его слова с собственным опытом, приобретенным на финской войне.

— Товарищ преподаватель, разрешите вопрос? — подняв руку, громко сказал Шелепин.

Петров осекся, танкисты дружно, как по команде, повернулись к майору. У всех был какой-то виноватый вид, кто-то тихо выматерился. Первым опомнился Петров. Оттопырив нижнюю губу, он выпятил живот и важно кивнул:

— Спрашивайте, курсант Шелепин!

— Товарищ преподаватель, какие меры следует принимать при бомбардировке противником походной колонны с воздуха? Ну, кроме, конечно, «не паниковать».

— Хороший вопрос, товарищ курсант, — не меняя выражения лица, значительно кивнул Петров.

В толпе послышались смешки.

— Во-первых, следует уяснить, что, как и в случае с артиллерийским обстрелом, основное — это маневр. Как показала практика, для того чтобы уничтожить или повредить танк, нужно либо прямое попадание, либо положить бомбу очень близко…

Смех смолк — последствия от одной такой положенной близко бомбы они видели час назад. Петров перестал кривляться и сделался серьезен.

— На Украине нас бомбили несколько раз — пикировщики и один раз — истребители. У «мессеров» бомбочки маленькие, они идут на малой высоте и бросают их по одной. В нас не попали ни разу. Вот «певун» — другой разговор. Он падает почти отвесно, — старший лейтенант показал ладонью, как атакует пикировщик. — В нижней точке отцепляет бомбу. Бомба тяжелая, килограмм 200. Точность у них очень высокая. Так что если бомбят «певуны», нужно смотреть в оба. Как только бомба отделилась — нужно на полной скорости резко сворачивать в сторону. Если прямо идти — могут попасть. Если бросили машину в сторону — все, он промахнулся.

Петров помолчал.

— У нас в батальоне нашлись два деятеля… Когда началась бомбежка — остановили машины, выскочили и полезли под них. Прятаться, — он криво ухмыльнулся. — В один танк попали… Днище и борта в землю вбило, остальное вокруг раскидало. А с другим еще смешнее вышло. Бомба прямо перед машиной легла, и все осколки под днище пошли. Танк хоть бы хны, а экипаж — в мясо.

— А если не под танк, а в сторону отбежать? — спросил кто-то из танкистов.

— Можно и в сторону… — громко сказал комиссар.

Танкисты снова обернулись назад.

— Только такой хитроумный маневр будет расцениваться как дезертирство, — комиссар говорил спокойно, четко выговаривая каждое слово. — Со всеми вытекающими.

Наступила гробовая тишина.

— Объявлена Отечественная война, товарищи, и вместо того чтобы прикидывать, как бы так похитрее и понадежнее покинуть свой танк, вам бы подумать, как будете на нем драться. Товарищ Петров вам рассказывает, как нужно действовать в бою, чтобы выполнить боевую задачу… — голос Белякова потяжелел. — Но, похоже, не в коня корм. Кое-кто уже думает, как бы в сторону отбежать.

Танкисты молчали. Комиссар обвел взглядом собравшихся и вздохнул:

— Я, понимаю, вам страшно, но…

Он вдруг понял, что ему нечего сказать этим молодым ребятам. Комиссар давным-давно приучил себя побеждать страх. Еще в тридцать втором, когда молодой красноармеец Беляков гонялся за басмачами по Туркестану, он осознал одну простую вещь: страх убивает раньше, чем пули или сабли бандитов. Однажды пограничный патруль попал в засаду в ущелье. Его товарищ, увидев впереди всадников в полосатых халатах, повернул коня и попытался спастись бегством, но путь назад был отрезан, и Беляков, услышав крики и выстрелы позади, понял, что обратной дороги нет. Басмачи остановились, не доезжая тридцати шагов, их винтовки лежали поперек седел. Один из них выехал вперед и, улыбаясь во весь рот, что-то прокричал по-узбекски, затем повернулся к остальным и провел ребром ладони по горлу. Бандиты расхохотались, они были почти дружелюбны — этот русский был в их руках, он не станет сопротивляться и позволит связать себя, как барана. А Беляков неожиданно почувствовал странное облегчение. Бежать было некуда, и от этого голова стала ясной, а руки — легкими. Ему даже не пришлось, как обычно, подавлять страх — тот просто умер, исчез. Беляков положил руку на рукоять шашки… Если бы он попытался отстреливаться, его изрешетили бы пулями на месте. Но когда он тронул рысью с места, басмачи просто тупо смотрели, как русский разгоняет коня. Его бешеный крик вспугнул лошадей, а пограничник уже подлетал с занесенной для удара шашкой. По камням запрыгала голова в белой папахе, один из бандитов тонко завизжал, глядя на обрубок на месте правой руки. Беляков вертелся среди них хлеща шашкой на все стороны. «Дэвана!» — закричал кто-то, и басмачи бросились врассыпную, спасаясь от одержимого русского. Он на скаку срубил еще одного и диким галопом ушел по ущелью. Утром пограничный отряд был на месте схватки. Керим, боец из местных, долго ходил между камней, читая одному ему видимые следы, затем подошел к командиру и молча показал ему три пальца. Изуродованное тело второго пограничника нашли дальше по ущелью. В тот день Беляков убил свой страх.

Через семь лет, уже на другой границе, в заснеженных финских лесах, он убил его снова. Когда белофинны рассекли колонну на лесной дороге и принялись забрасывать танки бутылками с горючей смесью, батальонный комиссар Беляков развернул свою машину и точными выстрелами отогнал их прочь. Он готов был убивать страх снова и снова, и каждый раз это давалось все легче и легче, но Беляков уже давно понял, что не может требовать того же от других. Люди боялись, и с этим ничего нельзя было поделать. Его задачей, как комиссара, было помочь им преодолеть страх, однако как это сделать сейчас — он не знал. Человек хочет жить — это естественно, это в его природе. Как заставить его забыть об этом, как повести вперед, под бомбы, навстречу смерти!.. Комиссар глубоко вздохнул — он должен хотя бы попытаться объяснить это своим танкистам…

— Значит, так, товарищи, — Шелепин безжалостно нарушил сосредоточенность Белякова, похоже, даже не заметив этого. — Получен приказ выдвигаться к линии фронта для поддержки контрудара наших войск. Мы переходим в распоряжение командира 27-го стрелкового корпуса, наш батальон будет действовать отдельно от дивизии…

С некоторой завистью комиссар отметил, с каким вниманием танкисты слушают майора.

— Хочу отметить, — комбат говорил с непривычной серьезностью и какой-то обычно не свойственной ему силой в голосе, — что нами получен приказ на наступление. На наступление, товарищи! Не собираюсь обещать вам, что мы решим исход войны и прямо отсюда погоним врага на запад, но сколько-то своей земли назад отберем, — он внимательно посмотрел на своих подчиненных. — Если, конечно, будем думать о том, как нанести врагу поражение, а не о том, как бы сберечь любой ценой свою драгоценную шкуру.

Комбат выпрямился во весь свой небольшой рост. Сейчас этот невысокий полноватый командир казался почти величественным.

— Я не ожидаю от вас, что вы все, как один, станете Героями Советского Союза, но трусости в своем батальоне не потерплю! — Его голос смягчился. — Кое-кого из вас я сам учил. Так вот, надеюсь, что вы меня не опозорите. Засим комсомольское собрание разрешите считать закрытым, резолюцию пусть каждый для себя сформулирует сам. Экипажам — готовить танки к маршу, командирам рот — остаться. И вытащите кто-нибудь Евграфыча из этой консервной банки, — он указал на Т-26, в котором копались ремонтники. — Он мне нужен.

Танкисты бегом бросились к машинам, Петров, Иванов и Бурцев подошли к комбату. Шелепин достал из офицерской сумки карту-двухкилометровку и развернул ее на лобовой броне ближайшей «тридцатьчетверки».

— Итак, устроим небольшое тактическое занятие. Нам нужно прибыть из Н*** вот сюда, к населенному пункту с незамысловатым названием Сосновка. В принципе, дорог две. Можно двигаться по шоссе, можно пройти немного на юг и идти по проселку. Какую дорогу выбрали бы вы? Петров, тебя это не касается, по глазам вижу, ответ знаешь. Лейтенант Бурцев?

— По шоссе, товарищ майор, — четко ответил лейтенант.

Он достал из своей сумки остро отточенный карандаш, снял с него самодельный, из плексигласа колпачок и, несколько рисуясь, отчертил по линейке предполагаемый путь движения колонны.

— Понятно, — кивнул комбат. — А почему?

— Так здесь же короче, — удивленно ответил лейтенант. — Да и шоссе, опять же…

— Ясненько, — Шелепин повернулся к комроты-3: — А что нам скажет товарищ Иванов?

— Я бы двигался по проселку, — ответил отличник боевой и политической подготовки.

— Объясните, — резко сказал майор.

Иванов вспыхнул, но потом наклонил голову и ткнул пальцем в карту.

— Нам придется пересекать реку Белую. Вот здесь. У моста грузоподъемность — 12 тонн. Средние и тяжелые танки не пройдут. С другой стороны, на проселке будет брод. Дно — песчано-каменистое, танки должны пройти. Ну и еще… — он неуверенно оглянулся на комиссара. — По шоссе наверняка движутся беженцы и, вообще, оно должно быть забито…

— Оценка «отлично», — улыбнулся Шелепин, и Иванов просиял в ответ. — Вам, товарищ Бурцев, работать над собой. Петров, выдели взвод в головную походную заставу. Я бы рекомендовал узбека, Турсунходжиев, кажется, его фамилия. Похоже — парень толковый. Так, а вот и наш папа пожаловал.

К комбату подошел высокий худой командир лет тридцати пяти в неимоверно засаленном расстегнутом комбинезоне и почти коричневой от пятен масла пилотке. Судя по петлицам, он, несмотря на возраст, имел звание «техник-лейтенант». Семен Евграфович Рогов вышел в командиры из сверхсрочников, и продвижением своим был обязан не столько серьезной теоретической подготовке, сколько доскональному знанию вверенной ему техники. В батальон он пришел вместе с Шелепиным и Беляковым из училища, где в его ведении находились фактически все учебные машины, и в разговорах с комбатом пользовался известной свободой.

— Евграфыч, вы чего там в машинах ковыряетесь? Неисправности?

— Да не сказать…

Рогов вытер руки тряпкой. Поскольку тряпка была еще грязнее, чем его руки, процедура эта особого смысла не имела и была, похоже, чисто символической.

— Эта коробочка аж с тридцать четвертого. Ясное дело, присмотра требует, тем более что в училище ее наши «своей великой родины сыны» погоняли изрядно.

— Ты не увиливай, — поморщился комбат. — Машина боеготова?

— Ну… — пожал плечами техник. — Относительно. Если уж ее в Ульяновске наши орлы за пять лет не доломали, то немцы и подавно ничего не сделают. Не беспокойтесь, до боя доедет, просто я так, на всякий случай…

— Понятно, — кивнул Шелепин. — Ладно, свободен. И шоферу своему скажи, чтобы больше не лихачил. Мне ваша «антилопа гну» еще понадобится.

Рогов расслабленно приложил руку к пилотке и, повернувшись, вразвалочку зашагал к своим ремонтникам.

— Кабы не золотые твои руки, Семен, насиделся бы ты у меня на гауптвахте, — пробормотал майор.

Быстро уточнив с командирами рот порядок движения, назначив пункт сбора отставших, майор отпустил их готовить роты к маршу и задумчиво сложил карту. Комиссар стоял рядом, облокотившись спиной и локтями о крыло.

— Шелепин, ты зарываешь талант в землю, — задумчиво заметил Беляков. — Из тебя вышел бы великолепный политработник. Ты так проникновенно говорил — прямо как в кино «Александр Невский».

— Ну, на Невского я рожей не вышел, — сказал комбат, убирая карту в планшет. — Да и зачем мне у тебя хлеб отбивать? Ты на своем месте — я на своем. Идиллия.

— Да что-то не уверен я, что на своем… — вздохнул комиссар. — Вот сейчас — я им не нашел что сказать, а ты сумел подобрать слова.

— Ты тоже подобрал, — комбат застегнул под подбородком ремень танкошлема.

— Я их запугивать начал.

— Не мели ерунды, — резко оборвал друга майор. — Ты сказал то, что должен был сказать комиссар. И почаще им это говори. Хватит, наигрались в социалистическую ответственность — скоро до Москвы добежим. Будет еще время для добрых комиссаров, когда мы немцев обратно погоним. А сейчас комиссар должен быть сильный, злой и убежденный, вроде тебя. И не сомневайся, танкисты тебя уважают, — он усмехнулся — Некоторые даже говорить стараются, как ты, не замечал? Походку копируют.

— Что, серьезно? — неуверенно усмехнулся Беляков.

— Нет, в шутку, — огрызнулся Шелепин. — Слушай, кончай тут отражать на лице сложную гамму переживаний. Делаешь свое дело, и делай. И вообще, шел бы ты, комбинезон надел да экипаж свой проверил. Через пять минут выступаем.

Комбат стоял в люке и смотрел на часы. Минутная стрелка приближалась к двенадцати. Двадцать секунд… Пятнадцать… Пять… Майор поднял флажок и резко махнул вниз, крикнув:

— Заводи!

Оглушительный рев дизелей «тридцатьчетверок» заглушил тарахтение слабеньких бензиновых моторов легких танков. Т-26 лейтенанта Турсунходжиева первым тронулся к воротам, за ним уже разворачивались две другие машины его взвода. Получивший свою первую боевую задачу батальон двинулся к линии фронта.

Лейтенант Волков, июнь — август 1941 года

В темноте все дома казались мрачными и заброшенными. Приказ о соблюдении светомаскировки выполнялся неукоснительно, и к вокзалу 2-й маршевый батальон 124-го учебного полка шел, ориентируясь в основном по табличкам с названиями улиц, которые комбат, капитан Светляков, время от времени освещал фонариком. Всякий раз выяснялось, что батальон опять свернул не туда, и бойцы начинали наперебой советовать, как лучше добраться до станции. Батальон формировался в основном из жителей города — добровольцев и мобилизованных, так что недостатка в советчиках не ощущалось. Хуже было то, что советы давались зачастую прямо противоположные. Кончалось тем, что капитан рявкал на спорщиков и принимал решение единолично, только для того, чтобы через десять минут снова остановиться, решая, как двигаться дальше — по Стахановской или через Героев Царицына. Лейтенант Волков наблюдал этот балаган с нескрываемым неодобрением. Его вторая рота шла в полном порядке, никто не покидал строй и не лез обсуждать дорогу к вокзалу. Но это никоим образом не отменяло того, что батальон, похоже, заблудился. Волков чиркнул спичкой и посмотрел на часы: было полвторого ночи. Эшелон должен отправиться через полтора часа. Без них он, конечно, не уйдет, но опоздание могло привести к тому, что их отъезд задержат на несколько часов, а то и на сутки. Расписание движения эшелонов было очень плотным, дорога работала с перегрузкой, и выбившиеся из графика составы зачастую просто отгонялись в тупики ожидать своей очереди проскочить в какое-нибудь «окно». Такая задержка могла быть расценена как саботаж — со всеми вытекающими…

Лейтенант вздохнул. Батальон вышел из лагеря раньше остальных, имея задачу забрать со склада патронные двуколки. Однако на складе подозрительно сонный начальник караула сообщил, что двуколки еще с вечера отогнали на вокзал. Полк известить, конечно, забыли, или не посчитали нужным. Светляков долго матерился, а потом принял роковое решение — срезать путь по окраине, через район частной застройки. Роты втянулись в лабиринт узких улочек и немедленно потеряли ориентировку. Даже в мирное время фонари здесь горели через один на четверти улиц, а сейчас темень опустилась и вовсе непроглядная. Небо затянуло тучами еще днем, не было видно ни луны, ни звезд. Комроты-2 предложил было комбату вывести, пока не поздно, батальон обратно к складам и обойти город, как и предполагалось сделать с самого начала. Но капитану, похоже, вожжа попала под хвост. Не слушая возражений, он повел людей по темным улочкам.

Отношения у Волкова и Светлякова не сложились с самого начала. Лейтенант не знал, что послужило тому причиной, но комбат невзлюбил его сразу. Возможно, дело было в медали «За отвагу», которая красовалась на груди у ротного. Лейтенант получил ее за то, что сутки пролежал на снегу среди надолбов в январе 40-го. Его батальон, атаковавший белофинский ДОТ, откатился назад, едва противник открыл огонь. Никто и не заметил, как командир одного из взводов упал, раненный в бедро. Волков очнулся от холода — галифе смерзлись от натекшей крови. Лейтенант подполз к убитому бойцу и штыком срезал с того шинель, чтобы обмотать раненую ногу, затем проверил винтовку и пистолет. Больше всего он боялся того, что финны возьмут его живым. К вечеру похолодало, и Волков почувствовал, что скоро замерзнет насмерть. Пробираться к своим было бесполезно — прежде чем начать атаку, батальон полночи преодолевал широкую полосу вырубленного перед ДОТом леса. С раненой ногой, ослабевший от потери крови, он не прополз бы по засекам и ста метров. Только отчаянием и временным помешательством, вызванным потерей крови, можно объяснить то, что Волков пополз в сторону ДОТа. Главный бункер прикрывался несколькими бетонированными пулеметными гнездами, и он рассудил, что если захватить одно из них, у него, по крайней мере, будет укрытие от ветра. К тому времени, когда лейтенант добрался до первого бетонного колпака, он уже едва двигался. Отдышавшись, Волков сунул в амбразуру гранату и, откатившись, стал ждать взрыва. Взрыва не последовало, более того, финны почему-то на гранату никак не отреагировали. Полежав немного в снегу, лейтенант обполз бункер и убедился, что тот пуст — броневая дверь была открыта настежь. Недолго думая, Волков забрался внутрь, закрыл дверь и принялся осматриваться, финны оставили позицию. Лейтенант прикрыл амбразуру бронезаслонкой и провалился в забытье. Очнулся он уже в госпитале. Оказалось, что после неудачной атаки командование подтянуло тяжелую гаубицу, которая с десяти выстрелов разбила главный ДОТ, после чего уцелевшие белофинны в полном порядке покинули укрепление. Разведка обнаружила это только ночью. Получалось, что лейтенант Волков, будучи раненным, в одиночку захватил пулеметное гнездо. Чтобы как-то затушевать тот неприятный факт, что полк в течение четырнадцати часов топтался перед покинутым ДОТом, комдив представил Волкова к медали.

У Светлякова медали не было, и «Отвагу» комроты-2 он, похоже, считал личным оскорблением. Несмотря на то что объективно вторая рота в ходе обучения была одной из первых по всем показателям, капитан неоднократно в рапортах командиру полка указывал, что Волков плохо готовит бойцов. После четвертого или пятого рапорта комполка приехал на стрельбище и понаблюдал за тем, как рота уверенно выбивает нормативы. Ничего не сказав, командир полка уехал обратно, а вечером жестоко накрутил Светлякову хвост. Волков, естественно, при этом не присутствовал, но уполномоченный 3-го Управления лейтенант Архипов со смехом рассказывал, как интересно менялся цвет лица комбата во время разноса.

Надо сказать, что с уполномоченным лейтенант поддерживал некое подобие дружбы. Несмотря на свою должность, Архипов был человек, в общем-то, незлой. Однако, как и положено хорошей ищейке, нюх и хватка у него были выдающиеся, в чем Волков вскоре убедился при весьма неприятных обстоятельствах. Значительную часть полка составляли не служившие в армии мужики лет под тридцать. На пятую ночь несколько человек выбрались из расположения и отправились пешком в город. В три часа ночи лейтенанта поднял один из караульных. Следуя за бойцом, комроты-2 подошел к забору, шедшему по периметру учебного лагеря. У забора Волков застал весьма неприглядную картину: шестеро бойцов переминались с ноги на ногу под дулами винтовок часовых. Вдоль забора размеренно ходил Архипов. Увидев лейтенанта, уполномоченный нехорошо обрадовался.

— Здравия желаю, — вскинул руку к пилотке Волков и покосился на задержанных.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант. Ваши орлы? — Архипов кивнул на бойцов у забора.

— Не уверен, — честно призвался комроты-2. — Я их еще не всех запомнил.

— Ну, они утверждают, что из второй роты. — Старший лейтенант почесал подбородок и как-то жестко посмотрел на собеседника. — Так что делать будем, товарищ лейтенант?

— Как что? — удивился Волков. — Под арест…

— Арестом тут не отделаешься, — уполномоченный посмотрел на восток, где небо потихоньку начало светлеть. — Это, вообще-то, оставление части в военное время. Давайте-ка отойдем, товарищ лейтенант, надо поговорить.

Они отошли шагов на двадцать, задержанные провожали командиров тревожными взглядами.

— Значит, так, — Архипов достал из кармана мятую пачку папирос, вынул одну и закурил. — По-хорошему, я должен их арестовать и сообщить о ЧП по команде. В этом случае твоих субчиков скорее всего ждет трибунал.

— И что? — Волков похолодел.

— А ничего, — старший лейтенант глубоко затянулся. — Поскольку они первые попались, думаю, получат на всю катушку. Чтобы другим неповадно было.

Ротный резко развернулся и почти бегом бросился к красноармейцам.

— Вы… — вздохнув, он взял себя в руки. — Вы какого черта в город поперлись?

Бойцы молча переглянулись. Самый здоровый, ражий мужик ростом под метр девяносто, с темными от въевшегося масла руками, гулко пробормотал:

— Мы, товарищ лейтенант, это… Тут, ну, заводской поселок… Он отсюда в двух километрах будет, — он замолчал, словно стесняясь, затем махнул рукой. — В общем… К женам мы ходили. Что такого-то?

— К женам? — Волков не знал, плакать ему или смеяться. — Я вам скажу, «что такого-то»! Вам трибунал светит!

Отвернувшись от ошалевших бойцов, он вернулся к уполномоченному.

— Ну, ты все слышал? — спросил комроты-2.

— Слышал, слышал. А теперь давай посмотрим на это дело вот с какой стороны, — Архипов метким щелчком отправил окурок в ящик с песком. — Тут у нас три учебных батальона, две тысячи триста двадцать пять человек. Большинство — из города. Чуть не половина — женатые. Понимаешь, куда я клоню?

— Я за них поручусь, — внезапно сказал Волков.

— Что? — не понял старший лейтенант.

— Я за них поручусь, — повторил ротный.

— Тогда уж за всю роту, — усмехнулся Архипов. — Ладно, давай попробуем, может сработает воспитательная сила коллектива.

Они подошли к задержанным.

— Значит, так, товарищи несостоявшиеся дезертиры, — жестко сказал старший лейтенант. — По-хорошему, трибунал по вас плачет, но ваш ротный решил взять вас на поруки. В случае повторения подобных инцидентов под трибунал пойдет он. Понятно?

— Есть! — крикнул за всех рослый рабочий.

— Разойтись! — скомандовал старший лейтенант.

Бойцы бегом бросились к своему бараку, Архипов повернулся к Волкову:

— Я не шучу, имей в виду.

— Есть, — мрачно ответил лейтенант. — Я понимаю.

Больше из второй роты никто не бегал, правда, в течение недели несколько человек ночью упали с верхних коек и наставили на лице синяков. Так, по крайней мере, изложил это ротному боец Шумов, тот самый здоровяк-рабочий, что попался тогда уполномоченному. Второе столкновение у Волкова с Архиповым состоялось буквально через несколько дней. По результатам первой недели лейтенант назначил временно исполняющих обязанности командиров отделений и взводов. Командиром первого взвода стал Андрей Васильевич Берестов, невысокий человек лет сорока с удивительно спокойным, мужественным лицом и абсолютно седой головой. До мобилизации он работал бухгалтером на торфозаготовках. Берестов сразу показал себя умелым бойцом — он отлично стрелял, умело метал гранаты и для своего роста и возраста был необыкновенно силен и вынослив. На вопрос лейтенанта, где он приобрел такой опыт, Андрей Васильевич сдержанно ответил, что воевал в Гражданскую. Волков составил рапорт и передал его по команде. Буквально через час его прямо с плаца вызвал к себе Архипов. Предчувствуя нехорошее, комроты чуть не бегом явился к уполномоченному и осторожно постучал в дверь кабинета.

— Войдите, — голос старшего лейтенанта был до тошноты уставным.

Волков вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Архипов сидел за столом, перед ним лежала стопка бумаг. Уполномоченный встал из-за стола, обошел лейтенанта и запер дверь на ключ. Затем он вернулся за стол и, положив подбородок на сцепленные ладони, некоторое время смотрел на несколько ошарашенного этими маневрами Волкова. Наконец, кивнул:

— Бери стул, садись, в ногах, как говорится, правды нет.

Лейтенант пододвинул стул и сел напротив Архипова. С минуту командиры молча пялились друг на друга, наконец Архипов вздохнул и артистично спросил:

— Сашка, ты меня в гроб вогнать хочешь?

— Не понял, — честно ответил комроты-2.

— Твой рапорт? — риторически спросил уполномоченный, снимая верхний лист в стопке. — Твой. По подписи вижу. В этом рапорте ты докладываешь Светлякову, что временно исполняющих ты выбрал и на первый взвод просишь утвердить Берестова Андрея Васильевича. Так?

— Все верно, — кивнул Волков. — Ты чего так издалека заходишь-то?

— Сейчас-сейчас, — Архипов открыл ящик стола, вынул из него папку и толкнул по столу Волкову. — На, ознакомься.

Папка содержала в себе характеристику на Андрея Васильевича Берестова. На штамп лейтенант смотреть не стал, справедливо рассудив, что чем меньше знаешь, тем лучше спишь, и перешел прямо к тексту. Архипов закурил. Через пять минут Волков оторвался от папки и уставился на старшего лейтенанта.

— Твое мнение? — спросил уполномоченный.

Мнение лейтенанта было непечатным.

— Согласен, — кивнул Архипов. — Так что ты собираешься с этим делать?

— Слушай, ты мне объясни, — заволновался лейтенант, — как он вообще оказался у нас? В смысле в Советском Союзе?

— Ты невнимательно читал, — старший лейтенант погасил окурок, достал из пачки еще одну папиросу, но закуривать не стал. — Вернулся в двадцать седьмом по амнистии. Никаких художеств за ним не числилось, так что оснований отказать не было. После проверки приехал сюда и с 29-го работал на торфозаготовках. Характеризуется положительно. Даже награжден почетной грамотой за отвагу на пожаре. Но это все так, лирика. — Он перегнулся через стол и посмотрел прямо в глаза Волкову. — Вопрос в том, что ты поставил во главе взвода бывшего белогвардейского офицера.

Волков тоскливо выругался:

— Слушай, откуда мне было знать? Раз он так хорошо замаскировался…

— Ни хрена он не маскировался, — в сердцах ответил уполномоченный. — Если бы он что-то скрыл, а выяснилось это здесь, я бы его, не сомневайся, тут же под стражу… Самое смешное, что он и не думал скрываться. «Были ли в Белой армии?» — честно пишет: «Был»! Как его в военкомате прохлопали, я не знаю, но теперь это наше сокровище. Я его даже по происхождению не могу вычистить — с 38-го никаких препятствий нет.

— А чего ты кипятишься-то? — Волков уже успокоился. — Он что, шпион, по-твоему?

— Если шпион — то какой-то очень секретный. Двенадцать лет шпионил, как тут у нас торф добывают. Да ну, — Архипов махнул рукой. — Никакой он не шпион, просто… В общем, перепиши рапорт, замени его кем-нибудь и дело с концом.

Волков глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть, и быстро сказал:

— Не могу.

— В каком смысле? — озадаченно посмотрел старший лейтенант.

— В самом прямом, — ответил Волков. — Никаких препятствий я не вижу. В армию его призвали?

— Он доброволец.

— Тем более. Винтовку ему дали? Патроны дали? Форму? Вася, ты не понимаешь, он уже присягу принес, он боец Красной Армии. Так почему я не могу назначить хорошего бойца младшим командиром? Из-за происхождения?

— Ты не понимаешь, — тихо сказал Архипов. — Вот вы на фронте. Представь, что все это время Берестов скрывал свою сущность. А тут такая возможность — он берет и сдается в плен. Случаи такие известны. Да что там в плен, пусть даже он просто без вести пропадает. Ты понимаешь, чем это пахнет для тебя — ты его поставил взводным, и для меня — я тебя не остановил? Или ты и его на поруки берешь?

— А если беру? — так же тихо ответил Волков.

— Я тебе не позволю, — жестко сказал старший лейтенант.

— Тогда, пожалуйста, вычеркни его из рапорта своей властью, — пожал плечами лейтенант.

— Ясно, — Архипов чиркнул спичкой, сломал и в сердцах бросил коробок на стол. — На принцип, значит, идешь.

Волков встал и прошелся по комнате, снова сел. Архипов молча, как до этого папку, толкнул к нему спички и папиросы. Лейтенант закурил и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

— Вася, ты только не кипятись и постарайся меня понять. Я рассуждаю так: если Берестову дали оружие — значит, его происхождение сейчас не имеет значения. Я, если хочешь знать, на стрельбище десятки раз к нему спиной поворачивался. Если не имеет значения, то я имею полное право поставить его командиром взвода, тем более что выбирать мне особо не из кого. У меня полроты, если хочешь знать, вообще в армии не были! — Он глубоко затянулся. — Если он враг или на подозрении, то изволь у меня его из роты забрать, потому что с подозрительными я воевать не хочу. Мало ли, может, он и впрямь мне пулю в спину пустит. А доверять, но проверять… Этого я не умею. У меня там и без того забот полон рот будет, без Берестова.

— Я тебя, в общем-то, понимаю. — Архипов успокоился и тоже закурил. — Но и ты меня понять постарайся. Думаешь, мне самому все это нравится? Мне и с комполка нашим хлопот хватает…

— А что Сенченко? — насторожился Волков.

Архипов глубоко вздохнул.

— Ладно, чего уж теперь. Комполка наш в 1937-м сел как троцкистко-бухаринский, что ли, террорист. Год назад его выпустили, восстановили, вот он тут у нас и командует. А мне, когда сюда направляли, строго-настрого наказали за товарищем Сенченко приглядывать. Я, кстати, такие же вопросы задавал: почему, мол, если он подозрительный, ему такое дело доверили. И сказали мне, Сашка, что не моего ума это дело.

— Ну а ты? — Волков чувствовал, что на него вываливают то, без чего он прекрасно мог бы обойтись, но идти на попятный было поздно.

— А я, как прибыл, пришел к нему и честно его предупредил, что, мол, Иван Егорович, так и так, должен я за вами смотреть да кому надо докладывать. Так что уж, будьте добры, будьте в моем присутствии посдержанней. — Архипов выпустил струю дыма и посмотрел сквозь нее на обалдевшего лейтенанта: — Что смотришь? Я так тоже не могу — за спиной на человека стучать.

Оба замолчали. В комнате плавал табачный дым, на стене тикали вечно уходившие вперед часы с кукушкой.

— Ладно… — Архипов убрал в стол папку и папиросы и, подойдя, к окну, распахнул его настежь. — Накурили мы тут с тобой… Значит, такое дело, как всегда — под твою ответственность. Комбату твоему ничего говорить не будем, потому что он дурак, а Ивану Егоровичу я сам скажу. Знаешь, — уполномоченный повернулся и посмотрел на лейтенанта, — может, меня за это наконец погонят к чертовой матери из Управления. Надоело, не мое это. Пусть кубик снимают, на фронт отправляют, я только рад буду. И дело-то вроде нужное, но не мое. В общем, свободен.

— Есть!

Волков вскочил, отдал честь и, по-уставному повернувшись, чеканя шаг пошел к двери. Взявшись за ручку, он вдруг захихикал.

— Ты чего? — удивился старший лейтенант.

— Да понимаешь, — ротного прорвало, и он с трудом мог говорить. — Я его… Спрашиваю — где, мол, так научились… А он мне… «В Гражданскую».

— Мда-а-а, с юмором дяденька, — Архипов покачал головой, хохотнул, потом вдруг лицо его сделалось серьезным. — А воевать они умели, мне отец рассказывал.

Сейчас Берестов, как всегда собранный, аккуратный, шел рядом со своим взводом. Волков не знал, как уполномоченный и комполка ухитрились провести ему звание, но треугольники на петлицах бывшего белогвардейца свидетельствовали, что он теперь является старшим сержантом РККА. Вообще, комроты-2 считал, что Андрей Васильевич без труда смог бы командовать и ротой, если не батальоном, но мнение это держал при себе. Во всяком случае, во взводе себя Берестов поставил с первой минуты так, что его приказы исполнялись беспрекословно. Кроме того, первый взвод отличался какой-то особенной выправкой, а форма и амуниция у всех всегда была в полном порядке. Поневоле Волков начал присматриваться к методам старшего сержанта, но ничего особенного не заметил. В конце концов, он вызвал того на откровенный разговор. Оба отошли на середину плаца, чтобы поговорить без помех, и лейтенант, помявшись, спросил взводного, как тому удалось добиться, чтобы его приказы выполнялись беспрекословно. Надо отдать должное, Берестов, в отличие от комроты, был абсолютно спокоен.

— Вы, товарищ лейтенант, без сомнения, знакомы с моей биографией?

— Да, — ответил Волков.

— Там не все. Я пошел на фронт вольноопределяющимся в пятнадцатом году. Мне было семнадцать лет, и уже через три месяца я был прапорщиком. К 1917-му я стал поручиком и получил Георгия 4-й степени и Владимира. Просто так их не давали, — он посмотрел себе под ноги. — Я как и вы, командовал ротой. Офицеров не хватало, а солдаты… Вы вряд ли поймете, но у меня половина солдат были неграмотны. Абсолютно, даже по слогам читать не умели. Я был городским юношей, из хорошей семьи. Мы были небогаты, но жили в достатке. Особую гордость отца составляло то, что он мог проследить наш род чуть ли не до времен Годунова… Я вас не утомил?

— Нет-нет, продолжайте.

Лейтенант никак не мог отделаться от ощущения, что это все происходит во сне. Перед ним стоял самый настоящий белогвардеец, дворянин, «белая кость», из тех, с кем воевал его отец. Берестов говорил о вещах настолько далеких, что Волкову казалось, что слушает какую-то сказку. Одно дело видеть белых офицеров в кино, и совсем другое — разговаривать с таким один на один. Впрочем, Берестов совершенно не походил на кинематографических белогвардейцев. Не было в нем ни лоска, ни больной какой-то развязности. Обычный человек средних лет, поседевший до срока, с волевым, но усталым лицом. Андрея Васильевича выдавали только руки — маленькие, аккуратные, с ровно подстриженными ногтями. Это были руки человека, родившегося в семье, в которой никто не занимался тяжелым монотонным физическим трудом.

— Мне приходилось учить их самому. Читать, писать, считать. Так, конечно, поступали далеко не все, но я не видел другого способа добиться хоть какой-то боеспособности. В современной войне неграмотный дикарь абсолютно бесполезен, — он посмотрел на темнеющее небо. — Тогда я и узнал, что, помимо моей России, существует другая, о которой я даже представления не имел. Они приходили ко мне и просили прочитать письма из дома. Вы не можете этого понять, ТОВАРИЩ лейтенант.

Лейтенант и в самом деле не мог. Конечно, многие его бойцы окончили три-четыре класса, но читать умели все. Это просто не укладывалось в голове — неграмотный взрослый мужик.

— Возможно, именно это и спасло меня в феврале, когда в частях стали убивать офицеров. Появились какие-то агитаторы, солдатские комитеты… Меня защитили мои солдаты, сказали: «Нашего барчука не трогать». Потом, когда фронт развалился, они даже посадили меня на поезд. Ну а дальше… На Дон, потом в Добровольческую армию. У нас люди росли быстро, тридцатилетние генералы были не редкость. В двадцать один год я командовал батальоном…

Он замолчал, а до Волкова вдруг дошло, против КОГО сражался этот батальон.

— Так что у меня хороший опыт. Если вам нужен совет — могу его дать. Никогда не будьте с солдатами запанибрата. Да, конечно, в смысле происхождения вы принадлежите к одному классу, как принято говорить, пролетариату, — Андрей Васильевич хмыкнул. — Но в армии это не имеет никакого значения. Вы командир, следовательно, всегда стоите над ними. Вы можете есть из одного котелка с бойцами, но в любую минуту должны быть готовы отдать приказ и потребовать беспрекословного подчинения. Как этого добиться… Ну, это уже не объяснить словами.

— Андрей Васильевич, вот вы сказали, «вы принадлежите к одному классу», — лейтенант говорил осторожно, стараясь не спугнуть то чувство доверия, которое, как ему казалось, установилось с этим немолодым человеком со странной судьбой. — А вы… Про себя что можете сказать, с нами или нет?

— В каком смысле, товарищ лейтенант? — поднял бровь Берестов. — Если вы имеете в виду — пролетарий я или нет, то, конечно, нет. Я дворянин, отказываться от этого, как некоторые, не собираюсь, хоть и не афиширую по понятным причинам. Если же вы об этом, — он приложил руку к петлицам, — то будьте спокойны. Я — младший командир Красной Армии, и долг свой исполню как следует. Я глубоко ценю ваше доверие, так же, как и доверие старшего лейтенанта Архипова, и, в отличие от некоторых… идиотов, я прекрасно понимаю, зачем к нам пришли немцы. Для меня эта война — продолжение той.

Волков не стал уточнять, кто именно были эти «идиоты» и для чего, по их мнению, немцы напали на Советский Союз. После этого разговора он проникся к Берестову полным доверием. Конечно, иногда мелькала мыслишка, что враг и должен был бы говорить так — убедительно, спокойно и доверительно, но лейтенант гнал ее прочь. То ли по молодости, то ли по складу характера, он либо верил человеку, либо нет. Старший сержант, похоже, испытывал к своему командиру похожие чувства. Из-за своего прошлого, которого он никогда не скрывал, бывший белогвардеец не имел не то что друзей, но даже приятелей. Соседи по коммунальной квартире испытывали к нему что-то вроде настороженного любопытства, а кое-кто даже постукивал куда надо, желая расширить свою жилплощадь за счет неблагонадежного жильца. Тем не менее по непонятной причине органы ни разу не побеспокоили Андрея Васильевича. Наверное, сказывалось то, что работал он безупречно. Возможно и то, что во время пожара в соседнем доме, когда две женщины с детьми оказались отрезаны огнем от выхода, он спокойно выбил дверь и вытащил их через пылающую прихожую до приезда пожарных. Но сам для себя Берестов решил, что его не трогают, потому что он не скрывает своего прошлого, упрямо отвечая во всех анкетах на вопрос о белой армии — «был». Здесь, в армии, Андрей Васильевич впервые за четырнадцать лет встретил людей, поверивших ему до конца, спрашивавших его совета, людей, которых не пугало его белогвардейское прошлое.

Светляков в очередной раз остановил батальон и принялся выяснять, куда поворачивать теперь.

— Товарищ лейтенант! Разрешите обратиться?

Волков повернулся на голос. Его звал командир второго взвода старшина Медведев. Медведев остался на сверхсрочную еще в тридцать шестом и с тех пор постепенно дорос до старшины. Огромный, кряжистый, с начавшим понемногу расти животом, этот тридцатичетырехлетний мужик полностью оправдывал свою фамилию. Даже лицо у него было какое-то медвежье — широкое, малоподвижное, с маленькими сонными глазами. Волков назначил его на взвод не задумываясь и ни разу не пожалел об этом. Особенными тактическими навыками старшина не блистал, но службу знал, и гонял своих бойцов до седьмого пота, обучая всем премудростям военного ремесла, от правильного наматывания портянок до окапывания. Когда Медведев показывал, как правильно укладывать «сидор», чтобы ничего не брякало, не натирало и не упиралось никуда, Волков собрал всю роту посмотреть и поучиться. Казалось бы, нехитрая наука, но на первом же марше, когда батальон шел пятьдесят километров с полной выкладкой и всем приданным вооружением, люди на собственной спине ощутили ее важность. Медведев учил строить землянки, показывал, как правильно штопать дырки на форме, чтобы не расползались дальше, учил передвигаться ползком и перебежками. Старшина успел поучаствовать в освободительном походе в Западную Белоруссию, а потом недолго, до ранения, повоевать в финскую. В отличие от немногословного Берестова, Медведев не стеснялся подкрепить объяснение материала соленым русским словом, а иногда и легкой затрещиной, хотя рукоприкладством не злоупотреблял. У бойцов старшина пользовался непререкаемым авторитетом и заслуженным уважением, не в последнюю очередь потому, что готов был показывать и объяснять снова и снова, пока все не становилось ясно…

— Разрешаю, — вполголоса сказал лейтенант.

Медведев быстро подошел к лейтенанту и, нависнув медвежьей своей тушей, чуть не в ухо зашептал:

— Товарищ лейтенант, тут такое дело. У меня во взводе есть двое, отсюда, из Заречья. Один, между прочим, участковым тут был, все знает. Говорят, что если прямо вот по этой улице, Садовая называется, с полкилометра пройти, то в пути упремся. А там вдоль них к вокзалу за полчаса доберемся, там параллельно дорога идет, — он понизил голос до еле слышного шипения. — А то, если честно, бойцы волноваться уже начинают. Говорят, капитан нарочно водит, чтобы отправление задержать. Вы уж объясните ему, товарищ лейтенант, нехорошо это.

— Начинается, — злым шепотом ответил лейтенант. — Давай ко взводу, и чтобы больше я такого не слышал.

Медведев вернулся к своим бойцам, а Волков, заранее напрягшись, подошел к капитану. Светляков и батальонный комиссар Щукин совещались, куда сворачивать теперь. Комиссара в батальон назначили буквально за две недели до отправления на фронт, и ничем примечательным он запомниться не успел. Это был невзрачный, бледный какой-то человек, сторонившийся бойцов и явно не знавший, как себя вести с комсоставом. За все время, что он находился при батальоне, Щукин успел провести лишь две политинформации, на которых пересказал, а вернее, зачитал несколько статей из «Правды». На вопросы бойцов он только мялся и бубнил что-то неразборчивое, зато загрузил ротных командиров составлением плана по охватыванию бойцов политработой с целью повышения то ли политграмотности, то ли чего-то еще. Волков попробовал было протестовать, указывая, что политработа — это не его обязанность, но потом по совету Архипова просто настрочил какую-то белиберду, которую хитроумный уполномоченный распечатал на машинке аж в трех экземплярах. После этого Волков отправился заверять план политработ сперва у батальонного, а потом у полкового комиссара. Несколько напуганный таким пылом, Щукин пошел на попятный. Но мстительный лейтенант не поленился посидеть ночью и составить два донесения о ходе политработы в части, каковые направил уже не только комиссарам, но и Архипову. Кончилось тем, что неугомонного ротного вызвал к себе комполка и поинтересовался, действительно ли лейтенанту нечего делать, или это ему, майору Сенченко, только кажется. Щукина несколько осадили, а у комроты-2 появился еще один недруг. Склонный к философствованию Архипов сказал, что если бы в маршевом батальоне был начальник штаба, склочный Волков ухитрился бы разругаться и с ним.

Сейчас комиссар близоруко всматривался в табличку с названием улицы, а Светляков стоял рядом и шепотом ругался.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан? — негромко спросил комроты-2.

— Ну что у тебя, Волков? — неприязненно сказал Светляков.

— Товарищ капитан, у меня в роте есть бойцы из этого района. Они говорят, что если идти по Садовой, можно выйти к железной дороге, а там, вдоль путей доберемся до вокзала.

— Еще советов твоих мне не хватало! — взорвался комбат. — Катись отсюда…

— Товарищ капитан! — прервал его лейтенант.

От такого вопиющего наплевательства на нормы устава у капитана отвисла челюсть, а Щукин почти испуганно уставился на ротного.

— Товарищ капитан, — тихо продолжил лейтенант. — Люди волнуются. Бойцы спрашивают, какого черта мы тут крутимся…

— Что это значит, товарищ Волков? — резко спросил Щукин.

Комроты-2 очень надеялся, что по прибытии на фронт ему не придется воевать под началом Светлякова, так как то, что он собирался сказать, должно было очень не понравиться капитану.

— Это значит, что наши бойцы не понимают, сколько можно блудить по Заречью, когда эшелон отправляется через час с небольшим. Мне даже показалось, что кто-то произнес слово «саботаж».

Волкову показалось, что капитан побледнел хотя в свете фонарика точно сказать было нельзя.

— Где эта ваша Садовая? — буркнул Светляков.

— Мы по ней шли, — указал лейтенант.

— Возвращайтесь к своей роте, — угрюмо сказал комбат. — Я очень надеюсь, что ваши бойцы действительно знают Заречье.

Через полчаса батальон вышел на железную дорогу и, свернув, двинулся вдоль нее к вокзалу. Естественно, к посадке они были последними, и Светляков имел очень неприятный разговор с начальником станции. Наконец все было позади, красноармейцы сидели по вагонам, а Волков на перроне спешно докуривал последнюю в пачке папиросу. Лейтенант знал, что отныне его на долгое время ждет в лучшем случае махорка, и ему казалось чрезвычайно важным докурить последнюю мирную папиросу на последнем мирном перроне. Кто-то хлопнул его сзади по плечу с такой силой, что комроты покачнулся. Волков резко повернулся, чтобы высказать все, что он думает о таких шутках, и нос к носу столкнулся с сияющим Архиповым. Старший лейтенант, с 17 июля по постановлению ГКО начальник Особого отдела, улыбался во все 32 своих белых крепких зуба.

— Ты что здесь делаешь? — с ходу ляпнул комроты-2. — Провожаешь, что ли?

— Ага, сейчас начну платочком вслед махать, — тот покосился на папиросу. — Я с вами еду. В целях осуществлять право ареста дезертиров путем расстрела на месте. Дай папироску.

— Последняя, — мстительно ухмыльнулся лейтенант.

— Ну, тогда держи из моих запасов, — особист пошарил в командирской сумке и извлек на свет пачку дешевых папирос.

Волков не стал ломаться и быстренько вытащил из пачки три папиросы. Архипов усмехнулся, потом вдруг сделался серьезным.

— Знаешь, я надеюсь, что там мне найдется другое дело, — он чиркнул спичкой и закурил, спрятав огонь в ладонях.

— Не понял? — ротный прикурил у друга и выпустил клуб вонючего дыма.

— На фронте не хватает командиров… — Слова старшего лейтенанта прервал резкий свисток паровоза. — Думаю, вполне смогу получить роту.

Вагоны дрогнули, и эшелон медленно тронулся с места.

— Товарищ лейтенант, отъезжаем! — крикнул из теплушки Медведев.

Командиры не спеша подошли к краю платформы и шагнули в вагон. За их спинами старшина перекрыл вход толстым брусом. Набирая скорость, поезд прошел мимо здания вокзала, пакгаузов, депо, затем замелькали сады и домики Заречья. Застройка постепенно редела, вот мимо потянулись пустыри, затем рельсы повернули на запад, и эшелон въехал на насыпь, что вела к мосту. На востоке светлело, и в серой предрассветной мгле перед ними предстал город — новые кирпичные пятиэтажки заводских поселков, дореволюционные дома вдоль центральных улиц, мешанина домиков Заречья. За спиной у Волкова прерывисто вздохнули, кто-то всхлипнул. Ротный вспомнил, что некоторые из его бойцов никогда не покидали родных мест. Архипов выбросил окурок в дверь и повернулся к лейтенанту:

— Знаешь, жаль, что Сенченко не отпустили. Вот был бы комполка. Ладно, я в штабной вагон.

— Постой, ты куда? — удивился ротный.

Поезд как раз въехал на мост, вагоны загрохотали громче. Особист сел на брус, спиной к бездне, затем ухватился за что-то наверху и ловко вскочил на перекладину, оттолкнулся ногами и исчез на крыше. Волков, выругавшись, высунулся из вагона и увидел, как старший лейтенант бежит по крышам, перепрыгивая с вагона на вагон.

— Лишь бы выпендриться, — проворчал лейтенант. — Медведев, назначь дневальных, и до следующей станции — отбой. Отсыпайтесь, пока есть возможность.

Потянулись томительные дорожные дни. Эшелон медленно полз через огромную страну, постоянно останавливаясь на маленьких станциях, похожих одна на другую, как две капли воды. Иногда вставали на несколько часов в лабиринте путей крупных железнодорожных узлов, иногда проскакивали, не сбавляя хода, большие города. Неимоверно сложный организм военных перевозок работал с чудовищными перегрузками. На запад ползли эшелоны с живой силой и техникой, на восток, навстречу им тяжелый и смрадный военный ветер гнал поезда с беженцами, эвакуированными предприятиями. На ремонт везли изувеченные танки и пушки, ближе к фронту все чаще попадались поезда с красными крестами. Составы, идущие к фронту, имели преимущество, так что бойцы маршевых батальонов 124-го учебного с тяжелым сердцем встречали все новые свидетельства поражений. В это время, как никогда, были нужны те, кто смог бы разъяснить причины неудач, безусловно, временных, оживить веру в победу, разумеется, неминуемую, да и вообще поднять дух бойцов. Но Щукин устранился от исполнения своих обязанностей, а в ротах политруков не было, и Волков, по мере сил, пытался сам вести хоть какое-то подобие политработы. Сперва получалось не очень. Газеты, купленные на коротких остановках, не могли сообщить ничего утешительного. Радио в эшелоне не полагалось, и послушать сводки Совинформбюро было негде. Лейтенант подозревал, что, даже если бы такая возможность представилась, никакой пользы от этого не было бы. Война шла далеко не на чужой территории, и, как становилось все яснее с каждым днем, кровь при этом проливалась отнюдь не малая. Помощь пришла откуда не ждали. После очередного санитарного эшелона во втором взводе опять начались разговоры о том, что немец прет, и конца ему не видно, и что если так дальше пойдет, то как бы и Москву не взяли, а про Ленинград толком и непонятно, то ли дерется еще, то ли уже захвачен, просто не говорят об этом. Медведев прикрикнул на бойцов, и бойцы вроде притихли, но шепотом продолжали невеселую беседу. Внезапно на середину вагона вышел стрелок первого отделения, Валентин Васильевич Холмов.

Этот невысокий, полноватый мужчина лет тридцати пяти был доцентом кафедры истории М***ского университета, но товарищи уважали его отнюдь не за научные достижения. Среди бойцов роты Валентин Васильевич был известен как человек, набивший морду Медведеву. Собственно, в той достопамятной стычке доценту досталось куда больше, чем комвзвода, но все, в том числе и сам старшина, признали, что «толстый характер выдержал». Волкову эту историю рассказал всезнающий Архипов, приведя как пример того, что людей нельзя оценивать только по первому впечатлению. Дело было так: старшина проводил со своим взводом занятия по передвижению ползком. Несмотря на то что Медведев красочно расписал, как нужно вспахивать мать сыру землю, чтобы остаться в живых под пулеметным огнем, бойцы ползали, задирая задницу выше головы. Этим они огорчали своего командира едва не до слез. Хуже всего, естественно, выходило у Холмова, который и без того был на заметке у комвзвода как работник исключительно умственного труда. Медведев прочувственно высказался о всяких очкастых, которые только и годятся народный паек на дерьмо переводить, после чего отвесил поднимающемуся с земли Холмову легкую, но обидную затрещину.

Дальнейшее ошеломило всех. Валентин Васильевич аккуратно положил винтовку на землю, затем снял очки и пристроил их на приклад «мосинки», после чего подпрыгнул и исключительно неловко съездил старшине по носу. Доцент был хоть и неуклюж, но отнюдь не хил, и единственным ударом ухитрился раскровенить взводному нос. Разумеется, за такое вопиющее оскорбление воинской дисциплины историка мгновенно постигла суровая кара, да такая, что вечером Волков поинтересовался, где это боец Холмов так приложился лицом. Валентин Васильевич честно признался, что свалился с лестницы, а в личном разговоре с Медведевым извинился перед старшиной, но сказал, что будет поступать так же и впредь. Взводный, до сей поры видевший в доценте исключительно бесполезное насекомое, признал, что и сам был неправ. С той поры он часто приводил историка в пример, говоря: «Вот, учитесь, медузы, человек, можно сказать, интеллигент законченный, а характер имеет».

Теперь Холмов стоял в трясущемся вагоне и, волнуясь, протирал очки в круглой стальной оправе. Наконец, он аккуратно надел их и громко произнес:

— Прошу внимания!

На доцента уставились сорок пар ожидающих глаз. Бойцы, уставшие от своих страхов, от тягостного ожидания и мрачных разговоров, обрадовались возможности сменить тему. Волков поймал себя на мысли, что ему самому интересно услышать, что же хочет сказать историк. Холмов, слегка ошарашенный всеобщим вниманием, тем не менее, не смутился и, глубоко вздохнув, начал:

— Вот вы говорите — все плохо. Согласен, хорошего мало. Захвачены Белоруссия, Прибалтика, бои идут на Украине. Кто-то, как мне показалось, даже сказал, что хуже не бывало.

— Ну, я это сказал, — поднял руку Шумов. — А что, не так разве?

— Не так, — с неожиданной жесткостью ответил доцент. — Бывало много хуже. Была захвачена Москва, Новгород, большая часть русских городов. Была измена среди бояр и воинов, народ не знал за кем идти, каждый стоял сам за себя. Ополчение распалось из-за измены. Его вождь был предательски убит. Казалось, что Русь погибла и никогда не поднимется.

— А это когда было? — спросил кто-то из бойцов.

— Триста тридцать лет назад, — Холмов поправил очки. — После смерти царя Ивана Васильевича Четвертого Грозного…

Поезд шел через необъятную равнину, низкие холмы и неглубокие впадины делали ее похожей на застывший океан. В товарном вагоне второй взвод слушал рассказ о том, как три века назад русские люди впервые ощутили себя народом и приняли на свои плечи ответственность за судьбу своей земли.

— А черемисы — это кто? — спросил Шумов.

— Марийцы, — ответил доцент.

— И они тоже пошли?

— Все народы Поволжья выслали свои отряды в ополчение Минина и Пожарского, — он вдруг поперхнулся и закашлялся.

Шумов подал кружку с водой, и Холмов выпил ее несколькими большими глотками. Волков украдкой посмотрел на часы — историк говорил полтора часа.

— Вопросы к докладчику будут? — спросил лейтенант.

Вопросы посыпались один за другим. Спрашивали, зачем, скинув поляков, посадили себе на шею царя, а раз уж посадили, то почему не героя Пожарского, а мальчишку Михаила, почему не пошли отбивать Новгород, а повели переговоры со шведами. Холмов с готовностью отвечал. Выступать перед рабочими и служащими было непривычно, они не имели ни малейшего представления о той далекой эпохе, наивно перенося собственные взгляды и суждения на события трехсотлетней давности. В беседе прошел еще час, постепенно темнело, и Волков прервал обсуждение. В последующие сутки историк, переходя из вагона в вагон, повторил свое выступление перед остальными взводами. Нельзя сказать, чтобы это сразу подняло боевой дух роты на недосягаемую высоту, но, по крайней мере, на некоторое время отвлекло людей от мрачных мыслей. Комроты даже хотел выдвинуть доцента на должность политрука роты, но оказалось, что Холмов беспартийный, а из комсомола вышел по возрасту.

Тем временем эшелон приближался к фронту. Все чаще попадались следы бомбежек — воронки, сброшенные с путей разбитые и сгоревшие вагоны. Настроение в вагонах снова упало. Шел десятый день пути, к вечеру поезд должен был прибыть на конечную станцию, откуда маршевые батальоны разойдутся, чтобы пополнить выбитые в боях части. По обе стороны от железной дороги тянулись убранные поля. Волков, пребывая в меланхолическом настроении, вяло переругивался с Архиповым, который зашел по крышам проведать друга. Как бы между прочим особист рассказал, что во втором батальоне был случай дезертирства, однако вовремя пресеченный. Дезертиров сдали на станции в комендатуру, и судьба их обещала быть незавидной. Архипов говорил достаточно громко, так что слышал весь вагон — он тоже проводил свою политработу. Внезапно поезд резко дернулся и, проскрежетав несколько метров, встал. На полу образовалась куча мала из тех, кто не удержался на ногах.

— Что за… — Волков высунулся в дверь и резко отпрянул.

Мимо вагона по земле пронеслась, сопровождаемая ревом мотора, черная тень, и почти сразу ударил взрыв. От стенки хлестнуло щепками, кто-то прерывисто застонал.

— Воздух! — крикнул лейтенант. — Разобрать оружие и покинуть вагоны!

Мимо него сунулся к двери здоровенный боец.

— Куда? Где винтовка? — Волков толкнул красноармейца обратно. — Винтовки не оставляем!

Люди выскакивали из вагонов и разбегались от эшелона в разные стороны. Комроты и особист выпрыгнули последними. Скатившись с насыпи, лейтенант осмотрелся. Эшелон атаковали четыре немецких истребителя. С первого захода они повредили паровоз, который сейчас стоял, окутанный паром, и подожгли два вагона. Теперь длинные худые самолеты снова атаковали поезд сбрасывая небольшие бомбы.

— Я в штабной вагон, — крикнул Архипов и побежал вдоль путей.

— Давай! — ответил Волков и посмотрел в поле.

От того, что он там увидел, лейтенанта затрясло. Красноармейцы бегали по стерне, как зайцы, а пара немецких истребителей ходила над самой землей, поливая людей огнем из пулеметов и пушек. На глазах комвзвода бойца приподняло снарядом и в облаке кровавых брызг отбросило на несколько метров. Люди забыли все, чему их учили все это время, и вместо того, чтобы вести огонь по самолетам, превратились в мишени. Волков вытащил из кобуры наган и бросился в поле.

— Прекратить панику! — Он несколько раз выстрелил в воздух, но и слова, и выстрелы заглушил рев истребителей.

Лейтенант сбил с ног какого-то невысокого красноармейца и, глядя в полные животного ужаса глаза, проорал:

— На спину и стреляй! Слышишь?

Человек часто закивал и, подтянув к груди винтовку, трясущимися руками передернул затвор.

— Давай, молодец! — ободряюще кивнул лейтенант и побежал дальше.

Большинство красноармейцев уже догадались лечь и теперь старались вжаться в ровное поле, кто-то даже принялся лихорадочно ковырять землю саперной лопаткой. О том, чтобы стрелять по самолетам, никто не думал. Немцы снова атаковали пули поднимали фонтанчики земли, находя новые и новые жертвы.

— Ррооотааа! — надсаживаясь, закричал Волков. — По самолееетам! Огонь!

От злости на глаза навернулись слезы. Он полтора месяца готовил красноармейцев к войне, и первый же налет превратил их в испуганное стадо. От мысли о том, что завтра, быть может, ему придется идти в бой с этими людьми, ротному стало страшно. Внезапно слева от него ударил винтовочный залп. Знакомый голос командовал:

— Заряжай! Целься! ОГОНЬ!

Взвод Берестова выстрелил снова. Они били вслед самолетам и вряд ли могли повредить их или напугать пилотов, но уже то, что они отстреливались, было замечательно. Белогвардеец, подавая пример остальным, стрелял не лежа на спине, а с колена.

— Второй взво-о-д! Хватит землю ковырять, по самолетам, беглый огонь!

Медведеву тоже удалось организовать своих людей, и теперь они выпускали пулю за пулей в атакующие самолеты. На глазах у лейтенанта Холмов, стоя на колене, с несвойственной ему обычно собранностью перезаряжал винтовку, целился и бил в небо. Даже третий взвод, командира которого назначили перед самым отъездом, похоже, начал приходить в чувство. Немцев сопротивление, похоже, нимало не заботило. Они уже сбросили все бомбы и теперь развлекались стрельбой по живым мишеням. Зенитных пулеметов в полку не было, даже обычных, ручных хватило едва по одному на взвод — доукомплектовать оружием их должны были уже на фронте. Справа ударила очередь Дегтярева, еще одна. Пулеметчик второго взвода, студент механического факультета Зверев открыл огонь по самолетам. Второго номера рядом с ним не было, поэтому Зверев стрелял стоя, придерживая пулемет за сошки Медведев подскочил к своему бойцу, что-то сказал. Зверев кивнул, и старшина, нагнувшись, пристроил ствол пулемета себе на загривок, крепко сжав сошки обеими руками. Истребители выходили в очередную атаку, и пулеметчик развернул импровизированный «станок» им навстречу. Первый самолет шел прямо на старшину. «Почему он не стреляет, — лихорадочно думал лейтенант. — Заело?»

— Стреляй! — заорал старшина.

— Лешка, стреляй! — кричали красноармейцы.

Казалось, бойцы забыли о том, что немцы атакуют и их тоже, все взгляды были прикованы к тем двоим, что бросили вызов самолету. То ли немец заметил пулемет, то ли они просто оказались на пути, но он открыл огонь заранее, и Волков с ужасом смотрел, как сдвоенная дорожка выбитых пулями фонтанов земли бежит к Медведеву. Время словно остановилось, ротному показалось, что наступила дикая, мертвая какая-то тишина. И эту тишину взорвал рокот Дегтярева. Зверев выждал свое, одному ему известное время и теперь выпустил остатки диска одной длинной очередью. Пули, направленные рукой студента-техника, нашли цель, от капота истребителя отлетел какой-то лючок, из патрубков хлестнул черный дым. Немец вильнул, отчаянно пытаясь выровнять самолет, но истребитель не слушался. Не веря своим глазам, Волков смотрел, как «Мессершмит» (он, наконец, вспомнил название из определителя) в пологом пикировании шел вниз. В последний момент летчику удалось поднять нос. Истребитель чиркнул по земле, поднимая винтом тучи пыли, подпрыгнул, теряя куски дюраля, и, наконец, упал плашмя. Фюзеляж переломился, хвост закувыркался, сминаясь, а кабина проехала несколько десятков метров и замерла.

— Сбил! Сби-и-ил! — Зверев подпрыгнул, потрясая тяжеленным пулеметом.

— Ложись, дурья башка! — старшина повалил пулеметчика.

Три оставшихся самолета проштурмовали еще раз, потом поднялись выше и сделали круг над своим товарищем. Один «мессер» снизился, казалось, он собирается садиться. Но в последний момент летчик, видимо, передумал и пошел вверх. Наверное, он решил, что сбитый пилот все равно мертв и рисковать не имеет смысла. Набирая высоту, немцы ушли на запад. Бойцы поднимались с земли, отряхивались. Стонали раненые, кто-то лежал неподвижно. Но Волков чувствовал — что-то изменилось. Люди, несколько минут назад бывшие стадом, стали бойцами. Они стреляли во врага, они остались живы, а их товарищ совершил невозможное. Не герой кинофильма, не сталинский сокол, а просто боец, такой же, как все, сбил немецкий истребитель. Могучая, смертоносная машина, созданная конструкторами, инженерами, чтобы нести смерть людям, превратилась в груду лома. Волков убрал наган в кобуру и подбежал к пулеметчикам.

— Красноармеец Зверев! Старшина Медведев! — Лейтенант встал по стойке «смирно».

Взводный и студент вытянулись, их лица стали серьезными.

— За проявленные мужество и воинское мастерство объявляю вам благодарность!

— Служим трудовому наро…

Герои не успели закончить, как комроты шатнулся вперед и, обняв обоих, крепко расцеловал.

— Ай, молодцы, сволочи! — Он обернулся к столпившимся бойцам: — Качать их!

Красноармейцы с криком подхватили товарищей на руки, пулеметчики, смеясь и ругаясь взлетали в воздух.

Потери в батальонах оказались на удивление невелики. Убито было семеро, еще пятнадцать человек, в том числе и машинист, получили ранения. Среди раненых оказался и комбат, которому осколок вспорол предплечье. Разобравшись с ранеными, Волков со своими людьми пошел смотреть убитого немца. К его удивлению, пилот, висевший в кабине на ремнях, оказался жив, хоть и без сознания. Разъяренные красноармейцы чуть не исправили это досадное упущение, и лейтенанту стоило большого труда утихомирить бойцов. Летчика вытащили из обломков и без особых церемоний привели в чувство. Надо было отдать фашисту должное, держался он надменно и на вопросы подбежавшего Архипова отвечать отказался. Старший лейтенант, недолго думая, взял у Волкова отделение и приказал вести немца от дороги. Под злорадными взглядами красноармейцев конвоиры передернули затворы и особист, нехорошо ухмыляясь, указал наганом в степь. Пилот сделал несколько шагов, затем резко развернулся и быстро заговорил, назвав свое имя, звание, номер истребительной группы. Архипов кивал, время от времени пересказывая собравшимся слова пленного. Немец оказался командиром звена истребительно-бомбардировочной эскадрильи. В этот день он со своими подчиненными вылетел на свободную охоту, имея задание нарушать железнодорожное сообщение. Прежде им приходилось атаковать эшелоны на этой дороге но с таким сопротивлением он столкнулся в первый раз. В заключение летчик попросил показать сбивших его пулеметчиков. Под одобрительные смешки товарищей вперед выступили Зверев и Медведев. Немец некоторое время смотрел на обсыпанных серой пылью бойцов, затем снял с руки часы, вынул из-за пазухи серебряный портсигар и протянул пулеметчикам. Старшина неуверенно оглянулся на Архипова. Особист, улыбаясь, кивнул, и взводный сунул портсигар в карман, великодушно передав часы студенту.

Тем временем лейтенант из второго батальона добрался до находившегося в двух километрах разъезда. По телефону он сообщил о случившемся в Н***. Со станции пообещали прислать локомотив, и через два с лишним часа пришла маневровая «овечка». Помощь подоспела как раз вовремя — в хвост неподвижному поезду успели уткнуться составы с боеприпасами и матчастью какого-то артиллерийского полка. Командир второго батальона, принявший начальство над эшелоном вместо выбывшего Светлякова, в ожидании паровоза приказал окапываться. Глухой ропот бойцов, начавших было протестовать против зряшной, по их мнению, работы, был пресечен в зародыше. Новый начальник эшелона, не без помощи вездесущего Архипова, напомнил красноармейцам, чем чреват отказ выполнять приказание, а потом указал на то, что в случае повторного налета отстреливаться из окопов будет не в пример безопаснее. Работа была закончена как раз к моменту отъезда, и эшелон ушел на запад, оставив по обе стороны от дороги ровные ряды стрелковых ячеек.

В Н*** прибыли уже в темноте, закончив разгрузку к двум часам ночи. Волков полагал, что теперь им дадут отдохнуть хотя бы до утра, но у командования были другие планы. Встретивший эшелон майор с усталым, осунувшимся лицом сообщил, что первый и второй маршевые батальоны поступают в 328-ю стрелковую дивизию 27-го стрелкового корпуса. Дивизия наступала третьи сутки и срочно нуждалась в пополнении. Батальонам предстоял пятидесятикилометровый марш менее чем за десять часов, чтобы к полудню быть готовыми вступить в бой. Комбат-2 просто выслушал приказ, козырнул и отправился готовить своих людей к выступлению, но Щукин, временно вступивший в командование первым батальоном вместо раненого Светлякова, попытался спорить. Комиссар указал на то, что бойцы перенесли воздушный налет, затем вынуждены были окапываться, и вряд ли смогут преодолеть 50 км без отдыха. Встречающий спокойно выслушал Щукина, а потом спросил, отказывается ли тот выполнить боевой приказ. Комиссар начал было оправдываться, и тут майор взорвался. В результате присутствовавший при разговоре Волков узнал, что 128-я три дня без остановки теснит немца, продвинувшись на 15 километров, и что если батальоны не будут на месте вовремя, это будет расценено как саботаж, нацеленный на срыв наступления. Даже в свете карманных фонариков было видно, как побледнел Щукин. Тем временем майор достал из полевой сумки две карты-двухкилометровки и отдал их Щукину и вернувшемуся комбату-2. Коротко обрисовав маршрут движения, командир указал промежуточные и конечный пункты, сообщив, что будет двигаться с первым батальоном. Комбат-2 снова пошел к своим бойцам, а Щукин уставился на карту, как баран на новые ворота. Волков не любил комиссара и втайне радовался тому что тот вот-вот сядет в лужу. Но лейтенант понимал также, что если Щукин напортачит с маршем, лучше не станет никому. Глубоко вздохнув он подошел к временному комбату и спросил:

— Разрешите?

Комиссар испуганно посмотрел на комроты-2.

— Разрешите взглянуть, товарищ комиссар?

Щукин торопливо кивнул и протянул карту Волкову. Тот развернул двухкилометровку и принялся изучать предстоящий маршрут движения. Майор предполагал вести батальоны не по шоссе, а по проселочной дороге, через лес, затем перейти реку вброд и снова продолжить движение вдоль леса. Такой путь, хоть и был длиннее, давал некоторую защиту от авиации, а кроме того обходил стороной населенные пункты, в которых наверняка возникли бы заторы.

— Наш батальон идет впереди. Если не возражаете, я выделю взвод в головную заставу.

— Да-да, конечно, — быстро согласился Щукин.

Лейтенант вздохнул. Мало того, что комиссар не справлялся со своими прямыми обязанностями, он был абсолютно невоенным человеком. Оставалось надеяться, что по прибытии на фронт батальон расформируют и их направят к какому-нибудь опытному командиру. Лейтенант подозвал Берестова и объявил, что первый взвод, как наиболее подготовленный, выделяется в охранение. Старший сержант внимательно изучил маршрут движения, затем достал из сумки блокнот, быстро записал ориентиры и набросал достаточно приличные кроки местности. Ракетниц ни у кого не было, поэтому договорились, что в случае чего охранение подаст знак винтовочным залпом. Роты спешно строились в колонну по четыре. Подъехал майор на заморенном, как и он сам, сером коне, и Щукин, запинаясь, доложил, что батальон к маршу готов. Всадник устало кивнул. Берестов со своим взводом ушел вперед. По уставу Щукину, как исполняющему обязанности комбата, следовало находиться с заставой. Однако комроты-2 прекрасно понимал, что даже если удастся заставить комиссара идти впереди, пользы от этого не будет. Оставлять Щукина одного во главе батальона лейтенант просто боялся, поэтому, скрепя сердце, решил целиком положиться на Берестова. К тому же в глубине души ротный знал, что Андрей Васильевич прекрасно справился бы и с более сложной задачей. Наконец батальоны выступили. Волков, успевший перед выходом поручить Медведеву приглядывать за обоими взводами, поравнялся с комиссаром. Щукин, похоже, и сам был рад тому, что рядом с ним будет опытный командир.

Рота за ротой шли по ночному городу. Ни одно окно не горело — затемнение соблюдалось четко. На станции раздавались свистки паровозов — железная дорога работала без перерывов. Откуда-то с окраины донеслись звуки частой ружейной стрельбы. Майор, казалось, спавший в седле, встрепенулся:

— Диверсантов гоняют, — мрачно сказал он. — Сколько тут этой сволочи — уму непостижимо. Чуть не каждую ночь ракеты пускают.

— Зачем? — удивился Щукин.

— Бомбардировщики наводят. Днем их отгоняют, четыре дня назад даже сбили троих. Так они ночью теперь лезут.

Стрельба затихла. Волков замедлил шаг, пропуская роту мимо себя. Оба взвода шли четко, слаженно. В темноте он не мог разглядеть лица бойцов. Лейтенант вдруг подумал, что через десять часов рота будет на передовой, и к вечеру следующего дня кто-то их тех, кто шагает сейчас мимо него, будет убит, перестанет двигаться, говорить, словом, перестанет жить. В финскую войну Волков не чувствовал ничего подобного, и сейчас ему стало страшно. Ротный отогнал эти мысли. Все решит первый бой. У них было еще десять часов, и думать следовало о том, чтобы не подвести своих бойцов. Волкову почему-то казалось, что он их не подведет. Он был уверен в этом. Печатая шаг по мостовой, маршевые батальоны шли к фронту.

Старший лейтенант Петров, 29 августа — 1 сентября 1941 года

— Вроде приехали, — пробормотал Шелепин.

Сосновка была маленькой, дворов на двадцать деревенькой. Приземистые серые избы, облепленные всякими сараюшками, выстроились вдоль единственной улицы, упиравшейся прямо в сосновый бор. От леса километров на пять тянулись сжатые поля — деревня, похоже, была частью большого колхоза. Село казалось пустым, и это беспокоило майора. Возможно, конечно, население успели эвакуировать, но чем черт не шутит. Обстановка на фронте менялась каждый час, кто в данный момент находится в селе, сказать было невозможно. 60 км, разделявшие Н*** и Сосновку, танки прошли за четыре часа, еще час ушел на то, чтобы форсировать Белую и вытащить из нее застрявшую «тридцатьчетверку». Темп марша, конечно, был не слишком высокий, но Шелепин рассудил, что лучше потерять время, чем машины. Большинство его водителей были зеленые новички, а майор знал, как легко выходит из строя танк в неопытных руках. Они должны были быть в Сосновке в 14. 30, но опоздали почти на час. Сейчас колонна растянулась по дороге перед деревней почти на километр. Неподвижные танки представляли собой отличную мишень, и это нервировало комбата, но лезть на рожон в деревню хотелось еще меньше.

— Чего стоим?

Комиссар поставил свою «тридцатьчетверку» рядом с КВ майора и теперь обозревал село в бинокль. Бинокль у Белякова был хороший, цейсовский, белофинский трофей, и, похоже, ничего подозрительного комиссар сквозь него не разглядел.

— Да понимаешь, нас тут вообще-то должны делегаты связи из триста двадцать восьмой встречать, а я пока никого не вижу. Да и деревенских что-то незаметно.

— Почему незаметно? — удивился Беляков, не убирая бинокль от глаз. — Вон, к примеру, из-за поленицы на нас пацаны смотрят. Женщина какая-то занавеску отодвинула…

— Кончай хвастаться, — проворчал майор. — Я и без того знаю, что оптика у тебя хорошая. Там хоть кто-нибудь в форме есть?

— Ну вот, скажем, из-за сарая выехал конник, лейтенант, что ли…

— Ладно, конника уже сам вижу.

От Сосновки к танкистам скакал кавалерист. Не спешиваясь, он лихо козырнул и с преувеличенной четкостью представился:

— Младший лейтенант Сенченко, делегат службы связи штаба 328-й стрелковой дивизии!

— Орел! — одобрил Шелепин. — А что так долго к нам ехали?

— А-а-а, — смешался младший лейтенант… — А вы ведь из сто двенадцатой танковой?

— А вы ждете кого-то еще? Из другой танковой дивизии? — ядовито осведомился майор. — Вы чего в деревне прячетесь? Почему пост не на дороге?

— От самолетов, — пожал плечам младший лейтенант. — Они тут вдоль дорог охотиться любят, вчера вон бабы местные стадо колхозное гнали на станцию. Так появился немец, прошел вдоль дороги. Семь коров убил, да еще одну женщину ранил. Ну и… — он замялся. — Диверсантов опасаемся, товарищ майор. Нас ведь тут только трое.

— Ах, диверсантов, — поморщился комбат. — Опять эти слухи… Вы хоть одного диверсанта сами видели?

— Вчера у нас машину расстреляли, — мрачно сказал Сенченко. — Четверо погибли, шофер ранен тяжело. Так он говорил — в нашей форме были. Остановили вроде документы проверить, а потом как врезали из автоматов…

— Петров о таком рассказывал, — подтвердил комиссар.

— Ну, рассказывал так рассказывал, — кивнул Шелепин. — Вы, как я понял, должны нас до места сопроводить?

— Так точно! — браво отрапортовал младший лейтенант.

— Дважды орел, — усмехнулся комбат. — Ну, тогда езжайте, отдайте лошадку вашим товарищам, и как мы в деревню войдем, забирайтесь ко мне на броню. А то наши коробочки так ревут, что я сам пугаюсь, куда там скотине бедной.

— Есть!

Младший лейтенант развернул было коня, но тут Шелепин снова окликнул его:

— Да, чуть не забыл. Почему в деревне народу почти нет? Эвакуировали или прячутся?

На мальчишеское лицо Сенченко словно тень набежала:

— Да какой там эвакуировали. Мужиков мобилизовали, бабы помоложе на работах — скот гонят и зерно с элеватора на станцию возят, а оставшиеся прячутся. В общем, не рады нам тут, товарищ майор. С утра здесь стоим — воды даже не поднесли. Даже разговаривать не хотят…

— Не рады… — майор потер подбородок. — А что ж им радоваться, товарищ Сенченко. До войны уж как хвалились, на рать едучи. А сами, вон, от границы сюда добежали. На околице у них, можно сказать, воевать будем. Как еще в лицо не плюют. Езжайте.

Сенченко молча развернул коня и пустил его рысью с места.

— Что, опять не то сказал? — не оборачиваясь, резко спросил комбат.

— Нет, Юра, — Беляков тяжело вздохнул и положил руку на плечо другу. — Все ты верно сказал.

— Знаешь, — с кривой усмешкой отозвался комбат. — Мне даже как-то неуютно становится, когда ты со мной соглашаешься. Ладненько, пойду, Петрова вызову, и будем двигаться помаленьку.

Радиостанция 71-ТК-З привычно оглушила Шелепина треском разрядов. Радийные танки в батальоне были у командиров рот и взводов, но вызвать кого нужно было непросто. К счастью, радист Петрова был парень знающий и поддерживал свою станцию в безукоризненном состоянии. Через пять минут «тридцатьчетверка» комроты-1 подкатила к танку майора.

— Значит, так. — Из-за работающего дизеля кричать приходилось громко. — Отъедете по проселку назад пять километров, срубите дерево, чтобы крона погуще была, привяжете к танку и вернетесь обратно, ясно? Мы тут наследили так, что нас любая сволочь и с воздуха, и с земли обнаружит. Заметете все. Нас догоните по следам. Давайте, Петров, сильно не задерживайтесь!

В реве и лязге батальон двинулся через деревню.

— А мы чего не едем? — спросил Симаков.

— А у нас ответственное задание, — мрачно ответил Петров. — Подметать за батальоном будем.

На песчаном проселке остались глубокие следы гусениц, и воздушной или наземной разведке не составило бы труда определить, что здесь недавно проходили танки. Отъехав от деревни несколько километров, старший лейтенант нашел то, что искал — одинокую березу с густой кроной. Чтобы долго не возиться, Петров приказал Осокину валить дерево танком. Водитель ответил: «Есть!», но машина почему-то не трогалась с места. Внезапно комроты почувствовал, что его тянут за сапог, и, посмотрев вниз, увидел под затвором пушки чумазое лицо своего механика.

— В чем дело, Вася?

— Товарищ старший лейтенант, — Осокин шмыгнул носом. — Может другое дерево поищем? Смотрите, какая красавица, грех рубить. И тень она дает.

Петров уже собирался взгреть водителя, но вовремя опомнился. Вздохнув, он наклонился и похлопал Осокина по плечу:

— Вась, по-человечески я тебя, конечно, понимаю. Но до леса четыре километра. И немцы в любой момент налететь могут. Давай, Васенька, мне и самому это не нравится, но надо…

Осокин грустно кивнул и полез на свое место. Танк вздрогнул, двигатель набрал обороты, и двадцатишеститонная машина переломила березу, как спичку. Экипаж вылез из танка, радист снял с борта топор. Из земли сантиметров на сорок торчал измочаленный пенек, тяжелый древесный дух кружил голову. Из сломанного ствола в пыль стекала смола. Осокин молча отвернулся, Симаков выругался, Петров и сам чувствовал себя — хуже некуда. Безуглый несколькими ударами перерубил последние полоски древесины, и экипаж закрепил березу буксирными тросами. Всю обратную дорогу экипаж молчал. Петров, высунувшись по пояс из башни, следил за тем, как огромное дерево, кувыркаясь и оставляя на проселке ветки и листья, перепахивает песок так, что теперь уже нельзя было сказать, кто тут прошел — танки, грузовики или конница.

На окраине деревни старший лейтенант приказал остановить машину.

— Воды в колодце наберем, — пояснил он экипажу. — А то кто его знает, как там дальше обернется. Без жратвы воевать можно, а вот без воды — ну никак.

Безуглый и Осокин вытащили из машины двадцатилитровый бидон, который хозяйственный водитель выменял на какой-то станции, и потащили его к колодцу. Наводчик завалился на моторное отделение и тут же захрапел. Командир обошел вокруг танка, проверяя, не ослабло ли во время марша натяжение гусениц. Ему приходилось видеть, как провисшие из-за растянутых траков стальные ленты слетали при резких поворотах. Меньше всего ротному хотелось, чтобы его машина «разулась» в бою. Присев на корточки, он как раз разглядывал один не внушающий доверия ведущий трак, когда насмешливый женский голос окликнул его сзади:

— Эй, соколик!

Опустившись на колено, старший лейтенант развернулся. Перед ним стояла высокая, крепкая женщина лет сорока с усталым, когда-то, наверное, красивым лицом. На ней была простая ситцевая юбка и выцветшая шерстяная кофта поверх застиранной льняной рубахи. Босые ноги женщины посерели от пыли. Женщина молча смотрела на танкиста, и Петров почувствовал себя неуютно.

— Вам чего, мамаша? — вежливо спросил он.

Женщина склонила голову набок, синие глаза смотрели холодно.

— «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход», — пропела вдруг она, и ротного передернуло от ехидной ненависти в голосе крестьянки. — Что, советские танкисты, полстраны пробежали, хоть нас-то защитите? Или дальше, на Волгу двинетесь, зиму ждать?

Кровь бросилась ротному в лицо, ноги стали как ватные. Сам он, что на Украине, что по дороге сюда, люто ощущал свою вину, видя колонны беженцев. Еще тяжелее было проходить через оставляемые села. Но в первый раз ему прямо высказали то, что чувствуют люди, которых оставляют на волю и милость врага. Петров медленно встал, еще не зная, что ответить.

— Ты мне скажи, танкист, вы только в кино красоваться умеете? Уж там вы бравые, а на деле-то? Хвост поджали? Сколько мы вам отдавали, кормили, одевали, на займы подписывались! Зачем, скажи ты мне? Чтобы смотреть, как вы от немца, поджав хвост, драпаете? — Она длинно и неумело выматерилась.

Петров опустил глаза, понимая, что любые его слова здесь будут бессильны. По большому счету, колхозница была права. РККА в его, старшего лейтенанта Петрова, лице, не остановила врага у границы, не отбросила обратно, а отступила сюда и теперь собиралась воевать под боком у этой женщины. Внезапно он понял, что больше не слышит храпа наводчика. С танка послышалось кряхтение, и Симаков тяжело соскочил на землю, встав между командиром и крестьянкой.

— Слышь, мать, ты бы не материла мне командира, а? — Симаков говорил медленно, подбирая каждое слово. — У него, между прочим, с Украины еще рана на теле. И мы не оттуда, — он махнул рукой на запад, — бежим. Мы туда едем. Чтобы драться. Вот если обратно побежим — можешь нам в глаза плевать…

— Да нужны вы мне тогда будете, — махнула рукой колхозница и повернулась, чтобы уходить.

— Эй, командир! — донесся из-за танка веселый голос Безуглого. — Пить хочешь? Тут вода вкусная.

— А мне жрать хочется, — добавил невидимый Осокин. — Со вчерашнего вечера ничего не жрал, уже кишки поют.

— Куда в тебя, Васька, столько помещается, ну ведь шкет мелкий, — подумал вслух радист.

— Я расту, мне кушать надо, — невозмутимо ответил водитель.

Лязгая бидоном, оба танкиста обошли танк и нос к носу столкнулись с колхозницей.

— Э-э-э, — озадаченно начал Безуглый. — А что тут у нас происходит?

— Шефская встреча «Село — фронту», — мрачно ответил Петров. — Грузите бидон и поехали, пока нам тут глаза не заплевали.

Только тут он заметил, что женщина встала как вкопанная и, не отрываясь, смотрит на Осокина.

— Господи, — прошептала она. — Ну пацаненка-то куда тащите?

Водитель умылся у колодца, и теперь, своим детским каким-то лицом, комбинезоном не по размеру, он и впрямь казался подростком.

— Я — не пацаненок, — спокойно сказал механик, залезая на лобовую броню.

Крякнув, Осокин принял у радиста бидон и опустил его на свое сиденье, затем сам нырнул в люк и с грохотом заворочался внутри танка.

— Ладно, чего время терять, — вздохнул Петеров. — Сашка, полезай, помоги ему. Да поедем пожалуй.

— Подождите, — сказала вдруг женщина и быстрым шагом направилась к ближайшей избе.

Командир и наводчик забрались в башню, Осокин наконец пристроил куда-то бидон и теперь осторожно газовал.

— Смотри, командир, она обратно идет, — кивнул Симаков.

Колхозница возвращалась, прижимая к груди что-то, завернутое в холстину.

— Заранее, что ли, плюнуть хочет, — пробормотал комроты, когда та подошла к танку.

— Вот, возьмите, — женщина протянула сверток Петрову. — Вы же, наверное, голодные. Там хлеб, сало копченое и яйца вареные.

— Чего этот вдруг? — ляпнул Симаков.

Женщина махнула рукой.

— Да у меня самой и муж, и братья, и старшенький в армии. Может, и их кто покормит. Вы уж простите меня, родные, что я так на вас… — она вдруг отвернулась и вытерла глаза краем косынки. — Вы, главное, живыми возвращайтесь. У меня три дочери подрастают, за кого я их выдавать буду?

В этот момент Осокин дал газ, и «тридцатьчетверка» медленно поползла по улице. Петров оглянулся в последний раз — женщина, имени которой он даже не успел спросить, стояла у забора и смотрела им вслед. Под свист невесть откуда взявшихся пацанов танк, набирая скорость, прошел по улице, волоча за собой измочаленную березу, и въехал в лес. Старший лейтенант внимательно оглядывался, но никаких признаков того, что в этом лесу, большом, надо признать, сосредотачивается для наступления целая дивизия, он пока не видел. Решив поупражняться, командир закрыл башенный люк и принялся крутить перископ, пытаясь разобрать что-нибудь в мелькании стволов и ветвей.

— Командир, — микрофон делал голос радиста почти неузнаваемым. — Тебя комбат вызывает.

— Давай.

Петров прижал наушник рукой, чтобы лучше слышать, и сквозь треск разрядов до него донесся голос Шелепина:

— Петров, вы где там, на Урал поехали?

— Нет, не на Урал, — поневоле улыбнулся старший лейтенант.

— Тогда где вас черти носят? Давайте быстрее, вы мне нужны. Поворот не пропустите, мы там все распахали, да еще патруль стоит. Все, жду вас, конец связи.

Связь прервалась, и в этот момент танк резко встал.

— Осокин, в чем дело? — рявкнул Петров. — Я из-за тебя чуть башкой не приложился.

— Кажется, приехали, товарищ командир, — ответил водитель.

Старший лейтенант открыл люк и высунулся из танка. Только тут он увидел, что машина давно уже въехала в расположение пехотинцев. По обе стороны от лесной дороги кипела работа — красноармейцы рыли окопы, где-то раздавался стук топоров — то ли сооружали засеку, то ли строили блиндажи. Метрах в двадцати артиллеристы маскировали полковые пушки. Старший лейтенант отметил про себя, что работа организована хорошо — не было напрасной беготни, никто не орал, каждый был занят своим делом. На танк никто не обратил внимания, за час с лишним до этого тут прошел целый батальон.

Осокин остановил машину перед развилкой — следы танков уходили по левой дороге, и там же стоял пост, судя по всему, тот самый, о котором говорил комбат. Петров вылез из танка и подошел к начальнику поста — молодому, только что из училища, младшему лейтенанту. В другое время комроты обязательно перекинулся бы с пехотинцем парой слов, но комбат высказался совершенно недвусмысленно, и следовало поспешить. Пока экипаж отцеплял от танка березу, старший лейтенант выяснил, что до расположения танкистов всего-то метров пятьсот, после чего велел начальнику поста оттащить дерево с дороги и, не слушая его возмущенных воплей, забрался в танк. Судя по всему, младший лейтенант за время учебы не научился как следует оценивать расстояние, потому что «тридцатьчетверка» прошла по лесу по меньшей мере километр, пока Петров не увидел на обочине двух бойцов в черных комбинезонах. Свернув на узкую просеку, еще через метров тридцать оказались в расположении батальона. Надо было отдать должное комбату, за полтора часа танкисты замаскировали машины так, что ни с дороги, ни, тем более, с воздуха, обнаружить их было невозможно. Приказав отогнать танк к остальным машинам роты, Петров пошел доложиться Шелепину. Комбат и комиссар стояли около КВ и, судя по разложенной карте, держали военный совет. Вернее, майор держал совет сам с собой, а комиссар лишь глубокомысленно кивал, чем доводил и без того раздражительного комбата до белого каления. Петров как раз собирался доложиться, когда Шелепин вдруг с размаху треснул кулаком по броне и заорал:

— У тебя свое мнение есть, ты, старый политработник?

Старший лейтенант заметил, как экипаж комбата, отдыхавший возле машины, тихонько поднялся и отошел к танку комиссара.

— Мое мнение ты уже слышал, — невозмутимо ответил Беляков. — Я считаю, что это авантюра.

— Хорошо, твои предложения? — зло спросил майор. — А то кто-то мне не далее как утром что-то там про оппозицию говорил…

— Я считаю, что атаковать нужно по полю. Утром, после артподготовки…

— И положить там весь батальон, — скучным голосом подытожил комбат. — Эти поля — очевидно, танкоопасное направление, и будь уверен, они это прекрасно понимают. Вон, спроси у пацана, — он кивнул на переминающегося с ноги на ногу Петрова. — Как они с нашими коробками бороться умеют. Легкие вообще до немца не доедут.

— Если преодолеть рывком, — начал было комиссар.

— Если преодолеть рывком, пехота отстанет и заляжет. Ты был на финской, должен вроде бы знать.

— Можно атаковать под утро, или вообще ночью, без артподготовки, — комиссар, похоже, уже готов был сдаться. — Тогда на нашей стороне будет фактор внезапности.

— Где ты слов таких понабрался. Культурный вроде бы человек, — издевательски сказал майор. — Позволь обратить твое политработниковское внимание на тот факт, что наши бандуры, — он похлопал по крылу КВ, — слышно за километр, а то и за два. Особенно «тридцатьчетверки». К тому же ты забываешь один закон природы — ночью у нас обычно темно и, следовательно, ни гвоздя не видно. Даже если наши орлы не заплутают, в чем я лично очень сомневаюсь — в училище у нас даже маршей ночных было всего два, — то пехота, как пить дать, заляжет, чтобы мы их не подавили.

— Ну, хватит! — теперь уже вышел из себя Беляков. — Ты-то сам что предлагаешь? Переть через болото?

— Другой разговор, — ухмыльнулся комбат. — Петров, чего вы там пляшете, как перед уборной?

Идите сюда и слушайте внимательно…

* * *

Комдив Шелепину понравился сразу. Во-первых, в расположении дивизии царил порядок. Несмотря на то что триста двадцать восьмая заняла лес лишь накануне, массив был уже подготовлен к обороне, окопы отрыты, засеки сделаны и замаскированы. Но важнее всего была та спокойная уверенность, без которой любое соединение, будь оно укомплектовано хоть на сто двадцать процентов, обречено на поражение. Бойцы и командиры, попадавшиеся навстречу Шелепину и Белякову по дороге в штаб дивизии, судя по всему, были настроены на бой. Штаб располагался в добротном, в три наката блиндаже. Блиндаж был достаточно просторным, чтобы в нем без помех работало два десятка человек, но особенно поразило комбата электрическое освещение от мотора обычной полуторки. Командир дивизии был высоким, широкоплечим здоровяком лет тридцати пяти, носил ворошиловские усики щеточкой, и, когда снял фуражку, оказался абсолютно лысым. Войдя в штаб, майор уже собирался доложить о себе, как полковник бросил на стол фуражку и, раскинув руки, словно медведь пошел на комбата.

— А-а-а, кого я вижу! — Голос у комдива оказался густой и какой-то до странности знакомый — Юрка, ты что, не узнаешь?

Шелепин остановил уже поднесенную к танкошлему руку и, склонив голову, присмотрелся. Убрать усы, вернуть волосы, да и талию, пожалуй…

— Васька? Тихомиров, ты, что ли?

— Узнал!

Комдив стиснул танкиста в объятиях и крепко расцеловал. Затем, повернувшись к обалдевшим командирам и улыбаясь во весь рот, полковник пояснил:

— Товарищ мой, еще по «первой имени Кастуся Калиновского», он там танковой ротой командовал, а я мотоциклетной. А это… — он вопросительно посмотрел на Белякова.

— Это комиссар мой, Михаил Владимирович Беляков, — слегка задушенным голосом ответил Шелепин. — Пусти, медведь дурной, задушишь.

Полковник отпустил друга и шагнул к комиссару.

— Здравствуйте, товарищ Беляков, — он крепко пожал руку ошарашенному политруку и, повернувшись, представил свой штаб: — А это — ваш коллега, мой комиссар Васильев. И начальник штаба майор Алексеев.

Два командира коротко кивнули.

— А ты ничуть не изменился, — улыбнулся Шелепин, потирая плечо. — Ну, если не считать внешности.

— Что делать, «бароны стареют, бароны жиреют», — не без гордости процитировал Пруткова комдив. — Ладно, давайте к делу. Прошу к столу. Стульев не предлагаю, у самого пока нет. Сидя у меня только телефонисты работают. Значит, дела у нас такие, Юра…

Шелепин и Беляков подошли к сбитому из расколотых сосновых плах столу, на котором были разложены три карты-километровки.

— Дивизии поставлена задача: взять поселок городского типа Воробьево и, развивая успех, выйти на рубеж Валки — Ребятино. По данным разведки, нам противостоит немецкая двадцать первая пехотная дивизия. Немцы удерживают фронт примерно в двадцать километров, в Воробьево, насколько нам известно, расположены позиции усиленного пехотного полка.

— Чем усиленного? — спросил Шелепин.

— Разведывательный батальон, два артиллерийских дивизиона и две роты истребителей танков с легкими противотанковыми пушками.

— Черт, — выругался комбат. — Это плохо. У меня половина танков — легкие, их снаряд шьет насквозь. Откуда эти данные, товарищ полковник? Им можно верить?

Беляков отметил, что короткий момент фамильярности с похлопываниями по плечу и радостным узнаванием прошел, комбат снова стал сдержан и сосредоточен и обращался к командиру дивизии как полагается.

— Обижаешь, Юрий Давыдович, вот, смотри. — Тихомиров положил на стол еще одну карту.

— Ого! — Шелепин вытащил из сумки увеличительное стекло и склонился над столом. — Вот, сволочи, аккуратней нашей, пожалуй, будет.

Только тут Беляков заметил, что у карты какой-то непривычный вид, а надписи выполнены на немецком.

— Пан-церягер-аб-те-лунг… — читал по слогам майор. — Откуда такое сокровище?

— Своими руками добыли, — довольно усмехнулся полковник. — Павел Алексеевич, давайте-ка сюда, похвастаюсь вами перед старым приятелем.

Из глубины блиндажа к столу подошел невысокий, крепко сбитый капитан. Комиссара, привыкшего приглядываться к людям, поразили две вещи: необыкновенно спокойное, даже сонное выражение лица командира и нож в черных кожаных ножнах на поясе.

— Прошу любить и жаловать, командир разведывательного батальона Чекменев, — комдив прямо-таки сиял. — Лично облазил весь передний край, дважды ходил к немцам и притащил мне оттуда живого гауптмана со всем барахлом.

— Лично? — поднял бровь Шелепин.

— Дивизия только сформирована, разведчиков еще готовить и готовить, — капитан говорил негромко, четко выговаривая каждое слово. — А информация нужна сейчас. Отобрал людей поспособней и пошел. Оно того стоило. Разрешите, товарищ полковник?

— Давай, конечно, — кивнул Тихомиров.

Капитан достал из сумки остро отточенный карандаш и принялся показывать:

— Как видите, Воробьево с немецкой стороны окружено лесами, фактически оно в основании лесной дуги, концы которой обращены к нам. Между расположением нашей дивизии и поселком — поля, открытая местность. Наступать придется два километра по полю, укрытий там нет. Лес на нашем правом фланге заболочен и труднопроходим. Первый поиск я делал сам, скажу честно — даже человеку привычному там будет нелегко. Немцы укрепились на возвышенностях, танки там не пройдут.

— Значит, это направление отпадает, — Шелепин вопросительно посмотрел на комдива.

— Отпадает, — кивнул тот. — Как верно заметил товарищ Чекменев — дивизия у нас необстрелянная, а бой в лесу и без того сложен. Завязнем, людей положим, а задачи не выполним.

— А на левом фланге, судя по карте, у нас болото и за ним лес, — посмотрел комбат. — Стало быть, остается центр — два километра по открытой местности на усиленный полк…

Он помрачнел и потер подбородок.

— Легкие просто не дойдут. Их броня не рассчитана на снаряд, я видел, как это бывает. Не хочу показаться невежливым, но, полагаю, пехота тоже не выдержит — заляжет или отойдет. Эта подкова — идеальный огневой мешок. Но, судя по тому, товарищ полковник, что ваш начальник штаба сияет, как труба полкового оркестра, я что-то упустил?

— Товарищ Алексеев, прошу, — комдив повел рукой, приглашая вступить начальника штаба.

Тихомиров наслаждался ситуацией. Он управлял дивизией, словно хороший дирижер оркестром, и явно гордился тем, что все инструменты у него играют великолепно. Алексеев кивнул и подошел к столу. Этот высокий худощавый командир был полной противоположностью своему комдиву, но, похоже, оба сработались и отлично дополняли друг друга.

— Обратите внимание, товарищ майор, на дату выхода обеих карт, — начальник штаба поправил очки с круглыми стеклами.

— Наша — тридцать девятый, немецкая — сороковой.

Майор понимал, что командир триста двадцать восьмой раскопал что-то, что могло обеспечить выполнение задачи, и теперь Тихомиров решил устроить из этого небольшой спектакль, а ему соответственно предстоит исполнить роль восхищенного зрителя. В принципе, ничего против комбат не имел.

— Воробьево — крупный колхозный центр. Это хозяйство объединяет несколько деревень. С приходом немцев местное руководство частично эвакуировалось, но некоторые ушли в леса и собираются партизанить. Они установили с нами контакт и кое-что сообщили. — Алексеев снова поправил очки и продолжил: — Обе карты отражают обстановку на тот год, в который они были выпущены. Но в мае 1940 года колхоз начал работы по осушению болот, с целью увеличить площади сельскохозяйственных угодий. Первым было осушено то самое болото на нашем левом фланге, что примыкает к лесу. Товарищ Чекменев провел разведку этой территории. Думаю, он доложит лучше меня.

Чекменев кивнул и карандашом отчертил на немецкой карте несколько параллельных линий.

— Для осушения были выкопаны три канавы, ориентированные с запада на восток. Воду из них отвели на поля к Сосновке. Запахивать территории планировали с 1941 года, но помешала война. Лето было жаркое. На сегодняшний день вся болотина, за исключением канав, представляет собой сухой участок земли. Мы там даже копать пробовали — на полметра сухая почва. Искали топкие места, ну, естественно, чтобы внимания немцев не привлечь. Мое мнение — танки пройдут.

— И немцы ничего об этом не знают? — недоверчиво спросил Шелепин.

— Во всяком случае, противотанковой обороны на этом участке у них нет, — твердо сказал капитан. — Мы ползали, смотрели. По опушке в нашу сторону развернут батальон, отрыты окопы, но артиллерии нет. Гаубицы и противотанковые пушки на другой стороне леса, как раз в этот огневой мешок смотрят, о котором вы сказали, товарищ майор. А со стороны, в общем-то, болото и болото — трава высокая, кочки. Если специально не смотреть, вряд ли догадаешься.

— Интересно, — протянул комбат. — Ладно, тогда давайте начистоту. Товарищ полковник, как вы собираетесь использовать мои танки? Распределить по полкам?

— Ни в коем случае, — твердо ответил Тихомиров. — Не держи меня за дурака — танки тонким слоем размазывать. Большую часть твоих коробок мы пустим на направлении главного удара, кроме того, часть задействуем в отвлекающем. План операции, по существу, готов, ждали только вас. Товарищ Алексеев, излагайте.

Начальник штаба протер очки и решительно утвердил их на переносице.

— Основной удар мы планируем наносить через осушенное болото в тыл артиллерийским позициям немцев. Для этого мы планируем выделить усиленный полк — две роты ваших танков, 732-й стрелковый полк и разведывательный батальон, две пулеметные роты. Одновременно 715-й стрелковый полк при поддержке роты танков будет имитировать атаку на Воробьево в лоб, по полю. 717-й полк обеспечивает двумя батальонами стык с нашим соседом справа и выделяет батальон в качестве резерва. Артиллерийский полк одной батареей гаубичного дивизиона и пушечным дивизионом производит пятнадцатиминутную артподготовку, цель — Воробьево.

Алексеев сделал паузу и обвел всех внимательным взглядом.

— Вопросы есть, товарищи?

— Почему не нанести удар всеми силами через болото? — спросил комиссар дивизии. — 715-й, атакуя по полю, несомненно, понесет большие потери. Разве это необходимо?

— Кхм, — прокашлялся начштаба. — Мы ведь это уже обсуждали, товарищ Васильев. Во-первых, оба удара разнесены по времени на двадцать минут. 715-й должен заставить немцев поверить, что поле — это направление главного удара. Там будет произведена артподготовка, там будет сосредоточен огонь нашей артиллерии. Через полчаса после начала атаки 732-й, поддержанный танками, начнет наступление через болото. Одновременно артиллерия полка и 2-я гаубичная батарея наносят удар по лесу, перенося огонь в глубину боевых порядков немцев по мере продвижения наших войск. Задачей полка является разгром сосредоточенных в лесу сил немцев и охват поселка с юга. Опасаясь окружения, немцы вынуждены будут начать отход, и 715-й займет Воробьево. Во-вторых, там два полка просто не развернуть. Вот, в общих чертах, и все. Вопросы есть, товарищи?

— Поддержка или прикрытие с воздуха у нас будет? — спросил Шелепин. — Мне уже одну машину на станции при разгрузке уничтожили. Если еще и тут налетят…

— С этим плохо, — вздохнул начальник штаба. — Командование корпуса обещало выделить до эскадрильи истребителей в качестве прикрытия, у них тут аэродром в тридцати километрах, но постоянного щита у нас не будет.

* * *

Еще примерно час прошел в обсуждении деталей операции. Майор познакомился с командирами стрелковых полков, а также начальником артиллерии. Была обговорена система сигналов ракетами, установлены позывные и кодовые слова. С радио в дивизии было плохо, имелась только одна станция в штабе, в полки и батальоны тянулись телефонные линии. Это добавляло трудностей, фактически танкисты могли связаться только со штабом дивизии и оттуда по телефону передать что-то пехотинцам. Еще хуже обстояли дела с топливом. Бензина хватало, хоть и невысокого качества, а вот с дизельным было напряженно. Когда майор сообщил, что на остатках топлива его «тридцатьчетверки» пройдут в лучшем случае километров сто, Тихомиров позвонил в штаб корпуса. Горючее обещали подвезти, но когда — неизвестно. Все это не добавляло оптимизма, однако Шелепин все равно чувствовал странный подъем в душе. Радовало то, что ему придется воевать вместе со знающими и ответственными людьми. По дороге в расположение дивизии комбат больше всего боялся, что неизвестный ему комдив попросту раскидает танки между полками и погонит их вперед в качестве щита для пехоты. К счастью, командиром оказался Васька Тихомиров. Шелепин без зависти отметил, что Василий, девять лет назад бывший командиром роты, не просто вырос до дивизии, но и прилагает все усилия, чтобы соответствовать занимаемой должности.

Для отвлекающего удара майор решил выделить роту Иванова, имевшую четыре из десяти батальонных «тридцатьчетверок». Наконец, все вопросы были решены. Напоследок комбат попросил Тихомирова отпустить Чекменева с ним. Шелепин хотел сам проверить болото, через которое им предстояло наступать завтра. Тихомиров согласился, и танкисты в сопровождении разведчика вернулись в расположение батальона. Здесь комиссар и комбат заспорили. Майор желая непременно провести разведку лично, Беляков же считал, что это мало того, что неприлично комбату, но и просто опасно. Случайная стычка или выпущенная наугад пулеметная очередь могли обезглавить батальон перед боем. Шелепин попытался сослаться на пример командира разведбата, но комиссар поднял его на смех, попросив не сравнивать молодого спортивного капитана и начавшего полнеть майора средних лет. Не дав товарищу опомниться, Беляков начал критиковать план операции, в частности — идею удара через болото. На вопрос, почему он молчал в штабе, комиссар ответил, что ожидал, когда выскажется комбат, но так и не дождался.

В разгар спора по просеке пришел танк Петрова, и комроты-1 подошел к спорящим командирам, чтобы доложить о себе. Обрадованный комбат сказал комиссару, что уж молодой старший лейтенант как-нибудь угонится за Чекменевым, и коротко объяснил ротному ситуацию. Петров должен был отправиться на болото вместе с разведчиками и убедиться, что оно действительно высохло и танки не сядут на днище. Командир разведбата уже вернулся в сопровождении пяти бойцов. Двое, в том числе сам капитан, были вооружены ППД, остальные имели только револьверы и гранаты. Петров снял комбинезон и надел вместо танкошлема порядком засаленную пилотку. Чекменев покачал головой и спросил, есть ли у него обычная гимнастерка. Петров, как и комиссар, бережно сохранял отмененную в 1940-м серую танкистскую повседневную форму, он считал, что это отличие заслуженно выделяет танкистов из общей массы красноармейцев и командиров. После ранения галифе пришли в негодность, но старший лейтенант сохранил и продолжал носить застиранную серую гимнастерку. Естественно, такой цвет вряд ли способствовал маскировке Чекменев вздохнул, и один из его бойцов принес старую, но чистую гимнастерку когда-то защитного света. Старшего лейтенанта несколько смутило, что в разведку ему придется идти с петлицами красноармейца, но командир разведбата успокоил его, сказав, что он должен будет оставить документы, медаль и все, что могло содержать какую-то информацию о нем.

Петров понемногу начал осознавать, насколько серьезно предстоящее задание. Бои на Украине приучили его к смерти, но то была смерть на миру, в боевых порядках своего батальона. Теперь же он может не просто погибнуть, а, вполне возможно, просто исчезнуть для своих товарищей и родных. И домой придет не горькая, но честная похоронка, а страшное: «пропал без вести». На вопрос комиссара, почему они так легко вооружены, Чекменев пожал плечами и сказал, что они идут в разведку, а не в атаку. С винтовкой же ползать по кустам неудобно, да и вообще, если группа нашумела, задание можно считать проваленным, и думать нужно не о том, как снайперски подстрелить врага, а о том, как отступить без потерь. Такой подход несколько успокоил Петрова. Придирчиво осмотрев старшего лейтенанта, капитан кивнул, и разведчики вместе с танкистом направились к опушке леса. Оставалось только ждать. Был уже шестой час вечера, и комбат надеялся, что разведка вернется прежде, чем стемнеет настолько, что движение танков будет серьезно затруднено.

Шелепин собрал командиров рот и взводов и изложил боевую задачу, затем отправился на наблюдательный пункт одного из батальонов 732-го полка и долго осматривал в бинокль опушку леса, занятого немцами, и болотину, перерезанную тремя канавами. Где-то там, в высокой траве, ползали сейчас разведчики и комроты-1. Оставалось надеяться, что они не напорются на немцев. В полседьмого комбат вернулся в расположение батальона. Танкисты, пользуясь моментом, отдыхали после марша, Петров все еще не вернулся, и Шелепин решил проведать его экипаж. У «тридцатьчетверки» командира первой роты он нашел комиссара, Беляков и танкисты о чем-то говорили, потом Симаков полез в танк и достал довольно увесистый сверток.

— Что тут у вас? — спросил комбат.

— Ну, в общем, — задумчиво начал комиссар, — насчет плевков в рожу ты почти пророком оказался. Давай, Симаков.

Наводчик сжато пересказал разговор с колхозницей и развернул полотенце. Внутри оказалось полтора каравая хлеба, увесистый шмат копченого свиного сала и десяток вареных яиц. Танкисты молча смотрели на продукты, наконец, комбат взял сало, понюхал и положил обратно.

— С полкило будет. И что вы собираетесь с этим делать? Командира ждете?

Экипаж переглянулся, Безуглый кивнул, и Симаков медленно завернул продукты в полотенце.

— Если честно, товарищ майор, — тихо сказал наводчик. — Нам такой кусок теперь в горло не полезет. Даже не знаем, куда это деть.

— В самом деле, — пробормотал комбат. — Я бы тоже после такого есть не смог.

— Дайте-ка мне, — Беляков взял сверток. — И соберите экипажи.

— Ты что это задумал? — удивился Шелепин.

— Буду заниматься своими прямыми обязанностями, — усмехнулся комиссар. — Политинформацию проведу…

* * *

Петров вернулся в полвосьмого, грязный, вымотавшийся, но довольный. Вместе с ним пришел Чекменев.

— Ну, рассказывайте, — с ходу сказал комбат.

— Сухо там, товарищ майор, — ответил старший лейтенант. — Я, конечно, не все обползал, но уверен — можно там идти. Шомпол втыкал — весь сухой, в низине даже копать пробовал. Вся вода в канавы ушла.

— Значит, танки пройдут? — спросил подошедший Беляков.

К разговору потянулись командиры взводов и машин.

— «Тридцатьчетверки» и КВ — точно. Т-26 — не знаю. Там кое-где кочки здоровые — сантиметров сорок высотой. Очень плотные, как бы гусеницы не слетели.

— Ничего, пойдут по нашим следам, — подытожил комбат. — Ладно, идите, переоденьтесь, и я с вами кратенько еще поговорю.

Петров козырнул и отправился к своему танку. Экипаж, не скрывая радости по поводу благополучного возвращения командира, немедленно окружил старшего лейтенанта отеческим вниманием и заботой. Пока Безуглый и Симаков поливали командиру из ведер, водитель опять притащил чистую тряпку, исполнявшую роль полотенца, и почтительно ждал в стороне. Наконец умытый, кое-как почистившийся и переодетый в свою гимнастерку, командир роты уселся на моторное отделение и, прислонившись спиной к башне, выразил готовность что-нибудь съесть после трудов праведных. Батальон был поставлен на довольствие к разведчикам, так что танкистам доставили кашу и хлеб. Каша, естественно, давно остыла, но Петров умял ее с жадностью. Когда он отложил в сторону котелок, Симаков торжественно подал ему крышку, в которой лежал маленький кусочек хлеба, тоненький ломтик сала и совершенно микроскопический ломтик яйца.

— Так. Это, как я понимаю, шефская помощь от благодарных тружеников села? — спросил озадаченный старший лейтенант. — А где остальное — сожрали уже?

— Не мы одни, — ответил радист. — Комиссар у нас эту историю вытянул и тут же жратву забрал. Ну, думаем, сейчас они это на двоих с комбатом раздавят…

— Никто, кроме тебя, так не думал, — возмутился Осокин.

— Спокойно, Вася, это наш москвич так шутит, — успокоил его водителя Симаков и продолжил: — Собирает тут Беляков батальон и говорит речь. Я вам скажу, товарищ старший лейтенант, хорошо наш комиссар говорил! И про то, как мы отступаем, и про то, как оставляем нашу землю фашистам, и людей оставляем. Даже пехотинцы пришли послушать. В общем, говорил, а у меня сердце кровью обливалось…

— Не у тебя одного, — заметил радист. — Как по книге говорил, просто, но прямо в лоб, по-мужски. Мол, ответственность на нас на всех, и нечего кивать на кого-то. Ни шагу, мол, назад, мы же не просто землю отдаем, а родину. В общем, вы меня знаете, я человек циничный…

— Какой-какой? — переспросил водитель.

— Это значит, меня красивыми словами не проймешь, — без обычных подначек просто пояснил Безуглый. — Но тут… Под каждым словом бы подписался.

— А закончив речь, — подхватил наводчик, — рассказал комиссар о нашей встрече в Сосновке.

А потом достал финку и меленько все продукты порезал. Подходите, говорит, берите по кусочку и пусть тому, кто о своей шкуре только думает этот кусок поперек горла встанет.

— Ну и как, никому не встал? — поинтересовался Петров.

— Не-а, — ответил Симаков.

— Какой у нас батальон сознательный и отважный, — пробормотал комроты.

Темнело, и комбат принял решение выдвинуть танки на исходные позиции. Иванов, бледный, но спокойный, получил последние наставления от комбата и повел свою роту в расположение 715-го полка. Перед отходом майор наказал ему поездить хотя бы одним танком вдоль переднего края, не на виду, но чтобы было слышно. Шелепин надеялся, что по интенсивности езды немцы решат, что основная масса танков сосредоточена на краю поля. Первая и вторая рота прошли через порядки полка и остановились в полукилометре от опушки. Выставив часовых, батальон замаскировал машины, и майор дал команду «отбой». Петров обошел танки своей роты, убедившись, что они укрыты от постороннего взгляда и что экипажи в полном составе готовятся отойти ко сну. Вернувшись к своей «тридцатьчетверке», он обнаружил, что экипаж уже нарубил лапника, бросил поверх него брезент и улегся рядком, накрывшись вторым куском брезента, как одеялом.

— Последний спит с краю, — сонно пробормотал Симаков.

— Ты и сам вроде не в середке, — проворчал командир.

Он улегся рядом с тихо посапывавшим Осокиным и мгновенно провалился в сон.

* * *

Петров проснулся оттого, что его кто-то тряс за плечо. Открыв глаза, он увидел лицо Белякова. Над головой комиссара сосны уходили в начинающее светлеть небо, на первый взгляд, было пять утра.

— Вставай, Ваня, пора. Буди своих, я твои экипажи сам подниму.

Старший лейтенант растолкал экипаж, и танкисты, быстро убрав маскировку, полезли в танк. Пока Безуглый настраивал радиостанцию и вызывал машины Нечитайло и Турсунходжиева, старший лейтенант осмотрелся. На лес опустился утренний туман, видимость была не больше пятидесяти метров. Похоже, к опушке придется идти по компасу и с черепашьей скоростью, чтобы, не дай бог, не распахать кого-нибудь. Между соснами скользили какие-то тени, из молочной пелены на поляну, словно призраки, выходили пехотинцы. Невысокий подтянутый капитан с ножом у пояса подошел к «тридцатьчетверке» комроты-1. Чекменев легко вскочил на моторное отделение и протянул руку Петрову.

— Ну что, танкист, воюем вместе? — рукопожатие разведчика было крепким, но не нарочитым.

Это было предложение Чекменева — посадить стрелковую роту его батальона на танки Петрова и преодолеть болото рывком. Танки Бурцева и машины комбата и комиссара пойдут со скоростью пехоты, поддерживая атаку полка, в то время как первая рота с разведчиками должна проскочить открытое пространство одновременно с артподготовкой и, ворвавшись на позиции немцев, дезорганизовать их оборону. Риск был велик, но в случае успеха 732-й должен был дойти до противника с минимальными потерями. В итоге на шесть танков едва поместилось два взвода, но Чекменев был уверен в своих бойцах. Петров обратил внимание, что разведчики отличались от простых пехотинцев — почти у всех, как у капитана, на поясе висели ножи, большая часть была вооружена ППД, у остальных за спиной висели кавалерийские карабины, кроме того, бойцы разведбата выглядели собранней и уверенней остальных красноармейцев. Разведчики организованно рассаживались на танки, и комроты остро пожалел, что конструкторы не предусмотрели на «тридцатьчетверках» поручней для пехоты, оставалось надеяться только на мастерство водителей — они должны были провести машины так, чтобы не стряхнуть пехоту раньше времени. Чекменев невозмутимо пошутил, что завидует бойцам, которые едут на легких танках — с них падать невысоко, кто-то негромко засмеялся.

Напряжение росло, Петров ощутил привычный холодок в груди, голова стала странно легкой. Он знал, что, как только поступит сигнал к атаке, это пройдет, но все равно ощущение было неприятное. «А тем, кто идет в первый раз, вообще не позавидуешь», — размышлял старший лейтенант. Хотя, вполне возможно, как раз они сейчас спокойней — просто потому, что не знают, что их ждет. Он чувствовал, что должен что-то сказать экипажу…

— Все будет хорошо, ребята. Главное — держать себя в руках, нам бы только до них доехать.

— Угу, — голос Безуглого в ТПУ звучал глухо, но Петров уловил знакомую еще по стрельбе по «мессерам» едва сдерживаемую ярость. — Отведем душу, а, командир? Вам хорошо, целься и бей, а с моего места ни черта не видно, буду лупить наугад. Хотя, думаю, Осокин на гусеницы больше намотает, а Васенька?

— Сколько нужно, столько и намотаю, — сдержанно ответил водитель, — особенно если всякие «цынические» мне под руку говорить не будут.

— Хватит трепаться! — громко сказал наводчик, на месте которого ТПУ не было. — Неубитого медведя шкуру делить — еще чего придумали.

Экипаж замолчал, и Петров, открыв люк, снова уселся на крышу башни. Достав из кармана кисет, он наскоро свернул козью ногу и уже хотел закурить, но, вовремя спохватившись, повернулся к Чекменеву:

— Закурите, товарищ капитан?

— Я не курю, — ответил тот и, заметив удивление на лице танкиста, улыбнулся: — Я разведчик, мне нельзя. Запах табака и табачного дыма очень резкий и держится долго. Пришлось бросить. Но вы курите, если хотите.

Комроты закурил. Время тянулось нестерпимо медленно. Внезапно тишину разорвал гром, и затем загрохотало без перерыва.

— Началось! — крикнул Чекменев. — 715-й начал!

Артподготовка продолжалась пятнадцать минут, затем орудия на минуту стихли, и когда заговорили снова, били уже реже, теперь даже можно было отличить глухие басовитые удары гаубицы от звонких «бум!» дивизионных пушек.

— Огонь переносят, пехота пошла! — громко пояснил разведчик. — Сейчас наша очередь.

— Комбат вызывает, — услышал Петров голос Безуглого. — Переключаю.

— Ваня, слушай внимательно, — голос у комбата был напряженный. — Через пятнадцать минут будет ракета, не пропусти. И еще, пехота ночью нам что-то вроде указателей соорудила, деревья там повалила, в общем, не заблудимся. Учти, мы начинаем до окончания артподготовки. Давай, я на тебя надеюсь. Конец связи.

Петров немедленно вызвал командиров взводов и передал им слова комбата, и только тут вдруг понял, что Шелепин в первый раз обратился к нему на «ты» и по имени. Время тянулось нестерпимо медленно, старший лейтенант поминутно посматривал то на часы, то на небо. Ракету он все-таки пропустил, но Чекменев, тронув его за плечо, указал вверх:

— Ракета, наше время!

Почти сразу заревел «КВ» комбата.

— Осокин, заводи! Безуглый, командирам взводов приказ «заводить» и двигаться за мной!

Старший лейтенант выдернул из чехла флажки и, встав на сиденье, несколько раз показал «делай, как я»! Осокин уже завел двигатель и «тридцатьчетверка» плавно тронулась с места. Туман начал рассеиваться, и командир роты увидел на краю поляны срубленные и оттащенные в сторону деревья. Похоже, саперы работали всю ночь, и только усталостью и танкистской привычкой к шуму можно было объяснить то, что никто из экипажа не проснулся.

— Держись, разведка!

Где-то за спиной заговорили гаубицы 2-й батареи, через несколько мгновений впереди ударили взрывы. Танки уже проехали боевые порядки пехоты и теперь выходили на опушку. Сразу за Петровым шел Нечитайло, за ним Пахомов, далее следовали Т-26 взвода Турсунходжиева. Лес кончился, впереди расстилалось болото. Туман начал редеть, и сквозь него стала видна темная стена занятого врагом леса. Четыре вспышки тускло подсветили молочную пелену, в тумане поплыли темные клубы — артиллерия исправно обрабатывала немецкий передний край.

— Безуглый, Турсунходжиев и Нечитайло — разворачиваемся! — командир начал глотать слова, но радист понял его прекрасно.

«Тридцатьчетверка» украинца вышла влево, Пахомов занял позицию справа, машины расходились веером, пока расстояние между ними не достигло пятидесяти метров. Позади, держась в тридцати метрах, разворачивались в линию легкие танки роты.

— Симаков! — Петров повернулся к волжанину и заорал тому прямо в лицо, стараясь перекричать шум двигателя. — Башню не поворачивай, слышишь?! Стреляет только второй эшелон, нам главное — пехоту не стряхнуть!

Наводчик кивнул и снова прильнул к прицелу. Петров открыл люк и встал на сиденье, тяжелая крышка встала на защелку, защищая его подобно щиту. Осокин был выше всяких похвал, машина шла вперед плавно, без рывков. Старший лейтенант не помнил, сколько разведчиков село на танк, но, кажется, все были на месте. Чья-то рука легла на плечо, и комроты, обернувшись, встретил спокойный взгляд Чекменева. Лицо разведчика утратило сонное выражение и как-то отвердело; левой рукой он держался за задний рым башни, правой придерживал висящий на шее пистолет-пулемет. Капитан криво ухмыльнулся Петрову и кивнул, показывая, что все нормально. Танки шли в атаку со скоростью 15 километров в час, каждую секунду старший лейтенант ожидал удара снаряда о броню, но лес молчал. Похоже, немцы действительно не ожидали танков с этой стороны, теперь главное было, чтобы ни одна «тридцатьчетверка» не заглохла. Петров был уверен в Осокине, механик Нечитайло вроде бы тоже обладал достаточным опытом вождения. Опасения вызывал только экипаж Пахомова, но, к счастью, третья машина уверенно шла справа. Всего пять минут — этого будет достаточно, чтобы преодолеть открытое пространство.

На опушке продолжали рваться снаряды — артиллеристы работали четко. Когда до леса оставалось четыреста метров, гаубицы смолкли и, несмотря на то что пятисотсильный дизель оглушительно ревел, старшему лейтенанту показалось, что наступила тишина. Потянулись томительные секунды ожидания. Снова ударили орудия второй батареи, в этот раз снаряды разорвались где-то в лесу — артиллеристы переносили огонь в глубь немецких позиций. Еще пятьдесят метров… Сто… Туман рассеивался, и в этот момент между деревьев над землей забился язык пламени и к танку потянулась прерывистая огненная нить. Вслед за первым пулеметом ударил второй, третий… Артподготовка не смогла полностью подавить немецкую оборону, и теперь пулеметные точки оживали одна за другой. Разведчик на левом борту нелепо взмахнул руками, выронив винтовку, и кубарем покатился с танка. На глазах у Петрова одна из трасс хлестнула по «тридцатьчетверке» Нечитайло, словно косой сняв трех человек. Низкие обтекаемые башни танков не давали укрытия, люди на броне были мишенью для пуль.

— Васька, дави на полный! — заорал старший лейтенант в микрофон. — Безуглый, передай остальным — идем с максимальной скоростью!

Осокин выжимал из машины все, что можно, танк трясло и раскачивало, однако разведчики каким-то чудом держались. До опушки оставалось метров двести, на такой скорости — чуть больше чем полминуты, но сколько пехотинцев их переживут? Внезапно один из пулеметов исчез в пламени и дыме, еще один снаряд разорвался перед немецкими окопами. Танки второй роты и комбат с комиссаром поддерживали авангард, стреляя с коротких остановок, «полковушки» 732-го, поставленные на прямую наводку, тоже подбрасывали огня… Еще сто метров… Уже можно было разглядеть окопы, серые каски над брустверами, вспышки винтовочных выстрелов. Артиллерия перенесла огонь на фланги прорыва… Пятьдесят метров… Чекменев отпустил рым и, взмахнув автоматом, соскочил с танка, за ним посыпались остальные разведчики. Краем глаза Петров увидел, что пехота покидает танк Нечитайло. Здесь делать было больше нечего, и старший лейтенант упал на сиденье, закрывая люк. Он едва успел пригнуться, чтобы не получить по голове тяжеленной крышкой. Сквозь рев двигателя комроты услышал очередь — Безуглый открыл огонь, хотя при такой тряске, скорее всего, никуда не попал. Петров повернул панораму — перед глазами мелькали деревья, увидеть что-либо не представлялось возможным.

— Осокин, сбавь ход, мы стрелять не можем! — крикнул он.

Танк продолжал мчаться с той же скоростью, вот он качнулся на бруствере, переломил, как спичку, сосну…

— Васька, сволочь, куда в лес попер? Сбавь ход и давай вдоль окопов! — заорал командир.

Симаков сопроводил приказ старшего лейтенанта увесистым пинком в правое плечо водителя.

— Командир? — то ли крикнул, то ли взвизгнул механик.

— Вправо и вдоль окопов! Только своих не потопчи! Безуглый, передай остальным — пусть давят немцев в окопах!

В других условиях Петров ни за что не подставил бы борт противнику, но у немцев не было противотанковых пушек. Осокин развернулся почти на пятачке и повел машину вдоль траншеи со скоростью пешехода. Теперь, по крайней мере, можно было разобрать хоть что-то. Длинный окоп справа от танка был пуст, если не считать нескольких засыпанных песком трупов, траншея шла прямо примерно пятнадцать метров, затем резко поворачивала, и там, за поворотом, похоже, шла рукопашная. Здесь они помочь никак не могли, но дальше… У комроты оборвалось сердце — нелепо завалившись кормой в окоп, задрав в небо пушку, в тридцати метрах стоял Т-26, над моторным отделением танка поднимались клубы черного маслянистого дыма. На глазах у Петрова открылся башенный люк, и оттуда высунулся танкист, вытолкнул себя на руках, и вдруг, дернувшись, свесился через борт. Из-за подбитого танка вышел еще один Т-26 и, остановившись, выстрелил из пушки.

— Командир, — голос Безуглого давился то ли напряжением, то ли бешенством, — комбат вызывает, включаю.

— Ваня, — голос майора был напряженным, но все же он говорил, не срываясь на крик. — Ваня, давай через лес на ту сторону! Надо 715-му помочь, там каша! У тебя уже кто-то туда пошел, иди за ним, мы тут справимся, уже пришли практически. Конец связи.

— Кто пошел? — крикнул вне себя старший лейтенант. — Черт!

Он расстегнул кобуру, вытащил наган и, встав на сиденье, распахнул люк.

— Командир, ты куда? — заорал Симаков.

Петров сам понимал, что рискует. Одной гранаты в открытую башню было бы достаточно для того, чтобы вывести экипаж из строя, но в панораму он просто ничего не видел. Одного взгляда на поле боя старшему лейтенанту хватило, чтобы понять, что авангард свою задачу выполнил. В немецкой обороне была пробита брешь шириной сто пятьдесят метров. В траншеях еще продолжалась рукопашная, но то тут, то там немцы покидали окопы и отходили в глубь леса. С болота донеслось протяжное «уррра!» — 732-й наступал тремя цепями вслед за ротой Бурцева, машины шли впереди, метрах в двадцати от пехоты. Время от времени то один, то другой танк вырывался вперед, останавливался и делал один-два выстрела. Если бы не бешеный бросок танкистов Петрова и разведчиков, немецкий батальон, скорее всего, оборонялся бы до последнего и полк понес бы серьезные потери. Но теперь оборона немцев была рассечена, и их боевой дух упал, еще немного, и они начнут отступать, а такое отступление, если как следует нажать, может перейти в паническое бегство. Петров пересчитал свои танки. Кроме одного Т-26, рота потерь не имела, но одной «тридцатьчетверки» не было видно нигде, следы гусениц уходили в лес. Судя по тому, что над вторым Т-34, что ровнял немецкие окопы на крайнем правом фланге, покачивался штырь антенны, в глубь немецких позиций ушел танк Пахомова.

— Безуглый, — передай Нечитайло и Турсунходжиеву — следовать за мной через лес на ту сторону для атаки немецкой артиллерии! Будем выручать Иванова! — приказал Петров.

— Есть, — ответил радист и принялся вызывать «тридцатьчетверку» украинца.

Петров на всякий случай флажком подал сигнал: «Делай, как я!» — и, усевшись обратно, закрыл люк.

— Вася, пошли в лес — приказ комбата. Все, что увидишь, — дави, не жди моего приказа! — скомандовал старший лейтенант.

— Так я это и делал, — ответил Осокин, разворачивая танк.

Водитель, похоже, уже справился с собой, и его голос звучал почти спокойно.

— Командир! — раздался в наушниках голос радиста. — Турсунходжиев подтвердил получение, а лейтенант Нечитайло требует, чтобы вы повторили приказ лично.

— Соедини меня с ним! — крикнул Петров.

— Есть! Готово! Ёж-один вызывает Ежа-два!

Петров, который в бою помимо основных своих обязанностей должен был командовать еще и своим танком и кидать снаряды в пушку, обычно не дожидался, пока радист соединит его с подчиненными, а просто передавал приказы через него. Как правило, это не вызывало вопросов, и чего ради Нечитайло сейчас потребовал личного подтверждения — старший лейтенант не понимал. У Петрова шевельнулась одна гаденькая мыслишка, и он немедленно ее озвучил:

— Что за балаган, Петро? Обосрался уже? Вперед идти не хочешь?

Секунду наушники молчали, потом донесся голос комвзвода-1, из которого даже помехи не смогли вытравить глубокую обиду:

— Есть! Есть вперед! Конец связи.

Петров подумал, что, наверное, зря обидел гиганта-украинца, но тут танк тряхнуло и что-то упало сверху, затем последовал еще один удар, и еще.

— Держитесь, буду просеку делать! — крикнул водитель.

Старший лейтенант прильнул к панораме, но ничего, кроме мелькания стволов и листьев, не увидел, прибор наблюдения в борту башни давал ту же картину. К счастью, на этой стороне болота лес рос то ли на месте старой вырубки, то ли гари, во всяком случае, деревья были мелкие, хотя росли часто. Теперь только бы танк не налетел гусеницей на какой-нибудь валун, способный повредить трак, и не свалился в канаву. Высовываться из люка в таких условиях означало получить по голове веткой, если не целым деревом, поэтому оставалось надеяться на то, что кривая вывезет, причем, по возможности, куда надо. Поляна открылась внезапно. На площадке длиной примерно сто метров и такой же ширины люди в серой форме торопливо собирали артиллерийскую батарею, ставя в упряжь непривычного вида гаубицы с маленькими щитками. При виде танка крупные, с кургузо обрезанными хвостами кони забились, пытаясь разорвать упряжь, солдаты бросились врассыпную.

— Васька! — срываясь от восторга на тонкий вой, закричал старший лейтенант. — Гуляем! Дави гадов!

Осокин повел машину прямо на ближнюю упряжку, но в последний момент отвернул и ударил орудие. Гаубица опрокинулась набок, кони, наконец разорвав постромки, с визгом унеслись куда-то в лес.

— Ты что делаешь, дубина, хочешь застрять на этом дерьме? — рявкнул Петров.

— Так кони-то чем виноваты! — закричал в ответ механик, давая задний ход.

Старший лейтенант развернул панораму влево. Крайний расчет, судя по всему, должен был вот-вот закончить запрягать.

— Осокин, короткая остановка. Симаков, орудие влево, уйдет! — заревел командир.

— Есть!

Башня разворачивалась нестерпимо медленно, артиллеристы уже попрыгали на орудие и передок, ездовые хлестнули коней.

— Есть, вижу цель!

— Огонь!

На такой дистанции промахнуться было невозможно. Осколочно-фугасный снаряд ударил гаубицу в трубу противооткатного механизма. Даже сквозь рев двигателя комроты услышал дикий, выворачивающий визг убиваемого коня; уцелевшие битюги бились, пытаясь тянуть потерявшее колесо орудие, но им мешали лежащие на земле убитые и раненые лошади. Петров развернул панораму — расчеты оставшихся двух орудий решили не испытывать судьбу и бежали в лес, сопровождаемые огнем спаренного пулемета. По поляне носились десятки обезумевших лошадей, стояли брошенные снарядные повозки и передки. Петров откинул люк и, держа наган в правой руке, с опаской высунул голову из башни. Больше всего старший лейтенант опасался, что какой-нибудь до дури бесстрашный немец затаился рядом с гранатой. Комроты быстро осмотрелся. Последние артиллеристы бегом неслись к лесу, кони тоже разбежались, за исключением тех, что были впряжены в одно из уцелевших орудий и трех уцелевших после попадания снаряда. На поляне лежали с десяток убитых и раненых немцев и столько же лошадей, стояли неясного назначения повозки, валялись снаряды. Но больше всего Петрова поразило то, что у уцелевшей запряжки суетились два солдата в серой форме, судя по всему, ездовых, и пытались успокоить бьющихся битюгов. При появлении русского танкиста один продолжил шептать что-то на ухо коню, а второй поднял руки и закричал:

— Herr Ofizier, bitte nicht schiessen! Hier sind nur die Pferde. (Господин офицер, пожалуйста, не стреляйте. Это просто лошади.) — Он указал рукой на лошадей и похлопал ближайшего битюга по шее.

— Что там такое, командир? — крикнул наводчик.

— Да коноводы с лошадьми остались, просят не стрелять, — ответил старший лейтенант.

— Сдаются, что ли?

— Похоже на то.

— Ну да, сдаются, — раздался в наушниках полный злобы голос Безуглого. — Командир, давай я их срежу на всякий случай. Танк только доверните, а то они у меня в мертвой зоне.

— Я тебе срежу. Ты что, озверел? — Петров снова повернулся к ездовым.

Немецкий он знал хорошо, мог не только читать, но и свободно объясняться, но сейчас горячка боя вышибла из головы все. С трудом подобрав слова, стараясь, чтобы голос звучал уверенней, он крикнул немцам:

— Хенде хох! Бляйбен… э-э-э… зи хир. Венн ди руссише золдатен коммен дас… черт, коммен данн гебен зиль… зиль гефанген. (Поднимите руки! Оставайтесь на месте. Когда придут русские солдаты, просто сдавайтесь в плен.)

— А ты им что сказал? — спросил Симаков.

— Велел стоять и ждать, пока наши придут, а там сдаваться. Безуглый, передай комбату: атаковали немецкую батарею, два орудия уничтожили, еще два захватили, пусть подберут трофеи. Осокин, давай за немцами.

Он в последний раз посмотрел на стоявших с поднятыми руками немцев и, опустив крышку люка, уселся обратно на свое сиденье. «Тридцатьчетверка» тронулась с места и, набирая ход, пересекла поляну. Раздавив попутно какую-то повозку, водитель повел танк через лес, в том направлении, откуда доносился непрерывный грохот артиллерийского боя. Пройдя сто метров, машина пересекла полосу поломанных и согнутых деревьев, и Осокин, не дожидаясь приказа, остановил машину.

— Командир, наши следы, «тридцатьчетверочные»! — крикнул мехвод.

— Это Пахомов, — ответил Петров. — Он наших немцев и спугнул, что они засобирались, а сам не заметил, мимо прошел. Василий, давай вдоль следа, поищем ребят.

Пахомов нашелся на опушке. Машина младшего лейтенанта, который очень не хотел, чтобы его сочли вредителем, застыла посреди разгромленной немецкой противотанковой батареи. Взгромоздившись на расплющенный трехосный крупповский грузовичок, «тридцатьчетверка» замерла, грозно задрав в небо мертвую пушку. Люки танка были закрыты, броня не несла видимых повреждений. Экипаж Пахомова уничтожил пять немецких орудий и три грузовика, прежде чем неведомая сила нанесла удар, навсегда погасивший ярость советских танкистов. Похоже, «тридцатьчетверка» случайно вылетела на батарею и носилась кругами, давя все, что попадало под гусеницы, пока ее не подбили. Земля вокруг была перепахана, кое-где валялись изуродованные трупы. Пахомов ушел вперед один, дрался один и погиб один. Петров почувствовал, что покрывается холодным потом. Он вдруг понял, что, рванувшись вперед, рискует повторить судьбу лейтенанта. Хуже всего было то, что он утратил управление своей ротой и теперь другие машины точно так же прорываются через лес, натыкаются на противника и принимают бой в одиночку. Старший лейтенант торопливо расстегнул кобуру, висевшую на стенке башни рядом с флажками, и вытащил ракетницу.

— Сашка, передай Нечитайло и Турсунходжиеву: я сейчас обозначу наше место красной ракетой — пусть подтягиваются. Вася, давай осторожно на опушку. Симаков, если увидишь цель, стреляй, не дожидаясь моего приказа.

— Есть! Есть! — экипаж дружно подтвердил получение приказов.

Старший лейтенант поднял ракетницу вертикально и, держа ее двумя руками, выстрелил. Красный шар пошел в небо, оставляя дымный след, оставалось только надеяться, что остальные его заметят. Тем временем Осокин вывел машину на край леса и остановился.

— Командир, комбат на связи! — Голос радиста звучал глухо, но чувствовалось, что Безуглый успокоился.

— Давай, — ответил Петров. — Вася, на опушку не выходи. Олег, башню в сторону леса разверни, их сейчас оттуда погонят, будем встречать.

— Ваня, что там у тебя?! — судя по неестественно спокойному тону, комбат был на взводе.

— Вышел на опушку, — доложил комроты. — По дороге уничтожил два и захватил тоже два немецких орудия — пусть их там пехота подберет!

— А что другие?

В наушниках ударил грохот, похоже, КВ комбата только что выпалил из орудия.

— Пахомов уничтожил противотанковую батарею, на глаз — пять или шесть пушек и несколько грузовиков, но его подбили, экипаж, похоже, погиб. Остальные идут ко мне.

— Что значит «идут»? Ты там что, один геройствуешь?

— Я…

КВ открыл огонь из пулемета, выстрелы отдавались в голове Петрова, и он мимоходом подумал, что своя стрельба так не ощущается.

— От вас не ожидал, товарищ старший лейтенант! — рявкнул Шелепин. — Собирайте машины и занимайте оборону на опушке, на вас, возможно, выйдут отступающие немцы… Самим в бой не вступать, по возможности себя не обнаруживать!

Снова выстрел из пушки.

— …хренов! Давай, погибать запрещаю! Конец связи.

— Есть! — Петров ответил больше для себя.

— Командир, там кто-то шебуршится между деревьями, — невозмутимо доложил Симаков.

Разворачивая панораму, старший лейтенант люто позавидовал олимпийскому спокойствию наводчика. Метрах в ста от танка между деревьями перебегали какие-то люди. С такого расстояния ничего нельзя было разобрать, и комроты на всякий случай скомандовал:

— Без команды огня не открывать.

— Есть.

Напрягая зрение, Петров всматривался в приближающиеся фигуры. Лучи нежаркого августовского солнца пробивались сквозь листву, разбрасывая по стволам и земле причудливые пятна света, и он никак не мог понять, какого цвета форма на солдатах — родного, защитного, или вражеского, серого.

— Ни хрена не пойму, — сказал старший лейтенант, в который раз упираясь руками в крышку люка.

— И что ж вам спокойно не сидится! — впервые потерял терпение Симаков.

— Ага, можете его вообще не закрывать, — заметил сквозь зубы Безуглый. — На фига вся эта оптика, башку высовывать не в пример удобнее…

— Заткнитесь, — процедил командир, но вернулся на место.

Он понимал, что наводчик в общем-то прав — привычка высовываться из танка по малейшему поводу могла, в конце концов, дорого обойтись им всем. Ругаясь шепотом, комроты снова навел панораму на бегущих солдат, вгляделся… И тут же резко выдохнул:

— Немцы!

Петров мог не разобрать в тени цвет формы, мог сомневаться в очертаниях каски, но этот ребристый цилиндр, в котором немцы таскали свои противогазы, нельзя было спутать ни с чем.

— Так мне стрелять? — издевательски спросил радист.

Выехав на опушку, Осокин заглушил двигатель, и немцы, похоже, решили, что подбиты оба русских танка.

— Стой, пусть поближе подойдут.

Их было человек сорок — солдат в серой форме под командой одного офицера. Они тащили на себе несколько пулеметов, и даже миномет, и, скорее всего, собирались прорываться в Воробьево на соединение с основными силами.

— Симаков, в стволе — шрапнель, взрыватель поставлен на удар, — предупредил старший лейтенант.

Немцы были уже в тридцати метрах, больше ждать было нельзя.

— Огонь! — крикнул Петров.

Зарокотал пулемет радиста, завывая электроприводом, повернулась башня, и танк вздрогнул от выстрела. Наводчик прицелился в дерево, до которого чуть-чуть не добежал передний немец. Снаряд взорвался, выбрасывая сотни круглых шариков-пуль, на такой дистанции действие его оказалось ужасающим — с десяток немцев, в том числе и офицера, как корова языком слизнула. Перезаряжать пушку времени не было, и Симаков открыл огонь из спаренного пулемета. Бросив миномет, серые фигуры бежали обратно в лес. Заманчиво, конечно, было пуститься за ними, но старший лейтенант помнил приказ комбата, к тому же он уже указал место сбора остальным танкам роты. Через пять минут, ломая деревья, на поляну вышла продвигавшаяся вдоль опушки «тридцатьчетверка» Нечитайло, затем, следуя по пробитому танком комроты следу, приползли оба Т-26 взвода Турсунходжиева. Заняв оборону фронтом к лесу, рота стала ждать подхода основных сил. Пользуясь короткой передышкой, узбек со своим экипажем пошел посмотреть, что случилось с танком Пахомова. Башенный люк подбитого танка не был закрыт на защелку, и Петров, высунувшись из башни, наблюдал, как они вытаскивали тела в синих комбинезонах, складывая их на моторном отделении. Уложив последнее, командир второго взвода выпрямился и помотал головой — в танке Пахомова никто не выжил. Вернувшись в свой Т-26, Турсунходжиев доложил, что у погибших шла кровь из ушей и носа, словно при близком взрыве.

В этот момент на связь снова вышел комбат, сообщив последние известия. Немецкий батальон был частично уничтожен, частично рассеян, в данный момент 732-й частью сил осуществлял преследование, остальные обходили лесной массив с севера, готовясь нанести запланированный отсекающий удар в обход Воробьева. Старшему лейтенанту Петрову предписывалось ожидать сигнала, после чего вместе с первым батальоном полка, который как раз сейчас домолачивал гитлеровцев в лесу, атаковать деревню с юга. Одновременно должен был возобновить наступление 715-й полк, откатившийся пока на исходные. Комроты развернул панораму в сторону поселка.

До войны, наверное, Воробьево было красивым местом, но сейчас, затянутое дымом пожаров, оно имело ужасный вид. Дома на окраине были разрушены, деревья в садах и на улицах иссечены осколками, с высокой белой колокольни снаряды сбили купол с половиной верхнего этажа — видимо, артиллеристы пытались снять немецкого корректировщика.

— Эй, командир, ты чего материшься? — спросил наводчик.

Только сейчас Петров сообразил, что шепчет сквозь зубы дикие грязные ругательства.

— Свои села с землей ровняем, Олег, заматеришься тут, — угрюмо сказал командир.

— И за это они тоже ответят, — со спокойной злобой подал голос Безуглый. — Сильно деревня горит, командир?

— Да.

Все замолчали. В лесу раздавались выстрелы, взрывы гранат, слышался рев моторов и время от времени раскатывалось дружное «Ура!». Видимо, пытаясь поддержать своих, откуда-то из-за поселка начали стрельбу немецкие орудия, в ответ гаубицы и пушки артполка перенесли огонь в глубь немецких позиций, вступив в огневую дуэль с батареями врага. То тут, то там из леса выходили и спешно отступали к поселку группы солдат в серых кителях. У Петрова руки чесались врезать по ним как следует, погнать по полю, давя гусеницами, но Шелепин высказался на этот счет недвусмысленно, и он мог лишь, стиснув зубы, наблюдать, как немцы отходят к горящим домам. Даже в этом отступлении они сохраняли какое-то подобие порядка, не скучивались, двигались короткими перебежками, таща на себе пулеметы, минометы, вынося на носилках и просто на руках раненых. Старший лейтенант начал прикидывать численность групп, выходило, что из леса прорвалось не больше двух сотен гитлеровцев. Даже если считать, что фашистский батальон был уже потрепан к началу боя, все равно получалось, что большая его часть полегла в лесу. К тому же враг потерял немало орудий, а его правый фланг был разбит, и теперь, если удастся развить наступление, противостоящая немецкая пехотная дивизия будет рассечена на две части.

Но хотя левый фланг Тихомирова громил противника, в центре дела обстояли не лучшим образом. Наступление 715-го полка, похоже, захлебнулось. Танки стояли сразу за раздавленной немецкой батареей, и через просеки, прорубленные немецкими артиллеристами в подлеске, Петров мог видеть только небольшой участок поля. Урожай был убран до срока, и на колючей стерне неподвижно лежали люди в мешковатой форме цвета хаки. Смерть, словно издеваясь, придала им нелепые, несуразные позы, выстелив человеческими телами последний рубеж, до которого дошли цепи 715-го стрелкового полка. Петров не знал, что случилось с танками третьей роты, связаться с Ивановым не удавалось, но даже из леса были видны клубы черного дыма, поднимающиеся в небо. Где-то на поле горели танки, разделившие судьбу пехотинцев.

Напряжение росло, больше всего комроты боялся, что у кого-нибудь из его подчиненных сдадут нервы и он откроет огонь по первому, кто покажется из лесу, не разбирая, свои перед ним или чужие. К счастью, когда стрелковая рота с ходу выгнала на них бегущих немцев, никто не выстрелил без приказа. Увидев танки, гитлеровцы замерли как вкопанные. Воя электроприводом, развернулась башня «тридцатьчетверки» Нечитайло, и фашисты, решив, что сопротивление бесполезно, подняли руки. Выскочившие на поляну красноармейцы сгоряча едва не перекололи немцев штыками, но Петров, по пояс высунувшись из люка, обложил славян такими матюгами, что те как-то сразу остыли к убийству. Повинуясь приказам невысокого чернявого командира в круглых очках, два взвода вышли на опушку и принялись окапываться, еще один занялся капитулировавшими немцами. Командир подошел к танку комроты, и старший лейтенант с удивлением увидел у него на рукаве красную звезду. Судя по знакам различия, ротой почему-то командовал батальонный комиссар, поэтому Петров, спрыгнув с брони, вскинул руку к танкошлему:

— Товарищ батальонный комиссар! Первая рота первого батальона сто двенадцатой танковой дивизии занимает круговую оборону на опушке леса. Командир роты старший лейтенант Петров.

— Вольно, товарищ старший лейтенант, — комиссар четко, хоть и без присущей кадровым военным лихости, отдал честь в ответ и сразу протянул руку: — Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, моя фамилия Гольдберг, Валентин Гольдберг. Я комиссар второго батальона, временно командую третьей ротой, их командир ранен.

Маленькая ладонь комиссара была крепкой, сухой и мозолистой. Комроты во все глаза уставился на незамеченное потускневшее боевое Красное Знамя на груди политработника. Эмаль на ордене потрескалась, а частично даже откололась, сам он был какой-то непривычный. Гольдбергу на вид можно было дать что тридцать пять, что пятьдесят, и Петров вдруг понял, что комиссар, скорее всего, получил эту награду еще в Гражданскую.

— Отличная атака, товарищ Петров, вы с Чекменевым сделали большую часть работы, потери у нас минимальные. Отличная атака. Я отправил связных к нашему комбату, будем сосредотачиваться здесь.

Он обвел внимательным взглядом машины взвода, задержавшись на танке Пахомова, затем посмотрел на раздавленные пушки.

— Это они? — Гольдберг кивнул на тела экипажа, лежавшие на крыше моторного отделения.

— Да, — коротко ответил Петров.

Комиссар кивнул и пошел к своим пехотинцам, к нему подбежал красноармеец, что-то доложил. Чуть правее на опушке, под прикрытием кустов, уже разворачивалась еще одна рота, лес наполнился движением, стрельба в чаще затихла. Покончив с немцами, второй батальон сосредотачивался на опушке, готовясь к атаке на Воробьево.

— Где он? Нет, вы его мне покажите, а? — прогремел голос с выраженным кавказским акцентом.

Петров едва успел обернуться, как оказался в объятиях огромного человека, тяжелая ладонь с силой ударила по спине. Здоровенный капитан лет тридцати с горящими черными глазами и залихватскими, кавалерийскими усами отодвинул его, осмотрел и от души хлопнул по плечу. Капитан был вооружен новеньким ППД-40 и, что удивительно, шашкой, пехотинцу совершенно не положенной.

— Я вам аплодировал! Так и надо, слышишь? Только так, вперед, не пригибаясь, пока они не опомнились!

— А это наш комбат, капитан Асланишвили, — невозмутимо заметил подошедший Гольдберг.

— Товарищ капитан… — начал было Петров, но Асланишвили махнул рукой:

— Георгий, Георгий я. Можно Жора, так быстрее, хорошо?

— А я Иван, — улыбнулся Петров.

— Хорошо, Вано, Чекменева твой майор к себе забрал, значит, я теперь с тобой воюю. Э-э-э, с танками мы горы свернем. Значит, какая у нас диспозиция?

Диспозиция у батальона была очень простая — через пятнадцать минут артиллерия дивизии должна была устроить короткий огневой налет на Воробьево. После этого 715-й полк возобновлял наступление с фронта, батальон Асланишвили при поддержке танков Петрова шел в атаку с левого фланга, а основные силы 732-го полка вместе с ротой Бурцева и танками комбата и комиссара охватывали поселок с тыла, чтобы отрезать немцам пути отхода. В случае успеха немецкий полк оказывался в окружении, в худшем случае вынужден был бы оставить свои позиции и отойти, чтобы не попасть в кольцо.

— Товарищ старший лейтенант, — высунулся из люка водителя Безуглый. — Вас комбат вызывает.

Прервав военный совет, Петров птицей взлетел в башню и, воткнув штырек ТПУ в гнездо, скомандовал:

— Давай.

— Ну что, Петров, — почему не докладываете? Я что, должен сам из вас все клещами тянуть? С пехотой соединились? — Комбат снова был абсолютно спокоен.

— Так точно! Второй батальон вышел на исходные, к атаке готовы.

— К атаке… — с какой-то досадой протянул Шелепин. — Тут такое дело, Петров, атака откладывается. Гаубицы позицию меняют — немцы их накрыли. Пока на запасной развернутся… в общем, атака откладывается до получения приказа. Конец связи.

Петров выругался и, отключив танкошлем, медленно вылез из танка. Приказ отложить атаку играл на руку немцам. Тот, кто руководил обороной поселка, несомненно, знал, что в лесу на его правом фланге сосредотачивается пехота с танками. И, разумеется, он принял меры. Каждая минута промедления означала, что немцы лучше подготовятся к обороне на этом участке боевых действий, и никакой артналет, будь даже у Тихомирова вдвое больше орудий, тут не поможет. Атаковать следовало сейчас. Старший лейтенант поделился своими соображениями с командованием батальона. Асланишвили и Гольдберг поддержали его, один бурно, второй, наоборот, сдержанно, но решительно, и Петров приказал Безуглому вызвать танк Шелепина.

— В чем дело, Петров? — сдержанно спросил комбат.

— Товарищ майор, разрешите доложить свои соображения? — с напором начал Петров.

— Разрешаю, — радиостанция выдала очередную порцию треска.

— Товарищ майор, атаковать надо сейчас. Если мы дадим им время подготовиться — провозимся до ночи, если вообще управимся. К тому же они знают, что мы в лесу, обнаружат и ударят — мы понесем потери еще до атаки. Я уж не говорю о том, что в любой момент может налететь авиация. Товарищ майор, бить надо немедленно, пока немцы не опомнились, капитан Асланишвили со мной согласен, и комиссар нас поддерживает…

— Хорошо, я понял тебя…

Комбат замолчал на полминуты, обдумывая слова подчиненного, а Петров отметил, что Шелепин снова обращается к нему на «ты». Похоже, у майора это было выражением высшего одобрения и доверия, и старший лейтенант понял, что рад этому.

— Значит, так. — Голос комбата был тверд. — Я с тобой согласен. Сейчас буду говорить с командиром полка, потом с Тихомировым. Учти, в 715-м большие потери, с Ивановым я связаться не могу. Не знаю, смогут ли они поддержать нас сразу, но в любом случае давать немцам передышку нельзя, ты прав. — Несколько мгновений он молчал. — Ты молодец, подумай, как будешь атаковать. Перед тобой примерно километр открытого пространства. Жди, я вызову.

Комбат и комиссар с видимым нетерпением ждали внизу. Командир полка перенес свой КП на южную окраину леса, чтобы руководить ударом в обход поселка. Из-за этого телефонное сообщение с ним было нарушено, и пока тянули провод на новый командный пункт, для батальона единственным средством связи с 732-м стала радиостанция танкистов.

— Ну, что? — спросил Асланишвили.

— Комбат нас поддерживает, сейчас согласует с командованием, — уверенно ответил старший лейтенант. — Нам пока поручено подумать над планом атаки.

Петров ожидал, что горячий грузин просто отмахнется и скажет, что надо идти в лоб, «не пригибаясь», но капитан был на удивление спокоен.

— Мы тут кое-что уже подумали, пойдем посмотрим.

Пригибаясь, они через кусты выбрались на опушку и скатились в неглубокий окоп, наспех вырытый под поваленным деревом. Асланишвили передал танкисту свой бинокль.

— Смотри, Вано, — показал комбат. — Сараи кирпичные видишь?

На окраине поселка стояли в ряд три крытых железом низких строения из красного кирпича. За сараями начинался сад, дальше, судя по крышам, шла улица.

— Нам главное — до сараев добраться, дальше по садам до домов и все, там уже в ближний бой, в гранаты, в штыки! Нам главное до них дотянуться, в рукопашной мы немца сильнее!

Похоже, капитан Асланишвили был твердо уверен, что в ближнем бою, лицом к лицу, его бойцы не могут не победить.

— Не говорите «гоп», товарищ капитан, — Гольдберг говорил спокойно и невыразительно. — Позвольте оптику, товарищ старший лейтенант.

Он снял очки и некоторое время крутил ребристое колесико, подстраивал бинокль под свои близорукие глаза.

— В саду завалы видите? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил комиссар. — Бьюсь об заклад — это противотанковые пушки, завал совсем свежий, срубили, похоже, полчаса назад. Завалы из досок… Брустверы из битого кирпича. Быстро фланг загнули, стервецы, и, между прочим, продолжают окапываться. Боюсь, кавалерийский рывок тут не поможет, товарищи.

— Никто кавалерийский рывок делать не собирался, Валентин Иосифович, — почему-то обиделся комбат. — Минометчики нас уже догнали, пушки наши сейчас подкатят, зря мы их, что ли, через кочки на руках тащили. Почти артиллерийская поддержка.

— Здесь почти километр открытого пространства, — вступил в разговор Петров. — Мы легко выжмем двадцать, двадцать пять километров в час, но вы отстанете. Значит, придется идти километров семь-восемь, не более. Восемь минут под обстрелом…

— Другого выхода нет, — пожал плечами Асланишвили.

Сзади подполз боец.

— Товарищ танкист, там вас вызывают по рации…

— Ваня! — В ожидании нового боя в голосе майора прорезались лязгающие нотки. — Значит, так, Ваня, атакуем через десять минут, слушай внимательно. Полк охватывает Воробьево с юга и запада, ваша задача — прорваться на окраины и потом, не спеша, двигаться к центру. Ради бога, не отрывайтесь от пехоты и не геройствуйте понапрасну. Артиллеристы нам все-таки помогут, правда, семидесятишестимиллиметровые, а не гаубицы, ну да все равно лучше, чем ничего. Через десять минут они нанесут удар по южной окраине поселка — это сигнал к атаке. Все, желаю удачи.

Петров наскоро пересказал Асланишвили приказ. Решили, что пока орудия обрабатывают поселок, танки будут двигаться со скоростью пехотинца, а как только огонь прекратится, уйдут с десантом на броне вперед на максимальной скорости и постараются выбить немцев с окраины. Комбат очень хотел лично возглавить десантников, но Гольдберг негромко напомнил ему, что командир прежде всего обязан руководить боем своего батальона. После чего как-то сразу выяснилось, что на танках пойдет разведвзвод, а командовать им будет лично комиссар. Асланишвили сдался и пообещал, что батальон немедленно нагонит ударную группу.

Пока старший лейтенант излагал план атаки своим танкистам, разведчики полезли на танки, при этом нахал Безуглый приказал отделению, попытавшемуся забраться на машину комроты, вытирать ноги. При этом бесстыжий москвич немедленно сочинил историю о том, как лично маршал Ворошилов обмахнул щеткой сапоги, прежде чем лезть осматривать танк отличника боевой и политической подготовки Безуглого, показав тем самым пример остальным. Дружное ржание танкистов несколько разрядило обстановку. Пожав руки Асланишвили и Гольдбергу, Петров забрался в танк, попутно объяснив пехотинцам, что товарищ Ворошилов вытирал ноги не до, а после танка, да и то потом сказал, что сапоги придется выбрасывать. Последние минуты перед атакой комроты провел, объясняя Осокину, что от него требуется в предстоящем бою.

Подошедшая пулеметная рота должна была двигаться в рядах батальона и, выйдя на дистанцию действенного огня, бить по огневым точкам немцев. Рота была укомплектована далеко не полностью, но и восемь «максимов» были серьезным подспорьем. За пять минут до атаки взмокшие артиллеристы и пехотинцы выкатили из леса две «полковушки». Вцепившись руками в высокие, по пояс человеку, колеса, они с ходу принялись устанавливать свои короткоствольные пушки рядом с раздавленными немецкими орудиями. Последними из леса выбежали, сгибаясь под весом своих разобранных на вьюки орудий, минометчики.

* * *

Выстрелов старший лейтенант не услышал, но над поселком внезапно встали столбы земли и дыма и Безуглый проорал в ТПУ: «Приказ комбата — атака!» Танки снова, как за час с небольшим до этого, вышли из леса и развернулись в линию. Но теперь они уже не могли преодолеть простреливаемое пространство одним рывком, наоборот, машины должны были двигаться со скоростью бегущего пехотинца. Танки шли по ровному, как стол полю, поднимая клубы пыли, в которых, словно в дымовой завесе, бежали красноармейцы, стараясь держаться поближе к спасительной броне. Артиллеристы стреляли хорошо, на глазах у Петрова один осколочно-фугасный ударил в сарай, взметнув тучи кирпичной пыли, другой поднял фонтан земли и огня среди завалов в саду. Затем метрах в двухстах от окраины поселка один за другим разорвались шесть дымовых снарядов, над полем потянуло белые клубы, но ветер снес их в сторону.

Дивизионные орудия прекратили обстрел так же внезапно, как начали, когда батальон преодолел едва половину расстояния до поселка. Танки устремились вперед с максимальной скоростью, теперь все решало мастерство водителей. Петров не видел, как попали в Т-26 из взвода Турсунходжиева. Снаряд противотанковой пушки угодил в башню, убив командира и смертельно ранив заряжающего, но водитель упрямо вел танк вперед, не зная или не желая знать, что из экипажа в живых он остался один. В «тридцатьчетверку» комроты попало пять или шесть снарядов; к счастью, немецкие тридцатисемимиллиметровые орудия ничего не могли поделать с лобовой броней советской машины. По окраине били «максимы», минометы, полковые пушки — огневые средства батальона делали все возможное, чтобы подавить сопротивление противника, но немцы вцепились в этот клочок русской земли мертвой хваткой и бешено огрызались метким, смертоносным огнем. Второй батальон шел вперед, теряя людей убитыми и ранеными. Победа в лесном бою подняла боевой дух красноармейцев и командиров, теперь они упрямо лезли навстречу пулям. Пулеметные очереди выбивали фонтаны пыли, выхватывали людей из цепей, гася жизни, но роты продолжали атаку молча, сберегая дыхание. Танки с десантом вырвались далеко вперед и уже подходили к сараям. Кирпичная стена была метрах в ста, и Петров, высунувшись из люка, крикнул Гольдбергу:

— Прыгайте, а то кирпичами побьет!

Комиссар кивнул и что-то крикнул бойцам, выдергивая из сумки гранату. С гранатой в одной руке и наганом в другой он спрыгнул с борта, увлекая за собой красноармейцев. Симаков едва успел развернуть башню орудием назад, как Осокин ударил танком в сарай, кирпичи с грохотом посыпались на крышу, машина наполнилась рыжей кирпичной пылью.

— Васька, давай наружу, не видно ни черта, — крикнул Петров.

Машина буксовала на битых кирпичах, дизель оглушительно ревел. «Застряли!» — мелькнула паническая мысль. Засыпанный кирпичами, слепой, танк представлял собой легкую добычу, стоило заглохнуть двигателю, и этот то ли хлев, то ли коровник станет им могилой. Но Осокин был прирожденным водителем, сдав немного назад, он развернул танк на месте, заехав одной гусеницей на кучу обломков, и дал газ. «Тридцатьчетверка» проломила наискось вторую стену и, снося какие-то хилые деревянные постройки, вырвалась наружу, сарай за ее кормой с грохотом обрушился. Петров лихорадочно крутил панораму, пытаясь найти цель; сквозь мутное от пыли стекло он увидел, как перед танком мелькнули какие-то фигуры. Разом ударили пулеметы Безуглого и Симакова, машина вильнула, и старший лейтенант почувствовал, как танк словно бы наехал на невысокую кочку. Однако гоняться по двору за отдельными гитлеровцами было, мягко говоря, нерационально. Он помнил, что огневые точки у немцев расположены в основном в саду, и приказал Осокину поворачивать вправо. ТПУ выбрало именно этот момент, чтобы отказать напрочь. Вспомнив опыт боев на Украине, старший лейтенант надавил ногой на правое плечо водителя, кляня себя, что не разъяснил эту систему до боя. К его удивлению, водитель понял приказ, и танк, ломая деревья, въехал в сад. Здесь, среди невысоких яблонь, ветви которых сгибались под тяжестью плодов, пушка стала бесполезна — видимость была всего ничего, и главным оружием «тридцатьчетверки» стали гусеницы. Осокин, чья крестьянская душа рвалась на куски из-за разорения, что он учинял чьему-то хозяйству, такому добротному и основательному, рассвирепел не по возрасту. Забрызганная по башню яблочным соком и кровью, машина крутилась по немецкому переднему краю, раздавив противотанковую пушку и два пулеметных гнезда. Умница водитель не уходил глубоко в сад, где «тридцатьчетверка» могла стать легкой добычей охотников за танками. Одного такого, бросившегося было наперерез с канистрой бензина и связкой гранат, в последний момент каким-то чудом срезал из пулемета радист. Осокин сделал петлю по саду и возвращался к разрушенному сараю, когда навстречу машине пошел, размахивая руками, человек в фуражке и круглых очках с толстыми стеклами. Водитель едва успел остановить танк, экипаж, приложившийся кто чем во что, дико ругался, а Василий открыл люк, высунулся по пояс и обложил Гольдберга таким отборным матом, что Петров только рот раскрыл:

— Тебе что, индюк очкастый, жить надоело?

Пребывая в состоянии боевого бешенства юный механик легко и непринужденно обматерил бы не то что батальонного комиссара, а и самого товарища Сталина. Гольдберг, растерянно моргая, стоял перед машиной, не находя что ответить. Вместе со своими бойцами он соскочил с танка, когда понял, что тот собирается проложить себе дорогу прямо сквозь сарай. У самой земли в стене здания были наспех пробиты амбразуры, сквозь которые вели огонь немецкие пулеметчики, и комиссар понял, что здесь их атака и закончится. Но тут «тридцатьчетверка» обрушила сарай, похоронив под ним всех, кто не успел выскочить, и Гольдберг тут же решил, что пока еще поживет. Рывком преодолев расстояние до теперь уже развалин строения, разведчики на всякий случай кинули в бурую мглу пару гранат и полезли через кучи битого кирпича и досок. Впереди, за дымом и пылью, ревел и лязгал танк, грохотали пулеметы, затем раздался дикий, душераздирающий вопль, в котором не было ничего человеческого. Навстречу красноармейцам выбежали два гитлеровца с белыми от ужаса лицами, и Гольдберг, не думая, выстрелил переднему в живот из нагана. Немец прошел еще несколько шагов, затем согнулся пополам и упал, второй бросил винтовку и поднял руки. За спиной комиссара грохнул выстрел, и человек в серой форме повалился навзничь. Валентин Иосифович резко обернулся — в двух шагах от него совсем молодой, лет девятнадцати, боец, дергал затвор карабина. Лицо красноармейца дрожало, казалось, он вот-вот расплачется. Гольдберг резко ткнул бойца кулаком в плечо.

— Возьмите себя в руки! — крикнул комиссар, пока мимо него во двор бежали остальные разведчики. — За мной!

Он повернулся и кинулся догонять остальных, не глядя, последовал ли за ним юноша. Дым и пыль ели глаза, драли глотку, и, выскочив из них, Валентин Иосифович, жадно вдохнул воздух и тут же поперхнулся, таким сильным был запах крови, земли и человеческого мяса. То, что они увидели во дворе, было настолько ужасно, что комиссара едва не вытошнило. Пробив сарай, танк Петрова выскочил на позиции немецких минометчиков и пехотинцев. «Тридцатьчетверка» прошла по ним зигзагом, разрывая гусеницами и втаптывая в перепаханную землю минометы, ящики с минами и людей. Гольдберг не был кадровым военным и до последнего времени видел танки только в кино. Там, на экране, стремительные стальные машины казались чем-то величественным, даже прекрасным. Фильмы «Трактористы» и «Если завтра война» не давали ни малейшего представления о том, чем в действительности являлся танк — смертоносным оружием, чудовищной машиной убийства и разрушения. Раздавленная погибшими танкистами немецкая батарея не выглядела так кошмарно, может быть, потому, что большая часть артиллеристов успела убежать. Теперь комиссар понял, кто так страшно кричал минуту назад — посреди двора хрипло подвывал на земле немецкий солдат. Гусеница раздробила ему таз, на землю вытекала, смешиваясь с содержимым кишок, темная кровь. Жить немцу оставалось несколько минут, и эти минуты будут наполнены дикой болью и ужасом от осознания того, что с ним произошло.

— Добейте его кто-нибудь, — крикнул Гольдберг. — Пристрелите его!

Один из разведчиков вскинул ППД и, почти не целясь, выпустил длинную очередь, прекратив страшный вой. Валентин Иосифович не ощущал жалости к немцам, но ощущение неправильности, бесчеловечности происходящего обрушилось на него, пригибая к земле, опустошая. Он видел, что на бойцов эта сцена тоже подействовала угнетающе, и понял, что должен что-то сделать, пока страх смерти не сломал их, не превратил в трусов. И странно, с этой мыслью родился гнев, холодная, рассудочная ярость. Он много говорил перед красноармейцами батальона о ненависти к немецким захватчикам, но только тут ощутил эту ненависть по-настоящему. Он ненавидел их за то, что они пришли на его землю. Он ненавидел их за то, что вынужден был бросить свою какую-никакую, но все-таки сложившуюся жизнь, жену, позднего и любимого сына, надеть форму и снова, как двадцать лет назад, взять в руки оружие. Он ненавидел их за то, что они убивали его товарищей. Но больше всего он ненавидел их за то, что и он, и его бойцы, и эти танкисты сами должны были убивать, стрелять, колоть, давить, делать то, что, по глубокому убеждению Валентина Иосифовича, было противно человеческой природе.

— Хватит глазеть, — холодным, лязгающим голосом, сказал комиссар. — Проверим соседний сарай. Ерофеев, Лисицын, с пулеметом в развалины, если кто появится из сада — бейте, наших там нет. Остальные — за мной. Приготовить гранаты.

Красноармейцы словно очнулись от кошмарного сна. Пулеметчики бросились устанавливать «Дегтярева» за полуобвалившейся стенкой, остальные, пригнувшись, побежали за Гольдбергом к точно такому же сараю, стоявшему в двадцати метрах от обрушенного. Подбежав к полуоткрытым воротам, Валентин Иосифович прижался к стене и достал из сумки вторую гранату. Внезапно кто-то оттолкнул его назад и, встав перед воротами, метнул внутрь одну за другой две «лимонки». Отскочив под прикрытие стены, боец спиной оттеснил Гольдберга от проема. Комиссар с удивлением обнаружил, что поперек батьки в пекло лезет тот самый молодой красноармеец, что от испуга застрелил сдававшегося немца. Он по-прежнему был бледен, но теперь вместо страха на молодом лице была жесткая сосредоточенность. Внутри грохнули взрывы, раздались вопли на чужом языке, и боец, вскинув карабин к плечу, ринулся внутрь.

— За мной! — крикнул Валентин Иосифович и бросился в ворота.

Теперь главное было не дать врагу выстрелить и не попасть под пули тех, кто ворвется в сарай вслед за ним. Комиссару хватило одного взгляда на то, что творится внутри, чтобы понять, что их атака достигла своей цели. Внутри, у проломов, проделанных в стенах, стояли две приземистые, с очень короткими стволами пушки и два пулемета на трехногих станках. Гранаты уничтожили расчет одной из пушек и ошеломили уцелевших немцев. Карабины артиллеристов были у них за спинами, но один, видимо, командир, вскинул автомат. На такой дистанции промахнуться было нельзя, и комиссар в отчаянии прицелился из нагана, понимая, что не успевает. Сбоку ударила очередь ППД, свалив трех немцев, в ответ затарахтело немецкое оружие, Гольдберг инстинктивно пригнулся, рядом всхлипнули. Комиссар вскинул «наган», выстрелил несколько раз и, естественно, промазал. Гитлеровцы наконец достали карабины и теперь судорожно щелкали затворами.

— Огонь! — отчаянно скомандовал комиссар, понимая, что еще немного, и артиллеристы начнут стрелять в ответ.

К счастью, его бойцы наконец справились с оцепенением и открыли бешеную пальбу. В течение нескольких секунд все было кончено — огонь двух ППД и нескольких самозарядных винтовок не оставил немцам ни единого шанса. Единственным уцелевшим оказался пулеметчик, которого оглушил прикладом тот самый парень, что первым ворвался в сарай. Прежде чем разведчики успели подсчитать трофеи и оказать помощь двум своим раненым товарищам, со двора донесся шум мотора и лязг гусениц — к сараю приближался танк. Бойцы переглянулись, на их лицах явно читалась одна и та же мысль: «Сейчас нас пойдут давить, что им из своей коробки видно?» Следы работы «тридцатьчетверки» они разглядели в деталях несколько минут назад, и оказаться намотанным на гусеницы своего же танка не хотелось никому. Понимая, что еще несколько секунд, и танкисты вполне могут протаранить второй сарай, Гольдберг выскочил наружу, размахивая руками. Машина остановилась буквально в нескольких метрах от него, люк механика-водителя открылся, и оттуда высунулся совсем молодой парнишка с перемазанным грязью лицом. Прежде чем Валентин Иосифович успел раскрыть рот, парень принялся ругать его последними словами, составляя из них замысловатые комбинации и удивительные по силе предложения. Комиссар опешил, но, приглядевшись, по нездоровому блеску глаз понял, что водитель слегка не в себе.

Открылся люк башни и оттуда вылез командир роты, старший лейтенант Петров. Гольдберг быстро поделился с танкистом своими соображениями о том, что им делать дальше. Продолжать наступление в глубь поселка одним танком и отделением пехоты было бы безумием, поэтому комиссар и комроты решили занять оборону возле сараев и удерживаться до подхода батальона, тем более что тому оставалось пройти всего ничего. Танк встал за сараем так, чтобы перекрывать огнем площадку за сараями и сады, разведчики засели в развалинах. Петров особо попросил комиссара приглядывать за кормой машины и не подпускать к ним «охотников» с минами и бензином.

Немцы контратаковали почти сразу же. На сараи обрушился град мин, между березами замелькали серые фигуры, но хуже всего был плотный пулеметный огонь, буквально прижавший красноармейцев к земле. Стреляли с крыши трехэтажного здания, что стояло за садами в глубине поселка. До войны, наверное, там была школа, а теперь оттуда били станковые пулеметы, не давая поднять головы, и под прикрытием этого огня немцы, почти не пригибаясь, бежали вперед. Гольдберг бессильно выругался — еще несколько секунд, и гитлеровцы подойдут на бросок гранаты, и тогда все будет кончено. Рев мотора оглушил комиссара, гусеницы залязгали, затем смолкли, и почти сразу резко и звонко ударила танковая пушка. Частая и гулкая дробь пулеметов оборвалась, и Валентин Иосифович осторожно высунулся из-за кучи кирпичей. Над крышей здания поднимался дым, какие-то обломки, кувыркаясь, падали за деревья. Но любоваться на это не было времени — немцы уже перепрыгивали через невысокую ограду.

— Огонь! Огонь! Не лежать, убьют! — надсаживаясь, крикнул политработник и одну за другой метнул в немцев все три остававшиеся у него гранаты.

И тут же, словно ждал этой команды, ожил «Дегтярев», проведя ровную, в полдиска строчку по доскам забора. Несколько фашистов упали, другие залегли и открыли яростную стрельбу, но с десяток самых отчаянных продолжали бежать вперед. Двое из них тащили за рукоятки какие-то плоские, величиной с большой поднос, круглые штуковины. Гольдберг похолодел — немцы несли мины, чтобы подорвать танк. У него не осталось даже гранат, только наган, то ли с тремя, то ли с четырьмя патронами в барабане. Липкий страх сковал руки, не давая пошевелиться, комиссар всхлипнул и заставил себя встать. Голова была пустой и легкой. Отстраненно, словно все это происходило не с ним, Гольдберг прикинул, скольких он успеет застрелить, и, пошатываясь, бросился к танку. Добежав до машины, он пригнулся и выглянул из-за гусеницы. Немцы были метрах в двадцати, и комиссар сорвал заляпанные потом и пылью очки. Уперев локоть в железо, Валентин Иосифович прицелился в расплывающиеся серые фигуры и плавно нажал на спуск, но вместо сухого выстрела «нагана» по ушам ударила короткая очередь ППД. Гольдберг обернулся и с невероятным, расслабляющим облегчением понял, что он не один.

Когда комиссар поднялся и побежал к танку, все его бойцы, все, кто мог стоять на ногах, последовали за ним, лишь пулеметчики продолжали прижимать немцев к земле короткими, скупыми очередями. В подбегающих гитлеровцев полетели гранаты, автоматчики, не научившиеся еще правильно использовать свое оружие, били длинными очередями. Немцы заметались, двое, несмотря ни на что, попытались прорваться к танку и упали в пяти метрах от него. Четверым удалось уйти, и Гольдберг с досадой подумал, что, хотя храбрости его людям не занимать, стреляют они паршиво. Снова оглушительно ударила танковая пушка, танк зарычал, выпуская клубы вонючего сизого дыма, и разведчики едва успели отскочить, чтобы не попасть под гусеницы. «Тридцатьчетверка» развернулась навстречу немцам и открыла огонь из обоих пулеметов, отжимая врагов в глубь сада. Немцы, не выдержав, начали отходить, и у комиссара мелькнула совершенно безумная мысль — догнать, добить. Но тут за спиной раздалось дружное «Ур-р-ра!», и Валентин Иосифович понял, что это уже не нужно — второй батальон наконец-то дошел до поселка.

* * *

Немецкий огонь не смог остановить атаку бойцов Асланишвили, но разозлил до остервенения, и, дорвавшись до врага, они дрались с той беспощадной яростью, которая сотни лет пугала тех, кто вторгался в Россию с запада. За немцами были полтора года победоносной войны, покоренная Европа, идеи о превосходстве их нации, их расы, так что отходить без боя они не собирались. Упустив момент для контратаки, гитлеровцы вынуждены были обороняться на своих позициях, храбрости, силы, уверенности им было не занимать, и на окраине старого русского села, а ныне большого колхозного центра Воробьево, завязался самый ожесточенный бой из всех, что видела эта земля.

«Трехлинейка» против «маузера», трехгранный штык против штыка-ножа, красноармейцы и немецкие солдаты сцепились среди яблонь, вокруг нехитрых колхозных строений, на поросших сорняками пустырях, щедро поливая их человеческой кровью. Выстрелы, крики, ругань, взрывы гранат, рев и лязганье танков слились в чудовищный гул, в котором тонули приказания и трели командирских свистков, здесь не просили пощады, да ее никто и не дал бы. Люди дрались штыками и прикладами, стреляли в упор, рубили кинжалами и саперными лопатками, там, где не было места размахнуться, били кулаками, душили, давили. И хоть ярость русских и ярость немцев имела разные причины, сейчас все это отошло в сторону — осталось только бешенство и желание убивать, убивать не для того, чтобы победить, а для того, чтобы выжить. Все приемы штыкового боя, все навыки рукопашной схватки, все, что давали в учебных лагерях, оказалось позабыто, ломая штыки, красноармейцы били винтовками, как дубинами, хватали кирпичи и продолжали драться.

Они были крепкими ребятами, эти рабочие и крестьяне в серых мундирах, их готовили офицеры и унтеры, прошедшие ад Первой мировой войны, их боевой дух был высок, но все это продержалось недолго. На стороне бойцов второго батальона было численное превосходство, сознание своей правоты и ненависть людей, которых война оторвала от привычной, только-только начавшей налаживаться жизни, и отправила сражаться и умирать за сотни, если не тысячи километров от дома. К такому бою немцы готовы не были, те, кто мог, обратились в бегство, оставшиеся дрались с ожесточением отчаяния. Два десятка гитлеровцев во главе с офицером отступили в один из сараев и отстреливались из пулеметов и винтовок, не подпуская красноармейцев, пока Турсунходжиев не поставил свой Т-26 в двадцати метрах от строения и, стреляя из пушки по проломам и окнам, не подавил сопротивление фашистов. Еще через пять минут все было кончено. В плен попало всего семнадцать гитлеровцев, в основном тех, кто был ранен или оглушен и оставался на земле, пока схватка не кончилась.

Только теперь командирам удалось навести порядок в ротах и подсчитать потери, которые оказались меньше, чем можно было ожидать при таком бое. Опьяненные победой бойцы рвались дальше, но Асланишвили, горячий в минуты передышки, в бою становился не по-кавказски спокойным, подавляя природную свою осетинскую удаль и склонность к авантюре. Подождав, пока подтянутся пулеметчики, и отправив связного к артиллеристам и минометчикам, капитан выслал вперед разведвзвод, приказав выяснить, где находятся немцы, установить их численность и огневые средства. Лезть на рожон комбат не собирался.

Петров решил использовать краткую передышку, чтобы выяснить, каково состояние его роты. Безуглый попытался связаться с танками Турсунходжиева и Нечитайло, но рация молчала, по всей видимости, от стрельбы, тряски или ударов немецких снарядов по броне в ней что-то вышло из строя. Приказав радисту наладить станцию и оставив за старшего Симакова, комроты пошел искать свои танки. «Тридцатьчетверка» Нечитайло нашлась буквально в ста метрах, за сараями в саду. Украинец выскочил на две немецкие гаубицы, протаранив одну, развернулся, наехал на вторую, и тут у него от удара лопнул трак на правой гусенице. К счастью, опытный водитель сразу остановил машину и теперь экипаж вместе с пехотинцами ставили запасные траки, так что скоро танк должен был снова обрести боеспособность. Легкие Т-26 виднелись чуть дальше. Около одного из них сгрудились пехотинцы, посередине стояли с непокрытыми головами трое танкистов. У Петрова упало сердце; расталкивая красноармейцев, он подбежал к танкам и замер — возле танка лежали два изуродованных тела в танкистских комбинезонах, рядом, уткнув лицо в шлем, раскачивался, стоя на коленях, третий член экипажа.

— Как? — тихо спросил старший лейтенант.

— Противотанковая пушка, — так же тихо ответил Турсунходжиев, — снаряд попал в башню, Кононов погиб сразу, Прокопьев еще стрелял из пулемета. Диск был пуст, мы еле разжали пальцы на рукоятке.

Петров молча кивнул. Он ненавидел себя за тот вопрос, который должен был задать, однако времени на скорбь у него не было.

— Каковы повреждения машины? — Он уже видел страшную пробоину в борту башни, но должен был знать, может ли танк продолжать бой.

За спиной старшего лейтенанта загудели пехотинцы, возмущенные такой черствостью, их души еще не загрубели, им еще только предстояло научиться оставлять погибших там, где они упали, и горевать по убитым на ходу. Турсунходжиев, похоже, уже понял это, и точно таким же спокойным тоном доложил:

— Орудие выведено из строя. Но маска пушки, кажется, не пострадала, можно будет снять орудие с одной из подбитых машин.

Комроты кивнул:

— Пусть ведет машину на СПАМ, Евграфыч что-нибудь придумает. Здесь ему делать нечего.

— Я их… — хрипло сказал водитель, отнимая шлем от перемазанного гарью и кровью лица. — Я их давить буду, тварей. На гусеницы мотать…

— Отставить товарищ… Хренков, — вспомнил фамилию танкиста старший лейтенант.

Он опустился на колено рядом с танкистом и, положив руку ему на плечо, крепко сжал.

— Отставить. Здесь ничего не сделаешь, а танк нужно сохранить. Не последний день воюем, будет еще время давить. Давай, уводи машину.

— А ребята? — жалобно, как-то сразу утратив ярость свою, спросил водитель.

— Мы их с нашими похороним, — сказал усатый немолодой старшина-пехотинец. — Вместе воевали, вместе лежать будут.

Танкист кивнул, и вдруг, нагнувшись, поцеловал в мертвые губы сперва командира, потом заряжающего, затем встал и молча залез в танк. Заработал мотор, и машина, пройдя задом несколько метров, развернулась и пошла к лесу.

— Они с 39-го вместе, мне Кононов говорил, — кивнув на тела танкистов, сказал Турсунходжиев. — В Западном особом служили, вместе из окружения вышли, новую машину получили…

— Это война, — сухо ответил Петров. — У тебя как, все целы?

— Да.

— А рация работает?

— Работает, — кивнул узбек.

— Тогда свяжи меня с комбатом, у нас станция отказала что-то. — Он нагнулся и аккуратно вытащил из нагрудного кармана гимнастерки Кононова залитое кровью командирское удостоверение и комсомольский билет, затем забрал документы Прокопьева.

Судя по шуму двигателя и грохоту пулеметов, танк комбата вел бой.

— Быстро, Ваня, быстро, — крикнул Шелепин. — Поселок взяли?

— Закрепились на окраине, — проорал в микрофон старший лейтенант. — Сейчас оглядимся и дальше пойдем!

— Добро! От пехоты не отрывайся! Потери есть?

— Один танк поврежден, два члена экипажа убиты!

Ударил выстрел танковой пушки.

— Не слышу! — рявкнул комбат. — Ладно, выбьете немцев — доложишь! Конец связи!

— Товарищ старший лейтенант, — небо в люке заслонило широкое скуластое лицо молодого красноармейца. — Вас капитан Асланишвили зовет.

Комбат стоял у танка и что-то горячо втолковывал комиссару.

— А, Вано, — крикнул он, увидев вылезающего из башни Петрова. — Иди сюда, дорогой, хоть ты ему скажи!

Только тут комроты увидел, что голова Гольдберга замотана бинтом, на котором проступают кровавые пятна, на плече комиссара висел немецкий автомат, а на поясе — две сумки с длинными магазинами.

— Сорок два года человеку, а он в рукопашную лезет, а? Джигит, а? У тебя мало бойцов, Валентин Иосифович? У тебя батальон бойцов, а ты хочешь всех фашистов сам убить? А если тебя убьют, где мне комиссара брать, ты подумал?

— Между прочим, товарищ капитан, — в голосе комиссара проскользнули виноватые нотки, — я, как коммунист и политработник, обязан быть впереди. Грош цена всей моей агитации, если я людям в спину буду что-нибудь воодушевляющее орать. И вообще, мне тут проговорились, что один горячий бывший кавалерист бегал с шашкой впереди цепи, это что, нормально? Комиссара убьют — большевики в батальоне есть, а вот вместо вас кто будет боем руководить?

Несмотря на пыль, густо покрывавшую смуглое лицо Асланишвили, было видно, что он покраснел.

— Ладно, оба погорячились. Я же тебе говорил, наше село — недалеко от Гори, я товарищу Сталину почти земляк, как могу сзади отсиживаться? — примирительно сказал комбат. — В общем, так, товарищи, немцы, похоже, отошли за сады и засели в домах.

Он раскрыл полевую сумку и достал из нее сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Внезапно воздух разорвал противный свист и среди яблонь, метрах в ста от них, грохнули один за другим четыре взрыва.

— Минометы, — скривился комбат. — Пойдемте вон за тот сарай, там у меня начштаба сидит, размышляет.

Следующая серия мин разорвалась ближе, красноармейцы быстро рассредоточились, ища укрытие, а командиры бегом бросились к кирпичному зданию. За сараем и впрямь оказался целый штаб, стоял полевой телефон, по которому уже вызывали «Березу», и какой-то крепкого сложения старший сержант в перемазанной землей гимнастерке что-то докладывал невысокому старшему лейтенанту с умным, красивым лицом.

— А-а-а, разведка вернулась, — обрадовался Асланишвили. — Что скажешь, дорогой?

Разведчик вскочил и, отдав честь, рявкнул:

— Товарищ капитан, старший сержант…

— Тише, тише, разведка, ты нам всех фашистов распугаешь, — прервал его комбат. — Немцев обнаружил?

— Так точно! — ответил разведчик.

Немцы засели в домах вдоль трех главных улиц поселка, установив пулеметы в подвалах нескольких капитальных каменных строений, кроме того, где-то во дворах наверняка были замаскированы пехотные орудия и противотанковые пушки. Тем временем телефонист наконец дозвался свою «Березу», установив связь с КП полка. Судя по всему, гитлеровцы спешно перебросили откуда-то резервы, и западнее Воробьева разгорелся нешуточный бой, там громыхало не переставая. 715-й, понесший серьезные потери, все еще приводил себя в порядок, и для того, чтобы он мог преодолеть поле, отделявшее его от поселка, следовало как минимум выбить немцев из домов на восточной окраине. В любую минуту к засевшим в домах фашистам могло подойти подкрепление, с как назло чистого неба могли обрушиться немецкие пикировщики. Медлить было нельзя, батальон снова должен был атаковать врага самостоятельно. Асланишвили решил, что идти в наступление сразу по всем фронту будет неразумно, и принял решение сперва захватить восточную часть поселка, чтобы дать возможность подойти 715-му полку. Подтянув полковые орудия и пулеметы, капитан собрал мощный кулак из двух рот, придав им танки. Третья рота должна была обеспечивать фланги ударной группы, разведвзвод оставался в личном резерве комбата. Артиллерия дивизии произвела короткий огневой налет на немецкие позиции, и батальон перешел в наступление.

Петров мало что запомнил из этого боя. Здесь не было места красивым атакам, яростным броскам и личной удали, пехота медленно продвигалась вдоль улиц, забрасывая гранатами дома, в которых засели немцы. Наткнувшись на сильное сопротивление, командиры вызывали танки или выкатывали на прямую наводку «полковушки», затем все повторялось сначала. Если обстановка не позволяла танкистам подойти на выстрел или негде было установить пушку, атаковали под прикрытием пулеметов или просто бросались вперед, стремясь проскочить зону обстрела и сцепиться с гитлеровцами накоротке, врукопашную. В памяти старшего лейтенанта отложилась осада красивого двухэтажного каменного здания, наверное, поселкового клуба. На неширокой площади перед домом до войны стояла статуя Сталина, теперь сбитая с бетонного постамента. Похоже, немцы собирались куда-то утащить памятник, во всяком случае, бронзовую шею обхватывала петля из стального троса — колхоз был богатый, потому и увековечил Вождя Народов не в гипсе, а в металле. Вид великого земляка, сброшенного в пыль, привел Асланишвили в такое бешенство, что его пришлось чуть не силой удерживать от того, чтобы броситься в атаку. «Тридцатьчетверка» Петрова высунулась из-за изб и несколькими выстрелами подавила пулеметы, бившие из подвала и с чердака здания, открыв дорогу пехоте. В разгар боя за церковь, которая, как ни странно, оказалась действующей, в поселок ворвались потрепанные батальоны 715-го полка, поддерживаемые двумя «тридцатьчетверками» роты Иванова. Дело пошло веселее, и к двум часам дня Воробьево было очищено от немцев.

Тем временем 732-й, действуя вместе с ротой Бурцева, отбросил немцев от дороги Воробьево — Валки и, перерезав проселок на Ребятино, вынудил их отходить на север. Среди трофеев полка оказалась батарея 150-мм пехотных гаубиц, и казалось уже, что теперь гитлеровцев можно гнать без остановки, но тут над полем боя появилась немецкая авиация. Несмотря на обещанное прикрытие, наших самолетов в воздухе не было, и восьмерка «лаптежников» без помех отбомбилась по боевым порядкам 732-го полка. Встав в круг, пикировщики с хищно изогнутыми крыльями и закрытыми продолговатыми обтекателями, неубирающимися шасси, раз за разом падали на советские танки и пехоту. Танкисты Бурцева хорошо запомнили наставления Петрова и отчаянно маневрировали, так что немцам удалось поразить лишь один Т-26. Пехоте досталось сильнее, но самым страшным было то, что на своем КП прямым попаданием был убит командир полка вместе с комиссаром. Командование временно принял начальник штаба, о продолжении атаки нечего было и думать, и Тихомиров скрепя сердце приказал остановить наступление. К четырем часам дня дивизия, вклинившаяся в немецкую оборону на шесть километров, принялась окапываться.

* * *

Майор Шелепин вылез из танка, снял танкошлем и подставил лицо прохладному августовскому ветру, мокрая от пота гимнастерка противно липла к телу. Это было не похоже на Халхин-Гол. Это, черт возьми, было совсем не похоже на Халхин-Гол. Там тоже горели танки, там, прикрытый всего лишь пятнадцатимиллиметровой броней, он рисковал жизнью сильнее, чем здесь, за стальной плитой в семь с половиной сантиметров. И все же в Монголии было легче, может быть потому, что вокруг на сотни километров лежала чужая степь, гусеницы месили чужой песок и не смотрели в душу выбитые окна выгоревших русских изб. На сборный пункт рота Бурцева шла через Воробьево, которое пятичасовой бой превратил в развалины. Казалось, в поселке не осталось ни одного целого дома, дым пожаров ел глаза, на улицах валялись трупы. Красноармейцы уже собирали тела погибших товарищей, мертвых немцев пока просто оттаскивали к обочинам. Не все жители покинули село, и сейчас, выбравшись из погребов и подвалов, они потерянно смотрели на все это разорение, кто-то пытался тушить горящие дома, кто-то вытаскивал на улицу нехитрый скарб.

Шелепин тряхнул головой — сейчас нужно было думать не об этом. Он снова пересчитал стоявшие среди деревьев танки, словно в предыдущие разы мог что-то упустить. Его КВ, шесть, считая комиссарскую, «тридцатьчетверок», пять Т-26… Утром в батальоне была двадцать одна машина, если так пойдет дальше, их хватит еще на два-три дня боев. Впрочем, если сегодня не подвезут топливо, то о боях можно забыть: в средних танках солярки оставалось едва на двадцать километров хода, легкие вообще доползли до опушки на последних каплях бензина. «Тридцатьчетверки» израсходовали до половины боекомплекта — из-за отсутствия боевого опыта молодые танкисты сажали снаряды туда, где за глаза хватило бы огня пулеметов. Остались, в основном, бронебойные — для них сегодня просто не было целей. На большинстве радийных танков от тряски и ударов снарядов в броню вышли из строя радиостанции… Невеселые думы комбата прервал рев дизеля — танк, неловко замерший на раздавленном немецком грузовике, дернулся, затем сполз с груды металлолома, развернулся и встал с работающим двигателем, завыл электромотор, и башня описала полный круг. Из башни вылез Петров, спрыгнул на землю и подошел к Шелепину.

— Машина Пахомова исправна, товарищ майор, — устало доложил комроты-1. — Хоть сейчас в бой. Не знаю уж, чем их так…

— Пробоины есть? — спросил комбат.

— Две. Одна в башне, одна в десяти сантиметрах от люка водителя. — Странные дырки, палец не просунешь, края как будто оплавлены.

— Хочешь знать, что их убило? — Шелепин с кряхтением отлепился от брони. — Пойдем.

Они подошли к расплющенной немецкой противотанковой пушке, погнутый ствол орудия заканчивался необычным, похожим на минометный, боеприпасом.

— Надкалиберная кумулятивная граната, — указал на странный снаряд майор. — Мы там захватили противотанковый взвод в полном составе, они позицию менять вздумали, через лес было дернулись, а тут мы на дороге. Взяли пленных, допросили… Немцы говорили, что больше чем на сто метров этим стрелять смысла нет — все равно промажешь. Но на этой дистанции восемьдесят миллиметров прожигает, да еще взрывную волну внутри дает. Вот на такое Пахомов и наскочил. Та-а-ак, а вот Евграфыч едет, что-то он нам скажет…

По полю, раскачиваясь на кочках, летел трофейный мотоцикл с коляской. За рулем сидел высокий нескладный человек в когда-то синем, а теперь неопределенного цвета танкистском комбинезоне и неимоверно засаленной пилотке. Подкатив к обочине, командир ремонтного взвода, не слезая с мотоцикла, свернул трясущимися руками самокрутку и закурил. Затем неловко перекинул ногу через седло и, шаркая сапогами, подошел к командирам.

— Ну, Семен, что там у Иванова? — спросил Шелепин.

Техник-лейтенант ответил не сразу. Выпустив струю синего махорочного дыма, он некоторое время смотрел на танк Пахомова.

— Каша там, Давыдыч, — наконец ответил командир ремонтников, на правах старого друга позволявший себе некоторую фамильярность в разговоре с комбатом. — Одна «тридцатьчетверка» взорвалась… — Он выпустил еще один клуб дыма. — Не знаю уж, от чего, видимо, откол брони, бак пробило, а там пары солярки… Взорвался, короче, и выгорел. Экипаж — на куски. У машины Иванова разбит ленивец, но парень молодец, в другой танк пересел, хоть его и контузило здорово. Эту коробку мы вам за ночь наладим. Один Т-26 выгорел… Со всеми, кто в нем был. А вот со вторым…

Рогов замолчал надолго… К комбату подошел Беляков, ходивший собирать документы погибших танкистов из экипажа Пахомова.

— Ладно, Евграфыч, не томи, — нетерпеливо поторопил майор.

— Поганая история со вторым, Юрий Давыдович, — нехотя протянул техник-лейтенант. — Три попадания в башню, одно — в гусеницу, танк не горел. А экипаж цел, весь. Говорят, попали в них, двигатель заглох, ну, они и вылезли… Вот только двигатель в полном порядке, я же его на станции проверял. Сейчас залез, завел, сразу, кстати, завелся — работает. Снаряд в ведущее колесо угодил, а гусеница вся на поддерживающих роликах висит, вся на месте. Если бы в них на ходу попали — танк бы разулся, как пить дать…

— Постой, постой… — начал было Шелепин.

— А хуже всего дырки в башне, — продолжил Рогов. — Они говорят, что вылезли только после третьего… Вот только там один должен был точнехонько через заряжающего пройти, а два других — сквозь командира…

— Это что же? — севшим голосом спросил майор.

— Не знаю, — ответил Семен Евграфович. — Я их под стражу взял, на свою ответственность, а что дальше делать — не знаю.

— А ничего, — вмешался вдруг Беляков. — Передать в Особый отдел дивизии — пусть он с ними разбирается.

— Да я их перед строем… — сдавленно просипел комбат.

— Никаких «перед строем», — твердо сказал комиссар. — Посмотри вокруг!

Танкисты батальона сидели возле своих машин, придавленные внезапно свалившейся усталостью прошедшего боя, кто-то уже спал. Некоторые экипажи, не дожидаясь команды, начали маскировать свои танки.

— Ребята дрались честно, пехота нас на руках готова носить. А ты хочешь им сказать, что среди нас есть дезертиры? Не надо, Юра.

— Будь по-твоему, — махнул рукой майор. — Помалкивайте об этом, к тебе, Петров, это тоже относится… Кого еще черти несут?

По полю, почти по следам Рогова, ехал трофейный же открытый автомобильчик.

— А это тебя, Юра, комдив пред свои светлые очи требует, — усмехнулся Беляков. — Как пить дать.

В машине и впрямь оказался адъютант комдива — Тихомиров вызывал комбата в штаб. Приказав Белякову и Петрову приводить батальон в порядок, майор уселся в машину и укатил.

Петров и комиссар начали приводить батальон в порядок. Безжалостно подняв засыпающих людей на ноги, они заставили их маскировать машины как следует. Одного танкиста отправили к пехотинцам за полевой кухней. Вернулся Турсунходжиев, ходивший осматривать потерянный в первой атаке Т-26. Оказалось, что машину подбили из противотанкового ружья немецкие бронебойщики — в дырки в борту не проходил даже мизинец, одна из пуль перебила бензопровод. Танк выгорел не до конца, пушку вполне можно было снять и переставить на танк погибшего Кононова. В «тридцатьчетверку» Пахомова пересел экипаж одного из танков роты Иванова, что ворвались в Воробьево вместе с 715-м стрелковым. Их машину уже в поселке подбили немецкие истребители танков, швырнув на крышу моторного отделения теллер-мину, когда танкисты оторвались от пехоты и выскочили вперед. Подъехала полевая кухня с горячим то ли обедом, то ли уже ужином, и Беляков приказал старшему лейтенанту идти к своему экипажу.

* * *

Безуглый уже сбегал к кухне с котелками, притащив горячей каши с маслом и две буханки хлеба. Симаков расстелил брезент на моторном отделении, ждали только Осокина, которому вдруг приспичило полезть проверять ходовую. Экипаж сидел молча, говорить не хотелось, когда снизу вдруг донеслись странные звуки — водителя, похоже, выворачивало наизнанку. Не дожидаясь команды, Безуглый соскочил с машины и полез посмотреть, с чего это мехвод вздумал перед едой метать пищу.

— Тю-у-у! — с неподдельной радостью крикнул радист откуда-то снизу. — Глянь, славяне, Васька немца привез!

— Что ты мелешь? — приподнялся на локте Симаков. — Какого немца?

— Ну, какого именно — это сказать сложно. Он тут между катками… Распределен.

— Бюэээ!

— Васька, хватит изображать тут, мы последний раз вчера ели, тебе ж все равно блевать нечем, — голос москвича звенел, и это было страшно. — Да вы спускайтесь, посмотрите!

Да ну тебя, — проворчал наводчик и улегся обратно. — Я жрать собираюсь, а ты тут всякое дерьмо глядеть зовешь.

Петров представил, каково было пацану-водителю увидеть следы своей работы — застрявшие в траках ошметки мяса, и его самого замутило.

— Кончай куражиться, Сашка, — устало приказал старший лейтенант. — Осокин, хватит там удобрять, плюнь и иди есть.

Над моторным отделением показалось совершенно белое лицо водителя, несколько мгновений он смотрел на разложенную на брезенте еду, затем сполз на землю. Пошатываясь, Осокин отошел от танка на несколько метров и сел под березой, уткнув голову в колени. Плечи его тряслись. Симаков с минуту смотрел на плачущего водителя, затем решительно поднялся и собрался уже спрыгнуть с танка, когда почувствовал у себя на плече руку командира.

— Не надо, Олег, — покачал головой Петров. — Пусть поплачет. Это тяжело, я по себе знаю.

— Да что тут тяжелого? — удивился забравшийся на танк радист.

Он схватил свой котелок и как ни в чем ни бывало принялся наворачивать кашу, затем поглядел на командира и наводчика.

— А вы чего ждете? Остынет же.

Симаков медленно опустился на колено и пристально посмотрел на радиста, уминавшего кашу так, что за ушами трещало.

— Слышь, Сашка, — протянул волжанин, и голос его не предвещал ничего хорошего. — А скажи мне — чего ты такой лютый?

— А на хрена тебе? — поинтересовался, облизывая ложку, москвич.

— Да вот, не пойму никак, то ли причина у тебя есть, — наводчик ронял слова тяжело, — то ли ты психованный. А с психованным я воевать не хочу, мало ли что тебе в голову взбредет.

— А куда ты денешься? — нехорошо усмехнулся Безуглый.

— А вот возьму сейчас ключ из ЗИПа да отоварю им тебя по башке, — спокойно ответил Симаков. — Не хочу с психом в одном танке гореть.

Безуглый облизал ложку и, завернув в тряпку, сунул за голенище, потом с сожалением посмотрел на три котелка с дымящейся кашей.

— И не жаль вам, а? Такая каша, а в холодной жир застынет…

Он потянулся и вдруг посмотрел на наводчика тусклым, ледяным взглядом.

— Есть у меня причина, Олег. Хочешь услышать?

— Отчего нет? — глаза волжанина тоже были холодны. — Время у нас есть.

— Ну, хорошо, — кивнул радист. — И ты, командир, послушай.

Он повернулся к водителю и крикнул:

— Вася, кончай реветь, разговор есть. Иди сюда. Иди, послушай, может легче станет.

Осокин помотал головой, потом медленно поднялся и побрел к танку.

— Ты, командир, в пятом мехкорпусе начинал, так? — Не дожидаясь ответа, москвич продолжил: — Я тоже, может, даже виделись. Но я даже повоевать как следует не успел, наш тракторист во время марша сжег, к чертовой матери, фрикционы, так что остались мы без коробочки. Колонна дальше пошла, а мы куковать остались, ремонтировать поврежденные машины там никто и не думал, да и запчастей все равно не было. К вечеру товарищи мои куда-то смылись, полагаю, в примаки к кому-нибудь подались, или просто прятаться пошли, потому что петлицы свои лейтенант прямо возле машины бросил, паскуда.

Безуглый жестко усмехнулся:

— Вот, поди ж ты, девятнадцатого июня его кандидатом в члены партии приняли, уж как человек радовался, как гордился. А тут спорол кубари, да и подался куда от войны подальше. Я проснулся — а уж и нет никого, только три комбинезона валяются. А мне драпать гордость, что ли, не позволила. Пытался с нашими связаться, да они далеко ушли, а станция километров на пятнадцать в лучшем случае достает. В общем, снял я пулемет, прихватил три магазина в сидор, хотел танк подорвать, да не знал, как.

Радист замолчал, никто не думал его торопить.

— Ну и пошел на восток, думаю, может, найду кого, хоть с пехотой повоюю. Собралось нас таких человек десять, я, да еще трое танкистов из моего же батальона, у них дизель заклинило, чуть раньше нашего, да шестеро пехотинцев, обозников каких-то. Их за имуществом каким-то отправили, да так и забыли. Бредем по дороге, вместе с беженцами, ни командира, ни задачи, вокруг гражданские: женщины, дети, старики. Взрослых мужиков мало. Идут, на нас косятся, а мы им в глаза смотреть не можем, потому что какая-никакая, а совесть у нас осталась. И тут…

Он снова запнулся, но сразу продолжил:

— Два «мессера» откуда-то вываливаются. И знаете, сперва они так высоко, метрах на трехстах прошли, смотрели, видно, не нарвутся ли они здесь… А как разглядели, что колонна не военная, снизились… Мы беженцам кричим: «Разбегайтесь!», да куда там, половина как обмерла, другие побежали, но не в стороны, а вперед, по дороге. Тут эти сволочи вдоль колонны и прошли… Из всех стволов… — радист скрипнул зубами. — Там промахнуться нельзя было, все плотно шли. Кровь во все стороны, как вода, я ору, из ДТ стреляю, да они и не замечают даже. Люди разбегаются, кто-то под телеги прячется, а эти развернулись и еще раз зашли. И третий, потом уж улетели, а на дороге такое творится…

Он снова замолчал, уже надолго, глядя прямо перед собой, Петров отвернулся. Он видел разгромленные с воздуха колонны, но военные. Тяжело видеть сгоревшие полуторки, убитых красноармейцев, но, по крайней мере, если немецкие летчики убивают бойцов РККА, то где-то наоборот, наши соколы рубят гитлеровцев. Война есть война. То, что описывал Безуглый, не укладывалось ни в какие рамки, это было убийство, не имеющее никакого военного значения, просто убийство ради забавы.

— Мне что в память врезалось — лежит ребенок, девочка, лет, ну, может, десяти. Я сперва подумал, что кофточка красная, потом вижу… — радист сглотнул, — головы у нее нет. Голова метрах в трех лежит. Рядом мать на коленях завывает: «Доктора, доктора!» Какой уж тут доктор. У меня в Москве сестричка, вот этих лет. Не могли они не видеть, куда стреляют, ребята, не могли! Говоришь, Олежек, лютый я? А нельзя нам лютыми не быть. Если ты не лютый, ты их жалеть будешь, а главное — себя. А мы никого жалеть права не имеем! Всю Украину прожалели, Белоруссию, теперь здесь, дальше, что, до Москвы? Пока Россия не кончится?

Радист коротко и зло расхохотался.

— Ах, Васенька у нас чувствительный, немцев на гусеницы намотал, переживает теперь — вдруг им больно было? Завтра, наверное, гудеть будет, чтобы с дороги убрались, а то, не дай бог, еще кого-то задавит. А товарищ старший лейтенант еще кого-нибудь спасет, не даст штыками поколоть — это ж живые люди, с ними так нельзя. Надо и мне, наверное, как-нибудь покультурней себя вести, разрешения, что ли, спрашивать: «Товарищ фашист, вы не будете возражать, если я вас немножечко застрелю из пулемета?»

— Ерунду ты говоришь, Сашка, — вздохнул Симаков. — Никто их не жалеет, выдумал тоже. Я другому поразился, как ты, мяса рваного насмотревшись, спокойно жрать сел, неужели не воротило?

Безуглый пожал плечами:

— Поверишь — не воротило. Все, что мог, я тогда, на дороге выблевал.

— А-а-а, ну, может ты и прав, — Симаков посмотрел на кашу. — Надо бы и впрямь доесть, пока не остыло. Вася, ты будешь?

Бледный Осокин помотал головой:

— Нет, спасибо, не могу. Трясти уже не трясет, но кусок в горло все равно не полезет.

— Мы тебе тогда хлебушка на утро оставим, — сказал радист, заворачивая ломти в холстину. — А кашу поделим, чтобы добру не пропадать.

Кашу доедали молча. Покончив с обедом, старший лейтенант сполз на землю — нужно было пойти проверить батальон. Отойдя на несколько шагов, он обернулся:

— Вытащить бы его оттуда, пока не завонял.

— Я приберусь, — сказал радист, снимая с борта лопату. — У меня там вроде бы еще три наряда вне очереди.

— Ты лучше со станцией что-нибудь сделай, — проворчал Петров.

— Там лампы полопались, — ответил Безуглый, обходя машину. — Евграфыч обещал запасные привезти — тогда поменяю. Васька, а ты стой и смотри, завтра, между прочим, сам прибираться будешь.

* * *

Штаб Тихомирова Шелепин застал в приподнятом настроении. Не успел он войти в блиндаж, как подскочивший комиссар крепко пожал ему руку и стал что-то восторженно втолковывать. Судя по несколько сбивчивой речи Васильева, он вошел в Воробьево вместе с 715-м полком и лично наблюдал заключительную стадию боя. Освобожденный поселок, десятки пленных, захваченные орудия, пулеметы и автомашины произвели на комиссара такое впечатление, что он, похоже, решил, что немцам нанесено сокрушительное поражение, и уже завтра дивизия погонит врага на запад. Тихомиров и остальные радовались спокойнее, лишь начальник штаба был, как и в прошлый раз, сдержан и сосредоточен.

— Ну что, товарищи, нас можно поздравить с первой победой! — Комиссар сиял, и ему, похоже, хотелось, чтобы все разделили его радость.

Шелепин стащил с головы танкошлем, который надел в автомобиле, чтобы не застудить взмокшую голову, и бросил его на стол. Движение получилось чересчур резким, и присутствующие, умолкнув, повернулись к комбату.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — устало спросил майор.

— Юра, ты что? — удивился комдив. — Ты бы еще каблуками щелкнул.

— Прошу прощения, — сухо сказал Шелепин. — Я вижу, у вас празднование вовсю идет. Я, собственно, доложить о состоянии батальона и узнать о планах на завтра. А то тут война, мало ли, может, мы завтра тоже чего-нибудь пострелять соберемся.

— А вы полагаете, товарищ майор, — настороженно спросил Васильев, — что нам нечего праздновать?

Шелепин пристально посмотрел на комиссара. Комбат недолюбливал политработников (политработники, впрочем, отвечали ему тем же). Признавая необходимость комиссаров, он, то ли из-за своего характера, то ли из-за того, что ему не везло на политсостав, сумел нормально сработаться только с Беляковым, да и то, наверное, лишь потому, что они были чересчур разными людьми. Васильев, очевидно, не был кадровым военным, даже форма на нем сидела как-то неловко. «Наверняка мобилизованный партийный работник какой-нибудь», — подумал с раздражением танкист. Однако, судя по всему, комиссар не был трусом, раз сунулся вместе с пехотой в бой, да и Тихомиров ему, похоже, доверял. Шелепин вздохнул:

— Видите ли, товарищ полковой комиссар, по сути, сегодня наша дивизия просто выполнила поставленную перед ней боевую задачу. Да и то, наверное, не до конца, до Ребятино мы не дошли полтора километра, под Валками заняли оборону в километре от деревни. Выполнение боевой задачи для военного человека должно быть естественным. Собственно, сегодня мы просто выполнили свою работу, окупили, если так можно выразиться, свою зарплату, немалую, кстати.

Комиссар выглядел смущенным, Тихомиров кивнул, а начальник штаба впервые улыбнулся, легко, одними губами.

— Но вы же не можете отрицать, что немцы потерпели серьезное поражение? — Васильеву, похоже, никак не хотелось расстаться с мыслью, что его дивизия одержала выдающуюся победу.

— Разумеется, — вступил начальник штаба. — Но мы наносили удар двумя полками и разведывательным батальоном, сконцентрировав всю дивизионную артиллерию, да еще при поддержке танков. Отличной, надо сказать, поддержке, — он коротко кивнул Шелепину.

Майор ответил таким же кивком и продолжил вслед за Алексеевым:

— При этом наступали на один немецкий полк, судя по показаниям пленных, ослабленный предыдущими боями, — он покачал головой. — Конечно, это победа, но ничего выдающегося в ней, на мой взгляд, нет.

— Я не согласен, — резко ответил комиссар. — Наша дивизия сформирована всего два месяца назад. Большинство наших бойцов даже не служило в армии. А драться нам пришлось против опытных головорезов…

Шелепин невольно поморщился — комиссар припечатал немцев каким-то уж вовсе газетным термином.

— Я понимаю, товарищ Шелепин, вам кажется, что я тут политинформацию устраиваю, — комиссар выглядел взволнованным. — Вот, пожалуйста. Я планировал сегодня вечером обойти с этим полки, но, думаю, будет правильно, если вы, товарищи, увидите это первым.

Он протянул Тихомирову пачку фотографий. Комдив посмотрел несколько, бешено выматерился, сложил карточки и передал Шелепину. Майор перебрал верхние шесть карточек, затем молча сложил их и передал Алексееву.

— Это было найдено у нескольких солдат и офицеров двести сорок девятого пехотного полка, — глухо продолжил комиссар. — Допросить их, к сожалению, не удалось — найдя фотографии, бойцы забили немцев прикладами. Я не стал искать виновных.

— Правильно, что не стал, — глухо сказал Тихомиров. — Экая мерзость, тут не прикладами нужно было, а танками пополам рвать.

— Приношу свои извинения, товарищ Васильев, — Шелепин, еще не отошедший от того, что увидел на отвратительных фотографиях, вытер лоб рукавом. — Действительно, головорезы. Будете объезжать с этим полки — к нам загляните, пожалуйста.

— Ладно, с этим покончили, — поставил точку Тихомиров. — Юра, ты что-то начинал про состояние батальона. Докладывай.

— На данный момент в батальоне боеспособны один тяжелый танк, семь средних и пять легких, — ответил комбат. — Еще один средний и один легкий ремонтники обещают восстановить к утру. Два танка потеряны безвозвратно, три требуют заводского ремонта, один, возможно, удастся отремонтировать в течение двух-трех дней.

— Значит, завтра у нас будет пятнадцать танков? — уточнил начштаба.

— При одном условии, — жестко сказал Шелепин. — Если у меня будет топливо. У меня в баках — капли. И, кстати, боекомплект наполовину расстрелян.

— Что скажет тыл? — комдив повернулся к высокому, тучному майору.

Майор, заметно волнуясь, зачем-то встал по стойке смирно и ответил:

— Колонна вышла еще утром — пять цистерн с дизельным топливом и четыре бензовоза. После того, как в два часа пополудни немецкие штурмовики атаковали на проселке колонну с боеприпасами, я отправил офицера связи и приказал задержать колонну. В настоящий момент автоцистерны находятся в этом лесу, — он указал на карте. — В тридцати километрах от Воробьева. Они имеют приказ возобновить движение в восемь вечера. Заправку придется производить в темное время, — он виновато покосился на Шелепина. — Но в условиях господства в воздухе авиации противника, полагаю, это разумно.

Тихомиров кивнул, подтверждая правильность такого решения, и штаб перешел к обсуждению операции на следующий день. Помощи из корпуса или армии ждать не приходилось, дивизия могла рассчитывать только на собственные силы. Оказалось, что, пока полки окапывались, Чекменев со своими людьми уже ходил в поиск к Ребятево. Поскольку времени было в обрез, разведка провела захват языка с особой наглостью, среди бела дня напав на немецких саперов, проводивших рекогносцировку перед деревней. В короткой схватке бойцы захватили обер-лейтенанта и отошли к своим. Группа прикрытия потеряла в перестрелке с немцами пять человек, но полученные сведения помогли вскрыть оборону деревни. Верный себе, начштаба 328-й стрелковой предложил нанести одновременно два удара — сковывающий, силами двух батальонов 717-го полка на Валки, и основной, 732-м полком, на Ребятево. Правый фланг и развитие успеха главного удара должен был обеспечивать 715-й полк. Согласно показаниям пленного офицера, немцы учли опыт предыдущего сражения и выделили несколько усиленных групп истребителей танков, а также расположили значительную часть противотанковых орудий в глубине деревни. Обойти Ребятево, прикрытое с одной стороны болотом, а с другой — Валками, было невозможно. О стремительных танковых атаках с десантом на броне можно было забыть — танкистам и пехотинцам 732-го полка предстояло атаковать деревню в лоб. Бой предстоял тяжелый, и Шелепину оставалось надеяться только на то, что артиллерийская подготовка размягчит немецкую оборону, а пехота не отстанет от танков, не заляжет, а будет идти рядом, прикрывая от атак «охотников за танками».

* * *

Шелепин вернулся в батальон, когда солнце уже садилось. Экипажи, пользуясь передышкой, спали без задних ног возле танков, даже часовые, расставленные Петровым, клевали носами, прислонившись к деревьям. Старший лейтенант, до последнего, похоже, боровшийся со сном, уснул на крыше моторного отделения своей «тридцатьчетверки», привалившись спиной к башне. Неподалеку грохотали ремонтники Рогова, меняя орудие на танке Кононова, но производимый ими шум, похоже, нисколько не мешал танкистам. Возле полевой кухни сидел, прислонившись к березе, Беляков и что-то писал, положив лист бумаги на полевую сумку. Шелепин отпустил адъютанта и сел рядом с комиссаром.

— Дети спят, — не отрываясь от письма, сказал комиссар.

— А ты чего бодрствуешь? — поинтересовался комбат.

— Сон не идет, — ответил Беляков.

Он свернул лист треугольником и начал писать адрес. Майор скосил глаза, но разглядел только «Кашира».

— Але? — спросил он.

— Да, — коротко ответил комиссар.

— Ты же говорил, она тебе не отвечает.

— Я и не жду. — Беляков закончил писать и теперь вертел треугольник в руках. — Слушай, у меня к тебе просьба будет. Если что-то со мной случится — отправь его?

— В каком смысле? — Шелепин, закрывший было глаза, резко развернулся и посмотрел на друга.

— В самом прямом, — спокойно сказал комиссар. — Если меня убьют, отправь это письмо Але.

— А если не убьют? — ядовито спросил комбат. — У сердца его держать? Что за херню ты порешь, Миша? Рыцарь, мммать твою, ударенный.

Он вскочил и отошел в сторону. Выходка Белякова окончательно испортила ему настроение, после военного совета и без того не слишком хорошее. Сам Шелепин семьи не имел и потому полагал, что в отношениях с женой его друг ведет себя, как круглый идиот. Но идея написать предсмертное письмо, да еще доверить его не кому-нибудь, а майору Шелепину, показалась какой-то уж совершенно дурацкой. А главное, такой слезливый пессимизм был раньше совершенно несвойственен комиссару, и это беспокоило комбата сильнее всего. Он достал из нагрудного кармана гимнастерки пачку «Беломора» и попытался закурить, но папиросы отсырели от пота. Майор раздраженно сунул папиросы в комбинезон и через плечо посмотрел на товарища. Беляков молча переживал. Как многие правильные и несгибаемые люди, он не умел прятать свои чувства, и сейчас ему, очевидно, было тяжело оттого, что Юра Шелепин не понимает его, Миши Белякова, чувств. Комбат вздохнул и вернулся к березе.

— Давай письмо, — мрачно сказал он.

На лице комиссара отразилась такая радость, что комбату захотелось ударить его. Забрав треугольник, он сунул его в карман рядом с папиросами, затем с кряхтением уселся на прежнее место.

— Слушай, Мишка, — пробормотал он, закрыв глаза, — а что ты будешь делать, если меня убьют раньше?

— Глупости ты говоришь, — с какой-то растерянностью ответил Беляков, похоже, даже не предполагавший такого.

— А-а-а, — усмехнулся комбат. — Дурак ты все-таки, товарищ Миша Беляков. Ладно, разбуди меня, как темнеть начнет, часиков в девять — заправляться будем.

Он мгновенно захрапел, а комиссар все сидел, глядя перед собой, и мысли его были где-то очень далеко.

* * *

Цистерны с топливом пришли в полдесятого. По дороге в расположение дивизии на лесной дороге колонну обстреляли из пулемета — один бензовоз сгорел, похоже, немецкие диверсанты были все-таки вполне реальны. Едва успели заправиться, пришли два грузовика со снарядами. Пока танкисты загружали боекомплект, комбат объяснял командирам экипажей боевую задачу на следующий день. Атаковать село в лоб по полю не улыбалось никому, и лица лейтенантов были мрачными. Как раз в этот момент в батальон приехал в сопровождении автоматчика на трофейном мотоцикле с коляской комиссар дивизии. Он сдержал свое слово, и комбат приказал на время прекратить работу. Танкисты окружили мотоцикл. Майор опасался, что полковой комиссар сейчас закатит речь, полную газетных оборотов, но Васильев оказался умнее, чем о нем думал комбат. Кратко рассказав, как к нему попали фотографии, не забыв упомянуть, что сделали красноармейцы с хозяевами снимков, он передал карточки Белякову. Танкисты сгрудились вокруг своего комиссара. С минуту стояла тишина, то один, то другой боец в черном комбинезоне отходил в сторону и останавливался, подавленный мерзостью увиденного. Затем все заговорили разом, возмущение выплеснулось криками ярости. Васильева подняли на КВ, и полковой комиссар произнес короткую речь. В ней не было места лозунгам, Васильев лишь напомнил танкистам, что у них у всех есть родные и близкие, и между этими людьми и фашистским зверьем стоят только они — танкисты майора Шелепина. Сколько бы ни было дивизий в Красной Армии, танков, пушек и самолетов, каждый должен помнить, что он один стоит между всем, что ему дорого, и «коричневой чумой», что только он может освободить тех, кто оказался под ее властью на оккупированных территориях. Стихийный митинг был короток, все понимали, что длинные речи здесь неуместны. Командиры взводов и танков один за другим поднимались на импровизированную трибуну и клялись в завтрашнем бою идти только вперед, чего бы это им ни стоило. Семь человек написали заявление с просьбой принять их кандидатами в члены ВКП(б). Наконец экипажи разошлись заканчивать загрузку. Васильев, пожав руки Шелепину и Белякову, сел в коляску, и мотоцикл укатил в расположение 732-го полка.

Закончив со снарядами, Петров отошел от танка. Метрах в сорока от расположения батальона, под высокой, столетней сосной белели четыре свежих продолговатых холмика. Старший лейтенант совсем ничего не знал о Пахомове, а из его экипажа в лицо видел только водителя. По сути, он не мог обвинить себя в гибели этих людей, лишь одна мысль грызла его…

— Ты ни в чем не виноват, — Беляков подошел сзади неслышно.

— Он почему-то очень боялся, что его сочтут вредителем, — невпопад ответил комроты. — Даже танк не хотел сам сводить с платформы.

— А-а-а, — комиссар достал пачку дешевых папирос и предложил одну Петрову.

Оба закурили.

— Ну да, конечно, — комиссар выпустил клуб дыма, — ты не можешь знать. Его отца арестовали в сороковом, не помню за что, сына, соответственно, решили турнуть из училища. Шелепин за него вступился, ну и я руку приложил. А мы с ним — почти герои, у него Красное Знамя за Халхин-Гол, у меня Красная Звезда за финскую. В общем, отстояли парня, в конце концов, дети за отцов не отвечают. Чего нам это стоило — это отдельный разговор, но Пахомов с того момента на воду дул и вообще стал отличником и примерным курсантом. Ладно, чего стоять, пойдем. Здесь уже ничего не сделаешь…

* * *

Петров проснулся затемно, сон больше не шел, и старший лейтенант выполз из-под брезента. Предвещая хорошую погоду, на небе тускло горели предрассветные звезды. Последнее летнее утро было холодным, и лейтенант сделал несколько упражнений, чтобы согреться.

— Что, Ваня, не спится? — Шелепин подошел неслышно, и комроты чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Да вроде выспался, — ответил Петров.

— Да, вам, молодым, немного надо, — усмехнулся майор, затем поднял голову. — Вот дерьмо, и сегодня ясно будет. Если истребителей не дадут — тяжеленько придется.

Он прервался, старший лейтенант почтительно помалкивал, не желая нарушать сосредоточенность старшего по званию.

— Значит, слушай меня внимательно, старший лейтенант Петров, — решительно сказал комбат. — Война есть война, случиться может всякое. В случае моей гибели или ранения командование батальоном переходит к тебе. Не спорь, с комиссаром я это уже обсудил, он согласен. Официально все это оформлять некогда, просто примешь батальон — и все.

Туман вползал на поляну, в белесой дымке танки казались сказочными чудовищами, на броне выступала роса. Мгла стало прозрачней, звезды, бледнея, исчезали одна за другой.

— Светает, — прошептал Петров.

Шелепин посмотрел на часы, затем снова на небо, кивнул:

— Пора. Поднимай людей.

* * *

Сидя в своем КВ, комбат слегка довернул башню, разглядывая в прицел Ребятево. В бою Шелепин обычно садился на место наводчика, поскольку обзор оттуда был лучше, а воевать, высунувшись по пояс из башни, майор не любил, тем более что, в отличие от «тридцатьчетверки», круглый люк КВ защиты от пуль не давал. Впрочем, смотри не смотри — поле перед деревней было по-прежнему затянуто туманом. С одной стороны, это давало возможность скрытно выдвинуть батальоны на рубеж атаки. С другой — наступать в таких условиях было неприятно. В этот раз с танками шли не разведчики, а саперы — перед деревней немцы выставили мины. Но в таких условиях думать придется прежде всего о том, чтобы не потоптать собственную пехоту. Комбат слегка нервничал, из головы не шел утренний разговор с Тихомировым. Комдив вызвал Шелепина к радиостанции примерно в шесть утра, голос старого товарища был напряженным:

— Юра, слушай меня внимательно. Наша задача слегка меняется — мы обязаны не просто взять Валки и Ребятево. Дивизия должна захватить деревни и, продолжая наступление, выйти к железной дороге. Командиры полков уже поставлены в известность. Так что не давайте им опомниться, выбьете из деревни — начинайте преследование.

— Какого черта, — комбат ничего не понимал. — Почему ты мне это говоришь сейчас? Где приказ на наступление?

— Приказы отданы командирам полков, — повторил Тихомиров. — Ты выступаешь в качестве усиления, ваш батальон придан командиру 732-го. Конец связи.

Это было очень странно. В изменении задачи не было ничего необычного, но то, что полковник вдруг вздумал сообщать это командиру танкового батальона лично, да еще сделал это в эфире, открытым текстом, не укладывалось ни в какие рамки. Это было не похоже на комдива, и майор нервничал. Однако приказы не обсуждаются, и не его, Шелепина, дело — подвергать сомнению решения командира 328-й, на то у Тихомирова имеется комиссар. Сейчас надлежало думать о выполнении задачи. Ребятино было небольшой деревней, гораздо меньшей, чем Воробьево, но теперь немцы знают, с кем имеют дело, и наверняка подготовились лучше. Комбата в основном беспокоили мины и авиация, серьезной проблемой могла стать также потеря связи с танками батальона. Радист Петрова сумел наладить станцию, но у пяти других радийных танков радио работало с перебоями. 71-ТК-З была довольно капризной радиостанцией и от сотрясения легко выходила из строя, а в том, что в ближайшие часы им придется здорово потрястись, комбат не сомневался.

Первая и вторая роты батальона должны были поддерживать атакующие батальоны 732-го полка, третью, в которой осталось всего два танка, Шелепин оставил при себе. Обдумав свои действия в бою за Воробьево, майор пришел к неутешительному выводу: бросившись очертя голову в бой, он в какой-то момент утратил контроль над ротами Петрова и Иванова, при этом фактически взяв под свое командование танки Бурцева. На этот раз он останется во втором эшелоне, рядом с КП нового командира 732-го, и будет руководить действиями своих танков оттуда, а в случае необходимости сам поведет в атаку резерв. Беляков решил идти в бой с Петровым, в роте которого после вчерашнего боя осталось четыре машины. Комиссар был умелым и храбрым танкистом, но очень плохим командиром, он хладнокровно и умело дрался, но вряд ли смог бы руководить действиями хотя бы роты. К счастью, Беляков прекрасно сознавал этот свой недостаток, в полководцы не лез и был готов воевать под началом старшего лейтенанта как простой командир экипажа.

Солнце поднялось выше, и туман начал рассеиваться, выпадая росой на траву. Комбат посмотрел на часы — до начала артподготовки оставалось две минуты. Потянулись томительные мгновения. Несмотря на то, что он был готов к этому, грохот орудий артиллерийского полка заставил майора вздрогнуть. Три четверти пушек и гаубиц дивизии обрушили на Ребятево шквал железа, и, глядя в бинокль, как снаряды разносят дома, рубят деревья, поднимают столбы земли и пламени, Шелепин надеялся только, что жители успели покинуть село. Батальоны при поддержке танков двинулись в атаку, не дожидаясь окончания обстрела, и преодолели половину расстояния до Ребятева, когда гитлеровцы открыли ответный огонь. Во вчерашнем бою немцы потеряли значительную часть своего артиллерийского парка, и, похоже, подтянули к деревне все, что осталось. Среди наступающих цепей выросли кусты разрывов, и почти сразу же продвижение остановилось, бойцы стали залегать.

Когда человек в первый раз попадает под артиллерийский обстрел, он инстинктивно бросается на землю. Это кажется естественным — сжаться, спрятаться за любую кочку, любой бугорок, пропустить над собой смертоносный вихрь осколков. Мало кто сможет в таких условиях сохранить ясность ума, понять, что, лежа под обстрелом, можно только приблизить свою смерть. Рано или поздно снаряд ударит рядом, и тогда от него уже ничто не спасет. Но если встать и побежать вперед, можно проскочить обстреливаемое пространство, потому что даже самым лучшим артиллеристам нужно время, чтобы перенести огонь. Однако, даже осознав это, надо еще суметь взять себя в руки и, подавив инстинкт самосохранения, подняться, забыть о том, что над тобой свистят куски железа, каждый из которых может убить на месте.

Сейчас, под немецким огнем, красноармейцы, что еще вчера бешено дрались, выбивая врага из Воробьева, падали, вжимая лица в землю, закрывая головы руками. Кто-то даже начал окапываться, словно наспех вырытая малой саперной лопаткой ямка могла защитить от 105-мм снаряда. Танки, не заметив, что пехота больше не следует за ними, продолжали двигаться вперед. Бешено выматерившись, комбат вызвал Петрова и Бурцева и приказал остановиться и отойти к пехоте. Пятясь, машины начали отползать к лежащим красноармейцам, один из легких танков внезапно замер и вспыхнул, подожженный противотанковой пушкой. Из раскрытого люка горящего Т-26 вывалился огненный клубок, упал и принялся кататься по земле, пытаясь сбить пламя. В ярости Шелепин выскочил из КВ и подбежал к командиру полка. Молодой, лет тридцати, майор-пехотинец кричал в трубку полевого телефона, требуя подавить или хотя бы ослабить огонь немецкой артиллерии, рядом телефонист монотонно вызывал какую-то «Сосну». Капитан с раскрытой полевой сумкой что-то приказывал бойцу в грязном запыленном обмундировании, видимо, связному, наблюдатели корректировали огонь артиллерии, кто-то уже докладывал о потерях. Штаб работал, но переломить ситуацию не мог, и комбат понял, что, если попытается вмешаться, его просто пошлют подальше. В отчаянии он поднял к глазам бинокль и вздрогнул: вдоль лежащей цепи шли два командира. Первый, судя по всему, мужчина не маленький, сжимал в руке то ли саблю, то ли шашку. Второй, невысокий рядом с товарищем, шагал следом, то и дело наклоняясь к бойцам.

— Асланишвили и Гольдберг людей поднимают! — крикнул кто-то с восхищением.

Цепь уже вставала, комбат с комиссаром повернулись и, не пригибаясь, зашагали к деревне. Шелепин дернулся было, чтобы приказать Петрову нагонять пехоту, но, похоже, тот сам заметил, что ситуация изменилась, — танки тоже двинулись с места. Одна из «тридцатьчетверок» вырвалась вперед, набирая скорость, и внезапно под ее правой гусеницей ударил взрыв. Командир танка то ли забыл про минное поле, то ли посчитал, что проскочит, но подорвался на фугасе, и машина встала, накренившись на правый борт. Остальные, подойдя к границе разведанного ночью заграждения, остановились и открыли огонь по окраине поселка, что была в каких-то трехстах метрах от них. Вперед вышли, вернее, выползли, саперы и принялись снимать мины. Немецкие пулеметы, до поры молчавшие, в расчете, как видно, подпустить русских поближе, открыли бешеную стрельбу, в ответ танки перенесли огонь, пытаясь уничтожить пулеметные гнезда. Саперы несли потери, но продолжали работу, прокладывая дорогу для танков. Загорелся еще один Т-26, в этот раз экипаж успел вылезти прежде, чем пламя охватило машину. Наконец в заграждении были сделаны два прохода и в них тут же рванулись две «тридцатьчетверки». Проскочив минное поле, они сбавили ход, дожидаясь пехоты. Но расчищенные участки были слишком узки, и пехотинцы, сгрудившиеся перед ними, стали отличной целью для немецких пулеметчиков. Под плотным огнем бойцы снова залегли, пропуская вперед танки, но те, в свою очередь, не могли идти в деревню без пехотного прикрытия. Положение ухудшалось с каждой минутой, немцы принялись закидывать лежащий батальон минами, еще немного, и люди не выдержат, станут отползать назад, а затем начнется неуправляемое бегство. Шелепин едва сдерживался, чтобы не прыгнуть в танк и не пойти туда, где топтались на месте батальоны 732-го полка. Действовать, пусть даже без надежды на успех, было легче, чем стоять и смотреть.

И снова первым поднялись комбат и комиссар. Немцы выставили вперемешку противотанковые и противопехотные мины, но у них было слишком мало времени, и плотность заграждения была не слишком высокой. Похоже, Асланишвили понял это, как и то, что его батальон вот-вот дрогнет и побежит. Присущая осетинам склонность к риску, честь горца, кавалериста, в сочетании с трезвым расчетом профессионального военного, ясно говорили ему, что подними он людей и заставь идти вперед, они понесут потери, но ворвутся в село. Если же бойцы останутся лежать, погибнет куда больше народу, полк откатится назад, и все придется начинать с начала. К тому же, усмехнулся про себя капитан, вряд ли его великий земляк одобрил бы такое поведение. Встав во весь рост, комбат достал из кармана трубку и, выждав момент между двумя разрывами, громко спросил у поднимающегося Гольдберга:

— Валентин Иосифович, дорогой, огоньку не найдется?

Пуля сбила с Гольдберга фуражку, он нагнулся, поднял ее и, отряхнув от пыли, нахлобучил на перевязанную голову.

— Извини, Георгий — также громко ответил комиссар. — Спички где-то посеял.

В двадцати метрах от них одна за другой разорвались четыре мины.

— Пристреливаются, — крикнул Асланишвили. — Слушай, я у них пойду огня попрошу.

Он ткнул шашкой в сторону деревни.

— Вместе пойдем, — сказал бледный Гольдберг и шагнул вперед.

На глазах у своих бойцов комбат и комиссар пошли через минное поле. Со стороны это могло показаться изощренной попыткой самоубийства, но, несмотря на весь свой авантюризм, капитан всегда рисковал обдуманно. Немцы ставили мины в спешке и не имели времени замаскировать их как следует, поэтому, если смотреть под ноги, подрыва можно было избежать. Они прошли метров десять, когда сзади чей-то молодой голос проорал с истеричной веселостью:

— Чего лежим, Красная Армия? Комбат один село возьмет!

И следом уже кто-то из командиров крикнул:

— Ба-таль-ё-о-он! За Родину! — окончание приказа съел разрыв снаряда, но дело было сделано.

Второй батальон поднялся вслед за своим командиром и бросился вперед. Сразу же пошли подрывы, то тут, то там человек наступал на едва заметный бугорок, и его, убитого или искалеченного, отбрасывало в сторону. Но батальон уже поймал кураж, на какие-то минуты люди забыли страх смерти и бежали вперед, перескакивая через раненых, стараясь идти по следам удачливых. Асланишвили понимал, что такое состояние продержится недолго, и стремился использовать его до конца. Занеся шашку, словно собираясь рубить с коня, он несся вперед, уже не глядя под ноги. Гольдберг, как и капитан, положившийся на удачу, с трудом поспевал за ним. Танки, преодолевшие наконец минное поле, снова разворачивались в линию, пехота, нагнав тяжелые машины, бежала рядом.

Шелепин вернулся в КВ и попытался вызывать Бурцева, но в наушниках был слышен только треск разрядов — то ли у командира второй роты срубило осколком антенну, то ли вышла из строя радиостанция. Зато Петров отозвался сразу и сквозь грохот пулемета бодро доложил, что его рота потерь не имеет и вместе с пехотой продвигается к Ребятину. Майор уже и сам видел в бинокль, что танки подошли к крайним домам уже чуть ли не на сто метров. Сбросив скорость, танкисты пропустили вперед пехотинцев и, стреляя с коротких остановок, поддерживали их, расстреливая дома, в которых засели немцы, и поливая из пулеметов дворы, огороды, сады. Артиллерия дивизии перенесла огонь в глубину немецких позиций, вступив в огневую дуэль с немецкими орудиями, а к деревне уже неслись четыре конные запряжки с полковыми пушками. Получив приказ поддерживать свою пехоту «огнем и колесами», артиллеристы 732-го полка быстро собрали орудия и теперь галопом мчались к деревне, стремясь как можно быстрее преодолеть открытое пространство…

* * *

Прислонившись к стене только что отбитой избы, Асланишвили слушал доклад своего начштаба, пока санитар-инструктор батальона перевязывал капитану простреленную руку. Комбат про себя полагал, что дешево отделался — пуля прошла через мякоть левого предплечья. Принимая во внимание их с комиссаром выходку, можно было ожидать как минимум оторванной ноги или тяжелого ранения. А тут — царапина, из-за которой (если, конечно, рана не воспалится) можно даже строй не покидать. Тем временем выяснилось, что захват одной окраины еще не означает взятия всего села. Ребятино состояло из трех параллельных улиц, вдоль которых чуть ли не на полкилометра вытянулись дома. Фактически батальон занял восточную, самую короткую из улиц, отделенную от остального села широким пустырем и какими-то строениями. Немцы не слишком сильно цеплялись за нее — как только батальон с криком «урра!» приблизился к домам на сто метров, они, за исключением небольшого заслона, в полном порядке отступили в глубь деревни.

Рядом с комбатом присел на колено Гольдберг и принялся менять магазин в автомате. Вставив новый, он передернул затвор и осторожно выглянул из-за угла. Пулеметная очередь выбила щепки из бревен, заставив комиссара отшатнуться.

— Метров сто, не больше, — пробормотал он — Что-что, а пулеметы у них хорошие.

— Вы бы фуражку на пилотку сменили, товарищ комиссар, — заметил начштаба. — А то выделяетесь уж очень.

— И не подумаю, — возмутился Гольдберг, — сперва фуражку, потом орден, а дальше что, звезду с рукава спарывать?

— Хватит вам, — сказал комбат и повернулся к начальнику штаба: — За танкистами послали?

— Так точно, — ответил тот. — Да вон они.

Три танкиста, один из которых держал в руках танковый пулемет, пригибаясь, перебежали двор и упали рядом с комбатом.

— Здравствуй, Вано! — протягивая руку, широко улыбнулся Асланишвили.

— Здорово, Жора! — Петров крепко пожал твердую, широкую ладонь комбата и повернулся к своим спутникам: — А это — наш комиссар, товарищ Беляков, прошу любить и жаловать. И мой радист, сержант Безуглый.

— Я у их благородий телохранитель, — немедленно влез наглый москвич.

Гольдберг и начштаба удивленно посмотрели на танкистов.

— Три наряда, — прошипел старший лейтенант, понимая, что краснеет.

— А что такого? — сделал удивленное лицо сержант. — То вы наган в танке забудете, то товарищ комиссар начнет бесстрашие проявлять. Как и успеваю вас своей широкой спиной закрыть…

Беляков как-то странно хрюкнул.

— Сашка, убью! — рявкнул Петров, чувствуя, что уши пылают, угрожая поджечь танкошлем.

Асланишвили громко расхохотался, Беляков, уставший сдерживать смех, последовал его примеру, даже Гольдберг позволил себе сдержанно посмеяться.

— А почему спиной, а не грудью? — выдавил комбат.

— Грудью страшно, — с убийственно серьезным лицом пояснил Безуглый.

Отсмеявшись, капитан вытер слезы. Напряжение, свернувшееся в груди тугой пружиной, куда-то ушло.

— Слушай, где ты такого откопал? — спросил осетин.

— Это опытный образец, — мрачно ответил комроты-1. — В серию не пошел, слава богу.

— Очень интересно, — улыбнулся Гольдберг. — А не могли бы, товарищ Безуглый, вот за этим углом посмотреть, пока мы тут совет держать будем. Только осторожно, у них там пулеметчик, все никак засечь не можем.

— Есть! — сержант отдал честь и зачем-то стащил с головы танкошлем.

Прежде чем Петров успел что-то сделать, радист лег на живот, высунулся из-за угла и дал короткую очередь из ДТ. В этот раз немецкий пулеметчик словно с цепи сорвался, выпустив, наверное, патронов тридцать.

— Ффух, — помотал головой сержант, не обращая внимания на обалдевшие взгляды командиров. — Пятый дом от колодца вправо, там он, из подвала бьет, сволочь. Я уж думал — мне кранты.

— За пулемет спасибо, — усмехнулся Гольдберг и внезапно посерьезнел. — Но не стоит рисковать жизнью только для того, чтобы на вас обратили внимание.

— Есть, — теперь покраснел уже сержант.

Послышался знакомый противный свист, и перед домом разорвалась мина, через двадцать секунд вторая легла на огороде. Глаза Асланишвили расширились.

— «Вилка»! — заорал, вскакивая, капитан. — Бегом отсюда.

Подхватив шашку, он бросился через двор к сараю, за ним, ни о чем не спрашивая, подхватились остальные. Они едва успели перескочить забор, как третья мина хлопнула посреди двора, хлестнув осколками на все четыре стороны.

— Сейчас начнут минами сыпать, — раздраженно сказал капитан. — Ну, товарищи танкисты, какие будут предложения? Мы обязаны отбить Ребятино не позднее чем к часу дня.

— А какие тут могут быть предложения? — Петров тяжело дышал не столько из-за пробежки, сколько от нервного напряжения. — Будем действовать, как в Воробьево, тем более что больше нам ничего не остается. У нас сейчас в ротах пять «тридцатьчетверок» и четыре легких танка…

Серия мин легла в пятнадцати метрах от них, осколки высекли деревянную труху из забора. Подождав, пока осыплются поднятые взрывами комья земли, старший лейтенант продолжил:

— Сами по себе мы здесь ничего не сможем…

— Может быть, распределить танки по взводам? — предложил Асланишвили.

Мины продолжали падать с удручающей регулярностью.

— Смысла нет, — покачал головой Петров, — это все равно что одним пальцем тыкать. Бить нужно кулаком, — он для наглядности показал очень грязный кулак. — Два танка, орудие и взвод пехоты — вот такой группой можно воевать.

— Времени на слаживание нет, — пробормотал Гольдберг.

— Нам главное, чтобы вы от нас не отстали, — ответил старший лейтенант.

* * *

Но к часу дня Ребятино взять не удалось. Две улицы разделяли какие-то триста шагов, но сил пройти их у второго батальона не было. Ужасающая плотность огня немецких пулеметов, противотанковых и пехотных орудий обрекала на неудачу всякую попытку проскочить обстреливаемое пространство. Гитлеровцам удалось подбить одну из «тридцатьчетверок», сперва повредив ей несколькими выстрелами гусеницы, затем пробив снарядом ствол пушки; танкисты покинули машину через люк в днище. Обездвижив и обезоружив танк, фашисты методично добили его, всадив две кумулятивные гранаты в моторное отделение. Дизельное топливо поджечь сложнее, чем бензин, но когда оно разгорается, потушить его почти невозможно. Асланишвили попытался проскочить пустыри под прикрытием дыма, но немцы, тщательно спланировавшие оборону деревни, продольным огнем прижали пехоту к земле.

Когда «тридцатьчетверка» Нечитайло с десятком красноармейцев сумела прорваться на ту сторону, против них бросили саперов с огнеметами. Закопченный танк украинца пришел назад, из пехотинцев никто не вернулся. Батальон поднимался в атаку дважды, и каждый раз отходил, захлебываясь кровью, сгорел Т-26 Кононова, одна из полковых пушек была разбита прямым попаданием немецкого снаряда. Первый батальон, пытавшийся обойти село при поддержке танков Бурцева, понес тяжелые потери и откатился назад. Подкрепление, посланное командиром полка, отчаянным рывком пробилось через ничейную полосу. Немцы немедленно контратаковали, забрасывая красноармейцев гранатами, выжигая огнеметами. Немецкие пулеметчики стреляли, положив ствол пулемета на плечо второго номера, их огонь сметал любое сопротивление. Не в силах держаться, уцелевшие бойцы отошли к крайним домам, вынося раненного в грудь начштаба второго батальона. Асланишвили, снова утративший хладнокровие, собрался лично возглавить атаку, бросить в бой все силы, но комиссар успел удержать бледного от ярости осетина от самоубийственного штурма.

В деревне разгорались пожары, но, несмотря на огонь и удушливый дым, ни одна сторона не собиралась уступать. Отбив третью атаку, немцы сами перешли в наступление, пытаясь на плечах отступающих бойцов ворваться на окраину, но были остановлены огнем танков и «максимов» пулеметной роты. В 14.30 командир 732-го полка доложил Тихомирову, что выполнить поставленную задачу не может, и комдив приказал прекратить атаки и закрепиться на достигнутых рубежах. Танкам было приказано отойти на сборный пункт для перегруппировки.

Уцелевшие семь танков первой и второй рот снова пересекли минное поле по своим следам. По пути Беляков со своим экипажем подцепил на буксир подорвавшуюся «тридцатьчетверку», рассудив, что даже если Евграфыч не сможет восстановить машину, то, по крайней мере, снимет что-нибудь на запчасти. Выйдя к лесному массиву, танкисты собрались было маскировать свои машины, но Петров приказал сменить расположение, и танки, пройдя по лесу полтора километра, встали на северной опушке. На вежливый вопрос комиссара, какого черта он гоняет машины туда-сюда, старший лейтенант, тщательно подбирая слова, объяснил Белякову, что, бегая по полю сперва в бой, потом из боя, батальон так наследил гусеницами, что теперь даже круглый дурак сможет сообразить, где располагаются советские танки. Комиссар кивнул и предложил закурить. Петров, на которого вдруг навалилось все напряжение прошедшего боя, в ответ предложил сесть, и комиссар вместе с комроты-1 шлепнулись на землю, прислонившись спинами к стволу сломанной танком сосны. Папиросы у Белякова были паршивые, но сейчас это было неважно, оба молча дымили, думая каждый о своем.

— Ты так и не смог комбата вызвать? — спросил комиссар.

Рядом загрохотал кувалдой Нечитайло, пытаясь выбить сердечник бронебойного снаряда, заклинивший погон башни, — машина украинца вышла из боя с орудием, развернутым к левому борту, и до сих пор пребывала в таком состоянии.

— Нет, товарищ батальонный комиссар, — Петров выпустил длинную струю дыма.

Перед его внутренним взором стоял танк покойного Кононова, вспыхнувший от попадания снаряда, но продолжавший идти вперед, пока не врезался в избу и не похоронил себя под грудой бревен.

— Он вызвал меня, сообщил, что идет на поддержку батальона 717-го полка, потом связаться с ним не удалось.

— Это на него не похоже, — Беляков нервно затушил окурок. — Он же вечно во все лезет, всегда справляется, как там у кого…

— Наверное, рация неисправна, — пожал плечами Петров. — Или антенный ввод раскурочило.

— Товарищ батальонный комиссар! — донеслось от «тридцатьчетверки» Белякова. — Вас штаб дивизии вызывает.

Комиссар вскочил и, подбежав к танку, нырнул в люк мехвода. Комроты-1 остался на месте; запрокинув голову, он смотрел в синее небо. Высоко над лесом прошли три истребителя — все авиационное прикрытие дивизии. Он прикрыл глаза, подставляя лицо прохладному осеннему ветру. В паре километров бухало, грохотало, там продолжалась война, но здесь на краткий миг стало тихо, и старший лейтенант ловил мгновения этой тишины. Что-то закрыло свет, и Петров открыл глаза — перед ним стоял Беляков. Бросив взгляд на лицо комиссара, комроты подскочил как ужаленный.

— В чем… — его голос сорвался, он сглотнул. — В чем дело, товарищ батальонный комиссар?

— 717-й понес тяжелые потери, — просипел комиссар. — Наступление остановлено.

— А что наши? — упавшим голосом спросил Петров.

Комиссар зачем-то снял танкошлем, снова надел, затем вытер лицо рукавом.

— Два танка уничтожено, — безжизненным голосом ответил Беляков. — Не подбито, а именно уничтожено. Третий получил тяжелые повреждения, какой именно, мне не сказали. Что с Шелепиным — неизвестно.

— Какой именно танк поврежден? — хрипло спросил старший лейтенант. — Какой?

— Не знаю, — комиссар, пошатнувшись, оперся о дерево.

Петров бросился к своему танку.

— Осокин, заводи! — крикнул он на ходу.

— Иван, стоять! — рявкнул комиссар.

Комроты обернулся. Вокруг, почуяв неладное, собирались танкисты.

— До выяснения всех обстоятельств ты исполняешь обязанности командира батальона, — громко сказал Беляков. — Юра… Майор Шелепин должен был поставить тебя в известность.

Члены экипажей переглядывались, не понимая, что происходит.

— До выяснения всех обстоятельств командовать должен старший по званию. Вы должны командовать, товарищ батальонный комиссар! — крикнул Петров.

Комиссар шагнул к старшему лейтенанту и вдруг, схватив его за ворот комбинезона, подтянул к себе так, что тот волей-неволей должен был смотреть Белякову в глаза. Комроты вздрогнул — во взгляде несокрушимого политрука стояло такое горе, что хотелось отвернуться.

— В чем дело, Иван? — каким-то спокойным, до дрожи обыденным голосом спросил Беляков. — Боишься ответственности?

— Нет, но… — начал было Петров, но осекся.

— Нет? Тогда в чем дело? — повторил комиссар. — Ты знаешь, я командовать не могу. Что с комбатом, неизвестно…

При этих словах люди зароптали.

— Если сейчас будет приказ, кто поведет нас в бой? — не обращая внимания, продолжил Беляков. — Фактически ты уже командуешь батальоном, ты приказал перебазироваться, ты приказал маскировать машины, у тебя есть боевой опыт, для остальных это первый бой, в конце концов, ты после меня — старший по званию. Тебе что, нужен письменный приказ?

Петров скосил глаза на крепкий, костистый кулак, сжимавший черный брезент комбинезона. Перехватив его взгляд, комиссар убрал руку.

— Есть, — вздохнул старший лейтенант. — Есть принимать командование.

— КВ комбата! — раздался дикий вопль с кромки леса. — Задом идет!

Резко развернувшись, Петров бросился к опушке, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки. В трехстах метрах от леса, кормой вперед, по полю полз тяжелый танк, башня машины была развернута вправо. КВ шел странным, пьяным зигзагом, то и дело меняя курс.

— Да что с ним такое, — выдохнул Беляков, комроты и не заметил, когда тот успел его догнать.

Не раздумывая, Петров бросился к танку комбата, за ним последовали остальные. Когда до танка оставалось метров сто, тяжелая машина, в очередной раз дернувшись влево, съехала кормой в какую-то ложбинку, и мотор почти сразу заглох. Задыхаясь, старший лейтенант подбежал к КВ и уже собирался лезть на башню, как откинулся люк механика и оттуда выполз невысокий, узкоплечий танкист, в котором старший лейтенант с трудом узнал водителя комбата. Перевалившись на крыло, мехвод скатился на землю и встал на четвереньки. Комиссар, оттолкнув Петрова, опустился на колено рядом с танкистом и осторожно тряхнул за плечо. Водитель, подняв залитое кровью лицо, посмотрел мутными глазами и прохрипел:

— Башня… В башню попали, смотрите там…

Он упал на бок, и его вырвало. Петров взлетел на башню и попытался открыть люк, но тот был заперт изнутри. Старший лейтенант в отчаянии осмотрелся, прикидывая, чем можно поддеть крышку, и уже понимая, что это бесполезно — запор делался как раз для того, чтобы экипаж, закрывшись в танке, был надежно защищен от вражеских пехотинцев.

— Командир! — крикнул снизу невесть откуда взявшийся Осокин. — Командир, давай я изнутри!

— Делай, Вася! — кивнул комроты.

Щуплый водитель нырнул в люк, из танка донеслась возня, потом приглушенный вскрик. Некоторое время было тихо, потом послышался шум, словно свалилось что-то тяжелое, и вслед за тем раздались яростные удары по металлу. Сунув голову в люк водителя, Петров услышал, как Осокин дико, безостановочно матерится. Наконец удары прекратились, крышка приподнялась, и водитель крикнул изнутри:

— Открывайте! Открывайте, мать вашу, у меня сил не хватает!

Нечитайло, забравшийся на башню вслед за старшим лейтенантом, ухватил крышку обеими руками и, багровея от натуги, со скрипом передвинул в верхнее положение. Прямо под люком Петров увидел чьи-то плечи и наклоненную вперед голову в танкошлеме.

— Тяните! — донеслось задушено откуда-то снизу. — Тяните, я его долго не продержу! Осторожно, он еще жив!

Вздрогнув от этого «еще», старший лейтенант наклонился над люком и подхватил раненого под руку, Нечитайло взялся с другой стороны. Танкист застонал.

— Осторожненько, Петя, осторожненько, — скороговоркой сказал комроты. — На «три» начинаем медленно тянуть.

— Поднимайте, — прохрипел из танка Осокин.

— Раз, два, три, пошли! — скомандовал старший лейтенант.

Медленно, стараясь не потревожить раненого, они потянули его вверх. Когда плечи танкиста оказались снаружи, его голова откинулась назад, и Петров увидел залитое кровью, изуродованное лицо комбата.

— Брезент, брезент расстелите, сволочи, — заорал через плечо Нечитайло.

На броню уже лезли танкисты, комбата бережно, передавая с рук на руки, опустили на землю, где Турсунходжиев со своим водителем, таким же черноволосым и черноглазым, уже расстелили сложенный вдвое брезент. Из танка вылез бледный, перемазанный кровью Осокин и сел на край люка.

— А остальные? — спросил Петров, уже понимая, что услышит в ответ.

— Убиты, — хрипло сказал водитель. — Радисту голову снесло…

Шелепина уложили на грубую материю, подсунув под голову чью-то свернутую гимнастерку. Беляков, разрывая пакет первой помощи, склонился над другом, осторожно сдвинул заскорузлый от крови танкошлем. Комбат был ранен в голову, над правым виском, и в грудь, пробитый комбинезон намок от крови. Выдернув из-за голенища финку, комиссар разрезал комбинезон и гимнастерку и вздрогнул — осколок пробил ребро и вошел в легкое, при каждом хриплом вздохе из раны выплескивало алым. Осторожно работая ножом, Беляков располосовал на груди Шелепина комбинезон и гимнастерку.

— Приподнимите его, только осторожно, — сквозь зубы, сказал комиссар.

Он быстро и аккуратно перевязал рану, затем принялся бинтовать голову. Внезапно комбат открыл почерневшие от крови глаза и, узнав друга, улыбнулся разбитыми губами.

— Ми… Миша, — прошептал он.

— Молчи, тебе нельзя говорить, — отозвался комиссар, разрывая второй пакет.

— Петров… Где? — еле слышно спросил Шелепин.

— Иван! — не оборачиваясь, крикнул комиссар.

Старший лейтенант склонился над комбатом.

— Ваня… принимай… батальон… — прохрипел майор.

— Есть! Есть! — ответил комроты-1, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы.

— Сперва… Иванова… — продолжал Шелепин, и молодой командир понял, что тот пытается рассказать об их последнем бое. — Потом второго… Потом нам… врезали. Два раза…

— Я понял, товарищ майор, — сказал Петров, надеясь, что голос у него не дрожит. — Вы лежите, вам не нужно разговаривать!

— Слу… шай… Что-то… там у них… Сразу насквозь… Что-то… — он закрыл глаза.

Беляков закончил бинтовать рану и, поднявшись, назначил пятерых танкистов, которые должны были вместе с ним нести комбата.

— Ваня… — чувствовалось, что Шелепин говорит с трудом, превозмогая боль. — Вы деревню… взяли?

— Так точно, — соврал Петров.

— Хоро… шо.

Майор открыл страшные, налитые кровью глаза и очень тихо шепнул:

— Нагнись.

Петров склонился еще ниже, повернув голову так, чтобы комбат говорил ему прямо в ухо.

— Письмо… В кармане… — прохрипел Шелепин. — Мишка — дурак… Надеюсь, не отправишь. Только если… Его тоже.

Он снова закрыл глаза. Петров торопливо ощупал карманы комбинезона и в левом нашел треугольник, по краю намокший красным. Адрес был написан рукой комиссара, и старший лейтенант торопливо сунул письмо в нагрудный карман.

— Поднимайте, — скомандовал старший лейтенант. — Петро, как донесете, клади его к себе на моторное и вези в медсанбат, быстро!

— Так, товарищ командир, — огромный украинец беспомощно пожал плечами, — хиба ж я знаю, куды…

— Спросишь у пехоты, не маленький, — жестко ответил Петров. — Если надо, хоть кого к себе в танк волоки, пусть дорогу показывают. И там — чтобы сразу на стол, к доктору, никакой очереди, понял?

— Есть! — вытянулся Нечитайло и побежал к лесу.

Танкисты осторожно подняли комбата и мелким, семенящим шагом понесли к опушке. Петров обошел КВ и склонился над мехводом комбата, который сидел, привалившись к гусенице.

— Танк вести сможешь? — спросил он, глядя в помутневшие глаза танкиста.

— Нет… — запнулся водитель. — Не могу, товарищ командир… Руки ослабели, трясутся, не смогу.

Руки его, бессильно лежащие на коленях, действительно мелко дрожали.

— Тогда садись на место радиста, будешь показывать. Вася! — повернулся он к Осокину.

Глаза водителя расширились:

— Там же… Витьке же…

— Положите его на днище, — спокойно сказал старший лейтенант. — Танк бросать нельзя. Вася, справишься?

— Нужно справиться, — юный мехвод закусил губу, глаза его были холодными и тусклыми, как вчера у Безуглого.

— Передачи там… — глухо сказал водитель. — Там большая сила нужна.

— Справлюсь, — повторил Осокин.

* * *

Когда они привели КВ в расположение батальона, руки Осокина гудели от напряжения. «Тридцатьчетверка» и сама была непростой машиной, но она не шла ни в какое сравнение с чудовищным зверем Кировского завода. Шестисотсильный дизель едва тянул огромную машину; для того чтобы переключить передачи, приходилось останавливаться. Водитель с растерянностью понял, что вряд ли сможет управлять тяжелым танком на поле боя.

Придавленные ранением комбата и тяжелыми потерями, танкисты сидели у своих машин, на лицах людей читались растерянность и отчаяние. Они были уверены, что в бою КВ неуязвим, но немцам все-таки удалось его подбить. Если враг так легко расправился с тяжелым танком, то что будет с остальными? Петров спрыгнул на землю и обошел без малого пятидесятитонную махину спереди. Он легко обнаружил пробоины: первый немецкий снаряд ударил в шаровую установку курсового пулемета, выломал ее, убил радиста и застрял в боеукладке, которая каким-то чудом не сдетонировала. Второй пробил лоб башни, уложив наводчика и кормового стрелка и ранив осколками Шелепина. Петрову приходилось видеть такую картину, и теперь он точно знал, чем подбили танк комбата. Тем временем из КВ достали убитых и тут же принялись копать могилы. Со СПАМа подъехал на трофейном мотоцикле Евграфыч. Он уже знал о ранении комбата, и оттого лицо его, и в обычные дни довольно унылое, сделалось особенно мрачным. Осмотрев подорвавшуюся на мине «тридцатьчетверку», он долго ругался на слепошарых щенков, затем на идиотов, которые вытаскивают танк на катках, оставив гусеницу черт знает где, и, наконец, подвел итог: два дня работы — и машина пойдет в бой. Затем настала очередь КВ. Техник-лейтенант долго возился в башне, наконец вылез и начал тщательно вытирать ладони ветошью. Эта внезапная аккуратность человека, руки которого были навечно черны от въевшегося масла, объяснилась тут же: Евграфыч отбросил покрасневшую тряпку, и Петров понял, что командир ремонтников оттирал с рук чужую кровь.

— Пушка жива, — глухо сказал Рогов. — Но насчет маски я не уверен. Мы, конечно, подварим, но больше чем на пять-шесть выстрелов ее не хватит, да и то сильно ствол задирать не рекомендую. Рация вдребезги. Двигатель и трансмиссия вроде бы нормально. Кто на нем пойдет?

— Не знаю, — ответил старший лейтенант.

Техник положил руку на загнутое, иссеченное осколками крыло, и вдруг погладил машину, словно живую.

— Большой зверь, — мягко сказал он. — Тяжелый. Это тебе не в БТ рычаги дергать. Его понимать нужно, чуть что — фрикционы сожжешь или дизель заклинит, фильтры-то у него ни к черту.

Он посмотрел на низкорослого танкиста, что стоял, опустив голову, у трех свежих могил.

— Мой тебе совет, комбат, оставь водителем Петьку, ну, сержанта Даншичева. КВ в батальоне только он знает. Он из Ленинграда, на Кировском заводе испытателем был.

— Да какой я комбат, — в сердцах махнул рукой старший лейтенант.

— Самый натуральный, — ответил Евграфыч, осматривая ведущее колесо. — Фу ты, показалось, зубец полетел, — он повернулся к Петрову. — Исполняющий обязанности командира батальона, если уж точно говорить. И вот так ручкой махать ты, сынок, брось, на тебя, между прочим, люди смотрят. А хреновый из тебя командир или нет… Так другого у нас не предвидится, в общем, товарищ старший лейтенант, как сказал бы Юра… майор Шелепин: «Кончайте терзаться глубокими внутренними переживаниями». Война идет, а вас как красную девку уговаривают!

Петров усмехнулся — действительно, выглядело это глупо.

— Ладно, Евграфыч, спасибо. В общем, мне от тебя нужен КВ к вечеру, Т-26 завтра и «тридцатьчетверка» лейтенанта Бурцева послезавтра.

Рогов крякнул:

— Ну вы, товарищ старший лейтенант, крутенько беретесь, такой темп задаете…

— А ты видишь, каким темпом у нас танки летят? — тихо спросил старший лейтенант.

Техник молча кивнул, затем встал по стойке «почти смирно», ткнул пальцами в висок и, развернувшись, побрел туда, где его перемазанная маслом, смертельно уставшая команда с лязгом, грохотом и матом приводила в чувство подбитый танк. Петров обошел КВ и пошел искать комиссара. Беляков нашелся возле машины Турсунходжиева, где он организовал что-то вроде собрания по обмену опытом. Командиры экипажей, смертельно уставшие, подавленные потерями и неудачей, вяло рассказывали, с чем им пришлось столкнуться в бою за Воробьево. Петров покачал головой: железный комиссар, как видно, думал, что разговор отвлечет людей от тяжелых мыслей, но, меряя по себе, как всегда несколько переоценил их возможности.

— Значит так, инвалидная команда, — жестко сказал он, оглядывая мрачные, потухшие какие-то лица. — Хватит штаны просиживать. Займитесь машинами, через десять минут доложить о повреждениях, наличном боезапасе, имеющемся топливе, а главное — масле. У кого завтра дизель клина даст — убью. Товарищ батальонный комиссар, мне нужно с вами поговорить.

Командиры разбрелись по машинам, комиссар и новый комбат отошли в сторону.

— Михаил Владимирович, — с ходу начал Петров, — я знаю, чем это сделано.

Он ткнул пальцем в сторону КВ и продолжил:

— Это зенитка, я видел один раз, там, еще у границы, у меня на глазах две такие сволочи за пять минут восемь танков выбили. По размеру дырки — ее снаряд. Товарищ комиссар, нужно доложить комдиву, чтобы завтра он нас по открытым полям не пускал, иначе — кранты, все, что осталось, мгновенно перестреляют, как уток.

— Думаю, Ваня, такая возможность тебе сейчас представится, — сказал, прислушиваясь к чему-то, Беляков. — Если не ошибаюсь, этот немецкий автомобильчик Тихомиров вчера присылал за Юрой.

Трофейный вездеход выехал на поляну, и адъютант комдива медленно вылез из машины. Вчера еще щеголеватый, в новеньком обмундировании, сегодня он выглядел осунувшимся, потускневшим. Зеленую командирскую гимнастерку сменила обычная, с наспех перешитыми петлицами, синие бриджи имели плачевный вид. Адъютант с минуту озирался, затем подошел к комиссару и отдал честь.

Тихомиров действительно вызывал их к себе; оставив за старшего Турсунходжиева, комиссар и комбат сели в машину. Они уже выехали из леса, когда Петров сказал младшему лейтенанту, который, одновременно с адъютантскими, выполнял обязанности водителя:

— Сверни в 717-й.

— Товарищ полковник велел ехать в штаб, — удивленно вскинулся младший лейтенант.

— Не «велел», а «приказал», — поправил Петров. — прямо в полк не надо, вон на ту горку въедешь и подождешь нас немного. Мне нужно поле боя увидеть.

Адъютант попробовал протестовать, но комиссар мягко повторил то же, что и Петров, теперь уже как приказ. Младший лейтенант пожал плечами и свернул на узкий проселок, машина проехала полтора километра и встала у подножия холма. Петров и Беляков пешком вскарабкались на вершину, и молодой комбат, взяв у комиссара бинокль, принялся рассматривать поле, на котором приняли свой последний бой остатки роты Иванова. Пути машин легко читались по хорошо заметным сверху следам. Шелепин вывел роту из ложбины и повел в атаку, увлекая за собой пехоту. Потом батальоны 717-го полка попали под обстрел, залегли, и в этот момент, хотя, возможно, и чуть попозже, немецкая зенитка, или две, открыли огонь по танкам. Закопченная «тридцатьчетверка» Иванова, судя по всему, была подбита первой, от попадания сдетонировал боекомплект, и танк лишился башни. Она лежала рядом, словно отрубленная голова — здесь никто уцелеть не мог. Второй танк дымил до сих пор, бандажи катков сгорели, машина просела, люки были закрыты. Старший лейтенант пристально осмотрел кромку леса — удар был нанесен оттуда. Опустив бинокль, он передал его комиссару.

— Бесполезно, — сказал Петров. — Они уже сменили позицию.

— Думаешь, стреляли из леса? — спросил Беляков.

— Больше неоткуда, — комбат сорвал травинку и принялся задумчиво скручивать ее в кольцо. — Ребята вперед вырвались, им первым и врезали, КВ отстал, да и броня удар все же погасила, поэтому он не загорелся. Ладно, Михаил Владимирович, поехали, а то нам комдив такой фитиль вставит…

* * *

Спускаясь вслед за Петровым, Беляков с каким-то мрачным удовлетворением подумал, что тот, похоже, уже свыкся с ролью комбата. Впрочем, сейчас ему предстояло тяжелое испытание, и хотя по той единственной встрече Тихомиров не показался комиссару самодуром, все же между старшим лейтенантом и полковником — три звания.

У штаба танкистов встретил Алексеев. Майор торопливо курил, нервно оглядываясь на вход в блиндаж, чувствовалось, что начштаба на взводе. Из глубин надежного, в три наката сооружения доносился рокочущий бас Тихомирова — судя по голосу, комдив учинял кому-то жестокий разнос:

— … я вас спрашиваю русским языком: почему остановили продвижение? Ах, вы попали под обстрел? И пехота залегла? А позвольте спросить, когда батальоны понесли наибольшие потери? Не трудитесь отвечать, я сам скажу — пока валялись на пузе посреди голого поля!

Судя по тому, что ответов не было слышно, полковник ругался по телефону.

— 717-й отошел на исходные, Василий Семенович изволят гневаться, — Алексеев пожал руку сперва комиссару, затем Петрову. — Здравствуйте, товарищи. Вы ведь… — он пристально посмотрел на старшего лейтенанта.

— Старший лейтенант Петров, временно исполняющий обязанности командира батальона — комбат вскинул руку к виску.

— А-а-а, помню, товарищ Шелепин о вас говорил, — Алексеев запнулся. — Черт, не могу так, понимаю, что он нервничает…

— Что, орет? — участливо спросил Беляков.

— Хуже, — поморщился майор. — Ходит, аки туча грозовая, выслушивает, командует коротко. Все время ждешь, когда он взорвется. А тут 717-й наступление завалил…

— Ах, танки подбили? — Тихомиров на мгновение умолк, и тут же бешено заорал: — А без танков, значит, мы уже все, не воюем? Позвольте напомнить вам, товарищ майор. Некоторые положения Боевого устава пехоты РККА, часть 2, глава 14, пункт 469: «Полк является наибольшей пехотной единицей. Он может от начала и до конца вести бой собственными силами, не рассчитывая на помощь со стороны старшего начальника и других частей»! Вы забыли об этом? Мало того, что вы не выяснили, что за противник перед вами…

Похоже, командир 717-го начал оправдываться, потому что полковник на несколько секунд замолчал и продолжил уже спокойнее:

— Вас, товарищ майор, остановили четыре пулемета и две зенитки… А вот соседи ваши в село ворвались. Задачу с вас не снимаю. Все, отбой.

Судя по звуку, комдив припечатал трубку к аппарату, вслед за тем из блиндажа донеслось:

— Семен Александрович, хватит на воздухе отсиживаться, тащите танкистов сюда, будем совещаться.

Лицо комдива было красным, на лысой голове выступили капли пота. Сдержанно поприветствовав комиссара, Тихомиров кивком прервал попытку старшего лейтенанта доложить о себе и пригласил всех к столу. В штабе находились также начальник артиллерии, начальник службы тыла дивизии, другие командиры, с минуты на минуту ожидали комиссара. Кроме того вот-вот должен был появиться Чекменев, вернувшийся из очередного поиска. Как только в блиндаж, пригнувшись, спустился Васильев, комдив хлопнул ладонью по столу и зло сказал:

— Ну-с, товарищи командиры, давайте-ка подведем неутешительные итоги этого скорбного дня. С глубоким сожалением вынужден констатировать: дивизия задачу ни хрена не выполнила…

Петров чувствовал себя очень неуютно — вокруг него крепко доставалось капитанам, майорам, подполковникам, и он напряженно ожидал своей очереди.

— Я не снимаю ответственности с себя, — гремел Тихомиров. — Я виноват, наверное, больше многих, но за это я отвечу перед командованием корпуса. А пока я хотел бы услышать ваши ответы! Начнем, пожалуй, с пушкарей. Товарищ подполковник, — обратился он к начальнику артиллерии, — может, объясните нам, почему немецкие пушки спокойно расстреливают пехоту, а наши орудия не могут их подавить? Чем занят бог войны? Почему в Ребятине наши батальоны ну вот ни на столько вашей поддержки не ощущали?

Высокий кряжистый подполковник медленно поднялся со своего места и, упершись кулаками в стол, не мигая уставился на комдива.

— А дело в том, товарищ полковник, — голос командира клокотал от ярости и обиды, чувствовалось, что он с трудом сдерживается, — дело в том, что у нас в артполку тридцать два ствола, и половина из них, извините, ровесники Октября. То, что их обозвали «образца восьмого-тридцатого года», не может изменить того факта, что современными они могли считаться разве что в Первую мировую! Прибавьте к этому ускоренный выпуск половины моих артиллеристов…

Подполковник переживал за неспособность обеспечить наступление куда больше, чем казалось комдиву, и, находясь в последнем градусе бешенства, высказывал все, что у него наболело.

— К гаубицам осталось полбоекомплекта. К дивизионным орудиям — полтора. К «полковушкам» — полтора. К сорокопяткам — два. Мы вынуждены экономить снаряды. Ситуация с минами еще хуже. Мы не имеем возможности выдерживать установленные нормы расхода боеприпасов на подавление целей! Я докладывал вам, товарищ полковник, что полк не может поддерживать наступающие войска огнем в должной мере! Черт возьми, вы ставите мне задачи, как будто у вас в дивизии — полноценный гаубичный полк! Не трехдюймовки, а стопятидесятидвухмиллиметровые! Нам следовало запросить из корпуса усиление еще вчера…

— А откуда корпус вам его возьмет? — тихо спросил Тихомиров. — Наши соседи слева продвинулись за два дня на полтора километра. Дивизия справа испытывает жесткий нажим и вынуждена перейти к обороне. Весь артиллерийский резерв сейчас там, мы должны обходиться тем, что у нас есть.

— В таком случае не обвиняйте моих артиллеристов, что они не могут сделать то, что физически невозможно! В Ребятине наши и немецкие позиции разделяло пятьдесят метров, мне что, по своим прикажете пристреливаться? — почти выкрикнул подполковник. — Если вы считаете, что я не справляюсь со своими обязанностями, — снимайте! Я пойду командиром батареи, взвода, наводчиком, в конце концов.

— Ага, — бешено зарычал Тихомиров. — А артиллерией кто командовать будет, ускоренный выпуск? Кто хочет сделать — изыскивает возможности, кто не хочет, изыскивает оправдания!

— Товарищи, товарищи! — громко крикнул полковой комиссар Васильев.

Его срывающийся, почти визгливый голос подействовал на командиров отрезвляюще. Подполковник выпрямился, опустив руки по швам, Тихомиров, еще мгновение назад смотревший зверем, словно спохватился и вытер лысину носовым платком. Комиссар, тяжело дыша, переводил взгляд с одного на другого. Наконец, собравшись с мыслями, Васильев прокашлялся:

— Товарищи, вы знаете, я — не военный, — он запнулся и немедленно поправился: — То есть я хотел сказать — не кадровый военный. И в делах армейских, как ни стыдно это признавать, разбираюсь плохо. Мое дело… Ладно, не об этом сейчас речь.

Он как-то растерянно посмотрел на Тихомирова и тихо сказал:

— Нельзя же так. Война ведь идет, люди гибнут. Столько людей гибнет! — он вздрогнул. — Я, товарищи, сегодня был в Ребятино, своими глазами видел… И раз уж мы людей на смерть посылаем, то я бы хотел… — он снова повысил голос. — Нет, как коммунист и комиссар дивизии, я требую, чтобы при этом было сделано все, чтобы снизить потери, а для этого вы должны работать вместе, а не устраивать конфликты…

При этих словах комиссара Петров почувствовал странное облегчение, и поэтому ответ комдива был для него словно ушат холодной воды.

— Я понял вас, Валерий Александрович, — спокойно сказал Тихомиров. — Но, видите ли, в чем дело, немцы тоже стремятся снизить свои потери и выполнить стоящую перед ними задачу. А дивизия обязана выполнить свою. И выполняя ее, мы обречены нести потери и посылать людей на смерть. Вам это, возможно, покажется черствостью, но если бы я думал обо всех, кто погиб сегодня, выполняя мои приказы, я бы давно уже застрелился.

Комдив прошелся вокруг стола, наконец, словно решившись на что-то, подошел к расстеленной карте.

— Я хочу, чтобы вы все осознали стоящую перед нами задачу. В тридцати километрах к юго-западу от нас, в районе Белые Дворы — Боголепово, обороняется в полуокружении одиннадцатая армия, пять стрелковых и танковая дивизия, — он показал карандашом, где именно находится армия. — В настоящий момент ее снабжение практически прервано, связь осуществляется через узкий коридор, который вот-вот перекроют немцы. Задача нашего наступления — обеспечить выход армии из окружения. Одиннадцатая будет прорываться вдоль железной дороги, именно поэтому завтра мы обязаны к этой дороге выйти и закрепиться там. Я понятно излагаю?

Командиры дружно кивнули, чувствовалось, что теперь у многих отношение к операции поменялось коренным образом.

— Если мы опоздаем — армия будет разгромлена. Уничтожена, проще сказать. И немцы, кстати, тоже это прекрасно понимают. Да, у нас маловато сил. Да, орудия устаревшие. Но нам придали целый танковый батальон, это одно говорит о том, какое значение придается нашему наступлению. Поэтому во что бы то ни стало мы обязаны выйти к железной дороге. Сегодняшний вечер и ночь мы потратим на перегруппировку, а завтра, с рассветом, возобновим наступление, — он постучал костяшками пальцев по столу. — Ребятино нужно взять любой ценой — за ним идут ровные поля и перелески, немцу негде будет зацепиться. — Он пристально посмотрел на артиллериста и продолжил: — Снаряды будут, хоть и немного, корпус обещал подкинуть к ночи полтора боекомплекта. Ваша задача, боги войны, выстрелить их так, чтобы ни один без пользы не пропал. Так, кого там черти несут? — повысил голос комдив, поворачиваясь к входу.

Брезент, заменяющий дверь, откинулся в сторону, и в блиндаж спустился невысокий, плотный человек в грязной гимнастерке без знаков различия, на поясе у человека висел нож, на плече — ППД. Человек встал по стойке «смирно» и вскинул руку к пилотке:

— Товарищ полковник, разрешите доложить…

— Конечно, разрешаю, — прервал его Тихомиров. — Ты же мои глаза и уши, Чекменев. Кого на этот раз притащил?

Командир разведбата выдохнул и, подойдя к столу, стащил с головы пилотку.

— Извините, товарищ полковник, языка взять не удалось. Так окопались, сволочи, не подобраться, напугали мы их, похоже.

— Ясно. — Если комдив и был разочарован, он ничем это не выдал. — Тогда докладывай, что видели?

Чекменев взял лежащий на карте карандаш и принялся показывать:

— Противник перебрасывает подкрепления к Валкам. На лесной дороге наблюдалось оживленное движение, в сторону деревни проследовало около сорока автомобилей с солдатами, две четырехорудийные батареи противотанковых орудий, — он посмотрел на танкистов. — Хочу отметить, что орудия более мощные, чем те, с которыми мы имели дело вчера, длинноствольные, я определил калибр как сорок семь — пятьдесят миллиметров.

— Значит, они оголили какой-то участок, — подумал вслух начштаба. — Больше этим силам взяться неоткуда, мы их изрядно потрепали…

— Простите, товарищ майор, — возразил Чекменев. — Но я не думаю, что эти подкрепления из состава двадцать первой пехотной дивизии. Во-первых, за все время, что мы за ними следим, мы ни разу не видели, чтобы немцы перевозили пехоту на грузовиках. Кроме того, у этих автомобилей помимо номеров и прочего на крыле был вот такой знак.

Он положил на стол мятый листок бумаги с рисунком и продолжил:

— Машины противостоящей нам дивизии подобной символики не несли. Я уверен, это свежие силы.

— Час от часу не легче, — в сердцах бросил Тихомиров. — Ладно, примем к сведению. Похоже, они считают, что, не сумев взять Ребятино, мы перенесем давление на Валки.

— Между прочим, — тихо сказал начштаба, — именно это я и собирался предложить.

— Остается только радоваться, что у нас так хорошо поставлена разведка, — кивнул комдив. — Придется вернуться к тому, что предлагает 732-й. Хотя мне эти ночные похождения кажутся авантюрой. Ладно, что у нас с танками?

Все обернулись к танкистам. Петров вдруг четко осознал, что, не считая телефонистов и радиста, он здесь самый младший по званию. Это прибавило старшему лейтенанту какой-то странной уверенности.

— Старший лейтенант Петров, временно исполняющий обязанности командира батальона, — представился он. — На данный момент в батальоне насчитывается семь машин, еще одна будет к ночи ограниченно годна. Также в ремонте находятся два танка, готовность — через день-два.

— Если не ошибаюсь, — спросил комиссар Васильев, — в дивизию вы прибыли с двумя десятками машин?

— Так точно, — мрачно ответил Петров. — Остальные уничтожены или нуждаются в заводском ремонте.

— Понятно, — крякнул Тихомиров. — Что-нибудь удалось выяснить относительно гибели танков, поддерживавших 717-й полк?

Петров кивнул.

— Судя по характеру повреждений, они подбиты зенитным орудием. Я видел такое во время боев под Бродами. Стреляли с опушки леса, я не имел возможности поговорить с кем-нибудь из 717-го, но, похоже, все кончилось очень быстро, — он запнулся, подбирая слова. — В связи с этим я бы хотел, чтобы, планируя наши действия на завтра, вы учитывали это обстоятельство. На открытом месте мы становимся уязвимы, а от зенитки наша броня уже не спасет.

Тихомиров побарабанил пальцами по столу.

— К сожалению, товарищ старший лейтенант, после Ребятина, как я уже сказал, идет как раз открытое пространство. Ладно, проработаем это позднее. Пока все свободны, — жду вас через два часа. Чекменев, останьтесь.

Когда командиры шли к выходу, комдив окликнул Петрова:

— Товарищ старший лейтенант, на секунду. И вы задержитесь, товарищ батальонный комиссар.

Танкисты повернулись, полковник подошел к ним и тихо сказал:

— Я звонил в медсанбат. Юрино состояние тяжелое, но достаточно стабильное. Через полтора часа будет санитарный самолет, перебросим его во фронтовой госпиталь. Если… Если он перенесет транспортировку — будет жить. Все, теперь свободны.

Петров молча отдал честь, развернулся и вышел, Беляков шагнул к комдиву и крепко пожал его руку. Затем, щелкнув каблуками, вскинул руку к танкошлему и последовал за молодым комбатом. Тихомиров покачал головой и повернулся к оставшимся.

— Значит, так, капитан, — обратился он к Чекменеву. — В Ребятине мы застряли прочно. Комбат второго батальона 732-го полка капитан Асланишвили предлагает ночную атаку и просит, чтобы ты оказал содействие. Знаю, что ты с ног валишься, но надо. Поедешь сейчас со мной.

— Товарищ полковник, — запротестовал начштаба, — нечего вам на передовой делать!

— Ну, это уж не тебе решать, — полковник решительно нахлобучил фуражку.

— Фуражку снимите, товарищ полковник, — тихо сказал Чекменев. — У немцев снайперы действуют, вы и так выделяетесь, а с этим блином вообще мишенью будете.

Комдив выругался и, подойдя к Алексееву, снял с того пилотку, сунув обалдевшему начштаба фуражку.

— На, пусть она у тебя на голове умных мыслей наберется. Товарищ комиссар, — повернулся он к Васильеву. — Вы тоже собирайтесь, там какое-то ЧП в батальонах, кажется, комиссар второго угрожал кому-то расстрелом. Это ваше хозяйство, так что уж будьте добры, приведите его в порядок.

Все трое вышли из блиндажа, оставив майора вертеть в руках комдивскую фуражку.

* * *

Настроение у капитана Асланишвили было хуже некуда. Мало того, что не взяли деревню, мало того, что комдив забраковал его идею ночной атаки, так тут еще эта выходка комиссара. Он покосился в сторону — Гольдберг уселся в углу, положив автомат на колени, и угрюмо смотрел перед собой. Комбат-2 отвернулся. Ему, в общем, нравились прямота и бескомпромиссность комиссара, однако сейчас он зашел слишком далеко, но как сказать об этом — капитан не знал. Он снова вздохнул — словно мало ему немцев, что засели в домах в каких-то ста метрах отсюда. Гитлеровцы держали батальон в постоянном напряжении, обстреливая наспех вырытые между избами окопы из минометов. Время от времени вспыхивали короткие перестрелки. Асланишвили поглядел вверх. Крышу дома снесло снарядом, и капитан мог смотреть на вечернее небо, не выходя из избы. Еще два часа — и станет совсем темно, принимать решение следовало сейчас, но штаб дивизии молчал. Внезапно за окном раздался какой-то шум, дверь, висевшая на одной петле, распахнулась, и в избу, пригнувшись, вошел высокий грузный человек с ворошиловскими усиками. В петлицах у человека было по четыре шпалы, и комбат, из-за пилотки не сразу узнавший Тихомирова, встал по стойке «смирно». Вслед за полковником вошли командир полка, комиссар дивизии Васильев и командир разведбата Чекменев. Бросив косой взгляд на вытянувшегося в своем углу Гольдберга, комдив подошел к капитану и коротко бросил:

— Докладывай.

Асланишвили внезапно почувствовал, что весь план операции вылетел у него из головы. Комдив был явно не в духе, да и взгляд комиссара не предвещал ничего хорошего. Вспомнив, чьим земляком является, капитан взял себя в руки и достал из сумки блокнот. Показав на самодельной схеме расположение своих и немецких позиций, доложив о состоянии батальона, а также о силах противника, комбат подвел итог: лобовыми атаками село не взять. Тихомиров слушал молча, его брови медленно съезжали к переносице. Где-то в деревне прогремела очередь немецкого пулемета, ударило несколько винтовочных выстрелов, хлопнуло несколько мин.

— Товарищ капитан, — негромко сказал полковник, — Ребятино — это ключевой пункт в их обороне, последний узел сопротивления перед железной дорогой. Вы понимаете, что деревня должна быть взята не позднее полудня?

Слово «должна» комдив произнес таким голосом, что всем стало понятно, что деревню действительно необходимо взять.

— С нашими силами это невозможно, товарищ полковник, — наклонив голову вперед, спокойно ответил капитан. — По крайней мере, до тех пор, пока мы будем действовать так, как сегодня.

— Насколько я понял, вы предлагаете действовать иначе? — спросил Тихомиров.

— Так точно.

— В таком случае я бы хотел, чтобы вы лично доложили мне свой план ночной атаки, товарищ капитан, — сказал комдив. — От вашего комполка я его уже слышал, теперь хочу услышать от вас.

— Есть, — Асланишвили почувствовал, что больше не волнуется. — Сегодняшние атаки имели единственный положительный результат — нарушена организация их обороны. Намеченные немцами сектора обстрела сбиты, мы уничтожили часть их огневых точек. В дневном бою это не будет играть роли — на такой дистанции они будут просто расстреливать нас, как в тире. Однако ночью они уже не смогут бить по секторам так, как сегодня утром. Я считаю, что в темноте мы сможем преодолеть пустыри и перейти в ближний бой. Тогда, по крайней мере, мы сможем реализовать свое численное превосходство.

— В темноте? А вам известно, товарищ капитан, что немцы в темное время суток регулярно пускают осветительные ракеты? — комдив покосился на прислоненную к стене шашку. — Или кавалерия так далеко вперед не заглядывает?

Асланишвили вспыхнул.

— Мая служба в кавалэрии нэ имеет значения, — от обиды в речи комбата прорезался акцент. — Мы падумали аб этом тожэ.

— Товарищ полковник, — негромко сказал Васильев, — давайте сперва выслушаем капитана Асланишвили, а потом уже будем обсуждать, где и когда он служил раньше. Говорите, товарищ капитан.

Асланишвили взял себя в руки и, кивнув, продолжил:

— Вчера ночью мы на всякий случай засекали время, за которое ракета опускается на парашюте. Они обычно пускают одну-две, через равные промежутки. Несколько ракет снесло на нашу сторону ветром, мы подобрали их и осмотрели. Кроме того, в бою за Воробьево мы захватили несколько целых ракет. Старший лейтенант Рябов, мой начальник штаба, по площади парашюта и весу ракеты определил приблизительную высоту, на которую ее выстреливают, — капитан посмотрел прямо в глаза Тихомирову. — Я считаю, что мы сможем сбить ракеты из ручных пулеметов. Прежде, чем они сообразят, что произошло, у нас будет минута-две. За это время можно преодолеть ничейную полосу.

Тихомиров помолчал.

— А капитан Чекменев вам нужен в качестве авангарда, я так понимаю? — спросил он наконец.

— Я предполагал, что разведчики смогут подобраться к немецким позициям в перерывах между ракетами, — сказал Асланишвили. — В этом случае они забросают гранатами первую траншею, а мы атакуем через них дальше.

— Что скажете, капитан? — повернулся комдив к молчавшему до этой поры командиру разведбата.

— Товарищ полковник, — сдержанно ответил Чекменев, — мой батальон и без того был укомплектован едва наполовину. Сейчас у меня осталось меньше ста человек. План капитана Асланишвили имеет хорошие шансы на успех, но еще сильнее ослабит нас. Если вы не боитесь остаться без «глаз и ушей» — приказывайте.

Комдив уставился в пол, на какое-то время в разрушенном доме воцарилась относительная тишина, прерываемая редкими выстрелами на улице.

— Ладно, пойдем, посмотрим на месте. — Он шагнул к выходу, затем обернулся, посмотрел на Гольдберга и повернулся к Васильеву: — А вы, товарищ полковой комиссар, займитесь пока своим хозяйством.

Вслед за комдивом вышли остальные, в избе остались только комиссары. Некоторое время оба молчали.

— Валентин Иосифович, — нарушил наконец затянувшуюся тишину комиссар дивизии. — Это правда?

— Что именно, товарищ полковой комиссар? — угрюмо спросил Гольдберг.

Валерий Александрович чувствовал, что попал в затруднительное положение, возможно, следовало спрашивать по-военному.

— Товарищ батальонный комиссар, это правда, что вы угрожали командиру второй роты первого батальона расстрелом?

— Я не угрожал, — спокойно ответил батальонный комиссар.

— Не угрожали? — переспросил Васильев.

— Я не угрожал, — повторил Гольдберг. — Я предупредил его, что, если он убьет пленных, я расстреляю его на месте.

— Вы собирались расстрелять командира Красной Армии из-за каких-то немцев? — комиссар дивизии был не столько рассержен, сколько удивлен. — Товарищ Гольдберг, это черт знает что! Бойцы и командиры ненавидят врага, это естественно, и при этом вы…

— Товарищ полковой комиссар, — устало прервал его Гольдберг, — вы раньше воевали?

Васильев почувствовал, что краснеет.

— Какое это имеет значение? — возмутился он.

— А я воевал, — задумчиво сказал Гольдберг. — Вы знаете, тогда мы тоже ненавидели. И я тоже произносил все эти слова о пролетарском гневе, революционной ненависти и все такое прочее. И поступал в соответствии с этим, тогда мне казалось, что так — правильно.

Он посмотрел комиссару прямо в глаза.

— Все это — просто слова, товарищ полковой комиссар, за которыми прятался один простой факт: мы убивали пленных, безоружных. После такого человек или оскотинивается, или долго мучается, если не потеряет совесть. Иногда без этого нельзя, но здесь не тот случай. «Командир обязан обеспечивать высокое политико-моральное состояние, воинскую дисциплину… своего подразделения». — Процитировав положение Боевого устава пехоты, Гольдберг замолчал.

— Товарищ Гольдберг, вы ведь видели эти фотографии? — тихо спросил Васильев.

— Так точно, — кивнул батальонный комиссар. — Очень хороший ход, кстати. Но, видите ли, товарищ комиссар, у этих немцев таких фотографий не было. Мне ни капли не жаль их, поймите меня правильно…

Близкий разрыв мины хлестнул осколками по стенам, Васильев невольно пригнулся, когда один из них влетел в разбитое окно и, срикошетировав от висевшей на стене сковороды, бессильно упал на пол под ноги Гольдбергу. Валентин Иосифович поднял иззубренный кусок металла, подбросил на ладони.

— Еще горячий, — пробормотал он. — Так вот, в бою — убивать сколько хватит сил, убивать, прежде чем они начнут сдаваться. Людоедов — казнить на месте, как бешеных собак. Но не больше. Убийство пленных разлагает бойцов, превращает их в зверей. Мы советские люди, товарищ полковой комиссар, мы — коммунисты, и допустить такое права не имеем. Во всяком случае, я так это понимаю. Если вы считаете, что я не прав — снимайте меня с должности.

Васильев, пристально смотрел на сидевшего перед ним усталого немолодого человека, и на память ему пришел комиссар танкистов, которого он видел недавно на военном совете. Высокий, сильный, красивый Беляков был никак не похож на низенького, узкоплечего Гольдберга, но сейчас, встань они рядом, — показались бы братьями. За время своей партийной работы он повидал очень разных людей и знал, что такая внутренняя убежденность и чистота встречаются нечасто. Иногда Валерий Александрович не мог понять, какое чувство в нем вызывают такие коммунисты — радость или страх. Чересчур сильные, чересчур прямые, эти люди часто казались не от мира сего, и рядом с ними было тяжело. Да, Гольдберг прав, но что он, комиссар 328-й стрелковой дивизии будет делать с этой правотой? Решение пришло внезапно.

— Какого черта? — прошептал Васильев, и на душе как-то сразу полегчало.

Он сел на лавку рядом с маленьким усталым человеком и прислонился спиной к стене. К чертовой матери все, он будет делать то, что считает нужным, и пусть Тихомиров кривит губы сколько ему угодно. Да, он не военный человек, а мобилизованный первый секретарь обкома, да, он мало понимает во всех этих нормах расхода боеприпасов, секторах обстрела и прочем, да, он учит по ночам уставы, чтобы хотя бы представлять, как воюют вверенные ему люди. По крайней мере, хотя бы здесь он поступит как должно, без оглядки на то, что по этому поводу скажут, подумают или сделают.

— Ваш полк уже сутки воюет без комиссара, — громко сказал Васильев. — Это непорядок. У вас в ротах остались политруки, Валентин Иосифович?

Гольдберг с какой-то поспешностью повернулся и зачем-то поправил простреленную фуражку.

— Так… Так точно, товарищ полковой комиссар. В первой роте выбыл, убит, во второй и третьей на месте.

— Надежные люди? — строго спросил Васильев.

— Да, — уже спокойно ответил Гольдберг.

Васильев вынул из полевой сумки лист бумаги и химический карандаш.

— Значит, так, товарищ батальонный комиссар. Я назначаю вас исполняющим обязанности комиссара 732-го стрелкового полка, приказ будет, как только вернемся в штаб. Соответственно, на место комиссара 2-го батальона идет один из ваших надежных людей. Кого рекомендуете?

— Старшего политрука Ляшко, — подумав, сказал Гольдберг.

Васильев записал фамилию.

— Ну, вот и хорошо. Если не ошибаюсь, это возвращается Тихомиров, сейчас его и обрадуем.

Новость о назначении Гольдберга комиссаром 732-го командиры восприняли по-разному. Комполка просто молча кивнул и пожал Валентину Иосифовичу руку, сказав, что ждет его на КП. Асланишвили горячо поздравил товарища, одновременно сокрушаясь, что теряет такого политрука. Тихомиров пристально посмотрел Васильеву в глаза, но ничего не сказал. Обратно шли быстро, стараясь как можно быстрее преодолеть поле, на котором еще лежали убитые в утренней атаке красноармейцы.

— Так что решили насчет ночной атаки? — спросил Васильев.

— Будем делать, как предлагает Асланишвили, — ответил комдив. — Другого выхода я не вижу. Ты уж извини, Павел, — сказал он шагавшему рядом Чекменеву, — но придется твоим орлам еще разок повоевать пехотой.

— Есть, — спокойно ответил капитан, и вдруг добавил: — Все равно у нас рации нет, так что ни огонь корректировать, ни поле боя поддерживать мы не можем. Я возьму два взвода, так что совсем без разведки вы не останетесь.

Тихомиров кивнул, некоторое время шагали без разговоров.

— А что там с этим политруком, как его, Гольдбергом? — спросил он наконец.

— Как видишь, я его назначил на полк, — невозмутимо ответил комиссар дивизии.

— То есть он ни в чем не виноват? — продолжал нажимать комдив.

— Был бы виноват — не назначил бы, — так же спокойно сказал Васильев.

Тихомиров хмыкнул и умолк. До самой опушки, где ждал автомобиль, они шли молча.

* * *

Петров и Беляков уже подходили к трофейному автомобильчику, на котором адъютант Тихомирова должен был доставить их в батальон, когда их окликнул незнакомый майор, представившийся начальником Особого отдела дивизии Кулешовым. Танкисты остановились, и Беляков, чувствуя неладное, присмотрелся к особисту попристальнее. Майору можно было дать на вид и тридцать, и пятьдесят, черные круги вокруг красных глаз говорили о том, что он давно уже не высыпался как следует. Спустившись в небольшой блиндаж, где располагался Особый отдел, комбат и комиссар увидели сбитый из сосновых горбылей стол с пишущей машинкой, за которой сидел такой же красноглазый сержант, и несколько ящиков, на которых стопками лежали папки. Раскрыв одну из них, Кулешов протянул Белякову несколько листов бумаги.

— Ознакомьтесь, товарищ батальонный комиссар.

Беляков пробежал глазами бумаги и молча передал их Петрову. Слова «Протокол допроса» бросились в глаза сразу, и комбат, не читая, перевернул лист. Еще один допрос. Опрос свидетелей. Заседание трибунала… Приговор… Военюрист… Приведен в исполнение.

— Что это? — хрипло сказал он.

— Это дело о трусости в бою экипажа танка в составе… Да, впрочем, там все написано, — глухо ответил майор. — Я посчитал, что вам следует знать.

Комбат вспомнил вчерашний разговор: «Поганая история со вторым, Юрий Давыдович…»

— Вы что, провели следствие за сутки? — напряженно спросил Беляков.

— На самом деле, — бесцветным голосом продолжил особист, — следствие заняло от силы два часа. Все произошло на глазах у пехоты. Пятнадцать красноармейцев и два командира показали, что экипаж покинул танк прежде, чем снарядом разбило гусеницу. После этого я прекратил опрос свидетелей. Под давлением неопровержимых улик экипаж сознался в том, что покинул исправный танк. В силу чрезвычайных обстоятельств трибунал был проведен по ускоренной процедуре, приговор был вынесен в течение пятнадцати минут и приведен в исполнение через полтора часа. Вот свидетельства о смерти.

— Значит, по ускоренной процедуре? — просипел Петров.

Он не мог вспомнить даже лиц этого экипажа, да и не считал нужным теперь вспоминать, их трусость бросала пятно на весь батальон, но быстрота, с которой был вынесен и приведен в исполнение смертный приговор, вызывала отвращение. Беляков крепко взял комбата за плечо и, словно мальчишку, отодвинул назад.

— Я не сомневаюсь, что их вина была установлена, — спокойно сказал комиссар. — Но неужели обязательно было выносить такой приговор? Куда спешили? Даже если они заслужили наказание, почему не предоставили им возможность искупить свою вину?

— Как вы это себе представляете, товарищ батальонный комиссар? — Красные слезящиеся глаза, не мигая, уставились на Белякова. — У вас есть специальный танк, на котором можно послать в бой трусов?

— Почему не отправили их в пехоту? — спросил Беляков.

— А по-вашему, наши батальоны — это место, где всякая сволочь будет искупать вину кровью? — впервые повысил голос майор.

— Товарищ майор, время, — вмешался в разговор сержант.

Особист подошел к телефону и, сняв трубку, несколько раз крутанул ручку.

— «Ракита», «Ракита»… Да, «Ракита», это «Сосна»… Что? Когда? Да, выезжаем!

Он бросил трубку и, шагнув мимо Белякова, снял со стены ППД.

— Прошу меня извинить, товарищи, вынужден вас покинуть. На мне еще и эти диверсанты висят. Золотов, проводи танкистов.

Схватив с ящика чехол с запасным диском, Кулешов выскочил из блиндажа, комбат и комиссар вышли вслед за ним. Возле блиндажа стояла старенькая полуторка, рядом сидели несколько красноармейцев при оружии.

— Подъем! — крикнул майор, садясь рядом с водителем.

Бойцы попрыгали в кузов, и начальник Особого отдела 328-й стрелковой дивизии куда-то уехал.

* * *

До батальона добрались без приключений. Турсунходжиев, весь перемазанный грязью и маслом, доложил, что машины к бою готовы, масло долили, боекомплект загружен. Петров прошел вдоль стоящих в два ряда танков, затем подошел к КВ. На крыше башни лежал баллон с газом, сквозь смотровые щели выбивались вспышки синего — люди Рогова что-то подваривали в башне. Солнце садилось, часа через два будет темно. Старший лейтенант спросил у ремонтников, когда будет готов танк, выслушал непременное: «Минуту, командир, тут всего ничего осталось…». Здесь делать было нечего, и комбат пошел к своему танку. Экипаж встретил командира дружным храпом — приведя машину в порядок, танкисты завалились спать, ловя минуты покоя. Видимо, первым уснул на крыше моторного отделения Осокин, потому что кто-то прикрыл его от холодного, почти осеннего ветра брезентом. Наводчик и радист спали под деревом, привалившись спинами к стволу. Комбат нагнулся над ними и потряс Симакова за плечо.

— Подъем, орлы, нечего на холодной земле валяться.

— Какая на хрен разница, — не открывая глаз, сонно ответил Безуглый.

— Вставайте, говорю, пока не отморозили себе все на свете.

Волжанин, кряхтя, отлепился от ствола и неуклюже поднялся, разминая затекшие конечности. Безуглый упал на бок, перевернулся на живот и сделал несколько отжиманий. Закончив с упражнениями, он, не вставая, посмотрел вверх и с серьезным видом спросил:

— Олег, а кто такая Зоя?

— Какая Зоя? — удивился Симаков.

— Тебе лучше знать, — осклабился радист. — Ты ее все время во сне звал.

— Не знаю я никакой Зои, — вяло отмахнулся наводчик.

— Брось, Олег, он тебя разыгрывает, — устало махнул рукой комбат.

Безуглый вздохнул и легко поднялся с земли.

— Что-то вы какие-то смурные, товарищи комсомольцы, — криво усмехнулся радист.

— А должны радоваться? — спросил старший лейтенант.

— Радоваться необязательно, — разрешил москвич. — Но если честно, командир, мне не нравится настроение в батальоне. Все ходят, как в воду опущенные, жалеют, что ли, себя заранее. «Погибельный страх смерти исказил их благородные лица», как сказал какой-то писатель, не помню какой.

— Хреновый писатель, похоже, — невозмутимо ответил Симаков.

— Хреновый? — Безуглый внезапно посерьезнел. — Даншичев вон до сих пор у могил сидит.

Петров вспомнил, что ему еще следует сказать Даншичеву, что теперь он поступает в распоряжение комиссара. Михаил Владимирович передавал свой танк экипажу, чья машина подорвалась сегодня на мине, а сам со своими людьми переходил на КВ. Приказав Симакову поднимать Василия, комбат позвал Белякова и пошел вместе с ним искать водителя. Бывший испытатель с Кировского завода действительно сидел под березой, рядом с которой похоронили его экипаж. Песок на могилах уже успел засохнуть, и Даншичев набирал его в горсть и смотрел, как тот просыпается сквозь пальцы.

— Ну что, Петя, ты как? — мягко спросил Беляков, опускаясь на колено рядом с мехводом.

— Нормально, — спокойно ответил танкист, отряхивая ладони.

— Юрия Давыдовича отправили во фронтовой госпиталь. Самолетом, — продолжил Беляков.

— Ну и хорошо, — водитель сорвал травинку и принялся жевать ее.

Михаил Владимирович искал глаза Даншичева, но тот упорно отказывался встретиться с комиссаром взглядом, и это тревожило Белякова. В голосе мехвода, в его расслабленности было что-то странное, неестественное.

— КВ скоро будет готов, — вмешался Петров. — Михаил Владимирович со своими ребятами завтра пойдет на нем.

— Удачи вам, товарищ батальонный комиссар, — танкист снял шлем и подставил лицо ветру.

Старший лейтенант почувствовал подступающее раздражение, эта шутка чересчур затянулась.

— Ты пойдешь водителем, — голос Петрова был резок.

— Не-а.

Повернувшись, Даншичев в первый раз посмотрел в глаза командиру, и тот вздрогнул — во взгляде бывшего испытателя плескалась едва сдерживаемая истерика.

— Извини, комбат, — весело сказал мехвод. — Я никуда не пойду. Все, навоевался.

Петрова словно по голове ударили, он не мог поверить тому, что услышал.

— Отказываешься выполнить приказ? — собственные слова доносились до старшего лейтенанта, словно со стороны.

— Ну, можно сказать и так, — все с той же нездоровой веселостью ответил Даншичев.

— Ты понимаешь, что это значит? — тихо спросил комбат.

— Ну что, что? — срывающимся голосом крикнул танкист.

Ухватив обеими руками ворот комбинезона, водитель с силой дернул, словно черный брезент не давал дышать.

— Что, комбат, расстреляешь? Расстреливай! Нам же все равно каюк, не понимаешь? Бац — Иванов, бац — Никитин! Бац — и у меня вся рожа в Витькиных мозгах! — Он уже вскочил, неловко схватившись за дерево, он кричал, распаляя себя.

Петров резко, не размахиваясь, ударил танкиста в челюсть, Даншичев нелепо взмахнул руками и упал ничком.

— Я не могу, товарищ старший лейтенант, — тихо сказал водитель. — Арестовывайте, в танк я больше не сяду.

«Приговорить… Приведен в исполнение…» Комбат молча смотрел в потухшие глаза танкиста, понимая, что здесь он бессилен. Внезапно его прошиб холодный пот. Красноглазому майору не придется трудиться, рядом с комбатом стоял батальонный комиссар Беляков, который мог легко обойтись без всякого трибунала. Словно в подтверждение его страхов, комиссар шагнул вперед и склонился над водителем. Даншичев сжался в комок.

— Чего орешь, дурак? — спокойно сказал Беляков. — Никто тебя расстреливать не собирается. Арестант, тоже мне. Вытри кровь и иди спать, без тебя обойдемся. Мне в экипаже трусы не нужны.

Он выпрямился и обвел взглядом сбежавшихся на вопли танкистов.

— Ну, что собрались? — спросил комиссар, не повышая голос. — Заняться нечем?

Оказалось, что заняться есть чем, причем буквально каждому. Экипажи разошлись к машинам.

— Вытри лицо, — повернулся Беляков к водителю. — И вообще, приведи себя в порядок, на тебя смотреть противно. Пойдем, комбат, поговорить надо.

Они отошли в сторону.

— Курить хочешь? — спросил Беляков.

— Нет, спасибо, — ответил Петров. — Папиросы у вас паршивые, Михаил Владимирович.

— Правда? — удивился комиссар. — А мне нравятся.

Он закурил.

— Ты удивляешься, наверное?

— Да, — честно сказал старший лейтенант. — Если честно, я думал, что вы его — того… В лучшем случае Кулешову сдадите.

— Смысла нет, — ответил Беляков, выпуская клуб дыма. — Ну сдам я его, Кулешов его по ускоренной процедуре… Нет, Ваня, я его так не брошу, комиссар я или кто? Слабину может каждый дать.

— У нас весь батальон вот-вот слабину даст! — Петрова наконец прорвало. — Вы что, не видите, они все как в воду опущенные! Заранее с жизнью прощаются…

— А ну, хватит, — жестко сказал комиссар. — От Даншичева заразился? Ты комбат, ты пример должен показывать. Значит, так, к Тихомирову на совет поедешь один, я тут останусь, с людьми. Буду, так сказать, политбеседу проводить.

— Михаил Владимирович, — Петров наконец набрался мужества сказать то, что давно вертелось у него на языке. — В комиссарские дела я не лезу, но только вы все-таки учитывайте…

— Что? — спросил Беляков.

— Так, как вы, сможет не каждый, — старший лейтенант развернулся и зашагал к своему танку.

Подойдя к машине, он посмотрел по сторонам. Экипаж сидел под деревом и вяло переругивался. Убедившись, что его никто не видит, комбат нырнул в танк и, найдя портупею с кобурой, пристегнул оружие. Проверив наган, он сунул его обратно в кобуру и выбрался из «тридцатьчетверки», как раз чтобы услышать треск мотоцикла. Связной из штаба дивизии доставил пакет, и Петров, расписавшись в, журнале, отпустил мотоциклиста. Распечатывая конверт, он вдруг заметил, что рядом с ним стоит Беляков. Взгляд комиссара был странным, и старший лейтенант на всякий случай поинтересовался:

— Что-то не так, Михаил Владимирович?

— Да нет, все хорошо, — тряхнул головой комиссар. — Я просто вспомнил — позавчера на станции вот так же получил приказ Юра.

— Ну и что? — удивился Петров, вытаскивая приказ и пробегая его глазами. — Так, совет отменяется. Приказано ждать распоряжение утром… Так… Сашка, иди сюда!

Безуглый вразвалочку вышел из-за машины, но, увидев Белякова, вытянулся и подошел, печатая шаг.

— Хватит паясничать, — поморщился комбат. — Рацию настроишь на эту частоту. И учти, это — штаб дивизии, так что давай без выкрутасов.

— А я что, когда-то выкрутасничал? — оскорбился радист, забирая листок. — Все будет в лучшем виде, командир. То есть: «Слушаюсь, товарищ командир!»

Развернувшись, он, точно так же отбивая шаг, подошел к люку мехвода и полез внутрь.

— Темнеет, — подумал вслух Беляков. — А соберите-ка батальон, товарищ старший лейтенант.

— Зачем? — удивился Петров.

— А я им речь скажу на сон грядущий, — спокойно ответил комиссар. — А то, если так дальше пойдет, они и заснуть не смогут — всю ночь бояться будут.

Экипажи собрались возле комиссарской «тридцатьчетверки»; оглядев собравшихся, старший лейтенант почувствовал, как сжалось сердце — от батальона осталось едва тридцать танкистов и двенадцать человек ремонтников. Комбат ожидал, что Михаил Владимирович, как накануне комиссар дивизии, полезет на танк, но тот стоял у борта машины, и Петров понял, что это просто не нужно — их осталось так мало, что все могли слышать и видеть Белякова и так.

— Товарищи, — голос комиссара звучал спокойно и как-то даже обыденно, — сегодня у нас был тяжелый день. Мы потеряли семь машин. Мы потеряли четырнадцать человек. Наш командир тяжело ранен, его танк серьезно поврежден. Более того, поставленную задачу — взять Ребятино — мы не выполнили.

Танкисты возмущенно загудели — по их мнению, село не смогла взять пехота с ее дурацкой привычкой залегать по поводу и без повода и откатываться назад при первых признаках немецкого сопротивления. Комиссар поднял руку, и гул стих.

— И завтра мы снова пойдем в бой. Я хотел бы сказать, что завтра нам будет легче. Но я вам этого не скажу, потому что завтра будет тяжелее, много тяжелее, чем сегодня.

«Что он говорит?! — в панике подумал Петров. — Он же напугает их еще сильнее».

— Вы сами это знаете, — продолжал Беляков. — Вы знаете, что завтра риск будет гораздо выше, и многие не вернутся из боя.

Над поляной воцарилась внимательная тишина, танкисты пытались понять, к чему же клонит комиссар.

— Поэтому многие уже заранее похоронили себя, махнули на все рукой: «А, все равно завтра гореть!» Другие, наоборот, злятся: «Почему я должен умереть? Почему я, а не другие, пойду, возможно, на смерть?»

Тишина стала оглушительной, и Беляков понял, что попал в точку.

— Я бы мог напомнить вам о присяге, я мог бы сказать, что комсомольцам не пристало трусить, но вы и сами все это прекрасно знаете. Поэтому сейчас я буду говорить с вами не как политработник, а как ваш старший товарищ, как человек, как мужчина. Жить хочется всем — это естественно. Я тоже очень хочу жить, мне нужно многое сделать, нужно исправить свои ошибки. Да я просто хочу увидеть — что будет дальше.

Он сделал паузу. В наступающей темноте Михаил Владимирович уже не мог видеть лица молодых танкистов, но знал, что они смотрят на него, ожидая, что он будет говорить дальше.

— Но дело в том, что сейчас идет война. И я хорошо понимаю: может получиться так, что никакого «дальше» уже никогда не будет — оно будет растоптано, уничтожено, осквернено. Вы сами видели, как это может быть. Но жизнь дала мне выбор: я могу драться за то, что мне дорого, за то, что я считаю верным, и я бесконечно благодарен за это. Жить — хорошо, вы молоды, и просто еще не знаете, как это здорово — жить. Но можно жить, как скотина: бежать, прятаться, спасая шкуру, наплевав на совесть, честь, долг, любовь. И, кстати, возможно, что шкуру даже удастся спасти. Вот только я для себя такого не хочу. Я лучше буду с теми, кто в смертный час свой скажет: «Наша совесть — чиста». Как младший лейтенант Пахомов. Как лейтенанты Кононов и Иванов, как мой друг Юра Шелепин. Это каждый решает для себя. Просто помните — одна минута трусости может перечеркнуть всю жизнь. У меня все.

Привалившись к броне, Беляков достал последнюю папиросу и, чиркнув спичкой, закурил. Вспышка на мгновение выхватила из тьмы его лицо, и Петров понял, что комиссар выложился весь.

— Есть какие-нибудь вопросы? — напряженно спросил комбат, вглядываясь в темноту, пытаясь понять, достиг ли Беляков своей цели.

— Нет вопросов, товарищ комбат. — Петров узнал могучий бас Нечитайло. — Спасибо, товарищ комиссар, до сердца достало!

— Спасибо!

— Спасибо, товарищ комиссар!

— Спасибо, дядя Миша!

— Спасибо!

Комбат стоял рядом с комиссаром и в ночной уже тьме сумел разглядеть, что Беляков улыбается.

— Вот и хорошо, — подвел итог старший лейтенант. — Всем, кроме часовых, — отбой. Завтра силы понадобятся.

Он слышал, как в темноте экипажи расходились по машинам, одни молчали, другие обсуждали речь комиссара. Петров прислонился к танку рядом с Беляковым и, достав из кармана кисет, принялся сворачивать козью ногу.

— А махорка, значит, не паршивая? — спросил комиссар.

— Хороша речь, — невпопад ответил комбат. — Правда, очень хорошая.

— Ты знаешь, — хмыкнул Беляков, — я уже сейчас не могу вспомнить, что же я только что говорил.

— Значит, от сердца шло, — уверенно сказал старший лейтенант. — Эй, кого там нелегкая несет?

Из темноты вышел невысокий, узкоплечий танкист.

— Товарищ старший лейтенант, — Даншичев стоял, опустив голову, — товарищ старший лейтенант, я… Я прошу разрешения искупить свою… Трусость.

Видно было, что слова даются ему нелегко. Комбат затянулся козьей ногой — крепкий, забористый самосад ел глаза.

— Это ты не у меня спрашивай, — выпустив струю дыма, ответил Петров. — Если комиссар тебя в экипаж принять согласится — искупай на здоровье.

— Товарищ комиссар… — начал водитель.

— Иди спать, Петя, — мягко ответил комиссар.

— Товарищ комиссар, так я… — казалось, Даншичев вот-вот расплачется.

— Иди спать, говорю. Ты мне завтра нужен будешь свежий, чтобы танк порхал, — комиссар затушил окурок о броню. — Рад, что не пришлось тебя перечеркивать.

— Я… Есть!

Четко развернувшись, водитель зашагал туда, где в темноте угадывалась громада КВ.

— «И пламенная речь зажгла в горячих сердцах красноармейцев неугасимый костер», — пробормотал Петров. — Помню, что-то такое я писал в стенгазету в училище.

Беляков хмыкнул и вдруг невесело рассмеялся:

— Знаешь, Ваня, ты все больше напоминаешь мне Шелепина.

Комбат вздохнул и затушил окурок о броню:

— Пойдемте спать, Михаил Владимирович. Завтра тяжелый день.

* * *

Асланишвили проводил взглядом взлетевшую ракету и вздохнул:

— Валентин Иосифович, дорогой, я с ними с ума сойду. Ну нельзя же так — каждые пять минут, хоть часы по ним проверяй.

— В данном случае эта аккуратность им выйдет боком, — хмыкнул комиссар и поправил фуражку.

Лицо и руки Гольдберга были вымазаны сажей так, что видны были только белки глаз. Точно так же выглядели комбат, командир саперной роты, присланной Тихомировым, и каждый из четырехсот двадцати шести бойцов и командиров, что затаились сейчас за избами, заборами, сараями, готовясь к броску через нейтральную полосу.

— Кстати, о часах, сколько там сейчас? — поинтересовался лейтенант-сапер.

Капитан посмотрел на часы — ракета давала столько света, что вполне можно было разглядеть циферблат.

— Бэз дэсаты, — как всегда, волнуясь, комбат начинал говорить с акцентом.

— Скорее бы, — вздохнул сапер.

— Патэрпы нэмнога, — сказал Асланишвили.

— Переживаешь, Георгий? — комиссар усмехнулся, показав неровные белые зубы.

— Есть такое, — спохватился капитан. — Слушай, лейтенант, а ты нас своими примусами не поджаришь, часом?

В роте помимо стандартного вооружения было четыре ранцевых огнемета, на которые Тихомиров возлагал большие надежды. Асланишвили до сих пор не приходилось воевать этим оружием, и сейчас он немного нервничал.

— Все нормально будет, товарищ капитан, — успокоил его командир саперов, вглядываясь в темноту.

— Нормально, говоришь? — вздохнул комбат. — Ну, хрен с ними. Ты там разведку не видишь?

— Не-а, — мотнул головой лейтенант. — Как уползли — так с концами, как в воду канули. И ведь, главное, — там и спрятаться-то негде!

В голосе сапера сквозило восхищение.

— Ну, не зря их Павел Алексеевич гонял все эти два месяца, — сказал Гольдберг.

— Интересно, где он сам такого набрался? — продолжал удивляться лейтенант.

— Где надо, там и набрался, — спокойно оборвал его капитан. — Слишком громко говорим, товарищи.

— Есть, — шепотом ответил сапер. — Товарищ капитан, а сейчас сколько времени?

Асланишвили посмотрел на часы и осторожно, чтобы не брякнул, взял с лавки ППД.

— Пятиминутная готовность, товарищи. Следующая ракета — наша…

* * *

Петров проснулся внезапно. Стояла глубокая ночь, в первые секунды он не мог понять, что его разбудило. Внезапно где-то вдалеке полыхнуло, и старший лейтенант понял, что слышит отдаленные звуки боя. Грохотало где-то на западе; выскочив из-под брезента, комбат подбежал к часовому.

— В чем дело? — спросил он вполголоса.

Танкист с карабином обернулся и ткнул стволом в сторону опушки.

— Точно не знаем, товарищ старший лейтенант, — ответил он. — Но, кажется, в Ребятине идет бой.

— Какого… — прошептал Петров.

Разбуженные стрельбой и вспышками, вокруг собирались танкисты, и комбат понял, что нужно срочно что-то делать.

— Что столпились? — крикнул он. — По машинам, пока не заводить!

Он отыскал глазами своего радиста и махнул ему рукой:

— Безуглый, быстро свяжись со штабом дивизии, я должен знать, что у них там за побоище.

Москвич кивнул и бросился к машине.

— Ночью, значит, решили. На кинжалах. Спорим на бинокль — это осетин там сейчас буйствует?

Комиссар был абсолютно спокоен.

— Не буду спорить, — сквозь зубы процедил Петров. — Без нас, значит, решили.

— А что нам там делать? — удивился Беляков. — Еще, чего доброго, своих потопчем. Думаю, до утра никто дергать не будет, комдив знает, что мы и днем-то слепые, что твои кроты.

— Товарищ комбат, готово! — крикнул из люка Безуглый.

— Вот увидишь, тебе сейчас то же самое скажут.

Тихомиров действительно приказал Петрову не лезть не в свое дело и дрыхнуть до рассвета. Чувствовалось, что полковник взвинчен, поэтому, когда связь прервалась, старший лейтенант почувствовал некоторое облегчение.

— Ну, что будешь делать? — невозмутимо спросил комиссар.

— Что делать… Спать буду, Михаил Владимирович, вот что, — раздраженно ответил комбат.

В деревне разгорались пожары, что-то ярко вспыхнуло, затем черноту темноты перечеркнула огненная струя.

— Огнеметы пошли, — заметил комиссар. — Ладно, спать так спать.

Петров думал, что теперь до утра не сомкнет глаз, но только улегся на прикрытый брезентом лапник, как сразу провалился в глухую черноту.

* * *

Комиссар смял пустую пачку папирос и отбросил в сторону к окуркам. Ночь понемногу светлела, уже можно было разглядеть заваленные срубленными деревьями громады танков. Беляков поежился и несколько раз резко махнул руками, разгоняя кровь. На поле опять наползал туман, вдали догорала деревня. Бой шел до утра, то затихая, то вспыхивая с новой силой, несколько раз начинала работать артиллерия, все село превратилось в сплошной пожар. Казалось невероятным, что там вообще осталось что-то живое, тем не менее яростная стрельба продолжалась несколько часов, и все это время комиссар не мог заснуть. Фактически с вечера он так и не сомкнул глаз, сон не шел, и он ворочался под брезентом, завидуя храпящим рядом членам экипажа.

Рядом с этими двадцатилетними мальчишками он, меняющий четвертый десяток, чувствовал себя стариком. Он не хотел признаваться в этом даже себе, но в тот момент, когда Петров и Нечитайло вытащили из подбитого танка раненого комбата, Беляков почувствовал странную пустоту в груди. Комиссар никогда не испытывал ничего подобного. Михаил Владимирович всегда смеялся над рассказами о людях, которые могли предвидеть свою смерть, однако сейчас, наедине с собой, он ясно ощутил, что следующий бой ему не пережить. Эта мысль пришла внезапно, и на мгновение паника подкатила к горлу. Бешеным усилием воли комиссар взял себя в руки: после всего, что было сказано вчера, он не мог позволить себе даже минутной слабости. Страх был вытащен на свет из самых подлых и грязных закоулков сознания и в который раз безжалостно убит. Теперь следовало привести себя в порядок. Михаил Владимирович снял комбинезон и гимнастерку, достал из сумки свежий подворотничок и аккуратно подшил его. Хорошо бы, конечно, помыться, но воды поблизости не было, поэтому комиссар ограничился тем, что надел свежее белье. Зашив пару дырок на галифе, он намотал свежие портянки и почистил сапоги. Затем достал помазок и зеркальце, налив в кружку воды, взбил пену и принялся сбривать трехдневную щетину. За этим занятием его и застал Петров. Старший лейтенант с восхищением смотрел, как комиссар тщательно скоблит щеки и подбородок, затем, поливая из фляжки, смывает мыло с лица. Все движения Михаила Владимировича, скупые и точные, говорили об абсолютном спокойствии, и комбат, который чувствовал, что у него самого руки дрожат отнюдь не от холода, люто позавидовал Белякову.

— Что, Ваня, не спится? — комиссар убрал бритву в чехол и сполоснул кружку.

— Да вот, проснулся, — пожал плечами Петров. — Теперь, наверное, всегда раньше других вставать буду.

— Это нормально, — успокоил его Беляков. — Вообще-то, можно уже и остальных поднимать. Скоро совсем рассветет.

— Как деревня? — спросил старший лейтенант.

— Бой прекратился, так что, наверное, взяли.

— Понятно, — комбат смотрел на поле, затянутое туманом. — Что ж, пойдемте и впрямь поднимать наших орлов.

* * *

732-й стрелковый полк действительно взял Ребятино. Несмотря на внезапность атаки, несмотря на непривычный час, немцы быстро опомнились. Солдаты сильнейшей в мире армии, завоеватели Европы, они умели драться в любых условиях, и хотя ночью огонь пулеметов потерял часть своей сокрушительной мощи, гитлеровцы сопротивлялись умело и хладнокровно. Освещаемое пламенем горящих изб, село превратилось в поле боя, на котором уже трудно было отличить своих от чужих. О том, чтобы управлять батальоном в таких условиях, не было и речи — взводы воевали сами по себе, выполняя одну задачу: уничтожай тех, кто перед тобой, и продвигайся вперед. Вскоре на помощь второму был послан первый батальон, немцы открыли артиллерийский огонь по восточной окраине села, орудия дивизии начали ответную стрельбу, пытаясь подавить батареи врага. Третий батальон последовал за вторым, артиллеристы 732-го выкатывали «полковушки» на прямую наводку, стреляя в упор с дистанции пистолетного выстрела. К четырем часам ночи огонь немцев стал ослабевать, кое-где красноармейцы вышли на западную окраину села. В пять часов последние очаги сопротивления были подавлены, уцелевшие гитлеровцы начали сдаваться. О том, чтобы преследовать оторвавшегося противника, не было и речи, и командир 732-го выдвинул вперед дозоры и начал закрепляться в селе. Потери были ужасающими, в стрелковых ротах осталась едва треть бойцов, командир первого батальона был убит, командир третьего — ранен. Лейтенант, командовавший саперной ротой, сгорел заживо, когда рядом взорвался бак одного из его огнеметов. Асланишвили, дравшийся врукопашную, получил штык в плечо, но идти в медсанбат отказался. Комиссар полка, подававший пример остальным, отделался несколькими ожогами. Гольдберг казался заговоренным, его фуражка была пробита в двух местах, форма превратилась в лохмотья, но ни одной раны на нем не было. Чекменев, имевший приказ комдива отвести свои взводы, после того как пехота дойдет до немцев, сохранил большую часть своих разведчиков.

Понимая, что полк потерял боеспособность, Тихомиров приказал 717-му сменить 732-й, и танки, выдвигавшиеся на исходные, проехали мимо выходивших из села батальонов. Петров, стоявший, как обычно, в открытом люке, смотрел на смертельно уставших, грязных людей с черными от копоти лицами, и внезапно, повинуясь какому-то странному порыву, вскинул руку к танкошлему. В ответ какой-то человек без гимнастерки, с перевязанными плечом и рукой, поднес ладонь к мятой фуражке, но «тридцатьчетверка» комбата уже ушла дальше.

Задание, поставленное Тихомировым 717-му полку и отдельному танковому батальону, было простым: сбить немцев, окопавшихся в двух километрах западнее Ребятина, с позиций и, преследуя их, выйти к железной дороге. Времени на то, чтобы спланировать удар как следует, уже не оставалось: под утро немцы заняли Боголепово, оборвав последнюю нить, связывавшую одиннадцатую армию с фронтом. В батальоне осталось восемь танков: КВ, четыре средних и три легких, но рации были только на трех. Передав все три Т-26 под командование Турсунходжиева, Петров выделил «тридцатьчетверки» в отдельную группу, оставив КВ в качестве личного резерва. Танки были заправлены и загружены боеприпасами до полного боекомплекта, люди пребывали в том состоянии нервного возбуждения, которое корреспонденты, ни разу не бывшие под огнем, называют «рвутся в бой».

Майор, командовавший 717-м, сразу не понравился Петрову тем, что попытался раскидать машины по три на батальон. Комбат сказал, что такое применение танков является нерациональным, и майор немедленно сорвался на крик. Пожалуй, только вмешательство Белякова удержало комполка от оскорблений, но старшему лейтенанту пришлось выслушать несколько язвительных замечаний относительно личной храбрости танкистов. В ответ Петров, белый от ярости, сдержанно напомнил майору, кто именно завалил вчерашнее наступление, после того как танки, поддерживавшие 717-й, выполнили свой долг до конца. Командир полка побагровел и сипло велел выполнять приказ. Старший лейтенант, ощущая какую-то странную легкость в голове, потребовал связать его с комдивом. Это подействовало на майора, как ушат холодной воды, и в конце концов было решено, что танки пойдут с первым батальоном, а второй и третий будут поддерживать наступление. К машинам комбат и комиссар шли в отвратительном настроении. Оба понимали, что человек, с которым им приходится идти в бой, заботится не о выполнении задачи, а о собственной шкуре. В 732-м, с которым они дрались до сих пор, настрой был другой, и Петров, выругавшись, пробормотал, что, если так пойдет дальше, им придется следить не столько за противником, сколько за своей же пехотой. Комиссар хмыкнул, затем невесело рассмеялся:

— Привыкай, Ваня, это взрослая жизнь. Ладно, как говорится, «Херсон перед нами — пробьемся штыками, и десять гранат не пустяк». Ты, главное, перед людьми будь бодр и весел.

Пожав друг другу руки, они разошлись по машинам. Забравшись на башню, комбат приказал Симакову пересесть на место командира. Невозмутимый волжанин пожал плечами, и Петров занял место наводчика. Окинув взглядом выстроившиеся вдоль улицы танки, он повернулся на восток, и почти сразу началась канонада. Артполк, выполняя приказ комдива, обрушил на немцев огонь двенадцати дивизионных пушек и восьми гаубиц, в артподготовке участвовали даже трехдюймовые зенитки, Ракета взлетела до окончания обстрела, и комбат крикнул:

— Вася, заводи! Сашка, приказ Турсунходжиеву и Нечитайло — выходить на окраину деревни! От пехоты не отрываемся, идем семь километров в час, не больше!

Отмахнув, на всякий случай, флажками, комбат опустился на сиденье. Танк взревел, дернулся и, раздавив остатки забора, двинулся мимо сгоревших изб, мимо одиноко торчащих печей, ломая обуглившиеся деревья, вперед, в атаку. Выйдя на поле, машины развернулись в цепь, Петров высунулся из люка и посмотрел, как там пехота. Пехота пока бежала за танками, артиллеристы катили свои битые-перебитые пушечки, расчеты тащили «максимы». Комбат повернулся вперед. На этом поле рожь сжать не успели, в высоких хлебах можно было укрыть и противотанковую пушку, и пулемет. Но самые серьезные опасения у старшего лейтенанта вызывали две рощицы в немецком тылу. Эти два лесных островка, ряды стогов там, где поле начали убирать, — везде могла скрываться смерть калибра 88 миллиметров. На Украине он видел разбитую немецкую зенитку и знал, что такое крупное орудие спрятать можно далеко не везде. Петров лихорадочно осматривал поле, пытаясь различить замаскированный щит и длинный ствол. Артиллерия била в основном по линии наспех вырытых немецких окопов, обе рощицы, находившиеся примерно в полукилометре от переднего края, оставались почти не тронутыми. Комбат крикнул Безуглому, чтобы тот связался со штабом дивизии, собираясь просить перенести огонь, но радист, матерясь, сообщил, что никак не может вызвать «Ольху». До переднего края немецкой обороны оставалось метров пятьсот, когда заговорили немецкие орудия. Среди стрелковых цепей встали столбы разрывов, но пехота, воодушевленная присутствием танков, продолжала идти, и Петров с облегчением снова посмотрел вперед. Внезапно, словно ударенный током, он повернулся вправо — крайняя «тридцатьчетверка» стояла, развернув башню вбок. На глазах у комбата из переднего люка медленно вылез танкист, сделал несколько шагов и упал ничком, из моторного отделения танка вырвались клубы дыма. Он не видел попадания, но знал, что еще полминуты назад этот танк шел вперед. Чувствуя подступающую панику, Петров вертел головой, пытаясь отыскать, откуда был сделан выстрел. Второй танк подбили у него на глазах, Т-34 встал, словно налетел на стену, из открытого башенного люка вывалился горящий человек, за ним второй. Это было похоже на ночной кошмар — смерть рвала его машины одну за другой, убивала его людей, а комбат даже не видел, откуда летят снаряды. Вспыхнул Т-26, разом превратившись в костер, и в этот момент КВ комиссара, набирая скорость, вырвался вперед и пошел, целясь пятидесятитонной своей тушей в ближайшую рощу. Беляков, видимо, что-то заметил, но, не имея рации, мог только атаковать, надеясь, что, если не удастся ему, то, по крайней мере, его товарищи поймут, где затаилась зенитка. Петров не видел, как первый снаряд ударил в маску пушки, разом уничтожив все, что вечером так тщательно подваривали ремонтники. Старший лейтенант впился взглядом в опушку леска, пытаясь увидеть орудие. Второй бронебойный пробил лоб корпуса рядом с водителем, но Даншичев, воя от боли в разорванном осколками боку, не выпустил рычаги, посылая машину вперед. После третьего комбат наконец заметил ее, словно разгадал головоломку «Найди мальчика» в детском журнале. Справа ударила яркая даже днем вспышка, но Петров, не обращая внимания, рухнул на сиденье и, припав к прицелу, бешено крутил механизм наводки, ловя укрытый ветками серый щит. Он не видел, как в фонтане огненных капель взлетела вверх на пять метров угловатая башня тяжелого танка и во взрыве боекомплекта испепелились пять русских жизней.

— Осокин, остановка! — заревел комбат.

Танк замер, качнувшись вперед. Серый ствол, обмотанный травой, плавно, по-змеиному разворачивался, и, поймав его в прицел, Петров нажал на спуск.

— На тебе, сука!

Он успел увидеть, как его снаряд ударил в щит зенитки, успел увидеть взрыв и провалился в оглушительную черноту.

* * *

Когда в «тридцатьчетверку» угодил снаряд, Безуглый действовал автоматически. Вынув из крепления пулемет, он подождал, пока Осокин откроет люк, выдернул у дурака фишку ТПУ, чтобы не повис на проводе и вылез спокойно, и, прихватив два запасных диска, выскочил из танка вслед за водителем. Отбежав от машины метров двадцать, оба упали в рожь.

— Ты видел, командир выскочил? — крикнул радист.

Осокин помотал головой, лицо мехвода было белым. Безуглый осторожно поднял голову над колосьями. Танк подбили в трехстах метрах от немецких окопов, и тут уже можно было нарваться на пулеметную очередь. «Тридцатьчетверка» медленно окутывалась дымом, башенный люк был закрыт.

— Командир! Олег!

Радист уже понимал, что ему никто не ответит. Скрипнув зубами, он сунул пулемет Осокину.

— На, поиграйся пока.

— Саша, ты куда? — испуганно спросил водитель, прижимая ДТ к груди обеими руками.

— Ты что, не видишь? Они все еще там!

Пригибаясь, Безуглый бросился к танку, вскарабкался на башню. Москвич всегда гордился своей храбростью, не упуская случая показать ее перед всеми, и мысль о том, что он бросил товарищей в горящем танке, была нестерпима. Люк оказался не заперт, и, откинув крышку, Александр наклонился над задымленной башней. Осокин видел, как радист, надсаживаясь, потащил кого-то из танка, и, бросив пулемет, подбежал помочь. Пули ударили в броню башни, и Безуглый, прижимая к себе дымящееся тело в черном комбинезоне, скатился вниз с трехметровой высоты. Водитель подскочил к нему, вместе они принялись забрасывать лежащего человека землей.

— Кто это? — крикнул Осокин, голыми руками сбивая пламя.

— Комбат, — хрипло ответил радист.

— А Олег? — дернулся водитель, только сейчас вспомнивший, что в башне сидело двое.

— Убит, — глухо сказал Александр. — Снаряд прямо сквозь него прошел, не смотри.

— Хлопцы, вы живы?

К танку подбежала группа красноармейцев во главе с лейтенантом. Похоже, в этот раз пехота пошла вперед, несмотря ни на что.

— Живы, — устало ответил радист, подхватывая командира под руки.

— Цэ гарно. Взвод, за мной! За Родину!

Бойцы побежали дальше, катя за собой «максим», цепь прошла мимо танкистов, Безуглый едва успел остановить санитара. Усатый седой дядька осмотрел залитое кровью лицо старшего лейтенанта, потом срезал прогоревший комбинезон.

— Ничего ему не сделается, — пробурчал он. — Не ранен даже, контужен. Кровь, поди, не его. Я вот ему ожоги перевязал, как придет в себя — сведите в медсанбат, а то шкура слезет и мясо загниет.

Он поднялся и побежал вслед за остальными.

* * *

Тихомиров опустил бинокль.

— Итак, до дороги мы не дошли пять километров. К гаубицам осталось по двадцать выстрелов, к дивизионным — полбоекомплекта. И мы лишились танков. 732-й небоеспособен, 717-й комплектен на шестьдесят процентов. Вот такие дела, Валерий Александрович. Что там с подкреплениями? — повернулся он к Алексееву.

— Корпус обещает на завтра два маршевых батальона, — худое лицо начштаба осунулось еще больше. — Снаряды будут ночью. Мин не будет.

— Понятно, — вздохнул комдив. — А что с танкистами, выяснили?

— Батальон потерял шесть машин, — мрачно ответил майор. — Осталось два легких танка, и в ремонте один средний и два легких.

— А… — полковник помедлил, — а командный состав?

— Исполняющий обязанности командира батальона старший лейтенант Петров жив, хотя и получил ожоги, — сказал Алексеев. — Батальонный комиссар Беляков… Погиб.

— Это он был в КВ? — тихо спросил Васильев.

— Так точно.

— Я так и думал. — Полковой комиссар посмотрели в поле, где в спускающихся сумерках, среди смятых и сожженных хлебов мрачные, словно надгробные памятники, стояли сгоревшие танки.

Командиры стояли на окраине разрушенной деревни, где располагался КП 717-го полка, и вглядывались в поле, словно надеясь разглядеть за ним насыпь железнодорожного полотна. Эта дорога для них уже давно перестала быть просто линией на карте. Тысячи людей погибли, пытаясь прорваться к стальной нитке, и тысячи погибнут еще. Немцы делали все, чтобы не пропустить дивизию к «железке», они понимали, почему русские рвутся к дороге.

— Завтра мы должны пройти эти пять километров любой ценой, — прошептал Тихомиров.

Позади часовой кого-то окликнул, но потом, узнав, сказал: «Проходите, товарищ капитан».

— А вот и разведка, — не оборачиваясь, произнес комдив. — Давай, Паша, чем порадуешь?

Чекменев в застиранной гимнастерке с наспех пришитыми петлицами, с неизменным ножом и ППД за плечами подошел к комдиву и вскинул ладонь к виску.

— Только без всех эти «разрешите…» и прочего, — поднял руку Тихомиров. — Когда ты обращаешься по всей форме, у меня такое чувство, что ты надо мной издеваешься…

Полковник посмотрел в глаза командиру разведбата, и улыбка сползла с его лица.

— В чем дело, Павел? — тихо спросил он.

Чекменев покосился на комиссара и негромко сказал:

— Пятнадцать минут назад мной был завершен опрос пленных. Среди них был один фельдфебель… — разведчик запнулся. — Он не из двадцать первой пехотной дивизии. Он из семнадцатой танковой дивизии. Знак, который мы видели на грузовике, — это опознавательный семнадцатой танковой.

— Так, — комдив помолчал, собираясь с мыслями… — Понятно. А что он делал у нас?

— Его послали с отделением для рекогносцировки. По его словам, сюда уже переброшены две роты противотанковых орудий.

— Понятно, — голос Тихомирова звучал спокойно, даже слишком спокойно. — Кто еще об этом знает?

— Только вы и я, — ответил разведчик.

— Хорошо, — кивнул комдив. — Товарищ майор, сообщите в штаб корпуса. Лично. Я надеюсь, товарищи, вы понимаете, что больше об этом никто не должен знать.

— Есть, — ответил начштаба.

— Противотанковые и дивизионные орудия выдвинуть в боевые порядки 717-го и 715-го полков. Зенитные орудия подтянуть к штабу дивизии — это мой резерв. Бронебойные к тридцатисемимиллиметровым автоматам у нас есть?

— Насколько мне известно, есть, правда, ограниченное количество, — сказал Алексеев.

— Хорошо, их тоже к штабу. И чтобы при каждом был грузовик, берите откуда угодно.

— Постойте, постойте Василий Семенович, — вмешался комиссар, — Но если немцы перебрасывают сюда танковую дивизию, разве нам не следует перейти к обороне?

Тихомиров достал из портсигара папиросу и закурил, глядя на горящее поле.

— Если командование корпуса прикажет — перейдем к обороне. Но, думаю, они этого не сделают.

— Почему? — насторожился Васильев. — Ведь если немцы перебросят…

— Если мы перейдем к обороне, немцы ничего никуда не перебросят, — прервал его комдив. — Если мы перейдем к обороне, они с радостью сделают то же самое, а танки используют с пользой в другом месте. Например, добьют одиннадцатую армию.

— Вы хотите сказать… — даже в сумерках было видно, как побледнел комиссар.

— Я хочу сказать, — Тихомиров повернулся и посмотрел прямо в глаза политработнику, — я хочу сказать, что немцы приняли нас всерьез и перебрасывают танковую дивизию, чтобы разделаться с нами. Должен сказать — я польщен. Мы все должны быть польщены. И я, мать их, сделаю все, чтобы оправдать их высокое фашистское доверие, понимаете?

— Но мы же… Мы же не можем победить! — Казалось, комиссар никак не мог взять в толк, о чем говорит его комдив.

— Никто не говорит о победе, — угрюмо ответил полковник, и начштаба кивнул, словно подтверждая его слова. — Мы просто сделаем все, чтобы эти сволочи не зря получили свои ордена, как их там…

— «Железные кресты», — подсказал Чекменев.

— Вот-вот. Если по нас ударит танковая дивизия, думаю, от триста двадцать восьмой останутся рожки да ножки. Но до тех пор, пока их танки не появятся перед нами, люди должны быть уверены, что мы наступаем с целью выйти к дороге, вы понимаете меня, Валерий Александрович? Иначе… Ну, вы не маленький, должны знать.

— Понимаю… — тихо сказал комиссар, затем вдруг, словно спохватившись, встал по стойке «смирно» и отчеканил: — Так точно!

* * *

Петров проснулся от монотонной дерущей боли в спине. Как видно, во сне он перевернулся и прижал обожженное место. Старший лейтенант медленно, чтобы не потревожить ожог, поднялся и посмотрел по сторонам. Уже темнело, и он тихо выругался: Безуглый, который должен был разбудить его в пять вечера, как видно, решил дать командиру поспать.

— Как спина, товарищ старший лейтенант?

Осокин сидел рядом, подкладывая сухие ветки в маленький костерок. Над костерком на паре веток был прилажен закопченный чайничек. Вообще говоря, открытый огонь был вопиющим нарушением правил светомаскировки, но указывать на это у Петрова просто не было сил.

— Чай нам выдали… На всех, — тихо сказал водитель. — Саша сказал, если очень крепко заварить — боль снимает.

— А где он сам? — спросил комбат.

— К Рогову пошел, насчет «тридцатьчетверки» узнавать, которая в ремонте. — Осокин замолчал и уставился в огонь.

— Страшно, Вася? — спросил старший лейтенант.

— Страшно, Иван Сергеевич, — просто ответил водитель. — Олежку снарядом пополам порвало.

Оба замолчали.

— Только вы не это… Не беспокойтесь, — продолжил мехвод. — Я тут сидел вот, думал. Комиссар правильно говорил — чем на своей земле прятаться, я лучше…

Он замолчал.

— Только я не знаю, товарищ старший лейтенант. Когда в нас попали, я не помню, как снаружи оказался. Может так выйти, что я так испугаюсь, что себя помнить не буду.

— Это со всяким может случиться, — хрипло сказал Петров. — А как Михаил Владимирович…

— Сгорел. Со всем экипажем, — ответил Осокин. — Ничего не осталось.

— А лейтенант Бурцев?

— Убит.

— Ну хоть кто-то остался? — прошептал старший лейтенант.

— Лейтенант Турсунходжиев — у него танк целехонек, и еще кто-то из его взвода.

— Значит, из всего батальона — три машины, — прошептал Петров. — Что же мы завтра делать будем…

Лейтенант Волков, 2 сентября 1941 года, 7 ч. 05 мин. — 10 ч. 12 мин.

Маршевые батальоны вошли в Ребятино в семь утра. Ночной марш вымотал людей, но, несмотря на усталость, а может, как раз из-за нее, роты шли ровно, никто не отставал, и Волков был уверен, что в его роте все на месте. Лейтенант был уверен, что в деревне людям дадут передохнуть, но когда из тумана перед ними встали черные русские печи в завалах из обугленных бревен, он понял, что ни о каком отдыхе не может быть и речи. Всю ночь бойцы шли молча, но теперь, при виде такого страшного разорения, в батальонах поднялся глухой ропот. Отвратительный, сладковатый запах разлагающихся трупов заставлял дышать ртом, даже человеку, далекому от военного дела, было ясно, что здесь еще недавно шел жестокий бой. Улицы были изрыты воронками и завалены всяким мусором, поэтому батальоны прошли через пустырь, мимо двух сгоревших танков, и остановились на окраине, рядом с окопанной и замаскированной батареей дивизионных пушек. Майор велел располагаться на привал, а сам ускакал докладывать о прибытии. Волков отлично понимал, что если он позволит людям лечь, или хотя бы сесть, поднять их будет уже трудно, поэтому, невзирая на открытое возмущение, приказал ждать стоя. Майор вернулся через пятнадцать минут, но уже не верхом, а в автомобильчике, в сопровождении лейтенанта и капитана. Не без труда построив смертельно уставших бойцов, он сообщил им, что батальоны расформировываются, а роты будут использованы для пополнения частей. Так рота лейтенанта Волкова оказалась в расположении 732-го полка.

Полк, выведенный с передовой для пополнения и переформирования, располагался на опушке леса. Волков, успевший выяснить у артиллеристов, что 732-й полк в дивизии считается самым боевым, ожидал увидеть стройную систему обороны, предбоевое оживление бойцов, организованно занимающих позиции. Вместо этого перед ротой предстали наспех вырытые стрелковые ячейки, соединенные кое-где неглубокими, даже не по пояс, ходами сообщения. В окопах спали, укрывшись шинелями и натянув на уши пилотки, обросшие, грязные люди. Разочарованность лейтенанта несколько смягчилась, когда Берестов вполголоса указал ему, что, несмотря на весь свой затрапезный вид, красноармейцы спят в обнимку с винтовками и оружие у них в полном порядке. Командир полка, молодой, лет тридцати — тридцати трех, майор, не стал слушать доклад Волкова, а просто сообщил, что рота поступает в распоряжение командира второго батальона капитана Асланишвили, что атака намечена на восемь сорок и что лейтенанту следует поторопиться занять свое место, потому что в бою любое отставание будет рассматриваться как трусость со всеми вытекающими из этого последствиями. Комроты несколько опешил от такой прямоты, но тут в блиндаж спустился невысокий, еврейского вида батальонный комиссар в круглых очках, и сказал, что проводит вновь прибывших к Георгию.

Выйдя на воздух, комиссар, действительно оказавшийся евреем, попросил, не приказал, а именно попросил товарища лейтенанта не обижаться на комполка, объяснив, что тот только два дня как вступил в должность, причем при весьма трагических обстоятельствах, и из-за этого немного резок с людьми. Затем политрук представился, назвавшись Валентином Иосифовичем Гольдбергом. Рассмотрев комиссара поближе, лейтенант отметил для себя старый, времен Гражданской, орден Красного Знамени, повязку на голове, простреленную фуражку и немецкий автомат. Перехватив взгляд, обращенный на трофейное оружие, Валентин Иосифович усмехнулся:

— Как раз для меня оружие, я же слепой, как крот. На пятьдесят метров целиться не нужно, знай себе, веди строчку, а дальше все равно не увижу.

Внезапно он посерьезнел.

— Вы, товарищ Волков… Кстати, как вас зовут?

— Александр, — ответил лейтенант.

— А по батюшке?

— Леонидович, — еще больше удивился Волков.

— Александр и Леонид — видите, какие два победных имени, — улыбнулся комиссар. — Так вот, Александр Леонидович, вы сами, судя по медали, пороху уже понюхали, а вот люди ваши?

— За исключением командиров первого и второго взводов — все в первый раз, четко сказал лейтенант.

— Нда-а-а, трудненько вам сейчас придется, — протянул Гольдберг. — Коротко сказать, артподготовки у нас как таковой не будет, так, полковые постреляют, больше для порядка. Зато пойдем с танками. Машин, правда, всего три, но зато люди — надежней не бывает. Как говорится, «гвозди бы делать из этих людей». С их комбатом мы четвертый день воюем. Так, мы уже пришли. Здравствуй, Георгий.

Комбат второго батальона, здоровенный осетин с яростным усами, сидел под деревом и наблюдал, как боец набивает патронами диск ППД. Левый рукав гимнастерки с капитанскими петлицами был оторван, открывая замотанные грязными бинтами руку и плечо.

— Здравствуй, дядя Валя, — улыбнулся комбат. — Извини, что не встаю, голова немного кружится.

— Как рука? — спросил Гольдберг.

— Распухла немного и ноет.

— Тебе нужно в медсанбат, — сердито сказал комиссар. — Не мальчишка ведь, гангрену еще подхватишь.

— А на кого я батальон оставлю, Валентин Иосифович? — спокойно ответил капитан. — Не беспокойся, сегодня вечером пойду. Это что за молодой джигит с медалью?

— Это наше пополнение, лейтенант Волков Александр Леонидович. К тебе с ротой. Товарищ Волков, это ваш комбат, Георгий Александрович Асланишвили.

— Здравствуй, Саша, — комбат протянул широкую ладонь с въевшейся копотью.

— Здравствуйте, Георгий Александрович, — рукопожатие капитана было крепким, несмотря на ранение.

— Давай, рассказывай, рота полного состава?

— Так точно, — ответил Волков.

— Вооружены?

— Винтовки, полный боекомплект, — лейтенант помялся, — ручных пулеметов всего три, по одному на взвод. Гранат противотанковых нет, только Ф-1.

Асланишвили махнул рукой:

— Гранаты будут. С пулеметами ничем помочь не могу, добывайте у немцев. Пулеметы у них хорошие, у меня в батальоне три штуки уже. Значит, слушай диспозицию, лейтенант, она простая. Видишь — поле неубранное? Да, отсюда не видно, сейчас закончу — сползаешь. По ржи аккуратно выдвигаешься на исходный, исходным у нас граница сжатого. Наши пушкари выстрелят, что там у них осталось, а осталось у них, сразу скажу, мало. Одновременно танки старшего лейтенанта Петрова выйдут из леса, они тут метрах в ста засели. Постарайтесь не попасть под гусеницы, им из своих коробок ни черта не видно.

Где-то в поле дал длинную очередь пулемет, звук очереди был незнакомый, рокочущий, темп стрельбы явно выше, чем у ДТ.

— Нервничают гады, — усмехнулся комбат. — Вот так, Саша, звучит их молотилка, машина, надо сказать, страшная… Ага, а вот и броня наша…

На поляну вышел высокий танкист в танкошлеме и изодранном черном комбинезоне, от которого явственно несло гарью. Лицо командира было угрюмым, казалось, он устал какой-то смертной усталостью, но больше всего Волкова поразили его глаза — потухшие, мертвые. Лейтенанту еще не приходилось встречать людей с таким взглядом.

— Здравствуй, Жора, здравствуйте, Валентин Иосифович, — тусклым голосом сказал командир, осторожно опускаясь рядом с Асланишвили.

— Как спина, Ваня? — мягко спросил Гольдберг.

— Нормально, — ответил танкист и покосился на Волкова.

— Пополнение, — коротко объяснил Асланишвили.

— Лейтенант Волков, — представился Александр.

— Старший лейтенант Петров, — глухо сказал танкист. — Комбат уже предупредил, что вы идете с нами?

— Так точно!

— Ну, раз так, запомните одно правило, — голос танкового командира был спокойным, даже невыразительным. — От моих танков — не отрываться. Стреляют, убивают — мне все равно, держитесь рядом. Заляжете или отстанете — если останусь жив, найду после боя и сам пристрелю.

«Что-то все мне сегодня расстрелом грозят», — с раздражением подумал лейтенант.

— Постараемся не отстать, — сдержанно ответил он.

— Держитесь вплотную к нам, мы поедем медленно. — Петров повернулся к Асланишвили: — Георгий, никаких изменений?

— Все по-старому, Вано, — устало сказал Асланишвили.

— Хорошо, — старший лейтенант неуверенно поднялся. — Пойду к своим.

Приволакивая ноги, танкист ушел обратно.

— Полспины в ожогах, — пробормотал Гольдберг. — Как держится? Ладно, товарищ лейтенант, пожалуй, пойдемте и мы, надо бы еще перед вашими бойцами выступить.

Выступление комиссара было кратким. Поздравив красноармейцев с тем, что отныне они являются третьей ротой героического второго батальона не менее героического 732-го стрелкового полка, Валентин Иосифович выразил надежду, что никто не опозорит это высокое звание. Рота получила противотанковые гранаты по десять на взвод, вслед за этим Волков обрадовал своих людей, сообщив, что в атаке их поддержат танки. Танки бойцы видели только в кино и на плакатах, поэтому это известие не столько обрадовало красноармейцев, сколько озадачило. Комиссар посмотрел на часы и заметил, что начало атаки — через какие-то двадцать пять минут, так что пора выдвигаться на исходные. Поле отделяла от опушки только проселочная дорога, бойцы, пригнувшись, выходили из леса и ныряли в ржаное море. Высокий, по грудь человеку, хлеб скрывал красноармейцев, что бежали, едва не цепляя штыкам землю. Однако комроты отчетливо понимал, что гитлеровцы прекрасно видят, как колышется при полном безветрии рожь. До линии немецких окопов было триста метров сжатого поля — как раз дистанция пулеметного огня, и их ответ не заставил себя ждать. Длинная очередь прошлась по ржи, срубая колосья, послышались стоны раненых. Ни о какой скрытности речи уже не шло, и лейтенант заорал:

— Ложись! Ползком вперед!

— Ложись! На пузо, сукины дети! — продублировал команду Медведев.

— По-пластунски, марш вперед! — Берестов был спокоен, словно на учениях.

Упав на живот, лейтенант пополз вперед, стараясь не черпнуть стволом ТТ сухую землю. Больше всего он боялся, что солдаты потеряют ориентировку, начнут ползать кругами или отстанут. Волков постоянно оглядывался, но зеленые каски держались цепко, не отставали, потные лица бойцов облепила грязь, они тяжело дышали, но упрямо ползли за командиром. Конечно, командиру роты не положено ползать на животе впереди своих людей, он обязан руководить боем с командного пункта, управляя взводами, ротным тылом и приданными средствами. Однако все пошло к черту с самого начала — лейтенант даже не смог как следует обсудить с комбатом свои действия в предстоящем бою. Иди вперед, выбей немцев из окопов, закрепись там, не давай гадам сбить тебя обратно, ни слова об артиллерийской поддержке, о связи, никаких средств усиления. Конечно, были танки, но угрюмый старший лейтенант, похоже, сам рассматривал пехоту в качестве своего средства усиления…

Впереди засветлело, и Волков понял, что до границы сжатого поля осталось метров пятнадцать.

— Стой! — заорал он, привстав, чтобы было дальше слышно.

Немцы немедленно отреагировали, показав, что лейтенанта Волкова не только слышно, но и вполне себе видно. Комроты едва успел упасть обратно, на голову ему посыпались выбитые пулями зерна. Оставалось надеяться, что никто в горячке не выполз на открытое место. Послышался противный свист, и среди колосьев захлопали разрывы, похожие на разрывы ручных гранат. «Пятидесятимиллиметровые, — определил Волков. — Черт, они мне так людей повыбьют до атаки». И в этот момента сзади ударил залп. Три «полковушки» — не бог весть какая мощь, но сейчас лейтенанту показалось, что грохочет по меньшей мере корпусная артиллерия. Впереди встали видимые даже сквозь рожь столбы взрывов. Батарея дала десять залпов, после каждого артиллеристы вносили поправки, меняя точку наводки. Редкие разрывы прошли пунктирам по линии немецких траншей, но Волков уже не обращал на это внимание, встревоженно прислушиваясь к реву и лязгу, доносившемуся сзади. В том, что танкисты мало что видят из своей коробки, он убедился еще на финской.

— Аккуратней смотрим, чтобы под гусеницы не попасть, — крикнул он.

Оглушительно лязгая растянутыми траками, ревя дизелем и выбрасывая клубы вонючего дыма, в пяти метрах от лейтенанта прошла «тридцатьчетверка», медлить было нельзя.

— Р-р-роота! За Родину! За Сталина! — Больше всего он боялся, что сорвет голос, но глотки хватило доорать до конца: — Зааа мно-о-ой!

Он поднялся, взмахнул пистолетом и бросился вслед за танком.

— Урррааааа!

Слаженный рев взвода Берестова подхватили остальные, и рота поднялась в свою первую атаку. Танки шли со скоростью десять километров в час, и чтобы не отстать, приходилось бежать. Триста метров… Ручные пулеметы немцев открыли огонь, пули выбивали фонтаны пыли, солдаты падали, поднимались, но некоторые оставались лежать в странных, неудобных позах. Двести пятьдесят… Легкий танк слева от лейтенанта резко остановился, над моторным отделением заплясали языки пламени. Из башни выскочили два человека в черных комбинезонах, и, открыв передний люк, потащили из разгорающейся машины третьего. Двести метров… Т-26 справа замер, левая гусеница вдруг оказалась на земле, сверкая вытертым металлом, и машина осела на борт, тележки шасси зарылись в песок. Подбитый танк развернул башню, его сорокапятка зло тявкнула. Сто пятьдесят метров… Лейтенант не видел, как отлетели куски дерна, прикрывающие амбразуру ДЗОТа, но когда фланкирующий пулемет ударил вдоль цепи, выкашивая людей, он инстинктивно упал, пропуская над собой смертоносные очереди. Немцы, как видно, построили эту огневую точку еще вчера, и сейчас пулемет на станке бил роте во фланг, прижимая к земле, не давая подняться и сделать последние триста шагов до траншей. Со стыдом Волков смотрел, как «тридцатьчетверка» уходит вперед, как старший лейтенант Петров, повернувшись в люке, что-то бешено кричит, тряся кулаком. Танкист выдернул из кобуры наган, несколько раз выстрелил в сторону пехотинцев и скрылся в башне, закрыв люк. Пулемет он так и не заметил. Полковые пушки успели дать один пристрелочный залп, когда заговорили немецкие орудия. На открытую позицию обрушился град стопятимиллиметровых снарядов, уничтожив одну из «полковушек» и повредив две других. 732-й полк остался без артиллерии. Танк, свирепствовавший в глубине немецких позиций, встал с перебитой гусеницей, танкисты вытащили лобовой ДТ, установив его в воронке, и, ведя огонь из негр и из спаренного пулемета, не подпускали немцев к машине.

Волков лежал, в бессильной ярости наблюдая, как немцы начали закидывать лежащую роту минами. Он не заметил, как справа подполз Берестов.

— Знаете, товарищ лейтенант, — крикнул прямо в ухо командиру бывший белогвардеец. — По своему опыту скажу — если мы еще пять минут пролежим, людей будет уже не поднять! И тогда они нас тут просто уничтожат!

Скрипнув зубами, Волков уперся рукой в землю, готовясь встать, но старший сержант с неожиданной силой прижал его к земле.

— Не глупите! Подниматься вести роту — это верная смерть. Надо подавить пулемет!

Лейтенант лихорадочно огляделся. Ближе всего к ДЗОТу, практически в мертвой зоне находился взвод Медведева, но огневую точку из окопов прикрывал ручной пулемет, и люди старшины были прижаты к земле вместе со всеми. И все же, если кто и сможет подобраться к пулеметному гнезду, то это они.

— Рота! — заорал лейтенант, надеясь, что бойцы еще не потеряли голову от страха. — По амбразуре — огонь! Старшина Медведев — выделить группу гранатометчиков для уничтожения пулемета!

Люди услышали его, и хотя далеко не все смогли заставить себя поднять голову от земли, все же часть роты начала стрелять по амбразуре. В ответ из траншей немцы открыли ураганный огонь. Трое бойцов медведевского взвода внезапно поднялись и бросились к ДЗОТу. Двое рухнули, не пробежав и сорока шагов, один — убитый, второй — спасая жизнь. Но третий, красноармеец Холмов, каким-то чудом успел подобраться к пулеметному гнезду на двадцать метров. Упав на бок, он вытащил из сумки гранату и, действуя строго по наставлению, метнул ее по дуге в амбразуру, вслед за первой «лимонкой» последовала вторая. Обе разорвались перед самой амбразурой, и пулемет замолчал. Из траншей стреляли по-прежнему, но главная угроза была снята. Волков вскочил и, взмахнув пистолетом, закричал:

— Рота! За мной!

Он сделал несколько шагов, краем глаза замечая, что бойцы начали подниматься. Медведев встал, сжимая винтовку в правой руке и уже собрался крикнуть своим людям следовать за ним, когда помимо воли его взгляд оказался прикован к подавленному, казалось бы, ДЗОТу. То ли шевеление, то ли отблеск в амбразуре, но старшина, повинуясь какому-то чутью, не своим голосом заорал:

— Ложись!

Оживший пулемет ударил длинными очередями, выкашивая тех, кто не успел залечь. Холмов в ужасе обернулся и увидел, как, сбитые пулями, падают красноармейцы его взвода. Страшное чувство вины обрушилось на Валентина Васильевича. Этих людей убил он, это он не смог попасть гранатой в амбразуру, не подобрался ближе, чтобы бросать наверняка. Холмов встал во весь рост.

— Да что он делает! — в бешенстве крикнул Волков, глядя, как историк даже без винтовки идет к ДЗОТу.

— Ложись, доцент! — крикнули из цепи.

Пуля ударила Холмова в плечо, выплеснув кровью, и он побежал. Пятнадцать метров… Десять… Пули выбивали фонтаны земли, но он, словно заговоренный, бежал вперед. Еще пять метров… Вот он, ДЗОТ. На глазах у онемевших красноармейцев, на глазах у комбата, на глазах у поля, леса, России, красноармеец Валентин Васильевич Холмов упал на амбразуру, закрывая собой роту.

Волкову показалось, что над полем вдруг установилась оглушительная тишина, выстрелы, разрывы, крики где-то справа — он перестал это слышать. Глаза людей были прикованы к залитой кровью, изорванной фигуре, лежащей на ДЗОТе, казалось, что Холмов вцепился в землю, чтобы его нельзя было сдвинуть с амбразуры.

— ВАЛЬКА!!! — Дикий крик разбил оцепенение.

Красноармеец Шумов, рабочий тридцати лет от роду, встал, сжимая в руке винтовку. Волков почувствовал это — ярость, стыд, гордость и еще какое-то чувство, от которого на глаза выступали слезы и в горле стоял комок. Эта бешеная смесь словно подбросила людей, вздернула их на ноги, заставляя забыть о страхе смерти.

— Ррооотааа! — Лейтенант услышал звериный рык и с ужасом и восторгом понял, что это кричит он сам. — За Родину!

Они бросились вперед.

— За Сталина!

Траншеи взорвались выстрелами, но теперь это уже не имело никакого значения.

— За Холмова!

Волна людей с ревом ворвалась в окопы. В узких извилистых траншеях начался страшный, беспощадный бой, где одна сторона отчаянно оборонялась, борясь за свою жизнь, а другая шла вперед, огнем, штыком и прикладом уничтожая все на своем пути. Красноармейцы словно забыли, что их тоже можно убить, и бросались вперед, на штыки и пули, убивая немцев одного за другим. Старший лейтенант Петров, лихорадочно менявший диск в пулемете, вдруг обнаружил, что ему больше не в кого стрелять — немцев, что ползли к танку с минами, перекололи штыками. В считаные минуты все было кончено, из гитлеровцев спаслись лишь те, кто бежал из окопов в самом начале боя. Люди тяжело дышали, возбуждение схлынуло, и на его место пришла одуряющая усталость. Красноармейцы сидели, прислонившись к стенкам окопов, прямо среди трупов. Волков прошел вдоль траншеи, ободряя людей, заставляя встать, собрать трофейное оружие. Берестов уже поднял свой взвод и начал обустраиваться в немецких окопах, выбросив из них трупы гитлеровцев. Лейтенант подошел к ДЗОТу, возле которого стояли бойцы медведевского взвода. Старшина и Шумов осторожно подняли изорванное тело Холмова и положили на плащ-палатку. Волков почувствовал, что кто-то подошел сзади, и обернулся. Рядом стоял командир танкистов и молча смотрел, как красноармейцы поднимают тело.

— Ну, хватит толпиться, — хрипло сказал лейтенант, обращаясь к бойцам. — Одна мина — и на вас на всех похоронки писать. Быстро в окопы, они сейчас могут в контратаку пойти.

Повинуясь приказу, красноармейцы заняли траншею, Медведев приказал собрать трофейное оружие. Шумов остался сидеть рядом с телом Холмова. Комроты повернулся к старшему лейтенанту:

— А у вас как, товарищ Петров?

Танкист все так же молча вытащил из-за пазухи кисет и принялся сворачивать козью ногу. Закурив, он посмотрел в сторону своей машины, от которой доносились удары по металлу, мат и крики.

— Сейчас вместе с вашими ребятами гусеницу срастим, и можно дальше воевать, — он выпустил струю дыма. — Я должен извиниться перед вами. Там, на КП у Асланишвили, я был неоправданно резок.

Он повернулся и, шаркая, пошел к своему танку. Волков посмотрел ему вслед и повернулся к Шумову:

— Шумов, идите ко взводу. Валентина мы вечером похороним.

— Он книгу хотел написать, — невпопад ответил красноармеец. — Он мне говорил…

— Идите ко взводу, — мягко повторил лейтенант. — Скоро может быть еще одна атака.

Полковник Тихомиров, 2 сентября 1941 года, 10 ч. 15 мин.

Комдив поднял бинокль к глазам и снова посмотрел в сторону железной дороги. До нее оставалось каких-то полтора километра, но полковник уже знал, что дивизии не суждено их пройти. Двадцать минут назад над полем боя появился немецкий самолет непривычной, двухфюзеляжной конструкции. По тому, как медленно он кружил над позициями дивизии, Тихомиров сделал вывод, что это разведчик и артиллерийский корректировщик. А значит, немецкого контрнаступления можно было ждать с минуты на минуту. Зенитчики отогнали самолет, но это уже ни на что не влияло. Он повернулся к начштаба:

— Вы выполнили то, что я вам приказал, товарищ майор?

— Так точно, — ответил Алексеев. — Люди из тыловых подразделений направлены в стрелковые батальоны.

— Невелико усиление — сапожники, ездовые да писари, — пробормотал комдив, — но больше у нас ничего нет. Ладно, Семен Александрович, идите в штаб, похоже, они начнут с минуты на минуту. Пашины головорезы донесли, что слышен шум моторов. Полагаю, это танки.

Майор козырнул и пошел к наспех построенному блиндажу, в котором размещался новый командный пункт. Комдив снова поднял бинокль, словно надеясь увидеть немецкие машины.

— Когда в 20-е мы жили в коммуналке, нашим соседом был пожилой счетовод, бывший учитель гимназии, — сказал он вдруг, не оборачиваясь, — у него была крохотная комнатенка, одну половину занимала кровать, а другую — полки с книгами. Сотни книг. Он давал их мне почитать.

Комиссар не очень понимал, с чего это комдива вдруг потянуло на воспоминания, но инстинктивно почувствовал, что наступил тот момент искренности, когда человек раскрывает свою душу.

— У него было много книг по войне восемьсот двенадцатого года. С Наполеоном, — уточнил полковник на случай, если комиссар не знает, с кем воевали в тысяча восемьсот двенадцатом году. — Мне запомнилась одна легенда о генерале Кульневе…

Васильев находился в затруднении. С одной стороны, все эти рассказы о старорежимных гимназиях и царских генералах, мягко говоря, попахивали. С другой стороны, комиссар не мог не ценить откровенности комдива.

— Кульнев был хорошим командиром, — продолжал Тихомиров. — Храбрым, умелым, дерзким. Кроме того, он любил и понимал солдат, одевался в простой мундир. В последнем сражении ему ядром оторвало ноги, и тогда он сорвал с шеи генеральский орден и бросил солдатам со словами…

Полковник замолчал, словно вспоминая, и медленно проговорил:

— «Возьмите! Пусть неприятель, когда найдет труп мой, примет его за труп простого солдата и не тщеславится убиением русского генерала».

Комиссар молчал, понимая, что раз Тихомиров затвердил фразу наизусть, она много для него значит. Комдив повернулся и посмотрел в глаза комиссару:

— Надеюсь, Валерий, что, если меня убьют, вы сделаете для меня то же самое и не дадите им тщеславиться.

Комиссар молча кивнул. Полковник глубоко вздохнул и уже обычным голосом спросил:

— Это правда, что у Асланишвили кто-то закрыл собой амбразуру?

— Да, — кивнул комиссар, — красноармеец Холмов, из пополнения. Я уже сообщил об этом в штаб корпуса. Естественно, он погиб.

— Хорошо. Красной Звездой я сам имею право награждать — представим посмертно, в корпусе еще когда решат. — Он вдруг усмехнулся и зло сказал: — А вот хрен им, а не Россия, даже если по нас пройдут. Верно, Валера?

— Верно, Вася, — улыбнулся комиссар.

Старший лейтенант Петров, 2 сентября 1941 года, 12 ч. 55 мин. — 13 ч. 2 мин.

Немцы нанесли удар ровно в полдень. Залпов никто не услышал, но внезапно день превратился в ночь. Мощь огня, обрушившегося на позиции Тихомирова, была ошеломляющей, тысячи тяжелых снарядов перепахивали наспех вырытые окопы, рубили деревья, разносили в пыль развалины Ребятина. Артподготовка продолжалась сорок минут, и когда прекратилась, все было кончено — дивизия фактически перестала существовать. Погибли командиры 732-го и 717-го стрелковых полков, командир артиллерийского полка был убит снарядом на позициях гаубичной батареи. Дивизия потеряла почти всю артиллерию, большую часть лошадей и автотранспорта.

Сразу после окончания артподготовки немцы пошли в атаку. На полузасыпанные стрелковые ячейки, в которых, кашляя от едкого запаха сгоревшего тола, приходили в себя оглохшие, ошеломленные люди, катилось шестьдесят серых, приземистых машин. За танками двигались густые цепи пехоты. Кое-где, не выдержав этого зрелища, люди покидали окопы и бежали к лесу, но большинство с угрюмым отчаянием осталось на месте. Триста двадцать восьмая стрелковая дивизия приняла свой последний бой. То тут, то там оживали уцелевшие орудия, поставленные в боевые порядки пехоты на прямую наводку. Большинство успевало сделать несколько выстрелов, прежде чем быть уничтоженным огнем танковых пушек, но, тем не менее, три танка уже стояли неподвижно. Однако этого было мало. Основной удар пришелся на 717-й полк. Батальоны, в которых после артналета осталась едва половина бойцов, конечно, не смогли бы сдержать гитлеровцев, если бы не одно обстоятельство: перед самым началом в полк прибыли последние танки дивизии. Петров успел занять оборону на опушке небольшого леса и, хладнокровно подпустив гитлеровцев на четыреста метров, открыл огонь. Семидесятишестимиллиметровое орудие рявкнуло дважды, и два немецких танка замерли на месте.

— Кстати, командир, — с лихорадочной веселостью проорал Безуглый, ставший теперь заряжающим, — а по кому это мы лупим? Что за танки?

Он выдернул из боеукладки бронебойный и зарядил орудие.

— Т-3, — сквозь зубы ответил старший лейтенант, ловя в прицел серую лобовую плиту.

Немецкий танк остановился, водя пушкой, и Петров нажал на спуск. «Тридцатьчетверка» вздрогнула, орудие выбросило гильзу и клубы ядовитого дыма, и Безуглый снова зарядил его.

— Вася, — крикнул комбат, — меняем позицию.

Бледный Осокин задом вывел танк из кустов, и, проехав пятьдесят метров, вышел на опушку в другом месте. Немцы были в ста метрах, и экипаж понял, что отсюда им уже не уйти. Снаряд ударил в броню рядом с курсовым пулеметом. Осокин, дрожа, развернул машину и остановил танк. Грянул выстрел, и четвертая немецкая машина окуталась дымом. Не дожидаясь команды, водитель сдал назад, в «тридцатьчетверку» попало еще два снаряда — один разбил укладочные ящики на левом борту, другой срикошетировал от башни.

— Дава-а-ай, комба-а-ат, — счастливо провыл Безуглый, не обращая внимания на иссеченное отколотой броневой крошкой лицо.

Два немецких танка начали обходить советскую машину, внезапно один из них вспыхнул. Турсунходжиев, хладнокровно ждавший своего часа, выстрелил немцу в борт с пистолетной дистанции. На таком расстоянии было вполне достаточно снаряда сорокапятки, и узбек удачно попал немцу в бензобак.

— А-а-а, суки, это вам за Олега! — заорал Петров, чувствуя, что заражается безумием радиста.

Еще один выстрел, мимо. Перезарядить. Они не видели, как батальоны 717-го, воодушевленные успехом танкистов, начали действовать, отсекая немецкую пехоту, заставляя залечь, нанося ей потери. Единственное уцелевшее дивизионное орудие вступило в бой. Артиллеристы успели подбить один Т-3, прежде чем их пушка была уничтожена. Еще один танк, застрявший в окопе, подожгли пехотинцы. Турсунходжиев разбил ведущее колесо немецкой машины, Петров добил ее выстрелом в башню.

— За Белякова!

Сразу два снаряда пробили борт «тридцатьчетверки», танк наполнился дымом, но в стволе оставался бронебойный, и Петров продолжал искать цель. Поймав в прицел лоб пятившегося немецкого танка, он нажал на спуск. Смотреть, попал или нет, времени уже не было, становилось жарковато, и комбат отдал приказ:

— Снять пулеметы, покинуть машину!

Откинув люк, он вылез на башню, принял у радиста ДТ и помог вылезти ему самому. Запасливый москвич прижимал к груди три диска, четвертый был засунут за пазуху. Внизу их встретил Осокин, сжимавший в руках второй пулемет.

— Ай, Вася, какой ты молодец, взял дяде Саше любимую игрушку! — Безуглый выхватил у водителя пулемет и сунул взамен наган. — Куда теперь, командир?

Петров осмотрелся — оставшиеся пять немецких танков отползали назад, они не знали, сколько русских скрывается в лесу, и предпочли не рисковать. Машины Турсунходжиева нигде не было видно.

— На сборный пункт, — сказал комбат. — Там должны быть все уцелевшие. К тому же Евграфыч должен был хотя бы один танк довести.

— Два километра, — пробормотал Осокин, глядя на поле, где немцы методично уничтожали остатки 717-го полка. — Можем не успеть.

— Должны успеть, — ответил Петров.

На одном из подбитых немецких танков открылся башенный люк и высунулась голова в черном кепи. Безуглый вскинул пулемет и дал короткую очередь, немец нырнул обратно.

— Сиди, сволочь, — удовлетворенно сказал радист. — Бегом успеем. Не боись, комбат, если что, мы тебя потащим. Вася, возьми у старшего лейтенанта орудие, он и себя-то еле носит.

— Не дождешься, — усмехнулся Петров. — Ладно, пошли отсюда.

Капитан Асланишвили, 2 сентября 1941 года, 13 ч. 19 мин.

Комбат захрипел и, опершись на стенку окопа, попытался встать. В голове гудело, он ничего не слышал, и, хуже всего, — ноги подгибались, отказываясь держать капитана. Бешеным усилием воли он заставил себя стоять, опираясь грудью на бруствер. Второй роты, на позициях которой его застал обстрел, больше не было, вокруг все было изрыто воронками, повсюду валялись срубленные снарядами, измочаленные деревья. Он не знал, остался ли в живых кто-то еще, где его бойцы — отошли или лежат в окопах, засыпанные землей. Теперь это было уже несущественно. На бывшую линию обороны второй роты шли четыре немецких танка, и капитан Асланишвили должен был что-то предпринять по этому поводу. С трудом переставляя ноги, он побрел по полузасыпанному ходу сообщения к соседнему окопу. Ход не прикрывал его даже до пояса, но немцы почему-то не стреляли — то ли не заметили одинокую фигуру, то ли не хотели тратить патроны, собираясь раздавить русского гусеницами. Пехоты с ними не было, видимо, ее отсекли, а может быть, танкисты получили приказ выдвинуться вперед, не дожидаясь пехотинцев.

Добравшись до окопа, капитан мягко отодвинул в сторону труп красноармейца, и в нише, выкопанной в стенке стрелковой ячейки, нашел то, что искал — две связанные вместе противотанковые гранаты. Два «ворошиловских килограмма», как их называли бойцы. Еще пять дней назад он легко бросил бы такую связку на двадцать метров, теперь же с трудом мог удерживать ее одной рукой. Впрочем, это было не важно. Ход сообщения тянулся вдоль позиции, и капитан побрел по нему, сжимая в здоровой руке связку гранат. Немцы ехали быстро, но он уже все рассчитал и теперь, спотыкаясь, шел вперед.

Он очень любил жить, но всегда понимал, что его профессия в любой момент может потребовать расстаться с жизнью. И Асланишвили надеялся, что если придется умирать, он, по крайней мере, умрет красиво, рухнув на скаку с коня, даже в смерти не выпустив шашки. Потом началось расформирование кавалерийских дивизий, и, став пехотинцем, капитан думал, что вражеская пуля срежет его на командном пункте или когда он будет поднимать батальон в решительную атаку. В любом случае, гибель его будет геройской, на глазах у всех. Действительность оказалась совсем иной — никто не увидит, как уйдет из жизни капитан Асланишвили. Танк был уже в пяти метрах, и комбат выдернул чеку.

Лейтенант Волков, 2 сентября 1941 года, 14 ч. 35 мин. — 15 ч. 40 мин.

— Быстро, быстро, быстро! — подгоняя бойцов, кричал Волков.

Лейтенант отступал последним, то и дело оглядываясь через плечо. Третья рота, во время атаки продвинувшаяся дальше других, почти не пострадала при немецкой артподготовке. Танковая атака немцев пришлась правее, фактически бойцы Волкова оказались в стороне от боя. При первой возможности лейтенант отправил связного к комбату. Красноармеец вернулся через сорок минут, и, дергая лицом, доложил, что от второй роты не осталось ничего, на позициях первой находятся немцы. Ни комбата, ни кого-либо еще из старших командиров найти не удалось, фактически своих он не видел вообще. Бой шел уже где-то в тылу, похоже было, что рота оказалась в окружении. Немцы словно не обращали на них внимания, танки прошли метрах в четырехстах, потом проехали три мотоцикла, с одного дали пулеметную очередь, словно давая понять: «Знаем о вас, помним, просто вы нам пока не нужны». Во взводах росло напряжение, и лейтенант принял решение посоветоваться с комиссаром.

Гольдберг появился в роте почти сразу после атаки, обмундирование комиссара было в пыли и грязи, повязка сорвана. Записав данные Холмова, политрук отправил сообщение в штаб дивизии, сказав, что о таком подвиге нужно говорить как можно больше. Пройдя по окопам, комиссар поговорил с людьми, дал пару советов по захваченным немецким автоматам, развел руками, когда спросили про пулемет. Волкова несколько беспокоило, что произойдет при встрече Берестова и Гольдберга, но бывший белогвардеец был абсолютно спокоен. Зато политработник, проходя мимо командира первого взвода, словно споткнулся и как-то странно посмотрел на старшего сержанта. Рота углубила немецкие траншеи, развернув пулеметные гнезда в сторону немцев. Когда в полдень немцы нанесли артиллерийский удар, на позиции роты упало лишь несколько снарядов, видимо, выпущенных с недолетом. Потом справа загрохотало снова, 717-й полк вступил в неравный бой с немецкими танками и был почти полностью уничтожен. Стало ясно, что в конце концов у немцев дойдут руки и до волковцев. Отступать самовольно не хотелось, приказ № 270 все помнили очень хорошо. Но лейтенант понимал, что еще немного, и немцы наконец обратят на них внимание, и тогда рота будет просто перебита. Поделившись с комиссаром своими соображениями, он ожидал услышать решительный отказ, но, к его удивлению, Гольдберг сказал, что смотрит на вещи примерно так же. Занимая позиции в открытом поле, рота становилась мишенью. Утром, когда еще планировалось выйти к дороге, это имело смысл, но теперь ситуация в корне изменилась, и разумнее было вернуться хотя бы к опушке. Забрав раненых, трофейные автоматы и пулеметы, рота начала отступление, быстрым шагом отходя к лесу. Первым двигался взвод Берестова, в арьергарде, вместе с комиссаром и ротным двигались бойцы Медведева.

От окопов второй роты почти ничего не осталось, заваленные стрелковые ячейки, какие-то обрывки, куски человеческих тел, изуродованные, засыпанные землей трупы красноречиво говорили о мощи немецкого удара. Посреди позиции, прямо над окопом, застыл с открытыми люками подбитый немецкий танк, у машины была разорвана гусеница и выбито два катка. Стало ясно, что тут закрепиться не удастся. Внезапно раздался крик — из окопа достали перемазанную засохшей землей шашку. Гольдберг словно окаменел, затем бережно взял в руки оружие, рукавом стер грязь с ножен и рукояти.

Лейтенант приказал окапываться из расчета на круговую оборону, отправив дозоры на север и восток. Разведка вернулась очень быстро, сообщив, что лес кишит немцами. Теперь было очевидно, что дивизия разгромлена и оставаться здесь больше нельзя, следовало принять решение на прорыв. К северу и востоку от них начинались густые леса, по которым можно было идти десятки километров, но для того, чтобы выйти к ним, следовало преодолеть несколько километров открытого поля. Выйдя к восточной опушке, красноармейцы увидели колонну немецкой техники, стоявшую на дороге.

— Как у себя дома, сволочи, — пробормотал Волков, опуская бинокль. — Куда авиация смотрит?

— Я за эти дни видел наши самолеты только один раз, да и то истребители, — ответил Гольдберг. — Что будем делать, Саша, ближнюю опушку они нам отрезали.

Волков напряженно думал. В их роще было полным-полно немцев, скоро они наткнутся на роту, и тогда боя не избежать. У него осталось шестьдесят четыре бойца, правда, при пяти пулеметах, но все равно исход будет предрешен. До немецкой колонны было около восьмисот метров, до леса — полтора километра. Решение пришло быстро, и было настолько диким, что лейтенант удивился сам себе.

— В колонну по четыре, становись! — скомандовал он.

— Что вы собираетесь делать? — глаза комиссара сузились.

— Пойдем через поле, — быстро ответил Волков, — прямо у них на глазах.

— Что за бред! — взорвался политрук. — Посмотрите, там два десятка танков, бронетранспортеры…

— Именно, — кивнул лейтенант. — Причем у некоторых открыты капоты, танкисты копаются в двигателях. Возьмите бинокль, посмотрите, как они развалились, многие сняли кители. Они расслабились, Валентин Иосифович, для них бой кончился. Когда немцы увидят нас вдалеке, они, скорее всего, и пальцем не пошевелят, а если и пошевелят, то не сразу. В любом случае, это лучше, чем сидеть здесь.

Гольдберг задумался, посмотрел на колонну, затем на бойцов, что ожидали их решения, и внезапно громко рассмеялся:

— Да, Александр Леонидович, с вами не соскучишься! Если мы прорвемся, это будет самый дурацкий прорыв из всех, в которых я участвовал и о которых слышал!

Комроты быстро разъяснил свой план командирам взводов. Медведев, похоже, был ошарашен, зато Берестов, казалось, помолодел и пробормотал, что в советской молодежи проявляются гусарские замашки. До бойцов не сразу дошло, что собирается делать их командир, а когда дошло, рота возмущенно загудела. Однако Гольдбергу удалось быстро утихомирить красноармейцев, указав на то, что уж в этом лесочке им точно крышка. Подняв раненых, рота построилась в колонну.

— И запомните, — сказал лейтенант, — идем уверенно и быстро, но без команды — не бежать. Кто оставит свое место в строю — предатель, и с ним я поступлю соответственно. Ну… Шагом, марш!

Рота вышла из леса, соблюдая порядок, раненых несли в середине. В авангарде снова шел Берестов, рядом с ним шагал комроты. Колонну замыкал взвод Медведева, с которым двигался комиссар. Волков начал считать шаги. Сто, двести, триста. Немцы не реагировали. Четыреста. От колонны отделились два мотоцикла и помчались наперерез роте. Лейтенант лихорадочно соображал: немцы не могут надеяться уничтожить несколько десятков бойцов двумя пулеметами с мотоциклов. Зачем они едут? Предложить сдаться? Мотоциклы проехали перед ротой, разбрасывая белые листки, затем поравнялись с ротой и остановились метрах в двадцати. Волкова поразило выражение их лиц — на них не было ни ненависти, ни презрения, похоже, немцам было просто любопытно. Один из них посмотрел на самодельные носилки с ранеными, кивнул и громко крикнул:

— Гут! Иван, карашо! Карашо!

Немцы завели мотоциклы и умчались обратно.

Волков поднял один из листков — это был пропуск в плен, предложение сдаваться, и примитивная листовка, на которой был нарисован карикатурно-еврейского вида комиссар, стреляющий из пистолета в спины красноармейцев. На обороте эти же красноармейцы забивали комиссара прикладами и шли сдаваться, листовка обещала хорошую кормежку, одежду и прочие блага. Лейтенант хмыкнул, скомкал листок и отбросил в сторону. Рота двигалась дальше, и он продолжил считать шаги, вглядываясь в опушку леса, как пловец вглядывается в далекий берег. Тысяча шагов. Тысяча сто. Тысяча двести. Лес был уже ощутимо ближе, он уже хорошо видел отдельные деревья. Еще четыреста метров… От дороги донесся рев мотора — немцы заводили танки. Волков не стал раздумывать, собираются ли они гнаться за ними, или просто будут двигаться дальше.

— Бегом марш!

И рота побежала. Послышались сдавленные стоны раненых, мат, проклятия. Кто-то, кажется Берестов, громко крикнул: «Терпите, братцы!» Лейтенант оглянулся через плечо — от дороги к ним мчались, набирая скорость, два танка. Ударил выстрел, слева в двадцати метрах встал столб разрыва. Сердце колотилось, выскакивая из груди, но лес был уже близок, вот он, и лейтенант заорал:

— Ребята, еще немного, в лесу мы с ними на равных!

Немцы, похоже, и сами понимали это, поэтому танки остановились и открыли огонь из орудий, но второпях лишь щегольнули перелетами. Сто метров, пятьдесят… Хрипя и задыхаясь, люди вломились в кусты и, не сбавляя хода, стали продираться дальше, глубже в спасительную зеленую тень.

Полковой комиссар Васильев, 2 сентября 1941 года, 14 ч. 24 мин.

Васильев вытер лоб под фуражкой и повернулся к Алексееву:

— Семен Александрович, я считаю, что выводить людей должны вы. В конце концов, это же вы теперь командуете дивизией!

Начштаба резко отмахнулся рукой:

— Товарищ полковой комиссар, давайте смотреть на вещи реально. Здесь двести семьдесят восемь красноармейцев и командиров и два зенитных орудия. Это — не дивизия. 328-я стрелковая прекратила свое существование, немцы добивают разрозненные группы наших бойцов. В двух километрах к северу отсюда начинаются леса, которые тянутся на десятки километров. Если прорваться туда — можно выйти к своим, но кто-то должен будет прикрыть отход.

Он посмотрел в сторону поля. Бой уже прекратился, 717-й полк был уничтожен, связи с 732-м и 715-м у него не было.

— С минуты на минуту они двинутся сюда, мы выстрелим последние снаряды. Это замедлит их продвижение, они не захотят больше терять людей и технику, они вызовут артиллерийскую поддержку. Это даст вам некоторое время.

— Но…

— Никаких «но»! — крикнул майор. — Вы умеете управлять боем? И, между прочим, — он понизил голос, — ваша задача как комиссара удержать людей от бегства и сдачи, организовать их и вывести к своим. И вынести отсюда комдива и знамя дивизии.

Он повернулся к носилкам, на которых лежало накрытое шинелью тело полковника Тихомирова, убитого полчаса назад осколком снаряда.

— Но мы не получили приказа на отход… — начал было Васильев.

— Его не будет, — устало ответил начштаба. — Рация разбита, телефонной связи с корпусом нет. Немцы уже у нас в тылу. Оставаться здесь — значит обречь людей на бессмысленную гибель и плен. Вы этого хотите? Или боитесь ответственности, Валерий Александрович? Я беру на себя ответственность и отдаю приказ об отходе. У вас есть карта? Нет? Берите мою. Попытайтесь пробиться к соседям, если это будет невозможно — идите лесами на восток.

Васильев молча кивнул и обратился к бойцам:

— Товарищи, организованно берем раненых и быстро на ту сторону леса. Наша задача — проскочить поле у них под носом.

Комиссар повернулся к Алексееву:

— Не задерживайтесь.

Секунду казалось, он колеблется, затем Васильев крепко обнял майора.

— Еще увидимся. — Обернувшись, он зашагал вслед за бойцами.

Генерал-майор Генрих Штегманн, 3 сентября 1941 года, 10 ч. 47 мин.

Вдоль дороги, обгоняя грузовики и тягачи, несся малый полугусеничный бронетранспортер. С тех пор, как на Украине его автомобиль обстреляли русские окруженцы, командир семнадцатой танковой дивизии генерал-майор Генрих Штегманн предпочитал в прифронтовой зоне передвигаться на чем-нибудь посолидней. Дорога, разбитая сотнями машин, становилась все хуже, обочины и кюветы были забиты брошенными русскими грузовиками и подводами. Наконец проезжая часть сузилась настолько, что генерал приказал свернуть на поле. Бронетранспортер сбавил ход, и Штегманн смог лучше разглядеть завалы из автомобилей и телег.

— Значит, они шли всю ночь, — пробормотал он.

Несмотря на ветер и шум мотора, его начальник штаба, полковник Хаусс, услышал своего командира.

— Всю ночь и все утро, — крикнул он. — Посмотрите, они сталкивали неисправные машины с дороги танками.

— Бедный Ганс, у него не было ни единого шанса, — сказал Штегманн.

Этой ночью одиннадцатая армия русских пошла на прорыв из окружения, причем совсем не там, где ожидалось. Вместо того чтобы наносить удар в направлении Ребятино — Воробьево, навстречу наступавшей 328-й стрелковой дивизии, армия, пять стрелковых и одна танковая дивизия, ударила на Боголепово. На последних каплях горючего русские танки, поддержанные последними снарядами русских пушек, отчаянно атаковали деревню, занятую разведывательным батальоном и ротой танков его одиннадцатой танковой дивизии. Бой продолжался всю ночь, деревня была буквально стерта с лица земли. Атака следовала за атакой, и наконец под утро русская армия, свыше тридцати тысяч человек, вышла из кольца, оставив, правда, большую часть тяжелого вооружения. Танковый полк и артиллерия, застрявшие под Воробьево, не успели к деревне, и разведывательный батальон, понеся тяжелые потери, вынужден был отойти. Среди погибших был и доблестный командир батальона, гауптман Ганс Хубе.

Бронетранспортер выехал на холм, и у генерала захватило дух от открывшейся картины. Перед ним еще дымились остатки того, что было деревней Боголепово. Русские деревянные избы загорались очень легко, но здесь не осталось даже глиняных печей, которые обычно переживали любой пожар. На поле стояло полтора десятка русских танков, Штегманн даже отсюда мог определить, что большинство из них было не подбито, а просто брошено, видимо, из-за отсутствия топлива. Чуть дальше стояли подбитые немецкие танки, пять или шесть. Поле было завалено трупами в выцветших гимнастерках, но генерал по опыту знал, что здесь лежит гораздо меньше убитых, чем кажется на первый взгляд.

— Итак, они прорвались, — подытожил Штегманн. — Прорвались, пока мы возились с этой стрелковой дивизией. Шесть за одну, неплохой, черт побери, обмен. Что там у Мартина?

— Мартин докладывает, что захвачено около шестисот пленных и несколько десятков орудий, в основном неисправных, — ответил начальник штаба.

— Он готов записать в трофеи каждую раздавленную русскую пушку, — раздраженно сказал генерал. — Мартин не думает ни о чем, кроме дубовых листьев к своему Железному кресту. Знаешь, Альфред, — он не отрываясь смотрел на поле, по которому вышла из окружения русская армия, — если они найдут тело командира этой 328-й стрелковой дивизии, пусть сообщат мне — я похороню его с воинскими почестями!

Капитан Чекменев, 3 сентября 1941 года, 14 ч. 24 мин.

Чекменеву снилось, что он лежит на плоту, и река несет его вниз по течению неведомо куда. Солнце приятно согревало капитана, вода текла совершенно бесшумно, жизнь казалось прекрасной. Внезапно дикая боль пронзила ногу, и Павел Сергеевич пришел в себя.

— Осторожней, дубина, за деревья не задевай! Ему же больно! — сказал чей-то тонкий, ломающийся голос.

Теперь болела не только нога, но и голова, и капитан с трудом разлепил веки. Он лежал на самодельных носилках, которые куда-то несли два человека. Первого Чекменев видеть не мог, зато второй был прямо перед ним. Ватник не по размеру, надетый на застиранную ситцевую рубашку, маленькое грязное веснушчатое лицо. Разведчик с удивлением понял, что тому, кто его несет, никак не больше четырнадцати лет. Капитан попытался поднять голову.

— Лежите, лежите, дяденька, — сквозь зубы процедил мальчик. — Лежите, а то опять кровь пойдет, вас в ногу поранило и еще в голову. Мы перевязали, но мы ж не доктора.

Его лицо лоснилось от пота, и Чекменев подумал, что это, наверное, очень тяжело — тащить на носилках взрослого мужика.

— Вы кто? — просипел он.

— Да местные мы, — ответил паренек. — Из Воробьева. Пионеры мы, — добавил он, словно желая успокоить этим раненого.

— Оружие. Автомат мой, — хрипло сказал Чекменев.

— Автомат Наташка тащит, она впереди идет, — пояснил мальчик. — Я — Сашка, впереди Игнат. Мы в одном классе учимся. Ну, учились.

— Где вы меня нашли? — спросил капитан.

Он вдруг осознал, что не помнит ни как его ранило, ни что случилось с последними бойцами разведывательного батальона.

— Там немцев богато побито было, — помолчав, ответил мальчик. — И наших тоже. А вы в кусты отползли, раненный.

— Понятно, — тихо сказал Чекменев. — И куда вы меня теперь?

— К дяде Макару, — отозвался ломающимся баском невидимый Игнат. — К Макару Васильевичу. Помните, вы его еще насчет канав спрашивали? Я тогда с ним был, я у него связной. Мы тут партизанить немножко собираемся.

Чекменев вспомнил седого кряжистого председателя колхоза и закрыл глаза. Он будет у своих. Он встанет на ноги. Война еще не закончена… Мысли капитана путались, и он позволил себе провалиться в забытье.

Краткий словарь

ДП, «Дегтярев» — ручной пулемет Дегтярева образца 1927 года, основное автоматическое оружие стрелкового отделения. Патрон — 7,62×54 мм, масса без магазина — 8,4 кг, масса со снаряженным магазином — 11,3 кг, емкость дискового магазина — 47 патронов.

ДТ — танковый вариант пулемета ДП с металлическим прикладом и несколько иной конструкцией магазина.

КВ — тяжелый танк КВ-1 («Клим Ворошилов — 1») — основной советский тяжелый танк начального периода ВОВ. Начало производства — 1940 год, боевой вес — 43,1 т, броня корпуса и башни — 75 мм, вооружение — пушка 76,2 мм и три пулемета ДТ, двигатель — дизель В-2, мощность двигателя — 500 л. с., максимальная скорость — 36 км/ч. Из-за малой для такой тяжелой машины мощности двигателя и серьезных конструктивных недостатков, преодолеть которые к началу войны не удалось, танк был сложен в управлении и в руках неопытного водителя быстро выходил из строя.

К началу войны было произведено свыше четырехсот танков КВ, но трудности в освоении танков экипажами, отсутствие опыта применения крупных танковых соединений и неблагоприятные для РККА условия пограничных сражений свели это преимущество на нет.

Т-34, «тридцатьчетверка» — основной советский средний танк ВОВ. Начало производства — 1940 год, боевой вес — 26 т, броня корпуса и башни — 45 мм, вооружение — пушка 76,2 мм и два пулемета ДТ, двигатель — дизель В-2, мощность двигателя — 500 л. с., максимальная скорость — 52 км/ч.

Существенными недостатками танка, снижавшими его боевую эффективность, в 1941 г. были плохой обзор и недоведенность конструкции различных узлов. Всего к началу войны в приграничных военных округах было свыше 900 танков Т-34, однако, как и в случае с КВ, эффективному применению танка мешали плохая освоенность машин экипажами.

Т-26 — легкий танк сопровождения пехоты. Начало производства — 1930 год. ТТХ модификации танка образа 1933 г.: боевой вес — 9,4 т, броня корпуса и башни — 10–13 мм, вооружение — пушка 45 мм, один-два пулемета ДТ, двигатель — бензиновый, мощность двигателя — 90 л. с., максимальная скорость — 30 км/ч.

В процессе производства танк неоднократно модернизировался, однако к началу войны танк безнадежно устарел.

В батальоне Шелепина присутствуют танки как ранних, так и поздних серий.

«максим» — основной советский станковый пулемет периода ВОВ.

«маузер» — немецкий карабин K98k образца 1935 года, стандартное оружие германского вермахта. Патрон: 7,92×57 Mauser, вес — 3,92 кг, емкость магазина — 5 патронов.

Основное оружие немецкой пехоты, одна из лучших винтовок в своем классе.

«мосинка» — винтовка Мосина образца 1891/30 года. Патрон: 7, 62×54 мм, масса — 3,8 кг, емкость магазина — 5 патронов.

Основное огнестрельное оружие РККА, винтовка Мосина, несмотря на некоторые недостатки конструкции, была прочным и безотказным оружием, отлично подходящим для вооружения массовой армии.

«наган» — револьвер системы Нагана образца 1895 года. До появления пистолета ТТ — основное личное оружие РККА. Постепенно вытеснялся пистолетом, но в танковых войсках оставался наиболее массовым личным оружием, так как позволял вести огонь через бойницы танка.

«полковушка»— 76,2 мм полковая пушка образца 1927 г. Калибр — 76,2 мм, длина ствола — 16,5 калибров, масса орудия в боевом положении — 920 кг, начальная скорость снаряда — 387 м/с, углы вертикальной наводки: -5,6 — +24,5 градуса.

Артиллерийское орудие пехотного полка. Устарело еще в 30-е годы. К началу войны в РККА состояло 4708 полковых пушек образца 1927 года.

ППД, ППД-40 — пистолет-пулемет Дегтярёва, усовершенствованный вариант пистолета-пулемета ППД-34/38. Патрон — 7,62×25 мм, вес без магазина — 3,63 кг, со снаряженным магазином — 5,45 кг, емкость барабанного магазина — 71 патрон, темп стрельбы — 800 выстрелов/мин.

Отличался прочностью и надежностью, но так как при его изготовлении широко применялась станочная обработка металла, в 1941 году он был заменен более технологичным и дешевым ППШ.

ППШ-41 — пистолет-пулемет Шпагина.

РККА — Рабоче-Крестьянская Красная Армия.

СВТ — СВТ-40, самозарядная винтовка Токарева образца 1940 года. Калибр — 7,62×54, вес — 3,85 кг, емкость магазина — 10 патронов.

Самозарядная винтовка существенно повысила боевые возможности пехотинца, но требовала тщательного ухода. В руках бойцов с хорошими техническими навыками СВТ была мощным оружием.

Content

Кошкин Иван В августе 41-го. Когда горела броня

АЛЕКСЕЙ ИСАЕВ. Глазами поколения 90-х

Старший лейтенант Петров, 29 августа 1941 года

Лейтенант Волков, июнь — август 1941 года

Старший лейтенант Петров, 29 августа — 1 сентября 1941 года

Лейтенант Волков, 2 сентября 1941 года, 7 ч. 05 мин. — 10 ч. 12 мин.

Полковник Тихомиров, 2 сентября 1941 года, 10 ч. 15 мин.

Старший лейтенант Петров, 2 сентября 1941 года, 12 ч. 55 мин. — 13 ч. 2 мин.

Капитан Асланишвили, 2 сентября 1941 года, 13 ч. 19 мин.

Лейтенант Волков, 2 сентября 1941 года, 14 ч. 35 мин. — 15 ч. 40 мин.

Полковой комиссар Васильев, 2 сентября 1941 года, 14 ч. 24 мин.

Генерал-майор Генрих Штегманн, 3 сентября 1941 года, 10 ч. 47 мин.

Капитан Чекменев, 3 сентября 1941 года, 14 ч. 24 мин.

Краткий словарь