Кирилл Ласкари

Двадцать третий пируэт

Повесть

I

В Париже действительно было жарко. Но прогнозы Виктора Павловича Князева, директора коллектива, о том, что в гостинице, возможно, будут перебои с водой, не оправдались.

В Париже били фонтаны. Из кранов в отеле «Скриб», где разместилась труппа, с шипением лилась голубая вода. Директор выезжал на разведку. Почему он, а не Вера? Когда-то Князев был ведущим симфонических концертов. Виктор Павлович выходил на эстраду и красиво поставленным голосом (в прошлом он пел) объявлял: «Чайковский Первый концерт для фортепиано с оркестром».

Представительный мужчина. Наверно, поэтому на встречу с импрессарио и осмотр площадок, где коллективу предстояло работать, поехал он, а не Вера. Ее разбудил стук в дверь.

— Лена, это ты? Входи!

Она взяла фотографию Игоря, стоявшую на тумбочке у кровати, и сунула ее под подушку. Но это была не Лена. Кельнер вкатил в номер столик на колесиках.

— Бонжур, мадам. Как вы спали?

— Бонжур, месье. Спасибо, хорошо.

Он постелил салфетку на письменный стол у окна и повернул улыбающееся лицо к Вере.

— Мадам одна в двухместном номере?

— Се ля ви, — разведя руками, сказала Вера.

— Мадам говорит по-французски? — удивился кельнер.

Немножко, месье, — ответила Вера.

— Мадам забыла повесить на дверь заказ на пти дежёнэ[1]. Я принес кофе с молоком.

— Спасибо, месье. Именно об этом я и мечтала, — любезно поблагодарила она.

На столе кофейник, молочник, две булочки, одна из которых слоеная, масло и джем.

— В сегодняшнем номере «Юманите» есть рецензия на ваши гастроли. Приятного аппетита, мадам.

«Черт знает что! Если здесь официант интересуется театральными новостями, что же будет дальше?» Вера поставила фотографию Игоря на прежнее место и села на своей двуспальной кровати. «Во сколько же у нас выезд?» Она сняла телефонную трубку. Низкий женский голос поинтересовался номером апартаментов.

— С добрым утром. Триста двадцать четыре, пожалуйста.

— Соединяю, мадам.

В трубке послышались глухие и равномерные кваки.

— Мадам нет в апартаментах, — сказала телефонистка.

— Позвоните, пожалуйста, еще раз, — попросила Вера. — Мадам, по-видимому, в ванной.

— Хорошо, мадам. Пожалуйста. Ответили.

— Вера Николаевна, это вы? Я из ванной, — запыхавшимся голосом прокричала Лена. — Я хочу до урока заскочить в «Лафайет».

— Скажи, во сколько у нас выезд? — спросила Вера, наливая кофе.

— В десять. Я предупредила Виктора Павловича, что приду в «Кур каре» своим ходом.

Вера повесила трубку. Кофе остыл, но все равно был вкусным. «Деловая она, эта Лена. Лучшей жены не придумаешь. И талантливая. Бесспорно талантливая».

Вчера на приеме она была «королевой бала». Красивая, элегантная, с хорошо подвешенным языком. Рядом с ней Вера просто замухрышка. Кто бы мог подумать, что этот напиток «джин-тоник» так ее шибанет? Когда вчера вернулась в отель, долго не могла угомонить своих мыслей. Погасила свет, но сон не приходил. Она встала и вышла на балкон. Улица и отель носили одно и то же название — «Скриб». Улица упиралась в здание Оперы. Напротив «Скриба» — «Гранд отель». В некоторых его окнах еще горел свет. И жизнь постояльцев была как на ладони. «Хоть бы шторы задернули», — подумала Вера. Она посмотрела вниз.

Их было шесть. Шесть женщин, видимо, проституток. Разных по возрасту и по масти. Седьмая сидела за рулем в машине. В заднее боковое стекло высунулась и залаяла собачка. «Зачем она ей там?» — подумала Вера. Дверца машины открылась, пуделек резво выскочил и подбежал к фонарю. Сделав свои дела и попутно облаяв конкуренток хозяйки, он прыгнул в машину. Дверца захлопнулась. «Наверное, не с кем оставить, — посочувствовала Вера. — Та же проблема, что и у меня с Петляком. Как он там с Нинкой?»

Женщины стояли на углу улицы Скриб и бульвара Капуцинов, у обувного магазина, на расстоянии двух метров одна от другой. Иногда они прохаживались, но тоже в радиусе не более двух-трех метров. Туда и обратно. Иногда перебрасывались несколькими фразами. Очень степенно, деловито и независимо, как манекенщицы на демонстрации новых моделей. Клиентов не было. Вдруг одна из них громко захохотала и показала на противоположную сторону улицы. Теперь хохотали все. Они жестикулировали, хлопая себя по бедрам. Вера не понимала, над чем они так потешаются.

Но вот на пешеходной дорожке появилась еще одна женщина. Маленького роста, в короткой юбочке, в берете набекрень, носочках и полукедах, она была похожа на школьницу. Ничего смешного. Скорее печально. Неужели тоже? Да! Так и есть. «Женщинка» остановилась на проезжей части и что-то прокричала. Даже с третьего этажа Вера услышала, что голос у нее довольно противный. Так, крича и размахивая руками, она приблизилась к магазину. Но не тут-то было. Ее просто-напросто выгоняли. Ей не разрешали занять рабочее место.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не появился клиент. Как по мановению волшебной палочки, все заняли прежние места. Только «женщинка» продолжала быстро-быстро, как заведенная, переходить с места на место. Вера в недоумении наблюдала за, ней. Вскоре ей стало ясно, что это манера работы. Вот, мол, какая она шустрая. Действительно, с ее внешностью было бы просто глупо солидничать. Незаметно для себя Вера включилась в игру. «Ставлю вот на ту, тоненькую, — ее уведут первой. Потом — мулатку в шляпе. Потом…». Но Вера ошиблась. Парень в майке грубо поймал за руку «женщинку», что-то ей пошептал, и они пошли. Вернее, она бежала, а он широкими шагами моряка следовал за ней. «Молодец! Не вышла из образа».

Вере никогда не приходилось видеть представительниц этой древнейшей профессии за работой. А жаль. Сцену Мекки с барышнями можно было бы сделать интереснее. То, что она увидела, было похоже на спектакль. Вера засмеялась. Наверное, вчера на приеме рядом с Леной она выглядела приблизительно так же, как эта маленькая. Черт-те что в голову лезет. Все, что угодно, только не «джин-тоник»…

Однако пора. Вера взглянула на фотографию. Игорь был снят на фоне Эйфелевой башни. Он подпрыгнул, широко расставив ноги и выкинув высоко вверх руки. Снимали снизу, поэтому казалось, что он легко преодолел земное притяжение. Он был похож на парней из «Вестсайдской истории». Это он и имел в виду. Вера получила фото отсюда, из Парижа, где проходили гастроли театра. «Любимому другу. Твой почти Робинс». Все неправда. Не любимому. Не другу. И совсем не от Робинса.

Зазвонил телефон. Вера сняла трубку.

— Верочка, это Князев. С добрым утром, — сказал директор. — Хочу вам напомнить, что в «Кур каре» придет корреспондент. Подготовьтесь, пожалуйста. Ничего лишнего.

— Правду, ничего, кроме правды? — поинтересовалась Вера.

— Не понял, Вера Николаевна. Это что, ирония?

— Упаси господи, Виктор Павлович. Не волнуйтесь, пожалуйста. Скажите, вода есть?

— Где? — удивился Князев.

— В кранах, — уточнила Вера.

— Сейчас посмотрю, — заспешил директор.

— Не надо. Не надо. Спасибо. Я сама проверю. До встречи в автобусе.

Когда Вера спустилась вниз, два автобуса уже стояли у подъезда. После относительной прохлады отеля жара показалась Вере невыносимой. Большая часть труппы уже прела в автобусах. Меньшая, но наиболее пытливая, как дети у елки, собралась вокруг Виктора Павловича. В руках у него была газета и листок с переводом напечатанной в ней рецензии.

— «Особенно хочется отметить, — медленно, как бы переводя с французского, вещал Виктор Павлович, — безукоризненное исполнение госпожой…» Это о госпоже Елене Никитенко… Кстати, где она?

— Она и еще две девочки, Федорова и Радина, побежали в «Лафайет», — мужским голосом сообщила вездесущая Ольга Васильевна — концертмейстер коллектива. — Они без разрешения? Как так можно?

— Нет, Никитенко и Федорову я, кажется, отпускал. Но причем здесь Радина? А вот и Вера Николаевна. Поехали, Ольга Васильевна, выясните с Радиной.

Он подсадил Веру. Все заняли свои места, и автобусы тронулись. Виктор Павлович встал и задел головой потолок. Все засмеялись.

— Спокойно, товарищи. Спокойно. Друзья мои! Теперь, когда мы выходим на финишную прямую, доказательством тому эта замечательная рецензия, — он сильно потряс газетой, — мы не должны отпускать вожжи и расслабляться. Наоборот. Все силы, всю нашу энергию — на победу над парижским зрителем! Помните! Мы — на финишной прямой! — Князев сел.

— Я прав? — доверительно спросил он у Веры.

Автобус, миновав здания Оперы, агентства «Аэрофлот», прославленного Дома Мольера — театра «Комеди Франсеа», приближался к Лувру. Чтобы попасть во двор Лувра, нужно было проехать под аркой. На первый взгляд она казалась такой узкой, что у всех закралось сомнение, правильной ли дорогой они едут. Однако водитель резко прибавил газу, и громадный автобус на скорости сто километров в час влетел под арку. Все ахнули, а Вака, страстный автомобилист, значительную часть своей молодой жизни проводивший не в репетиционном зале, не в лоне семьи, а под машиной, глубокомысленно изрек: «Во дает!» Все зааплодировали «Хулиган за рулем», — подытожил Виктор Павлович.

Задний двор Лувра — «Кур карэ» — превращен в театр под открытым небом. Основным фоном служили стены Лувра. Так что оформление спектаклей было минимальным. Ставились только те декорации, необходимость которых обусловливалась колоритом и сюжетом действия.

Вере казалось, что спектакли от этого будут проигрывать, но вечером, на репетиции со светом, поняла — выигрывают. Подсвеченные стены Лувра, синева неба, музыка, пластика молодых красивых тел создавали ощущение невозможного, великолепного.

Лена и девочки были уже на месте.

— Радина, подойдите ко мне, — позвал Виктор Павлович. — В чем дело? Почему не со всеми?

— Виктор Павлович! Я же вчера говорила, — возмутилась Радина. — Втроем ведь.

— Да? Ну, смотри. Имей в виду. Мы на финишной прямой.

— Ну, знаете, Виктор Павлович! — Радина пошла переодеваться. Пошла, как ходят балерины всего мира, «выворотной» походкой.

Корреспондент оказался пожилым человеком с одышкой. Он явно страдал от жары. Аппаратура, которой он был увешан, тяготила его. Корреспондент сел на ящик от декораций и как-то по-домашнему, на чистом русском языке сказал:

— Немножко отдышусь, Вера Николаевна. Вы уж, голубушка, простите. Жара проклятая.

«Ему бы где-нибудь в средней полосе России у озера удочкой окуней ловить. А не носиться по Парижу», — подумала Вера. Вслух она сказала:

— У меня мало времени. Что вас интересует?

— Все. Абсолютно все, Вера Николаевна.

— Ну, положим, все я вам не расскажу, — засмеялась Вера. — Что конкретно вас интересует?

— Конечно, в первую очередь — фигура Игоря Градова, — вытирая рукавом лоб, сказал корреспондент. — Кстати, меня зовут Леонид Маркович. Мои родители — выходцы из России. Но это было очень давно. Очень. — И махнул рукой вдаль.

Подбежал радист Женя.

— Вера Николаевна, извините, пожалуйста. С чего будем начинать? С Икара?

— Да, Женя. Скажите, чтобы все были готовы.

Леонид Маркович включил магнитофон.

— Госпожа Скобелева, «Икар из московитов» — это первая большая работа Градова?

— Первая, — ответила Вера.

— Поразительно! Первая работа — и такой успех! Если я не ошибаюсь, либретто и сценография тоже господина Градова? — он поднес микрофон к Вере.

— Оба спектакля нашего коллектива, привезенные в Париж, творения Игоря. Господина Градова, — поправилась Вера.

— Фантастика! Госпожа Скобелева, нашим слушателям будет небезынтересно узнать историю возникновения труппы. Вы ведь в ней с основания?

— С первых дней, — подтвердила Вера.

— Замечательно, — обрадовался Леонид Маркович. — С Градовым мне довелось познакомиться во время гастролей театра в Париже. А вы? Вы ведь тоже служили в этой труппе? Я помню вашу фамилию в программе. Вас что, не взяли? Почему?..

II

Мама умерла пять лет тому назад. Много лет она танцевала на эстраде, а в последние годы работала в костюмерной театра. Врачи говорили, что маме вредно возиться со старыми театральными костюмами. Легкие были слабыми, а костюмы — пыльными.

Жили они в центре города, у главпочтамта, в мансарде. Вера осталась с девяностолетней бабушкой Бусей и двумя котами — Петей и Ноликом. Петя был старшим. Любимцем. Окна мансарды выходили на крышу, что являлось поводом для постоянного волнения Буси. Коты могли уйти. Для ее спокойствия Вера с мамой заколачивали окна сеткой. Но энергичные кастраты общими усилиями делали дырки и вырывались на свободу. Тогда в доме возникала паника. Мама — на чердак по одной лестнице, Вера — по другой. Если в этот день приходил Игорь Градов, соученик Веры по хореографическому училищу, то он также принимал активное участие в сафари. Как правило, когда охотники, усталые и недовольные, возвращались домой, беглецы с наслаждением уплетали филе трески. Другого они не ели.

В классе Игорь Градов считался одним из самых способных учеников. Хороший прыжок, великолепное вращение. На переменках мальчишки играли в пируэты — кто больше свертит. Игорь всегда выходил победителем. Двадцать, а то и двадцать два пируэта накручивал двенадцатилетний мальчик.

Дом Веры был гостеприимным и хлебосольным. Часто по вечерам здесь собирались друзья Вериной мамы: художники, актеры, танцоры, музыканты. Талантливые, известные люди.

Коронный трюк — двадцать два пируэта — после недолгих уговоров гостей мальчик выполнял с блеском, под похвалы и аплодисменты.

Режиссировала Вера. Гасила люстру, оставляя включенной настольную лампу под большим абажуром. Зажигала свечу и, подняв ее высоко над головой, отходила в глубь комнаты. Игорь появлялся из кухни, красиво становился в препарасьон[2] и начинал вращаться. «Точкой» — а без этого вращение невозможно — служило колеблющееся пламя Вериной свечи.

Игоря тянуло в мансарду.

После смерти мамы бабушка и коты стали Вериной заботой. Характер у Буси крутой и своенравный, а треску рыбаки ловить стали хуже. Вот и бегала Вера по городу в поисках пропитания для прожорливых Пети и Нолика. До урока и репетиции и между репетицией и спектаклем. Помогала Нинка — в свободное от замужеств время. Нинка Шипилова, а попросту — Шипа, была ближайшей подругой Веры с первых лет училища. Замужества Шипы были недолгими и несчастливыми. Пьянчужки летели на огонек ее однокомнатной квартиры, как мухи на мед. Прилетали и уползали. Последний задержался. Шипа уверяла, что он поэт. «Поэт» хотел прописаться, как он говорил, «навовси». Кроме Шипы, все понимали, чем это должно кончиться.

В театре наконец-то вывесили списки участников парижских гастролей. Они висели на доске расписания репетиций, и перед ними столпились артисты.

— Верка, ты едешь, а я в запасе, — выбравшись из толпы, печально сообщила Нинка. — Обещала Дмитрию джинсовый костюм «Ли».

«Ну не дура ли?» — усмехнулась про себя Вера.

В гримуборной девчонки обсуждали списки. Вера переоделась, вынула из шкафчика новые коски и терку. Сначала ножницами, а затем теркой обработала подошву косков. Меньше шансов завалиться. В коридоре зазвонил телефон. Из соседних гримуборных кричали: «Да подойдите же кто-нибудь!» Но никто не подходил. Последнее время Буся часто звонила в театр. Просто так, от скуки или для поручений. «Если не будет филе, купи просто трески. Котики ее тоже любят. Да! Не забудь ванильные булочки. И будь осторожна. Не попади под конку». Буся вся в прошлом. Она капризна и раздражительна. Когда Вера дома, каждые пятнадцать минут стучит ложкой в стенку и чего-нибудь требует.

Вера накинула халат и побежала к телефону.

— Скобелеву позовите, пожалуйста, — попросил мужской голос.

— Я, — ответила Вера. — Кто это?

— Игорь, — уже своим голосом сообщил Градов.

— Зачем такая таинственность? — удивилась Вера.

— Мы в театре, моя дорогая. После репетиции не убегай. Я тебя буду ждать у Дома книги. Есть новости.

— Но мне нужно по магазинам.

— Новости важнее бабушкиных рыбоедов.

Они служили в одном театре. Игорь быстро завоевал положение ведущего танцора и звание заслуженного артиста. В городе его знали. В этом году он заканчивал балетмейстерское отделение при московском ГИТИСе. В последнем классе училища и первые годы в театре Вере казалось, что Игорь ее любит. В себе она не сомневалась. Не было дня, чтобы он не забегал в мансарду. Игорь жил в новом районе. Когда репетиции кончались поздно, они шли к Вере. Бусенька кормила их вкусным обедом, они отдыхали на большой, покрытой восточным ковром тахте и бежали на спектакль. Для Вериных родных вопрос был решенным. Но не для нее. Сначала охлаждение Игоря. Вера оправдывала его загруженностью: много работы в театре, ГИТИС, постановочная деятельность на телевидении, в кино, в варьете. Его энергией можно было только восхищаться. И она восхищалась. Некоторые его работы ей нравились. Но в основном все было поверхностно и несерьезно. Когда же? Когда? Он мечтал о каком-то совершенно новом, новаторском спектакле. Все в нем должно было быть оригинальным: и музыка, и сюжет, и хореография. Игорь мечтал о своем коллективе. Дай-то бог!..

Вера плохо слышала музыку. Уже дважды Ольга Васильевна, концертмейстер, не отрываясь от газеты, стоявшей на пюпитре, дымя «беломором», басила: «Верочка, врешь».

Она ушла с «середины». Никак не могла сосредоточиться. Подошла к расписанию. Вечером свободна. Репетиция до двух. Чего хочет от нее Игорь?

У Дома книги была длиннющая очередь. Продавали «Женщину в белом». Вера встала в хвост. Очередь продвигалась довольно быстро, и у нее был шанс до прихода Игоря стать обладательницей этой загадочной «женщины». Но Игорь прибежал, когда Вера находилась в центре очереди. Он стоял у входа и смотрел по сторонам.

Высокий, широкоплечий, в плаще с небрежно поднятым воротником и сумкой через плечо, он был похож не то на интуриста, не то на журналиста, В общем, он был хорош собой. Чего уж там.

— Я ухожу, — сказала Вера стоящему сзади старичку с палкой.

— Культур-мультур-найн, — зачем-то заорал старичок.

Вера подошла к Игорю. Он взял ее под руку, и они пошли.

— Мне нужно в рыбный. Что случилось?

— Вызывали в Управление культуры. Мне дают коллектив.

Они пересекли Невский. Красный свет застал их на пешеходной дорожке. Раздался свисток, и поток транспорта рванулся с места, обтекая их с обеих сторон.

— Что ты молчишь? — перекрывая гул машин, прокричал Игорь. — Ты что, не поняла? Я получаю коллектив.

— Я все поняла и очень за тебя рада. Бежим.

Они перебежали улицу.

— После Парижа можно начинать. Пойдем, сядем на лавочку, — и он потащил ее в скверик у Казанского собора.

«Окрашено» — заботливой рукой было написано на криво прилепленной к скамье бумажке. Женщины, работницы сквера, снимали лапник с клумб.

— Пойдем по каналу, — предложил Игорь.

Солнце умудрилось пробиться сквозь огромную тучу и направило лучи на двух крылатых львов, держащих горбатый мостик. Львам было хорошо. Они сияли.

— Какой коллектив? Профессиональный?

Игорь засмеялся:

— Полу. Полупрофессиональный. Ты помнишь, я тебе как-то показывал аляповатую афишу «Ритмы планеты»?

— Но это же совершенно не то? — удивилась Вера.

— Да. Сейчас это не то. А будет то. Мне дали «карт-бланш». Коллектив себя не оправдал. Руководителей вышибли. Или-или. Или я делаю из него настоящий крепкий коллектив, или их вообще разгонят.

— Это очень трудно. Классический? — заволновалась Вера.

— Нет. Чистой классики там не будет, — замахал руками Игорь. — Совершенно новые названия. Половину народа выгоню., Наберу талантливых ребят. Ты пойдешь.

— На пенсию, — улыбнулась Вера.

— Сколько тебе до пенсии?

— Столько же, сколько и тебе.

— Ерунда. Числиться будешь балериной, а работать репетитором, — мгновенно решил Игорь.

Вера показала ему кукиш:

— Нет уж, спасибо. Я еще хочу потанцевать. И так у нас век бабочки.

— Ладно, ладно. Танцуй себе на здоровье, — согласился Игорь. — Все равно я тебя заставлю делиться опытом с молодежью. Сразу после гастролей подавай заявление об уходе. Поверь мне. Мы еще удивим мир своими кренделями.

Игорь обнял Веру и крепко поцеловал в губы. Он давно ее так не целовал. У нее, как у девчонки, дико забилось сердце. Кровь прилила к вискам. Хозяйственная сумка выпала из рук.

— Спокойно, спокойно, — не то себе, не то Вере шепотом сказал Игорь, выпуская ее из объятий. Нагнулся и поднял сумку. Вынул сигареты. Закурил.

— Давай постоим немножко.

Они облокотились на перила. Маленькие айсберги из нерастаявшего льда нехотя покачивались на мутной воде канала. К одному из них пристала бывшая елка.

— Трудно себе представить, что через несколько дней мы вот так же будем смотреть в воды Сены, — задумчиво произнес Игорь. — Ты рада? Вместе. В Париже.

— Я не поеду. Не с кем оставить Бусю.

— Ты что, в своем уме? — возмутился Игорь. — Люди мечтают попасть в Париж. Покупают путевки за бешеные деньги. А она, видите ли, не может из-за столетней старухи, которая, кстати, бывала в Париже и знает, что это такое. — Вера хотела возразить, но Игорь замахал руками — Не смей меня перебивать. Ты понимаешь? В искусстве нужно быть фанатиком. А в нашем — тем более. Да, приходится многим жертвовать. Не мне тебе рассказывать о великих балеринах. Без семьи. Без детей. Да! Но зато искусство. Всю себя, без компромиссов, без каких-либо скидок на бабушек и дедушек, мужей и детишек. Вот тогда балерина. Вот тогда личность. — Вера опять попыталась вмешаться в речь Игоря, но он не позволил. — Нет уж, прости. Дослушай до конца. Ты прошляпила все. И карьеру, и положение. Нет в тебе фанатизма, черт с тобой. Но в Париж-то хоть съезди. Неужели неинтересно? Когда еще туда попадешь? Поговори с Нинкой. Она все равно не едет. Действуй. Шевелись.

— У нее медовый месяц. А потом, с чего ты взял, что не едет? Она в списках.

— В запасе. Ты что, не понимаешь? Если кто-нибудь заболеет. Или того хуже.

— Это несправедливо. Шипа вкалывает, как лошадь. Скорее она, чем кто-нибудь из молодежи. Ты же в худсовете.

— Вера, Париж — не Тетюши! И не собес. Она распугает всех парижан, — шумел Игорь.

— Шипа лучше многих. И ты это прекрасно знаешь. Она профессиональная крепкая корифейка.

— А рожа? — И он показал, какая.

— Посмотри на себя, гений. Кстати, ведущему танцору выходить в «Жизели» с соколом на две минуты тоже не очень красиво. Тем более что ты там уже бывал.

— Я для дела. Неужели не понимаешь? Мне нужно смотреть.

И они замолчали, глядя в воды канала.

— Прости. Вот что. Бусю на этот месяц нужно устроить в больницу. Тебе неудобно? Понимаю. Я пойду сейчас в дирекцию и все организую. Ты вечером дома? Я буду звонить. Привет рыбоедам.

Вера смотрела ему вслед. Градов шел вдоль канала широким уверенным шагом. У мостика с золотокрылыми львами он обернулся, поднял обе руки над головой, сомкнул в крепком пожатии и трижды приветственно потряс ими. Как чемпион после грандиозной победы.

С детства личность балетмейстера для Веры воспринималась как чудо. Никак не укладывалось в ее маленькой с косичками голове, что «Лебединое озеро», «Жизель», «Спящая красавица» и «Легенда о любви» созданы человеком. Но в музее училища висели портреты прославленных балетмейстеров. Петипа. Иванов, Корали, Григорович и многие другие. Значит, были, есть. Будут.

Обожествляла балетмейстеров прошлого и педагог истории балета Мариэтта Харлампиевна. А одного из современных (Вера его часто встречала в коридорах училища) так прямо и называла — Божество. Вере это было приятно.

Уже став артисткой и работая с балетмейстерами над новыми спектаклями. Вера иногда ловила себя на мысли, что смогла бы поставить не хуже. Но тут же гнала прочь эти крамольные мысли. Подсказать. Посоветовать — еще куда ни шло. Но поставить самой? Никогда. Иногда Вера вела уроки в театре. Ее «комбинации» были интересны и танцевальны. Девчонкам нравилось.

Балетмейстер — это божество! С годами мнения своего Вера не изменила.

Ее удивило, почему Игорь не сказал, что же он все-таки собирается ставить. С чего начнется рождение коллектива? Он должен это знать. Обязан. Может быть, скрывает? Кто она для него? Но ведь пригласил.

Замок, сделанный еще по заказу мамы, громко щелкнул, и Вера вошла в переднюю.

— Ириша, это ты? — раздался Бусин голос.

Иришей звали покойную маму.

Задрав хвосты и жмуря сонные глаза, выскочили Петя и Нолик.

— Привет вам от хореографа Градова.

Вошла в бабушкину комнату. Душно. Воздух тяжелый. Буся категорически запретила открывать окна. Якобы холодно. На самом деле из-за котов.

— Сейчас, Бусенька, разогрею обед.

Бабушка лежала.

— Ах это ты, Верочка? Где котики?

— Вот они, не волнуйся.

— Ты купила им рыбку?

— Все купила. Сейчас буду вас кормить.

Она поставила на плиту кастрюли, зажгла газ. Самой есть не хотелось. Коты вертелись у ее ног. Ели они из старинных «корниловских» блюдечек. Чашки давно разбились, и антикварные блюдца перешли в их полное пользование.

Бусенька немножко приподнялась, и Вера поставила ей поднос на колени.

— Опять щи? — беря ложку, недовольно спросила она.

— Вчера был бульон, — вкладывая ей хлеб в руку, сказала Вера.

— Покрошила в него капусту. Вот тебе и щи. — Где котики?

— Обедают, Бусенька. Я еду на гастроли в Париж.

— Сегодня? — спокойно спросила бабушка.

— Нет, конечно, не сегодня. Как ты смотришь на то, чтобы на это время перебраться в больницу?

Буся молча ела. Котики вернулись и легли ей на ноги.

— Ты согласна?

— А котики? С ними туда можно?

Вера о котиках забыла. Вернее — до разговора с Игорем помнила, но когда возник его план с больницей, котики вылетели у нее из головы.

— Нет. С ними не пустят.

Слезинки медленно текли по сухим Бусиным щекам и падали в щи.

— Ты подожди. Я скоро, — глядя Вере в глаза и гладя ее руку, прошептала бабушка.

— Что ты? Что ты, Бусенька, — и у самой слезы комом сдавили горло. — Никуда я не поеду. Гори он ясным огнем, этот Париж. У меня для тебя есть замечательный пряник «Сувенир». Сейчас принесу. Тебе чай? Кофе?

Вера позвонила Шипе. К телефону подошел «поэт». Трезвый, он был сама интеллигентность:

— Вас можно поздравить. Вы будете на родине Гюго и Бальзака. Правда, в слове «Бальзак» ударение он поставил не там, где следует. Но с кем не бывает? В присутствии «поэта» голос у Шипы становился детским.

— Хорошо, мы зайдем с Димулькой, — журчала Нинка.

Димулька был бы явно лишним, и Вера попросила ее прийти одну.

— Что-нибудь случилось? — своим голосом спросила она. — Хорошо, Веруша, понимаю. Буду, — опять по-детски пропищала Шипа.

Вера прилегла на тахту. Закрыла глаза.

Мама с партнершей, тетей Ксаной, репетировали мексиканский танец, аккомпанировала Буся. Комната большая. Раздвинули по углам мебель, и получился репетиционный зал. Неожиданно они исчезли. Бусенька тоже. Теперь танцевала не пара. Больше. Но сколько человек, она сосчитать не могла. Одни фигуры исчезали, другие возникали им на смену. Такого танца она никогда не видела. Музыка была незнакомой и странной. В какой-то момент ей показалось, что солирует мама. Только совсем молодая. А может быть, это она сама? Нет. Так она никогда не смогла бы. Появилась белая лестница с черными ступеньками. По ней танцующие уходили на крышу. Освещение изменилось. Потолок исчез. Звезды. Большие голубые звезды сыпались вниз для того, чтобы, подхватив танцующих, унестись в бесконечность В музыке возник непонятный глухой стук сердца с перезвоном.

Вера открыла глаза. Звонил телефон. В стену стучала ложкой Буся. Вера подбежала к телефону. Это был Игорь. Сообщил: директор при нем звонил в горздравотдел. Все в порядке. Завтра можно перевозить.

— Нам нет преград на море и на суше, — пропел он.

— Игорь… Спасибо тебе большое. Но я не смогу ее оставить. Ты меня должен понять. Прости, что причинила беспокойство.

— Ты, конечно, поразительный человек! Ей же там будет хорошо. Может быть, даже лучше, чем дома, — кричал Игорь.

— Нет, Игорь. Не лучше. Я завтра зайду к директору и все объясню.

— Конечно, тебе виднее. Но, по-моему, глупо. Ладно. Целую.

— Ты не зайдешь? — спросила Вера, но Игорь уже повесил трубку.

От принятого решения на душе стало легче. Она с самого начала понимала всю нереальность своей поездки. «Рыпалась» по инерции. Все правильно. Иначе поступить она не могла. «А хореограф мог и зайти. Ничего бы от него не убавилось», — подумала Вера Скобелева — потомственная балерина.

В аэропорт Вера решила не ехать. Сбор был назначен в вестибюле театра. Туда она и приехала. Провожающих было значительно больше, чем гастролеров. Вера с трудом отыскала Шипу. Та отдавала последние ЦУ своему «поэту». «Поэт» с очень серьезным видом что-то записывал. «Мог бы и запомнить. Не так трудно: не пей, любимый», — подумала Вера.

— Ой, Веруша, птичка моя, — защебетала Шипа. — Я так рада, что ты пришла. Ты уж не забывай моего мальчика. Позванивай.

— Непременно. Дмитрий, простите, — Вера отвела Шипу в сторону. — Это тебе на счастье. — Она сняла с пальца маленькое серебряное колечко с малахитом и надела его Шипе.

— Ну ты вообще?! Ой, Верка! Я так счастлива! Спасибо тебе. — И она облобызала Веру. — Что тебе привезти?

— Эйфелеву башню, — попросила Вера.

— Артистов прошу в автобус. Провожающие — своим ходом, — сообщил администратор.

Вера искала глазами Игоря.

— Ты — Игоря? — робко спросила Шипа. — Ему разрешили прямо в аэропорт. Чего-нибудь передать?

— Да нет. Просто привет. Давай прощаться.

Они крепко обнялись. Шипа заплакала.

— Ну и дура же ты, Верка.

— Ты очень умная, — засмеялась Вера.

Автобусы тронулись. Провожающие кинулись ловить такси.

В квартире было тихо. Вера прошла на кухню и вынула из холодильника кастрюли. И вдруг, как молнией, ее пронзила жуткая мысль: УМЕРЛА.

Бабушка лежала на спине с закрытыми глазами. Петя спал на ее груди. Нолик — на ногах.

— Буся, — тихо позвала Вера.

Коты подняли головы и немигающими глазами посмотрели на Веру.

— Бусенька, — громче позвала Вера. — Буся.

Вера дотронулась до ее лба. Холодный, как мрамор.

— Кыш, кыш отсюда. Уходите.

Но коты не двинулись с места.

«Я осталась совсем одна», — подумала Вера.

Петя исчез сразу же, как увезли Бусю. Вера искала его, но тщетно. Нолик выходил на крышу и возвращался. Он прыгал Вере на руки, обхватывал шею лапами и, мурлыча, слюнявил ей лицо. Но и Нолик не пережил горя. Через три дня он исчез.

С отъездом труппы работы в театре стало мало. В основном шли оперы. Вера решила привести в порядок квартиру. Для начала она выбросила все лишнее. Выкрасила белой водоэмульсионной краской потолок и стены в кухне. В квартире стало просторнее и светлее. Потом занялась книгами. Книг много, стояли они в ужасном беспорядке. Были просто лишние. В руки попалась книжица ее детства. «Крылья холопа» — о чем это? Она стала листать и увлеклась.

Никита Выводков. Русский умелец, смастеривший крылья и пытавшийся взлететь. В эпоху Ивана Грозного! В кровавое смутное время опричнины, казней, мракобесия. А он — крылья?! Иностранцы прозвали Никишку — «Икар из московитов». С ума можно сойти! Готовое либретто балета.

Веру трясло. У нее вспотели руки.

Гибель Юрия Гагарина Вера восприняла как личную утрату. Она была убеждена, что кто-нибудь из хореографов сочинит балет в его честь. Но пока такого спектакля не было. Никишка Выводков был первым русским человеком, мечтавшем о полете. Ура, Никишка! Ура, «Икар из московитов»! Как жаль, что рядом нет Игоря.

«Икар» — легенда, а Никишка — простой русский парень — явь. Какой замечательный материал для композитора, хореографа и художника. Вера вспомнила, что у нее есть альбом с рисунками Эйзенштейна к фильму «Иван Грозный». Музыку к фильму она хорошо знала. Вот каким должен быть первый спектакль Градова. Тогда игра стоит свеч. Вера ликовала. Ей не хватало воздуха. Она приставила стремянку к подоконнику (он находился на уровне глаз) и вылезла на крышу.

Ленинград спал.

Громаду Исаакиевского собора, «Адмиралтейскую иглу», «Невы державное теченье», каналы, улицы — все увидела Вера. Даже очертания зданий Кировского театра и Консерватории. Сверху любимый город воспринимался как макет к удивительному, вечному спектаклю. Как гравюры Махаева, которые она так любила. Вера вздохнула полной грудью и распростерла широко руки.

Наверное, вот так же там, в Москве, на колокольне, стоял ее Никишка Выводков. Вера посмотрела вниз. Голова закружилась, и она отпрянула к окну.

«Он даже не мог перекреститься, — подумала Вера, — крылья мешали». И Выводков прыгнул, к великому ужасу царя и народа. Вера видела их испуганные задранные вверх лица: а вдруг полетит? Вдруг чудо?

Холоп упал к ногам Ивана Грозного, ломая кости и крылья. Как большая раненая птица. Крестясь, все опустились на колени. Кроме царя.

Из оцепенения Веру вывели частые телефонные звонки. Чуть не свалившись со стремянки, она побежала к телефону.

— Одиннадцать-тридцать восемь-сорок шесть? Париж на проводе.

У Веры забилось сердце. Игорь!

— Веруша! Рыбонька моя! — раздался в трубке Нинкин голос — Мы только сегодня узнали о твоем горе. — И сквозь слезы стала скороговоркой рассказывать о гастролях. — Позвони моему. Скажи, чтобы был умницей. Что просил — купила. Пусть обязательно встречает. Целую тебя, моя птичка. — Телефонистка уже дважды предупреждала, что разговор подходит к концу. — Поговорить не дадут с человеком. Вообще… — И их разъединили.

Спала она плохо. Заснула только под утро. В дверь постучали. На пороге стоял большой толстый человек при бороде и усах.

— Боже мой! Дядя Тенгиз!

Тенгиз Рухадзе — первый партнер Вериной мамы, быстро покончив с балетом, стал известным театральным художником. Жил он в Тбилиси.

— Прости, Верико, за столь ранний визит. Я прямо с самолета. Понимаешь, никто не встретил. Куда? Что? «Срочно приезжайте! Горим!» Приехал. — Разговаривал он с сильным грузинским акцентом. — Слушай! Какая ты красавица. Бабушка еще спит?

— Бусенька недавно умерла.

— Какое несчастье. Где ты ее похоронила?

Они прошли в комнату.

— Урну подхороню к маме, — тихо сказала Вера.

— Умница… — и он положил свою тяжелую руку ей на плечо. — Они были замечательные женщины. Пусть земля им будет пухом. Как мы танцевали лезгинку с твоей мамой! Там па, там па-па. Там па, там па-па. — И он прошелся в танце по комнате.

Вера смеялась. С дядей Тенгизом ей всегда было легко и уютно. Глядя на его мощную фигуру, трудно было себе представить, что когда-то он был худеньким стройным юношей. Танцором.

— Слушай, у тебя сегодня какие-нибудь дела есть? — И не выслушав ответа, продолжал: — У меня никаких. Пусть ищут. Будем кутить. Накрывай на стол.

— Сейчас сварю кофе, — встрепенулась Вера.

— Какой, слушай, кофе? Вино будем пить. Обедать пойдем в ресторан. Устроим грандиозное свистоплясание. Я сниму пиджак?

И он повесил его на спинку стула. Пиджак образовал вокруг стула небольшой шатер. Сбегав в переднюю, Тенгиз Рухадзе принес плетеную корзину.

— Сам не знаю, что Этерка туда положила. Вино — точно.

Этери, дочь дяди Тенгиза, положила в корзину две бутылки хванчкары, сулгуни, чурчхелы, свежие помидоры, кинзу, цицманду, тархун, баночку дванджоли, ткемали и жареного поросенка.

Когда Вера выложила все эти грузинские яства на стол, дядя Тенгиз сказал:

— Не хватает только Пиросмани. Таджеки, кацо.

Вера села. Он разлил вино, встал и поднял бокал, вздернув высоко локоть. Вера инстинктивно привстала.

— Пока сиди. В этом доме прошли лучшие мои годы. Я никогда не забуду ласки, тепла и гостеприимства, которыми одарили меня две замечательные женщины. Твоя мама. И твоя бабушка. Слушай. Кто я им был? Невоспитанный, совершенно некультурный кинто. Бабушка! Французский язык. Фортепиано. Мама — красавица. Интеллигентная девушка. Балерина. Денег в доме никогда не было. И я. Здрасти, я ваша тетя. Слушай. Как родного. Как сына. Одели. Привели в божеский вид. Уговорили поступить в Академию. Поверили в мое художество. Никто не верил. Как я любил твою маму! Как хотел, чтобы она стала моей женой. Ты на нее похожа. Теперь можешь встать. Не чокаясь. Ицоцхле.

От выпитого вина Вера раскраснелась. Ей стало хорошо и спокойно. Они разговаривали, смотрели старые фотографии, на которых мама, Буся и дядя Тенгиз были молодые и счастливые. Вспоминали забавные эпизоды из их жизни. Вера не заметила, как наступил вечер. Выходить из дома не хотелось, и в ресторан они не пошли. «А что, если рассказать дяде Тенгизу про Никишку? Что он скажет? На правильном ли я пути? Рухадзе знает театр, художник он первоклассный». Вера видела его спектакли. Убедительные, лаконичные. Очень современные.

И она рассказала.

Погасила свет. Зажгла все свечи. Поставила пластинку Прокофьева — сюиту «Иван Грозный». И… начала. Рассказывая, она танцевала: за Никишку, за его любимую, за птицу, за Ивана Грозного, за опричников, которых царь, как охотничьих псов, держал на поводке. Перевернула пластинку на другую сторону, и еще, еще, еще: за бояр, скоморохов, за иноземцев, за монахов.

Музыка кончилась. Вера в изнеможении опустилась на пол. Рухадзе молчал. Шипела и стекала на крышку рояля догоревшая свеча. Дядя Тенгиз встал с тахты и помог Вере подняться.

— Ты талантлива, как черт. Ты придумала замечательную историю. Музыка!!! Изумительная!

— Подходит? — обрадовалась Вера. — А можно?

— Конечно. Стопроцентно. Кто тебе напишет лучше? Прокофьев. Только Прокофьев. Если тебе мало, найди еще. Наверняка у него есть. Когда и где собираешься ставить?

Вера смутилась.

— Я не собираюсь, дядя Тенгиз, — улыбнулась она.

— Как не собираешься? Я ничего не понимаю. — И он что-то сказал по-грузински.

— Сейчас я вам все объясню.

Рухадзе ходил по комнате. Под ним скрипел паркет.

— Иди спать. Гижи — что в переводе на русский язык означает «сумасшедшая».

Когда Вера проснулась, дяди Тенгиза уже не было дома. Она вошла в кухню и, как вкопанная, остановилась. Все стены кухни и скосы потолка были в рисунках. Нарисованные толстым черным фломастером на белом фоне, они кричали. Рисунки были выполнены в манере иконописных фресок. Фигуры людей слегка вытянуты, миндалевидные глаза широко раскрыты. Все, о чем услышал Тенгиз Рухадзе вчера от Веры, он запечатлел на стенах ее кухни.

Дверь в ванную была открыта. Вера машинально ее прикрыла. Луч солнца из маленького окна напротив осветил фигуру Никишки, парящую в стае сказочно красивых птиц. Не в силах стоять, Вера села на табуретку, поджав под себя ноги. Она слизывала с губ соленые слезинки и, обхватив голову руками, раскачивалась из стороны в сторону, как еврей во время молитвы.

Идея Веры Скобелевой начала осуществляться.

После урока Вера решила зайти в букинистический магазин на Литейном. Теперь ее интересовало все, что связано с эпохой Ивана Грозного. Ее пропустили к стеллажам с книгами. «Опричный террор» Скрынникова — так называлась книга, купленная Верой.

Дома, в почтовом ящике, лежали газеты и письмо. Марка на конверте была иностранная, адрес написан латинским шрифтом. Вера поднялась к окну и распечатала конверт. На фотографии — Игорь на фоне Эйфелевой башни. «Любимому другу. Твой почти Робинс» — подписал он фото печатными буквами. Письма не было, Вера перевернула фотографию.

«Очень тебя прошу. Зайди в училище и посмотри выпускные классы. Мне нужна хорошая девочка и несколько парней. Целую. Игорь. Париж. Весна».

Вера шла мимо памятника Екатерине, мимо Александрийского-Пушкинского театра и с каждым метром, приближавшим ее к улице Зодчего Росси, волновалась все больше и больше. Улица помнила, как молодая женщина приводила маленькую девочку с косичками, на тонких ножках, к подъезду прославленного хореографического училища. Не забыла она и стройную, с худым строгим лицом девушку. Помнила ее улица Зодчего Росси счастливую и полную наивных надежд. Красивую и нарядную после выпускного спектакля.

«Здравствуй, улица Зодчего Росси. Здравствуй».

Женщина-дежурная, сидевшая за слабо освещенным столом, Веру не знала.

— Вы к кому? — поинтересовалась она.

Вера показала ей свой театральный пропуск.

— Привет, Скобелева, — раздалось за ее спиной. — Чаще надо бывать, моя дорогая.

Зоя Сидоровна Петрова — характерная танцовщица — обладала диким темпераментом. За глаза артисты звали ее «чумой».

— Ты чего не в Парижске? Не взял, мерзавец. А тебе надо было его припугнуть. Войти в кабинет, шваркнуть по столу. Он ведь трус. Я-то его знаю как облупленного.

Лифт не работал, и они пошли пешком.

— А Мишка-то мой. Опять женился. Хорошая девочка, с баллончиком[3].

«В семейной жизни это, конечно, необходимо», — подумала Вера.

— А ты чего приперлась? — поинтересовалась Петрова.

Узнав причину Вериного прихода, она сказала:

— Ни хрена нет интересного. Сопли тети Моти. Сама увидишь. Ты куришь? Опять забыла папиросы в машине.

Женский выпускной класс занимался в репетиционном зале. Раньше, когда администрация балета Кировского театра находилась в помещении хореографического училища, «репетиционный» принадлежал театру. Уроки солисток и все репетиции проводились в нем. Внутри, на уровне этажа, зал был опоясан балконом, и ученикам иногда разрешалось присутствовать на репетициях. Но чаще не разрешалось. Тогда дверь слегка приоткрывалась, и любопытные девчонки и мальчишки, образуя кучу-малу, краешком глаза все-таки умудрялись увидеть своих кумиров. Теперь, когда театру пристроили флигель, балет перебрался в его помещение. И «репетиционный» передали на вечное пользование училищу. «А жаль, — подумала Вера. — Было у кого поучиться».

Выпускной класс вела прославленная в прошлом балерина Надежда Михайловна Мордвинская, подруга Вериной мамы. Мама ее очень любила.

Они встретились в «предбаннике» репетиционного, обнялись и крепко расцеловались.

— Ты почему не в Париже? Да-да, прости. Я звонила тебе несколько раз, — спохватилась Надежда Михайловна. — Не вылезаю из училища. Сама понимаешь, — и она показала на дверь зала. — Очень трудные девочки. Ну, пойдем.

Зал — большой и светлый, с небольшим покатом в сторону зеркала.

Девочки сделали «книксен». Вера поцеловала Юлию Осиповну, концертмейстера, маленькую толстую старушку, которая работала еще с Вагановой, и урок начался.

— Нина, держи локоть. Ира, подбери зад. Не раскисай, не раскисай. Галя, тяни подъем, — звучали такие знакомые с детства слова.

Пока одна из девочек поливала пол из лейки для «середины», Надежда Михайловна сказала:

— Обрати внимание на ту, в розовом купальнике с цветочками. Лена Никитенко. Лентяйка, но способная. Хочу попробовать ее в Кировский. Ничего девочка. Но там плохо с местами. — И закричала ученице, которая поливала пол: — Что ты устроила море разливанное?! Мы же не фигурным плаваньем пришли заниматься. Все, хватит. Встали.

Вера помнила Лену Никитенко еще совсем ребенком. В детских номерах у них в театре она выделялась своей артистичностью.

«Середина» была интересной. Комбинации шли сложные, но очень танцевальные. Лена стояла в первой линии, и Вера видела, что, закончив каждую комбинацию, она поглядывает в ее сторону. Она умела себя преподнести, эта Лена Никитенко. Было в ней что-то «балеринское», как говорят специалисты.

Поблагодарив Надежду Михайловну и пообещав звонить, Вера решила поговорить с Леной. Нашла ее в раздевалке.

— Здравствуйте, тетя Вера, — после крепкого, почти мужского, рукопожатия сказала она. — Простите, я голая. Сейчас переоденусь.

Маленькие, с кулачок, грудки. Узкие бедра, плотный, как созревшее яблоко, зад и много, много ребер. На тонкой длинной шее красивая головка с гладко зачесанными волосами, собранными сзади в капустный вилок.

«Я в ее годы была лучше», — не без злорадства подумала Скобелева.

— Все, тетя Вера, я готова. Пойдемте.

— Умоляю тебя, не называй меня тетей. А то я чувствую себя старухой. Зови или просто Верой, или Верой Николаевной. Как тебе удобнее. Я с предложением. Ты Градова знаешь?

— Ну, конечно. А что?

— Он набирает коллектив. Хочешь к нему?

— Я не знаю. Так сразу трудно. А какой? Классический?

Вера, как могла, объяснила.

— Вообще говорят, что он талантливый, — замялась Лена. — А поездки будут?

Вера не стала менторским тоном увещевать и корить зарвавшуюся выпускницу.

— Будут. Все будет. Решай и позвони мне. Запиши номер телефона.

Она посмотрела еще два мужских класса и выбрала для Градова трех неплохих парней.

Вера звонила «поэту» несколько раз, но безрезультатно. Трубку не снимали. И она поехала в аэропорт одна. Самолет прилетел точно по расписанию. Встречающие толпились у входа в таможню. «Поэта» среди них не было. Ждать пришлось долго. Наконец появились гастролеры. Одним из первых вышел Игорь. Он похудел и сильно загорел. В джинсовом костюме и сабо, он казался еще выше ростом. Игорь подошел к Вере, и они обнялись. Кровь привычно кинулась к вискам.

— Сегодня — вряд ли, а завтра во второй половине дня сиди и жди. Приеду обязательно. В училище была? Ладно. Завтра все расскажешь. Моих не видела? — И он убежал.

«Верочка, здравствуй», «Бонжур, старуха», «Бонжур, мадам», — кто-то целовал, кто-то жал руку — в общей суматохе разобраться было невозможно.

Вера встала на цыпочки, стараясь через головы встречающих отыскать Шипу. Узнала она ее не сразу. В лайковом голубом пальто, в сапогах на высоких каблуках, к Вере кинулась блондинка, благоухающая всеми французскими духами, кинулась и повисла на ней.

— Рыбонька ты моя. Птичка ненаглядная. Приехала, кошенька, — причитала она, зацеловывая Веру. — А где Митюша? Ты ему звонила? Неужели заболел? Беги за такси, а я пока получу багаж.

Дверь на звонки никто не открывал. Шипа долго искала ключ в новой сумке со множеством карманчиков. И, наконец найдя, открыла дверь. Они вошли.

В первый момент Вере показалось, что они не туда попали. Но, увидя фотографию Нинки, висевшую на самом видном месте, поняла, что все-таки — туда. На кухне в раковине — стопа немытой посуды. На столе, покрытом газетой, — грязные остатки какой-то еды. Пустые консервные банки, полные окурков. Сервант, Шипина гордость, без стекол и совершенно пустой, скособочился на трех ножках. На книжной полке вместо книг стоял ботинок большого размера. Не хватало чего-то еще, но Вера не смогла вспомнить — чего.

— А где моя швейная машинка? — взвыла Шипа.

Значит, не хватало швейной машины.

За занавеской, протянутой от шкафа к стене, что-то хрюкнуло. Шипа отдернула занавеску. Спиной к ним на незастланной постели лежал и храпел мужчина. В черном пальто и одном ботинке.

— Ну, вообще!.. — сказала Шипа, кинулась на него и затрясла, как сумасшедшая. — Дмитрий, что все это значит? Проснись!

Мужчина проснулся. Сел на кровати и бессмысленным взглядом уставился на Шипу. Это был не Дмитрий.

— Кто вы? — отпрянула Шипа. — Что вы здесь делаете?

— Я? — Он попытался встать. — Драматург.

— Понятно, — включилась в беседу Вера. — У них здесь проходил внеочередной съезд писателей. А где «поэт»?

— Пошел сдавать, — миролюбиво сообщил «драматург». Ему наконец удалось подняться, и он шарил ногой под кроватью в поисках ботинка. Потом вспомнил и захромал к книжной полке.

Шипа плакала. Черные от туши слезы капали на ее роскошное лайковое пальто.

— Что пошел сдавать? — садясь на чемодан, спросила она. «Драматург» очень удивился:

— Как что? Посуду, вестимо.

Вера открыла дверь, потом подошла к «драматургу», схватила за шиворот и вытолкала его вон. Он не сопротивлялся.

Шипа ночевала у Веры. Ключ от ее квартиры у «поэта» был реквизирован. Самого его Шипа с позором выдворила за пределы своей жилплощади. Вера решила, что Шипе лучше пожить у нее день-другой. В загуле «поэт» был способен на решительные, но необдуманные поступки.

Рисунки Тенгиза Рухадзе произвели на Шипу ошеломляющее впечатление. Она только и смогла произнести свое любимое «Ну, вообще»!

Шипа выполнила Верину просьбу и привезла Эйфелеву башню в виде настольной лампы. Они допоздна пили чай под ее спокойным светом, и Вера слушала сумбурный рассказ Шипы о Париже, Авиньоне, Ницце.

Игорь пришел вечером на следующий день, без звонка. Он по-хозяйски прошел в комнату и сел в глубокое «вольтеровское» кресло.

— Ну, рассказывай, — сказал Игорь, закуривая французскую сигарету.

Он действовал на Веру, как удав на кролика.

— Что рассказывать? — смущенно спросила она.

Нет, не такой представляла себе Вера их встречу. Ее идея с балетом как-то сразу померкла и растворилась. Стала пустой и неинтересной.

— В училище была? Есть что-нибудь стоящее?

Она рассказала о Лене Никитенко и трех мальчиках.

— Молодец! Даром время не теряла. Чего ты такая кислая? Слушай, ты «Пахиту» хорошо знаешь? А тени из «Баядерки»?

Вера хорошо знала и «Пахиту», и тени из «Баядерки». В училище сама была занята в этих спектаклях. А когда в театре решили возобновить эти замечательные классические балеты, помогала балетмейстеру в их «переносе».

— Я решил, — встав с кресла, сказал Игорь, — первую программу сделать строго классической. Ты понимаешь, ленинградская школа…

Вера не слышала, что говорил Игорь. Она не понимала, как мог он так быстро изменить свои взгляды. А как же с его мечтой? Значит, экспериментальный балет, новые названия и хореография — все было болтовней?

— …и когда мы утвердимся, крепко встанем на ноги, — заканчивал Игорь свою речь, — тогда можно будет и какую-нибудь модернягу запузырить. Свари кофе. Так что работы у тебя будет, хоть отбавляй. — И он вошел в кухню.

Нет, он не застыл в изумлении, как Вера. Не обалдел, как Шипа. Он просто спросил:

— Что это за художества?

И Вера взорвалась. Она кричала, не помня себя. Она высказала Игорю все, что о нем думает. За обиду, нанесенную Тенгизу Рухадзе, Никишке, ей, Шипе. Его мечте.

Он удивленно отступил к стене, на которой Никишка летел в стае сказочных птиц.

В отчаянии Вера кинулась в ванную и захлопнула дверь. Когда, умыв лицо, она вошла в кухню, Игорь внимательно рассматривал рисунки.

— Что это? — спросил он.

Вера вкратце нехотя рассказала.

— Ты понимаешь, сколько времени понадобится композитору, чтобы написать такой балет? — хмыкнул Игорь.

— Музыка есть. Сюита Прокофьева «Иван Грозный», — сказала Вера.

Игорь переходил от стены к стене.

— Да. Забавно. Что ты будешь делать в отпуске?

Вера давно заказала путевку в дом отдыха «Мисхор».

— Тебе лучше. А мне придется заниматься организационными вопросами. Ты обещала кофе.

III

Градова и Никишку вспоминать не хотелось.

Вера плыла саженками, выбрасывая высоко из воды руки. До берега оставалось еще довольно далеко, и она решила доплыть до буйка и передохнуть. Теперь Вера плыла на спине. Солнце слепило глаза, соленая вода попадала в рот и нос. Вера щурилась и фыркала. Она набрала полный рот моря и выпустила его фонтаном высоко вверх. Брызги сверкали на солнце всеми цветами радуги. Она засмеялась, глотнула горькой воды, захлебнулась и на долю секунды скрылась под водой. Когда Вера вынырнула, на нее полным ходом мчалась моторная лодка «Спасатель». На носу, готовясь к прыжку, стоял курносый рыжий парень.

— Держитесь, Вера! — крикнул он и прыгнул «ласточкой» в воду.

В несколько сильных взмахов он доплыл до Веры и схватил ее за талию.

— Что вы делаете, Илья? Я боюсь щекотки, — захлебываясь, закричала Вера.

— Тогда держитесь за мое плечо, — настаивал Илья.

— Зачем? — удивилась Вера.

— Вы чуть не потонули, — кричал Илья.

— Вам показалось, — ответила Вера.

Они ухватились за буек и тяжело дышали. Лодка лихо развернулась и унеслась.

Илья Егоров, сосед по столу, был актером Саратовского драматического театра. Недавно на экраны телевидения вышел многосерийный телефильм на историко-революционную тему, где Илья играл одну из главных ролей. Его все узнавали. Неровным детским почерком он давал автографы на чем попало: на курортных книжках, салфетках и меню. При этом глупо острил и с красными ушами отходил прочь, проклиная себя и клянясь, что автографов от него больше никто и никогда не получит. На следующий день все повторялось.

Вера ему понравилась сразу. Вместе они ходили купаться и загорать на скалы. Гуляли по парку, пили холодное сухое вино. Илья был хорошим рассказчиком, знал массу смешных театральных историй. Вера много смеялась. Она любила дальние заплывы. Илья всегда составлял ей компанию. Однако парные заплывы вскоре прекратились. Как-то Вера увидела у подъезда Дома отдыха смешного рыжего пса. Вернее, рыжими у него были спина и хвост. Все остальное было бело-черным. Он не достиг еще зрелого возраста, но и щенком не назовешь. «Бедолага» — так определила Вера его место под солнцем Крыма.

Время было обеденное, очень хотелось есть, и знакомство состоялось не сразу. На всякий случай Вера завернула в салфетку косточку от борща, кусок хлеба и тефтельку, недоеденную привередливой соседкой. Пес сидел на том же месте. Перед ним лежало несколько кусков хлеба. «Значит, сыт», — решила Вера. Но салфетку все-таки развернула и положила перед собакой. Пес с жадностью принялся за еду. А Вера села на ближайшую скамейку и украдкой наблюдала. Съев тефтельку и косточку, он принялся за хлеб. Оставшихся несколько кусков унес в кусты. Но вскоре вернулся к Вере и сел, немножко завалив зад в сторону.

— Ну что, мохнатый? Звать-то тебя как?

Пес, повернув голову набок, умными глазами смотрел на Веру.

— Шарик? Полкан? Рекс? Мухтар?

При каждом произнесенном имени пес поворачивал голову то вправо, то влево, но голоса не подавал. Вера вспомнила Петю и Нолика.

— Ты Петлик? Пет-лик.

Пес радостно взвыл и громко гавкнул. И они подружились. Спал Петлик под Вериным балконом. У него появилась своя миска. Утром на море они ходили втроем: Вера, Илья и Петлик. Стоило Вере войти в воду, как Петлик тут же кидался за ней. Он не давал ей плавать. Боялся, что Вера утонет. Спасал. Заплывать стали врозь. Вера заплывала, а Илья, обливаясь потом, держал в объятиях вырывающегося и воющего Петлика. Из своего ремня Илья смастерил ошейник. Теперь он чем-то стал похож на пограничника. Забавно было видеть рвущегося в море Петлика и Илью, держащего пса за ошейник.

Сегодня Вера пробыла в море дольше обычного. Взволнованный Илья, привязав Петлика веревкой к большому камню, организовал спасательную экспедицию. Отдохнув у буйка, они поплыли к берегу. Впереди в волнах мелькнула черная точка. Навстречу им плыл Петлик.

День рождения Веры отметили за ужином. На столе — торт местного производства, бутылка шампанского и цветы. В дверях кухни стояли и улыбались повара.

Вечер был теплый и душистый. В кустах, как всегда, мелькали светлячки и свиристели цикады. Илья обнял Веру за плечи. Так они дошли до моря. Вера чувствовала, что Илья хочет что-то сказать.

— Давайте искупнемся, — предложила Вера. — Отвернитесь. Я войду первая.

Она быстро разделась и вошла в воду. Вера поплыла. Море было теплое. Даже слишком. Невдалеке плыл Илья.

— Отвернитесь, я выхожу.

Он шел к ней, как слепец, вытянув впереди себя руки. Вода вокруг него фосфорилась.

Илья поднял Веру и понес на берег.

Он целовал ее волосы, рот, плечи, грудь.

— Люблю. Люблю. Не уходи от меня. Люблю. Будь моей женой. Люблю.

В Дом отдыха они вернулись под утро. Невольно ее взгляд упал на ящик для корреспонденции. Ящик был пуст. Только в отделении на букву «С» лежала телеграмма.

«Прилетай немедленно. Начинаю Икара. Целую Игорь».

— Что-нибудь случилось? — забеспокоился Илья.

— Ничего, Ильюша. Спокойной ночи.

Она поднялась к себе. Собрала вещи. Разбудила Петлика, и они уехали в аэропорт.

В короткой заметке «Вечернего Ленинграда» сообщалось, что «…стационара пока у коллектива, который получил Игорь Градов, нет. Для уроков и репетиций арендуется помещение спортзала. Коллектив до конца августа находится в отпуске. Градов с присущей ему энергией занимается организационными вопросами и подготовкой к постановке первого спектакля „Икар из московитов“. Молодой композитор, выпускник консерватории Лебедь подбирает необходимый музыкальный материал. Завпост начал делать макет. В принципе, с оформлением все ясно. Необходимы только некоторые уточнения в декорациях и эскизах костюмов. Три выпускника хореографического училища подписали распределение в коллектив». Коротко, но ясно.

Когда Вера с Петликом поднялась к себе на четвертый этаж, в дверях ее ждала записка: «Сразу звони или домой, или по этому номеру» — и незнакомый ей номер телефона.

Дома Игоря не оказалось, и она позвонила по новому номеру.

— Игоря попросите, пожалуйста.

— Игорь Валентинович, вас, — ответил показавшийся знакомым хорошо поставленный мужской голос.

Через полчаса Игорь Валентинович Градов вошел в квартиру Верочки Скобелевой. Элегантный и благоухающий каким-то незнакомым Вере запахом. Воплощение радушия и респектабельности.

Они познакомились с Петликом и остались друг другом довольны. Из сумки Градов достал фотоаппарат со вспышкой, прошел на кухню и переснял все рисунки Тенгиза Рухадзе. Вспышек Петлик пугался — он удивленно смотрел на Веру. Не забыл Градов принести и портативный магнитофон «Филипс». Работа началась.

— Я думаю так, — сказал он и стал излагать логичную, но мало интересную для хореографии сюжетную канву балета.

Во-первых, балет у него начинался почему-то с рождения Никишки, что было совершенно ни к чему. Во-вторых, Никишку в конце спектакля казнили, а это не согласовывалось с общим замыслом. Вера предложила начать балет с дуэта птицы и Никишки. Никишка любуется и восторгается крыльями. Зарождается мечта. С плахи он должен улететь за птицей. Улететь в будущее. Со многим еще не соглашалась Вера и предлагала, предлагала, предлагала. Игорь записывал.

Начали они с дуэта. Прямо здесь, в комнате. Лишнюю мебель вынесли. Рояль задвинули в угол. Под него забился удивленный Петлик. Вера — птица. Игорь — Икар из московитов.

Каждый день в течение месяца до сбора труппы они сочиняли новый балет. К работе подключился концертмейстер — Ольга Васильевна. Игорь уговорил ее уйти из театра. Ольга Васильевна играла громко. Петлика это раздражало. Он покинул свое место и перебрался под кресло. Законченный макет декораций спектакля стоял на высокой подставке под окном в кухне. Градов приходил утром и уходил поздно вечером.

Вера и еще несколько артистов театра подали заявление об уходе по собственному желанию.

Огромному желанию творить и гореть.

Век артиста балета мгновенен и мимолетен. Каждому, кто связал свою судьбу с этой удивительной и трудной профессией, хочется прожить его как можно более насыщенно, с полной творческой отдачей.

Шли репетиции. Декорации и костюмы выполнялись в мастерских Кировского театра. Вера давала уроки. Отрабатывала поставленное. Сама репетировала партию Арины — невесты Никишки. Лена работала над партией птицы. В балетном мире пронесся слух, что Игорь Градов создает что-то грандиозное.

Иногда на репетиции приходила Шипа. Ее «вообще» не вызывало сомнения в том, как она относится к увиденному.

Остававшийся дома Петлик выл от тоски, чем вызывал недовольство соседей по площадке. Вера решила брать его с собой в спортзал. Градову эта затея не понравилась. Зато артисты приняли Петлика как родного. Надо отдать ему должное, вел он себя превосходно.

Как старый балетоман, друг Градова доктор Левин внимательно следил за перемещением танцоров первые пятнадцать минут, а затем дремал с блаженной улыбкой.

Репетиции продолжались весь день. Хореография, задуманная Верой, была сложной и непривычной. Часто, в очень корректной форме, она предлагала Игорю переделать ту или иную комбинацию. Он беспрекословно соглашался. Работал Градов много и вдохновенно. Появились первые корреспонденты. Игорь давал интервью. Скромно. С достоинством.

Первый акт вчерне был готов. Неожиданно дирекция спортзала надумала устроить капитальный ремонт. Срок аренды кончался, и она имела полное право поступать, как ей заблагорассудится. Князев, директор коллектива, и Градов бегали по вышестоящим инстанциям, но пока безрезультатно. Все подходящие помещения были заняты. В декабре артисты практически остались не у дел. Тех нескольких часов, которые им выделило хореографическое училище, хватало лишь на уроки. Градов нервничал. Премьера в этом сезоне была под угрозой.

Приближался Новый год. Встречать его решили вместе, всем коллективом. Сняли «Диетическую столовую» и оформили ее по своему вкусу. Елку украсили балетными атрибутами — косками, белыми мягкими туфлями, коробками с гримом. На верхушку водрузили лейку. Из посторонних присутствовали композитор Лебедь, балетоман Левин, Шипа и, конечно, совершенно обезумевший от приглашения Петлик.

Уже в раздевалке Шипа начала кокетничать с Лебедем — рассеянным, странным человеком в очках на кончике носа. «Горбатого могила исправит», — подумала Вера о подруге.

Лена Никитенко сидела рядом с Игорем. Вера — напротив.

— Друзья мои! — громовым голосом открыл вечер директор. — Сегодня, когда мы, так сказать, находимся на старте длинной, но многообещающей прямой, — и Князев вытянул вперед левую руку (в правой он держал бокал с водкой), — особенно волнительно видеть здесь весь, так сказать, монолит в полном составе. Это очень похвально. Хочу напомнить, в каких условиях нам предстоит бежать к финишной ленте.

Он явно затянул свою речь. Многие поставили бокалы и смотрели на директора с некоторым недоумением. Словесный поток остановил Градов. Он встал. Поднял высоко бокал. И с поклоном в сторону Князева сказал:

— Большое вам спасибо, Виктор Павлович, за добрые, мудрые слова.

— Я еще не все, — улыбаясь и грозя пальцем возразил директор.

— Надеюсь, это не последний наш Новый год. Успеете еще, Виктор Павлович. С наступающим, мастера!

И праздник начался. Веселились от всей души. Как говорится, с полной отдачей.

На Кремлевской башне били куранты. Каждый подумал о родных и близких, о работе, о себе. Каким он будет, этот новый год, встреченный в диетической столовой?

Потом начался капустник. Игорь очень смешно играл директора. Князев хохотал и ударял огромным кулаком по столу. В селедочнице подпрыгивала голова съеденной селедки. Лена талантливо изображала Скобелеву: Вера, неутомимая бабочка, порхала с цветка на цветок, и от ее прикосновения они оживали и распускались. В заключение на музыку и текст Градова была исполнена песня-гимн коллектива.

Пусть юн наш коллектив,

Но это лишь в актив.

Ведь молодость на сцене не помеха.

Всего лишь двадцать лет.

Коротких двадцать лет.

Как бабочка, артист балета.

Припев подхватывали все сидящие в зале:

И если с нами Градов,

Танцоры Ленинграда

Нигде, ни в чем

Балет не подведут.

Потом танцевали. За инструмент села Ольга Васильевна и заиграла мелодию, хорошо Вере знакомую. Ольга Васильевна играла в манере музыкантов джаза тридцатых годов. Пианино было сильно расстроено. Папироса в зубах исполнительницы дымила не хуже гаванской сигары. Мелодия воспринималась по-новому.

— Это вещь Армстронга? — спросила Вера.

— С ума сошла? — не выпуская из зубов папиросу, презрительно бросила Ольга Васильевна. — Вайля. «Опера нищих». «Трехгрошовая» Брехта. Мекки Мессер. Тра-та-та-та. Тра-та-та-та, — запела она, ломаясь пополам и доставая папиросой до клавиш.

Брехта и его «Трехгрошовую оперу» Вера знала, но спектакля не видела.

Усталый Петлик вертелся под ногами, мешая танцующим.

Градов и Лена сидели в углу под елкой. Игорь взволнованно рассказывал что-то интересное. Лена смотрела на него с восторгом. Не перебивая, слегка приоткрыв рот, она внимательно слушала.

Лебедь, обращаясь к Шипе, называл ее Катей, Шурой, Зиной, Галей, но только не настоящим именем. Она мужественно терпела и просила называть себя просто Шипой. Через минуту он назвал ее щукой. Сказав «вообще», она от него ушла. Второй, после «поэта», решительный поступок в Шипиной биографии.

Шел снег. Колонны Исаакиевского собора мерцали холодным брильянтовым блеском. Петлик бурно встречал свою первую в жизни ленинградскую зиму. Крепко держа друг дружку под руки, возвращались домой два хороших человека. Две закадычные подружки, Вера Скобелева и Нина Шипилова — Шипа.

В середине урока в класс пришел Градов. Нагнувшись перед зеркалом, чтобы не мешать артисткам, быстрой походкой прошел к инструменту. Морщась, помахал рукой, разгоняя дым, сел. Ольга Васильевна погасила папиросу. Девчонки подтянулись. Урок подходил к концу. В открытых дверях толпились ученики училища. Через несколько минут у них должен был начаться урок «характерного» танца.

Мужской походкой в класс вошла Петрова.

— Скобелева, время! — И Градову: — Привет, Петипа.

Ученики ворвались в класс. Артистки вытирали потные лица, собирали с «палки» халаты и гамаши. Игорь взял Веру под руку, и они вышли на лестничную площадку.

— У нас с Виктором Павловичем ответственное задание для тебя, Вера.

И рассказал, какое: директор одного из Дворцов культуры дает помещение для репетиций. Но при условии, что Градов поставит несколько номеров в детском танцевальном коллективе. Ему самому несолидно, так что вся надежда на Веру. Нет, считаться, конечно, будет, что ставит он. Но чисто формально. Для дела.

— Я думаю, ты справишься. Два притопа, три прихлопа. В крайнем случае, я тебе помогу.

Градов был искренне убежден в своей гениальности.

Детским танцевальным коллективом «Чебурашки» руководила пожилая красивая дама. В прошлом — бессменная исполнительница «королев». Веру она встретила радушно. Сказала, что помнит ее во многих спектаклях. Затем представила детям. Вера вынула из сумки свернутые трубочкой ноты «Кадрили» и передала аккордеонисту. Тот сразу же бойко начал их разучивать. Вера волновалась. Постановочная репетиция началась. Дети, в основном, оказались способными и хорошо подготовленными. Два часа пролетели незаметно.

— Какая вы молодец, — обняв Веру, сказала «королева».

В зал вносили секции большой металлической клетки. Последнее адажио, прощание Арины и Никишки, Вера придумала строить целиком на ее прутьях.

Вошли Градов, Ольга Васильевна и исполнитель роли Никишки Вася Степанов, мрачный, немногословный человек, но танцовщик редкого дарования.

— Привет мастерам, — поздоровался с детьми Градов. «Королеве» он поцеловал руку. — Ну как? Что-нибудь получается? — улыбнувшись, спросил у Веры.

Рабочие собрали клетку, и теперь она стояла в глубине зала.

— Вася. Будь любезен, зайди в клетку и заберись на пятый прут сверху.

Вася нехотя полез.

— Верочка, повисни, пожалуйста, с этой стороны на четвертом снизу. Дети, дети. Ушли домой! — закричал Градов на любопытных «Чебурашек».

Аккордеонист, укладывая инструмент в футляр, нечаянно не удержал одну его половину, и аккордеон издал неприятный звук. Градов зло посмотрел в сторону нарушителя рабочей атмосферы.

Премьера была назначена на конец сезона. Об этом сообщил Градов с экрана телевизора. Петлик его узнал и залаял. Вера слушала и смотрела мельком. Она опаздывала на спектакль. Сегодня в помещении Дворца, где обосновался их коллектив, москвичи показывали «Трехгрошовую оперу».

В зрительном зале она увидела несколько своих ребят. Им дали долгожданный выходной день. В директорской ложе в первом ряду сидел Градов, за ним — Леночка Никитенко. Игорь внимательно рассматривал зрителей. Заметив Веру, помахал ей. Они встретились в антракте, когда, как лошади в цирке, ходили по кругу большого фойе. Зрители показывали чудеса дрессуры. Впритирку проходили они друг мимо друга, обсуждая постановку и игру актеров.

— Ну как? — меняя направление, спросил Игорь.

— Погоди, дай досмотреть, — сказала Вера.

— По-моему, неплохо. Немножко скучновато, — сказал Игорь.

Дали третий звонок. Круг распался.

— Встретимся после спектакля, — уводя Лену, предложил Градов.

Спектакль Вере не понравился. Она не поняла, что хотел сказать режиссер. Ради чего отважился театр на такую сложную работу. Все сцены были невыносимо затянуты. «Бессмыслица» — так определила она свое отношение к спектаклю. Но поняла Вера и другое. Из «Трехгрошовой» можно сделать балет.

Градову спектакль, в целом, понравился. Лена, как она сама призналась, не могла быть объективной, так как с детских лет без ума от артиста — исполнителя Мекки Мессера. Танцевальные сцены Градов не принял категорически.

— Вот ты и поставь, — сказала Вера.

— В каком смысле? — удивился Игорь.

— Поставь балет «Мекки и его жена Полли». — Название она придумала неожиданно для себя самой.

— Правда, Игорь Валентинович, поставьте. Я буду Полли, Васька — Мекки, — обрадовалась Лена.

— Представляете, — входила в раж Вера, — спиной к зрительному залу сидит Питчем. Рядом, положив ему руку на плечо, стоит жена. С другой стороны — маленькая девочка Полли. Нужно взять ученицу первого либо второго класса училища. Группа — как на старинной фотографии. Всю сцену начинают заполнять красивые голые люди. — Градов хмыкнул. — Голые — это я так. В «хиланке». Комбинезоны в обтяжку. И Питчем, как хореограф, лепит из них уродов. На глазах у ребенка. Понимаете? Поэтому-то она выбирает Мекки. Она порочна с детства. Порок Полли впитала с молоком матери. Хорошие люди ей скучны и неинтересны. Вот. Да! Чуть не забыла! В конце спектакля она становится так же уродлива, как творения Питчема.

— Ой, как здорово! Даже мурашки по коже пробегают, — поеживаясь, сказала Лена.

— Да, ничего, — процедил Градов.

Они шли проходным двором. До остановки автобуса так было ближе. Одинокая лампа высвечивала гору ящиков у приемного пункта винных бутылок. Неожиданно Вера скинула шубку. Сорвала с головы Игоря шляпу и, надвинув ее себе низко на лоб, преобразилась в Полли-атаманшу. Прыгая с выкрутасами, она то возникала у ящиков, то исчезала за ними, неожиданно появляясь с другой стороны. Лена подпевала и хлопала в такт. Но танец ее захватил. Загипнотизировал. Она сбросила на руки Игоря дубленку, в прыжке долетела до Веры и включилась в танец. Тонкий ледок на лужах хрустел и ломался. Игорь смотрел на них без улыбки. Мрачно. Как шкуры убитых зверей, висели на его руках шубки танцовщиц. Сложный, находящийся где-то глубоко внутри, непонятный даже ему самому механизм начинал работать, набирать обороты.

Вера устала. Каждодневные репетиции и прогулки с Петликом ее доконали. Вчера, после вечерней репетиции, она гонялась за ним по всему району два с лишним часа. На Петлика произвела впечатление маленькая белая собачка.

Проснулась Вера с головной болью.

Градов купил машину и почти каждый вечер подвозил ее домой. Иногда он поднимался, и они пили чай. Основу для «Мекки» составит музыка Вайля. Лебедь скомпилирует, что-то допишет. Либретто выстраивалось. «Джаз-балет» — написал Градов на первой странице чернового варианта. В скобках — «Ретро».

В маленькой комнате, отведенной Дворцом, разместилась администрация коллектива. Вера вошла уточнить расписание репетиций. На стене висел плакат:

«До премьеры осталось 18 дней!»

Каждый день цифру переписывали. Градов и Князев склонились над контрольным экземпляром афиши.

«„Икар из московитов“.

Музыка из произведений Сергея Прокофьева.

Либретто, хореография и оформление

ИГОРЯ ГРАДОВА».

Дальше мелким шрифтом — фамилии исполнителей.

Вера не поверила своим глазам и перечитала еще раз.

— Простите, Игорь Валентинович. Можно вас на минутку, — обратилась она к Градову.

Они отошли в сторону.

— Почему нет фамилии дяди Тенгиза? — тихо спросила Вера.

— Рухадзе? — искренне удивился Игорь. — А почему она должна быть?

— Ну как же? Ведь эскизы его, — растерянно посмотрев ему в глаза, сказала Вера.

— Какие эскизы? Ты меня удивляешь. Рассуждаешь как дилетант. — И он отошел к окну.

Вере было стыдно.

«Чебурашки» играли в футбол чьей-то кепкой, а Шипа «болела». Они договорились, что Нинка придет посмотреть Верины «номера».

— Чего это ты красная, как рак? С Петликом я погуляла. Ну, давай, показывай, — скороговоркой выпалила Шипа.

Вера поставила три номера. «Кадриль», «Чебурашек» и «Голодранцев» на музыку Вайля. Клавир написала Ольга Васильевна.

— Ну ты вообще! — качая головой, с придыханием сказала Шипа после репетиции.

— Плохо? — испугалась Вера.

— Дура ты, что ли? Как может быть плохо, когда это абсолютный Градов. Вера так и села.

На генеральной репетиции был полон зал народу. Папы и мамы участников, коллеги, балетные критики, ученики хореографического училища и просто ценители балета. В проходах стояли телевизионные установки.

После первого акта Вера зашла в закулисный буфет выпить кофе. Сидевшие рядом девчонки в костюмах опричников говорили, что в зале какой-то известный киноартист. Но Вера пропустила это сообщение мимо ушей.

Репетиция прошла хорошо. Зрители аплодировали стоя. Из зала на сцену вышел Градов. Он волновался и неловко раскланивался.

Илью Егорова Вера увидела в проходной. Рыжая борода делала его похожим на былинного героя.

— Ну, здорово, — сказал он, протягивая руку.

— Здравствуй, Ильюша. Какими судьбами?

— Да вот вызвали на кинопробу. Ты-то как? Я тебя искал.

— Значит, плохо искал, Ильюша, — улыбнулась Вера.

Вышел Градов.

— Ты здесь? Поехали, — сказал, взяв Веру за плечи.

— Познакомьтесь. Егоров, — представила она Илью.

— Градов, — подал руку Игорь.

— Поздравляю. Замечательный спектакль, — тряся ему руку, сказал Илья.

Градов поблагодарил, и они вышли на улицу к машине.

— Вам в какую сторону? — доставая ключи, спросил Игорь.

— Спасибо. Я пройдусь. Еще раз спасибо. Счастливо, — попрощался Илья.

— Запиши номер телефона, — попросила Вера.

— Я запомню. Говори.

Машина отъехала. Вера обернулась. Илья Егоров смотрел им вслед. Вера понимала, что звонка ждать не стоит.

Билеты начинали спрашивать еще возле автобусной остановки.

Перед началом спектакля всех участников по радио вызвали на сцену. Градов поздравил с премьерой. Сообщил, что смотрит кто-то из Москвы. И пожелал всем «ни пуха, ни пера». Его хором послали к черту.

Князев сказал что-то о финишной прямой. Дали третий звонок, и спектакль начался. Аплодисменты вспыхнули с открытием занавеса и не смолкали до конца спектакля. Успех был феноменальный. Таких оваций стены Дворца давно не слышали. В партере хлопали, отбивая ладоши. На ярусах кричали «браво» и кидали цветы, стараясь добросить до сцены. Но многие букеты падали в оркестровую яму. Музыканты их подбирали и клали на рампу, к ногам артистов. По центральному проходу к сцене бежали неопределенного возраста женщины. Брошенные ими букеты ложились точно в цель. Занавес открывался множество раз.

Игорь раскланивался уверенно. Хореограф Градов состоялся. Поняли это все. Сам Градов никогда в этом не сомневался.

Спектакли проходили с неизменным успехом при полном зале. Когда закончился последний (это было перед отпуском), Градов, Лена и Вера поехали к ней в мансарду.

Вера открыла входную дверь, и они вошли в комнату.

На тахте лежали Шипа и Петлик. Его голова покоилась на ее коленях.

— Собака моя баябака. Баябака моя собака. Ах, собака моя баябака. Баябака моя собака, — причитала Шипа, меняя интонации этой дурацкой фразы и гладя Петлика от головы до хвоста. Услышав шаги, Петлик нехотя подошел к Вере. Встав на задние лапы и положив передние ей на плечи, лизнул в нос. Гостей обнюхал и завилял пушистым хвостом. Шипа проворно вскочила и повисла на Игоре.

— Гага! — так звали Игоря в училище. — Я тебя там не расцеловала. Ну ты вообще! И ты, Ленка, прелесть, — кинулась она на Никитенко.

— Лена, принесите, пожалуйста, мою сумку, — попросил Игорь.

— С удовольствием, Игорь Валентинович, — и побежала в переднюю. На стол Игорь поставил бутылку коньяка и бутылку шампанского. Пока Вера с Шипой готовили закуску и накрывали на стол, Градов показывал Лене квартиру. Из комнаты то и дело доносился ее приятный молодой голос.

— Ой, как интересно! Боже мой, как необычно. И можно выйти на крышу?

Увидя на кухне работу Тенгиза Рухадзе, сказала только «Ой». Остальную часть вечера больше молчала и слушала.

Когда выпили и в который уже раз поздравили друг друга с премьерой, Игорь спросил Веру:

— Что у тебя с летом?

Вера собиралась остаться в городе. Сделать ремонт в квартире. Не далее, как вчера, в маленькой комнате отвалился кусок потолка. Да и с Петликом далеко не уедешь. Услышав это, Игорь засмеялся:

— Твоя фотография может служить заставкой к передаче «В мире животных». Ради Пети и Нолика упустила Париж. Теперь этот громила. Ну а ты, верный Санчо Панса, — обратился он к Шипе, — выручила бы своего Дон Кихота. Посидела бы с Росинантом.

— Я предлагала, — начала оправдываться Шипа. — Но ты же ее знаешь. Вообще.

— У нее путевка в Мисхор, — вступилась за подругу Вера.

— Какое совпадение, и у меня, — с преувеличенной радостью сказал Игорь.

— И у меня, — выкрикнула Лена.

— Жить будем в одной комнате, — решила Шипа.

Игорь сделал вид, что эти житейские мелочи его не интересуют.

— Вера, мне нужно с тобой поговорить. Пойдем в маленькую комнату… Извините, Лена… Меня приглашают на постановку в Москву, — щелкнув зажигалкой и оценивающе посмотрев на Веру, сообщил Градов.

Вера молчала.

— Верняк. И звание и госпремия. Ты не подумай, что меня это волнует. Но для дела. Для коллектива. Не помешает.

— Что за спектакль? — спокойно спросила Вера.

— Сегодняшний день. Про рыбаков. Ничего история. По известной пьесе. Условное название «Чайки над Обью». Ну как тебе?

— Не знаю. Нужно услышать музыку, прочесть либретто, — ответила она.

— Я завтра еду в Москву. Все привезу и покажу. Значит, так. Сезон начну с «Мекки». Три сцены сделаю и отдам тебе. Съезжу в Москву, поставлю какую-то часть, передам репетиторам — и в Ленинград. Думаю, месяца за три поставлю и там, и у нас. Трудно. Понимаю. Но упускать такую возможность глупо. Ну, пошли к дамам. Да… Ты ребятам в коллективе пока не говори. «Впереди финишная прямая», как сказал бы наш дорогой директор, — засмеялся Игорь.

Градов не спрашивал совета. Не искал поддержки. Он поставил Веру перед свершившимся фактом. И ей сказать ему было нечего. Разубеждать — пустая трата времени.

Они остались вдвоем. Коллектив ушел в отпуск. Шипа была на курорте в Мисхоре. Писала, что Веру многие из обслуживающего персонала помнят и шлют ей приветы. С Градовым Шипа видится только в столовой. «Держится особняком. Лена почему-то живет на частной квартире», — читала Вера Шипины каракули.

Петлик бродил по квартире, оставляя белые следы. Ремонт затянулся. Работу Тенгиза Рухадзе Вера покрыла лаком. Теперь она была спокойна: на какое-то время эскизы дорогого ей спектакля останутся в сохранности. Ремонт делали мать и дочка — добрые и милые люди. Узнав, что Вера балерина, прониклись к ней необыкновенной симпатией и жалостью.

— Я работала в театре, — говорила мать. — Видала, как вы там корячитесь. Смотреть сил никаких нет. Сердце кровью обливается. А получаете с гулькин нос. Я и то больше. И чего вас туда тянет? В толк не возьму.

— Я бы пошла, — прохаживаясь кистью по потолку, мечтательно сказала толстозадая, полногрудая, кровь с молоком, дочь.

— Ноги бы протянула на второй день. Она пошла бы! — захохотала мать.

Часто Вера и Петлик выезжали за город к заливу или на Щучье озеро в Комарово.

Ремонт подходил к концу. Отпуск — тоже.

«Иудиным днем» называют в шутку артисты день сбора труппы.

Кидались друг другу в объятья и друзья и недруги. Со стороны могло показаться, что встретились однополчане, долгие годы находившиеся в разлуке.

Сбор состоялся в помещении спортзала. По сигналу сверху его дирекция возобновила арендные отношения.

Многие артисты хорошо загорели. Несколько парней отпустили бородки.

Лена Никитенко очень похорошела и повзрослела. Все выглядели обновленными.

Градов сильно похудел. Щеки запали. Загар желтого, нездорового цвета.

Собрание начал он. Поздравил с открытием сезона. Сказал, что сегодня же начинаются репетиции нового балета «Мекки и его жена Полли». Что Госконцерт заинтересовался коллективом. Возможны поездки за рубеж (по залу прошел гул одобрения), но только после премьеры и концертной программы, составленной из номеров классического репертуара. Что Никитенко и Степанов едут в Варну на конкурс балета. Про Москву Градов не сказал ни слова.

Директор напомнил о правилах поведения в стенах отремонтированного спортклуба. О противопожарной безопасности и местах для курения. Вспомнил, что вскоре предстоят гастроли по Уралу. Не забыл он свою всем осточертевшую «финишную прямую». Но сегодня она прозвучала как что-то родное и неотделимое от их коллектива. Настроение у всех было приподнятое. Все рвались «в бой» и побежали переодеваться на «класс» и на репетицию.

Градов подошел к Вере, они обнялись.

— Здравствуй, Веруша. Хорошо выглядишь. Пойдем ко мне, так сказать, в кабинет. Надо кое-что уточнить по прологу. Заодно посмотришь эскизы. Я отыскал способного мальчика из театрального института. Работа со мной для него хорошая практика.

— Ты неважно выглядишь, — сказала Вера, когда они вошли в комнату.

Над столом висели вымпелы и грамоты. За стеклом книжного шкафа стояли кубки.

— Все лето работал. Вот, посмотри.

И он разложил на полу эскизы. Фамилии художника на них не было.

Месяц работы смыл с артистов следы загара. Зато были поставлены три большие сцены. Вера не выходила из репетиционного зала. Градов не отпускал ее даже в перерыве между дневными и вечерними репетициями. Первый акт стал Градову ясен. Вера видела весь балет.

Со списком и пустой килограммовой банкой из-под икры к Вере подошла Ольга Васильевна.

— Сколько дашь на Градова? — строго спросила она.

Вера знала, что он в Москве. Она схватилась за стенку.

— Что с ним? — испуганно спросила Вера.

— Ей-богу, малохольная. Ты что, ничего не знаешь?

— Что с ним? — повторила Вера.

— Женится на Ленке. Вот что с ним. Сколько даешь?

Вера расстегнула сумку, достала первую попавшуюся бумажку и протянула Ольге Васильевне.

— Богато живешь, — сказала та, поставила жирную птицу в списке, открыла банку и сунула в нее деньги.

Градов и Князев накануне уехали в Москву по поводу уральских гастролей. Вера знала, что у Игоря в Москве есть и другие дела. Постановка «Чаек над Обью» хранилась пока в глубочайшей тайне. Вчера они виделись. Градов дал указания по сегодняшней репетиции, но о женитьбе умолчал. Почему? Чего он боялся? Почему скрывал от Веры свои отношения с Никитенко?

Всего этого Вера понять не могла. Она поздравила Лену и пожелала ей большого счастья. Лена долго, не глядя Вере в глаза, благодарила. Вера видела, что она явно смущена и чувствует себя виноватой. Состояние Лены для Веры тоже было загадкой.

Руки замерзли. В висках стучало. Дневная репетиция прошла плохо.

Вера пришла домой, взяла Петлика, и они час гуляли по набережной Мойки. Она думала, что от прогулки по свежему воздуху ей станет лучше. Однако на обратном пути, уже на площадке второго этажа, голова у Веры закружилась, ноги обмякли и стали плохо слушаться. С трудом она дошла до своей квартиры, открыла дверь, прошла в комнату и свалилась на тахту. Ее знобило. Лоб покрылся холодным потом. Полежала — стало легче. Накапала валерьянки в стопку, разбавила водой и выпила. Подошла к телефону. Ноги все еще были ватными. Шипа оказалась дома. Сказав «ну, вообще», она вскоре приехала.

Врач объяснил, что это обычное переутомление. Посоветовал отлежаться и выписал больничный лист.

Вера Скобелева получала его впервые.

Через неделю она пришла в спортзал. Из-за дверей доносились знакомая мелодия и голос Градова:

— Хорошо. Очень хорошо. Больше прогнись. Не жалей, не жалей себя. Еще больше. Не умер ведь. Еще больше. Согни ногу.

Вера тихо открыла дверь, вошла и села на маты, сложенные горкой в углу. Градов, мельком взглянув в ее сторону и кинув через плечо «привет», продолжал репетицию.

За ее отсутствие Игорь поставил небольшой кусочек прихода Полли в банду. Обливаясь потом, Лена и двенадцать парней выделывали сложные трюки, валяясь на полу и швыряя Лену-Полли с рук на руки. По сюжету Полли приходит в банду хозяйкой. А тут было похоже, будто она попала в руки насильников. Почему так? Эту сцену Вера и Игорь в свое время продумали до мельчайших подробностей.

— Не так! Не так! Все не так! — закричала Вера, вскакивая с матов.

Напряженные за эту неделю нервы лопнули. Она себя не помнила. Ольга Васильевна прекратила играть на половине фразы. Артисты замерли.

— Скобелева, уйдите из зала, — спокойным голосом сказал Градов. — Вы мешаете работать.

Она ушла.

На следующий день подруга Скобелевой, Шипилова, принесла и положила на стол директора ее заявление о переходе на пенсию.

Вера ждала, что Игорь позвонит. Случившееся виделось ей как ужасное, но поправимое недоразумение. Однако Градов не позвонил. Он красиво бежал по безоблачной финишной прямой. И его совершенно не интересовали отставшие и не интересовало, сколько осталось до финиша. Чем он дальше, тем убедительнее будет победа. Сил у него хватит.

В собесе, куда пришла Вера оформлять пенсию, к ее удивлению, народу было немного. Перед нужной ей дверью сидела древняя бабушка, старик с угреватым красным носом и пожилая женщина с внуком. Вера заняла очередь за стариком и села. Мальчик, как завороженный, смотрел на старика.

— Бабушка, а почему у дедушки такой нос?

— Попей с мое, тогда узнаешь, — откровенно признался старец.

Из дверей вышел инвалид на костылях. И застучал к выходу.

— Бабка, — сказал старик в пространство. — Иди. Твоя очередь.

Бабушка проснулась и засеменила к дверям.

— А ты, барышня, за кого пришла? — спросил он Веру.

— Как, за кого? — не поняла она.

— За кого, за кого? За батьку аль матку? Однако ж, судя по твоей физии, им еще вкалывать и вкалывать. За дедку аль за бабку? Так вернее будет.

— А? Нет. За себя, — смутилась Вера.

Теперь не понял старик.

— Как за себя? Пенсион, что ли? — и он захохотал смехом мельника из «Русалки». Вдоволь насмеявшись и вытерев несвежим синим платком глаза и нос, он продолжал: — Ежели, милочка моя, все девки за пенсионом начнут бегать, в ПТУ нам со старухой, а не в климаторий.

Из дверей вышла женщина с ребенком. Старик, продолжая бухтеть («Пенсиона ей захотелось»), вошел в дверь.

Инспектор Корбут приняла от Веры документы и сказала, что ей пришлют открытку, когда придет время получать пенсионное удостоверение.

«С балетом — все, окончательно и бесповоротно», — решила пенсионерка Скобелева и поступила на работу «девушкой» в справочное бюро 09.

Работа находилась на улице Герцена, недалеко от дома, и это Веру устраивало. Сначала она очень уставала, в основном от сидения, но вскоре привыкла и стала довольно бойко давать нужные справки. Однажды ей показалось, что она узнала голос Градова.

Спрашивали номер телефона театральных мастерских. Но Вера не была уверена, что это он, Градов.

Первое время звонили девчонки — ее ученицы. Рассказывали, что уезжают на гастроли в Свердловск, что Градов ставит спектакль в Москве, что работа над «Мекки» движется медленно. В основном берутся дуэты из классического репертуара: «Лебединого», «Дон Кихота», «Баядерки». Впрочем, скоро звонки прекратились, и Вера некоторое время существовала в неведении.

Никогда еще Градов не чувствовал себя таким усталым. Бессонные ночи в купе «Красной стрелы»; изнурительные репетиции с незнакомой труппой; жизнь в гостиничном номере чужого города — все это выводило из равновесия. Из привычного состояния уверенности и стабильности. Он много курил. Питался от случая к случаю. Вечерами, вернувшись в гостиницу, не раздеваясь, ложился на кровать и долго лежал с закрытыми глазами.

Но в последнее время, стоило ему прилечь, как перед глазами возникала ярко-красная спираль, быстро бегущая по черному глубокому фону. Градов открывал тяжелые веки, однако спираль не пропадала.

Голова становилась чужой. Особенно затылок.

Как-то после вечерней репетиции он пошел в душевую. На вешалке висели два полосатых махровых халата и полотенце. Свой шелковый, в «огурцах», Игорь повесил рядом.

Крайняя от дверей кабина была свободна. Из соседних доносились голоса и звук падающей воды. Игорь взялся за четырехлистник крана…

— …как они мне осточертели, — говорил кто-то за перегородкой, — Ты сколько в театре?

— С этим сезоном — три.

— А я — семнадцать. Повидал гениев на своем веку. Потри спину. Они думают… Три сильней, не бойся… Думают, что если заставят массу делать сложности, которые раньше и солисту не снились, то все о'кей. Новое слово в хореографии… Три, три, не боись… Новаторы хреновы… Хорошо! Хотел бы я посмотреть, что за шедевры он наставил в Ленинграде. Сомневаюсь… Спасибо, молодец. Давай я. Да нагнись ты!..

Так и не открыв крана, Градов вышел в предбанник. Надел халат и тяжело зашлепал «резинками» по коридору. В голове гудело. Хотелось запрокинуть ее. Тогда боль слегка отпускала.

Идти в гости желания не было.

Приглашение ведущей балерины театра явилось для него полной неожиданностью. Балерину знал весь мир. Познакомились они в Ленинграде, на одном из спектаклей. Шел «Икар из московитов». В антракте Балерина приходила за кулисы и говорила много лестных слов. Затем они виделись на худсовете — обсуждался макет его спектакля. Мимоходом она заглядывала на репетиции. Вот, пожалуй, и все. В его спектакле Балерина участия не принимала.

Раньше от такого приглашения он взлетел бы на двенадцатый этаж, не прибегая к помощи лифта. Сейчас каждый шаг отдавался где-то в затылке глухой, но ощутимой болью. Градов запрокинул голову.

Дверь открыла она сама.

Есть женщины, о которых говорят — роскошные. Именно такой была уже не молодая Балерина. Нет, не красавицей. Но весь ее облик, каждое движение тела, полет изумительных рук создавали ощущение гармонии и совершенства.

Она провела Градова в столовую, обставленную старинной мебелью и освещенную бронзовой, с черной тарелкой, люстрой. Из колонок лилась тихая, грассирующая песня. Он узнал голос Азнавура.

— Что будете пить, Игорь? — спросила она красивым грудным голосом. — Виски, коньяк, водку?

— Если можно, коньяк. У вас курят?

— Конечно. Курите. Что вы такой мрачный? Расслабьтесь. — Она протянула ему бутылку. — Откройте, пожалуйста. Как прошла репетиция?

— Все в порядке. Спасибо, — ставя бутылку на стол, сказал Игорь.

Она плеснула коньяку в пузатые бокалы.

— За вас! Ваши успехи. Вы ведь помните, «Икар» мне очень понравился. Это я вас рекомендовала в наш театр.

— Спасибо. Я не знал. Ваше здоровье. — Они чокнулись. Игорь выпил.

— Скажите, пожалуйста, — грея бокал в руке, сказала Балерина. — Только, ради бога, не обижайтесь. То, что я видела на репетициях… это окончательный вариант или… Как бы поточнее сказать? Знакомство с труппой?..

— Вас что-то не устраивает? — тихо спросил он.

— Не то, чтобы не устраивает, — засмеялась она. — Совершенно другой почерк. Если бы я не знала, что это поставили вы. Ради бога, простите, я бы не поверила. Нет, конечно, так тоже можно, но…

В соседней комнате зазвонил телефон.

— Извините. Да, у меня… Нет, недавно… Еще нет… Это не телефонный разговор… Хорошо… Поняла. До завтра.

Градов слышал разговор Балерины и понял, что приглашен сюда не случайно.

Он опустился в глубокое кресло. Рядом на инкрустированном столике лежали стереофонические наушники. Он машинально надел их и повернул рычажок на радиоустановке.

Голову заполнил голос Азнавура.

Градов видел, как с подносом в руках вошла Балерина. Как поставила поднос на стол. По движению губ понял, что она что-то говорит. Но снять наушники у него не было ни сил, ни желания.

Вдруг пение заглушил резкий, пронзительный свист. С правой стороны у глаза возникла черная квадратная пустота, по которой пронеслась алая спираль. Балерина начала расплываться.

Вера закрыла книжку и погасила свет. Петлик, несмотря на категорическое запрещение, тут же влез на тахту, лег в ногах и устроился поудобнее.

Веру разбудил лай Петлика и телефонные звонки. Она босиком подбежала к телефону.

— Вера Николаевна, извините, что так поздно, — говорил женский голос. — Это Градова.

— Кто? — не поняла Вера.

— Никитенко Лена. Вера Николаевна, у нас большое несчастье. Игорю очень плохо. Он в больнице в Москве. Без сознания. Вы меня слышите? Алло. Алло. Вера Николаевна? Алло, алло…

Вера повесила трубку. Стула рядом не оказалось, и она опустилась по стене на пол. Так и застыла.

Они сидели в двухместном купе «Красной стрелы». По местному радио громко передавали эстрадную музыку. Вера убавила звук. Проводник отобрал билеты.

— Чаю не желаете? — поинтересовался он вскоре.

— Принесите, пожалуйста, два стакана, — попросила Лена.

Вере чая не хотелось. Но она отхлебнула темной безвкусной жидкости. «На вид крепкий», — подумала она.

— Они в него соду кладут, — читая ее мысли, сказала Лена.

Они пили молча. В коридоре лязгали двери. Лена с силой поставила подстаканник на стол. В стакане звякнула ложка.

— А вы знаете, что произошло? Я ведь была на репетициях в Москве. Он просто не смог. У него ничего не получалось. А вас рядом не было. Он надорвался. Не смог прыгнуть выше себя. Нет, я вас не виню. Я поступила бы так же. Он питался вами. Вы не видели, как он смотрел на вас в проходном дворе. Тогда, после спектакля. Вы думаете, я одна это понимаю? Васька подал заявление об уходе. И будут уходить. Тем более теперь. Без вас его бы не было. Я это поняла давно. Поэтому и смотрела на ваши отношения вот так, — она растопырила перед лицом пальцы. — Он — миф.

— Никаких отношений не было, — тихо сказала Вера. — А если и были, то так давно, что ни он, ни я о них не помним. — Вера говорила неправду. Она-то помнила. — Давай спать.

Лена повернулась лицом к стене и через секунду заснула. Ей шел двадцать второй год.

Вера лежала с открытыми глазами. «Бедный Игорь. Бедный Игорь. Бедный Игорь», — отстукивали колеса.

В вагоне заиграла музыка. Потом она резко оборвалась, и безразличный мужской голос сказал:

— Поезд прибывает в столицу нашей Родины — город-герой Москву.

Лифт поднял их на пятый этаж, и они вступили в небольшой холл, выложенный розовой и зеленой плиткой. Стены выкрашены розовой масляной краской. Напротив лифта — аквариум. На дне — ракушечный замок. Маленькая красная рыбка выплывала из его ворот.

Дверь кабинета главного врача отделения находилась рядом с аквариумом. Лена постучала, и они вошли. Молодая, восточного типа женщина в белоснежном накрахмаленном халате и такой же шапочке поливала цветы из небольшой пластмассовой красной лейки.

— Одну минуту. Простите, — сказала она. Закончив поливать, подошла к умывальнику, вымыла руки и тщательно их вытерла. — Я вас слушаю, — сказала она, садясь за стол и приветливо улыбаясь.

— Мы из Ленинграда. Как он? В каком состоянии Градов?

С лица главврача отделения сошла улыбка.

— Вы его жена? — обратилась она к Вере.

— Нет, — сказала Вера. — Она, — и показала головой на Лену.

— Положение серьезное. Но он в сознании, — увидев их лица, спохватилась женщина в белом. — Двигательные функции восстанавливаются. Думаем, что с речью тоже должно быть все в порядке. У нас замечательный логопед. Так что для особых волнений, по-моему, нет оснований. Еще молодой человек. Нет, нет. Все должно быть в порядке. — И после долгой паузы: — А как с погодой в Ленинграде? В Москве, видели? Намело, как на Северном полюсе.

— Скажите, это надолго? — спросила Лена.

— Понимаете, болезнь протекает у всех по-разному. Он танцор?

— Балетмейстер, — поправила ее Лена.

— Скажите, какой он в жизни?

— Как какой? — не поняла Лена.

— Ну, энергичный, сильный, мужественный, жизнерадостный?

— Да, очень. Простите, я сразу не поняла.

— Не хочу вас расстраивать. Но, к сожалению, такие больные, как ни странно, дольше не находят в себе сил вернуться к нормальной жизни. Парадокс. — И она встала. — Простите, у меня обход. Да не волнуйтесь. Сделаем все, что в наших силах.

— Скажите, пожалуйста, к нему можно?

— Только ненадолго. Ему необходим полный покой. Он в реанимационной.

Вместе они вышли в холл.

— Вера Николаевна, идите вы первая. Я боюсь, — попросила шепотом Лена.

Игорь лежал напротив дверей на высокой, специально оборудованной кровати. У изголовья капельница, на тумбочке фаянсовый поильник, лекарства и его часы фирмы «Сейко». За стеклянной перегородкой что-то писала медсестра. За окнами шел снег. Осторожно ступая, Вера подошла к кровати. Увидя ее, Игорь медленно, с трудом приподнял обе руки и слегка развел их в стороны. Он хотел что-то сказать, но из сухих, потрескавшихся губ вырвалось мычание, и он заплакал.

— Что ты, что ты, родной. Не надо. Все будет хорошо, — вытирая ему слезы, повторяла Вера.

Игорь прикрыл глаза. Боясь разрыдаться, Вера отвернулась.

На табуретке лежала фанерка с листом бумаги и карандаш. Видимо, больной писал, разрабатывая руку. На листе коряво, крупными печатными буквами много раз было написано одно слово «САМ».

В палату вошла Лена…

Хлопьями на больничный сад ложился снег. В коричневых теплых халатах прогуливались больные. Нянечка с ведрами в руках и калошах на босу ногу бежала к соседнему корпусу. Из ведер валил пар.

Они посторонились, пропуская каталку. Укрытая до носа одеялом, на ней лежала молодая женщина. Обе молча посмотрели ей вслед.

Лена думала, как ей поступить. На ее предложение, чтобы спектакль доделала Скобелева, Градов отрицательно покачал головой.

Они направлялись к выходу по протоптанной в сугробах узкой дорожке. Лена шла впереди. Она резко обернулась, и Вера на нее наткнулась.

— Вера Николаевна. Игорь хочет, чтобы вы доделали «Мекки», — сказала она, глядя Вере прямо в глаза.

Снегопад не прекращался.

В потертых вельветовых джинсах и рубахе с засученными рукавами, завязанной узлом на животе, Вера стояла лицом к большому, во всю стену, зеркалу. За ней — двенадцать парней. Рядом — Лена.

— Ольга Васильевна, первые восемь тактов. Так, спасибо. Давайте пока под счет. Раз, два, три, четыре, — Вера начала показывать комбинацию. — Лена, тебе пока не надо. У тебя будет другое. Пожалуйста, Ольга Васильевна. С музыкой. И… раз… Так, ничего. Еще разок. И… раз. Пошли дальше. Смотрите внимательно. С отскоком назад. И… раз, два…

Парни повторяли. Но пока это было далеко не то, чего хотелось Вере.

— Нет, нет, Нет. Последите за манерой. Ольга Васильевна…

И она показывала, как надо. Парни внимательно следили.

— Давайте вместе, — она приняла исходную позу. Парни тоже.

— И…

Она взглянула в зеркало, увидела себя и стоящих за ее спиной парней. «А ведь все сходится. Я — Полли, артисты — бандиты. Я стала главарем банды». И Вера захохотала. Сначала все подумали, что у нее истерика. Кто-то побежал за водой. Но смех был таким заразительным и здоровым, что вскоре хохотали все. И парни, и Лена, и Ольга Васильевна.

В зал вошел Князев.

— Что здесь происходит? Я ничего не понимаю! Что, все так хорошо?

— Хорошо. Все очень хорошо, — сквозь слезы сказала Вера.

IV

Крайне возбужденная, к Вере подлетела Ольга Васильевна.

— Бонжур. Ты меня, конечно, Верка, извини. Но эти малохольные французы… Он не понимает по-русски?

— Он понимает по-русски, — выключая магнитофон, сказал Леонид Маркович.

— Тем лучше. Кончай трепаться, пора начинать. Пошли.

Вера встала.

— Мадам Вера, еще два слова, — взмолился корреспондент.

— Ступайте, Ольга Васильевна. Скажите, что я иду.

— Мерси. Гран мерси, — снова включая магнитофон, поблагодарил Леонид Маркович. — Госпожа Скобелева. То, что хореограф Градов талантлив, мы поняли как из вашего рассказа, так и посмотрев его произведения. А вы? Вы сами собираетесь что-либо поставить в этой труппе?

— Думаю, что да, — ответила Вера.

— Очень интересно. Что именно?

— А это, уважаемый Леонид Маркович, моя маленькая женская тайна.

И исполняющая обязанности главного балетмейстера Вера Николаевна Скобелева быстро пошла. Пошла, как ходят балерины всего мира — «выворотной» походкой. Ее ждали коллеги.

Примечания

1

Завтрак.

2

Исходное положение.

3

Умение задержаться на долю секунды в прыжке.

Content

Кирилл Ласкари
Двадцать третий пируэт

Примечания