Збигнев Сафьян

Грабители

I

Открыв дверь своего кабинета, Кортель сразу увидел его, хотя считал, что этот человек уже ушел. Он сидел на низком стуле около двери, съежившись, с вытянутыми ногами, как сидят ночью в купе поезда уставшие за день пассажиры. Коридор и впрямь напоминал вагон, покинутый пассажирами: пустые скамейки, окурки, опрокинутые урны. В глубине коридора, около самого выхода на лестничную площадку, прислонившись к стене, стоял милиционер.

Кортель хлопнул дверью, и ожидавший его мужчина вскочил со стула. Он был высокий и худой. Длинные руки его, словно чужие, беспомощно повисли вдоль тела. Теряя равновесие, мужчина качнулся в сторону Кортеля.

— Я же вам подписал пропуск! — возмутился капитан, но тут же, что-то вспомнив, добавил мягче: — Что у вас еще?

Мужчина поднял голову, лицо его было плоское, глаза бесцветные, без ресниц.

— Дело в том, что… — начал он, — я хочу дать показания.

— Вы уже давали. Хотите изменить показания?

Мужчина отрицательно покачал головой.

— Дополнить, — наконец сказал он.

— Прошу вас немного подождать.

Мужчина снова сел, замер в прежней позе. Кортель зашел в кабинет. На его письменном столе в беспорядке лежали бумаги: протокол, показания свидетелей. Кортель запихнул их в папку и открыл окно. Воздух был влажным и теплым, на Варшаву опустился туман, и под окном, по улице Новотки, проезжали автомобили с включенными фарами. «Опять туман», — подумал Кортель и бросил беспокойный взгляд на телефонный аппарат, словно ему, инспектору Кортелю, сейчас позвонят и снова повторится происшествие прошлой ночи… Его преследовало навязчивое желание прочитать новую сводку, еще раз сопоставить все факты, чтобы найти что-то такое, что позволит создать хотя бы предварительную гипотезу… «Почему именно опушка леса? Трижды опушка леса… Мчащийся экспресс проходит через переезд… Минуточку! Проверено ли, что это за переезд?…»

А впрочем, это не его дело. Два часа назад Кортель получил новое задание, за которое должен взяться со всей энергией. «Со всей энергией», — подчеркнул шеф.

Кортель без интереса снова раскрыл протокол, неохотно взглянул еще раз на план виллы и вдруг почувствовал то знакомое беспокойство, которое охватывало его всегда, когда он находил что-то неясное в первых абзацах дела.

Итак, в 21.30 в отделение позвонила некая Ядвига Скельчинская, уже известная милиции своей особой «бдительностью», которую она проявляет в отношении всего того, что делается у соседей. Пани Ядвига сообщила, что из особняка, принадлежащего инженеру Эдварду Ладыню, выбежало трое подозрительных — она так и сказала: «подозрительных» — типов. Один из них нес на плече мешок. Сама Скельчинская сидела на веранде, разумеется неосвещенной, и сначала увидела их, когда они открывали калитку, а потом — при выходе — они остановились под фонарем. Один из них пошел по направлению к парку Гибнера, двое других исчезли в переулке, который выходит на площадь Инвалидов. Из первых же фраз пани Ядвиги дежурный понял, что инженер Ладынь с женой уехали в отпуск на Балатон, что вилла пуста и, следовательно, с полной уверенностью можно сказать, что те трое — грабители и что, если милиция поторопится, их можно еще задержать… Ближайшая оперативная машина выехала с площади Парижской коммуны на Каневскую, а у дежурного снова зазвонил телефон. Какой-то мужчина срывающимся голосом сообщил, что в особняке инженера Ладыня совершено убийство. Через минуту факт убийства подтвердило сообщение оперативной группы. Жертвой оказалась девушка. Около ее трупа застали мужчину по имени Пущак Антони.

Все это было зафиксировано в деле, а через несколько минут на Каневскую выехала следственная группа. И надо же так случиться, что в это время дежурил Кортель…

Вилла Ладыня представляла собой обыкновенный стандартный дом на одну семью с небольшим садом.

С улицы во двор можно въехать через ворота — круто вниз и в гараж. От калитки к входным дверям вел бетонированный тротуар. Затоптанная клумба под окном сразу обратила внимание экспертов. Грабители вырезали стекло в форточке, откинули крючок и через окно проникли в дом. Все оказалось очень просто. Начался кропотливый допрос, протоколирование подробностей, осторожное — дабы что-нибудь не просмотреть, не уничтожить каких-либо следов — обследование особняка. На первом этаже находился просторный зал, вероятно служивший одновременно и столовой; два больших окна его выходили в сад, а двери, занавешенные портьерой, вели в коридор и кухню. В кухне стоял открытый холодильник, на столе куски хлеба, колбаса, рюмки, непочатая бутылка рябиновки. Дверь из коридора в сад, с задней стороны особняка, была открыта.

В зале явные следы ограбления: открытые стенные шкафы, разбросанное белье, книги, брошенные на пол, выпотрошенные ящики. Видимо, действовали здесь достаточно долго, не боясь возвращения хозяев. Может, они начали с зала? Но если так, то почему девушку убили в кабинете? Эти вопросы Кортель задал себе позже. А тогда врач и эксперт поднялись наверх по узкой лестнице, свели вниз Антони Пущака, усадили на стул посреди кипы белья и разбросанных книг. Кортель поднялся на второй этаж. Прошел по узкому коридору, осмотрел две небольшие комнаты. Та, которая была несколько больше, служила кабинетом. Кортелю бросились в глаза грубые темные занавески на широких дверях балкона. На полу, недалеко от массивного письменного стола, он увидел тело убитой. Смерть, на которую он вдоволь насмотрелся, не вызывала страха, лишь казалась очень уж неестественной среди полок с книгами и тяжелой старинной мебели, так не подходившей к этому кабинету. Кортель попробовал открыть шкаф, но он был заперт на ключ. В целом комната выглядела нетронутой, и только приоткрытый ящик письменного стола, из которого кто-то пытался вытащить разноцветные папки, говорил о том, что здесь что-то искали. Кортель внимательно осмотрел убитую: через минуту ее унесут, потом можно будет изучать только фотографии и читать протоколы; смерть девушки в бумажных источниках как бы утратит свою реальность, став предметом следствия, фактом статистики…

Кортель сел в кресло за письменным столом… «Убийца должен был стоять у стола, — размышлял он. — Когда девушка вошла (а от двери до стола шагов пять), тот ударил ее…»

Два санитара вынесли тело. Врач, плохо выбритый здоровяк, закурил сигару и проворчал, что уж если говорить о нем, то он не думает, что был бы здесь еще чем-то полезен. На вопрос Кортеля о причине смерти ответил, что экспертиза все установит, но и без нее можно с уверенностью утверждать, что смерть повлек удар, нанесенный с большой силой тупым орудием в висок. Девушка скончалась почти сразу, добавил он.

В кухне была найдена ее сумочка, в которой обнаружили паспорт на имя Казимиры Вашко, год рождения 1950-й, без определенной профессии, проживает по улице Солнечной, 114. «На Мокотове», — отметил Кортель. С фотографии на него смотрела молодая девушка, пухлощекая, с большими глазами. «После смерти выглядит милее», — неожиданно и не к месту подумал он. Кроме паспорта, в сумке были дешевая губная помада, металлическая пудреница, семьдесят злотых разменной монетой и фотография мужчины, того самого, который сидел внизу, в зале. На обратной стороне фотографии стояла надпись: «Возлюбленной невесте, всегда твой — Антек». Офицер из опергруппы, поручик Соболь, тут же стал допрашивать Антека.

В отделении милиции Пущак подтвердил свои прежние показания: на виллу инженера Ладыня, которого не знал и никогда не видел, он пришел по приглашению Казимиры Вашко.

— Мы знакомы друг с другом около двух месяцев, — сказал он. — И… — Пущак замялся и опустил голову.

— Как следует из посвящения, вы собирались пожениться, — вставил Кортель, глядя в паспорт Пущака. Профессия — водитель, год рождения — 1943-й.

— Да, — тихо подтвердил Пущак. — Я любил Казю…

Они виделись часто. Пущак уже около года имел собственное такси. Они с Казей выезжали за город, а летом провели даже две недели на озерах. Казя жила у тетки, нигде не работала, а две недели назад Ладынь взял ее к себе домработницей. Работа была нетяжелой. Казя приходила с утра на три-четыре часа, убирала квартиру и делала покупки. Вечером, за день до этих событий, Казя сообщила Пущаку, что хозяева уезжают в отпуск, а ключи оставляют ей, чтобы во время их отсутствия она могла помыть полы и окна. Этим надо воспользоваться, говорила она, и он должен прийти, потому что они имеют в своем распоряжении целый особняк. Но у Пущака, по его словам, было мало времени, да он и не хотел идти туда. Однако Казя настаивала, ведь у них будет только один вечер, потому что на следующий день приезжают из провинции какие-то родственники хозяев. Они договорились встретиться в половине десятого. Опоздал он ненамного. Постучал в кухонную дверь, как она велела, но ответа не последовало. Подождав с минуту, он толкнул дверную ручку — дверь была открыта. Вошел в коридор и крикнул: «Казя!..» Ему никто не ответил… Нет, беспокойства он не почувствовал: подумал, что Казя притаилась где-то в темноте — она любила пошутить. Заглянул на кухню. Там горел свет. Увидел бутерброды и бутылку рябиновки, крикнул еще раз: «Казя!» — и вошел в зал. Только тут охватил его страх: он увидел открытые шкафы, кипу белья и книг…

— Не знаю, — говорил он, — что тогда со мной было. Я побежал наверх, там тоже горел свет, настольная лампа в кабинете. А Казя лежала на полу… Тогда я и позвонил к вам, — медленно закончил Пущак.

Его долго не задерживали, хотя и не очень-то ему верили. Поручику Соболю более интересными представлялись показания Ядвиги Скельчинской.

Скельчинская сказала, что видела грабителей, когда те выходили из особняка. Она тотчас побежала к телефону и потому не могла заметить входящего Пущака.

— Как долго сидела пани около окна?

— Минут пятнадцать, — сказала Скельчинская. — После ужина.

Это означало, что грабители действовали в особняке по крайней мере двадцать минут…

…Казимира Вашко готовит на кухне ужин для своего жениха. Скажем, уже девять часов, но она еще не торопится, поскольку Пущак придет только через полчаса. Грабители вырезают стекло в форточке и попадают в зал. Они уверены в том, что в доме никого нет. Или знают о присутствии девушки? Казя должна их слышать. Она боится войти в зал? Или они не заглядывают на кухню? А может быть, в тот момент Казя была наверху и, услышав шум в зале, спряталась в кабинете?

В сущности, сейчас это не так важно, по крайней мере на этой стадии следствия. Важны пока показания Скельчинской.

Пани Ядвига долго находилась в отделении милиции и оказалась особой весьма разговорчивой. Она пространно описала трех подозрительных типов под фонарем.

Кортель снова стал читать показания Скельчинской.

— Я знаю инженера Ладыня и его жену, — торопливо сказала та, когда Кортель на мгновение оторвался от протокола. — Очень порядочные люди, только немного легкомысленные. Что я хочу этим сказать? Что часто приглашают гостей и сильно пьют водку… Он руководитель какого-то института, она служащая в министерстве. Кажется, в торговом… Вы спрашивали об этой девушке. Я ее видела раза два, когда ходила за покупками, но никогда с ней не разговаривала. Предыдущую, да, предыдущую знала, потому что она иногда приходила ко мне, чтобы что-нибудь одолжить или просто поговорить. У них девушки менялись часто. Это дом, в котором нелегко работать, пан начальник, — оба неорганизованные, а она никогда ничего сама не сделает. Предыдущая домработница очень жаловалась…

…В котором часу выехал инженер Ладынь? Я могу точно сказать: в пять. Вывел автомобиль из гаража, погрузил чемоданы, помахал мне еще рукой. Я стояла в это время в саду, а он крикнул: «До свидания!» — а потом добавил, что у него через час самолет в Будапешт. Нет, я не знаю, куда он дел машину, может, оставил в аэропорту. Но я очень удивилась, когда он часа через два возвратился…

— Как возвратился?

— Обыкновенно. Я увидела машину. Ладынь прямо влетел в дом и тут же выбежал и уехал. Наверное, что-нибудь забыл… И как это он?…

— Но ведь самолет должен был вылететь в восемнадцать.

— Может, опаздывал…

Кортель устало положил протоколы в папку. Кажется, его беспокойство имеет основание. А дело казалось таким простым…

За окном сгущались сумерки, свет от машин, едва пробивая туман, причудливо преломлялся, снова напоминая ему о загадочном происшествии на переезде… Может, позвонить Беганьскому? Но что он-то ему скажет? Кортель представил себе его ироническую усмешку… А впрочем, надо еще раз вызвать этого Пущака и выяснить, чем хочет дополнить свои показания жених Казимиры Вашко…

Пущак сидел выпрямившись, руки положил на колени. По его лицу катился пот, ладони были влажные.

— В общем… пан… все равно сами узнаете. Я не мог жениться на Казе.

— Почему?

— Потому что четыре дня как женат. Этого еще нет в документе, но… Через пять месяцев у нас с Яниной будет ребенок.

— Казимира Вашко знала об этом?

— Нет. Я ничего ей не говорил. — Его плоское лицо как бы размякло. — Я говорю правду, пан… Я любил ее. И она меня тоже…

— Почему женились на другой?

Пущак долго молчал.

— Не знаю, пан… Я должен был жениться…

— Из-за ребенка?

— Не только это… Ее отец дал мне деньги на такси. А мне нечем расплачиваться…

Кортель привычно постукивал спичечным коробком по столу, уже не думая об Антони Пущаке. Плотный туман, насыщенный выхлопными газами, проникал в кабинет. Кортель встал, чтобы закрыть окно, и так близко от себя увидел лучи фар, внезапно ослепившие его, что не выдержал, отскочил от окна. «Кажется, схожу с ума…» — мелькнуло у него в голове.

— Значит, вы боялись сказать об этом Казимире Вашко? — обратился он к Пущаку.

— Да, — торопливо согласился Пущак.

— И обещали на ней жениться?

— Да.

— На что же вы надеялись?

— Не понимаю.

— Что, по-вашему, сделала бы убитая, узнав о вашем обмане?

— Не знаю. Пожалуй, ничего бы не сделала. Мне было жаль ее… Очень жаль.

— А ваша жена знала о ней?

Пущак взглянул на него с удивлением.

— Я ничего ей не говорил, зачем?

— Почему вы скрывали от нас эти факты во время первого допроса?

Пущак пожал плечами.

— Скрывал… Мне это как-то и в голову не приходило. Я все время хотел рассказать, но когда увидел свою фотографию и подпись… Мне было трудно, пан…

— Вы свободны, — сказал Кортель.

Поручик Соболь принес словесный портрет грабителей. Сказал Кортелю, что оповещение о розыске преступников разослано. Один из тех типов, хорошо описанный Скельчинской, напоминает Желтого Тадека. Кортелю нетрудно было его вспомнить. Желтый Тадек месяц назад вышел из тюрьмы. Сидел за кражу со взломом. Аналогичный случай. И техника та же: оконное стекло в форточке было вырезано алмазом. Инспектор посмотрел на словесный портрет, потом на фотографию. Сходство было несомненным.

— Я полагаю, — сказал Соболь, — что Желтый Тадек постарается на время исчезнуть из Варшавы.

— Видимо, да, — пробормотал Кортель, думая уже о другом…

II

Да, это возраст… А возраст в его профессии штука опасная. Станислав Кортель хорошо это понимал. Двадцать пять лет он отдал милиции, продвигаясь по службе медленно, но без излишних трений, какие были у многих младших его коллег. И заслужил доверие и уважение как своих ровесников, так и молодежи. В его адрес нередко говорили: «Кортель опять сомневается» или: «Кортель опять усложняет». Это его не смущало. А дело между тем рассматривалось повторно, выяснялись неясности и просчеты следствия. Потом о Кортеле обычно забывали.

Именно в этой склонности «усложнять» дело видел инспектор уголовного розыска Кортель причину своего медленного продвижения по службе. А его лучший друг, Беганьский, объяснял это тем, что Стася попросту не замечают из-за его невзрачной внешности, низкого роста, слабого голоса и постоянного отмалчивания на собраниях. Но Кортель, ко всему относясь серьезно, принимал за чистую монету иронию друга и становился все более замкнутым. «Склонность усложнять, — грустно размышлял он, — нет, это судьба…»

Впрочем, если уж говорить правду, не все зависело от него. Да он и не любил засиживаться за столом кабинета, ему нравилось живое дело, он больше доверял интуиции.

— Ты из девятнадцатого века, старина, — говорил ему Беганьский. — Тебе бы носить жесткий накрахмаленный воротничок и сюртук в духе английских детективов.

Однако именно Беганьский обращался к нему за помощью всякий раз, когда городское управление распутывало узелок особенно замысловатый. Кортель всегда советовал что-то дельное, и его оставляли в покое; но никогда еще не случалось так, как теперь: он добровольно стал заниматься делом, которое его совсем не касалось.

Это случилось три месяца назад, точнее, 2 марта. Экспресс Варшава — Щецин прошел местечко Валч. Над лугами и озерами лежал густой туман, поезд опаздывал минут на двадцать. Машинист экспресса после рассказывал: туман был таким густым, что пришлось снизить скорость. Едва проскочили переезд, как он увидел на шоссе свет автомобильных фар. Он хорошо знал дорогу и определил, что подъезжает к опушке леса. Закурил сигарету, посмотрел на часы (это он тоже хорошо помнит), а потом — вперед, на путь. Вдруг из тумана ему в глаза ударил свет мощных прожекторов… Он увидел их прямо перед собой. Мелькнула мысль: «Встречный движется по моему пути… Это конец!..» Резко затормозил. Что было дальше, не помнит: потерял сознание…

Поезд остановился, несколько пассажиров попадали с полок в плацкартных вагонах, были жертвы. Остановились в пустом поле, на опушке леса… С правой стороны, в тумане под мокрым снегом, тускло блестело озерцо. Но никакого встречного поезда не было, как не было вокруг и ни одной живой души на протяжении двух километров… После машиниста подвергли тщательному медицинскому обследованию, пригласили психиатров. Он был здоров — не пил, никогда не принимал наркотиков.

— Бывает… — неопределенно заключили врачи, и железнодорожное начальство, наверное, забыло бы об этом случае, если бы через три дня другой машинист экспресса Варшава — Щецин снова на том же месте не увидел прямо перед собой свет мощных прожекторов. На этот раз паровоз сошел с рельсов.

И вновь машинисту показалось, что навстречу, по одному с ним пути, мчится поезд, но, как и в первый раз, на месте происшествия не обнаружилось ничего, что могло бы разъяснить это загадочное явление. Железнодорожные власти начали тщательное расследование. Комиссия, составленная из высококомпетентных лиц, представила несколько взаимоисключающих гипотез, а когда аналогичный случай повторился в третий раз — делом занялось Главное управление милиции.

17 марта на этой же дороге, не доезжая нескольких километров до Старгард-Щециньски, машинист скорого поезда увидел бьющие из тумана лучи прожекторов. Он был наслышан о железнодорожных случаях, происшедших в этом районе, но, как он потом рассказывал, это было так неожиданно и так ошеломило его, что он инстинктивно затормозил…

Тайна этого странного явления оставалась нераскрытой. Опушка леса, переезд и озерцо, покрытое тающим снегом… Ученые пытались найти разгадку в свойстве двух соприкасающихся плоскостей — воды и тающего снега — отражать концентрированный свет. Говорили также о самовнушении как следствии усталости машинистов, которым приходилось вести поезда в сплошном тумане.

А милиция разыскивала преступников. Но предположение об установке огромных прожекторов на рельсах перед движущимся поездом казалось малоправдоподобным. К тому же не было ни одного свидетеля, который видел бы прожекторы.

Четвертый случай произошел 2 апреля, на сей раз почти на полдороге между Пилой и Старгардом. Машинист не остановил поезда, поехал прямо на свет, который — как потом он утверждал — внезапно погас, оставляя по обе стороны дороги какое-то зыбкое свечение, продолговатый мерцающий блеск, подобного которому он до этого никогда не видел. Потом все исчезло. В Щецин поезд прибыл вовремя. А на следующий день обходчик нашел на рельсах приблизительно на этом месте (с разницей, может быть, в два километра) тело мужчины, перерезанное поездом. Личность убитого установить не удалось. Одет он был плохо, небрит, в карманах несколько злотых. Никто из местных жителей его не видел, никто, вероятно, не разыскивал, так как в соответствующих картотеках не найдено ни фотографий, ни описаний внешности, которые позволили бы опознать погибшего. Следствие зашло в тупик.

Беганьский все это рассказал Кортелю и показал рапорт и заключения экспертов. Его самого это дело мало интересовало.

— Бывают действительно странные случаи, — говорил он. — И бывают попросту случайности. Если два человека испытывают одинаковые ощущения в схожих обстоятельствах, этого еще мало для какой-нибудь сенсационной гипотезы. А труп? Достаточно обратиться к статистике, чтобы убедиться, сколько людей в Польше пропадает без вести и сколько находится тел, которые долго или вообще нельзя опознать…

Однако доводы Беганьского показались Кортелю малоубедительными. Он постоянно думал о происшествии на железной дороге и не сомневался в том, что есть нечто, мешающее внести ясность в это дело. Его мучило то обстоятельство, что существуют столь разные гипотезы, он хотел все знать наверняка и был убежден, что любое преступление может быть раскрыто до конца. Поэтому он много беседовал с машинистами и пассажирами экспресса Варшава — Щецин. Всю эту трассу проехал дважды; кажется, безрезультатно, но… не совсем. Пятнадцатого апреля между Пилой и Старгард-Щециньски, находясь в коридоре пустого вагона первого класса, Кортель познакомился с Басей, или Барбарой Видавской. Впервые за десять лет после смерти жены он «вспомнил» о существовании женщин…

Кортель считал, что он выглядит смешным в глазах женщин. И даже при встречах с Басей его не оставляло это ощущение, но он уже не мог без нее и тосковал, если они долго не виделись. Тосковал он и этой ночью, но не позвонил ей со службы, не позвонил и придя домой, отложил все на следующий день, не зная о том, что следующий день будет так заполнен, что не останется ни минуты на личные дела.

Сводка пришла рано утром, но Кортель прочитал ее только в середине дня, когда вернулся из Института технологии искусственных материалов, которым руководил владелец виллы инженер Эдвард Ладынь. Прокурор в связи с убийством в особняке и не без нажима со стороны Кортеля решил вызвать Ладыня с Балатона в Варшаву.

Когда Кортель показал свое удостоверение секретарше инженера Зосе Зельской и назвал свою фамилию, он заметил в ее глазах беспокойство.

— Вчера вечером, — сказал Кортель, — ограбили виллу инженера Ладыня…

Секретарша молчала, не выказав обычного в таких случаях удивления; Кортель не услышал традиционного «что-то невероятное!» или «бедный Ладынь!». Лишь немного погодя она спросила, хочет ли инспектор еще с кем-нибудь поговорить.

— Собственно говоря, нет…

Кортель оглядел комнату секретарши, заглянул через открытую дверь в пустой кабинет и спросил у Зельской венгерский адрес шефа. Конечно, он оставил ей адрес, даже телефон своих друзей в Будапеште, и, когда она подавала ему визитную карточку, где каллиграфическим почерком был написан адрес на двух языках, он в первый раз подумал, что она очень мила. Подумал также о том, что сразу этого не заметил.

— Кто вместо шефа? — спросил Кортель.

— Инженер Рыдзевский, — ответила она тут же. — Он в лаборатории. Позвать? — И, не дожидаясь ответа, сняла телефонную трубку.

Рыдзевский, мужчина высокого роста, что сразу же бросалось в глаза, был одет в серый поношенный костюм, рукава у пиджака чересчур короткие, а помятые брюки выше щиколотки.

— Что случилось, инспектор?

Кортель изложил суть дела, и Рыдзевский сразу же стал задавать вопросы:

— Вы решили вызвать Ладыня в Варшаву?

— Да. Ведь речь идет не только о грабеже. Совершено убийство.

— Я понимаю… А скажите, ящички в книжной стенке были открыты?

— Нет. А почему вы об этом спрашиваете?

— В ящичках, которые закрывались на ключ, Ладынь держал свои бумаги.

— И служебные тоже? Что-нибудь секретное?

— Нет. — Рыдзевский не улыбался. — Личные, но для него важные. Расчеты. Заметки…

— Я надеюсь, что они целы, — сказал Кортель.

— Я тоже… Впрочем, мы это можем проверить до приезда Ладыня. Особняк охраняется?

— Находится под наблюдением.

— Отлично, — Рыдзевский взглянул на секретаршу, и впервые на его лице появилось подобие улыбки. — Приготовь нам кофе, Зося…

— Хорошо, пан инженер… — Она включила чайник и, подойдя к окну, стала глядеть на улицу.

— Воры, наверное, не закрыли за собой двери, — тем же ровным голосом продолжал Рыдзевский. — У меня есть ключ от особняка.

— Ключ? — удивился Кортель.

— Да. — Рыдзевский посмотрел на часы. — Через два часа я еду на вокзал за Алисой, сестрой жены Ладыня. Мне надо отдать ей ключ.

— Вы дружите с Ладынями? — спросил Кортель и тут же почувствовал, что вопрос его наивен.

— Двадцать лет, — ответил Рыдзевский. — Вчера проводил их на аэродром. Туман стоял… Да вы же знаете…

— Знаю, — буркнул Кортель, думая уже об экспрессе Варшава — Щецин. Он на миг закрыл глаза, чтобы представить себе те загадочные прожекторы.

— С отъездом было много хлопот. Целый день пришлось звонить в аэропорт. Наконец узнали, что самолет вылетит в шесть вечера, а вылетел он только около одиннадцати.

— Около одиннадцати… — машинально повторил Кортель и вспомнил показания Ядвиги Скельчинской.

— Ладынь возвращался из аэропорта?

— Да. Рассеянность, пан инспектор. Ездил за портфелем.

— В котором часу?

— Что-то около восьми. Нам сказали, что самолет вылетит не раньше чем через два часа.

— У него была своя машина в аэропорту? Куда же он потом ее дел?

— Разумеется, оставил мне. У меня большой гараж. — Рыдзевский пододвинул Кортелю чашечку кофе.

— Вы видели когда-нибудь их домработницу? — спросил еще инспектор.

— Не успел. Они ее недавно наняли. Бедная девушка…

Кофе был превосходный. Кортель пил медленно, не задавая больше вопросов…

Секретарша убрала чашки. Ее лицо по-прежнему было строгим и равнодушным, но почему-то она избегала взгляда Рыдзевского. «Словно чего-то боится», — подумал инспектор.

Возвращался он пешком. На его рабочем столе лежала сводка, а поручик Соболь ждал с последними новостями. В четыре часа утра на железнодорожной станции Шевница, что между Тлущем и Урлами, дежурный милиционер увидел Желтого Тадека, выходящего из варшавского поезда… Милиционер его не сразу узнал, но внимание обратил, поскольку тот показался ему особенно подозрительным. Желтый Тадек нес на плечах большой мешок и пошел не в сторону вокзального здания, а вдоль железной дороги. Милиционер остановил его и, когда тот снимал с плеч мешок, уже знал, с кем имеет дело. А дальше произошло все так быстро, что милиционер не успел протянуть руку за оружием: второй тип, которого он не разглядел в тумане, появился сзади и тяжелым предметом, скорее всего ломом, ударил по голове. Бандиты взяли оружие и убежали. Облава, организованная воеводским угрозыском, тут же перетрясла дом сестры Желтого Тадека, которая жила в близлежащем селе Новинки. Сестра и ее муж, железнодорожник, клялись, что Тадека не видели уже больше месяца и не имели с ним никакого контакта. На вопрос, предупреждал ли Тадек о своем приезде, отвечали отрицательно. «Я с вором, — кричала сестра, — хотя он и мой брат, не хочу иметь ничего общего!» Милиция не очень верила ей, ведь не подлежало сомнению, что бандиты ехали с добычей именно в Новинки, но после обыска ничего подозрительного в ее доме не было найдено. Наверное, ушли в лес, леса от Шевницы тянутся до самого Вышкова и дальше, а если перейти Буг, то и до Белой Пущи. Командир оперативной группы капитан Махонь, сетуя на нехватку машин и людей, приказал патрулировать дороги между Вышковом, Лазами, Урлами и Тлущем. Ему прислали для подкрепления команду с собаками, но бандиты не оставили на станции ни одного предмета, и собаки, в которых Махонь, кстати сказать, не очень-то и верил, оказались бесполезными. Только около одиннадцати на пост Шевницы пришел лесничий и сообщил, что видел Желтого Тадека, которого он хорошо знал, потому как сам тоже из Новинок. Тадек шел по лесу с каким-то дружком в сторону Кукавки. Тадек нес мешок.

— Я спрятался за деревом, — продолжал лесничий, — и не подходил к ним. Сами знаете… Там недалеко находится старая партизанская землянка. Они, наверное, и шли к ней.

Махонь дал соответствующие указания и сообщил обо всем в Варшаву. Шеф Кортеля, начальник уголовного отдела, сказал ему:

— Поедешь туда…

И Кортель уехал, не позвонив Басе.

III

К лесу подходили цепью, с трех сторон. Идти было трудно, ноги то вязли в песке, то их засасывало илом заливных лугов. В плотном тумане едва различали друг друга.

Махонь проклинал погоду, столь несвойственную последним дням мая. Кортель шел молча. Тогда они пробирались такой же цепью, нет, конечно, не такой… Отряд выходил из леса, на полях также лежал туман. Они знали, что дорогу, выходящую к опушке леса, блокировали немцы. По сигналу красной ракеты отряд пошел в атаку. Туман разрезали тонкие нити трассирующих пуль. Кортель помнил, что бежал, помнил, как перехватило дыхание, когда перед ним вдруг возникла белая лента дороги, на которой рвались снаряды, лежали какие-то странные предметы, и люди, которым не удалось перескочить ее. Прожектор осветил шоссе, затем на луга упали немецкие ракеты. Но Кортель был уже по другую сторону шоссе…

Вошли в лес. Тумана здесь уже не было, сквозь ветки деревьев проглядывало заходящее солнце. Кортелю всегда казалось, что ощущение безопасности связано с лесом; чувство страха приходит там, на лугах. Местный милиционер показывал дорогу. Махонь посмотрел на часы.

— Мы должны подойти одновременно с группой поручика Декля, — сказал он.

Они ждали несколько минут. Потом осторожно двинулись и остановились на краю поляны. Неожиданно в глаза ударило солнце, но землянку они увидели сразу, вернее, то, что от нее осталось. Над нею выступал заросший травой накат, вокруг плотной стеной стояли деревья, и огромный пень старого дуба, вероятно, маскировал вход. К этому времени подошла группа Декля. Когда окружили землянку, Махонь поднял руку. Операция начиналась.

Что чувствуют сейчас те, в землянке? Кортель помнил другие облавы, когда по лесу шла немецкая цепь, видел руки на прикладах автоматов и пот, текущий с лиц. «Стрелять по приказу!» Было ли ему тогда страшно? Конечно, был и страх. Но те двое, сидящие теперь в старой землянке, испытывают только страх. Желтому Тадеку двадцать три года, родился здесь после войны. Что он знает о ней?

Спустили собаку. За несколько метров от землянки собака поползла… И вдруг раздался выстрел. Пес дернулся, жалобно заскулил и затих.

— Они там… — сказал Махонь и поднес к губам мегафон: — Слушайте, вы, в землянке! Вы окружены… Сопротивление только осложнит ваше положение. Советую выйти и сдать оружие.

В землянке молчали. Кортель представлял себе их лица, затравленные и безнадежные. Будут ли они стрелять?

Махонь ждал. Видимо, придется открыть огонь, так они не сдадутся. У них есть пистолет, захваченный в Шевнице, а может, и еще кое-что. В лесу ведь много тайников с закопанным оружием. Кортель посмотрел на милиционеров: все они, кроме него и Махоня, были молоды, слишком молоды; ни один из них еще не стоял под огнем, не поднимался в атаку, чтобы пробежать несколько метров, каждый из которых мог стать последним…

— Постой! — сказал Кортель Махоню.

— Почему?

— Подожди, — повторил он и, ничего не говоря, пошел в сторону землянки. До нее оставалось несколько десятков метров, заросших худосочной травой и мхом, который прикрывали прошлогодние листья. Кортель слышал только собственные шаги и думал: как бы не оступиться. «А смешно, наверное, я выгляжу в этом штатском костюме», — пришла к нему неожиданно мысль, ведь он даже не успел надеть форму. Пиджак был длинноват, брюки узки, к тому же прожжены утюгом, потому как сам стирал их и гладил перед последней встречей с Басей. На мгновение он забыл о землянке: его ослепило солнце, как будто из-за деревьев внезапно ударил мощный прожектор…

А землянка была совсем рядом, он уже видел узкую щель, через которую за ним наверняка наблюдают. Кортель остановился, не спеша опустил руку в карман, достал пачку «Спорта», спички и, заслоняясь от ветра, наконец прикурил. Он еще немного постоял, сделал несколько глубоких затяжек и двинулся вперед, чувствуя, что все время находится перед этой проклятой щелью. Откроют огонь? «Смешно, но думаю об этом», — поймал себя на мысли Кортель, прибавил шагу, обошел убежище и встал около пня.

— Выходите… — как можно спокойнее сказал он. — Вы проиграли.

Все оказалось слишком просто. Но эти несколько десятков секунд длились бесконечно долго… Первым вышел Желтый Тадек. Его трясло, лицо было бледным. Он бросил пистолет на землю. Вслед за ним вышел второй, с ножевым шрамом на лице. Инспектор сразу узнал его: «Старый знакомый… Циклон, или Леон Мичинский».

— Мы и не собирались стрелять, пан инспектор, — прошептал Циклон.

К землянке кинулись милиционеры. Первым подбежал капрал, проводник собаки, застреленной бандитами.

— Кто из вас?… Кто из вас стрелял? — заикаясь, сказал он.

— Он, — указал Циклон на Желтого Тадека. Капрал ударил. Тадек пошатнулся, на щеке показалась кровь.

Кортель в одно мгновение оказался между ними. Легким, почти незаметным, но сильным движением, так что капрал попятился назад, он отстранил его от Тадека.

— Напишете рапорт, — сказал Кортель.

Солнце уже село за горизонт, на луга опускался туман.

Варшава также была погружена в туман. Кортель шел по Краковской в кафе «Телимена», где его ждала Барбара.

— Наконец-то! — Она внимательно посмотрела на него. Бася никогда не задавала вопросов вроде: «Где был?», «Какие у тебя планы на завтра?», подобно тому как избегала разговоров о будущем. Но Кортель знал, что она часто об этом думает. Он, впрочем, тоже думал, без конца повторяя себе: «Она почти на пятнадцать лет моложе меня…»

— Садись. Кофе выпьешь? Ты уже ужинал?

— Ты угадала, — соврал он.

— Обманщик, — сказала она сразу. — Зря я условилась с тобой встретиться в этой дыре. У меня же дома гуляш…

— Я выпью кофе.

— Как хочешь. Тебя не было в Варшаве…

— Работа… Впрочем, ничего интересного, — отмахнулся Кортель и поймал себя на том, что жене он рассказал бы все. Хотя, может, тоже ничего не сказал бы. А что тут интересного? Пошел и вытащил их из норы.

— У меня сегодня был трудный день, — снова начала Бася. — Экономический анализ экспорта за последний месяц.

По ее голосу Кортель понял, что она довольна.

— Это интересно? — с видимым вниманием спросил он.

— Интересно! В университете этого не проходят. На это надо иметь особое чутье. Кельдрынский, знаешь, эта развалина, заболел и мне все это подкинул. Если бы хоть у меня была отдельная комната… А то я считаю, а Бенхова без конца болтает…

— Кто такая эта Бенхова?

— Я же тебе тысячу раз говорила, но ты никогда не слушаешь! Живет на Каневской. Вчера вечером на дачу инженера Ладыня напали бандиты и убили домработницу.

— Бенхова знала их?

— Кого? Бандитов? Ты с ума сошел… Она знает инженера. Говорила, что он порядочный парень, только большой бабник. Наверняка, мол, взял эту девушку в дом с определенной целью. А я сказала: «Не выдумывай глупостей, пани Янина, и не сплетничай…» — Она вдруг оборвала себя: — Ты очень бледный.

— Тебе кажется.

— Пойдем. У меня сегодня были билеты в Студенческий театр сатиры.

— Почему отказалась?

— Почему? — Она смяла салфетку и бросила в пепельницу. — Я боялась за тебя. Не знала, где ты. Ничего ты не понимаешь…

Кортель расплатился. Когда они вышли на улицу, он вдруг почувствовал усталость. Сказывалась бессонная ночь. Ботинки у него промокли, хорошо бы их скинуть, выпить стакан горячего чая, немного подремать и уж потом поужинать…

— Стар я… — хотел сказать он про себя, но получилось вслух.

— Снова ты о том же! — взорвалась Бася. — Говоришь так, как будто оберегаешься от меня. Мне ничего от тебя не нужно. Приходишь, когда тебе надо, и уходишь, когда захочешь. Я тоже…

— Но, Бася…

— Бася, Бася… Мы с тобой оба свободны. Помнишь, что я тебе сказала в тот день, когда ты пришел ко мне в первый раз? «Мы встретились в поезде, и это тот поезд, из которого ты волен выйти в любое время. Я тоже…»

— Ты не так меня поняла.

— Может, и не так. Ты же никогда мне ничего о себе не рассказываешь. Исчезаешь по целым дням и даже не позвонишь. С женой тоже так поступал?

Кортель не любил, когда она говорила о его жене. Прошло уже десять лет, а он никак не мог привыкнуть к тому, что ее нет. Он молчал.

— Поймаем такси, — сказала Бася. — Не идти же пешком на Мокотов. — Она жила на Мокотове. — Была бы своя машина… Хотя бы «трабант». Я могла бы купить в рассрочку…

— Не сердись. — Кортель остановился. — Я пойду к себе.

— Как хочешь, — спокойно сказала она.

У края шоссе затормозила черная «Волга».

— Не провожай меня. До свиданья.

Он остался один. Дом был рядом, Кортель жил на улице Коперника. Почему он не попросил ее пойти к нему? Чего боялся?

Кортель не любил эту улицу, как и свою холостяцкую квартиру. Когда Мария была жива, они занимали двухкомнатную квартиру на Мокотове. Это был старый, просторный — 68 квадратных метров — дом, но после ее смерти он не мог там оставаться и принял первое попавшееся предложение.

Теперь он жил в длинной узкой комнатке, половину которой занимала тахта, так что письменный стол не помещался. Кортель заменил его низким небольшим столиком, за которым он и обедал и работал. Перед окном мерцал неон нового обувного магазина. Кортель чувствовал себя в этой квартире как в гостинице, поэтому никогда ему не приходила в голову мысль, что надо бы обновить мебель. «Ты отшельник, — иронизировал Беганьский, — а я не выношу отшельников. Да им и не место в милиции». — «Это почему же?» — спрашивал Кортель. «Потому что мы имеем дело с нормальными людьми, а не с монахами»..

Кортель включил свет, постелил постель, ужинать уже не хотелось. Он быстро заснул, но через несколько минут, по крайней мере так ему показалось, его разбудил телефон.

— Наконец-то! — услышал он голос Беганьского. — Твой шеф сказал, что ты охотишься в окрестностях Тлуща.

— Охотился…

— Не на героя ли тянешь? — В голосе Беганьского звучала нескрываемая насмешка. — В следующий раз помни, что рисковать жизнью из-за каких-то карманников… У нас же техника!

— Перестань!

— Хорошо, хорошо… Будет время, забегай завтра ко мне.

— Что-нибудь новое? — С Кортеля окончательно сошел сон. — В деле прожекторов…

Беганьский расхохотался:

— Идефикс. Я просто хочу тебя видеть. А по делу прожекторов тоже кое-что найдется.

— Новый случай?

— Нет. Нашелся тип, который якобы опознал погибшего под поездом. По крайней мере, ему кажется, что он узнал того на фотографии.

— Я приеду.

— Отлично! И пропустим по рюмочке…

За окном светил неон. Засыпая, Кортель увидел экспресс Варшава — Щецин и себя у открытого окна… Миновали Пилу, на лугах лежал туман, а когда подъехали к опушке леса, ударили фары прожекторов и окружили паровоз мерцающим блеском…

IV

Показания давал Леон Мичинский по кличке Циклон или еще более нежно — Атомик. Шрам на его лице закрывала щетина, под глазами были мешки, губы опухли. Он с жадностью смотрел на сигареты Кортеля.

— Сейчас покуришь… — сказал инспектор.

— Я все скажу…

— Разумеется. Только все по порядку. Кто ударил?

— У меня не было оружия.

— Вот как?…

— Милиционера в Шевнице… действительно я… — Циклон будто бы весь сжался. — Тадека тоже убрал бы… Но не хотел его обидеть. Я не пригоден к жизни, пан капитан… — Он вымученно вздохнул.

— Не философствуйте, Циклон.

По щекам Мичинского потекли слезы. Он вытер их рукавом и, не спрашивая разрешения, взял сигарету.

— Только без истерики.

— Таким, как я, хуже всех. Всегда куда-нибудь втянут.

— Не разыгрывайте невиновного. Милиционера в Шевнице ударили тем же самым ломом, которым убили девушку на даче.

— Я не убивал! — Циклон снова вытер рукавом глава. — Я даже не входил в эту проклятую комнату… Услышал крик, когда стоял еще на ступеньках. Клянусь!.. Пан инспектор знает меня. Я никогда никого не убивал.

— Сваливаете на Тадека?

— Нет, пан инспектор, Тадек стоял в двух шагах от меня. Там был Болек…

— Какой еще Болек?

— Новенький. Он подвернулся нам в «Полонии». Зеленый еще… И кто бы мог подумать?…

«А неплохой из него актер», — отметил про себя Кортель.

— Давайте сначала, Циклон.

— Клянусь богом, когда вышел, решил жить честно… Хотел завязать: со мной обошлись так строго, пан инспектор.

— Да, два годика схлопотали…

— Два года, пан капитан, за кражу пачки сигарет и двух бутылок вина…

— За взлом магазина, — уточнил Кортель.

— Какой там взлом? Разбили стекло по пьяному делу. А когда я вышел, негде жить было. Пан капитан знает: ни отца, ни матери.

— Знаю.

— Кто меня возьмет на работу…

— Не завирайтесь, Мичинский. Вы же никуда не обращались.

— Меня приютила Золотая Аня. И тут же нашлись дружки… «Не будь фрайером», — сказали. А тут эта водка…

— Какой младенец!

— Все из-за водки, пан капитан! Думал, что уеду из Варшавы туда, где меня никто не знает, но для этого нужны деньги. Человек хочет жить! — Мичинский с тоской посмотрел в окно. — Сколько интересных вещей на свете, и все для других. И почему это так, пан капитан?

— Может, не будем философствовать?

— И Желтый Тадек как раз вышел… В один из вечеров Золотая Аня сказала, чтобы мы пришли в «Полонию». И привела с собой Болека. Приклеился где-то к ней на улице.

— Фамилия?

— Он не наш, пан капитан. После школьных экзаменов… Из университета его выгнали, в армию не взяли: очкарик, слабое зрение. Работал где-то фотографом, потом в частной мастерской, оттуда прогнали…

— Фамилия?

— Ладно, расколюсь, пан капитан. А почему и нет? — удивился он. — Мне все равно. Окольский его фамилия, Болеслав.

— Дальше.

— Ну, выпили, поехали в такси на Прагу.

— Кто угощал?

— Золотая Аня. Хотя я не люблю, когда она угощает, но было хорошее настроение.

— Хорошее настроение… — повторил Кортель.

— Да… — Циклон оживился. — Болек рассказывал разные истории. Об американских гангстерах. Он об этом все знает. Читает по-английски. Вот у них жизнь! Зарабатывают миллионы долларов, покупают шефов полиции, бронированные автомобили… У нас ничего подобного даже по телевизору не увидишь…

— Да, хорошо живут, лучше некуда.

Циклон сник.

— Потом мы встретились дня через два. Выпив, Болек сказал, что и сам бы попытался так, как они…

— Прекрасно, — сказал Кортель. — Оказывается, во всем виноват Болек.

— Ну, я не помню, кто предложил, но Болек сказал, что у него есть кое-что на примете. Речь шла об этом особняке, что на Каневской. Я и подумал, живем один раз…

— Подробнее.

— Мы приехали к Ане. У Желтого Тадека была бутылка, потом Болек сходил за другой.

— Вторую выпили тоже у Золотой Ани?

Циклон на мгновение, словно вспоминая, закрыл глаза.

— Но ее не было дома, пан капитан. Она ничего не знала.

— Так, дальше…

— Болек — голова! Все пронюхал. Сказал, что этот инженер…

— Ладынь?

— Может, — равнодушно подтвердил Циклон. — У меня нет памяти на фамилии. Пусть будет Ладынь, кажется, он что-то подобное говорил. Так вот, инженер должен ехать в Венгрию, а дом останется пустым. На следующий день утром Желтый Тадек и Болек осмотрели особняк. Сняли подробный план, так как Болек считал, что план обязательно надо иметь. Желтый Тадек еще посмеялся над этим. Болек хотел и ключи сделать, но Тадек решил, что мы войдем через окно.

— Расскажите подробнее, что произошло той ночью.

— Мы договорились встретиться в 8.30 на площади Инвалидов. — Циклон прищурился. — Я думал, что выпьем по рюмочке, там есть такая пивнушка, но Болек сказал, что нас никто не должен видеть вместе. Мы сели в сквере. Желтый Тадек предложил весь товар отвезти к Ане на Прагу, но я не согласился. Она об этом ничего не хотела знать.

— Но знала ведь…

— Клянусь богом, пан капитан, не знала, — повторил Циклон. — Вы ее не допрашивайте! — почти взмолился он. — Это честная девушка…

— Что было дальше?

— Тадек решил, что мы поедем в Новинки, в его родное село. Там мы должны были встретиться, если пришлось бы уходить по отдельности. В десять, как и было написано у Болека в плане, мы двинулись на Каневскую. Тадек вырезал стекло, но как-то получилось неудачно — наделал много шуму. Но мы думали, что дом пустой.

— Горел ли свет?

— Не видели мы никакого света. Только потом заметили, что на кухне светло. Кухонное окно выходит в сад, да и низкое оно. Мы не могли видеть свет. — Он снова попросил сигарету. — Вошли через окно, в зале задвинули портьеры и…

— И приступили к делу, да?

— Да. Тадек открывал ящики, а я бросал вещи в мешок.

Кортель вытащил из папки машинописный лист.

— Это опись предметов, найденных у вас в землянке. Вы подтверждаете?

— Я даже не очень смотрел, что там было.

— У Болека тоже был мешок? Он что-нибудь взял?

— Нет, пожалуй, нет, пан капитан. Все нес Тадек.

— Рассказывайте дальше!

— Болек вошел на кухню и крикнул: «Горит свет! Здесь недавно кто-то был».

— И вы никого не застали ни на кухне, ни внизу?

— Нет, пан капитан, никого. Спустя несколько минут мы подумали, что, может быть, хозяева забыли погасить свет, когда уезжали. Но ведь они уезжали днем… И тогда Болек побежал наверх, а мы за ним… В коридоре наверху было темно. В одной комнате горел свет. Мы стояли еще на лестнице, когда Болек вбежал в эту комнату. И тут мы услышали крик…

— Кто кричал?

— Кажется, Болек, пан капитан.

— Кажется?

Циклон пожал плечами.

— Мы его не спрашивали. Мне пришло в голову, что надо бежать, но Тадек бросился в эту комнату, а я за ним… — Мичинский говорил с трудом, чувствовалось, что он устал.

— Отдохните, выпейте чаю.

— Хорошо, пан капитан, — сказал он послушно. — Итак, я встал на пороге. На полу лежала девушка, Болек, белый как снег, держался за стол, а Тадек стоял рядом с ним…

— Вы уверены, что Болек держался за стол? Вспомните хорошенько.

— Точно, пан капитан. И тогда Тадек сказал: «Достукались, фрайеры». Я не мог смотреть на девушку, пан капитан, что-то странное произошло со мной, хотел убежать, но ноги меня не слушались…

— Не заливайте. Что было дальше?

— Болек выбежал из комнаты и помчался вниз, а мы, то есть Тадек и я, за ним.

— У кого же был лом?

Мичинский молчал.

— Я спрашиваю, у кого был лом?

— У меня, пан капитан… Под плащом… Но шкафы открывали гладко, двери не надо было поднимать.

— А Болек? Чем он ударил девушку, если это он сделал?

— Не знаю, пан капитан…

— Ну припомните, будьте откровенны до конца. Посидите подумайте…

— Я честно говорю. Клянусь!

— Не клянитесь. Вы все сбежали вниз. Кто забрал мешок?

— Тадек. Он таскал его все время. Болек выскочил во двор и как будто бы забыл про нас.

— Через какие двери он вышел?

— Через фасадные. Их можно открыть изнутри. Когда мы выбежали, на улице никого не было.

— Вас видели, Мичинский.

— Никого не было… Тадек схватил Болека за плечо и прошептал: «Успокойся, фрайер! Едем в Новинки». Но тот словно ничего не слышал. Отряхнулся и побежал по Каневской в сторону Красильского, а может, свернул к парку у Цитадели. — Циклон стал говорить быстрей: — Мы перепугались. С такими иметь дело опасно, пан капитан. Он ведь как невменяемый. Мы думали, что, может быть, к нему вернется разум и он придет в Новинки… Хотя… Мы ведь никого не хотели убивать! — крикнул он. — Достаточно было заткнуть рот… А он, наверное, со страху. Опасные вещи делаются со страху… Мы пошли к площади Инвалидов. Хотели поехать к Ане, но Тадек отсоветовал. Он боялся, что, если Болека схватили — а такого схватить проще простого, — он бы нас как пить дать засыпал.

— А о девушке, которая осталась в особняке, вы не разговаривали?

— Нет, пан инспектор. Ведь мы ее не знали.

— Может, она еще была жива?

— Может быть, — равнодушно сказал Циклон. — А вообще нам не очень-то хотелось разговаривать. Купили у официанта в пивнушке на площади Инвалидов бутылку. У Тадека была колбаса. Выпили в парке. Трамваем поехали на Прагу, а потом автобусом до Зубков, чтобы не садиться в поезд на Виленьском… В Зубках выпили еще бутылку. Нам сразу сделалось легко. Мы полежали немного на траве. Лучше всего было вернуться к Ане, пан инспектор, я даже сказал об этом Тадеку, но он только рассмеялся. Мы решили заявиться в Новинки утром, чтобы людей не пугать…

— Расскажите подробнее, что произошло на станции Шевница.

— Мы приехали. — Циклон еще сильнее съежился на стуле. — Мы приехали, — повторил он, — и Тадек вышел первым. С мешком… Он пошел по рельсам, как и было условлено. Я шел сзади, чтобы вести наблюдение. Вдруг рядом с Тадеком появился… милиционер. Ей-богу, пан инспектор, я ничего плохого не замышлял. Немного вот стукнул его, потому что без Тадека я пропал бы. В Новинках-то я никого не знал, а к Золотой Ане не пошел бы и за миллион… И так мне стало жалко себя, пан инспектор, что я подбежал и ударил… Несильно…

— Из-за этой жалости? И этим самым ломом?

— Этим самым, пан инспектор, — машинально повторил Циклон. — Как это — этим самым? — вдруг спохватился он. — Я же им не пользовался, Тадек ведь вырезал стекло алмазом.

— А кто взял оружие у милиционера?

Циклон молчал.

— Вы?

— Тадек, — неохотно сказал Мичинский. — Потом отдал мне. А что нам оставалось делать, пан инспектор? Мы пошли в эту землянку. Себе на горе. Чтобы переждать. Думали отсидеться несколько дней, а потом выехать в Щецин. А этого пса? От страха, пан инспектор… Мы ужасно боимся псов. Клянусь богом! Больше, чем людей. А в вас никто и не собирался стрелять…

Предварительные показания Желтого Тадека дали немного. Желтый Тадек, или Тадеуш Марусь, был старше Циклона. Сказал о себе, что он «профессионал» и требует уважения к «профессии», потому что если человек ступил на эту стезю, значит, он не нашел для себя ничего «более подходящего» и его надо понять и соответственно с ним обращаться.

Тадек был известен тем, что любил пофилософствовать, во время допросов сохранял спокойствие, по крайней мере, пытался сохранять, но его выдавало нервное подергивание век.

— Надо работать одному, пан инспектор, — сказал он. — Дружки всегда завалят дело да еще попытаются свалить на тебя вину. Я могу ответить за то, что я сделал. Что же касается этой девушки, то пусть пан инспектор сам скажет, влипал ли когда-нибудь в мокрое дело Желтый Тадек? Я работал внизу, а этот щенок, то есть Болек, побежал наверх. Циклон — за ним. Пошел и я и, находясь на лестнице, услышал крик.

— Кто кричал?

— Высокий, писклявый голос. Подумал, что Болек, а теперь и сам не знаю. Циклон помчался в ту комнату…

— Циклон утверждает, — сказал Кортель, — что вы вошли за Болеком. Вторым.

— Врет! — выкрикнул Тадек. — Я уже готов был дать деру. Ведь пан инспектор знает, что я даже лом никогда не ношу. Этот дурак ударил потом милиционера и забрал его пистолет. Кто же вступает с властями в драку?

— И все-таки вы оказали вооруженное сопротивление.

— Не я, не я! — снова выкрикнул Тадек, и веки его внезапно задергались.

— Ложь — плохой помощник.

— Я с самого начала знал, что все так кончится. Не надо было брать Болека.

— Итак, вы утверждаете, что Казимиру Вашко убил Болеслав Окольский.

— Я ничего не утверждаю! — запротестовал Тадек. — Болек первым вошел в ту комнату. Вторым — Циклон. Когда я стоял на пороге, она уже лежала на полу. Я даже не взглянул на нее, потому как у меня такой характер, что не могу смотреть на мертвых.

— А вы не подумали о том, что она могла быть еще жива? Вместо того чтобы оказать ей помощь…

— Я не убивал! — крикнул Тадек. — Почему пан инспектор меня об этом спрашивает? Спросите у Болека…

О Болеке он говорил долго и с удовольствием.

— Тоже мне новоиспеченный телегангстер, — презрительно продолжал Тадек. — Назвал Ане фальшивую фамилию, но Аня любит знать, с кем имеет дело, поэтому проверила его портфель и паспорт. Денег у него никогда не было. Еле хватало на кофе и рюмку. Думал, что найдет себе легкий заработок, что мы тупые фрайера, а он ловкач. Подсунул нам эту работу, а что девушка будет в доме — не узнал.

— Он знал инженера Ладыня? Бывал ли у него дома?

— Не знаю, пан инспектор. Не люблю задавать лишних вопросов. Скажу одно: пока живу, с такими, как Болек, не буду иметь никаких дел. Он думал, что это приключение, а это тяжкий труд.

В деле оставалось много неясного. Его усложняли не только противоречия в показаниях, которые, по мнению Кортеля, были неполными. Как произошло, что Казимира Вашко ждала их наверху, в кабинете? Она же должна была слышать, что творится в зале. Почему же в таком случае она не попыталась сообщить в милицию или убежать?… Могла бы выбежать на балкон, спрыгнуть с него, там ведь невысоко. Почему ее тело найдено у двери, а не в глубине комнаты? Ведь когда она увидела входящего бандита, естественная реакция — отскочить назад. Наконец, орудие убийства. Лом Циклона? Установлено, что им ударили милиционера, однако врачи предполагают, что Казимире Вашко нанесли удар тяжелым металлическим предметом типа пресс-папье или подсвечника. Но ничего подобного не найдено. Неужели Болеслав Окольский забрал с собой орудие убийства? Или поверить показаниям обоих бандитов, что убийство совершил именно он, Болек?

Кортель и не подозревал, что найти ответ на этот вопрос будет не просто.

— Это одно из рядовых дел, — сказал он Беганьскому, намекая на то, что у него нет времени им заниматься, что его интересует более важное: экспресс Варшава — Щецин. — А что с опознанием личности погибшего?

— Через несколько дней, — отвечал Беганьский, — сможешь принять участие в допросах. Поедешь в Старгард.

Однако перед отъездом вышло так, что дело об убийстве на улице Каневской тронуло его лично. Кортель даже не предполагал, что с ним, опытным работником, может произойти нечто подобное; не предполагал до того самого момента, пока в кафе «Виляновское» на углу площади Трех Крестов и Аллей Уяздовских не увидел Басю.

V

Кортель работал автоматически, со свойственным ему знанием дела, ни о чем не забывая. Сразу же приступили к поискам Болеслава Окольского. Адрес его узнали без особого труда, даже не прибегая к помощи Золотой Ани, которую инспектор велел вызвать в комендатуру. Болеслав Окольский жил на Жолибоже с родителями, в старом, довоенной застройки, восьмом районе. Дома его не было. Отец и мать подтвердили, что не видели сына уже два дня и собирались даже обратиться в милицию, потому что так надолго он никогда не исчезал. Агенты уголовного розыска установили фамилии его дружков, посетили несколько квартир, но вернулись ни с чем. Был составлен текст оповещения о розыске преступника.

На столе у Кортеля уже лежала «Жиче Варшавы» с фотографией молодого человека в очках, волосы вопреки моде подстрижены под «ежик». Милиционер ввел в кабинет Золотую Аню. Кортель решил начать допрос с нее.

Золотая Аня была одной из самых хорошеньких девушек, известных в районе «Гранда». В мини-юбке и длинных итальянских сапожках, она выглядела великолепно. Когда Кортель велел ей сесть, Золотая Аня возмутилась:

— Как можно так обращаться с человеком? Подъехала машина, и милиционер буквально вытащил меня из кафе. Что подумают люди?

Кортель положил перед ней фотографию Окольского. Золотая Аня посмотрела на нее равнодушно.

— Я видела его. Это из-за него меня сюда притащили?

— Что о нем знаете?

— Ничего.

— Если пани отказывается давать показания, — переходя на официальный тон, сказал Кортель, — ей грозит обвинение в соучастии в убийстве и ограблении.

— Господи! — вскричала она. — Я не хочу ссориться с властями. Я ничего не сделала. Это все из-за этого несчастного Циклона. Снова он что-то натворил?

— Вы не читаете газет?

— Нет. Что-нибудь случилось?

Кортель сухо разъяснил, что Болеслав Окольский подозревается в совершении преступления. А Циклон и Окольский познакомились в ее квартире. Отрицает ли она это?

Но у нее не было намерения отрицать. Ей и в голову бы не пришло, что они замышляют ограбление…

Кортель улыбнулся и предложил Золотой Ане сигарету. Она курила осторожно, глубоко не затягиваясь.

Этот щенок, а он на самом деле щенок, подцепил ее у кафе «Гранд».

— Он совсем зеленый и наивный, правда, симпатичный. И такой смешной. — Она посмотрела на инспектора. — Я из принципа не хотела с ним идти, но как-то так получилось… У него даже не было денег, чтобы угостить по-джентльменски. Потом он отвез меня на Прагу, то есть я ему это позволила. Он всю дорогу нес какую-то чепуху…

— Что он говорил?

— А разве вспомнишь? Выхвалялся. Он, мол, из тех, у кого будут деньги. Он знает, как их раздобыть, и у него свои планы, в которые он еще никого не посвящал. Вообще-то, — рассказывала дальше Золотая Аня, — он мне показался нежизненным и несовременным. Кто сейчас говорит такие слова? И зачем? Неужели это он убил?

— Как вы встречались?

— Никак, пан инспектор. Вы ведь меня знаете, — прошептала она, — у меня нет времени на таких молокососов. Даже… мне жалко его было. Он рассказывал, что бросил занятия, я ему советовала вернуться в университет. Советовала искренне. На это он мне ответил, что не стоит. Что он с этого будет иметь? То, что его отец, то есть ничего… Он знал мой адрес. Приходил. Торчал иногда под окном. Как-то раз я пригласила его к себе, пан инспектор…

— И удостоверилась, как его зовут на самом деле?

Она не отрицала. Он ей наврал, но потом признался в этом, пояснив, что люди, у которых такие планы, как у него, не должны открывать своих настоящих имен.

— Как он назвал себя сначала?

— Веллони или Веллоник — мне это имя сразу показалось ненастоящим.

— Когда вы впервые встретились с Циклоном?

— Пожалуй, недели две назад, пан инспектор. Но я, по правде говоря, ничего плохого не подумала, — взорвалась она. — Я знаю, что представляет собой Циклон… Сколько раз его просила…

— Это дело на Каневской Циклону предложил Окольский?

— Не знаю.

— Когда это было? Где? На Праге или в «Полонии»?

— Не знаю, — повторила она.

Кортель увидел, как слезы покатились по ее щекам. Золотая Аня была известна своим умением пустить слезу.

— Только без истерики. Циклон утверждает, что разговор об этом шел на Праге, у тебя.

— Вранье! Циклон не мог так сказать… Я ничего не знала… Даже не знаю, где эта Каневская. Впрочем, Болек сам просил познакомить его с кем-нибудь…

— С кем?…

— Ну… — Она колебалась. — Кто знает жизнь. С ловкачом…

Кортеля интересовало только одно: знает ли Аня, где сейчас находится Болек?

— Когда последний раз виделась с ним?

— Тогда, в «Полонии», с Циклоном.

— Циклон утверждает, что это было на Праге.

— Может быть, и на Праге…

— А потом?

— Больше его не видела.

— Где сейчас Болеслав Окольский?

— Не знаю.

— Что он говорил в тот вечер, когда убежал с Каневской?

— Ничего не говорил. Я его не видела. — Она снова начала плакать. — Отпустите меня, пожалуйста, пан инспектор, я, честное слово, ничего общего с этим делом не имею. За что вы меня мучаете? А его родители? А его девушка?

— У него была девушка?

— Наверное, была. Но я не интересовалась этим. Да, что-то он говорил за несколько дней…

— Он рассказывал о ней?

— Немного. Говорил, что она его не понимает, что ему с ней скучно. Мужчины ведь всегда так говорят.

— Может, вспомните имя, какую-нибудь деталь… Она пожала плечами.

— Вы шутите, пан инспектор. Я же не разговаривала с ним о его девушке.

Она была благодарна Кортелю, когда он ее отпустил, и, конечно, не знала, что Борек и Людек пошли вслед за ней.

— Если она его спрятала, — сказал им Кортель, — то наверняка не у себя. Может быть, она знает какой-то притон. Наблюдайте. У меня для вас скоро появится небольшая работка.

Кортель не очень верил в целесообразность этого наблюдения; впрочем, уже через пару часов стало ясно, что для агентов работы хватит. Кортель побывал в двух квартирах, в отдаленных районах Варшавы.

Сначала он побывал на Мокотове. Поехал туда трамваем, он вообще редко пользовался служебной машиной. Кортель любил ходить пешком. И охотнее всего теми улицами, которыми когда-то ходил с Марией. Маршалковская, площадь Унии, Пулавская… Останавливался около, витрин магазинов. Мария любила, даже ничего не покупая, смотреть в нарядные окна витрин. А Бася? Теперь он всегда думал о Басе, когда вспоминал Марию. Бася человек другого поколения: ей сразу подавай автомобиль. А кто в те годы думал об автомобиле?…

Семья Казимиры Вашко жила на Солнечной улице. Тетка — Агата Вашко — работала уборщицей в каком-то министерстве, а ее сын Альфред был подсобным рабочим в частной автомобильной мастерской.

Их уже допросил поручик Соболь, но Кортель хотел познакомиться с ними лично. Они жили в квартире из одной плохо обставленной комнаты и маленькой кухни. Разные банки с маслом, старые автомобильные фары, множество безделушек — все это лежало на полу, стояло на полках, прикрепленных к стене.

— Где она спала? — спросил Кортель, показав свое удостоверение и пожав руку невысокой женщине и огромному детине, смахивающему на боксера тяжелого веса.

— В кухне, пан инспектор, — ответила женщина. — На раскладушке. Где же она должна была спать? В комнате я с сыном, у сына тяжелая работа, он должен иметь условия…

Агата Вашко провела фартуком по стулу.

— Какое несчастье, пан… А еще похороны. Вы думаете, что страховая касса возместит расходы?

— Других родственников у нее не было?

— А откуда? Какой-то дядя в Белостоке, но это такая нищета. Отец умер, когда ей было около пятнадцати, а год назад мать. В школу ходила в Белостоке, но учение ей не шло впрок, вот и приехала сюда… У кого же ей еще остановиться?

— Пани ей помогала?

— Конечно же. Она только на днях нашла себе эту работу, и вот как все закончилось… — Пани Агата вытерла фартуком глаза.

— Она же могла устроиться на фабрику, на завод, поступить в вечернюю школу.

Пани Агата пожала плечами. Альфред вытащил пачку «Спорта» и предложил инспектору.

— Вы знаете, — сказал Альфред, — это тяжелая работа. Да и на учение тоже нужно иметь голову. У нее особых способностей не было. Инспектор молча закурил.

— Она была интересная, — снова заговорила пани Агата. Было видно, что молчание Кортеля ее беспокоило. — Только и всего, что хороша собой. Но что девушка будет с этого иметь?

— Был ли у нее друг, жених?

— Пожалуй, что… — начала пани Вашко, но сын тотчас же ее оборвал:

— Кто-то там возле нее вертелся, пан инспектор, но мы не знаем кто. Иногда ходила… или в кино, или погулять. Как и всякая девушка.

— Вы и в самом деле не видели этого человека, не знаете его имени?

— Нет, — поспешил Альфред.

— Нет, — повторила пани Агата.

Кортель понимал, что они врут. Но почему?

— Я хотел бы осмотреть ее вещи, — сказал Кортель.

Гардероб Казимиры был небогат. В большом старом сундуке лежало три платья, две пары туфель, свитер, юбка, немного белья и разная мелочь… Среди них несколько фотографий мужчины среднего возраста в черном костюме и женщины в платке.

— Родители?

Они одновременно кивнули головой.

Но в сундуке ни одной фотографии парня, ни одного письма. Слишком невероятно. Однако имеет ли это какое-нибудь значение? Не связано же убийство Казимиры Вашко с образом ее жизни?…

— Мы ничего не трогали, — сказала пани Агата. — Мы ведь ее любили. Мой Альфред даже говорил, что если бы она не была его сестрой, то он бы и женился на ней.

— Да что ты болтаешь? — проворчал Альфред. — Но девушка в самом деле толковая. А что этот, в газете, и есть убийца?

Кортель не отвечал.

— Когда вы работаете? — спросил он Альфреда после некоторого раздумья.

— Когда как, — пробурчал снова тот. — Я мойщик машин. Нас двое — я и мой сменщик.

— Что делали три дня назад?

— Сидел дома, как и сегодня. Мама может подтвердить.

Пани Агата тотчас же кивнула.

Кортель понял, что больше здесь делать нечего. Ему казалось, что о Казимире Вашко он знает все или почти все. Но странно, ведь должна же она похвастаться тетке своим парнем, шофером такси? Почему же они молчат? Может, их об этом просил Пущак? Но зачем? Ведь Пущак сам все нам рассказал.

Кортель встал.

— А перед тем как ее взяли к себе Ладыни, где она работала?

— Нигде, — пробормотала Агата. — Иногда у меня на работе случалась уборка или у какой-нибудь другой служащей… Но это все временно.

— А что она делала, когда не было никакой работы?

— Сидела дома, — вставил Альфред. — Она могла так целыми часами… Просто смотреть в окно и молчать. Известное дело, деревня…

На Жолибож Кортель доехал автобусом. Он был голоден, обеденное время прошло, и он зашел в молочное кафе и съел пережаренную яичницу из трех яиц. Ему захотелось немного выпить, но поблизости не оказалось ни одного заведения, где это можно сделать быстро, у стойки… Огромное здание Дома торговли было полно людей. Кортель забежал в него, но, увидев длинную очередь в продовольственном отделе, тут же вышел и направился мимо театра комедии в сторону восьмого района.

Окольские вышли из-за стола. Это был один из тех домов, редких теперь в Варшаве, в которых с особой тщательностью сохранялось что-либо довоенное: столовый буфет, кресла с высокой спинкой, семейные портреты на стенках.

— Кофе или рюмочку коньяка? — спросила Окольская, полная блондинка, составлявшая прямую противоположность своему мужу, высокому брюнету с продолговатым сухим лицом.

Кортель предпочел коньяк.

— Я не испытываю никаких угрызений совести, — сказал Окольский, наполняя рюмки. — Никаких! — повторил он твердо, — Мы с женой сделали для него все, что было в наших силах.

— Я не верю, что он убил! — выкрикнула Окольская, неся на посеребренном подносе кофе. — Он вообще-то добрый парень, только непослушный и быстро поддающийся влиянию. Вы увидите, все выяснится…

Ее муж махнул рукой.

— Я тоже не верю, что это сделал он. Ваше здоровье, пан инспектор. — Окольский выпил и вытер губы платочком. — Вы сами понимаете, как это для нас страшно. Мы жили для него, у нас ведь никого больше нет. Хотели, чтобы он закончил университет, вырос честным человеком. А он? Почему?… — спросил он с удивлением. — Почему так? — И снова разлил коньяк.

— Нет теперь религиозного воспитания, — сказала мать.

Окольский скривился.

— Ерунда… Я был с ним строг. Это верно. И требователен… В кино — только в награду, никаких сигарет, водки, дурных книжек…

— Он пил и курил, — прошептала Окольская, снова вытирая глаза.

— Ему хорошо жилось… Всегда сыт, в доме согласие, порядок, в четыре обед, в семь ужин, в десять спать. Только по субботам я разрешал ему дольше смотреть телевизор.

— Мой муж, — подхватила Окольская, — любит почти военную дисциплину.

— Говорят, у таких детей бывает плохой пример… У нас такого быть не могло, пан инспектор. Я всегда вбивал Болеку в голову, что нет вещи более святой, чем чужая собственность.

— Где вы работаете? — спросил наконец Кортель.

— Я возглавляю строительно-монтажное управление номер четыре. Пятнадцать лет безупречной службы. А теперь? — Он махнул рукой.

— И все же недооценивают его, — снова вступила в разговор хозяйка дома. — Коллеги его продвигались, получали повышение… А он?

— Мне это было не нужно. Человек обязан работать на своем месте. Излишнее честолюбие губит…

Кортель с трудом выслушал этот монолог, прерывавшийся время от времени настойчивыми репликами жены.

— Я хотел бы, — сказал инспектор, — узнать что-нибудь еще о вашем сыне. Почему он бросил учебу?

— С начала обучения на юрфаке, — вновь успела вставить хозяйка, — Болек проявил такие способности!

— Не хотел учиться. — Окольский подчеркивал каждое слово. — Обещал, несколько дней корпел над книжками, а потом снова лентяйничал. Завалил сессию. Я ему сказал: пойдешь работать.

— Собирался он снова поступать в институт?

— В первый год после отчисления нельзя. Не искать же мне протекции. Вот я и подумал: пусть поработает, может, ума наберется. Из-за зрения его не взяли в армию.

— Где он работал?

— В фотографии. Он с детства любил фотографировать. У него даже был фотоаппарат. Говорил, что взял у товарища… Но и работу бросил. На это я сказал, что не намерен содержать взрослого лодыря.

— Чем он интересовался?

— Ничем, — сказал хозяин дома, — это ужасно, но это так…

— Современной музыкой, — тихо сказала хозяйка. — Много читал книг.

— Какие там еще книги! — Окольский повысил голос. — Сплошные претензии к родителям. Нет машины, не ездим летом в Болгарию, к морю… Он хотел иметь все, не затрачивая ни малейших усилий… Такие они все…

— Как вы думаете, куда он сбежал?

— Если бы я знал, — твердо заявил Окольский, — не прятал бы. Человек должен отвечать за свои поступки. Это мое правило. Я сообщил вашим сотрудникам все известные мне фамилии его приятелей.

— Есть ли у вас родственники в провинции?

— Двоюродные братья в Люблине, но он их почти не знает.

— А девушки?

Окольский пожал плечами.

— Он был скрытным.

— Была одна, очень симпатичная, — проговорила хозяйка. — Болек познакомился с ней еще перед выпускными экзаменами, а потом все это как-то оборвалось. Впрочем… Он действительно ничего не говорил нам о девушках.

— Вы помните ее фамилию?

— Нет. Зосей ее звали. Она никогда к нам не приходила. Иногда звонила.

— А в последнее время?

— Редко.

— Не вспоминал ваш сын о девушке по имени Казя, Казимира?

— О такой не слышали…

— Я хотел бы увидеть его вещи, — сказал Кортель. — Письменный стол, записные книжки…

— Пожалуйста. У него отдельная комната. — Окольский встал. — Мы не мешали ему. Иногда проверяли, убирает ли он комнату, в порядке ли его вещи.

Комната Болека была небольшой, но светлой и приятной. Кровать, два стула, письменный стол. На журнальном столике у окна радиоприемник с проигрывателем. Множество пластинок.

Кортель наткнулся на записную книжку, стал читать.

«…Трудно создать какой бы то ни было общественный порядок. Каждого гложет червь сомнений. Необходимо все эти сомнения развивать. Человек может быть свободным только тогда, когда его не стесняют принципы, проистекающие из традиции или политических догматов. Познавать жизнь, знать ей цену, разрушать безжалостно — это первая заповедь свободы…»

«Интересно, это собственные его мысли или переписанные откуда-то? — подумал Кортель. — Однако, что за ерунда?…»

Он стал просматривать фотографии. Их было много. В основном различные пейзажи и виды Варшавы. Некоторые даже неплохие. Магазинная и трамвайная сутолока, серия снимков Старого Мяста, пляж… Снимки парней и девушек Кортель откладывал в сторону — потом нужно будет проверить, нет ли среди них знакомых лиц. На дне ящика он нашел фотографию самого Болеслава Окольского, снятого рядом с молодой девушкой. Они сидели на траве, на заднем плане — стена леса. Лицо девушки показалось Кортелю знакомым. Да это же секретарша инженера Ладыня! И зовут ее… Зельская. Точнее, Зося Зельская. Он показал снимок родителям Болека.

— Да, именно эта девушка, — сказала хозяйка. — Зося. Я думала, у них что-то получится, но ничего не вышло.

Инспектор Кортель положил фотографию в портфель. В самом ли деле ничего не вышло из этого? Информацию об особняке Ладыня Окольский мог без труда получить от секретарши инженера. А что произошло потом? Неужели Зельская замешана в этом деле? Он быстро попрощался с Окольскими и на площади Парижской коммуны сел в такси. Его агенты Борек и Людек получили новое задание…

VI

Спустя дня два, под вечер, Кортель шел Аллеями Уяздовскими в сторону площади Трех Крестов. День был прекрасный, мимо проходили модно одетые парни и девушки. Он подумал, что любой из этих парней мог оказаться Болеславом Окольским. Все люди сегодня казались ему на одно лицо, словно он, инспектор Кортель, лишился вдруг профессионального чутья…

Он шел медленно, до встречи с Басей оставалось еще много времени. Они договорились встретиться в «Античном». «Надо наконец закончить эти свидания в кафе, — подумал Кортель. — Пора решать, мой дорогой, ты уже смешно выглядишь».

Два последних дня были для него очень напряженными. Вернувшись в комендатуру после визита к Окольским, он отчитался у шефа. Шеф — майор — был моложе Кортеля лет на десять. Выслушав инспектора, он театрально вздохнул.

— Когда ты наконец покончишь со своими кустарными методами? — начал он. — Вместо того чтобы являться с этим полуофициальным визитом к Окольским, надо было взять ордер на обыск. Прокурор звонит каждый час, — добавил он, — и спрашивает, когда поймаем этого Болека. А ты прогуливаешься по городу!

У шефа было принято решение: прежде чем вызвать Зельскую, необходимо провести тщательное расследование. Кортель заявил, разумеется, что ему не хватает людей, поскольку его люди ведут наблюдение за Золотой Аней. Шеф дал Кортелю еще одного сотрудника — сержанта Милецкого. Милецкий был мастером собирать сведения, пользоваться благосклонностью женщин. Невысокий, худощавый, он умел, как говорил Людек, улыбаться так, что любая женщина была не в состоянии отказать ему в информации. Уже на следующий день Милецкий принес Кортелю рапорт, сказав, что задание было не из трудных. В Институте технологии синтетических материалов он узнал немного. Впрочем, работал он осторожно, чтобы не вызвать подозрений. Ему удалось «закадрить» машинистку, печатавшую исключительно для руководителя института. Он пригласил ее на чашку кофе. Она съела два пирожных и крем (соответствующий счет Милецкий представил Кортелю), но о Зельской не смогла сказать что-либо интересное. «Это кто же, — спросила она, — не та ли, с маской святоши?» Есть ли у нее парень? Наверное, есть, но она его, по словам машинистки, «не показывает». Один раз, правда, очень давно, ее ждал с работы какой-то очкарик. На работе все знают, что в нее влюблен инженер Рыдзевский. «Хорошая партия, — сказала машинистка, — очень хорошая», — и попросила еще одно пирожное.

Значительно больше узнал Милецкий от хозяйки квартиры, где Зося Зельская снимала меблированную комнату. Вдова старшего советника министерства лесного хозяйства, как она с гордостью представилась, была не в меру разговорчива и весьма не безразлична к личной жизни своей молодой квартирантки. Милецкий на сей раз был подчеркнуто респектабелен, с уважением смотрел в глаза «пани советнице», обращаясь к ней, именно так он величал ее всякий раз. Она, конечно, вспомнила того парня в очках, который время от времени навещал Зосю. Она ведь «современная» девушка, хозяйка так и сказала — «современная», и потому пани советница не чинила квартирантке никаких препятствий, пусть принимает кого хочет, но, естественно, пани должна знать все. Милецкий тотчас же согласился с нею: хорошо, когда о людях знаешь как можно больше. Он достал фотографию, и она узнала Болеслава Окольского. В течение двух последних недель видела его дважды: один раз дней пятнадцать назад, а второй, пожалуй, дней пять тому. Это уже кое-что! Наконец после стольких усилий (вдова советника обожала смотреть телевизор и помнила даже, какую программу она смотрела тогда) было установлено, что Окольский посетил Зельскую вечером в день убийства, 27 мая. Он не мог видеть хозяйку дома: она сидела в своей комнате и в дверях оставила узенькую незаметную щель, через которую хорошо просматривался коридор. Окольский был у квартирантки всего несколько минут, а потом они вместе вышли. Может быть, пани случайно услышала кусочек разговора? Увы, нет, они говорили очень тихо.

Наконец-то нашелся хоть какой-то след! А Кортель уже был готов допустить, что Циклон и Желтый Тадек убрали Болека, чтобы иметь возможность всю вину за убийство безнаказанно свалить на него!

Милецкий и Людек поехали за Зосей Зельской — теперь надо было спешить…

Инспектор Кортель медленно шел Аллеями Уяздовскими и снова вспоминал показания Зельской. Ни малейшего следа раздражения или беспокойства. Холодная рассудительность и осторожность в ответах. Даже уличенная во лжи, она нимало не смутилась.

Разговор начался обыкновенно.

— Знаете ли вы Болеслава Окольского?

Минута размышления.

— Да, — сказала она наконец. — Знаю.

— Вы читали, что мы его разыскиваем в связи со взломом на вилле вашего шефа, инженера Ладыня?

— Читала.

— Не кажется ли вам, что знакомство секретарши пострадавшего с вором, а может быть, и убийцей уже само по себе подозрительно? Надо было заявить об этом в милицию…

— О чем? Я ничего не знаю, — сказала Зельская и тут же добавила: — Он не убийца.

— Откуда эта уверенность?

— Я его знаю. Знала, — поправилась она. — Он не мог убить.

— Психологическая мотивировка в таких случаях весьма обманчива.

— Пан инспектор считает, что всякий человек может быть убийцей? Я в это не верю.

Помнится, он закурил тогда сигарету и предложил ей. Она отказалась.

— Вы были его девушкой?

На ее щеках проступил легкий румянец:

— Если можно так сказать…

— Когда вы виделись последний раз?

— Я точно не помню, но это было давно. Месяц назад или даже полтора.

Она лгала. Она была готова к этому вопросу и решила соврать. Кортель вдруг представил себя со стороны: как он не спеша загасил сигарету, тянул время, не сразу раскрывая карты.

— Вы порвали отношения?

— Собственно говоря, нет, — сказала она. — Мы просто редко виделись.

— Почему?

Снова едва заметное колебание.

— Мне не нравился его образ жизни. Завалил учебу, бросил работу.

— Вы пытались на него влиять?

— Да. Но бесполезно, — добавила она с небольшим оттенком горечи.

Голос Кортеля стал тверже.

— У вас были планы создать семью?

— Были, — подтвердила Зельская. — Мы знали друг друга достаточно давно. Еще до выпускных школьных экзаменов. Мы мечтали… об одном институте, но я не поступила, а он… Впрочем, все это было карточным домиком. Мы не могли даже думать о квартире…

— Что вы знаете о его преступной жизни?

— Ничего.

— Не рассказывал ли он о своих знакомствах в варшавском преступном мире? Например, о Золотой Ане?

Кортель рассчитывал на неожиданность своего вопроса.

— Не рассказывал. Кто эта Золотая Аня?

— Очень красивая девушка, — сказал Кортель. — Окольского видели в ее обществе. Он познакомился с ней недели две назад в кафе «Гранд».

Зельская молча потянулась за сигаретой. Кортель надеялся, что спровоцирует ее на откровенность, но она только тихо проговорила:

— Это на него похоже…

— Не заслуживал доверия, да?

— По-разному. Пан инспектор знает, как это обычно бывает… Метался.

— Что это значит?

— Искал себе место, — сказала она. — Я ему говорила, что нельзя от жизни требовать слишком многого. Надо научиться сперва отказываться от соблазнов.

— Вы умеете это делать?

— Да, — сказала она без колебания. — Временами мне казалось, что я старше его. Он был несчастным… Повторял часто, что не хочет иметь такой дом, как у его родителей. «Это страшно, — повторял он, — жить подобно моему отцу».

— Почему?

— Не видеть перспективы… Он мечтал о приключениях, путешествиях… Он не отличал… — Она заколебалась и умолкла.

— Чего он не отличал?

— Дурного от хорошего, — сказала она. — Это же так просто.

— А вы отличаете? — резко бросил Кортель.

— Да.

— Почему же тогда вы лжете? С самого начала!

Она молчала.

— Вы будете отвечать перед законом, — он четко произнес каждое слово. — Вы подозреваетесь в соучастии. Вы сказали Окольскому, что инженер Ладынь уезжает в Венгрию. Вы утверждаете, что уже давно его не видели! Это ложь! Он был у вас две недели назад и был еще 27 мая вечером. В день совершения убийства.

Зельская снова закурила, но лицо ее оставалось спокойным.

— Мы знаем все!.. — Кортель не любил этой фразы, но повторял ее часто. — Я могу прочитать показания лиц, которые видели вас вместе 27 мая.

— Моя хозяйка, — сказала она тихо.

— Вы подтверждаете? Берете назад предыдущие показания?

— Да, — снова сказала она спокойно. — Я лгала.

— Почему?

Зельская посмотрела на него удивленно.

— Это должно быть ясно, пан инспектор, могла ли я поступить иначе?

Спокойствие этой девушки выводило его из равновесия.

— Он совершил преступление и пришел к вам? И все рассказал, как было?

— Да.

— Я удивляюсь вашему спокойствию и удивительному равнодушию. На следующий день я приходил к вам на работу, спрашивал вас. И вы тогда уже все знали?

— Знала.

— И ни слова об этом! Практически вы являетесь сообщницей…

— Для меня он самый дорогой человек, пан инспектор…

— Даже не будучи мужем или женихом! Что он вам тогда сказал?

Она молчала.

— Вы не хотите отвечать?

— Я думаю, что имею на это право, но я не отказываюсь отвечать, пан инспектор, — как всегда, спокойно сказала Зельская. — Он совершил большую ошибку…

— Ошибку?

— За которую должен поплатиться. Но он не убивал. Он сам это утверждает.

— Он лжет!

— Я знаю, когда он лжет. Вы должны найти убийцу. Бывают же ошибки, когда невиновный человек… Я боюсь такой ошибки… Он пошел с ними, — прошептала она. — Может, даже еще хуже: сам все организовал. Я верю, он никогда больше подобного не сделает…

— Почему?

— Он сказал мне. Он хотел все это пережить… Хотя бы один раз в жизни…

— Прекрасная философия.

— Но уже тогда, когда они входили в особняк, он почувствовал, что происходит что-то неотвратимое, что скажется на всей его жизни. Он хотел сразу уйти — но смог…

— Это байки для влюбленных сентиментальных девушек, — бросил Кортель.

Казалось, что она этого не слышала.

— Они шарили внизу, а Болек побежал наверх. Он увидел свет в кабинете Ладыня. Его охватил страх. Болек хотел убежать… Дверь кабинета была приоткрыта, и он увидел лежащую на полу девушку. Тогда и произошло с ним что-то странное, он словно стал невменяемым. Болек кричал и чувствовал, что кричит. Потом он выбежал из особняка, не сказав ни слова тем двоим.

— И пришел прямо к вам.

— Да…

— Вы знали о готовившемся ограблении своего шефа?

— Нет.

— Лжете! Вы знали этот особняк?

— Да.

— И Окольский слышал именно от вас о выезде Ладыня.

— Может быть.

— И вы так спокойно говорите об этом! В лучшем случае, я повторяю, в лучшем случае вас ждет потеря работы, ибо трудно предположить, чтобы инженер Ладынь захотел иметь секретаршей девушку — подругу вора, который после ограбления приходит к ней искать убежища… И она его легко принимает…

— Не мучайте меня… — тихо проговорила она.

— На каком основании вы ему верите? Он зашел в кабинет Ладыня и убил человека. Погибла девушка моложе вас: Казимира Вашко. По крайней мере, запомните, пожалуйста, это имя! Не чувствуете ли вы, что в какой-то мере ответственны за ее смерть?

Она опустила голову, и Кортель не мог видеть ее глаз.

— Убил. Может, от страха, а может, не соображая, что делает. Ведь вы ему не сообщили, что у Ладыня есть домработница, которой он оставил ключи от квартиры. А может, Окольский был в связи с нею?…

Зельская молчала.

— Где сейчас находится Болеслав Окольский?

— Не знаю.

— Вы снова лжете. Итак, где он?

Ответа не последовало.

— Что вы делали вечером 27 мая, когда вышли из своей комнаты? Куда пошли?

— Гуляли по улицам.

— Долго?

— Долго.

— А дальше?

— Я попрощалась с ним.

— Где прячется Болеслав Окольский? Советую признаться. Вы знаете, что грозит тому, кто оказывает содействие преступнику? Мы его и без вас найдем, но каждый лишний день — вы слышите, — каждый день уменьшает его шансы. Если он придет сам, это будет принято во внимание при вынесении приговора.

Кортель ничего не добился.

Подходя к площади Трех Крестов, Кортель все время думал о Зельской. Минуя садик, он прошел около кафе «Виляновское». Все столики были заняты; в зале недалеко от дверей он заметил Басю. «Мы же условились в „Античном“», — вспомнил Кортель и вдруг увидел рядом с Басей Зосю Зельскую. Они сидели рядом, почти вплотную друг к другу, поглощенные разговором. Недалеко от стойки ел мороженое сержант Милецкий. Он заметил Кортеля, кивнул ему головой и разложил на столике «Вечерний экспресс».

Инспектор застыл в размышлении на углу Аллей Уяздовских, ожидая, когда можно будет перейти улицу, и пошел по площади Трех Крестов в сторону кафе «Античное».

Его Бася и Зося Зельская, подозреваемая в укрывании преступника, вместе за одним столиком! Такого он не ожидал.

В «Античное» Бася пришла, опоздав на несколько минут. Она сильно запыхалась и была возбуждена. Отказавшись от кофе, попросила взять сок из черной смородины. Подкрасив губы, Бася спросила, свободен ли он сегодня вечером, и принялась бойко рассказывать о новостях сегодняшнего рабочего дня.

Он ждал, когда она заговорит об этом сама.

Она спросила, как он планирует провести в этом году отпуск. Кортель буркнул, что не имеет понятия. А она может пойти в августе или в сентябре. Мечтает поехать в Болгарию. Сможет ли он что-либо сделать? Кортель молчал. Бася пристальнее посмотрела на него.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего.

— И все же что-то случилось.

— А ты не хочешь мне что-нибудь сказать?

— Нет… — Она заколебалась. — Пожалуй, нет. Во всяком случае, не сейчас.

Кортель решил дальше не тянуть.

— Ты знаешь Зосю Зельскую?

Она вспыхнула и снова потянулась за пудреницей.

— Ты видел нас вместе в «Виляновском», да?

— Да.

— Это моя подруга, — сказала Бася. — Младшая сестра подруги по учебе. — И добавила: — Я знаю, что ты занимаешься этим делом.

— И ты ничего мне не рассказываешь! Ты, видимо, мне совсем не доверяешь.

Взрыв смеха за соседним столиком заглушил его слова.

— Что общего имеет это с доверием? — спросила Бася. — Ты мне никогда не рассказываешь о своих делах. Даже анекдоты. А я никогда ни о чем не спрашиваю. По сути дела, ты относишься ко мне как к чужому человеку. — Она посмотрела ему прямо в глаза. Пряди темных волос упали на лоб. Она и впрямь была хороша, когда сердилась. И он подумал о том, что Бася принадлежит к той породе женщин, которые любят абсолютную власть над мужем.

— Я знаю твое отношение к Зосе. Это бездушно и бюрократично. Слышишь, именно так…

— Что она тебе рассказала?

— Это что, допрос? А может, ты собираешься вызвать меня в комендатуру? Конечно, она мне все рассказала. Болек дурак и псих. Легкомысленный щенок, но не убийца. Все было так, как он рассказал. Вошел в кабинет и увидел труп…

— Ты хочешь, чтобы я поверил в чудеса? Он вошел первым, это не подлежит сомнению; я полагаю, что в этом деле Циклон и Желтый Тадек не врут… — Кортель вдруг понял, что информирует ее о деталях текущего следствия. Ну и пусть!

— Убийство, — сказала Бася, — было совершено до их прихода.

— Однако ты хорошо осведомлена!

— А ты как думал?! — Ее глаза заблестели, нетерпеливым движением руки она отбросила со лба прядь волос. — А вы уже готовы судить Больку, обвинив его в убийстве.

— Ты хочешь, чтобы я поверил в то, что кто-то побывал в доме перед ограблением, убил Казимиру Вашко и исчез, не оставив никаких следов?

— Да, — сказала она. — И ты должен найти этого человека. А до тех пор, пока не найдешь его, не рассчитывай на то, что Болек объявится сам…

Он молчал.

— Если бы ты мне рассказал, как проходит следствие…

Теперь он уже ничего ей не расскажет. С беспокойством и страхом думал Кортель о тех днях, которые наступят… Он должен передать шефу разговор с Басей. И в то же время ему трудно это сделать. В конце концов ничего ведь не случилось, убеждал себя Кортель. Если Зельская и укрывает Окольского, Басе ничего об этом не сказала. А может, сказала? И обе знают, где находится убийца? Должен ли он теперь установить наблюдение и за Басей? И почему она никак не поймет, что ее прямая обязанность — говорить правду, что человек, который совершил преступление, не может оставаться безнаказанным?

Этот вечер они не провели вместе. Распрощались на площади Трех Крестов; Бася даже не сказала, что позвонит. Кортель тоже ей ничего не сказал. Он пошел пешком по Новому Свету, с трудом вдыхая перегретый за день воздух.

Его охватила злость, он решил, что во что бы то ни стало схватит Окольского, а дело Зельской передаст прокурору. А если Окольский не убивал? Тогда кто? Пущак? Сам Ладынь? Этот Альфред Вашко? Золотая Аня? Зельская? Невероятно…

В его комнатушке было уже темно. Включив настольную лампу, Кортель пошел на кухню и бросил два яйца на сковородку. Он порезал черствый хлеб, поставил чайник.

«Вы разгадываете каждую загадку?» — не выходили из головы слова Баси. Не каждую… В этой мешанине событий и фактов не всегда можно отыскать логические связи, причины, мотивы…

Почему он оставил Басю на площади Трех Крестов? Кортель представил себе объяснение с шефом. «Почему ты не провел с ней вечер? Ведь хотел же?» — «Очень…» — «Мог с ней еще побеседовать?» — «Мог». — «Значит, есть повод…» — «Не знаю…» — «Ты с нами неискренен…»

Эта фраза преследует Кортеля уже двадцать пять лет. «Вы с нами неискренни», — говорил ему полковник, которого уже давно нет. Но фраза осталась…

Яичница сгорела. Кортель съел черствый хлеб, выпил чашку чая. Несколько раз поднимал телефонную трубку, чтобы позвонить Басе. Когда зазвонил телефон, он подумал, что это она. Говорил Беганьский.

— Ну что, старина, выкарабкался из этого дела?

— Нет.

— Наверное, так все запутал, что и понять невозможно.

— Отцепись.

— А ты сердитый. Поссорился с ней?

Беганьский знал об их отношениях с Басей.

— Нет.

— Как поживает убийца?

— Никак…

— Понимаю… Отключись-ка ты на один день и поезжай в Старгард с нашим экспертом. А вдруг… Можешь допросить Репку.

— Какого Репку?

— Магистра Вальдемара Репку. Он утверждает, что опознал того человека, которого зарезало поездом. Но предупреждаю: Репка пять месяцев как вышел из психиатрички. Но тип безобидный. Расписывается «Щепка», чтоб позамысловатей было. В Творках «работал» над «энциклопедией». В основном систематизировал явления, не объясненные наукой. Написал семьсот страниц и затребовал гонорар в триста злотых. Директор, дабы не нарушать священного мира, взял и заплатил. Теперь Репка, кажется, здоров. Я думаю, что там ты нечто найдешь…

— А как шеф? — спросил Кортель.

— Уладим. Мы не направляем тебя, а только предлагаем. Но шеф тебя отпустит…

С Главной комендатурой всегда так. Кортель позвонил шефу. Тот отпустил, но неохотно. «На один день, самое большее — на один день».

VII

Около полудня Кортель на машине районной комендатуры доехал до переезда, а потом пешком добрался до того места, где было найдено тело незнакомого мужчины и где, по всей вероятности, машинист увидел таинственные прожекторы. День был чудесный, безоблачный. По обе стороны железной дороги лежали ровные голубовато-желтые луга. Шоссе, несколько километров тянувшееся параллельно железной дороге, казалось линейкой, брошенной без надобности на разноцветный диван. Метрах в пятистах от места происшествия начинался лес, а чуть ближе располагалось едва заметное озерцо.

— Хорошо здесь, не правда ли? — сказал комендант местного отделения милиции.

Кортель походил по шпалам, посидел на траве, добрался даже до озерца, однако никаких следов не обнаружил. Эксперт из Варшавского института криминалистики приехал раньше, обошел всю местность и теперь делал какие-то наброски, лежа без пиджака на лугу.

— Я думаю, — сказал начальник районного отделения милиции, — это у него на почве алкоголизма. Никаких прожекторов не было.

Кортель молчал. Он рассчитывал, что, если увидит это место, ему обязательно придет в голову какая-нибудь догадка. Но местность выглядела самой обыкновенной. Это могло произойти в любом другом месте. Сколько людей гибнет под колесами поезда! Он не знал статистики, но догадывался, что подобная смерть обычно случайна, как и происшествия на дорогах или в горах.

Эксперт закончил свои наброски и быстрым шагом направился к Кортелю.

— Ничего интересного, — сказал он, осмотрелся еще раз вокруг и глубоко вдохнул чистый, полный луговых запахов воздух. — Никакой тайны нет, — добавил он. — Вообще-то любое явление может быть объяснено. Не сегодня, так завтра… Наука, вы знаете…

— Это верно, — поддакнул Кортель.

— Именно! Мне раньше казались несколько странными, — продолжал поощренный эксперт, — эти повторяющиеся происшествия… Но сейчас я пришел к выводу, что каждое из них надо объяснять отдельно и тогда удастся понять…

Кортель посмотрел на него подозрительно.

— Значит, вы не хотите искать общие причины?

— Хочу, не хочу, — он рассмеялся. — Ошибка заключается в том, — молодой эксперт говорил авторитетно и смотрел на инспектора со снисходительным высокомерием, — что, если случаются три одинаковых явления в относительно короткие промежутки времени, мы склонны рассматривать их во взаимосвязи. А между тем они не имеют между собой ничего общего. Три происшествия в течение двух месяцев. Точно так они могли произойти раз в пятнадцать лет. Или, скажем, в сто. Мы, люди науки, всегда берем во внимание отдельный случай. Законы статистики. Впрочем… скажу вам еще кое-что: если первый машинист и на самом деле увидел эти прожекторы, то второй был уже неким образом склонен психологически наблюдать подобное явление.

Кортеля раздражали выводы эксперта, словно молодой человек лишил его, опытного специалиста, того, чем он не без основания гордился.

— Однако не кажется ли вам странным, — сказал инспектор, — что все эти случаи совершались в определенных, схожих ситуациях? А это значит, молодой человек, что их необходимо и рассматривать во взаимосвязи и что именно тогда, когда в последнем случае машинист не остановился, погиб человек, который до сих пор не опознан.

Эксперт рассмеялся.

— Опознание — это уж ваше дело. А насчет странного… — Он покачал головой. — Для науки, извините, не существует этого слова. Может быть, еще пока не объясненное, но странное?… Это беллетристика, — заявил он с пренебрежением. — Майор Беганьский рассказывал мне, что вы принадлежите к числу людей трезвых, но несколько усложняете дела. А я, извините, здесь испытываю некоторую метафизическую тоску. Если, например, в трех разных местах города происходят три автомобильные катастрофы с одинаковым исходом, вы что, будете искать общую причину?

— Необязательно. В некоторых случаях это одна и та же ошибка водителя или аналогичная ситуация…

— Вы скажете: случай. Так ведь? Железнодорожные специалисты безуспешно разыскивали общие причины и конструировали разнообразные, в основном бездоказательные гипотезы. На самом деле все просто. Взгляните, пожалуйста, на этот набросок: шоссе идет параллельно железной дороге. Вы видите? В сорока метрах от переезда, на повороте, стоит стеклянный киоск, работающий, впрочем, только летом для туристов. Стеклянные стены отражают свет… Машина едет в том же направлении, что и поезд, выныривает из-за поворота, и свет фар падает на киоск… Отражение… Машинист видит перед собой прожекторы… Естественно, над землей и в низине, на лугах, туман, однако над шоссе и между насыпью и дорогой его нет. Такое неравномерное распределение тумана вызывает обман зрения…

— Возможно, — сказал неуверенно Кортель.

— Четыре случая — и каждый должен иметь свою причину… — продолжал эксперт.

— Однако это только гипотезы.

— Но их можно проверить на практике. Конечно, это не так просто. Все зависит от того, как расположены прожекторы, от степени видимости и, наконец, от психики машиниста. Человек, который слышал о чем-то подобном, поверит в возможность этого явления, легко поддастся обману, будто бы видит прожекторы перед собой, в то время как я увижу только отраженный свет.

Кортель молчал.

— Однако вас что-то беспокоит, — улыбнулся эксперт.

Кортель действительно был взволнован. Почему ничего подобного не случалось раньше? Почему произошло четыре случая за такое короткое время?

Они спрыгнули с насыпи: прошел поезд. Кортель с экспертом сели в машину, в перегретой «Варшаве» было душно и неудобно. Начальник районной милиции беспрерывно курил «Спорт» и рассказывал о том, как удалось схватить автомобильного вора, которым оказался сын одного из местных директоров. Инспектор молчал. Эксперт тоже сник, выглядел уставшим, и теперь его занимало только одно: хороший ли номер забронирован ему в гостинице?

— Хотите сейчас допросить этого Репку? — спросил начальник районной милиции. — Я его приглашу.

— Не надо, — бросил Кортель, — я сам пойду к нему.

Фамилию Репки начальник произносил с издевкой и очень удивился, что Главная комендатура может серьезно относиться к показаниям этого… сумасшедшего.

— Он порядочный человек, товарищи, но чокнутый. Появился здесь в сорок пятом одним из первых. Тогда был нормальным. Работал в магистрате и занимался памятниками польской старины. Над ним подтрунивали: он проводил всевозможные раскопки, прибивал к стенам таблички, собирал старые книги, но не смог хотя бы мало-мальски обставить собственное жилье. Однажды, еще до полной эвакуации немцев, его нашли избитым в каком-то закоулке. До сих пор не установлено, кто это сделал: мародеры или гитлеровцы. Но с того все и пошло. В течение нескольких лет он еще казался нормальным, только очень уж досаждал местным властям. Председатель и первый секретарь Народного совета перестали его принимать. Он вмешивался в дела людей, которых даже и не знал. Квартирные дрязги, увольнения с работы, мелкие интриги, непорядки в магазинах, черт знает что… Писал письма в высшие инстанции. Туда дали знать, что он сумасшедший. Как-то Репка повесил в Народном совете такое объявление: «Магистр Вальдемар Щепка ничего не улаживает, но принимает все дела. Рассматривает их и будирует власти. Обращайтесь к магистру Щепке-будирующему». Люди разводили руками, недоумевая: что это — издевательство над властями или признак помешательства? Но прокурор не стал вмешиваться в это дело, а объявление уничтожили. Вскоре после этого от Репки ушла жена. Он пришел в больницу, и врачи нашли, что Репка психически нездоров. Его направили в Творки, там он немного подлечился, а через некоторое время угодил туда снова. Теперь за ним присматривает его сестра, которая приехала к нему из Щецина. На что живет? На пенсию…

Вспоминая этот разговор с начальником районной милиции, Кортель незаметно подошел к дому, который требовал ремонта, и, вероятно, уже давно.

На второй этаж вела деревянная темная лестница с расшатанными перилами. Ободранная стена была вкривь и вкось испещрена бесчисленными рисунками и надписями.

Кортель вскарабкался на второй этаж и постучал в дверь под номером пять. Таблички с фамилией не было, на двери, прижатый кнопкой, висел клочок бумаги. Кортелю открыл мужчина уже солидного возраста, полный, в рубашке, распахнутой на груди. Лицо его было круглым, добродушным, голубые глаза глядели внимательно и с интересом, а седые волосы, давно, видно, не чесанные, беспорядочно торчали надо лбом. Кортель иначе представлял себе магистра Вальдемара Репку.

Инспектор показал удостоверение. Репка вытащил очки, протер их, внимательно изучил документ, проверил, продлен ли он на следующий год. И только после этого пригласил Кортеля в комнату. Беспорядок здесь царил невероятный, напоминая общественную библиотеку во время ремонта или переучета. В квартире не было почти никакой мебели, кроме полок и стеллажей с книгами и огромного старого библиотечного шкафа, некогда застекленного. Толстые старые тома лежали также на полу, в углах какие-то рукописи, на подоконнике истрепанные брошюры. Только спустя несколько минут Кортель заметил среди этого хаоса в глубине комнаты старый топчан. Два стула магистр принес из кухни.

— Все это я собираю двадцать пять лет, — сказал он. — Вы не представляете себе, сколько книг было выброшено на мусорку. Да и после немцев порядком осталось. Я уже читаю даже готику, — констатировал магистр с гордостью. — Была бы сейчас сестра дома, — добавил он, — приготовила бы нам чай. Но она просиживает днями у кумушек и жалуется на меня, что ничего не продаю из всего этого. — Он сделал широкий жест рукой. — А я не продам!

— Вы написали письмо в Главную комендатуру, утверждая, что можете опознать мужчину, который попал под поезд. Его фотография…

— Да, да, — с нетерпением прервал его Репка, — я давно вас ждал, но вы не спешили… А здесь, — он безнадежно махнул рукой, — и побеседовать не с кем. Вы бюрократизируете провинцию, лишаете людей воображения, инициативы. Здесь замечают только то, что можно потрогать рукой. Никакой фантазии, благородного порыва, поиска… Вы, впрочем, тоже… Но человек всегда на что-то надеется, вот почему я решил обратиться к вам.

Кортель прервал монолог Репки, вытащил из портфеля фотографию и положил ее перед магистром.

— Присмотритесь внимательнее еще раз к этому человеку.

Репка долго рассматривал фотографию.

— Да, — сказал он наконец, — это он. Я его сразу узнал, я бы его везде узнал. Правда, он немного изменился… после смерти. Те же скулы… Только лицо еще больше вытянулось и высохло. Будто похудел немного…

— Назовите, пожалуйста, его фамилию, имя, профессию. Если знаете, то и адрес. И вообще, все, что вы знаете об этом человеке, — сказал Кортель официально.

Магистр Репка широко улыбнулся.

— Фамилию, имя, адрес!.. Боже, как вы все не умеете мыслить. Да я понятия не имею, как его звали и где он жил.

«Однако он сумасшедший, — подумал Кортель. — Без сомнения, сумасшедший».

— Но ведь вы обещали его опознать.

— Именно это я и хочу сделать, но вы меня постоянно перебиваете. Фамилия! Из всего, что следует знать о человеке, наименее важна фамилия! Вам важно поставить галочку, и конец делу. Ну что с того, что вы установите, что его звали, например, Земба, Бульва, Огурек, Пшетакевич или как-нибудь иначе? Вы напишете, что умер Пшетакевич, и не станете от этого ни на йоту умнее, но вернетесь в Варшаву с ощущением исполненного долга. Да, вы такой же, как и те, из районной милиции. А я вам в самом деле хочу сообщить об этом человеке кое-что любопытное…

Кортель закурил. Он уже знал, с кем имеет дело.

— Говорите.

— Угостите и меня сигареточкой, пожалуйста… Я редко курю, меня как-то не тянет к этому… Благодарю. Что это? Суперкрепкие с фильтром. Этого человека, извините, я встречал всего три раза, но разговаривал с ним подолгу. Он был от них…

Лицо магистра сделалось серьезным. Опираясь о полку со старыми книгами, мрачный и таинственный, с седой взлохмаченной шевелюрой, он напоминал средневекового алхимика на картинках из детских книг. Казалось, что через секунду он возьмет волшебную палочку и научит Кортеля, как превратить железо в золото.

— Выражайтесь, пожалуйста, короче, — сказал инспектор.

— Короче, короче! Я же сказал: от них. Вы, конечно, ничего не понимаете. Я долго взвешивал, стоит ли открывать тайну. Решил, что да. Вы должны найти убийцу…

— Этого человека зарезало поездом.

— Я знаю! — Магистр махнул рукой. — Это было убийство.

— Доказательства?

— А разве этого не достаточно, — удивился Репка, — что я говорю?… Те, которые боятся людей, подобных этому человеку, имеют достаточно причин, чтобы убивать…

Кортель постепенно терял терпение: «Нечего было принимать всерьез этого человека. Только время потратил впустую. Хотя… до отхода поезда остается еще несколько часов, а разговор с Вальдемаром Репкой не лишен обаяния. По крайней мере, он человек с воображением…»

— Может, вы все-таки расскажете что-нибудь о «них», — сказал как можно мягче Кортель.

Репка кивнул годовой.

— Вы мне постоянно мешаете… Я знаю немного. Я даже не знаю точного названия их организации. Я только догадываюсь… Это скорее всего Общество по Производству Феноменов, — почти по слогам произнес он.

— Что это значит, черт возьми?

— Вы не понимаете? Производство феноменов. Время от времени в мире происходит нечто, что вы не можете объяснить, ваш так называемый научный аппарат, логика, безошибочная дедукция оказываются бессильными. Вы нанимаете местных Эйнштейнов и Шерлоков Холмсов. Но ответа не находите. Это вас мучит, лишает покоя. Вы говорите: статистика. Случайность. Но беспокойство не покидает вас.

— Например?

— Прожекторы, которые видели машинисты.

— Откуда вы знаете о прожекторах?

— Знаю, — таинственно бросил магистр. — Или взять, к примеру, «летающие тарелки»…

— Это не у нас.

— Зато у нас есть кое-что другое. Производители феноменов делают их лучше. А если и не делают лучше, мы, прошу прощения, слишком невосприимчивы к необычному. Привычка.

— Шутите.

— Общество по Производству Феноменов действует! — Магистр поднял указательный палец. — А не хотите ли вы посмотреть на свой огород? Сколько у вас дел, еще не закрытых? И хорошо, что они есть, — добавил он. — Если бы их не было, вас уничтожила бы собственная самоуверенность.

— Приведите, пожалуйста, примеры.

— Что касается примеров, — заявил Вальдемар Репка, — то, увы… Я и так вам много сказал. Подумайте сами и найдете. А этот человек, — он ткнул пальцем в фотографию, — был именно от них.

— Откуда вы знаете?

— Он сам мне говорил. Первый раз я видел его около года тому назад. Мы встретились в поезде Щецин — Старгард. Помню, ехали в пустом купе: он и я… За окнами ночь, только снопы искр от паровоза… Вдруг поезд остановился в чистом поле и стоял неизвестно почему, пожалуй, с полчаса…

— Бывает…

— Тогда он сказал: это моя работа. Он очень плохо выглядел, на нем были одни лохмотья… Плащ с разноцветными латками, рваный красный шарф. Дырявые ботинки и шляпа с порванными полями. Он сказал, что по их указанию уже несколько месяцев ездит по стране. Ездит и присматривается: проектирует феномены. Меня это очень заинтриговало, и я обещал ему помочь… Он был у меня еще два раза… Один раз летом. Приехал в светлой одежде, побритый, чистый. Сказал, что предложил им перейти на массовое производство феноменов, но они не выразили согласия. Это изменило бы характер их деятельности. Стало быть, они хотели иметь феномены единичные…

— Какие?

— Это мое дело. Второй раз он был недавно, три-четыре месяца назад. Снова оборванный. Сестра накормила его ужином. Он говорил, что уже давно не мог ничего придумать, и поэтому они в претензии к нему… Что бы ни пришло ему в голову, все рушилось… Феномены создаются независимо от организаций…

— Бывает, — невольно улыбнулся Кортель. — А где же эта организация находится?

— Таких вопросов задавать не стоит, — ответил Репка. — А впрочем, я не знаю. Где-то в Польше. — Он встал. — Бедный человек, погиб под колесами, потому что машинист был таким равнодушным, что ему даже не захотелось остановить паровоз, когда увидел что-то необычное… Это ужасно! Видите, как это на самом деле ужасно! А вы остановили бы паровоз?

Кортель тоже встал. С него было достаточно. Во всей этой болтовне Репки только одно настораживало: откуда магистр знает о дорожных происшествиях?

Но и это вскоре выяснилось. Инспектор попрощался с Репкой, пообещав информировать его о ходе следствия. Когда он был уже за дверями, то внезапно натолкнулся на пожилую высокую женщину, несколько похожую на магистра; на широком лице ее блуждала несмелая улыбка.

— Пан был у нас?

— А вы сестра пана Репки? — ответил он вопросом на вопрос. Кортель представился и сказал о цели своего визита. Она провела его на чердак и усадила на шаткий стульчик.

— Вы знаете, с ним все хуже с каждым разом, — сказала женщина. — Целыми часами разговаривает сам с собой. Что-то выписывает из книжек, а потом эти листы рвет и сжигает. Мне очень тяжело; я думаю, что его опять придется поместить в Творки.

Кортель показал ей фотографию погибшего мужчины.

— Вы видели его когда-нибудь?

Она отрицательно покачала головой.

— А вы не угощали ужином кого-нибудь похожего на него?

— Пан инспектор, к нам уже с год как никто не приходит. Разве что один машинист-железнодорожник, которого брат знает еще со времен войны, забежит иногда, поговорят они немного, и он уйдет. Люди обходят стороной наш дом…

— Машинист, — повторил Кортель. Теперь ничего не было удивительного в том, что магистр Вальдемар Репка знал о происшествиях на участке Варшава — Щецин.

Кортель распрощался. Осторожно, держась за перила, он сходил с лестницы. Его пребывание в Старгарде ничего не дало следствию. Может, Беганьский специально подшутил над ним? Старина, мол, не будь таким дурачком, как этот магистр!

Через два часа он уже сидел в скором поезде, следующем в Варшаву.

Когда Кортель пришел в свою холостяцкую квартиру на улице Коперника, зазвонил телефон. Он взял трубку. Звонила Бася.

— Как хорошо, что ты дома! — услышал он ее голос. — Мне надо обязательно тебя увидеть. Приходи сегодня вечером…

Кортель сказал, что придет, и положил трубку.

Он почувствовал облегчение.

VIII

В комендатуре инспектора ждал инженер Ладынь. Он нервно ходил по коридору, куря сигарету за сигаретой.

Инженер был низкого роста, одет с несколько крикливой элегантностью: светлый летний костюм, цветной галстук, цветной платочек в кармане пиджака. Лицо одутловатое. Большие серые глаза смотрели беспокойно.

— Это ужасно, — сказал он, входя в кабинет. — Не ограбление, конечно. Убийство… Эта девушка была очень хороша собой.

— Да, — сказал инспектор. — Как вы ее нашли? По объявлению? Или через знакомых?

— Как мы ее нашли? — повторил он. — Обычно, случайно…

— Ваша жена?

— Нет, нет. Один мой знакомый, Коркашевич, сказал жене…

— Это любопытно. А этот Коркашевич знал раньше Казимиру Вашко?

— Нет, не знал, пан инспектор.

— Не понимаю, ведь он же рекомендовал ее вашей жене.

— Да, он… — Инженер Ладынь говорил с трудом, обрывистыми фразами. — Потому что я его об этом просил…

— А не могли бы вы поподробнее рассказать…

— Важно ли это? Видите ли, моя жена, как бы вам это объяснить, очень ревнива и подозрительна… Нет, нет, она прекрасная женщина, я ее, конечно, люблю, но… — он улыбнулся, — я у нее под каблуком. А впрочем, кто из нас не под каблуком? Так вот, в один прекрасный день во время прогулки в Лазенках (я люблю отдыхать там) я встретил Казю, то есть Казимиру Вашко, и пригласил ее на мороженое, а потом отвез на своей машине домой.

— До этого вы ее не знали?

— Нет. Откуда?…

Кортель отлично представлял себе эту сцену: несколько потрепанный ловелас и хорошенькая девушка. Лазейки, кафе, собственная машина…

— Упаси бог, — словно угадывая мысли Кортеля, продолжал инженер, — между нами ничего не было… Я люблю иногда побеседовать с молодой девушкой. Казя говорила мне, что ищет работу, а у нас в это время не было домработницы, вот я и попросил Коркашевича… Не мог же я признаться жене, что познакомился с Казей в Лазенках…

— Это была ваша маленькая тайна?

— Да, конечно, и единственная…

Флирт с домработницей — что может быть банальнее? Ладынь с беспокойством ждал следующего вопроса, а Кортель подумал: надо еще раз допросить тетку убитой. В котором часу Казимира вышла в тот день из дому?

— Самолет на Будапешт вылетал только в одиннадцать, — спустя некоторое время сказал Кортель, обращаясь к Ладыню.

Ладынь подтвердил это.

Инспектор ожидал, что инженер сам расскажет о своем приезде из аэропорта домой, но тот молчал.

— В аэропорт вы уезжали на собственной машине?

— Да. Машину забрал потом мой коллега, инженер Рыдзевский, в свой гараж.

— Когда Рыдзевский покинул аэропорт?

— Я уже точно не помню. Пожалуй, около девяти, потому что прошло еще два часа, прежде чем мы накопец взлетели.

— А во сколько вы приезжали из аэропорта домой?

Ладынь с минуту молчал.

— У меня это вылетело из головы. Я забыл на столе портфель и вернулся за ним, будучи уверен, что вполне успею к рейсу. Было где-то около восьми.

— Казимиры Вашко не было еще на вилле?

— Нет, — сказал Ладынь, — пожалуй, нет…

— Почему «пожалуй»?

— Я не заглядывал на кухню, — тут же ответил он.

— После этого вы не уезжали из аэропорта?

— Разумеется, нет.

Кортель протянул инженеру список предметов, обнаруженных у грабителей.

— Это легко проверить, — заявил Ладынь. — Мы с женой составили нечто похожее.

Грабители не успели ничего продать или спрятать; в списке Ладыня было только два пункта, отсутствовавших у Кортеля: бронзовое пресс-папье в форме статуэтки Будды и папка с записками инженера Болеслава Бильского.

Пресс-папье лежало всегда на столе в кабинете; вероятнее всего, убийца именно им нанес смертельный удар, а потом забрал с собой или где-то спрятал. Сообщение же о каких-то записках было для Кортеля настоящей неожиданностью.

— Где находились эти записки?

— В ящике письменного стола, — ответил Ладынь. — Я их получил утром, в день отъезда.

— Каково содержание записок?

— Понятия не имею, — буркнул инженер.

— То есть как?

Ладынь объяснил. Инженер Болеслав Бильский умер восемь лет назад. Он был талантливым химиком, руководителем института, который теперь возглавляет он, Ладынь. Вдова Бильского, женщина уже пожилая и болезненная, уехала недавно на постоянное местожительство к своей сестре во Францию. Перед отъездом она передала Ладыню бумаги своего покойного мужа, которые ей были абсолютно не нужны. Какие-то заметки, старые проекты, воспоминания…

— Могло там быть что-то интересное? — спросил Кортель. — К примеру, проекты изобретений, секретная информация…

— Шутите! — Ладынь махнул рукой. — Спустя восемь лет? Впрочем, Бильский был педантом, он ничего секретного никогда не брал домой. А предварительные расчеты? Вы же знаете, как быстро сейчас развивается химия…

«Между прочим, Болеслав Окольский интересовался химией, — подумал Кортель. — Ящик стола был открыт. Может, это он взял записки… и пресс-папье?»

— Когда вдова Бильского вручила вам эти документы?

— Я же сказал, утром в день отъезда.

— Кто-нибудь при этом присутствовал?

— Моя секретарша. Это было на работе. Я положил папку в портфель и поехал домой. Я торопился — не знал еще, во сколько отлетает самолет.

— Зельская знала Бильского?

— Нет, откуда… Зося работает у нас только три года.

— Что вы можете о ней сказать?

— О ком? О Зосе? Чудесная девушка. Трудолюбивая, честная, скромная… Все мне завидуют, что у меня такая секретарша.

— Как вы думаете, не могли ее интересовать бумаги Бильского?

— Вы в чем-то подозреваете Зосю? Пан инспектор… — Он внезапно замолчал, пальцы еще быстрее забарабанили по столу.

— А кого, по-вашему, они могли заинтересовать?

— Не знаю, — сказал он тихо. — Я, право, не знаю…

Кортель решил допросить жену Ладыня, но, разумеется, на следующий день.

Каждую минуту, даже во время разговора с Ладынем, он поглядывал на часы. Как долго еще? Время, отделявшее его от встречи с Басей, сокращалось неимоверно медленно; Кортель вышел из комендатуры раньше обычного, около шести, и вопреки своей привычке взял такси. На перекрестке улиц Королевской и Маршалковской, как всегда, была пробка.

— Вот видите, — нравоучительно начал водитель, — что стоит наша милиция… Ловит нарушителей, а на таком перекрестке никого!.. Даже светофор барахлит…

Кортель в ответ что-то проворчал, у него не было никакого настроения разговаривать. Шеф был явно недоволен результатами расследования. Допросы Желтого Тадека и Циклона не дали никаких дополнительных улик, а Болеслав Окольский как в воду канул. На специальном совещании было решено установить наблюдение за Зосей Зельской и Золотой Аней, а также за родителями Окольского. Докладывая шефу о результатах расследования, Кортель говорил, что убийство, вероятнее всего, совершил Окольский. «Я говорю „вероятнее всего“, — продолжал Кортель, — потому что дело оказалось значительно сложнее. Почему родственники Вашко ничего не говорят о Пущаке? Кто взял записки Бильского из стола Ладыня? Если убийца Окольский, то это он выкрал записки покойного инженера. И, если верить показаниям Циклона и Желтого Тадека, Болек нанес смертельный удар сразу, когда вбежал в кабинет, потому что Казимира уже была там. Прошло несколько секунд, и в кабинет вбежал один из двоих: Циклон или Тадек — это нельзя еще с полной уверенностью утверждать, а Окольский убежал. Значит, у него не было времени рыться в столе инженера. Почему, наконец, Казимира лежала между рабочим столом и дверью, а все указывает на то, что убийца находился в глубине комнаты? Только показания Болека могут внести ясность в показания его сообщников…»

Майор прервал размышления Кортеля, сказав, что сначала Окольского надо поймать. Он долго и нудно говорил о черепашьих темпах следствия, о неизобретательности в их деле. «Мы любим строить гипотезы и не любим действовать», — это уже относилось к самому Кортелю.

После совещания у майора позвонил Беганьский, и Кортель тотчас же выпалил ему, что этого психа магистра могла допросить и районная милиция, а значит, в его выезде не было необходимости. Репка — обычный маньяк… А может, Главная комендатура уже знала заранее, чего стоят показания магистра, и его, Кортеля, послали подумать кое о чем?…

Беганьский молчал. И когда инспектор закончил свою тираду, спросил:

— Надо ли полагать, что тебя это дело уже не интересует?

— Интересует! — крикнул Кортель. — Интересует! — И бросил трубку.

Вспоминая эти подробности, Кортель не заметил, как они выехали на Познаньскую улицу, где снова была пробка. К тому же улицу перегородил самосвал, выли клаксоны, а два милиционера безуспешно пытались навести порядок.

— Когда наконец закончат эту стройку? — нервничал таксист. — Вы, наверное, знаете, что здесь строят?

Кортель не знал. Когда-то он смотрел план, но сейчас ничего не мог вспомнить. Зато хорошо помнил, как выглядел этот перекресток двадцать пять лет назад. Обугленные скелеты домов и глухая стена, запирающая Аллеи Уяздовские у нынешнего здания центральной сберкассы.

— Приехали, пан начальник, — сказал таксист.

Кортель расплатился.

Бася открыла дверь. В прихожей на вешалке он увидел мужской плащ и шляпу.

— Я думал, что будем одни, — тихо сказал Кортель.

— Будем, — прошептала Бася. — У меня инженер Рыдзевский.

— Ты его знаешь?

Она открыла дверь в комнату. За низким продолговатым столиком сидел Рыдзевский. Одет он был гораздо приличнее, чем на работе, когда Кортель увидел его впервые. Правда, галстук, плохо завязанный, никак не шел ни к рубашке, ни к пиджаку в клетку.

— Вы знакомы? — спросила Бася.

— Знакомы, — пробурчал Кортель.

— Кофе или чаю?

Кортель попросил кофе. Бася исчезла в маленькой кухоньке, и Кортель сел на низкий неудобный стульчик. Все в комнате Баси было миниатюрным и изящным, но, как говорил инспектор, непрактичным. Квартира должна быть прежде всего удобной, толковал он ей. Взять, например, кресло: пусть оно будет одно, но большое и мягкое, чтобы можно было подремать над книжкой. «У тебя будет такое кресло», — смеялась она в ответ.

— Пан инспектор, наверное, не ожидал меня здесь увидеть, — начал инженер.

— Нет, — сознался Кортель.

— Я познакомился с Барбарой три года назад, — продолжал Рыдзевский, — когда Зося, то есть Зося Зельская, только начала у нас работать. А сегодня утром я позвонил Барбаре и попросил разрешения поговорить о деле, очень для меня важном. Барбара была так любезна, что разрешила мне нанести ей визит.

Инспектор молчал.

Бася разлила кофе. Она всегда делала это с удовольствием. Кортель залпом выпил полчашки.

— Не пей так жадно, — шепнула она ему на ухо, — это без пользы.

— Я уже объяснил Барбаре, — Рыдзевский говорил с трудом, будто каждое слово причиняло ему боль, — цель моего визита. К сожалению, у меня сложилось впечатление, что я не смог убедить Барбару. Может быть, вы, пан инспектор, — инженер вымученно улыбнулся, — сумеете мне помочь?…

Бася села на низкий стульчик: мини-юбка так высоко открывала ее ноги, что Кортель отвел взгляд.

— Я хотела бы помочь, — сказала она беззаботно, — но боюсь, пан инженер, дело уже проиграно…

— Какое дело? — спросил Кортель.

— Речь идет о Зосе, о Зосе Зельской, — поспешно ответил инженер. — Видите ли, я не делал из этого тайны: я эту девушку люблю. Да, да! — С каждым словом он говорил, все более распаляясь. — Я знаю, что выгляжу не слишком эффектным для такой молодой девушки, но ведь были же недели, даже месяцы… Впрочем, дело не в этом… Я упрям и буду бороться за Зосю так долго, пока не потеряю надежды, и даже тогда, когда ее утрачу. Я кажусь вам смешным? Потому что старше ее? Что уже не принадлежу к молодежи?

Кортелю он не казался смешным, напротив — инспектор почувствовал к Рыдзевскому что-то вроде симпатии.

— Однако речь сейчас идет не обо мне. Я думаю о ней. Я знаю, что ее допрашивали. Знаю также, что парень, которого она любит, во что я, впрочем, не верю, убийца…

— Нет, он не убийца, — сказала Бася. — Его несправедливо подозревают.

— Откуда вы все это знаете, пан инженер? — спросил Кортель. — От Зельской?

— Нет, — тихо ответил он. — Она мне говорила только, что ее допрашивали.

— Тогда откуда же?

— Я когда-то видел их вместе. Раза два. Потом увидел его фотографию в газете.

— Вы должны были нам об этом сообщить.

— Я не мог, пан инспектор, вы же понимаете…

— Естественно, не мог… — вмешалась Бася, принимая сторону инженера.

— Она постоянно о нем думает, — продолжал Рыдзевский. — Верит в его невиновность. Боится за него.

— Верно, — подтвердил Кортель. — Так вы полагаете, что она его прячет?

— Ты шутишь! — Бася резко встала со своего стульчика.

— Она честная девушка, — сказал Рыдзевский. — Ей органически несвойственно делать что-либо плохое. Знаете, как это бывает: мы каждый день слышим и читаем о преступлениях, но сколько среди нас найдется таких, которые поверят, что кто-то близкий, знакомый мог бы совершить убийство? Я боюсь, что, если бы этот человек, этот Окольский — его фамилию он произнес с ненавистью, — пришел к ней, она бы помогла ему. Подвергая себя риску, рискуя жизнью…

— Она любит его, — сказала Бася.

— Любит, любит… — прошептал Рыдзевский. — Ложь! Нельзя любить убийцу!

— К сожалению, можно. Но Болек не убивал.

— Она внушила вам. И себе внушила, чтобы как-то оправдать свою любовь. Он испорченный, честолюбивый парень, цинично использующий доверие девушки…

— Но ведь вы даже незнакомы с ним!

— Нет, — холодно произнес Рыдзевский, — незнаком. Но я собирал о нем информацию.

Теперь удивился Кортель.

— Зачем?

— Я хотел знать, кто мой соперник. Бася, — он снова обратился к ней, — постарайтесь объяснить Зосе… Должна же она понять…

— Что понять? — спросила Бася. — Что ей с вами было бы удобней? Такие вещи не поддаются холодному расчету. Но я хочу вам посоветовать только одно: если вы хотите сохранить дружбу с Зосей, никогда не называйте Болека убийцей. Она этому никогда не поверит. И я тоже, — добавила она с чувством.

— Прекрасно, — сказал Кортель, обращаясь к Басе. — Но ты, Бася, забываешь, что так или иначе Окольский преступник, и твоим долгом как приятельницы Зельской было бы, пожалуй, предостеречь ее, что каждая попытка оказания ему помощи или установления контакта…

— Боже! — воскликнула она. — Ты и впрямь ни на гран не веришь в женскую интуицию! Болек не мог убить!

— Это почему же? — казалось, что до Баси не доходит то, что он говорит. — Это почему же он не мог убить? Я разыскиваю его и подозреваю, что твоя приятельница знает…

— Ничего она не знает! — быстро ответила Бася. — Вы тоже уверены в этом? — обратилась она к Рыдзевскому.

Инженер молчал. Он отодвинул кофе и сказал, что ему пора идти. Выглядел он усталым и удрученным.

— Я убедительно прошу вас, — сказал он, целуя на прощание руку Басе, — никому не говорить о сегодняшнем разговоре. Я не хотел бы, чтобы Зося узнала…

Бася и Кортель остались одни. Он ходил по комнате, как по тюремной камере, цепляясь за мебель.

— Так о чем ты хотела со мной поговорить, Бася?

Бася подошла к нему.

— Почему ты вдруг стал чужим?

— Это не я, а ты. Мы должны друг другу доверять, если хотим быть вместе.

— Ты мне не доверяешь? — спросила она.

— Теперь уже нет.

— Да… — сказала Бася, садясь на диван. — Ты что, всегда бываешь милиционером?

— Что за вопрос, Бася?

— Ты никогда не забываешь своих обязанностей. Даже когда со мной…

— О чем все-таки ты хотела поговорить?

Она вздохнула.

— О Зосе. Кто-то за ней ходит, следит за каждым ее шагом.

Кортель подумал, что его ребята не очень чисто работают.

— Что же она заметила? — спросил он.

— Какого-то мужчину. Несколько раз, садясь в такси, она замечала, как он берет следующее и едет за ней. Может, это давно длится, но она только позавчера заметила.

— Смогла бы она его узнать?

— Едва ли… Видела она его вечером, да и то издалека. Говорит, высокий, худой…

— Скажи, Бася, это Зося тебя просила поговорить со мной?

— Нет, нет… Упаси боже!

— Даже так?… — Он подошел к Басе и положил ей на плечи руки и тут же почувствовал частое дыхание девушки. — Послушай, Бася, прекратим, пока не поздно, эту игру. Ведь ты же вставляешь нам палки в колеса… — Кортель подчеркнул слово «нам». — Ну, что ты знаешь?

Она молчала.

— Тогда я скажу тебе сам: Зося прячет Болека. Она поверила ему и боится, что если мы теперь арестуем его и он предстанет перед судом, то будет осужден за убийство, которого не совершал. Каждый получает то, что заслужил.

Бася торопливо полезла в сумочку и поднесла к глазам платочек.

— Почему ты плачешь?

Она посмотрела на него уже сухими глазами.

— Плачу? Тебе показалось. Ты ничего но понимаешь, Станислав! — воскликнула она. — Или притворяешься! Ты на самом деле веришь, что на свете всегда побеждает справедливость? Как в приключенческом романе! Невиновный не будет наказан! Что ты сделаешь, если схватишь этого парня? Отдашь его прокурору, да? А прокурор? У него все доказательства, показания тех двоих… ты ведь сам говорил. Он напишет обвинительный акт. И Болек получит пятнадцать-двадцать лет. Что касается смертного приговора, то у суда всегда остаются какие-то сомнения… Те двое до прихода Болека не входили в кабинет.

— Откуда ты все знаешь?

— Знаю.

— От Зоси, конечно. Окольский ей рассказывал.

— Ты угадал, от Зоси. А сделал ли ты что-нибудь, чтобы найти убийцу? И вообще, ты мог хотя бы предположить, что девушку убил кто-то другой?…

Кортель молчал.

— Ты ничего не сделал! Ты думаешь только об одном: как бы схватить третьего грабителя…

— Почему тебя это так волнует?

— Странные слова! Да он же парень моей подруги! И не просто парень! Я знаю его. А кроме тебя и Зоси, у меня нет более близких людей.

Она умолкла.

— И поэтому ты решила ей помочь. — Кортель взял ее за руку. — Расскажи мне все.

— Тебе или сотруднику городской комендатуры?

Он пожал плечами.

— Это одно и то же.

— Если я когда-нибудь стану твоей женой, ты будешь рассказывать мне все?

— Это будет зависеть от тебя.

— Почему?

— От того, что ты мне сегодня расскажешь.

Она встала около окна спиной к нему. Уже темнело, на фоне неба мерцали первые неоновые лампы.

— Трудно мне, — тихо сказала Бася, — и очень грустно…

— Доверься мне, — повторил он.

Она внезапно повернулась.

— Мне нечего тебе сказать, любимый. Во всяком случае, не в этом дело.

IX

Почему именно ему, Станиславу Кортелю, не везет? Отчего не встретилась ему такая девушка, как Мария? Но что делать? Отречься от Баси? Кортель чувствовал, что этого он не сможет сделать. Ушел от нее, даже не попрощался. Смешон, как обиженный мальчишка. Она проводила его до дверей и встала на пороге, ожидая, что он посмотрит на нее. Кортель не оглянулся.

Заходя в кафе, он увидел в зеркале свое отражение. На него смотрел среднего роста мужчина, несколько сутуловатый, в мешковатом костюме. Любовник-герой! Как он мог поверить, что она любит его? А может, все-таки любит?… Сказала бы тогда правду. А она… Да, он должен использовать полученную от нее информацию. Так и подумал: «полученную информацию». Он стал смотреть на Басю так, как будто она была каким образом связана с этим делом. Подозреваемая? Сообщница? Ерунда, конечно, просто-напросто взбалмошная девчонка. Однако доложить шефу о разговоре с Басей с Рыдзевским необходимо. А может, не надо?

Утром Кортель составил рапорт для шефа. Майор был не в настроении, сидел неподвижно за столом, и его круглое, даже чуть толстощекое лицо доброго парня приняло строгое выражение. Кортель многое собирался ему сказать. Наблюдение за Зосей Зельской и Золотой Аней не давало никаких результатов. Рапорты осведомителей также были «пустыми». Они перетрясли все злачные места, квартиры всех друзей Окольского, но безуспешно.

— Вы пошли плохой дорожкой, — сyxo констатировал майор. — Зря тратите время своих сотрудников.

— Зося Зельская знает, где прячется Окольский.

— Откуда такая уверенность?

— Знает, — повторил Кортель.

— Интуиция? — Майор не улыбался, потому что улыбка сразу же придавала его лицу привычное добродушие. — Попробуй из нее что-нибудь выжать.

— Я пытался.

— Ну хорошо. Я допрошу ее лично. Думаю, что Окольский спрятался где-то в провинции.

— Я думаю, что он в Варшаве, — возразил Кортель.

— Думаю, думаю… — вспылил майор, — а меня сегодня вызывают в Главную комендатуру, что я сообщу им?

— А разве у них нет дел, которые тянутся месяцами?

— Есть. А что из этого? — бросил он резко. Кортель ничего не ответил.

Он знал уже, что должен делать, но об этом пока не собирался говорить майору.

— Я полагаю, что в следствие необходимо ввести новую версию.

— А именно?

— Предположить, что убил кто-то другой, не Окольский, — все же сказал он.

— Час от часу не легче! — Глаза шефа потемнели. — Ты хочешь всем все запутать? Соболь многократно допрашивал Циклона и Желтого Тадека. Разве ты не читал протоколы? Хотя у нас бывает и так, — добавил он, — левая рука не знает, что делает правая. Не подлежит никакому сомнению, что Окольский первым вошел в кабинет. Впрочем, ты ведь разговаривал с Зельской. Она тоже подтвердила это со слов Окольского. Он не сознался только в убийстве, Что же, по-твоему, еще может входить в расчет?

— Пущак — водитель частного такси… — начал Кортель.

— Мы уже рассматривали эту возможность, слишком маловероятно, хотя… не лишено логики. Однако никто не знал, что у Пущака с девушкой свидание. Зачем бы ему тогда возвращаться на виллу?

— Допустим, что забыл убрать орудие убийства и отпечатки пальцев. Теперь об этом знают все.

— Ну и что? Положим, он приходит, видит следы ограбления, понимает, что подозрение в убийстве падет на грабителей, и вызывает милицию? Зачем?

— Чтобы отвести подозрение от себя. Он, это же ясно, рассуждает, как и мы…

— Ужасно смекалистый тип. И хладнокровный. Знаешь, что скажет прокурор, если ему предложить обвинение, которое опирается на такое рассуждение?

— Знаю. Я же не утверждаю, что совершил убийство именно он, Пущак.

— Тогда кто?

— Понятия не имею. Я предлагаю версию, что это мог сделать кто-то другой, необязательно Окольский. Например, Ладынь…

— Глупости!

— …инженер боится жены, а девушка его шантажирует…

— Беллетристика! По такому поводу не убивают. Скорее больше платят.

— Тогда двоюродный брат убитой — Альфред Вашко.

— Ни мотивов, ни доказательств.

— Может, кто-нибудь еще, скажем тот, кто забрал из стола Ладыня записки этого инженера… как же его звали… Бильского.

— Взять записки мог и Окольский. Послушай, Кортель, многовато в этих рассуждениях странных стечений обстоятельств. Не достаточно ли того, что приходят грабители, а за ними — Пущак. А ты еще предполагаешь, что кто-то побывал перед грабителями…

— А как объяснить результат экспертизы? Удар нанес убийца, стоящий у стола; Казимира Вашко лежала между столом и дверью…

— Знаю, — сказал майор, — это твой самый серьезный аргумент. Однако это вовсе не значит, что убийца был уже в кабинете, когда вошла девушка. Можно представить себе другую ситуацию: грабители вырезают форточку и проникают в зал. Напуганная девушка бежит наверх. Она видит, как они очищают первый этаж. Парализованная страхом, неспособная что-либо предпринять, она сжалась в комок в темном коридоре наверху… Слышит шаги по лестнице. Бежит в кабинет, вспоминает о балконе, но не в силах даже раздвинуть портьеру. В это время появляется Окольский, встает у стола. Тогда она меняет намерение, хочет убежать через коридор, и тут он ее убивает… Все это длится несколько секунд…

— Правдоподобно, — замечает Кортель, — но тогда как объяснить, почему в кабинете горел свет? И Циклон и Желтый Тадек утверждают единодушно, что сначала увидели лампу на столе.

— Ее мог включить Окольский. Вошел, зажег и только тогда увидел девушку, стоящую посреди комнаты…

— А если оспорить показания Циклона и Тадека? Можно представить, что один из них был первым наверху, потом оба решили свалить всю вину на Окольского.

— Не понимаю, почему ты выискиваешь всевозможные аргументы в пользу Окольского? Ты же хорошо знаешь, что Циклон и Тадек не врут. Впрочем, это же подтвердила и сама Зельская. Ты и в самом деле веришь, что Окольский не убивал?

Кортель сказал майору, что вера здесь ни при чем. Разумеется, он будет искать Окольского. Допросит еще раз Зельскую и, пожалуй, Золотую Аню.

Когда он вышел из кабинета, ему в голову пришла мысль, что он действительно в первый раз «осложнял» дело вопреки своему желанию. В сущности, майор прав: нет ни одного доказательства того, что до Окольского кто-либо побывал в кабинете Ладыня. Никто иной не мог убить, только этот парень, Окольский, которого скорее всего прячет Зося Зельская.

Он уже знал, что должен делать, но в тот день не нашел ни минуты свободного времени, чтобы начать осуществление своего плана… Сначала он нанес визит жене Ладыня; день был чудесный, и он после разговора с майором захотел хотя бы на час исчезнуть из комендатуры. Расторопная, несколько рыхлая блондинка приняла его с явным и неожиданным удовлетворением.

— Я знала, что вы придете, — сказала она. — Я хотела пойти к вам с мужем, но он заупрямился, сказал, что сам… Нашли уже убийцу?

— Нет.

Она предложила кофе. На первом этаже был наведен уже идеальный порядок, и Кортель подумал, что вопреки сплетням соседки жена Ладыня умеет неплохо заниматься домом.

— У меня испорчен отпуск, да что поделаешь… Итак, жду ваших вопросов. — И она подвинула к нему вазочку с печеньем.

— Верно ли то, что ваш муж возвращался в день отлета из аэропорта домой? Во сколько это было?

Она вдруг рассмеялась.

— Уж не подозреваете ли вы моего Эдварда? Слово чести — он совершенно не способен к убийству молоденьких девушек…

— Я ни в чем его не подозреваю. Дело в том, что мы арестовали грабителей, которые дали показания, а теперь мне необходимо кое-что уточнить.

— Хорошо, хорошо… Эдвард был здесь около восьми. Забыл портфель. Он всегда что-нибудь забывает.

— И возвратился в аэропорт около девяти…

— Кажется, хотя я не посмотрела на часы. Я встретила приятельницу, и мы пили кофе наверху. Эдвард пришел за мной только тогда, когда объявили посадку на самолет.

«Для чего она все это говорит? — подумал Кортель. — Как будто хочет лишить своего мужа всякого алиби».

А жена Ладыня тем временем говорила дальше:

— Около девяти Эдвард появился в кафе в обществе Рыдзевского. Рыдзевский попрощался, а Эдвард исчез, наверное, флиртовал с девчонками из обслуживания. Крест господний, — вздохнула она, но получилось не очень трагично. Она замолчала, но тут же снова разразилась смехом. — Я страстная читательница криминальных романов, пан инспектор, так что знаю, что вы подумали… Что у мужа нет алиби… Ну и что из этого? Вы и так все без моей помощи установите, но ведь никто не станет всерьез подозревать моего мужа в убийстве бедной девушки. — Она вдруг стала серьезной. — Жаль мне ее, право, жаль… Мой смех, вы меня извините, только самозащита. Нелегко забыть, что она умерла в моем доме. Девушка была очень хороша собой… Нравилась Эдварду, но ему нравятся все молоденькие девушки… Я никогда не смотрю на это серьезно. Мой муж совершенно иного типа человек, чем Рыдзевский, с которым вы уже знакомы. Рыдзевский всегда серьезен и потому всегда несчастен. Эдвард же не умеет быть несчастным.

— Часто ли приходил к вам Рыдзевский?

— Не очень. Он необщительный. Ему давно пора жениться, да вот влюблен безответно…

— В женщину моложе его на много лет…

— Да, — сказала жена Ладыня, — это редко заканчивается хорошо. Видите ли, Зося прекрасная девушка, но никого нельзя заставить любить насильно. Не стоит даже пытаться…

— Вы хорошо знаете Зельскую?

— Она моя подруга. Мое правило, — она горько улыбнулась, — дружить с хорошенькой секретаршей мужа. Поначалу я только присматривалась к ней, а потом полюбила на самом деле. Именно о ней я хотела поговорить с вами… Вы ведь ищете ее парня?…

— Вы знаете?

— Конечно. Зося мне все рассказала.

«Еще одна, — подумал Кортель, — настоящий женский заговор!»

— Этот парень легкомысленный и глупый. Строгое наказание исправит его, но я верю в чутье Зоси и ее ум: он не убивал. А впрочем, я его тоже знаю.

— Вы его знаете?

— Да, Зося как-то представила мне его в кафе. Он произвел на меня очень хорошее впечатление: чувствительный, нервный, вероятно, несчастливый…

Кортель постепенно терял терпение.

— Тогда скажите Зельской, что укрывание или попытка установить контакт с преступником может окончиться для нее весьма печально… Она должна искренне признаться.

— Какие вы все-таки, мужчины, примитивные! Прошу прощения. Прежде всего надо отыскать настоящего убийцу.

— Но если убийца не Окольский, то кто же? Может быть, ваш муж? — бросил он резко.

— Нет, кто-то другой. — Она подошла к окну и встала к нему спиной, как прошлый раз Бася. — Вы слепы, — сказала она наконец, — совершенно слепы…

На вопрос, как это понимать — «вы слепы», она пожала плечами.

— Может быть, вы кого-нибудь подозреваете?

— Это вы должны кого-то подозревать. Выпьете еще кофе?

Кортель отказался. Он возвращался в комендатуру в плохом настроении. Неужели что-то существенное проглядел? На каком основании три женщины, ибо их было уже три, свято верили в невиновность скрывающегося Окольского?

В комендатуре его ждали двое: молодая женщина в мини, которую он никогда не видел, и инженер Ладынь. Первым он пригласил Ладыня. Инженер поставил на пол рядом со стулом красивый желтый кожаный портфель. На сей раз Ладынь был более спокоен, чем в их первую встречу, говорил свободней, с заметным раздумьем.

— Представьте себе, я нашел бумаги Бильского!

— Где?

— У меня на работе, в ящике письменного стола.

— Значит, вы их не брали с собой домой, а оставили на работе. Следовательно, их не украли.

Ладынь долго молчал.

— Это можно было предположить. Я ужасно рассеян. Но я был убежден, что, когда Бильская вышла, я положил бумаги в портфель и унес домой. Потом их положил в ящик письменного стола, а в портфель сунул книги, нужные мне в Венгрии… Я убежден, что именно так все было… А вообще, я мог ошибиться… Скажите, пожалуйста, насколько обманчива человеческая память.

— Значит, вы приезжали из аэропорта за портфелем?

— Да. Он очень удобен. Мне его подарили в Бельгии, там проводилась научная конференция. Мы были с Рыдзевским. — Он вдруг открыл портфель, показывая, насколько он вместителен, сколько там всяких отделений, закрывающихся на «молнии». — А вот и папка с бумагами. Я полагал, что вы захотите сами взглянуть.

— Да. Вы просматривали эти бумаги?

— Просматривал, — сразу ответил Ладынь, — и… — он вдруг понизил голос, — и рад.

— Отчего?

— Видите ли, я рассуждал так: если эти бумаги исчезли, то есть если их кто-то украл, то последний может найти в них нечто такое, публикация чего причинила бы ущерб…

— Не могли бы вы конкретнее? Кому?

Ладынь был явно недоволен собой.

— Оказалось, — неохотно подтвердил он, — что в бумагах Бильского ничего такого не было, мои подозрения были совершенно лишены оснований и обижали…

— Кого?

— Я не хотел бы об этом говорить. Однако, если вы настаиваете, я просил бы, чтобы это осталось между нами. Мой друг, как вы уже знаете, инженер Рыдзевский, изобрел материал, известный под названием «соляр». Это очень выгодный современный материал… дело не в технических достоинствах. Открытие было сделано через несколько месяцев после смерти Бильского, и ходила даже сплетня, что это был замысел Бильского… Впрочем, Рыдзевский был самым близким к нему сотрудником и его ассистентом… Так что сплетня полностью лишена оснований… В бумагах Бильского нет на этот счет ни одной заметки…

— А может, ее кто-то изъял? — Кортель вдруг почувствовал, что задал лишний вопрос.

Ладынь улыбнулся.

— Бильский был жутким педантом, пан инспектор. Его записки тщательно пронумерованы, впрочем, вы сами увидите. Они, оказывается, преспокойненько лежали в моем столе.

— Кому вы оставляли ключ от стола?

— Секретарю, конечно… Зельской.

— И она и Рыдзевский знали о существовании записок Бильского?

— Да… Я ведь сказал.

Кортель осторожно открыл папку. Надо будет переслать на экспертизу. Ладынь уверен, что забирал бумаги домой, а обнаружил их на работе… Прежде он был уверен… Теперь готов допустить, что он ошибся… Если кто-то выкрал бумаги из домашнего кабинета инженера и отнес их потом в рабочий кабинет, то он рассчитывал, видимо, на рассеянность руководителя института. Вероятно, документы просматривались в перчатках. И к этому причастными могут быть только два лица: Рыдзевский и Зельская… А может, есть и третье: тот, кто мог быть на вилле перед грабителями… Да, но нет ни одного доказательства, что документы были украдены… Может, Ладынь действительно ошибся и оставил их на работе? Тогда зачем он рассказал всю эту историю с Рыдзевским? Он мог бы оставить при себе свои подозрения. Значит, ему для чего-то нужно было рассказать. Кортель почувствовал вдруг ничем не объяснимую неприязнь к Ладыню. Рыдзевский казался ему более симпатичным, чем шеф института.

— Скажите, не было ли в записках Бильского чего-то такого, что могло быть интересным другим лицам?

— Ничего не было, — убежденно заявил Ладынь.

— Никаких мыслей, ценных предложений, выгодных иностранным фирмам?

— Шутите, пан инспектор. Тут даже не о чем говорить.

А может, Ладынь сам придумал исчезновение документов? Но зачем? Чтобы иметь возможность уничтожить их потом, после просмотра, если бы это было необходимо по какой-то причине?… Кортель посчитал эту мысль маловероятной.

— Проявлял ли Рыдзевский какой-либо интерес к запискам Бильского?

— Даже не спрашивал…

В кабинете становилось все жарче. Когда Кортель открыл дверь, из коридора пахнула волна свежего воздуха.

— Я полагаю, что мы еще встретимся, — сказал он на прощание Ладыню и жестом пригласил войти ожидавшую его женщину.

Она была не слишком хороша собой: продолговатое лицо с мужскими чертами, грубая линия губ, накрашенных яркой помадой. Женщина села на стул и тут же достала сигареты.

— Я очень долго ждала, — сказала она. — Я жена Антони Пущака, водителя такси. Не знала, что здесь так долго ждут…

Кортель вспомнил ту девушку, Казимиру Вашко, и подумал, что жена Пущака не имела бы рядом с нею никаких шансов… если бы не деньги отца…

— Я вас слушаю.

Пани Пущак погасила сигарету.

— Извините меня, но дело касается анонимки, — начала она довольно спокойно и внезапно разразилась потоком слов: что она, конечно, любит своего мужа, но жить с ним не будет, если он ее обманывает или если у него руки запятнаны кровью. А деньги… Она не хотела верить отцу, что Антони женится на ней только ради денег, но теперь она все сама видит… Сегодня утром он забрал их общую сберкнижку, хотя они решили, что каждой копейкой будут распоряжаться вместе.

— Я знаю, что я некрасива, — сказала она вдруг спокойней, — а неинтересные девушки не могут слишком много требовать от жизни…

— Может быть, вы начнете все по порядку?

А порядка-то, по словам пани Пущак, никакого нет. Еще перед свадьбой она догадывалась, что Антони ходит с другой девушкой, даже видела его как-то с ней в кафе, но надеялась, что это пройдет. Мать учила ее терпению. «С мужчинами насильно нельзя, моя дорогая». А таксиста вообще не проследишь: у него нет четкого графика работы, всегда может сказать, что ездил далеко. В последнее время он был очень беспокойным, нервным… Вчера он кончил работу в одиннадцать, а когда лег спать, она проверила его карманы.

— Это надо делать, пан инспектор, — заявила она. — И то, что я нашла… — Пани Пущак открыла сумочку и протянула Кортелю серый конверт без адреса.

— Что это?

— Взгляните, пожалуйста, что в нем… может, я и не пришла бы к вам. если бы он не забрал сберкнижку. Он хочет заплатить.

Кортель вытащил из конверта листок бумаги, на котором были наклеены буквы, вырезанные из газет. Прочитал:

«Если ты не хочешь, чтобы милиция и твоя жена узнали, что ты убил свою любовницу, оставь завтра, в среду, в 23.30 пятнадцать тысяч злотых в телефонной будке на углу улиц Черняковской и Снегоцкой. Деньги положи в телефонную книжку и уезжай. Если не сделаешь так, ты знаешь, что тебя ждет…»

— Пан инспектор, он не убивал, — неожиданно зашептала она. — Это вранье. — В ее глазах стояли слезы. — Зачем он хочет платить? Я думала: не пойду… думала… поговорю с ним, но я боюсь… Человек никогда не знает, с кем в действительности имеет дело.

— Вы правы, — сказал Кортель и посмотрел на часы.

Было решено не вызывать Пущака в комендатуру, поскольку шантажист или шантажисты, вероятнее всего, следят за водителем.

Но кто автор анонимки? Свидетель событий на Каневской, о котором до сих пор ничего не знают? Скрывающийся Окольский? Неужели Пущак на самом деле собирался платить? Если это так, тогда он врал на первом допросе.

Опермашины без труда установили местопребывание такси за номером 243. Пущак был на стоянке перед Гданьским вокзалом. Туда выехал Людек и в качестве пассажира попросил отвезти его на тихую и спокойную улицу Прухника. По дороге он установил, что за такси Пущака наблюдения не ведется. На улице Прухника уже стоял Кортель. Инспектор сел рядом с водителем. Пущак сразу не узнал его и, лишь когда остановились на углу Столечной, внимательно посмотрел на нового пассажира.

— Пан капитан?! — удивился он.

— Поезжайте в сторону Белян, — приказал Кортель. — По дороге побеседуем.

Пущак сразу сознался в получении анонимки.

— Ей-богу, пан капитан, — шептал он, — сегодня хотел бежать в милицию, искал в карманах эту записку и не нашел. Да все равно жизни не будет, моя Янка не дает мне покоя…

— Не выдумывайте, Пущак, вы взяли из дома сберкнижку…

— Да, — ответил он.

Они поехали в сторону белянского леса и остановились на участке в конце дороги. По Висле плыл пароход, набитый пассажирами.

— Покажите эту книжечку.

Водитель сидел неподвижно, держась руками за баранку.

— Нечего смотреть, пан капитан, сегодня утром я снял пятнадцать тысяч.

— Почему вы хотели заплатить?

Пущак внезапно взорвался:

— А что мне оставалось делать?! Вас я не боялся, но ее, мою жену… Если бы он написал ей, вы сами понимаете…

— Она и так знала…

— Ничего не знала… Она просто ревнива как черт. Постоянно меня подозревает, что я ей изменяю. Если бы я знал, выбросил…

— Надо было так и сделать, — сухо сказал Кортель. — Может, Казимира Вашко и жила бы еще.

Пущак взглянул на инспектора с испугом.

— Пан капитан, я не виноват! Я ничего не сделал…

— В тот день, когда вы пошли на виллу Ладыня, что сказали жене?

— Что сегодня работаю в ночь.

— Она поверила вам?

— Она мне никогда не верит.

— Где вы поставили автомобиль?

— На площади Инвалидов. Я не хотел подъезжать к чужому дому.

— Не хотели, чтобы вас заметили, — сказал Кортель.

— Я ничего не сделал… Это все через Янку… Она уже несколько раз ездила по городу и искала мое такси. Проверяла, не пошел ли я к девке…

«Она могла и в тот день следить за Пущаком, — подумал Кортель. — А потом… Нет, скорее раньше…»

— Как вы получили анонимку?

— Я нашел ее вчера утром, когда открыл дверцу машины. Она лежала на моем сиденье. Я держу автомобиль около дома.

— Значит, кто-то ночью залез в автомобиль?

— Наверное, кто-то открыл ветровое стекло, — сказал Пущак. — Но я ничего не заметил. Никакого повреждения. Профессиональная работа… — Он умолк, а затем, не глядя на Кортеля, спросил: — Что же мне делать, пан капитан?

— Следуйте точно моей инструкции…

X

На перекрестке улиц Черняковской и Снегоцкой часто можно видеть подвыпивших гуляк. Ночью, когда уже нет сил добраться домой, они направляются к парку культуры и засыпают там на лавочках или попросту в кустах. Время от времени фары милицейских машин находят их в темноте, но милиция бывает здесь редко, и пьяницы безмятежно спят, не опасаясь вытрезвителей.

В ту ночь, где-то в четверть двенадцатого, двое подгулявших молодых людей, с трудом сохраняя равновесие и лихо напевая песенку о швейцаре и седых волосах, дотащились до угла улицы Снегоцкой и остановились у витрины водочного магазина. Им нужна была хотя бы четвертинка. Они пытались сломать засов на дверях и решетку. Наконец один из них сел на тротуар, заявив, что отсюда никуда не пойдет. Другой кое-как поднял его, пытаясь оттащить в глубь улицы Черняковской. Вдоль тротуара на Снегоцкой, как обычно, стояли автомобили. Парень, который, казалось, несколько лучше держался на ногах, заглянул через стекло внутрь польского «фиата» и даже проверил, не забыл ли случайно владелец запереть двери…

Время подходило к половине двенадцатого. Кортель, спрятавшись в кустах, откуда насквозь просматривалась Снегоцкая улица, с улыбкой наблюдал за этой сценой. На ближайшей лавочке дремали двое мужчин в рабочих комбинезонах.

Вдали он увидел приближающийся свет фар. Такси притормозило на углу Снегоцкой. Водитель хлопнул дверцей и вошел в телефонную будку. Взял трубку, осмотрелся… Двое пьяных, с трудом волоча ноги, уходили в сторону нового жилого района между Черняковской и Горношленской. Вокруг было пусто и тихо… Где-то недалеко раздался звук внезапно затормозившего автомобиля. Водитель такси повесил трубку и быстрым движением запихнул продолговатый конверт в телефонную книжку. Выйдя из будки, он, не оглядываясь, сел в машину. Скрежетнула включенная скорость. «Варшава» развернулась и помчалась на Людную.

Кортель нащупал под пиджаком кобуру пистолета. Открыл… Теперь оставалось только ждать…

На обоих тротуарах улицы было пусто. Тишина. Где-то далеко на Горношленской опять какой-то пьяный пытался затянуть песню о швейцаре и о ключе. Перебежала дорогу девушка. Вспыхнули автомобильные фары, красный «рено» резко затормозил перед домом на углу улицы Гвардистов и Черняковской.

Неужели шантажисту не хватило смелости? Шли минуты. И наконец Кортель увидел: в воротах дома на Снегоцкой появился высокий мужчина. Инспектор не увидел его лица, но силуэт показался ему знакомым… Мужчина долго осматривался и, не заметив ничего подозрительного, быстрым шагом направился к телефонной будке. Даже не поднимая трубки, он раскрыл книжку, вытащил оттуда продолговатый конверт и сунул его в карман. Когда он толкнул дверь, на тротуаре снова появились двое пьяных. Из «фиата», стоявшего на Снегоцкой, выбежал мужчина в светлом плаще, и двое в комбинезонах, мирно дремавших рядом с Кортелем, уже перебегали дорогу… Мужчина все понял. Он был окружен. И мог побежать только в одном направлении: прямо по Черняковской к новому району. Не задумываясь, он оттолкнул пьяного, который очень близко подлез к нему, но тот даже не пошатнулся — быстрым движением он бросил мужчину на тротуар, а его коллега, тот, что напевал песню о швейцаре, уже надевал наручники. Операция была окончена. Она прошла легко, легче, чем предполагали ее участники. Мужчина в наручниках с трудом поднялся с земли, вероятно, он не был профессионалом.

Кортель подошел к нему и посмотрел в лицо. И тут же его узнал: это был Альфред Вашко — двоюродный брат убитой Казимиры. Он тяжело дышал раскрытым ртом.

Подъехала машина. Кортель сел рядом с водителем и взглянул на часы. Был уже первый час, звонить Басе поздно, но сегодня он все равно не позвонил бы ей…

Допрос инспектор начал утром следующего дня. Длинные руки Вашко беспомощно лежали на коленях. Инспектор закурил сигарету и стал просматривать протокол. Он никогда не начинал разговор с ходу. В кабинете стояла тишина и только слышалось тяжелое дыхание Вашко.

— Расскажите подробнее, что вы делали вчера вечером, — сказал наконец Кортель.

— Вы же знаете…

— Рассказывайте…

— Ну, мы кончили работу в мастерской около семи, потом я пошел домой, поужинал и поехал на Черняковскую.

— Зачем?

Вашко заколебался. Кортель знал это состояние допрашиваемых, когда те еще раздумывают, стоит ли говорить правду, молчать или же все отрицать… Они лихорадочно отыскивают самую удобную версию, начинают с вранья, потом отступают и вконец запутываются. Вашко создавал впечатление человека, лишенного воображения, думал медленно; ночи, проведенной им в камере, видно, не хватило для создания легенды, которую можно было бы всучить следствию. Понимая это, Кортель выбрал достаточно простой, но почти всегда срабатывающий метод допроса.

— Я предупреждаю, на вас может пасть подозрение в убийстве вашей сестры Казимиры Вашко, — сказал он сухо.

Парень вскочил со стула и, чуть наклонившись над столом, забормотал:

— Я… пан… я же ее пальцем никогда не тронул! Я ее… Нет! — вскрикнул он. — Это он вам так сказал. Он врет!

— Сядьте! — резко перебил его Кортель. — Для вас единственное спасение — говорить правду!

Сколько раз Кортель повторял эту фразу! Он подумал, что опыт однажды подведет его…

— Я не буду врать, — сказал тихо Вашко.

— Увидим. Когда вы узнали о том, что Пущак дружит с вашей сестрой?

— Давно, очень давно… несколько месяцев назад.

— Она вам об этом сама сказала?

— Нет. Она была замкнутой, извините. Только несколько недель назад шепнула матери, что выходит замуж за шофера, который купил такси. Радовалась…

— Откуда вы это узнали?

— Я их видел.

— Вы следили за ней?

Альфред Вашко молчал.

— Вы ходили за ней?

— Ходил, — подтвердил он. Его взгляд не казался теперь усталым, парень смотрел куда-то в пространство, как бы забыв о том, где он находится. — Да, — говорил он. — Пущак сажал ее в такси и вез за город. На Медзошинский Вал. — Он едва сдержал проклятия. — Она соглашалась на все, потому что у этого типа были деньги и он обещал жениться на ней. Она была дурочкой. Наивной. Я все знал! — снова взорвался он. — Я мог бы рассказать ей, что он женится на другой, но мне было жалко ее…

— За Пущаком вы тоже следили?

— Следил, — сказал он равнодушно. — Она возвращалась домой счастливая, вся накрашена, а я… — Он вдруг съежился на стуле и протянул перед собой руки, опираясь толстыми пальцами о стол. — Мать знала. Мать говорила мне: «Она же сестра тебе…» Ну и что, что сестра? — крикнул он. — Ну и что? Не родная же… Он не убил бы ее, если бы…

— Откуда вы знаете, что он убил?

Вашко взглянул на Кортеля, глаза его были почти белыми.

— Можете не верить, — пробормотал он. — Я видел Пущака, когда он вылезал из такси на площади Инвалидов.

Значит, во время первого разговора Вашко врал. В тот день он не был ни в мастерской, ни дома.

— Вы видели его на площади Инвалидов? — повторил Кортель. — Что вы там делали?

Парень испугался. Спросил, можно ли закурить, и, получив разрешение, стал жадно затягиваться…

— Что делал? — повторил оп. — Ничего… Я пошел вслед за ней, как всегда. Увидел, что она вошла в виллу… Я немного покружил по Каневской, возвратился на площадь. И тут Пущак подъехал на своем такси, вышел из машины и пошел тоже туда… за ней… А я домой… Ждал всю ночь… А утром пришла милиция…

— Вернемся еще раз к этому, — сказал Кортель.

Инспектор подумал, что Альфред мог быть на вилле и до прихода Пущака, а также и грабителей. Как долго он гулял по Каневской, если на самом деле гулял? Предположим, что Казимира сделала бутерброды, в это время пришли грабители, за ними Пущак… А может, Пущак появился раньше?

— Вы не смотрели на часы? — спросил Кортель.

— Когда? Тогда? У меня нет часов. Дома только будильник.

— Сколько приблизительно времени вы ходили по Каневской?

— Долго.

— Как долго? Двадцать минут? Полчаса?

— Пожалуй, так, — сказал он неуверенно.

— Кого-нибудь видели?

— Только прохожих. Как всегда на улице. Их было мало. Вообще-то я не смотрел, — добавил он.

Вашко обмяк, сидел ссутулясь. Кортель знал, что усталые и равнодушные люди в таком состоянии обычно не врут, а либо молчат, либо говорят правду.

— Когда вы решили шантажировать Пущака?

— После ее смерти…

— Сразу же после ее смерти?

— Нет, прошло дня два… Он должен был мне заплатить, — сказал Вашко резко. — Я решил, что он должен платить мне всю жизнь. Я говорю правду.

— А не пришло ли вам в голову, что прежде всего следовало объясниться в милиции и рассказать все, что знаете о Пущаке?

— Нет, не пришло, — голос его звучал искренне. — Это не мое дело. Мне надо было, чтобы он платил мне всю жизнь за ее смерть. С него причиталось мне…

— Кто-нибудь знал о том, что вы пишете анонимку?

— Я все это один делал. Матери ничего не говорил, ровно столько, чтобы она держала язык за зубами. Я не вру, извините… Я хотел пойти к нему сам и потребовать открыто, но подумал, что если человек будет знать меня, то меньше будет бояться. Мне нужен был его страх больше, чем эти деньги.

Кортель больше уже не задавал вопросов. Прокурор, конечно, без труда подпишет санкцию: шантаж. Но только ли шантаж инкриминируют Альфреду Вашко?

Уже немилосердно досаждала жара. Кортель снял пиджак и встал около окна. Темные тучи повисли над Жолибожем. Подумалось о дожде и тумане. О весенней утренней прохладе. С неохотой подумал о роли, которую он решил сегодня сыграть. Позвонил телефон. Поднося трубку к уху, Кортель был уверен, что звонит шеф, но услышал голос Беганьского, чуть охрипший, ироничный.

— Сколько у тебя уже подозреваемых в убийстве Казимиры Вашко?

— Оставь меня в покое!

— Да не сердись ты, старина. Только не усложняй, а упрощай. Жизнь, если разобраться, чертовски проста. Кстати, у меня сюрприз.

— Слушаю, — сказал Кортель без всякого интереса.

— Нашелся еще один, кто опознал того типа, которого зарезало поездом.

— Опять где-то на другом конце Польши?

— Тебя уже это не интересует? Так я не настаиваю. Скажу, что это девушка. Из Колобжега. Она сейчас в Варшаве. Если у тебя есть хоть полчаса — приезжай.

— Полчаса, — сказал Кортель, — и не больше.

XI

Кафе выглядело довольно грубо, особенно бар с высокими табуретками у стойки и парой столиков в узком и темном углу.

Кортель ждал. Он был готов к долгому ожиданию, для него это не впервой. Терпению инспектор обучался сначала в партизанах, потом на фронте и, наконец, здесь, в милиции. Однажды случилось, что Кортель просидел под деревом двое суток в ожидании преступника, но тот так и не появился. Но сегодня время, которое он должен провести в кафе, тянулось особенно долго. Он заказал рюмку коньяка, потом еще одну, пил не спеша, не спуская глаз с ворот дома напротив. Кортель пытался расслабиться. День сегодня выдался тяжелым, и Кортель заслужил небольшой отдых. В самом деле, допрос Вашко, разговор с шефом, еще эти полчаса у Беганьского, которые вылились почти в час… Он припомнил лицо этой девушки из Колобжега. Девушка! Почти сорокалетняя женщина, некрасивая, но, однако, не лишенная привлекательности. Продолговатое лицо, вздернутый нос, толстые ненакрашенные губы и большие голубые глаза, смотревшие на Кортеля и Беганьского с удивлением и как бы прося о жалости.

— Я увидела этот снимок, — говорила она, — только вчера у тетки в Варшаве. Раз в два года я приезжаю к ней в отпуск. Она всегда собирает старые газеты, я их по вечерам и читаю. Это он! Я его сразу узнала, хотя он очень изменился.

Потом она стала рассказывать о себе и о нем. Она, Валентина Терчик, работает уборщицей на вокзале в Колобжеге. Уже двадцать лет. Не замужем. Живет неплохо. У нее есть своя комнатка, и ни от кого ей ничего не надо. Родители ее из Барановичей, погибли во время войны, из родных осталась одна тетка. Жила она одиноко, пока не появился он. Как-то случилось, он ночевал на вокзале в Колобжеге, ему некуда было идти… Так они и познакомились. Он обычно приезжал на несколько дней, а потом исчезал. Ездил по Польше вроде бы коммивояжером. Слово это она выговорила с трудом. Он продавал разные вещи, но какие, она не могла сказать. Скорее всего картины, хотя он никогда ничего не показывал. Всегда имел при себе небольшой чемоданчик. Зарабатывал он мало и, когда объявлялся, обещал, что ждать осталось недолго, еще несколько месяцев… он сможет тогда спокойно осесть в Колобжеге. Ее комнатки им бы хватило. Нет, она не хотела, чтобы он что-то обещал, она знает, чего стоят обещания мужчин, да она и не требовала обещаний, он сам по себе…

— Он был очень интеллигентным. — Она вытерла глаза платочком. — Он прочитал в своей жизни много книг и порой говорил так, что мне было трудно понять его.

Она, конечно, знала его имя и фамилию, как можно подумать, что не знала. Бжендаль. Тадеуш. Видела даже его паспорт. Как-то он в ее присутствии приводил в порядок свой портфель, и она прочитала. Ему было 52 года. Для мужчины это прекрасный возраст, в самый раз жениться. Где он был прописан — не говорил, а по паспорту она не помнит. Что рассказывал о себе? Немного. Один раз… как-то. Что родился в Варшаве. Учился до войны, но не закончил обучение, а во время оккупации сидел в концлагере. А потом? Ездил по Польше. Постоянно нигде не работал. Вспоминал всегда только мать, но ее уже нет в живых. У него никого не было. Никаких родственников. Он говорил: «Валентина, нас связывает с тобой то, что мы оба одиноки. И, кроме тебя, я никому не нужен». Он очень хорошо умел рассказывать, но рассказывал редко, чаще всего молчал. О чем рассказывал? Такие странные вещи… о людях на Луне. Или… на Марсе. Она всего не помнит, да и не сумела бы повторить. Это не по ее уму.

Она хотела бы знать, где его могила, чтобы посадить там цветы и ездить туда иногда, даже если и далеко. Теперь могилы, за которыми никто не ухаживает, быстро перепахивают. Ведь за место надо платить. С каждым годом умирает все больше людей…

Беганьский все сказанное записал, в том числе и адрес Валентины Терчик. Когда она ушла, он сказал Кортелю:

— Дело по опознанию мы могли бы признать легким. Тадеуш Бжендаль — кстати, странная фамилия, — вероятнее всего, нигде не работал и нигде не был прописан.

Кортель молчал.

— Ты как воды в рот набрал. Что случилось? Тебя же интересовало это дело?

— Да, — сказал инспектор. — Ты, конечно, проверишь в картотеках, выдавался ли паспорт на имя Тадеуша Бжендаля?

— Проверю, — подтвердил Беганьский, — любопытно, что случилось с его паспортом?

Кортель пожал плечами. Он думал уже о чем-то другом.

— Может, в показаниях Репки, — продолжал Беганьский, — была правда? Может, на самом деле он встречал этого бродягу?

— Да, да, конечно, — механически пробормотал Кортель.

Теперь же, глядя в окно кафе, он думал о Валентине Терчик только затем, чтобы не думать о Басе. А вдруг она сегодня не выйдет никуда из дома? А может, пойдет только в магазин, кафе, кино… Или к Зосе Зельской. Нет, не к ней… Кортель посмотрел на часы. Таксист Янек ждал уже полтора часа на улице Мадалиньского. Янек когда-то был капралом во взводе Кортеля и его правой рукой на фронте. Случалось, что, когда инспектор не хотел или не мог воспользоваться служебной машиной, он приглашал Янека.

Может, выпить еще одну чашечку кофе, подумал Кортель, или коньяк? Нет, пока хватит. Он попросил пачку «Спорта».

Распечатывая пачку, он увидел вдруг инженера Рыдзевского, входящего в кафе. Рыдзевский окинул взглядом сидящих и направился прямо к инспектору. Инженер выглядел так же неряшливо, как всегда. В верхнем карманчике пиджака торчала целая коллекция авторучек.

— Я вас приветствую, пан инспектор. Вы позволите, я присяду? Буквально на пять минут. Только кофе выпью. Все места заняты.

— Прошу.

Он мешал Кортелю вести наблюдение.

— Собственно говоря, я хотел позвонить вам, — сказал инженер, — и просить о встрече.

— Мы можем условиться.

— Спасибо. Видите ли, — лицо его было помято, глаза красные, как будто он не выспался, — я все время говорю о Зосе, о Зельской. Поверьте мне, пожалуйста, Зося прекрасная, честная девушка. И все в институте такого же мнения о ней. Не могла она иметь ничего общего с ограблением…

Кортель молчал.

— Только то, что… она слишком доверчива. Зося на самом деле поверила, что этот Окольский, — голос Рыдзевского стал тверже, — не убивал. И Барбара, — добавил он, — тоже.

Из ворот выбежала молодая девушка в мини. Но это была не Бася.

— Я вам мешаю?

— Нет. Говорите, пожалуйста, дальше.

— Окольский убил.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Убил. Я видел его несколько раз с Зосей. Я посещал его родителей.

— Вы?

— Да. Я должен был это сделать. Я хотел знать, с кем она имеет дело. Хотел знать, — повторил он, — должен ли я отказаться… Я не знаю, понимаете ли вы меня? Отказ от Зоси для меня означал крушение всех моих личных надежд. Я старше ее на много лет.

— На сколько?

— Почти на восемнадцать. И до сих пор ни одна женщина… Впрочем, дело не в этом… — Официантка принесла Рыдзевскому кофе, и Кортель расплатился. — Я был в фотоателье, где Окольский работал. Разговаривал с ним.

— До сих пор вы об этом никогда не вспоминали.

Рыдзевский пожал плечами.

— Может, и должен был бы сказать. Так вот, Окольский принадлежит к той категории молодых людей, которые потеряли всякий моральный облик. Увы, это так. Единственное их стремление — пользоваться всеми благами жизни. Они ничего не дают, они берут. Надеются на то, что издержки покроют другие.

— Зачем вы мне это говорите сейчас?

На лице Рыдзевского появилась усталость. Он закрыл глаза.

— Я не убеждаю Зосю, что он виноват. И не желаю ее убеждать. Если бы удалось каким-то чудом доказать преступление Окольского, она прокляла бы меня.

— А если он все же убивал? — возразил Кортель.

Рыдзевский долго что-то соображал.

— А разве сам факт, что он скрывается, не является достаточным доказательством?

— Нет.

— Вот и она так полагает.

— Вы знаете, что Зельская помогает Окольскому?

Рыдзевский потянулся к пустой чашке, поднес ее к губам.

— Пан инспектор, если бы даже я знал, если бы даже ваши подозрения были справедливыми, я все равно молчал бы. Что касается моей ответственности, то я вполне отдаю себе в этом отчет. Вы понимаете? Ведь в противном случае я утратил бы Зосю безвозвратно, если бы я это… Впрочем… Ваша профессия — ловить преступника. А если между нами, не считаете ли вы, что бывают ситуации, когда человек должен поступать вопреки закону? Нет иного выхода.

— Выход всегда есть.

— Легко сказать. Великое слово — всегда. Никто из нас до конца не знает наверняка, на что он способен или мог бы быть способным в определенных ситуациях. Конечно, общество создает механизм безопасности, и деятельность таких механизмов должна быть по своей природе…

— Вы хотели сказать, бездушной?

— Нет, скорее безжалостной.

— Это тоже не то слово. Мы ничего не делаем вне общества, а вместе с ним…

— Да, да, конечно… Вы ведь не только ищете Окольского, но еще и… убийцу с Каневской. Вы никак не хотите поверить…

— Я просто веду расследование, — сказал Кортель. — И меня интересуют все факты, связанные с ограблением. Например, дело о мнимой или на самом деле имевшей место краже записок покойного инженера Бильского.

Рыдзевский выпрямился в кресле.

— Вам Ладынь говорил об этом?

— Да. И говорил еще, что вы были ассистентом Бильского и что ходили слухи…

— Понимаю. — Рыдзевский улыбнулся. — Мой друг говорил с вами искренне. Да, это правда, я знал, что его вдова принесла записки.

— Брал ли их Ладынь с собой домой?

— Не знаю, — сказал тихо Рыдзевский. — Вы подозреваете?…

— Я мог бы подозревать, — прервал его Кортель, — только двух лиц: вас или Зельскую. Конечно, при условии, если бы с полной уверенностью мог сказать, что записки Бильского были у Ладыня дома. Я мог бы допустить и такую версию: Окольский крадет записки и в силу их ненужности для него отдает их Зельской… Вы читали эти бумаги?

— Ладынь мне рассказывал о них. Там нет ничего интересного, тем более сенсационного…

— А вы полагаете, что могло быть или что кто-то… мог предполагать?… — спросил Кортель.

— Например, я, — сказал Рыдзевский. — Вы все время вокруг этого ходите. Я понимаю: вопросы, задаваемые прямо, не имеют смысла. Какой ответ вы хотели бы еще услышать?

— Только такой, какой вы сейчас дали.

— И на этом поставили бы точку?

— Разумеется, — сказал Кортель. Он не спускал глаз с окна. — Если вы захотите позвонить…

— Да, да.

Инженер встал. Они пожали друг другу руки. Кортель видел, как он пошел в сторону улицы Мадалиньского. Шел он сутулясь, как бы с трудом передвигая ноги. Инспектор поймал себя на мысли, что ему стало жаль этого человека. Зося Зельская, имея выбор, должна выбрать Рыдзевского. А впрочем, смешная мысль! Как будто решение подобных вопросов подчиняется логике.

Прошел еще час. Кортель чувствовал, что уже обращает на себя внимание официанток. Он попросил третью рюмку коньяка. Расплатился. Постепенно темнело. На тротуарах стало больше прохожих. Наконец-то! Бася появилась в воротах, уже освещенных фонарями. Она была в брюках и тонком свитере. В руке большая сумка. Бася внимательно осмотрелась. Прошла несколько шагов по тротуару. Остановилась около витрины какого-то магазина. Делая вид, что разглядывает витрину, она по-прежнему осматривалась по сторонам. Все это делалось так неловко, что Кортель подумал о ней с нежностью и жалостью. Бедная девочка, зачем тебе все это надо? Это не для тебя…

Быстрым шагом Бася перешла дорогу и пошла в сторону стоянки такси. Кортель вышел из кафе. Он не упускал ее теперь из виду, что было нетрудно, так как Бася стояла в длинной очереди.

Янек ожидал на своем месте, в нескольких метрах от стоянки, с включенным счетчиком. Кортель сел рядом с ним и предложил закурить.

— Много накрутило, поручик, — сказал Янек. Он не признавал милицейского звания Кортеля и называл его всегда по-военному. — Комендатура расплатится?

Инспектор что-то пробурчал в ответ.

Янек, уже начинающий лысеть, с круглым лицом большого ребенка, забеспокоился.

— Это же не частная лавочка, поручик… Вы же знаете… — Янек с удовольствием поболтал бы о боевых делах их взвода около Ниса-Лужицка. Но Кортель не изъявил на сей раз желания говорить. Он наблюдал за стоянкой такси.

— Что будем делать? — спросил наконец Янек.

— Будем ждать, когда эта пани, третья в очереди, сядет в такси. И тогда трогай. Ты же ведь знаешь, как надо ехать…

— Ясно, поручик. Разве когда-нибудь мы потеряли кого-нибудь из виду или дали себя заметить?

Кортель подумал, что стоило бы сделать Янека милицейским водителем, он был бы незаменим.

Как это чаще всего бывает в Варшаве, после долгого перерыва подъехало сразу несколько машин. Бася села в третью. Все машины отправились почти одновременно, и на углу Пулавской образовалась пробка. Они свернули влево…

Такси, в котором была Бася, поехало прямо по улице Подхорунжих и, не доезжая до угла Черняковской, включило левый поворот. Потом исчезло на некоторое время из поля зрения… Темно… Редкие фонари. Бараки и деревянные будки. Несколько старых домов, подлежащих сносу…

Такси затормозило на Черняковской.

— Останови, — сказал Кортель. — Сверни на Лазенковскую и жди меня там.

Кортель выскочил из машины почти одновременно с Басей. Он видел ее издалека. Девушка шла по пустому тротуару улицы Черняковской. Он прибавил шагу. Бася свернула на Пшемысловую и зашла в какой-то двор… Он увидел ее стоящей в полуприкрытых воротах. Двор был невероятно захламлен: ящики, доски, кучи металлолома… В глубине двора стоял сарай, служивший, вероятно, гаражом. Двойные деревянные двери были закрыты. Бася подошла к дверям.

Кортель достал пистолет из кобуры, спрятанной под пиджаком. Бася уже поворачивала в замке ключ. Заскрежетал отодвигающийся засов. Девушка дернула тяжелую дверь, стало видно большое пространство гаража. Кортель движением левой руки оттолкнул Басю…

— Боже! — крикнула она от неожиданности и упала на землю. Луч света от мощного карманного фонарика выхватил из темноты соломенный тюфяк, брошенный прямо на бетонный пол, деревянные стены…

— Руки вверх! Милиция! — крикнул инспектор.

Ответа не последовало. Гараж был пуст. Кортель увидел свисающую на шнуре лампочку, отыскал выключатель. Было ясно, что еще недавно здесь кто-то жил. Бася сидела на земле, лицо ее было закрыто руками.

— Вставай, — сказал он. — Иди.

Она послушно встала, и они вдвоем вошли в гараж. Кортель закрыл за собой дверь и полез в Басину сумку. Там лежали хлеб, несколько банок с консервами, сигареты, сухое молоко и даже четвертинка водки…

— Сколько раз ты сюда приходила?

Он велел ей сесть на матрац, сам стараясь не смотреть ей в лицо.

— Два, — сказала она тихо. — Сегодня третий.

Кортелю хотелось кричать: «Отдаешь ли ты себе отчем в том, что творишь?» Но он спросил спокойно:

— Когда Зельская сообщила тебе, что прячет здесь Окольского?

Бася молчала.

— Отвечай… — Он говорил, не повышая голоса. — Молчание уже не имеет смысла. Достаточно проверить отпечатки пальцев, чтобы без всяких сомнений утверждать, что здесь был Окольский, Зельская, ты…

— Ты только милиционер и не более, — прошептала она.

— Да, только. Я слушаю.

— Два дня спустя… когда это произошло, — она говорила с трудом, — знаешь, он был у нее. В страшном отчаянии. Он ничего не сделал, но все было против него. Все. Она должна была спрятать его. Дядя Зоси имел когда-то машину и купил этот гараж. Теперь он иногда сдает его. Зося попросила у него ключ. Сказала, что коллега попросил поставить на несколько дней машину… И проводила Болека сюда. Приносила ему еду, но кто-то стал за ней следить, она стала бояться приезжать… Помнишь, я тебе говорила об этом?

— Не много ты мне говорила!

— А что мне оставалось делать? — На мгновение к ней вернулся прежний вызывающий тон. — Я должна была ей помочь! Я поклялась, что никому не скажу об этом. Ты… ты воспринимал его как убийцу, а я его знала…

— Ну и что из этого? — спросил Кортель.

Она смотрела на Кортеля широко открытыми глазами.

— За мной никто не следил, поэтому я принесла ему еду… Я не думала, что ты… Болек испугался, когда я пришла… В первый раз даже очень, выглядел как загнанный зверь. Грязный, небритый. Глаза красные. Он боялся даже во двор выйти. Говорил, что ему уже конец, что ему никто уже не может помочь, что все это только продление агонии.

— Конспираторы, — сказал он зло. — У Окольского был собственный ключ?

— Да. Дядя дал Зосе два ключа.

— Окольский знал, когда ты приедешь?

— Нет. Он не мог знать. Первый раз я приходила утром — отпросилась с работы. Второй — сразу после обеда. Я ему не говорила, когда приеду.

— Никто больше не знал, что он здесь скрывается?

Она пожала плечами.

— Не забудь, что кто-то следил за Зосей.

— Дай мне этот ключ.

Они вышли. Кортель закрыл гараж. Янек ждал на Лазенковской. Кортель зашел в телефонную будку. Надо было установить наблюдение за гаражом: вдруг Окольский вернется.

— Поедешь со мной в комендатуру, — сказал он Басе.

Она остолбенела.

— Ты хочешь…

— Обязан, — сказал он сухо. — Обязан, — повторил он. Кортель хотел сказать ей еще что-то, но слова застряли у него в горле.

XII

Он лежал на голом диване, куря сигареты одну за другой. Было около двенадцати ночи. Он вернулся с работы час тому назад. Разговор с шефом, затем допрос Зельской… Все это затянулось надолго. Самым трудным был разговор с шефом. На рабочем столе шефа стояла лампа, в кабинете был полумрак. Кортель сидел в глубоком кресле, свет не падал ему в лицо, и это приносило облегчение. Он ненавидел исповеди, да и вообще не любил раскрывать душу. Поэтому говорил кратко, равнодушно, словно речь шла о чем-то другом.

Майор не прерывал его. Не задал ни одного вопроса. И только когда Кортель закончил, сказал:

— Не знаю, какое решение вынесет прокурор… Я постараюсь, чтобы он не применил санкции. Дело будет значительно проще выглядеть, если мы найдем Окольского. Сам понимаешь, что я должен подать рапорт.

— Понимаю.

Майор получил от прокурора санкцию на арест Зельской и обыск в ее квартире. Поехали туда все вместе. Им открыла вдова советника. Когда она увидела мундиры и услышала вопросы о ее квартирантке, у нее глаза на лоб полезли. Она, не раздумывая, стала говорить, что Зельская не выходила сегодня из дому, что дважды разговаривала по телефону, который стоит в коридоре… Но ее не слушали. Постучали в дверь квартирантки. Зельская была спокойна, и только когда плотнее куталась в халат, пальцы ее дрожали. Кортель заметил это. Майор предъявил ордер.

— Вот и дождалась, — сказала Зельская, садясь за стол. — Все открыто, прошу вас.

Обыск не занял много времени. В шкафу и ящиках был порядок, а впрочем, все, чем обладала Зося Зельская, без труда можно было уместить в двух чемоданах. Несколько юбок, немного белья… В ящике небольшого столика лежала сберкнижка с вкладом в тысячу восемьсот злотых, несколько фотографий, писем. Майор забрал фотографию Окольского. Некоторые снимки были с надписями: «Самой дорогой Зосе…», «Зосе, которую никогда не покину…»

— Знаете ли вы, почему прокурор, — спросил майор, — санкционировал обыск?

— Знаю, — сказала она тихо. — Вы арестовали его? — Она смотрела на Кортеля.

— Когда вы видели Окольского в последний раз?

Зельская молчала.

— Когда вы последний раз были в гараже на Пшемысловой? — Он повторил вопрос, формулируя его так, чтобы она поняла, что они знают все.

Она вздохнула.

— Неделю назад. Я боялась туда ездить. Не за себя боялась. За него, — сразу же уточнила она.

— Кто, кроме вас, знал, где прячется Окольский?

Снова молчание.

— Кроме вас и пани Видавской? — уточнил майор.

— Бася ни в чем не виновата, — взорвалась она. — Оставьте ее в покое! Я умоляла ее, чтобы она поехала туда. Она вчера меня убеждала, что будет лучше для Болека, если он сам отдаст себя в руки милиции. Но я хотела подождать. Он тоже решил так.

— Как долго?

— До тех пор, пока не будет найден настоящий убийца, — сказала Зельская уже спокойно. — Поверьте ему! — умоляла она. — Не ставьте его перед судом, не выносите приговор. Ищите того, кто убил.

— А вы не подумали о том, что Окольский только ухудшает свое положение?

— У него не было другого выхода. — Она закрыла лицо руками. — Он знает не более того, что рассказал мне, а я все повторила вам. Что теперь с ним будет?

Оба, и Кортель и майор, чувствовали себя несколько неловко. Сказали Зельской, что она поедет с ними. Когда та стала одеваться, вышли в коридор.

— Не могу иметь дело с влюбленными девицами, — сказал майор. — Хотел бы поскорее поговорить с Золотой Аней.

Кортель думал о Басе. В комендатуру ехали на такси Янека. Бася сидела неподвижно, выпрямившись, плотно сжав губы. На него не глядела, молчала. Еще на площади Трех Крестов он мог попросить Янека повернуть и отвезти Басю домой, а майору сказать, что он следил за Зельской и был убежден, что Зося не станет втягивать в дело свою подругу. Если бы Бася не молчала! Если бы хоть пыталась оправдываться. Его охватил страх, что Бася знает больше, чем говорит, что…

Этот страх не покидал его и теперь, когда он лежал на диване в своей холостяцкой квартире, которую ненавидел, и слушал тиканье будильника. Кортель закрыл глаза и сразу провалился в темноту, но вдруг услышал телефонный звонок. Он подумал: звонит Бася, хотя знал, что этого не может быть. Кортель снял трубку. Докладывал поручик Соболь: он был сегодня дежурным.

— Принял рапорт опермашины, — сказал он. — Задержан Болеслав Окольский при очень странных обстоятельствах.

— Выезжаю. — Кортель сорвался с дивана. Мундир застегивал, сбегая по лестнице.

Обстоятельства в самом деле были странными. Опермашина ехала по Медзешинскому Валу. Узкая лента шоссе была пустой и скользкой от дождя, который прошел поздним вечером. Над Вислой висел туман. В 23.40 опермашина миновала перекресток с дорогой, называемой Косматки. Шоссе шло прямо, почти параллельно реке, по ровной местности. Фары доставали далеко, освещая склон Вала над Вислой. Сержант Курек, сидевший рядом с шофером, первым увидел двоих людей. Один лежал на обочине, а другой стоял над ним. Позже сержант не мог сказать с полной уверенностью, поднял ли этот второй руку, чтобы остановить машину, или просто торчал у дороги, жмурясь от света фар. Шофер же утверждал, что он поднял руку, хотя сам признавал, что мог и ошибиться. Кортель придавал определенное значение этой детали, понимая при этом, что могло быть и так и этак…

Опермашина притормозила, сержант взглянул на мужчину, неподвижно стоявшего у шоссе, но узнал его только тогда, когда тот взял в рот сигарету и осветил лицо спичкой…

— Что здесь случилось? — спросил Курек.

— Машина сбила пьяного, — услышал он в ответ. — Не знаю, жив ли. Я его оттащил с дороги. — И, вытащив из кармана пачку «Спорта», закурил, именно в этот момент Курек узнал его. Он вспомнил снимок, который находился у него в машине.

— Разыскиваемый Болеслав Окольский, — сказал Курек, и в его голосе появились нотки гордости: наконец-то к нему пришел успех.

Остальное все было просто: по радио вызвали дежурную группу и составили донесение. Человек, сбитый машиной, был еще жив, когда Кортель позвонил в госпиталь. Окольского же доставили в комендатуру. Он сидел в кабинете Кортеля небритый, грязный; избегал встречаться взглядом с инспектором, смотрел вниз, на вопросы отвечал тихо и медленно. Собственно говоря, это не был допрос, на допрос еще будет достаточно времени. Кортель хотел только установить обстоятельства происшествия на Валу Медзешинском и побега Окольского из гаража. Он смотрел на парня и думал: «Наконец-то поймался… Похож па многих других, даже и не красавец. Испуганный. Что нашла в нем Зося Зельская?»

Через несколько минут появился майор. С Окольским говорили вдвоем. Естественно, потребовались предварительные формальности. Во время личного обыска не было найдено ничего особенного: паспорт, старый студенческий билет, сто пятьдесят злотых и фотография Зоси Зельской с автографом трехнедельной давности.

Им было интересно, как он станет защищаться. Создалось впечатление, что он хотел бы говорить как можно меньше, чтобы сориентироваться, что и насколько подробно о нем известно в милиции. Он боялся, но не собирался сдаваться.

— Где вы укрывались?

— В старом гараже.

— Назовите, пожалуйста, адрес, фамилию лица, которое помогло вам укрыться.

Длительное молчание.

— Я отказываюсь отвечать.

— Мы вернемся к этому позже. Мы и так знаем. Почему вы покинули гараж?

Он впервые поднял глаза и внимательно посмотрел на них.

— Это было так, — сказал он. — Сегодня утром я проснулся и сразу увидел просунутый в щель закрытой двери листок бумаги. Прочитал. Письмо было адресовано мне. Я хорошо его помню. «Если хочешь найти действительно безопасное место, приезжай сегодня в 23 часа на Вал Медзешинский, двести метров в сторону Блот по дороге, называемой Косматки. Когда увидишь приближающийся со стороны Варшавы автомобиль, который трижды просигналит фарами, выйди на шоссе и подними вверх руку. Это письмо уничтожь».

— И вы уничтожили? — спросил майор.

Окольский согласно кивнул.

— Я решил рискнуть, — продолжал он, — и поступить, следуя этим указаниям.

— Вы предполагаете, кто может быть автором этого письма?

Болек молчал.

Майор решил открыть одну из карт.

— Кто, кроме Зоси Зельской, знал, что вы прячетесь в гараже?

Окольский потерял спокойствие.

— Не впутывайте в это Зосю! — крикнул он.

— Вы же ее сами втянули. Итак, кто, кроме нее?

— Только ее подруга.

— Фамилия?

— Не знаю фамилии.

Майор вздохнул.

— С каждым разом вы все больше топите себя. Не желаете отвечать на вопросы, на которые ответ уже дан. Вы утверждаете, что, кроме Зельской и Видавской, не имели ни с кем контакта.

Снова молчание.

— Что было дальше?

— Из гаража я вышел рано, едва стемнело. Решил идти пешком, я боялся садиться в автобус. Уже после десяти был на указанном месте за Косматками. Я ждал. Шел дождь. Я весь промок… Потом дождь перестал. Ровно в двадцать три я увидел свет фар автомобиля, приближающегося со стороны города. Он три раза просигналил… Я собирался уже выбегать на шоссе, когда этот человек меня опередил. Я не заметил его раньше… Наверное, он незаметно подошел со стороны Вислы… Он сбежал с насыпи, встал, шатаясь, посреди дороги, что-то забормотал и поднял руку вверх… Все это произошло в считанные секунды. Я услышал рев мотора, крик, человек как бы подскочил над шоссе и рухнул на асфальт, а автомобиля уже не было… Я потерял очки.

Только теперь Кортель сообразил, почему глаза Окольского показались ему пустыми и беспомощными.

— Он погиб вместо меня, — сказал Болек. — Водитель дал трехкратный сигнал и даже не затормозил… Я оттащил пьяного с дороги, я ослаб, чтобы нести его, и плохо видел… Я хотел его спасти. Я послушал сердце, оно еще билось. И тогда я увидел вдали автомобильные фары. Подъехала милицейская машина. Я поднял руку вверх…

— Вы подняли руку, — повторил Кортель. — Вы уверены в этом?

Окольский смотрел на инспектора. Вероятно, он видел лицо Кортеля несколько размазанным, лишенным деталей и резкости.

— Да, — повторил Окольский. — Я поднял руку, в то время я не думал о себе.

— Вы, конечно, не знали о том, что это едет милицейская машина?

Произошло короткое замешательство, а может, это показалось инспектору.

— Не знал.

— Вы близоруки?

— Да.

— Итак, вы утверждаете, — сказал майор, — что человек, от которого вы получили письмо и который назначил вам встречу, хотел вас убить? Но почему?

— Не знаю. Не понимаю, — повторил Болек. — Нет никого, кому бы моя смерть могла что-то дать.

— Не догадываетесь?

Снова колебание.

— Нет.

— Пожалуй, вы отдаете себе отчет в том, что касается вашей ситуации.

Окольский хотел что-то сказать, но майор жестом руки велел ему молчать.

— Мы сейчас говорим только о том, что произошло вчера. У нас нет никаких оснований, чтобы вам верить. Вы могли придумать эту историю: обычное автомобильное происшествие, сбит пьяный мужчина, а вы на этом сочинили легенду.

— Я ничего не сочинял.

— Вы утверждаете, что уничтожили это письмо. Еще утверждаете, что никто, кроме Зельской и Видавской, не знал вашего укрытия. Значит, одна из них…

— Этого не может быть.

— Или вы врете, и не было никакого письма.

— Один раз поздним вечером я выходил из гаража. Меня мог кто-нибудь видеть…

— Куда выходили?

Вновь молчание.

— Отвечайте, черт возьми! — Майор терял терпение. — Вы ведь не так глупы. Вы могли, наверное, убедиться, что мы знаем гораздо больше, чем вы предполагаете…

— Хорошо, — сказал Окольский. — Я был у Золотой Ани. Но эта девушка абсолютно невиновна, у нее ничего общего с этим делом…

— Без предисловий! Мы знаем, кто такая Золотая Аня. Итак, вы поехали на Прагу. Не боялись?

— Боялся. — Он посмотрел на них близорукими глазами. — Я постоянно живу в страхе. Но я больше не мог переносить эту сидячку в гараже. И знал уже, что не буду в нем долго сидеть. Хотел с кем-нибудь посоветоваться, попросить помощи…

— Не вспоминали, конечно, о Зельской во время своей вылазки?

— Нет.

— Что вам говорила Золотая Аня?

— Ничего. — Он снова опустил глаза. — Ничего. Она встретила меня неохотно. Разговаривала со мной всего несколько минут. Я просил ее, чтобы она дала знать, если что-то придумает…

— Вы рассказали ей, где укрываетесь?

— Да, — после короткого раздумья ответил он.

— И думали, что это письмо от нее или от кого-то другого, кого она послала?

— Да.

— Потому и поверили?

Он кивнул головой.

— Скажите нам еще раз: как выглядел этот автомобиль? Может, запомнили марку, форму, цифры, номер?

— Ничего, совершенно ничего… Я потерял очки, когда этот человек выбежал на шоссе. Видел только контуры, фары…

— На сегодня хватит, — сказал майор.

Во взгляде Окольского они заметили удивление.

— Я хотел еще… — начал было Окольский.

— В другой раз, — оборвал майор резко. И приказал: — Увести задержанного!

Они остались вдвоем. Кортель допил кофе, открыл окно. Уже рассветало. Над Варшавой лежала тонкая сизая дымка тумана.

— Ну и что ты по этому поводу думаешь? — спросил майор.

— Пожалуй, — начал Кортель, — пожалуй, рассказ Окольского в общих чертах правильный.

— Это значит, что кто-то решил его убрать. Почему?

— Ответ был бы простым, если принять, что Окольский не убивал. Настоящий убийца опасался его показаний. Хотел создать видимость дорожного происшествия, надеясь, что расследование по делу об убийстве будет прекращено в связи со смертью главного подозреваемого. Однако если он решился на этот шаг, то должен существовать дополнительный мотив. Видимо, он полагал, что Окольский знает что-то такое, что могло бы его скомпрометировать…

— Я не совсем тебя понимаю…

Кортель затянулся сигаретой и ощутил боль в легких.

— Представим себе, — продолжал он, — что убийцей Казимиры является Пущак. Он вернулся на виллу после ухода грабителей, потому как что-то оставил в кабинете. Ну, не знаю что: портсигар, ключи, зажигалку, в общем, что-то такое, что Окольский мог увидеть и запомнить. Убийца не хотел бы, однако, рисковать…

— А от кого он тогда мог узнать, где прячется Окольский?

— От Золотой Ани. Это одна возможность. А вторая… Помнишь, я тебе говорил об опасениях Зельской? Она заметила, что кто-то следит за ней. Сначала я полагал, что это наши ребята плохо работают, а теперь думаю, что за ней еще кто-то наблюдал…

— Кто?

Кортель пожал плечами.

— Например, Пущак. Или Ладынь. Или Рыдзевский.

— Шутишь! А если все же убил Окольский?

Кортель долго молчал.

— Если он убил, то непонятно, почему кто-то хотел его убрать. Или то, что он рассказал, вранье, или существуют какие-то другие причины. Однако я не думаю, что они существуют… Не думаю также, что он врал. Подумай, зачем? Я не верю в то, что он захотел доказать свою невиновность таким сложным и косвенным способом. Ему бы это не пришло в голову. Он мог бы умолчать о каких-то деталях, что-то переиначить… Я, например, хотел бы точно знать, поднял ли он руку, собираясь остановить подъезжающий автомобиль, или просто не смог убежать…

— Это неважно.

— Важно. Мы должны установить, что за человек этот Окольский на самом деле.

— Между тем нам нужно отыскать этот автомобиль. И установить анкетные данные пострадавшего.

Они оба хорошо знали, что только вторая задача была простой.

XIII

Телефон звонил очень долго. Кортель проснулся и, полусонный, держа в руках трубку, посмотрел на часы. Было около одиннадцати утра. Он проспал три с половиной часа.

Кортель услышал голос Беганьского, на сей раз лишенный обычных иронических ноток:

— Старина, я тебя разбудил?

— И очень хорошо сделал. Через полчаса я должен быть в комендатуре.

— Я кое-что слышал. Но я не об этом… Помнишь девушку из Колобжега?

— Конечно.

— Так вот, она назвала нам тогда очень странную фамилию погибшего под поездом… Бжендаль. Утверждала, что у него есть паспорт. Неправда. Найдено несколько лиц с такой фамилией, но паспорт на имя Бжендаля Тадеуша с известным нам описанием внешности нигде и никогда не выдавался.

— Значит, либо она лгала, либо паспорт был фальшивый.

— Вот именно.

— И значит, все начинается сначала?

— Сначала, старина, если тебя еще интересует это дело.

— Оно будет меня интересовать, — сказал Кортель, — если останусь в милиции.

Он слышал дыхание Беганьского.

— Я уже кое-что знаю, старина… Не волнуйся! Ты думаешь, мы гарантированы? Каждый из нас…

— Спасибо. Не будем говорить об этом…

— Да, я хотел бы с тобой поговорить…

— Я позвоню. А сейчас спешу.

Кортель и вправду спешил. К 11.30 была вызвана в комендатуру Золотая Аня. Потом надо будет еще раз допросить Пущака, а затем… Болеслав Окольский. Пущака арестовали под утро. Кортель позвонил в госпиталь и узнал анкетные данные сбитого машиной; его звали Мачей Ядек, и он был известен милиции. Трижды привлекался к суду за мелкие кражи, нигде не работал, пил, снимал где-то угол, так как жена выгнала его из дому. Врач констатировал, что состояние очень тяжелое и раненый не сможет пока давать показания.

Майор задействовал службу движения; поиски автомобиля, о котором ничего не было известно, оказались делом необычайно трудным. Опермашины и милицейские посты, дежурившие в ту ночь вблизи места происшествия, сделали подробные сообщения… Предполагалось, что разыскиваемый автомобиль уже не возвращался в Варшаву через Вал, а свернул на Блотах на Фаленицу и далее на любельскую дорогу, если, конечно, не поехал дальше в сторону Дублина и Пулав. Майор и Кортель просматривали список шоферов, оштрафованных между двадцатью тремя и двумя часами ночи. Они надеялись отыскать нечто интересное, не верили при этом в случайность, но именно случай им помог. В 24 часа на площади Вашингтона был оштрафован за неправильный обгон шофер такси 243 Антони Пущак. Это уже зацепка. Конечно, так или иначе надо было проверить алиби Пущака, так же как и алиби Ладыня и Рыдзевского (хотя майор неохотно давал согласие даже на их допрос, придавая большое значение информации, добытой от Золотой Ани), но присутствие бывшего жениха Казимиры Вашко именно в это время на площади Вашингтона показалось подозрительным. В списке штрафов, наложенных на шоферов, кроме этой детали, не нашлось ничего, что заслуживало бы внимания. Разве что еще один случай: в 0.40, уже на Фаленице, наказан за превышение скорости на застроенной территории водитель «сирены» Анджей Казимирчак. Кортель записал себе эту фамилию.

Они поехали к Пущаку. Жил он в старом доме. Во дворе около дома они увидели такси за номером 243. Сразу бросилось в глаза: голубая «Варшава» блестела необычайной свежестью. Было видно, что ее хорошо вымыли и вычистили совсем недавно — около автомобиля еще остались лужицы воды. Специалист службы движения приступил к подробному осмотру машины. На правой стороне переднего щита он нашел небольшую вмятину и царапину.

— Экспертиза установит, — сказал он и тут же добавил: — Но и экспертиза может ничего конкретного не показать, если, например, пострадавший смог в последнюю минуту отскочить в сторону и автомобиль ударил его только буфером, в таком случае тщательное мытье и чистка могли устранить следы. — Он немного подумал. — Почти все следы. Впрочем, исследуем царапины…

Они разбудили дворника и пошли на второй этаж. Открыла им Янина Пущак. В помятом халате, растрепанная, она выглядела еще хуже, чем тогда, когда приходила в комендатуру. Она не скрывала испуга…

— Пан капитан, боже мой…

— Во сколько вернулся ваш муж?

— Я спала, — шептала она, — не знаю. А что произошло, еще что-то случилось?

— Разбудите его, пожалуйста.

Они ожидали в душной комнате, заставленной мебелью, всякого рода безделушками, которые, вероятно, годами накапливались родителями Янины. Кортель сел на диван и забавлялся с плюшевым мишкой. Майор открыл окно. Оба они вымотались, но о сне уже не мечтали, скорее о кофе, который регулярно делала секретарша майора.

Пущак протирал припухшие глаза.

— Снова что-нибудь? — не очень вежливо спросил он вместо приветствия. — Когда же это все кончится?

— Когда вы наконец начнете говорить правду! — резко бросил майор.

— Я?…

— Расскажите подробней, какие маршруты были у вас с десяти часов вечера?

Пущак сел, закурил.

— Сейчас… После ужина — я ужинал дома — я поехал снова. Сначала от улицы Коперника я вез пассажиров на Мокотов… До телестудии. Ехали двое мужчин: одни старый, толстый, а второй молодой, лысый. Называли друг друга профессорами. Говорили о каких-то странных вещах, можно проверить…

— Ничего не скрывай, — нервно зашептала Янина.

— А зачем мне скрывать? — в ответ заворчал Пущак. — У телестудии села знакомая артистка, только фамилию не могу вспомнить… Я ее довез до места, а потом встал на стоянке на площади Трех Крестов. Стоял долго. Потом была поездка на главный вокзал. Ехала семья. Потом на Электоральную. Ехала дама с черным псом. Пес лаял, а она ему все говорила: «Лима, Лима, мы скоро будем дома». Как будто он что-то понимал…

— Детали веские, ничего не скажешь, — оборвал его майор.

— Дальше на Жолибож и снова в центр, — Пущак замялся, — вот, пожалуй, и все.

— А на Праге были?

— Действительно, а на Праге не был? Скажешь, да? — В голосе Янины послышались торжествующие нотки.

— Кажется, да… Забыл… На Грохове.

— Забыли! — повторил майор.

— Потому что эта девка живет на Праге! — не выдержала Янина.

— Кто такая? — спросил Кортель.

— Перестань! — крикнул Пущак на жену. — Ты совсем рехнулась!

— Да, рехнулась! — Ее лицо, искривленное гримасой, смутно напоминавшей улыбку, было на самом деле страшным. — Рехнулась! Едва кончится одно, а ты начинаешь второе. Я видела, как ты к ней подкатил. А потом, когда ты ее завез на Прагу, скажи, сколько времени она не выходила из твоей машины? Так вам было хорошо…

— Не слушайте ее! Она действительно не в себе.

— Кого вы везли на Прагу?

— Ее! Конечно, ее!

Пущак молчал.

— Как выглядела эта женщина? — обратился майор к Янине.

— Блондинка. Волосы под золото. Выбейте ему ее из головы!

— Перестань, ты… — Пущак уже не владел собой.

— Не мешать! — прикрикнул на него майор. — С вами побеседуем позже, в комендатуре… На какую улицу на Праге он ее отвозил?

— На Зубковскую, — едва слышно произнесла Янина, и тут ее внезапно покинула злость, остался один страх. — Он ничего плохого не сделал, извините меня… Только эти бабы…

— Вы мыли автомобиль? — обратился майор к Пущаку.

— Да.

— Вы вернулись поздно ночью и вместо того, чтобы отдыхать, принялись мыть машину?

— Он всегда моет, — вдруг вступилась за мужа Янина. — Не жалеет себя никогда.

— Меня пригласили на свадьбу в десять утра. Боялся, что просплю…

Его забрали в комендатуру, и теперь он ожидал допроса, как и Золотая Аня.

Едучи в такси, Кортель размышлял о невероятных стечениях обстоятельств, иногда самым неожиданным образом влияющих на ход следствия. А на самом деле — Пущак и Золотая Аня! Все начинало укладываться в одно логическое целое. Значит, Пущак входит на виллу, за ним следит Альфред Вашко. Пущак некоторое время говорит с Казимирой, убивает ее и удирает… Потом приходят воры. Пущак возвращается снова на виллу, поскольку что-то забыл. Но что? Тут он застает помещение ограбленным и, понимая, что алиби само идет в руки, звонит в милицию. От Золотой Ани он узнает об Окольском… Окольский — единственный человек, который мог бы пошатнуть его алиби, запомнив орудие убийства. Пущак решает создать видимость автомобильного происшествия. Эту версию можно бы уже изложить шефу, даже передать прокурору… А все-таки Баська была права: Окольский должен отвечать только за кражу!

Золотая Аня стояла в коридоре около его кабинета: она была очень бледна, испуганна, наспех накрашена. Он велел ей еще подождать. «Эта расколется», — подумал о ней инспектор. Он вызвал Милецкого и выслушал его доклад. Милецкий утром посетил квартиры Рыдзевского и Ладыня и осмотрел их гаражи. Хозяйка виллы, где в двух комнатах обитал инженер Рыдзевский, сообщила, что он выехал вечером во Вроцлав на автомобиле. Кортель подумал при этом, что все это выглядит довольно странно — он же вечером видел Рыдзевского в кафе на Пулавской. А Ладынь был дома. Послеобеденное время провел у знакомых за бриджем. Играли до одиннадцати. Затем вернулся к себе. Автомобиль (у них был «фольксваген») жена отправила на станцию техобслуживания на улицу Закрочимскую. Милецкий, конечно, поехал туда. Станция была небольшая — всего на два бокса, но пользовалась большой популярностью, и от нее, как всегда, тянулся длинный хвост автомашин. Милецкий сразу увидел «фольксваген». Худощавый парень в комбинезоне покрывал машину мыльной пеной. Во втором боксе стояла «сирена». Милецкий машинально посмотрел на номер, потом в свою записную книжку. Это была та самая «сирена», владелец которой был оштрафован за превышение скорости. Милецкий обрадовался. «Фольксваген» был сильно поцарапан, очевидно, Ладынь не очень с ним осторожничал; «сирена» тоже создавала впечатление достаточно поношенной.

— Где владелец? — спросил Милецкий молодого человека, ополаскивающего теперь «фольксваген».

— Наверное, на работе, — ответил тот равнодушно.

В маленькой комнатке Милецкий увидел двух мужчин, играющих в шахматы. Они были так увлечены, что не заметили его прихода. Наконец один из них, выше ростом и моложе второго, оторвал взгляд от доски, на которой остались два короля и одна пешка.

— Я вас выслушаю весьма охотно, но только после обеда. Вы сами видите…

Милецкий представился, что, впрочем, не произвело никакого впечатления.

— Я хотел бы поговорить с вами, — он обратился к тому, который был моложе, — и с владельцем «сирены», которая стоит у вас в боксе…

— Ну и в чем же дело? — буркнул тот, что постарше — уже заметно лысеющий человек, — и даже не взглянул на Милецкого.

— Вас зовут Анджей Казимирчак?

— Да.

— Вы были вчера оштрафованы на Фаленице?

— И совершенно несправедливо. Вы видели мою «сирену»? Попробуйте на ней превысить скорость.

— Дело не в этом. Вы ехали Валом Медзешинским?

— Ехал. Ну и что?

— Вы ничего не заметили там?

Казимирчак более внимательно посмотрел на Милецкого.

— Что-нибудь случилось? — спросил он. — Может, что-то интересное?

— Вы не знаете, с кем говорите, — вклинился в разговор владелец станции. — Это ведь Анджей Казимирчак, автор «Эха кислородного взрыва».

Милецкий слышал об известном журналисте, авторе этих репортажей.

— Я рад, — сказал он, — но я хотел бы знать, во сколько вы ехали Валом Медзешинским.

Казимирчак выглядел недовольным.

— Выехал из Варшавы около одиннадцати, но проторчал в Блотах: сорвался трос стартера. Промучился с час.

Милецкого это заинтересовало. Целый час был на шоссе!

— Много машин прошло мимо вас?

— Нет, несколько. Ночь ведь…

— Не могли бы вы назвать их марки? Особенно тех, что шли со стороны города?

— Откуда я могу знать…

Журналист снял очки, положил на стол, а потом стал деловито искать их.

— Пожалуй, какое-то такси… Один «форд-таунус». Точно, «таунус». «Рено-10».

— А «фольксваген»?

— Не помню.

Осмотр уже подсохшего «фольксвагена» не дал никаких результатов. Владелец станции сказал, что Ладынь постоянно обо что-то цепляется, и трудно себе представить, чтобы хоть какой-то день он не содрал лак или не стукнулся щитом о двери, въезжая в гараж.

Кортель с вниманием выслушал предлинный отчет Милецкого и решил про себя, что ни одного из них — ни Рыдзевского, ни Ладыня — нельзя исключать из игры. Однако наиболее вероятным убийцей остается Пущак, и не стоит больше усложнять дело. У него и так достаточно хлопот. Кортель думал о Басе, он не переставал думать о ней и теперь знал, что совершил ошибку…

У Золотой Ани на глазах выступили слезы. Он не успел еще ничего сказать, а она уже плакала.

— Только без комедии, — предупредил Кортель. — Когда у тебя был Окольский?

— Все на меня сваливаете! — выкрикнула она. — Я не видела его.

— Послушай, — язвительно начал он, — оказание помощи разыскиваемому грозит наказанием до пяти лет заключения. Окольский уже дал показания!

— Вот скотина. — Она вытирала глаза платочком. — Ну, хорошо, был! Только я его не приглашала — он сам пришел. Мне нет до него никакого дела. Но что я могла? Копать яму?

— Хорошо, хорошо, — теперь Кортель стал мягче. — Девочка, одумайся! Ты обещаешь помочь Окольскому, знаешь, где он прячется…

Она молчала.

— Не знаю, сколько потребует прокурор, когда ты встанешь перед судом…

Снова слезы.

— Что я должна делать?

— Говорить правду. Адрес этого гаража дал тебе он?

Она кивнула.

— Я клянусь, не хотела… Он бросил на стол записку и убежал.

— Что ты сделала с ней, с этой запиской?

— Сожгла! — выкрикнула она. — Я даже уже не помню…

— Погоди. Кому ты говорила, где скрывается Окольский?

— Никому не говорила… Клянусь богом!

Кортель терял терпение.

— Снова ложь! Ты сама себя топишь. Ты дала адрес тому водителю.

— Какому водителю? — В ее голосе прозвучало искреннее удивление и недоумение.

— Не дурачься! Водителю такси за номером 243. Он отвез тебя на Зубковскую несколько дней назад…

— Клянусь!.. В последнее время я не ездила на такси. У меня плохо с деньгами…

— Вас видели. Могу зачитать показания свидетеля. Приехали и еще несколько минут провели в машине…

— Пан капитан, — это прозвучало как молитва, — я никогда не имела никаких дел с таксистами… Это была не я…

— Зачем ты дала ему адрес Окольского? Он что, просил об этом? Как давно вы знакомы? С чего начался разговор? Что он говорил об Окольском?

На Кортеля смотрели глаза девушки, хорошо знающей жизнь.

— Пан капитан, — сказала она тихо, — я должна признаться? Что вы хотите, чтобы я сказала? Я ничего не понимаю…

Он ударил кулаком по столу.

— Девочка, в каком мире ты живешь? Не надо признаваться в том, чего ты не совершила! Никто этого не требует и не имеет права требовать. Надо говорить правду…

— Я сказала, — подтвердила она с грустью, — а вы не верите. Что мне делать?

— Ты знаешь Антони Пущака?

— Первый раз слышу это имя.

Инспектор бросил на стол фотографию таксиста. Ту самую, что когда-то Пущак подарил Казимире Вашко.

— Вот этого субъекта?

— Никогда в жизни.

— Если это ложь, то последствия могут быть серьезными.

— Я понимаю, — прошептала она.

Так ничего и не добившись, Кортель отпустил Золотую Аню.

Он велел привести арестованного Антони Пущака. Инспектор еще не знал, в какую сторону повернуть этот допрос. Во всяком случае, не надо спешить с обвинениями.

— Как звали девушку, с которой видела вас жена?

Пущак пожал плечами.

— Вы же не собираетесь судить меня только за го, что у меня в машине была баба?

— Отвечайте на вопрос.

— Не знаю, — рявкнул Пущак. — Зачем вы меня мучаете? Я отвез ее на Зубковскую, денег не взял… О чем тут говорить? Вы сами понимаете… Договорился встретиться вчера в одиннадцать вечера на Зубковской около барака. Я приехал, но она не пришла… Когда возвращался, схватил штраф, ну и боялся, что меня моя… — он процедил грязное ругательство, — снова выследит.

— Говорите, что не пришла. Опишите, как она выглядит.

— Кого?

— Ну эту особу с Зубковской.

— Красивая блондинка. Волосы золотые. Высокая… Ноги — во всем свете не сыщешь… Юбка мини… Вы сами знаете…

— Имя?

— Она не сказала.

— Лжете, Пущак. Мы знаем больше, чем вы думаете. — Кортель бросил на стол несколько фотографий, среди них был снимок Золотой Ани. — Которая из них?

Пущак рассматривал их старательно и с напряжением.

— Здесь ее нет, — наконец выдавил он.

Кортель положил фотографии в ящик, оставив на столе фото Золотой Ани.

— Зачем вы ее покрываете, Пущак?

— Как перед богом…

— Зачем покрываете?

— В жизни не видал эту бабу.

— Пущак, ложь — худший метод защиты в вашей ситуации. Вчера в 11.30 вечера вас видели на Валу Медзешинском, — сочинял Кортель. — С Блот вы повернули на Фаленицу и вернулись в город по Гроховской.

На Кортеля смотрели испуганные глаза измученного человека.

— Пан инспектор, — едва проговорил он, — я ничего не сделал.

— Ничего? Почему же вы мыли автомобиль так рано? Кстати, на щите остались царапины. Вы сбили…

— Я не был на Валу! — крикнул Пущак. Он сорвался со стула и тут же снова плюхнулся на него, сломленный и не способный к защите. — Что вы хотите со мной сделать, люди? Я не виноват, — он заскулил как обиженный щенок, — в чем обвиняете?

— Я предъявляю вам обвинение, — сказал официально Кортель и велел увести обвиняемого.

Инспектор так устал, что с трудом приводил в порядок протокол допроса.

— Наша логическая цепочка рвется, — спустя некоторое время сообщил он майору.

— Я тебя не узнаю. Старый работник и рассчитывает на успех после первого допроса…

— Не хватает доказательств… Все как в тумане, как во сне… Может, не следовало задерживать Пущака?

— Следовало, — твердо сказал шеф. — Как ты думаешь, жена Пущака опознает в Золотой Ане ту особу в автомобиле своего супруга? Если да, вот это было бы доказательство. Достаточно один раз поймать их на лжи…

— Сомневаюсь, — ответил Кортель. — Во-первых, она видела ее вечером, во-вторых, с порядочного расстояния…

Шеф на это ничего не сказал, только пожал плечами…

XIV

Ему было знакомо подобное ощущение. Ложный след. Тупик в расследовании. Сначала все были убеждены, что убийцей Казимиры Вашко являлся Окольский. Если бы не случай на Валу Медзешинском, Болек и предстал бы перед судом. Процесс с уликами, на котором ему оставалось бы мало шансов… Но означает ли это, что Зельскую и Басю можно признать правыми? Можно ли себе представить, что действие, идущее вразрез с законом, тем не менее служило правосудию? Окольский не убивал, более того, сам чудом избежал смерти. Кто хотел его убить? Пущак? Прослышал от Ани о гараже и потому так упрямо отрицает, что знаком с ней, тем более что их видела ревнивая жена? Действительно ли это была Золотая Аня? Посадил у кафе «Гранд», отвез на Зубковскую… Во время следующего допроса Пущака Кортель сказал: «Если не отыщется та девушка, с которой вы договорились встретиться в одиннадцать вечера, ваши дела плохи». Пущак был сломлен, не отвечал на вопросы, клялся, что невиновен, а потом совсем замолк. Тщательный осмотр автомобиля не дал никаких результатов.

Допросы Пущака продолжались, но Кортель уже чувствовал, что следствию надо идти по другому следу…

В голову Кортеля навязчиво лезла фамилия человека, с которым он не хотел бы сейчас говорить и которого не хотел бы подозревать: Рыдзевский. Инспектор не мог не помнить о нем. Рыдзевский покинул аэропорт около девяти. У Рыдзевского был ключ от виллы. Он знал, что в столе Ладыня лежат записки Бильского, и, естественно, мог заглянуть в них… Рыдзевский в тот день, когда произошел случай на Валу, выехал во Вроцлав. Хозяйка виллы, на которой он проживает, утверждает, что он покинул столицу под вечер, но Кортель видел его еще на Пулавской… Надо допросить Рыдзевского. Может, мы совершили ошибку, не разыскав его во Вроцлаве и не подвергнув экспертизе машину? Но только ли Рыдзевского нужно брать в расчет? А Янина, жена Пущака, а Ладынь, а Альфред Вашко, в конце концов? Вашко сидит, жена Пущака не могла воспользоваться машиной своего мужа, а предположение, что убийца Казимиры — тот самый человек, который написал письмо к Окольскому и спровоцировал дорожное происшествие на Валу Медзешинском, трудно опровергнуть.

Часами длились наводящие скуку допросы Окольского. Кортель придавал огромное значение деталям: Болек должен был увидеть в кабинете Ладыня что-то такое, что могло бы направить на след убийцы. Убийца покинул виллу перед приходом грабителей, а потом вернулся за предметом, забытым в кабинете. Но если это так, то в расчет входит только один Пущак, потому что каждый другой должен был бы столкнуться на вилле Ладыней с ним.

Окольский был удивлен. Он был убежден, что следователь предъявит ему обвинение в убийстве, был готов бороться, аргументировать, а между тем ему задавали второстепенные, на его взгляд, вопросы. Кортель хотел знать о нем все: дом, школа, институт, девушки, друзья…

— Я не любил право, — пояснил Окольский, — поэтому бросил учебу. Я хотел бы пойти на математический факультет, но отец не разрешил, а у нас решает отец. — Болеку принесли из дома очки, он смотрел теперь на Кортеля сквозь толстые стекла. — Что меня ждало в жизни? Знаете ли вы о том, как трудно в Варшаве с работой?

— Вы могли работать необязательно в Варшаве.

Он презрительно вытянул губы.

— А где? Всю свою жизнь похоронить в бумагах? Извините, я чувствовал, что меня хватит на большее… Я не хотел жить так, как родители.

— А как?

— Не знаю. Люди живут. Я хотел увидеть, испытать… Теперь понимаю, что это не удалось бы, — добавил он другим тоном.

— Почему вы бросили работу в фотоателье?

— Скучно, — отвечал Болек. — Целый день фотографии для паспортов. Без конца все то же самое.

— И что же вы собирались делать?

— Я искал, — сказал он тихо. — Вы не понимаете? Я ходил по городу, и мне не хватало даже на кофе, потому что отец вытряхивал весь мой недельный заработок. У меня есть приятели, которые тоже ничего не делают, но ездят на «мерседесах». Мне не везло…

— Вы думаете, что деньги в жизни — это все? — Кортель сам почувствовал наивность своего вопроса.

— Деньги — нет. Но то, что можно на них купить…

— Зельская уговаривала вас продолжать учебу?

— Да.

— Вы собирались пожениться?

— Не знаю. Я никогда не планировал намного вперед. Этим она занималась, что будет лет через пять-шесть… Завела книжку, откладывала по нескольку злотых каждый месяц… У меня это вызвало отвращение, — сказал он искренне.

— Она любила вас.

Болек молчал.

— У нее было хорошее место, которое она из-за вас потеряла. Вы ее втянули в скверную историю.

— Я сожалею, — это прозвучало слишком равнодушно. — Я всегда думал, что самое главное еще впереди, еще не началось, — добавил он.

— Запасались опытом?

Он кивнул.

— Пожалуй, да. Зося подходила ко всему очень серьезно. Теперь я понимаю, что поступал очень плохо.

— Когда вы познакомились с Золотой Аней?

— Как-то в конце апреля. Видел ее часто в кафе «Гранд», хотелось пофлиртовать… Я думал о ней. Она казалась мне той девчонкой, которая мне нужна…

— Что это значит?

— Скажу честно: хотелось попробовать другой жизни…

— Начитались про гангстеров, что ли?

Болек презрительно скривил губы.

— Я думал, что я лучше их.

— Кого их?

— Приятелей Ани. Я понимал, что наибольший шанс у тех, кого не знает милиция.

— Поэтому и не назвали Ане свое настоящее имя?

— Да. Я хотел для начала добыть немного денег!.. — воскликнул он. — Никогда бы больше не сделал этого!..

— Почему же?

— Не знаю. У меня были разные планы, — сказал он на этот раз честно. — Я бывал на автомобильной бирже, в банке Всеобщей сберегательной кассы… Если есть немного денег, то можно с чего-то начать…

— Прекрасные планы!

— Ушел бы тогда от тех людей… И никогда бы на глаза им не попадался!

— Наив!

— Я не наивный, — возмутился Болек. — Необязательно входить в конфликт с законом, если хочешь заработать немного денег, уже имея небольшой капитальчик…

— А вам не пришло в голову, что надо работать?

— Надо работать, — повторил Болек.

— Когда у вас возникло намерение ограбить виллу Ладыня?

— В начале мая. Узнал, что они уезжают в отпуск в Венгрию.

— От кого?

— От жены Ладыня. Я познакомился с ней как-то в кафе, мы были с Зосей. Потом звонил ей.

— Жене Ладыня?

— Да, — сказал он тихо. — Я, естественно, натрепал ей, что она произвела на меня неизгладимое впечатление… Женщины это любят. И мы с ней договорились встретиться…

— А Зося?

— Не знала, разумеется. Я же не исповедовался, — сказал он вдруг со злостью.

— Сколько раз встречались с женой Ладыня?

— Не помню. Раза четыре или пять.

— Где?

— В кафе. Дважды у нее дома.

— Прекрасно. Она была вашей любовницей?

— Обязан ли я отвечать на этот вопрос?

— Вы уже ответили. И от нее узнали подробно, когда они уезжают?

— Да.

— Она не говорила вам, что дома остается домработница?

— Нет. Домработница должна была убрать только перед их возвращением.

— Это значит, что вы действовали наверняка? Циклон и Желтый Тадек одобрили ваш план?

— Да, — он снова посмотрел на Кортеля. — Это болваны, пан капитан. Я предупредил их, что после этого налета не хочу их видеть. Клянусь, это был бы первый и последний раз.

— А что вы сказали Золотой Ане?

— Ничего. Правда, ничего. Девушек не стоит посвящать в такие дела.

Подробный рассказ Окольского с момента ограбления не отличался от показаний Желтого Тадека и Циклона.

— Когда вы вошли в кабинет, — продолжал далее Кортель, — там горел свет?

— Да.

— Не лгите, помните, что ложь — против вас.

— Я говорю правду. Горела настольная лампа. Сначала… я увидел лампу, она освещала только незначительное пространство около стола, и лишь потом…

— Постойте. Назовите все предметы, которые вы увидели на столе.

Окольский закрыл глаза: веки у него были красные, опухшие.

— Лампа. Конечно… пепельница. Очень большая… Еще стаканчик для карандашей. И все… Больше не помню… Да, ящик стола был отодвинут…

— Войдя в кабинет, вы сначала посмотрели на стол, а потом?

Болек тер лоб рукой.

— На стул.

— Какой стул?

— Посреди комнаты лежал перевернутый стул.

— Вы уверены?

— Клянусь!

Кортель помнил, что, когда он вошел в кабинет, кресло было придвинуто к столу, а два стула стояли рядом с портьерой, закрывавшей балконные двери.

— Этот стул меня испугал, и тогда… я увидел…

— Подождите. А как стояло кресло?

Снова молчание.

— Было придвинуто к столу.

— Так… Увидели девушку… Вы утверждаете, что она лежала уже на полу… Опишите подробнее, как она выглядела.

— Не могу, — прошептал он. — Не могу! Я поглядел на нее… У нее были глаза открыты… Я закричал. И тогда Циклон прибежал в комнату.

— Циклон?

— Да.

— Вы уверены, что из тех двоих никто не входил до вас в кабинет?

— Я ни в чем не уверен! Ни в чем! — закричал он. — Я был в зале внизу, они тоже были там.

— Но вы же в кабинет вошли первым? Не отрицаете?

— Нет. — Лицо его сделалось бледным, покрылось потом.

— Что еще заметили на полу?

— Ничего.

— Подумайте хорошенько. Девушка лежала между дверью и столом, несколько в глубь комнаты, а рядом с ней?…

— Ничего, — сказал он. — Ничего, — повторил еще раз. Болек выглядел измученным.

— На сегодня хватит, — сказал Кортель. — Подпишите протокол.

Окольский стоял на пороге рядом с инспектором.

— Пан капитан, — почти прошептал он, — вы ведь не верите, что это сделал я? Не мог я ее убить… Зачем она должна была ждать нас в кабинете? Она там уже была… мертвая…

Между следователем и подозреваемым в какой-то момент возникает особая связь. Иногда они разыгрывают партию против себя самих, но бывает и так, что в определенных фрагментах поединка их усилия направляются к одной общей цели. Память преступника становится его собственным противником. Что Окольский увидел в кабинете? Чего он не может вспомнить? Перевернутый стул? Кто-то поднял его и поставил рядом с балконными дверями? Зачем? Кто? Пущак? Но тот, лично допрашиваемый майором, заявил, что стулья стояли так, как их увидела милиция.

— Я не верю ему, — сказал майор. — Не верю ни одному его слову…

Кортель молчал.

Майор имел повод для плохого настроения. Следствие после того, как был взят Окольский, словно бы топталось на месте. Прокурор уже допрашивал Пущака и установил, что существуют досадные пробелы в материалах, доставленных милицией. Решено было проверить, узнает ли ревнивая жена Пущака в Золотой Ане ту девушку, с которой ее муж ездил на Зубковскую. Привели несколько девушек, сотрудниц милиции, и Золотую Аню. Янина Пущак осматривала их всех молча, ходила вдоль шеренги девушек в мини, ставила их спиной, разглядывала в профиль. Больше всего времени у нее отняла Золотая Аня… На вопрос: «Которая из них?» — отвечала: «Никто. Нет, ту я узнала бы наверняка, — сказала Янина. — У нее тоже были золотистые волосы, но другая походка и кривые ноги. Уверена — кривые ноги».

Майор отпустил ее домой, уже едва владел собой. Он смотрел на Кортеля так, будто инспектор один был ответствен за затянувшееся следствие. А может, и на самом деле был?

— Я принял твою версию, — сказал майор. — Ничего не подтвердилось. Нет ни одного доказательства против Пущака.

— Я никогда не утверждал, что именно Пущак был на Валу Медзешинском.

— А кто же тогда?

— Узнаю, — заявил Кортель, — скоро узнаю…

Шеф нехотя пожал плечами.

— Становишься таинственным? Предупреждаю, что у нас мало времени. Что ты затеваешь?

— Я хочу привести Окольского на виллу Ладыней. Может, там, на месте, вспомнит…

— Если, конечно, существует что-то такое, что он должен припомнить… Дальше?

— Допрошу Рыдзевского и жену Ладыня.

— Ты давно должен был это сделать, — с упреком бросил майор.

Кортель встал, полагая, что разговор окончен.

— Нет, нет, подожди, — сказал майор, он выглядел несколько озабоченным. — Ты разговаривал с Видавской?

— Нет. — Кортель встал посреди комнаты; солнце клонилось к заходу, и косые лучи его ударили инспектору в глаза.

— Я хотел сообщить тебе о решении прокурора. Он не применит санкцию; если следствие не подтвердит ничего сверх того, что уже установлено, ее дело, вероятнее всего, будет прекращено. Ты знаешь, что в июле объявляют амнистию?

— Знаю. Спасибо. — Он направился к дверям.

— Ты собираешься встречаться с ней? — спросил майор.

— Да. — Кортель встал на пороге. — И если она захочет, то станет моей женой.

Майор подошел к креслу, он был удивлен.

— Ты все взвесил?

— Да.

— Я думаю, что тебя ожидает еще не один разговор на эту тему.

— Знаю.

А действительно ли он все взвесил? И думал ли он серьезно об этом? Кортель вернулся к себе домой, когда уже стемнело. Он выпил кофе. Открыл окно. В комнату потянуло туманом и выхлопными газами. Внизу автомобили включили фары… Он подумал, что хорошо было бы уехать из Варшавы, например, к морю… Или поехать в Старгард и еще раз побеседовать с магистром Вальдемаром Репкой. Он снял трубку и набрал номер.

— Бася?

— Да, — услышал он. — Это ты? Зачем звонишь?

— Я хочу тебя видеть.

— Правда? Долго раздумывал, долго… Ты считаешь, что я заслужила такое доверие?

— Я хочу тебя видеть, — повторил он.

— Я еще не знаю, есть ли у меня желание встретиться с тобой, — ответила она. — Если когда-нибудь захочешь прийти сказать, что я права, приходи. — И повесила трубку.

XV

На следующий день шел дождь. Воздух был прохладный и резкий. Кортель широко открыл окно своего кабинета и посмотрел на часы. Скоро должен прийти Рыдзевский. Времени для разговора с ним было мало: Кортель предупредил жену Ладыня, что придет к ней на виллу.

Он собирался начать день с посещения виллы рано утром, перед выходом на работу, но ему позвонил Беганьский.

— Посылаю за тобой машину, приезжай. Шефу твоему я уже позвонил, — радостно сообщил он.

Наверное, что-то произошло важное, если Беганьский официально пригласил его в Главную комендатуру.

Беганьский сидел у себя в кабинете, большой, добродушный, в расстегнутом мундире.

— У меня для тебя опять кое-что интересное, — загадочно сказал он. — А вообще, старина, ты плохо выглядишь. Не нравишься ты мне.

— Трудно.

— Ты слишком впечатлительный, да и ведешь себя так, словно ты один на свете. Даже поболтать не забежишь.

— Ты можешь мне помочь?

— Может, и могу. Кого теперь подозреваешь в убийстве на Каневской?

— Не прикидывайся дураком.

— Смотри, старина, не влипни в какую-нибудь историю… Не забудь, что Ладынь и Рыдзевский известные специалисты.

— Это меня не касается.

— Ясно. — Беганьский улыбнулся. — Ты знаешь, ко мне постоянно возвращается дело про те экспрессы… Вроде милицейского ваньки-встаньки. Сплошные гипотезы и странные показания. Нашелся некто третий, кто опознал того типа.

— Кто же?

— Ты слышал о Езеке Часовом Мастере?

— Конечно, слышал. Да ведь ему под семьдесят!

— Да. Так вот, он клялся, что завязал, а два дня назад его снова накрыла районка в Радоме. Взлом в ювелирном и кража часов. Профессиональная работа. Но кто-то засыпал его. Он говорит, что у него не было выхода: наличные деньги все кончились, а остаток жизни он может провести и в тюрьме, потому что на спокойную старость никогда не рассчитывал.

И пошел рассказывать, как это он всегда делает. Байки разные, анекдоты… Иногда немного правды… И между прочим сказал, что узнал того человека, зарезанного поездом, — узнал его по фотографии в газете. Мне об этом доложили, и я поехал допросить его. «Пан майор, — сказал он, — я знаком с ним уже три года, клянусь богом. Весной он всегда приезжал в Варшаву, говорил, что должен увидеть пчел в Ботаническом саду. Такой был поэт! Приглашал меня всегда пообедать и любил слушать, как я рассказываю, у него всегда были оригинальные планы… Говорил, что, приезжая в Варшаву, он делает один налет, и этого ему хватает на все двенадцать месяцев… В этом году он приехал раньше обычного, я даже удивился. Он планировал налет в районе Жолибожа». И ты знаешь, где? — спросил Беганьский.

— Где?

— На виллу по улице Каневской. Езек Часовой Мастер назвал даже его имя: Ероним Мругал. Клянется вроде той женщины из Колобжега, что видел его паспорт.

— Чепуха, — сказал Кортель. — Все это фантазия Езека. Нельзя брать всерьез ни показания Езека Часового Мастера, ни этой из Колобжега.

— А тебя не настораживает такое совпадение: вилла на Каневской?

— Это случайность. Или подсознательный бред Езека. Вспомни, что этот человек погиб второго апреля, а Болек, Циклон и Желтый Тадек совершили кражу на вилле двадцать седьмого мая. Тут нет никакой связи.

— Пожалуй, да. Пожалуй, ты прав. Пора кончать с этим… Но, видишь ли, старина, меня постоянно что-то беспокоит в этом деле… Не могу сказать что…

— Меня тоже беспокоило, — сказал Кортель.

— А сейчас?

— Кажется, уже нет… Всегда найдется какое-нибудь не совсем разгаданное дело, ты его откладываешь, а оно снова возвращается к тебе, ты снова откладываешь…

— А я все же хотел бы узнать, кем же на самом деле был этот человек. Нам уже известны три его лица. Спроси у Циклона и Желтого Тадека, не встречали ли где они этого типа.

— Спрошу, — уверил Кортель и забыл об этом, когда вернулся в свою комендатуру.

Он допрашивал Циклона, но совсем по другому поводу. Если верить Окольскому, Циклон, а не Желтый Тадек вошел в кабинет вторым. В сущности, это было маловажно, но Кортель хотел еще раз проверить, что помнит Циклон — Мичинский. Циклон производил впечатление самоуверенного человека: он уже догадался, что ему отвечать за ограбление и вооруженное сопротивление, и только, но не за убийство. Но вопросы инспектора его обеспокоили.

— Я ведь уже все сказал!

— Правильно, Циклон. Повторишь еще раз. Что ты увидел, когда вошел в кабинет?

— Болека… лампу на столе… и девушку…

— Видел ли ты опрокинутый стул посреди комнаты?

— Не помню…

— А что лежало на столе?

— Клянусь богом, я не смотрел на стол.

— А на пол?

Циклон задумался.

— Я посмотрел на пол… взглянул и дал тягу… Тадек крикнул Болеку: «Наследил, фрайер!»

— Так кто был первым: ты или Тадек?

— Тадек.

— А Болек утверждает, что это был ты.

— У него, наверное, помешательство…

— Хорошо, вернемся к полу: что ты там увидел?

— Девушку.

— Вспомни, может, еще что-то? Не дури, если ты видел какой-то предмет и скажешь правду, то для тебя же лучше.

— Статуэтку видел, пан капитан.

— Статуэтку? — переспросил Кортель. — Почему до сих пор молчал?

— А меня никто о ней не спрашивал…

«Серьезное упущение в следствии, — подумал Кортель. — Циклона допрашивали я и Соболь — и не задать такого вопроса!»

— Как выглядела статуэтка?

— Я очень-то к ней не присматривался, вроде из бронзы… Изображает какого-то типа, похож на нашего ксендза, на голове у него что-то… И грудь голая…

— Будда.

— Может, и Будда.

— И что же случилось с этой статуэткой?

— Не знаю, пан капитан. Может, Болек взял… Я так подумал: он этой статуэткой ее…

Желтый Тадек, вызванный сразу после Циклона, упорствовал, что ничего на полу не заметил.

— Я взглянул на девушку и убежал, — повторил он. Эту фразу он твердил во время каждого допроса.

Дежурный сержант доложил по телефону, что явился Рыдзевский. Кортель закрыл окно. Теперь он все время думал о статуэтке: Болек и Тадек не заметили орудия убийства, и только Циклон заметил. Скорей всего он говорит правду: очень подробно описал статуэтку, значит, тот, кто пришел после них, забрал ее с собой…

Инженер Рыдзевский выглядел очень плохо, был еще неряшливее, чем всегда. Вместо пиджака на нем был грязный свитер.

— Схватили его, — сказал он и разразился смехом.

— Почему вы смеетесь?

— Потому что, когда убийца уже пойман, вы перестаете верить, что это убийца. Разве я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, — сухо ответил Кортель.

Рыдзевский вдруг стал серьезным и съежился на стуле.

— Извините. Мой смех, конечно, неуместен, но я уже не могу владеть своими нервами. Не могу перестать думать о Зосе. Вы, конечно, понимаете. Я послал ей посылку, нанял адвоката, но адвокат утверждает, что еще слишком рано предпринимать какие-либо шаги… Мы рассчитываем на амнистию… Что ей грозит, пан капитан?

— С этим вопросом вы должны обратиться к прокурору. Кодекс предусматривает до пяти лет заключения.

— О боже!

Все-таки ему было жаль Рыдзевского, как, впрочем, и двух этих девушек… Было какое-то сходство в их судьбах.

— Но я не думаю, что это будет так, — сказал Кортель мягче. — В конце концов, речь идет о начинающем воре…

Лицо Рыдзевского застыло.

— Но суд же берет во внимание размер преступления, совершенного скрывающимся лицом?

— Несомненно.

— О чем вы хотели со мной говорить, пан капитан?

— О вашей поездке во Вроцлав.

— У меня там было несколько лекций…

— Помните, мы в тот вечер встречались на Пулавской, в кафе?

— Помню.

— Во сколько вы выехали из Варшавы?

— Два или три часа спустя. Я еще успел поужинать в рыбном ресторане, тоже на Пулавской, и отправился. Домой уже не заходил. Я люблю ездить ночью…

— И как долго длилась эта… ночная поездка?

— Долго. Я проколол шину. Даже немного вздремнул. Во Вроцлаве был около пяти утра.

— В «Монополе»?

— Да.

Все это надо было проверить, но уже из показаний Рыдзевского следовало, что в ту ночь он мог находиться на Валу Медзешинском. Алиби у него не было.

— Вы возвратились тоже на машине?

— Нет.

— То есть как?

— Самолетом. — Рыдзевский улыбнулся. — Машину оставил у знакомого лакировщика во Вроцлаве… отличный специалист, а мой автомобиль основательно пообтерся. Не понимаю, почему вы мне задаете этот вопрос?

— Боюсь, что вы очень хорошо понимаете, — ответил Кортель.

— Очень приятно, пан инспектор.

— Почему?

— Что вы боитесь. Не собираетесь ли вы меня подозревать?

— Нет, — признался Кортель.

— Это уже вопреки правилам. Вы должны подозревать всех и во всем, относиться ко всем с одинаковым холодным равнодушием. Так работают…

— …детективы в романах.

— Именно. А не кажется ли вам, что иногда случаются такие загадки, которые лучше и приличнее было бы не разрешать?

— Нет, — парировал Кортель, меняя тон. — Но думаю, что эта загадка должна быть разгадана.

— Да, — сказал Рыдзевский, — я тоже так считаю. Я хотел, чтобы вы знали: все, что я делаю в последнее время, я делаю с мыслью о Зосе.

— Понимаю. — Однако Кортель не понял, почему Рыдзевский добавил «в последнее время».

Кабинет Ладыня, когда они вошли туда втроем — он, Окольский и милиционер, охраняющий Болека, — выглядел точно так же, как и тогда, 27 мая. Задернутые портьеры на балконных дверях, придвинутые к ним два стула, почти пустой стол… Окольский, очень бледный, встал на пороге. Он снял очки и протер их платочком.

— Действуйте сейчас так, как тогда, — сказал Кортель. — Дверь была приоткрыта, правда?

Окольский кивнул.

— Стол был освещен. — Инспектор зажег лампу. — Входите…

— Я вхожу, — повторил Окольский.

— А что дальше? Вы стоите на пороге или идете к столу?

— Иду к столу. — Он шел твердым, медленным шагом, как бы боясь упасть.

— Где остановились?

— Здесь. — Болек стал возле кресла, лицом в сторону портьер.

— Хорошо. Где лежал перевернутый стул?

— Почти посередине. Нет, ближе к столу… Да.

Кортель перевернул стул.

— Теперь девушка… Покажите это место.

Он показал почти точно. Но только «почти». На самом деле она лежала ближе к столу.

— Вы уверены?

— Кажется, так.

— А где лежала статуэтка Будды?

— Никакой статуэтки я не видел, — сказал Окольский. По его лицу стекали крупные капли пота.

— Хорошо. А теперь взгляните на стол.

— Я смотрю. — И через минуту: — Была вазочка для карандашей, пепельница. Газет не было.

— Так. Теперь вернитесь к двери. Хорошо. Когда стояли здесь, вы видели стол. Что еще?

— Ничего еще, остальная часть комнаты была не освещена… Если только полочка над столом…

— Вы смотрели на нее?

— Да. — Он взглянул на полочку.

— Теперь подойдите к ней.

Полочка была в стене. На ней лежали книжки и специальные журналы. Окольский двигался как манекен.

— Книги были?

— Были.

— Что еще?

— Портфель, — сказал равнодушно Окольский. — Большой желтый портфель. Больше ничего.

Наступила тишина. Кортель сел на стул, закурил. Большой желтый портфель!

— Увести подозреваемого, — бросил он милиционеру.

Инспектору необходимо было побыть одному. Все, он, Станислав Кортель, был прав! Убийца оставил в кабинете что-то, за чем должен был возвратиться… И опасался, что Окольский запомнит. А он и впрямь запомнил, хотя даже не предполагал, будет ли это иметь значение. Портфель лежал на полке над столом. Портфель инженера Ладыня.

Однако, Ладынь! Именно его Кортель всерьез не принимал во внимание. Как это могло все быть? Он убил Казимиру Вашко, когда в первый раз приехал из аэропорта. Значит, около восьми вечера? И забыл портфель? И вернулся за ним уже после девяти, когда попрощался с Рыдзевским? Это значит, что он шел на виллу после ухода грабителей и перед приходом Пущака? Почти невероятно! Скельчинская видела грабителей около 9.15, пошла звонить в милицию, приехал Ладынь и сразу после него Пущак. Считанные минуты! «В общем, — как говорил Беганьский, — случается то, что наиболее вероятно, а не необычно. Сотрудник милиции должен об этом помнить». Не надо искать необычного! Трудно говорить о более реальном, чем портфель инженера Ладыня!

Кортель отодвинул портьеры, открыл балконные двери. На улице шел дождь. От дома отъезжала милицейская машина. Кортель услышал шаги, и на пороге появилась жена Ладыня. Она поставила на стол две чашки кофе.

— Выпьете?

— Нет, — проворчал он. — Благодарю, — добавил инспектор.

Она смотрела на него, серьезная, спокойная.

— Ваш эксперимент дал результат?

— Да. — Внезапно ему в голову пришла мысль: — Как зовут ту вашу приятельницу, с которой вы пили кофе в аэропорту?

На ее лице появилась слабая улыбка.

— Нина Божемская. Дать телефон, адрес?

— Да, конечно.

Он записал данные, все время чувствуя на себе ее ироничный взгляд.

— Вы решительно отказыватесь выпить чашку кофе?

— Да. — И тут он решил нанести ей удар. — Окольского, — спросил он, — вы принимали в этом кабинете или только внизу?

— Только внизу, — ответила она сразу. — Значит, вы все знаете. Поздравляю. Этот парень не очень скрытный.

Кортель почувствовал к ней жалость… Через несколько часов эта женщина узнает, что ее муж… А может, для нее это известие не будет неожиданностью?… Он попрощался и пошел пешком в сторону площади Инвалидов. Кортель мог вызвать машину, даже обязан был это сделать, но он оттягивал время, будто желая оставить Ладыню еще несколько лишних минут…

Руководителя института привез поручик Соболь. Ладынь с портфелем в руке — его попросили захватить портфель с собой — был удивлен такой внезапностью.

— Что произошло? — спросил он.

Инспектор не отвечал.

— Я прошу вас подождать немного, — сказал Кортель и взял его портфель.

— Пусто, — констатировал Ладынь.

— Хорошо, мы положим в него бумаги Бильского. Они уже нам не нужны.

В комнате майора на столе лежало несколько портфелей. Кортель добавил к ним желтый портфель Ладыня, и через несколько минут ввели Окольского.

— Подойдите поближе, — пригласил его майор. — Какой из этих портфелей вы видели на полке в кабинете Ладыня?

Окольский ни секунды не колебался.

— Такой, как вот этот. — Он указал на желтый портфель.

— Такой или именно этот?

— Такой, — повторил он. — Точно такой. Хотя тот был с вензелем, не знаю только, какие там литеры, — он сморщил лоб, — но вензель был. Хорошо помню.

Наступила тишина. Майор вопросительно смотрел на Кортеля.

Инспектор отнес портфель Ладыню. Ему надо было задать вопросы, на которые он уже знал ответы.

— Кто с вами был в Бельгии?

— Я уже как-то вам говорил, — неохотно отвечал Ладынь, — Рыдзевский.

— Он тоже получил в подарок такой портфель?

— Конечно.

— Желтый?

— Желтый.

— Видели вы на портфеле Рыдзевского вензель?

— Да. Он велел сделать его еще в Бельгии.

— Достаточно. Спасибо, вы свободны, — сказал Кортель.

— И только для этого вы вызывали меня в комендатуру?

— Только для этого, — ответил Кортель. — Прошу вас держать этот разговор в тайне. По крайней мере, сегодняшний день.

— Ничего не понимаю в этих ваших методах, — сказал Ладынь. — Опоздал из-за вас на совещание у министра.

«Не много потеряно, — подумал инспектор. — А могло бы статься, что совещание у министра происходило бы без вас…»

XVI

Вечером дождь перестал. Кортель в обществе поручика Соболя и двух милиционеров ехали на виллу инженера Рыдзевского. Инспектор сделал все, что от него требовалось. Еще раз официально выслушал Окольского и переписал протокол. Отыскал приятельницу жены Ладыня, Нину Божемскую. Она оказалась рассудительной особой, работала в банке. Она хорошо помнила, что Рыдзевский попрощался с ними — с ней и женой Ладыня — около половины девятого. А потом? Она оставила на час свою приятельницу, чтобы побеседовать со знакомыми девчатами, работавшими в аэропорту. Не подлежало сомнению, что Рыдзевский… Присутствие инженера ночью на Валу Медзешинском подтвердили дополнительные показания Анджея Казимирчака… Кортель вспомнил о нем, просматривая еще раз рапорты Милецкого. Казимирчак сказал, что, когда ремонтировал свою «сирену» около Блот, среди проезжавших машин был «форд-таунус». У Рыдзевского была эта марка. Кортель посетил Казимирчака.

— Любой ценой вы хотите втянуть меня в это дело, — ворчливо встретил он Кортеля. — Что там еще?

— Да мелочь. Не помните ли вы цвет того «форда-таунуса»?

— К сожалению, нет.

— Жаль. Это очень важно.

— Подождите, пожалуйста. — Он вышел в коридор и через секунду вернулся с женой. Жена выглядела значительно моложе Казимирчака, казалась женщиной энергичной.

— Вы были тогда с женой? — удивился Кортель.

— Конечно, а почему бы и нет. — И разъяснил ей, в чем дело.

Жена все помнила.

— Вишневый «форд-таунус», — подтвердила она. — Я еще сказала тогда, что он схож по цвету с «Москвичом» одного из наших приятелей.

Вишневый «таунус» — автомобиль Рыдзевского!

Опермашина уже тормозила около виллы. Кортель велел Соболю и милиционерам остаться в машине, а сам пошел наверх.

«Зачем ты это сделал, человек, — думал он, — зачем?»

— Пан капитан! — Рыдзевский не казался удивленным. Он провел его в большую комнату, где был порядок и уют, что не соответствовало обычному неряшливому виду инженера.

— Пожалуйста, садитесь… Сигарету, рюмку коньяка? Чем обязан этому визиту?

— Мы оба знаем, — ответил Кортель.

Рыдзевский молчал. Он мял в пальцах сигарету.

— С чего вы хотите начать? — спросил он наконец.

— С вишневого «форда-таунуса». Вас видели на Валу Медзешинском. Каким путем поехали вы после во Вроцлав?

— Через Дублин, Радом, — ответил тот машинально и посмотрел на Кортеля. — Жив ли… этот человек?

— Тот, которого вы сбили? Мачей Ядек? Жив и будет жить.

Рыдзевский облегченно вздохнул. Налил себе рюмку коньяка, немного разлив на стол.

— Я все-таки счастливый. Хотел убить и не убил…

— Вы хотите сказать, что избежали второго убийства.

— Значит, вы думаете, что я?…

— Я не думаю… увы, я знаю. Вы забыли портфель на полке над столом. Зачем вы это сделали? Как вы могли это сделать?

Рыдзевский выпил.

— Конечно, — сказал он, — естественный конец. Я знал, что так и будет. Все, что я делал позже, я делал ради нее. — Он встал. Кортель внимательно наблюдал за ним. — Я расскажу вам историю труса. Отвратительную историю. Не знаю, можно ли жить дальше с этим… С сознанием этого… Не могу принять решения… Не уверен. Постоянно надеюсь на что-то, но как я могу надеяться, если она… Выслушайте меня. Прямо с аэродрома я поехал на виллу Ладыней. Автомобиль оставил на площади Инвалидов, а сам пошел пешком. Ключом открыл дверь, я должен был наутро отдать его сестре жены Ладыня… Мне необходимо было увидеть записки Бильского… Да, это ему раньше пришла в голову мысль «соляра», но он пожертвовал мне свой замысел. Вы слушаете? Он сказал: «Ты сам все закончишь, и это будет твоим. Я не хочу, чтобы ты упоминал мое имя, не хочу». Но я не знал, что он написал… А Ладынь использовал бы любой случай, каждый предлог… В сущности, он завидовал мне… А Зося?

Я вошел на виллу. Не включая свет внизу, побежал наверх. Открыл дверь кабинета. Бросил портфель на полку… В кармане была отмычка, я немного помучился, но ящик открылся. Я увидел папку с записками Бильского. И тогда она вбежала в комнату. Та девушка… Она стала кричать. Я хотел ее успокоить, начать разговор, но не успел… она будто ополоумела от страха… Поскользнулась на полу, стукнулась о стул, упала… И потеряла сознание… Может, даже не от боли, скорее от испуга… Я не знал, что делать. Спасать ее, приводить в чувство? Я был застигнут врасплох, не ожидал кого-нибудь застать на вилле… И тут я услышал звон разбитого стекла и голоса внизу. Я сделал непростительную вещь… вы понимаете, первое инстинктивное движение — я спрятался за портьеры, закрывавшие балконные двери. Я тогда не думал, не понимал, что так или иначе я погублен… Меня охватил такой страх, какого я еще никогда не испытывал… Прошло несколько минут, и в кабинет вбежал этот парень… Я узнал его сразу! как же я мог не узнать его! — Рыдзевский снова наполнил рюмку и выпил. — Все произошло мгновенно. Я не успел среагировать, даже если бы хотел, В этот момент, когда он вбежал в кабинет, девушка встала с пола. Она пришла в себя, но была в состоянии шока… Она шла прямо на него и кричала. Громко, пискляво. Тогда он схватил статуэтку Будды, стоявшую на столе, и бросил. И попал ей в висок… А я стоял за занавеской, вы понимаете, стоял за занавеской как парализованный… Я не мог двинуться. Не мог выдавить из себя ни звука… В кабинет вбежали его сообщники; сначала один, потом другой. Кто-то крикнул: «Наследил, фрайер!» Окольский поднял с пола статуэтку Будды и побежал. Они за ним. Я вышел из-за портьеры, мне казалось, что я не в состоянии сделать ни шагу. Я наклонился над ней, взял за руку — она была мертва. Я забрал портфель, сунул туда записки Бильского и покинул виллу. Когда отошел на несколько шагов, увидел вдруг мужчину, подходящего к калитке виллы… Это все. Что мне оставалось делать? Пойти в милицию и рассказать, свидетелем чего я явился? Даже если бы мне поверили, то Зося меня бы прокляла: я — главный свидетель обвинения на процессе ее парня; я окончательно скомпрометирован перед ней и перед обществом. Я знал, что Окольский пойдет к ней… Уже в тот самый день я караулил Зосю у ее дома. И тогда же я поехал за ними до гаража, где она его спрятала. Потом вы перестали верить в то, что он сделал. Его ожидало наказание только за грабеж, а тут уже пошли разговоры об амнистии… У него был шанс быстро выйти на свободу. А я должен был молчать. Тогда я решил его убить. И написал это письмо…

— А кто вам поверит, что это не вы убили девушку? — сказал Кортель. — Кто поверит в это запоздалое обвинение человека, которого вы ненавидите больше, чем кого бы то ни было.

— Знаю, — ответил Рыдзевский.

— Собирайтесь, поедем.

— Я готов, — сказал он.

Кортель попросил остановить машину на Пулавской. Когда он оказался перед Басиными дверями, на секунду заколебался… Но позвонил. Она была уже в халате. Бася застыла от неожиданности на пороге, потом подала ему руку и сразу же скрылась в кухне. Он долго ждал.

— Тебе сварить кофе? — услышал он.

— С удовольствием.

Она принесла ему кофе в большой чашке, пить из которой он любил. Посреди комнаты стояло удобное глубокое кресло.

— Купила два дня назад, — сказала Бася. — Ты пришел сказать, что я права?

— Нет. Пришел сказать, что ты не права.

— Рассказывай.

На сей раз он рассказал все и очень подробно.

— Если бы, — начала она, — если бы ты раньше чуть больше доверял мне, то, может… Но ты относился ко мне с подозрением… Я идиотка! — вдруг закричала она. — Совершенная идиотка! Как можно было ввязаться в подобное? Твоя святая правда!

Она резко встала, подошла к полке. Открыла шкафчик: Кортель увидел… статуэтку Будды.

— Боже! — вскрикнул он от неожиданности. — Что это? У тебя?…

— У меня, — сказала Бася спокойно. — Не догадываешься? Окольский, — на сей раз эту фамилию она выговорила несколько иначе, чем раньше, — взял статуэтку с собой. В гараж. Забыл, наверное, выбросить, когда шел с Каневской к Зосе. А потом боялся. Когда я посетила его в первый раз, он сказал мне, что это подарок, с которым он редко расстается, и просил его перепрятать. Сказал еще, что Зосе он не хочет отдавать, потому что у нее может быть обыск. Я кинула статуэтку в сумку и принесла домой. Ты ведь не говорил, что эту девушку убили статуэткой Будды. А на будущее, — спросила она, — ты все обещаешь мне говорить?

Кортель ничего не обещал.

XVII

Он сидел в приемной, где редко бывал… Кортель еще не знал, зачем его вызвали сюда, и тем более не предполагал, что его ждет приятный разговор.

Утром он допросил Окольского и акт отослал прокурору. Кортель закрывал дело и хотел бы забыть о нем, но знал, что еще долго будет жить им. Окольский вошел в его кабинет спокойно, сел, как всегда, на стул и стал старательно протирать очки замшевой тряпочкой. Посмотрев через некоторое время на стол Кортеля, Окольский заметил вдруг статуэтку Будды.

— Узнаете? — спросил Кортель.

Он вскочил со стула. Нижняя челюсть вытянулась, сквозь толстые стекла очков инспектор увидел его расширенные зрачки.

— Я не хотел убивать! — крикнул он. — Клянусь, что не хотел… — По его щекам текли слезы. — Не знаю, как это все произошло.

Он опустился на стул, закрыл руками лицо и плакал. Инспектор подумал, что, если бы Окольский не потерял голову в тот вечер и бросил статуэтку в Вислу или после не отдал ее Басе, как бы все повернулось?…

Но разве он, Кортель, поверил бы тому, что убил Рыдзевский? Нет, никогда бы не поверил. У защиты Болека были пробелы: слишком уж решительно он утверждал, что статуэтки не видел, а ведь Циклон, который вбежал в кабинет только на мгновение, заметил ее.

Он убил, хотя и не имел намерения… Развязка была проста… И почему так все усложнилось?

Инспектор думал о Рыдзевском, о Зосе. Что станет с ними, когда они окажутся на свободе? «Ничего, — сказала на это Бася, — они не будут вместе». А вдруг она окажется не права?

…Кортелю разрешили войти. Шеф, несколько моложе его, встал из-за стола.

— Садитесь, — сказал он. — Вы, кажется, являетесь специалистом по усложнению простых дел?

— Да, — серьезно ответил Кортель.

Шеф разразился смехом. Смеялся он громко и заразительно. Потом сразу стал серьезным.

— Хорошо, что признаетесь. Это большое достоинство. Вы вроде бы собираетесь жениться?

— Да.

— Женитесь, если вы смелый человек. А теперь… — Он позвонил и велел принести кофе. — Видите ли, ни Беганьский, ни я не знаем, является ли это дело, которое мы вам хотим поручить, на самом деле важным и вообще существует ли оно как таковое. Может, только серия странных случайностей… Может, несколько происшествий, не имеющих никакой внутренней связи… А может?… Вы, конечно, догадываетесь, о чем идет речь?

— Догадываюсь.

— Так вот, два дня назад под колесами экспресса Варшава — Щецин, в нескольких километрах от Валча, погиб некий Вальдемар Репка. Считаю, что стоит расследовать обстоятельства его смерти. Они могут оказаться банальными. А может?…

Кортель подумал, что все начинается сначала.

Content

Збигнев Сафьян
Грабители

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII