Пьер Пело

Братство волка

Глава 1

На трепещущие под сентябрьским ветром леса и выжженную за три месяца засухи землю внезапно обрушились дожди, и грязная вода потекла по склону бурлящими потоками.

Люди, живущие под душным небом этой страны, говорили, что год жизни здесь состоит из двух сезонов: девяти месяцев зимы и трех месяцев ада. И теперь ад, который они пережили, подходил к концу.

Под плотной завесой дождя небо и земля сливались в расплывающееся серое месиво, дрожащее на ветру. Но взгляд зверя-призрака не таял даже в тумане, и свечение его глаз можно было различить на расстоянии более двадцати шагов. Волк не шевелился, сидя на грязной, покрытой лужами тропе, и немигающий взгляд его суженных янтарных глаз пронизывал пелену измороси.

Зверь словно окаменел. Казалось, силуэт волка и истертый от времени гранитный крест представляют собой единое целое – такое неясное и предостерегающее. Сквозь дождевые потоки волк нутром почуял приближение кого-то или чего-то, состоящего, несомненно, из плоти и крови. Только волки могут увидеть или услышать это; только они либо в крике, либо в молчании способны почуять то, что возвещает о прибытии Эйвара.

Этот крупный, мощный зверь первым встретил начало адской засухи, и по всему было видно, что она не принесла ему особых мучений. Грязь толстой коркой облепила его передние лапы до самых лопаток. Густая шерсть, бурая по бокам и темно-рыжая на спине, покрывала волка, словно гладкая кольчуга, прилегавшая к его упругим мышцам при каждом порыве ветра. Густая грива на крепкой шее и груди, словно воротник из нитевидных прядей, открывала, если он поворачивал голову налево, темный шрам, который, должно быть, остался у него от чьих-то когтей или клыков.

Эта неглубокая царапина, нанесенная еще до возвращения сезона дождей, не причинила ему ни малейшего вреда. Вглядываясь в туман, раздираемый ливнем в клочья, он время от времени мигал глазами. Если же капли падали недалеко от черных зрачков волка, его кожа, весьма чувствительная на морде, слегка подергивалась.

Сидя на обочине тропы, где уже долгое время нельзя было учуять никакого запаха, он внимательно следил за скрытыми тенями, о существовании которых заброшенный и исщербленный временем гранитный крест даже не подозревал.

Он не был волком-одиночкой и не походил на него ни повадками, ни той отличающей одиноких самцов нетерпеливостью, которая не позволила бы ему долгое время сидеть здесь, словно изваяние, под ударами косых струй проливного дождя. Не был он и изгнанником, гордым, но всеми покинутым. Ни взгляд зверя, ни его поведение не несли на себе печати одиночества. Он был волком, живущим в стае, и, без сомнения, одним из ее вожаков. Возможно, самцом из брачной пары вожаков.

Другие волки, запах которых он знал с самого их появления на свет, сидели поодаль. Волки его стаи – самцы и самки. Матерые – впереди него, молодые – далеко сзади. Среди них была самка, которая несла на себе не только собственный запах, но и запах самца, ее друга, которого она сопровождала в течение многих дней, ночей и сезонов. Волчица была вместе с ним и в стужу, когда замерзали даже камни, и в жару, от которой они раскалывались. Из чрева этой самки выходили щенки, которые наследовали их силу и выносливость. Сначала малыши бежали впереди стаи, а затем, уже подросшие, – сбоку от старших; некоторые из них были еще здесь, а другие ушли навсегда. Но запах возмужавших волков до сих пор был ощутим благодаря порывам ветра, время от времени проносившегося вдоль тропы.

Остальные волки застыли в ожидании. Они спрятались в чаще леса, подернутого ржавчиной первых осенних листьев, рассыпались по расщелинам и ложбинкам, затаились в овражках, на откосах, возле журчащих ручьев и на уступах скал, обдуваемых дыханием свежих ветров. Они были рядом. Они тоже ждали его.

Ждали, как и он сам.

Волк вышел из кустов, освещенный неясными лучами восходящего солнца, и принюхался к насыщенному дождем ветру. Потом он немного прошелся по опушке, приминая траву, трепещущую на ветру, добрался до каменистого склона, где протекал ручей, и сел, положив лапы плашмя и вытянув хвост. Казалось, что именно отсюда и ниоткуда более зверь должен был увидеть то, что ему нужно было увидеть, и дождаться того, кого он наверняка надеялся встретить.

Урывками выскальзывая из тьмы, день медленно приближался маленькими шажками. Он напоминал собаку, которая делает крошечные движения, мостясь и подыскивая себе уютное место, чтобы уснуть. Этот день как бы кружился вокруг самого себя среди клочьев тумана и бесконечного дождя. Нигде, и особенно в лесу, еще не проступил яркий свет солнца, которое не могло дождаться, когда же ему, наконец, удастся подняться над землей.

Казалось, будто время только начинало свое неслышное течение, и все вокруг было отравлено мрачным дыханием расколотого неба и сочащегося из него тумана.

Иногда мощный зверь, словно окутанный покрывалом из дождевых капель, приподнимался на передних лапах и отряхивался, наполняя воздух всеми цветами радуги, а после снова садился, и шерсть на нем уже стояла дыбом от влаги, которая впиталась в нее.

Внезапно что-то зашевелилось в сыром воздухе, в пронзительных стенаниях ветра.

Но еще до того как этот шелест успел превратиться в ощутимое движение, уши волка вздрогнули. Он поднял голову и, вытянув шею, принюхался. Испещренный царапинами, мокрый гранит креста, перекладина которого слепо раскинула в стороны свои руки, уже не был таким жестким и неподвижным. Словно две капли жидкого золота, светящиеся на фоне темной торчащей шерсти, круглые глаза зверя некоторое время блуждали, всматриваясь в темноту, а потом резко остановились на одной точке, почти как человеческие. Крепкие мускулы напряглись под намокшей шерстью.

Серые кусты, словно широкие грязные пятна, вдруг раздвинулись под струями дождя, и на тропинке, которая едва виднелась среди разросшегося вереска, показались два всадника, следующие друг за другом шаг в шаг.

Они вышли на опушку из ниоткуда, из неясных очертаний безымянного леса, распространяющего запах гнили и сырости. Было слышно, как заскрипели поводья и звякнули стремена. Первая лошадь, задев густые ветви, резко остановилась.

Ветер, завывающий среди молчаливо стоявших деревьев, поддевал полы длинного кожаного плаща темного цвета, в который был одет один из всадников. Он закутался в него с головы до ног, так что полы, свисающие ниже брюха лошади, прикрывали даже его ботинки. На голове мужчины была поношенная треуголка, низко надвинутая на нахмуренный лоб, а остальная часть его лица пряталась за поднятым воротником плаща.

Черты второго всадника разглядеть было невозможно. Он был одет в странный бесформенный широкополый головной убор, спадающий на плечи, словно капюшон. Под длинной накидкой из тяжелой ткани, пристегивающейся одним концом к воротнику, цветным пятном выделялся мундир, явно не имевший отношения к французской униформе. На нем также были штаны из рыжеватой кожи с темным оттенком, украшенные по бокам бахромой, и ботинки из такой же мягкой кожи, тоже с бахромой и шнуровкой вдоль голени. Его длинные черные волосы, выбритые у висков, свисали прядями и были заплетены в тугие косы, которые выбивались из-под головного убора.

Внезапная остановка лошадей насторожила всадников. Глядя перед собой, они пытались рассмотреть место спуска, но далее чем на расстояние слабо брошенного камня ничего не видели. Весь склон был окутан густыми клочьями тумана. Всадник в треуголке повернулся к своему спутнику и сказал ему несколько слов на иностранном языке, который звучал резко и глухо, как кашель. Тот ответил лишь легким покачиванием головы, отчего края его странного головного убора заколыхались, словно намокшие крылья птицы. Поводья, стремена и шпоры скрипели и позвякивали. Лошади шумно фыркали. Первая из них вдруг издала громкий тревожный звук и хотела было развернуться, но всадник в длинном плаще, крепко держа в руках короткие поводья, остановил ее и резкими ударами шпор направил вперед.

Они поехали дальше, словно две мрачные тени. Железные подковы громко стучали, лязгая о каменистую поверхность тропинки, едва заметной в зарослях мокрого вереска.

Постепенно путники удалились от этого места, и лошади успокоились.

Всадник с длинными, заплетенными в косы волосами оглянулся, и его взгляд внезапно встретился, не поколебавшись при этом ни на секунду, со взглядом волка, который сидел на склоне, окутанном туманом, и не мигая смотрел на них.

Когда они окончательно скрылись из виду и стук копыт затих, когда единственным звуком на этом склоне стал шум падающего с неба дождя, волк еще пару минут посидел неподвижно, глядя им вслед, а затем, моргнув, поднялся и покинул это мрачное место, продолжая свой путь, начатый еще утром.

Как будто бы то, чего он ждал, наконец явилось и успокоило его.

Глава 2

Дождь прекратился ближе к полудню. Над горными вершинами небо было покрыто темными рваными облаками, лохмотьями свисавшими по краям склонов. Ветер, который к тому времени тоже стих, оставил в покое дрожащие деревья и разбросанные по земле листья. Природа как будто застыла, осознавая чье-то неотвратимое, но невидимое присутствие, прежде чем небо от края до края снова не заволокло тяжелыми тучами и не начал дуть сильный ветер. Казалось, стихия приготовилась нанести новый удар, предвещая еще более свирепую грозу.

По тропинке, вьющейся по гребню горы, торопливо шагали мужчина и девушка. Время от времени они скрывались в лесу, а иногда выходили под открытое небо, приближаясь к самому обрыву.

Мужчина шел в четырех или пяти шагах впереди своей спутницы и на протяжении всего пути ни разу не оглянулся назад, чтобы убедиться, что девушка все еще идет за ним. Они пробирались сквозь заросли, стремясь к открытому пространству, а над ними, словно врезанная в черную толщу скалы, виднелась деревня. Со стороны казалось, будто они были не вместе, а порознь и девушка гналась за ним изо всех сил, чтобы если не догнать его, то, по крайней мере, сократить расстояние между ними.

Мужчине, вероятно, было около пятидесяти лет. Полоски кожи, подвязанные под галошами, смягчали его резкий, быстрый шаг. Он шел с одинаковой уверенностью и целеустремленностью как по высушенной солнцем земле, так и по лужам. Поверх рванья, в которое превратилась его изношенная одежда, на нем была куртка из серой волчьей шкуры с широкими короткими рукавами, перевязанная на талии ремнем из мятой кожи. На плече мужчины висела котомка из драной шерсти, бившаяся о его бедро так, что ее содержимое выпирало сквозь стенки. В такт движению, как будто считая каждый шаг, путник втыкал в землю острый конец своей деревянной палки.

Что касается девушки, то ее ходьба была легкой и бесшумной, если не брать во внимание тяжелый шелест юбок, низ которых, покрытый грязью с одной стороны более, чем с другой, болтался и подметал землю, когда она не утруждала себя приподнимать их. В руках ее также была палка толщиной в палец и длиной не более чем размах ее рук. Она была срезана с куста орешника около десяти часов назад при выходе из деревни. По всей видимости, девушка шла босиком или в легкой обуви. Ей не было и двадцати лет; стройная и хорошо сложенная, при ходьбе она покачивала крутыми бедрами, и под ее тесной кофточкой угадывалась небольшая грудь. Как и мужчина, шедший впереди нее, она была одета в длинную куртку из волчьей шкуры, сшитую грубыми нитками. Выбившись из-под капора, черные как смоль волосы спадали ей на спину до самой талии.

У обоих путников была одинаковая походка: они резко наклоняли туловище, делая широкий шаг своими длинными ногами, и взбирались наверх, почти не нагибаясь, с прямой спиной. В выражении и чертах их лиц также было неоспоримое сходство. Казалось, что грубоватые черты мужчины, на которых отпечатался его возраст, полностью отражали живое обаяние и женственность лица его юной спутницы.

Несомненно, это были отец и дочь.

На краю склона, где уже почти не было видно ни горной деревни, ни нескольких крошечных домиков, которые жались друг к другу, словно зажмурившиеся зверушки, мужчина замедлил шаг, а затем и вовсе остановился.

Но он сделал это не для того, чтобы подождать девушку или перевести дыхание после стремительной ходьбы. И даже не для того, чтобы хотя бы мельком – как это делают многие, когда оказываются на большой высоте, – осмотреться по сторонам. У него не было желания насладиться осознанием того, как много они уже прошли, и немного снять усталость, окинув взглядом преодоленное расстояние. Девушка без труда догнала мужчину и обогнала бы его, если бы он резко не вытянул перед ней свою обитую железом палку. Она подскочила от неожиданности и удивленно посмотрела на отца.

Небо над ними стало совсем темным.

– Послушай, – вполголоса сказал он.

Она настороженно посмотрела на него. Мужчина провел пальцем возле своего уха и, продолжая жест, поднес палец к губам в знак молчания. Девушка сдвинула в сторону капюшон, а затем, медленно опустив его на спину, как и мужчина, стала вслушиваться.

Но ничего особенного она не услышала. Только шорох желтых листьев, кружащихся на ветру, звон капель и журчание ручейков, которые после дождя переливались по ущельям. Не было слышно даже птиц.

На мгновение мужчина и девушка замерли и стояли не шелохнувшись. На их лицах застыло одинаково отстраненное выражение – глаза казались пустыми, словно бы невидящими. Они оба с напряженностью смотрели на участок луга между лесом и тропинкой. Несмотря на дождь и ветер, бушевавшие всю ночь и утро, путники заметили знаки немого ужаса, оставленные здесь накануне: смятый вереск, вырванная трава, в ветвях изломанного колючего кустарника – скомканные клочья овечьей шерсти, которые скатывались со склона, подгоняемые ветром, кровь, едва заметная на тропинке.

Это была кровь убитых овец и тринадцатилетней пастушки, которую загрыз Саль Карн. Ее голова была найдена тут же, в лесу, а обнаженное и растерзанное тело – в канаве за кустами.

Они слушали, но совсем не так, как слушают обычные люди, объятые ужасом или просто слегка напуганные. Любой другой человек на их месте не стал бы вообще здесь ходить и тем более останавливаться – он бы несся отсюда со всех ног, так как каждому местному жителю было известно, что здесь произошло и при каких обстоятельствах. Жители всех деревень в окрестностях Жеводана, между горами Обрак и Маржерид, говорили об этом всю ночь, иногда внезапно замолкая, чтобы потом произнести имя несчастной девочки едва слышным шепотом. Ветер разнес страшную весть по всей округе, повторяя ее сотни раз при тусклом свете свечей, которые горели до самой поздней ночи, и очагов, которые не решались затушить.

Они слушали тишину, как привыкли слушать ее люди их племени, которых иногда называли в холмах пантрами, а в горах – дикими пажелями. Казалось, они нутром чуяли присутствие постороннего, который для них был если не врагом, то нарушителем порядка, а любое нарушение порядка воспринималось ими как обычный беспорядок, который нужно исправить.

Птиц не было слышно.

И пока все замерло, кроме падающих листьев и медленно движущихся облаков на небе, мужчина решительно повел плечами под своей курткой из волчьей шкуры и широким шагом пошел вдоль склона. Девушка, осторожно оглянувшись, пошла за ним, оставляя своими юбками призрачный шлейф измятого вереска. Когда они достигли леса, отец отдалился от дочери на прежнее расстояние в четыре шага.

В этот момент небо рассекла молния. Грянул раскат грома, а десять секунд спустя яркая вспышка осветила подножие горы Муше, словно это был особый знак, который своим зеленоватым светом соединил небо и землю. Затем ударила еще одна молния, и еще одна. Гром гремел не переставая, но путники не останавливались, продолжая идти.

На какое-то мгновение наступило внезапное затишье и листья перестали шелестеть. И почти сразу же застучали первые капли, неистовые и тяжелые, нарушив это оцепенение и словно обжигая его, исчерчивая вереск, голые камни и сухую тропинку. Дождь застучал по лужам, вмиг превратив их гладкую поверхность в грязь, а ветер вдруг снова набрал свою силу и мощно ударил по деревьям, которые затряслись под его напором, рассыпая вокруг себя листву.

Разразилась страшная буря, и небо внезапно превратилось в изорванные серые лохмотья. Среди этого хаоса вдруг отчетливо зазвучали взволнованные крики людей, очевидно охотников, которые раздавались среди этого шума в каком-то странном ритме. Мужчина и девушка, оказавшиеся на мрачном склоне, обдуваемом со всех сторон ветром, несколькими минутами ранее, стали быстро спускаться. Путники почти бежали: мужчина впереди, а девушка следом за ним. Они размахивали руками, чтобы удержать равновесие, и перепрыгивали через высокую траву, которая гнулась под хлещущим ливнем. Широко открывая рот, чтобы вдохнуть воздух, они вместо этого втягивали в себя воду.

Какие-то крики гулко рассекали воздух, и наконец из-за деревьев показалась группа преследователей, вернее преследовательниц, которую отделяло от убегавших расстояние не более чем полдюжины шагов. Впереди всех была очень крупная женщина, в накидке, юбках и съехавшем набок капюшоне. Она делала знаки другим дамам, которые тоже появились на склоне. Их было пятеро. Огромного роста, коренастые, широкоплечие, ярко разодетые, они походили на огородных путал. И даже лангоньские драгуны в погоне за Саль Карном, пожалуй, не горланили бы так громко и неистово, как эти дамы.

Очутившись внезапно на краю спуска, женщины остановились; казалось, что им очень хотелось снова увидеть этих двух беглецов.

Первая из них, та, которая возглавляла группу, вышла из леса, не останавливаясь и не сбавляя хода. Она подняла свою дубинку и стала так энергично размахивать ею, что у нее заколыхались юбки и распахнулся плащ. Потом женщина бросила дубинку вперед, и девушка, через плечо увидевшая, как та, бешено крутясь, летит в ее сторону, нагнула голову, чтобы увернуться от удара. К несчастью, – а может, к счастью, – она поскользнулась, во весь рост растянувшись на земле, а дубинка, полетев дальше, с глухим звуком ударила мужчину меж лопаток. Он тяжело вскрикнул и от удара пролетел немного вперед. Не удержавшись на ногах, он упал, перевернулся и приземлился как раз возле той самой тропинки, где поскользнулась и упала в лужу его дочь. Девушка быстро поднялась, в ожидании глядя на мужчину, который все еще оставался на четвереньках и, скривившись от боли, ловил ртом воздух.

Эти крупные дамы с удивительной для их телосложения скоростью и проворностью спустились по склону. Их капюшоны и пелерины раздувались на ветру, а мокрые юбки, прилипшие к мягким черным гетрам, тяжело колыхались. Напоминая стаю мрачных птиц, широко размахивающих крыльями, женщины собрались вокруг пойманной добычи. Предводительница, подобрав свою дубинку, ударила ею мужчину, и бедняга снова оказался на земле, хотя, признаться, ее удар был скорее небрежный, чем намеренно сильный. Остальные тоже принялись бить его, беспорядочно нанося удар за ударом, так что их дубины сталкивались между собой, прежде чем достигнуть цели.

Мужчина даже не пытался отбиваться. Он только прикрывался поднятой рукой и обитой железом палкой, неловко вертясь в грязи и поворачиваясь к нападавшим то одним, то другим боком. Удары сыпались на него со всех сторон, марая его одежду и покрывая ее длинными полосками грязи; иногда дубинки ударялись о землю, но, когда они приходились на его кости, были слышны мягкие звуки, напоминающие удары кнутом. А затем выступила кровь. Одним сильным ударом у него выбили из рук палку. Мужчина снова попытался взять ее в руки, но очередной удар помешал ему это сделать, швырнув его на землю. Рыча от бессильного гнева и боли, он валялся под ногами женщин, путающихся в тяжелых складках юбок, и подставлял себя ударам, даже не закрывая лица. Яркая молния осветила место побоища, и стало видно, как дождевые потоки смывают с его лица темную кровь. Земля, покрытая сетью ручьев, задрожала от тяжелого раската грома. Мужчина снял с себя остроносый ботинок, который он чудом не потерял, и стал размахивать им, как оружием и одновременно щитом. Предводительница и две ее спутницы продолжали орудовать дубинками. Несчастный стоял на четвереньках, опираясь на одну руку, и, тяжело дыша, ловко увертывался от ударов, которые продолжали сыпаться один за другим. Попутно он успевал убирать со лба волосы и вытирать смешанную с кровью воду, что заливала ему глаза.

Три другие дамы занимались девушкой, попытавшейся отвлечь их внимание от отца на себя. Они разоружили ее одним ударом дубинки, как только та попыталась броситься в атаку, и, грубо толкнув на землю, придавили, едва не задушив. Две женщины держали свою жертву за руки, в то время как третья рвала на ней юбки, уклоняясь от ударов ее ног. Девушка издавала неясные мычащие крики, словно животное. Ее волосы беспорядочно разметались и били ее по лицу и груди, белевшей под разорванной сорочкой. Вскоре ее голос затих и она издавала лишь невнятный стон.

Собравшись с последними силами, девушка ударила нападавшую женщину сразу двумя ногами в грудь. Ее удар пришелся той прямо под горло, и дама, которая бесцеремонно лезла ей под юбку, мерзко выругалась.

В свете молнии, прорезавшей небо, девушка увидела под сбившейся косынкой женщины густые рыжие усы и широко открытый рот, извергавший проклятия. Драчунья замахала руками и завалилась на спину, перевернувшись при этом кверху задом, явно слишком тощим. Из-под юбок выглядывали ноги в кожаных сапогах с набойками на каблуках. Затем «она» поднялась, сплюнула и вновь набросилась на девушку, размахивая кулаками. Бедняжка издала непроизвольный крик, и ее глаза, округлившиеся от ужаса, как, впрочем, и у людей в капюшонах, которые ее держали, уставились на что-то, находившееся за спиной насильника. Это сбило рыжеусого с толку, и он повернул голову, чтобы посмотреть, что же так удивило его двух товарищей и нищенку, а также заставило замереть трех других переодетых драгунов из его банды, которые медленно опустили руки. Все мужчины, включая лежащего на земле отца девушки, смотрели в одном направлении.

На тропинке, словно влитые в непроходимую грязь, стояли два всадника. Как будто высеченные из какого-то необыкновенного камня, они застыли под низким небом среди неистово бушующей грозы и смотрели на сцену, которая разворачивалась в двадцати шагах от них.

Первой отреагировала «предводительница», у которой под сбившейся от борьбы женской одеждой выглядывала униформа со знаками отличия бригадира. Одной рукой мужчина снял с себя капюшон, а в другую взял дубинку. Сбросив на землю взлохмаченный, со спутанными прядями парик, который совсем не соответствовал его облику, он осторожно приблизился к всадникам на несколько шагов. Нахмурив густые брови, он исподлобья наблюдал за ними. Его круглые щеки покрывала щетина, неопрятная, грязная борода была растрепана. Он сжал дубинку обеими руками и сделал еще один шаг. Остальные застыли в ожидании позади него. Мужчина в волчьей шкуре поднялся и заковылял в сторону дочери, которую наконец отпустили, и теперь она стояла, ссутулившись, и собирала на груди разорванную одежду. Пораженная внезапным появлением всадников, девушка смотрела на них широко раскрытыми глазами. Солдаты, переодетые в женские платья, разорванные и выпачканные в грязи, угрюмо смотрели на незнакомцев. Лошади, пожевывая удила, встряхивали головами.

Увидев, что промокшие под дождем всадники зашевелились, бригадир пришел в себя.

– Стой, кто идет? – громко выкрикнул он. В его голосе слышалась явная угроза.

Вместо ответа один из всадников, на голове которого был убор, принятый бригадиром за женский, легко спустился с лошади и встал рядом с ней, не отпуская вожжи. Плащ доставал ему до самых лодыжек, а воротник куртки, которая была надета под ним, доходил мужчине почти до скул, так что были видны только карие глаза, внимательно смотревшие из-под золотой вышивки на головном уборе.

– Что вам здесь нужно? – прорычал бригадир. – Убирайтесь!

Он перебросил дубинку в правую руку и помахал ею. Этот явно угрожающий жест ничуть не испугал незнакомца – наоборот, со стороны казалось, что он его позабавил.

Второй всадник одним плавным движением тоже спустился на землю. На нем был длинный плащ с двумя полами и высоким воротником, застегивающимся на три деревянные пуговицы, так что на плечах получалось что-то вроде капора. Он был стройный, среднего роста, и, как и у его спутника, поднятый воротник и надвинутая на лоб треуголка, по закругленным краям которой стекали струи дождя, давали возможность разглядеть одни лишь глаза.

Молчание всадников, проигнорировавших вопрос бригадира, выглядело как издевка, и тот зарычал и стал плеваться дождевой водой, которая затекала ему в рот. Подняв свою дубинку, он сделал шаг вперед. Или, может быть, два шага. Но не три. То, что произошло в следующее мгновение, было настолько неожиданно, что солдаты, стоявшие рядом с бригадиром, так и не поняли, как это могло случиться.

Смуглый черноглазый человек в широкополой шляпе действовал так же быстро, как сверкали молнии в горах. Он сделал шаг по направлению к крупной «даме» в сбившихся юбках, не обращая никакого внимания на ее угрожающий вид. Подпрыгнув на месте и резко выбросив ногу вперед из-под своего плаща, который при этом даже не шелохнулся, он ударил ею по руке бригадира, сжимавшей оружие. Единственное, что услышали окружающие, – это крик боли, который издал бригадир, бросая дубинку. Дубинка вылетела из его рук и, поднявшись высоко, вернее очень высоко, стала вращаться вокруг своей оси под непрекращающимся ливнем. Непрерывно крутясь в свете вспыхивающих на небе молний, дубинка приблизилась к солдату и разбила ему запястье, затем на какой-то момент зависла в воздухе и стала падать на землю. Но те, кто в это время предусмотрительно попятился, – остальные находились на безопасном расстоянии, – успели увидеть, как человек в темном плаще, бросив поводья своей кобылы, снял шляпу и повесил ее на седло. Все эти действия заняли у него не более секунды, и никто не мог бы утверждать, что запомнил их последовательность, зато все могли видеть результат. Обнажив свою голову и дав солдатам возможность полюбоваться весьма необычной прической – его длинные волосы были частично заплетены в косы, а виски высоко выбриты, – мужчина одной рукой поймал дубинку в тот момент, когда она касалась земли, и, проделав несколько танцующих шагов, обрушил запрещенный удар прямо в горло солдата, который, наблюдая за полетом дубинки бригадира, неосознанно поднял свою палку для атаки.

Не успел солдат, облаченный в юбки, нащупать рукой выступившую у себя кровь, пошатнуться и упасть на спину, как вся банда начала кричать и ругаться, – за исключением, конечно, мужчины и девушки, одетых в волчьи шкуры, которые смотрели на это представление не отрывая глаз.

Один из солдат ринулся вперед с высоко поднятой палкой, выбрав своей целью всадника в треуголке, который, как ему показалось, в отличие от своего спутника был безоружен. Но и тот недолго оставался с пустыми руками: смуглолицый мужчина коротко вскрикнул и бросил товарищу дубинку, которую тот поймал на лету. Без особого усилия он изменил направление полета дубинки, и она, стремительно двигаясь по воздуху, опустилась прямо на ногу солдата. Бедняга даже не понял, что произошло с его ногой, и тут же попытался подняться. Но дубинка, которой так ловко управлял человек, казавшийся в своем светящемся плаще загадочным и таинственным, врезалась несчастному в голову, разбив ему лицо в кровь, и сбросив с него капюшон. Затем дубинка вновь вернулась к человеку с волосами, заплетенными в косы. Он в невероятно высоком прыжке подхватил ее по траектории полета, как будто стал выше собственного роста, согнул ноги в коленях, спрятав их под полами плаща, и ярко вспыхнувшая молния выхватила мгновение, когда его тело поднялось в воздух и мужчина двумя ногами одновременно ударил другого солдата, а потом упал на землю, в то время как его соперник в страхе пятился и спотыкался. Наверное, все это было похоже на иллюзию. Когда позже Шастель рассказывал о случившемся тем, кто интересовался этими всадниками, и когда он повторял эту историю уже более чем в десятый раз, он не мог понять, было ли это на самом деле или же ему просто хотелось добавить в свое повествование несколько невероятных подробностей, чтобы произвести большее впечатление.

Все произошло в считанные секунды под аккомпанемент раскатов грома вперемежку со вспышками молний, в дикой пляске теней и света, озарявшего небо.

Тем временем лошади, как это ни странно, смирно стояли под дождем.

Девушка, наблюдая за происходящим, удивленно и невнятно вскрикивала, а ее отец, глаза которого все более округлялись от изумления, даже забывал вытирать кровь и дождевую воду, не обращая более на это внимания; его лицо, искаженное гримасой, постоянно кривилось.

Буквально через пару минут разоруженные солдаты и их бригадир лежали на земле – избитые, исцарапанные и изрезанные, а их дубинки были отброшены в сторону. У них были выбиты зубы, а лица измазаны кровью. Чтобы повергнуть противников, двум всадникам даже не пришлось извлекать из-под своих плащей какое-либо оружие. Они воспользовались одной лишь дубинкой, которую перекидывали друг другу с необыкновенной точностью и с не меньшей точностью наносили свои удары. Смуглолицый мужчина, высоко подпрыгивая, также применял удары ногами, обутыми в мягкие ботинки с бахромой и бусинами. Человек в треуголке, последний раз прокрутив дубинку, бросил ее на землю. Он обменялся со своим спутником одобрительным взглядом, и смуглолицый человек, собрав свои косы в пучок на затылке, направился к лошади, чтобы взять с седла шляпу. Девушка в восторге захлопала в ладоши. Казалось, она забыла о том, что корсет и блуза разорваны и едва прикрывают ее небольшую грудь. Хотя, возможно, ее забывчивость была намеренной. Когда человек, чьи волосы были заплетены в косы, посмотрел на нее, девушка не отвела взгляд.

Мужчина в треуголке подошел к бригадиру, который держался за запястье и пытался отползти в кусты, остерегаясь, что брошенная на землю дубинка в очередной раз огреет его по спине. Остальные солдаты, ошеломленные столь жестокой расправой, с трудом поднимались, ругаясь на чем свет стоит.

– Ну что ж, милые дамы, – снисходительно произнес всадник в треуголке, – может быть, теперь мы с вами побеседуем?

Он расстегнул две верхние пуговицы на высоком воротнике плаща, открывая свое лицо. Это был молодой мужчина, которому было едва за тридцать, с тонкими и правильными чертами лица. У него был прямой нос и твердая линия рта, а на щеках и подбородке проступала светло-русая борода. Когда он невольно поднял руку, бригадир испуганно вздрогнул, насмешив его своей трусостью.

– Не бойся, несчастный, с тебя хватит, – проворчал незнакомец. Оглядывая грязных, избитых солдат, которые поднимались с земли, он добавил: – Я, конечно, слышал, что в Жеводане необычные порядки, но никто не говорил мне, что королевские драгуны любят устраивать маскарады. Здесь что, так принято: выряжаться в подобные костюмы и терроризировать местных жителей?

Бригадир криво усмехнулся. Он ничего не ответил, надеясь в душе, что его об этом больше не спросят.

Светловолосый всадник действительно не стал повторять свой вопрос. Вместо этого он достал из-под плаща кожаную сумку, а из нее – коробочку, похожую на табакерку. Однако в ней оказался не табак, а какой-то длинный свиток. Молодой человек подошел к бригадиру, ухватился за край его женской блузки и сильно потянул вниз, чтобы защитить документ от дождя. Бригадир, конечно, не смог разглядеть, что там было написано, но он сразу узнал печать, стоявшую на нем.

– Шевалье Грегуар де Фронсак, – произнес всадник и сунул документ и открытую сумку прямо под нос бригадиру. – Ты умеешь читать?

Бригадир покачал головой.

– Это неудивительно, – сказал всадник и положил свиток назад в коробочку, которую спрятал под плащ, аккуратно застегнув его. – Нас ждет маркиз д'Апше.

Бригадир отдал честь, левой рукой поддерживая правую, раненую. Остальные солдаты подошли к ним, стыдливо опустив глаза.

В этот момент молния осветила мужчину и девушку: тот вновь взял свою обитую железом палку, а его дочь кое-как подобрала разорванную одежду и надела капюшон.

Фронсак указал на них легким кивком и спросил:

– И к чему было все это побоище?

– Это же Шастель, – искренне удивившись, ответил бригадир, как будто это имя могло о чем-то сказать его собеседнику.

– И что с того?

– Он вор, шевалье.

– А она кто такая?

– Его дочь. Ее зовут Болтушка. Она немая. Проклятая слабоумная ведьма!

Всадники посмотрели на девушку, которая вздрогнула при звуке своего имени и сжалась в комок. Вспышка молнии ослепила ее, и она зябко повела плечами, как бы прислушиваясь к раскатам грома.

– То есть вы бродите по лесу в грозу, вырядившись в эти костюмы, чтобы свернуть шею беглому вору и позабавиться с его милой дочерью?

– Но я не вор! – запротестовал мужчина в волчьей шкуре.

Он подошел поближе к всадникам и остановился, когда один из солдат нерешительно попытался преградить ему дорогу. Все еще держась за голову, он представился:

– Меня зовут Жан. Я лекарь. Я лечил их лошадей, можете у них спросить, а они отказались заплатить за мою работу. И кто из нас теперь вор?! Спросите, как они собираются поймать Саль Карна? В этих платьях, что ли?

Фронсак покачал головой и обменялся со своим спутником долгим взглядом, в котором сквозила усталость, но тот даже не моргнул, сохраняя на лице бесстрастное выражение. Вздохнув, шевалье вновь посмотрел на Болтушку и ее отца, сиротливо стоящих под сильным дождем, на бригадира и бородатых солдат, одетых в тряпье, заляпанное грязью. Поправив треуголку, он опустил подбородок в расстегнутый воротник плаща.

– Не слушайте его, мой шевалье, – сказал бригадир. В его голосе тоже чувствовалась огромная усталость. – Эти люди – сволочной народ. Все, что они вам говорят, – пустое вранье.

С наброшенными на голову капюшонами солдаты продолжали стоять у края тропинки, которая превратилась в одну сплошную лужу. Со стороны они казались изваяниями, застывшими под тяжелым мрачным небом.

– Лошади выздоровели? – осведомился Фронсак.

Бригадир повернул голову, тряхнув капюшоном из тяжелой шерсти, и струи дождя скрыли его взгляд.

– Выздоровели? – повторил вопрос Фронсак.

– Ну… они не умерли, – вынужден был признать бригадир.

– Значит…

Бригадир с явной неохотой порылся в карманах, доставая из-под разорванной юбки то, что он должен был заплатить Шастелю, и кинул ему. Мужчина одним ловким движением поймал монету, и она тут же исчезла в лохмотьях его одежды. Не сказав ни слова на прощание или в благодарность, не попросив ничего больше и даже не посмотрев, идет ли за ним Болтушка, он пошел прочь. После короткого колебания девушка бросилась догонять отца, напоследок метнув быстрый взгляд на спутника Фронсака. Мужчина и девушка гордо прошли мимо сбившихся в кучку солдат и, выйдя на тропинку, уже в следующий миг исчезли в дождевой завесе, как будто их никогда здесь не было. Они не оставили никаких следов на покрытой лужами земле; и только палка, которая была в руках девушки, когда на них напали драгуны, осталась лежать в траве, впрочем ничем не напоминая о том, что недавно здесь произошло насилие.

Всадник снял свою треуголку и постучал ею по бедру, стряхивая грязную воду. Потом он вскочил в седло и левой рукой поправил выбившиеся пряди своих светлых волос.

– Ну, бригадир, – сказал он, – как проехать к маркизу д'Апше?

– Тут совсем недалеко, мсье. Сент-Шели находится у подножия холма, в низине. Следуйте прямо по тропинке. Замок мар… господина маркиза д'Апше стоит на другой стороне, вверху, если пересечь деревню.

Фронсак поблагодарил его, повернулся к своему спутнику и что-то сказал ему на иностранном языке. Смуглолицый мужчина молча кивнул в ответ.

Они вытянули ноги, приподнялись в седле и совершенно одинаковым движением пришпорили лошадей. Светловолосый всадник поморщился от отвращения, когда увидел овечью шкуру, которая все это время мокла под дождем… Двигаясь бок о бок, они удалились.

От нового удара грома бригадир подскочил, втянув голову в плечи. Затем, оглянувшись, он почувствовал, как ему в ноздри ударил сернистый запах. Оба всадника исчезли за кустами, которые от порыва ветра пригнулись к земле. Полы их плащей, а также хвосты и гривы коней развевались в одном направлении. Вскоре они скрылись за откосом, направляясь к невидимой отсюда деревне.

– Добро пожаловать в край Зверя, мсье! – закричал бригадир. – Смотрите, не попадитесь в волчьи капканы, если сойдете с тропинки!

Он улыбнулся. Красные румяна на его щеках, которыми он намазался, чтобы больше походить на женщину, превратились в грязные разводы и струйкой смекали по его шее. По цвету они были такими же, как кровь, которая текла из носа солдата, стоявшего рядом с ним.

– Кто они вообще такие? – спросил солдат, зажимавший пальцем ноздрю и осторожно сопевший.

– Господа, – ответил бригадир. – Умники. Думают, что они все знают. Очередные гости.

Он сплюнул, но ветер подул ему в лицо, и он запачкал себе усы.

Глава 3

Поздним вечером они пробирались по тропинке, которая то исчезала, то вновь появлялась, виляя и скрываясь в потоках непрекращающегося дождя. Обдуваемые порывами пронизывающего ветра, всадники пересекли скверный городишко, название которого было почти непроизносимым, поскольку звуков в нем было в три раза больше, чем букв, которые требовались для его написания. Затем они проехали еще десять лье, перекусив на ходу одними только дикими ягодами, потому что из-за корявой ветки, задевшей заднюю луку седла, отстегнулся ремень, на котором держалась сумка с хлебом, красной от специй ветчиной и бутылкой вина, купленной на окраине городка. Путники потеряли сумку в том месте, где тропинка взбиралась на самый верх холма, откуда Мани смотрел обреченным взглядом, наотрез отказавшись вернуться, чтобы собрать еду, рассыпавшуюся по всему склону среди камней и кустов… Эти десять лье, которые они прошли с невероятным трудом, не встретив ни души и продираясь сквозь густой кустарник по дорожкам, которые проложили дикие кабаны, из «королевских» превратились в «жеводанские». Именно так назвал их Фронсак, когда они встретили среди грозы переодетых в женщин солдат, напавших на двух несчастных местных жителей…

Затем они проехали деревню, как бы высеченную на склоне горы, с домами, впившимися в жесткую землю, словно клещи, стены и крыши которых были сделаны из камня. Дождь все не унимался, а сильный ветер только подхлестывал его. Увязая в грязи, они проехали мимо подростка в коричневой овечьей шкуре. Глаза мальчишки были такими же пустыми и ничего не выражающими, как и у двух лошадей, которых он вел. Казалось, ему не хватало жизненной силы, когда он провожал их взглядом, повернув свою огромную голову, и изобразил полугримасу-полуулыбку, обнажив крупные коричневые зубы, как у кролика.

Наконец они достигли поместья маркиза д'Апше. Заехав на подворье замка, путники встретились с дружелюбным стариком и его внуком, которые тут же предложили просушить их промокшие вещи. Мани сразу же отказался, как он отказался переодеться во что-либо чистое и сухое из гардероба маркиза. Пришлось пояснять, что статус Мани – это далеко не статус слуги. Затем их поселили в комнате – в доме нашлась только одна подходящая комната, в которой можно было разместить их обоих. И, опять же, поскольку Мани не был слугой, и речи быть не могло, чтобы поселить его с простолюдинами. Когда гости наконец освоились и шевалье подобрали домашнюю одежду – на время пока высохнут его вещи, – им предложили посетить часть замка, которую хозяин пытался привести в жилое состояние. После этого гости отдыхали в огромной странной комнате, наполненной гулким эхом, которое множило каждое слово, звон посуды и малейший звук. В неровном свете, который давали свечи и горевшие в камине поленья, среди теней, плясавших на стенах и под темными балками потолка, они сидели в креслах со странным ощущением чьего-то невидимого присутствия и поддерживали длительную, неугасающую беседу, начатую неутомимым маркизом.

Клод Алоиз д'Апше с полуулыбкой на губах с несколько вызывающим, эпатажным видом объявил, что ему уже давно исполнилось семьдесят (официально это случилось пять лет назад).

Тома, единственный внук маркиза и на сегодняшний день последний, носящий его имя, был почти в четыре раза моложе своего деда.

Глядя на них двоих, Грегуар де Фронсак не мог сказать, который из них был более пресыщен жизнью: старший из-за своей непоседливой общительности, неожиданно порожденной его очень благородным и очень провинциальным уединением, которое время от времени нарушалось редкими событиями, или молодой со своим необузданным любопытством, проявляющимся в восхищении и любовании.

Шевалье старался быть любезным с обоими хозяевами, которые, очевидно, были неплохими людьми и, без сомнения, разбились бы в лепешку, лишь бы их гости остались довольны. Они с готовностью соглашались с любым их утверждением и с удовольствием отвечали на любой вопрос. Дед и внук понимали, что путники провели тяжелый день, пробираясь через остывшие горы, и, чтобы они не зевали и не отвлекались, хозяева позаботились об ужине, который способствовал восстановлению сил. И действительно, благодаря вкусным блюдам, ароматному вину и целительному теплу очага души гостей постепенно наполнились покоем.

От темного, переливающегося всеми оттенками рубина вина, которое Тома подливал, как только бокал опустошался, их тела налились приятной тяжестью, а мысли стали вялыми и текучими. Черная кровь отборного винограда заставила глаза молодого человека заблестеть, как, несомненно, и жажда другого рода, которую он пытался утолить, слушая любезные ответы гостя на вопросы, сыпавшиеся на того градом. Со стороны казалось, будто внук пытался помешать говорить старому маркизу после того, как тот разохотился и не мог остановиться.

Они сидели за столом в центре комнаты, со всех сторон окутанные сумраком, и их тени ласкали золотые переплеты книг, которыми были уставлены стены. Этот стол, окруженный шестью креслами, составлял всю мебель библиотеки, которой маркиз, очевидно, очень гордился. На столе, по соседству с бокалами и графинами, лежала открытая папка с бумагами, освещенная пламенем двух свечей. Шевалье Фронсак достал ее из шерстяной сумки, пропитанной для водонепроницаемости воском. Эту папку он всегда брал с собой в дорогу, и теперь маркиз обращался с ней так бережно и с такой ответственностью, как будто это был тяжелый слиток золота. Ее уже несколько раз пролистали от начала до конца, неоднократно просмотрев все рисунки и эскизы, которые лежали на одной стороне, а чистые листы – на другой.

Ночь давно опустилась на покатые плечи гор, обдуваемых ветром, который неторопливо пришел с равнин и теперь колыхал пламя, развевая по земле дым, а дождь, вторя ему, стучал по оконному стеклу.

Дрова, горевшие в очаге, давали больше тепла и света, чем уголь. Мани стоял в отблесках яркого пламени и думал о том, что этим вечером он получит ответы на все вопросы, которые возникали у него в продолжение поездки, когда они останавливались то тут то там, преодолевая препятствия на своем пути. Его блестящие волосы, заплетенные в косы, спадали ему на шею. Он согласился отдать свою шляпу и широкий плащ служанке, чтобы та просушила их. С беспокойством поглядывая на свои вещи, оказавшиеся в руках прислуги, он остался в шнурованных ботинках, украшенных бахромой, и военном пиджаке с порванной изнанкой и петлицами, который принадлежал, несомненно, к английской униформе. Расстегнув воротник и первую пуговицу, Мани задумчиво смотрел на бокал с вином, затем выпил половину и поставил его на гранитную поверхность камина. Тома д'Апше, который взял на себя заботу весь вечер подливать гостям вино из графина, не стал наполнять его бокал искрящимся напитком, но не потому, что он считал ниже своего достоинства обслуживать смуглолицего спутника шевалье Фронсака, а как бы немного остерегаясь какой-то сомнительной и непредвиденной реакции этого странного человека, что, конечно, было нелепо.

Маркиз, нарумяненное лицо которого было не краснее обычного, пригубил вино, насладился его ароматом и, прикрыв глаза, поставил бокал. Затем он потер пальцем лоб у основания своего парика и тем же пальцем указал на рисунок из папки Фронсака.

– Видите ли, – сказал он, – местные жители не боятся волков. То есть я хотел сказать, обычных волков, понимаете?

Фронсак, прищурившись, посмотрел на маркиза и кивнул головой. С тех пор как они сели за стол в библиотеке, успев опустошить графин вина, маркиз рассказал им о волках и о волке-Звере, о своих людях и о горцах, которые жили независимо и никому не принадлежали.

– Конечно, – посмеиваясь, продолжал маркиз, – они не пускают их в овчарню, понимаете? И в дом их тоже не зовут, но они живут бок о бок с ними, встречаясь почти каждый день, и остерегаются только тогда, когда их следует остерегаться.

– А сами волки боятся людей еще больше, – вставил Тома д'Апше. – Те, по которым прошлась их баренкла, сюда до сих пор не вернулись.

– Баренкла? – переспросил Фронсак.

– Это палка, с одного конца обитая железом, острая, как клинок. Очень действенное оружие в руках того, кто умеет им пользоваться.

Маркиз наклонился и, негромко кашлянув, чтобы вновь привлечь внимание гостя, который повернулся к Тома, сказал:

– Хотите верьте, хотите нет, шевалье, но очень часто пастухи, даже просто девочки, колотят их как только могут: бросают в них камни, бьют по спинам палками. Дело в том, что единственная радость, которая есть у наших пастухов, как это запечатлел на своих картинах мсье Антуан Ватто, – это их галантные праздники, понимаете?

– Я видел некоторые картины мсье Ватто…

– Ну что ж, – вздохнув, произнес маркиз, – тогда вам следует увидеть еще и наших пастухов. Мне рассказывали, что как-то на пастушку, тощую, как жердь, напал один из таких зверей и хотел загрызть ее овец. Так вот, представьте себе, она разделалась с ним, не моргнув глазом, с расстояния десяти шагов. Конечно, люди любят преувеличивать, но все-таки доля правды в этом есть, по крайней мере, нечто подобное уже случалось. Возможно, на самом деле между ними было пять шагов, но ведь и это уже неплохо. – Внезапно он залился булькающим смехом и на его лице появилось веселое выражение. – Зверь не такой, как другие. Он отличается от хитрых и злобных существ, которых вы могли встретить в Новой Франции и которых вы здесь изобразили… – Старик кивком головы указал на папку с бумагами и положил руки ладонями вниз. Некоторое время маркиз молча смотрел на них, а затем поднял глаза и перевел взгляд на Фронсака. Он больше не скрывал своего страха и, вздохнув, продолжил: – Зверь избегает мужчин, сильных, здоровых, как будто знает, что ему с ними лучше не встречаться. Очевидно, у него есть причина бояться их. Но он не пощадит ни женщины, ни ребенка. И тут дело не в слабости или уязвимости, которая обуславливает такой выбор: среди его жертв нет ни одного старика или старухи. Еще вчера в горах Сент-Шели, перед Куласским лесом, нашли двенадцатилетнюю пастушку, растерзанную, обезглавленную. Это за нее пытались отомстить драгуны, которых вы встретили.

– Боже мой! Каким же образом?

– Они часто так делают: возвращаются в те места, где он неоднократно охотился, облачившись в юбки и корсеты, чтобы сойти за крестьянок… И он несколько раз туда действительно приходил.

– Извините. – Фронсак улыбнулся. – Но животное наверняка руководствуется скорее чутьем, а не зрением. Любой охотник это знает, и жалкий маскарад с переодеванием в женскую одежду ни к чему не приведет.

Маркиз не возражал.

– Конечно, я согласен. Все это понимают. Я просто думаю, что капитан-майор дю Амель, который командует солдатами Лангоня, уже не знает, какому святому молиться, и идет на любые уловки, даже весьма сомнительные, лишь бы Бог ему помог…

– А вы, маркиз, когда-нибудь видели Зверя?

Д'Апше снова улыбнулся, и в его глазах сверкнула искорка.

– Какой там лес, шевалье! В моем возрасте уже тяжеловато даже слуг гонять по комнатам…

– Господи, но как тогда вы можете быть уверены, что речь идет только об одном звере?

Маркиз, потянувшись, поднялся с кресла. Замечание шевалье нисколько не задело его. Он просто попытался распутать мысли, которые часто сбивают с толку недостаточно осведомленных в этом деле людей. За несколько лет жизни бок о бок с монстром у него выработалась привычка к некоторой скрытности. Может быть, поэтому все, что говорили или слышали о Звере, как в кулуарах Версаля, так и в самых отдаленных и крошечных деревушках Маржерид, было окутано тайной. Ужасающие подробности, о которых писали на страницах «Французской газеты» или «Авиньонского курьера», и то, что звучало на судебных процессах или в отчетах кюре, поражало воображение.

Ветер зазвенел стеклами, притушив огонь в камине. Мани оставил на каминной полке свой бокал и подошел поближе к собеседникам. Со стороны казалось, что этот смуглый мужчина соблюдал дистанцию между собой и остальной троицей, как бы показывая, что разговор ему неинтересен. Он их слушал, подмечая все детали, и ждал, что скажет этот старик дальше. В таком же ожидании пребывал и Тома, с той лишь разницей, что его глаза, в которых отражалось тонкое понимание того, что он слышал, лихорадочно блестели. Молодой человек быстро переводил взгляд со своего деда на смуглолицего человека со скрещенными на груди руками, замершего в нескольких шагах от него на краю коврика. Заметив, что стон ветра уже утих, Фронсак нарушил молчание:

– Я прошу прощения…

Но маркиз его прервал, подняв руку с дрожащими пальцами.

– Вам не за что просить прощения, друг мой. Ваша любознательность пробуждает в вас желание делать смелые предположения и одновременно вызывает подозрения. И это вполне естественно. Нет, я не видел его, как и вы, осмелюсь сказать, не видели ни одного из них, хотя и готовы верить в то, что он, вероятно, не один, а их много. Я действительно не встречал Зверя, а те многочисленные свидетели, которым выпало это сомнительное счастье, уже мертвы. Однако остались и те, которые видели это существо и могут описать его внешность. К тому же их показания о том, что они видели, сходятся. Среди этих людей и капитан дю Амель. Он выследил Зверя, достигнув этих мест. Когда Зверь объявился здесь, капитан был готов поймать его, но тот снова ушел в другие края. В этой стране, состоящей из оврагов, обрывов, ручьев, дремучих лесов, где можно встретить только ветер да камни, не так уж легко передвигаться, и хороший охотник сам должен быть зверем. За день до Рождества в деревушке Фо-дю-Пьер была разорвана девочка лет двенадцати-тринадцати. Через сутки, когда Зверь вернулся в эти места, люди дю Амеля окружили его где-то в роще. Если бы загонщикам не удалось выследить его, капитан не увидел бы Зверя и не описал бы его. Но теперь есть свидетели: капитан и два драгуна, которые были тогда рядом с ним. По словам солдат, он был больше, чем любой из известных волков, тело его покрыто густой коричневой шерстью, которая на животе имеет палевый оттенок. У Зверя крупная мощная голова с длинными зубами, с которых текла слюна, короткие торчащие уши и сильный, загнутый кверху хвост. Что касается дю Амеля, то он дал еще более детальное описание и до сих пор его придерживается. Если вы в ближайшее время встретите капитана, он вам в точности перескажет то, что не раз уже повторял: ростом Зверь с годовалого теленка; грудь у него, как у леопарда, лапы, как у медведя, и очень когтистые; бледный живот и рыжеватая шерсть с черной подпалиной вдоль позвоночника. Он держал его на расстоянии всего четырех шагов, стреляя из пистолетов (награда за Зверя составляла десять тысяч лир!), а драгуны на лошадях кружили вокруг него, пытаясь заколоть саблями. Но Зверь от них вырвался и скрылся в непроходимой чаще, где лошади не развернуться. Несчастным драгунам пришлось вынести на себе весь гнев капитана…

Маркиз замолчал. Он допил вино, которое оставалось на самом донышке его бокала, наполнил его заново и поставил графин на место, не предложив составить ему компанию. Казалось, старик напрочь забыл о гостях и теперь вел свой рассказ скорее для себя самого, чем для присутствующих. Пламя свечей дрожало, как крылья бабочки, освещая графин, который поблескивал так же, как перстни на пальцах маркиза. Кашлянув, он продолжил:

– Вы, конечно, услышите и прочие комментарии и не раз столкнетесь не только с научными толкованиями, но и с россказнями дураков. Вы уже думали о такой возможности? Я понял это по вашим предыдущим вопросам. Вполне вероятно, что вам расскажут, будто Зверь – это на самом деле беглый гугенот, избежавший чумы и замученный голодом, переживший перипетии Мардена и другие невзгоды, причиненные ему драгунами. Вам также поведают о том, что он якобы питомец папистов, бич Господень, посланный на борьбу с иезуитами, орден которых в этом году был распущен парламентом Лангедока. Именно там, как утверждают некоторые, Зверя видели в первый раз, и теперь он охотится на выживших гугенотов, с которыми они боролись… Семья огромных волков, рожденных от гулящих женщин, Божья кара на грешников – и такое вам скажут, не сомневайтесь. По чьему приказу он нападает? Опять же, вам дадут сотню ответов или же просто промолчат, бросив красноречивый взгляд… Возможно, вы услышите, что это сам дьявол, что его видели в образе странного человека накануне какого-либо злодеяния. И это еще не все, шевалье. Вам придется познакомиться и с другими версиями. Например, что этот Зверь – ни много ни мало волк-лев или собака-гиена и живет он в Кафрери в постоянно перемещающейся стае, а по ночам издает звуки, похожие на хохот безумца, и валяется в крови своих жертв. Вы знаете, что об этом говорят сами гугеноты? Что те, кто занимается разведением животных, скрестили волка и марокканскую гиену, а злоумышленники из Марселя запустили это существо в нашу местность.

Маркиз замолчал. Наступила гробовая тишина, и взгляд старика, в котором искрилось веселье, когда он перечислял все эти нелепые слухи, постепенно помрачнел. Д'Апше приподнялся и потянулся через стол к Фронсаку, приблизившись к нему настолько, что тот мог различить в неровном полумраке комнаты крупинки пудры на щеках старика. В безучастном взгляде маркиза под полуприкрытыми веками с дрожащими ресницами сквозила тоскливая пустота.

– Однако есть сведения, шевалье, которые не вызывают никаких сомнений. В прошлом, 1765 году двадцать четвертого февраля погибли два ребенка из Монтель-Жаволь, а двадцать восьмого числа того же месяца – еще один мальчик из Ла Фо и девочка из Грандваля. Не подвергаются сомнениям и другие неумолимые факты, которые я готов перечислить, если они вас интересуют. В начале марта в Арзенке обнаружено растерзанное тело восьмилетней девочки. Восьмого числа того же месяца нашли другую девочку в Файете, у нее была оторвана голова. Одиннадцатого марта была разодрана четырехлетняя девочка в Мьяланетт. Двенадцатого – девушка, на которую Зверь напал ночью на улице в Сент-Альбане. Четырнадцатого марта его жертвой стал юноша из Альбара-Сент-Мари и еще один в Прюньере, а шестнадцатого Зверь сожрал ребенка в Пуже. Третьего апреля он напал на юношу в Бергуну, четвертого убил тринадцатилетнюю девочку в Клоз, пятого загрыз девочку в Арзенке-сюр-Ралдон, седьмого – маленького мальчика, одиннадцатого – двенадцатилетнего ребенка…

Маркиз снова умолк и тяжело вздохнул. Взгляд старика мало-помалу ожил. В углах его губ блестели капельки слюны. Он сел в кресло, выпрямил спину, затем достал из рукава батистовый платок и аккуратно вытер рот.

– Тома, – обратился он к внуку. – Обслужи наших гостей, мой мальчик.

Тома поднялся, чтобы наполнить бокал шевалье, а потом повернулся к Мани, который так же стоял в нескольких шагах от них, между столом и жарким камином. Когда смуглолицый человек отрицательно покачал головой, Тома снова сел, поставив графин на место. Он взял дрожащими пальцами бокал и весь превратился в слух.

– И в этом году, и в предыдущем, да и, скорее всего, в следующем было и будет огромное количество нападений, – сказал маркиз слабым голосом, в котором только сейчас почувствовалась усталость. – Деревенские жители невероятно измаялись, находясь в постоянном ожидании страшных злодеяний. Да, многие видели Зверя и весьма подробно описали его. Некоторые пытались бороться с ним. Они гонялись за ним, били его палками и пытались поймать. Но говорят, что он ни капли не боится своих преследователей.

– А огня он тоже не боится? Что об этом говорят? – как бы между прочим осведомился Фронсак.

– Наверное, не боится. Я попытался зафиксировать все его преступления, чтобы помочь тем, кто за ним охотится. Если хотите, я предоставлю вам собранные мною факты и цифры. Вы не против, если я буду называть вас Грегуаром? По возрасту вы годитесь мне во внуки.

– Конечно, маркиз. Я ознакомлюсь с этим документом… Но я не охотник.

– Я знаю. – Маркиз наклонил голову и постучал пальцем по открытой папке. – Вы путешественник… и художник.

– Мсье Буффон сообщил мне о двадцати восьми жертвах. Но вы говорите, что их было…

– Я утверждаю, Грегуар, что их было тридцать пять. Но официальная статистика не берет в расчет безымянных бродяг или тех жертв, которые были настолько обезображены, что из-за невозможности опознать тело никто не заявлял об их исчезновении. Граф Буффон – великий ученый, и я еще не читал его последнего тома «Естественной, общей и частной истории»…

– Которая еще не опубликована, – вскользь заметил Фронсак.

– Но Зверь передвигается быстрее, чем поверенные и курьеры короля. Вчера в высотах Сент-Шели погибла пастушка, а еще он убил мальчишку на берегу Мерсуар.

– У моего деда действительно есть четырнадцать томов «Естественной истории», – сказал Тома. – Вот они, в библиотеке!

– Грегуар де Фронсак в этом и не сомневался, – устало произнес маркиз.

Тяжело поднявшись с кресла, он на какое-то мгновение замер в неудобной позе: упираясь в подлокотники кончиками пальцев, раскрытыми, как два веера, он с трудом поддерживал чуть сгорбленную спину. Веки старика были опущены, как будто он ожидал, что его позвоночник вот-вот пронзит боль.

– Я скоро совсем развалюсь, – улыбаясь, промолвил он. – Я прошу вас, господа, забыть мою болтовню, из-за которой вы не можете пойти отдыхать в этот поздний час. Вы провели очень утомительный день, и вам давно следовало бы лежать в постели. Я забыл обо всех своих обязанностях, заботясь только о собственном удовольствии – после долгого одиночества провести время в хорошей компании.

Фронсак и Тома д'Апше встали, и шевалье со всей искренностью заверил маркиза, что они провели чудесный вечер, однако признался, что он с удовольствием оказался бы сейчас в кровати. Маркиз прижал пальцы к запястьям, как будто пытался согреть их и немного разогнать кровь.

Вскоре после того как старик вышел из комнаты, Мани, не сказав ни слова и не обращая внимания на изумленного Тома, подошел к столу и спокойно взял бокал маркиза. Он опустошил его одним долгим глотком, затем потянулся к графину, чтобы вновь наполнить бокал и выпить вино залпом. Проделав это с абсолютной невозмутимостью, Мани широко улыбнулся Тома, отчего тот уставился на него, не в силах оторвать глаз. Немного собравшись с мыслями, молодой человек спросил, как будто бы ни к кому не обращаясь:

– Дедушка мне сказал, что вы воевали против англичан в Новой Франции. Вы его оттуда привезли?

Взгляд юного маркиза поневоле скользнул в сторону смуглолицего человека, сидевшего на краешке стола со скрещенными на груди руками.

Фронсак улыбнулся. Ему нравился молодой человек, который несколько раз за вечер пытался вступить в разговор.

– Его имя, – медленно и четко произнес шевалье, – очень легко запомнить: Мани. Я его не привез: он сам со мной приехал. Это стокбриджский индеец, как их сейчас называют, но настоящее название этого народа – могикане. И, к несчастью, мне кажется, что Мани – последний из них…

– Я не хотел…

– Я знаю, – прервал его Грегуар и положил свою ладонь на руку внезапно побледневшего молодого человека. – Я знаю. Видите ли, это не было моей миссией, хотя я и вернулся оттуда со званием капитана королевской армии. «Туземный капитан»… Я поехал туда, чтобы изучать животных для пользы господина графа. Животных… и «дикарей», так-то.

Тома еще раз взглянул на Мани и слегка покачал головой.

– Этот мундир напоминает вражескую униформу.

– Мундир гренадера? О да. Красный цвет в Англии считается цветом войны. Я думаю, что Мани получил этот мундир, сняв с вражеского солдата скальп…

– Ск…кальп?

– Скальп.

Грегуар объяснил, в чем заключается сущность этого трофея.

– Ох, – не скрывая волнения, вздохнул Тома.

Он подошел к Мани с вытянутой рукой и тепло его поприветствовал. Индеец ответил ему с не меньшим энтузиазмом: он взял руку молодого человека двумя своими и поднес их к голове, как будто понимал каждое слово, которое тот произнес, глядя ему в глаза.

Высоко подняв свечу, Тома провел своих гостей в коридор, затем на лестницу, а потом еще в один коридор, который вел в их комнату. Казалось, что он никак не мог оторваться от гостей, словно перенял всю любезность и заинтересованность своего деда. Не переставая болтать всю дорогу, освещенный неровным светом свечей, Тома продолжал расспрашивать о Париже и дворе, о том, как поживает Буффон, как дела у Вольтера, с которым Грегуару (о чем он имел неосторожность обмолвиться) однажды довелось отобедать…

– Отобедать с Вольтером! Сеньор, а вы читали его «Трактат о веротерпимости»? А «Инженю»? Вы читали «Инженю»?

Тома еще раз остановился, прикрывая ладонью пламя свечи, готовое вот-вот погаснуть от внезапного движения воздуха. Через отворенное окно проникал легкий ветерок, и колеблющийся огонек ослабел, едва освещая темный коридор.

– Не слишком ли позднее время для философствования? – спросил Грегуар, вконец утомленный этими разговорами.

Мани повернул голову к окну: его внимание привлекли жалобные звуки, доносившиеся с улицы. Казалось, будто ветер оплакивал все человеческие несчастья, налетая на стены замка. Дрожащее пламя осветило побледневшее лицо Тома, черты которого ожесточились. Грегуар де Фронсак и Мани вопросительно посмотрели на молодого человека. Их лица приобрели суровое выражение, требующее незамедлительного ответа. После недолгой паузы маркиз пояснил:

– Мой дедушка открыл больницу в старой часовне. Там лечат жертв, пострадавших от Зверя…

Плач продолжался, то переходя в крещендо, то внезапно стихая, чтобы через несколько секунд возобновиться.

– Это женщина из Лорсьера, – добавил Тома, понизив голос, как будто он верил, что Бог знает, кто и где может подслушать его откровения, чтобы впоследствии воспользоваться этим. – Она возвращалась с базара, и в пути на нее напал Зверь. Двум ее спутникам удалось защитить ее, но Зверь, перед тем как скрыться, разодрал ей пол-лица…

Грегуар де Фронсак поморщился. До них, пронзая ночь, вновь донесся жалобный стон несчастной жертвы. Он эхом отдавался в горах Маржерид и Обрак, и ветер разносил его по округе, до самых границ с землями Совтерра. Все его слышали, но никто на него не отвечал, и он угасал в черной пустоте. Шевалье кивнул, давая знак продолжать путь, и через несколько секунд они вошли в подготовленную для них комнату.

Тома зажег свечи от пламени своей свечи, а затем раздул огонь в камине и положил в большую корзину, стоявшую возле очага, два запасных полена. Все это он проделал, ни на минуту не переставая говорить. Сейчас он с любопытством расспрашивал их о театре. Ему хотелось знать все об актерах, имена которых были известны в Жеводане. Молодой человек поинтересовался, что они ставили этой зимой в Комедии и кто и о чем говорил, видел ли шевалье актрис за кулисами во время гримирования… В ответ на это Грегуар де Фронсак достал потрепанный и влажный от дождя экземпляр «Меркур де Франс», который он приобрел перед отъездом из Парижа, и всучил газету в свободную руку Тома.

– Маркиз, – сказал он, – вы можете удовлетворить свое любопытство прямо этой ночью. А мы прочитаем ее завтра.

Шевалье доброжелательно улыбнулся, и Тома взял газету, пряча смущенный взгляд. Не сказав ни слова, он кивнул головой и, пожелав доброй ночи, вышел из комнаты, сжимая в руке газету.

Некоторое время Грегуар смотрел на дверь, как будто не мог поверить, что их наконец-то оставили в покое. Ему казалось, что она вот-вот откроется и молодой д'Апше вновь возникнет на пороге. Но она действительно была плотно прикрыта. Грегуар подошел к двери и повернул ключ, а затем обернулся к Мани. Стокбриджский индеец нахмурился. Он обвел взглядом комнату, освещенную дрожащим пламенем свечей, и, обменявшись быстрым взглядом с шевалье, подошел к окну. Когда он открыл окно, резкий порыв ветра проник в комнату, достигнув задымившегося камина.

– Мани… – мягко позвал его Грегуар.

Он подошел к одной из кроватей, которая стояла среди прочей мебели, сел на нее, а затем резко упал на спину. В тот же миг ворчливо заскрипели пружины.

– Мани, закрой окно. Ты нас заморозишь. Прошу тебя.

Индеец нехотя прикрыл раму. Он вглядывался в темноту, чутко вслушивался и вдыхал воздух, расширив ноздри. Ночные запахи, сдобренные влагой дождя и разносимые ветром, волновали его. Женщина вдалеке снова начала жалобно плакать, а затем, обессиленная, затихла.

– Много… – проговорил Мани. – Много…

Он с трудом подыскивал слова в этом чужом для него языке.

– Много сил… плохих сил.

Когда он повернулся к шевалье, тот уже спал, даже не сняв одежды.

Среди ночи вновь разразилась гроза.

По низовьям прокатились ленивые раскаты грома; яркий белый свет молнии залил комнату, и Грегуар, лежавший на кровати, громко вскрикнул, а затем, резко подскочив, проснулся. Оглядевшись, он увидел, что другая кровать была пуста. В камине чуть заметно тлели угли.

Струи дождя яростно стучали по подоконнику, а окно было широко распахнуто.

Глава 4

К утру дождь прекратился. Со склонов гор дул сильный северный ветер, который упрямо гнал грязные хлопья облаков, пригибал к земле сухие стебли травы, играл с верхушками деревьев и все время менял направление, словно сомневался, в какую сторону ему податься. Между землей и хмурым небом повисли густые клочья тумана, расстилавшиеся вдоль глубоких молчаливых расщелин. Наступал новый день. После дождя повсюду блестели бархатно-коричневые лужи, заполнившие каждую впадинку на каменных выступах и на земле. Их гладкая поверхность дрожала даже от легкого дуновения ветра, а камни, не успев высохнуть, казались озябшими от сырости и холода.

Услышав лай, внезапно раздавшийся в густом тумане, Суазетт вздрогнула. Она остановилась и, прислушавшись, пробормотала себе под нос:

– Так, вряд ли мне нужно сюда…

Ускорив шаг, она снова пустилась в путь.

Это была сильная молодая женщина, широкая в бедрах и плечах. Ее большая грудь была туго перевязана шалью. Суазетт предсказывали, что она произведет на свет крепких и красивых детей, а Жако Арижаку, сыну Римеиза, говорили, что теперь ему есть чем заняться. Кроме того, многие односельчане шутили, что отныне молодому хозяину придется помалкивать, потому что такую, как его жена, мало кто сумеет переговорить. Суазетт и Жако поженились незадолго до Нового года.

Суазетт крикнула:

– Я здесь! Я уже иду!

Поправляя на ходу платок, она заторопилась. Красные ступни ее ног ерзали в башмаках, громко стучавших по каменистой земле. Юбка и плащ шуршали по ногам при каждом шаге. Со стороны зарослей неподвижного кустарника все еще доносился собачий лай.

Вскоре деревня скрылась из виду, утонув в рваном тумане, который сползал по склону. Суазетт точно знала, где находится собака, обнаружившая пропавшего ягненка. Но она никак не могла понять, почему и как ягненок там оказался. Она подумала, что, наверное, он только вчера был отлучен от своей матери, но из-за грозы ни собака, ни она, ни тем более Жако, который не уходил из овчарни, не заметили пропажи малыша. Собака начала волноваться вскоре после ухода Жако, уже на рассвете, когда окна запотели от холода.

– Я уже иду, сказала же! – снова крикнула Суазетт. – Иди сюда, Волчок!

Волчок ее услышал и дал ей об этом знать, залаяв чуть радостнее.

Потом наступила тишина, и женщина услышала тихое блеяние. Суазетт, немного поворчав, бросилась бежать, придерживая шаль. Ее ноги в башмаках подмерзли, да и под кофту, охватывая плечи, стал пробираться холод. Внезапно ей показалось, что стук ее башмаков по неровной земле стал немного другим, каким-то незнакомым, как будто она одна ушла куда-то очень далеко в это туманное промозглое утро и этот звук был единственным из всех, что ей удавалось расслышать. Суазетт замерла, словно от холода, проникшего под одежду, но не холод был тому причиной…

Женщина увидела собаку там, где она и ожидала ее увидеть, – на тропинке, протянувшейся вдоль обрыва, размытого обильными дождями. Волчок, который в тумане казался скорее серым, чем черным, завилял хвостом и громко залаял. Из глубины оврага доносилось отчаянное блеяние.

– Все, я уже здесь, – негромко сказала Суазетт, и собственный голос показался ей каким-то визгливым.

Собака вновь глухо залаяла.

Суазетт вся тряслась, стуча зубами, и не могла ничего с этим поделать.

– Все хорошо, Волчок, – прошептала женщина, поглаживая собаку по влажной голове и под ошейником. – Я здесь…

Волчок несколько раз обеспокоенно гавкнул.

– Бедное животное, – сочувственно проговорила пастушка, спускаясь в овраг, где в высокой траве лежал ягненок. – Помолчи, сейчас я тебя достану.

Блеяние ягненка стало отчаянным. Он попытался выбраться, но вместо этого упал еще глубже, больно ударяясь и издавая жуткие крики. Суазетт выругалась сквозь зубы, сняла башмаки, крепко подвязала шаль и поплевала на руки. Ступая босыми ногами по грязи, хватаясь за стебли сухой травы, колышущейся на ветру, она спустилась на дно оврага, прямо в лужу, окруженную колючими кустарниками.

Увидев пастушку, ягненок закричал еще громче, как будто именно ее, пришедшую спасать его, он испугался больше всего. Удостоверившись, что малыш ничего не сломал, она взяла его на руки и прижала к себе. Однако он закричал еще сильнее, теперь уже скорее от страха, чем от боли. Когда ягненок немного успокоился, уткнувшись мордочкой ей в шею, Суазетт, умилившись, ласково улыбнулась. В этот момент зарычал Волчок. Женщина обернулась, но самой собаки не увидела. Над окутанным туманом оврагом медленно плыли облака. Улыбка исчезла с ее лица.

– Волчок! – позвала Суазетт. Ее голос, который едва достиг края обрыва, затих на поверхности земли.

Собака снова зарычала.

Онемевшая от страха, растерянная, она изумленно смотрела вверх и внезапно почувствовала, как по ее спине пробежал холодок, а на лбу выступили капли пота.

К рычанию Волчка присоединился еще чей-то рык. Он не был ни более страшным, ни более злобным – он просто был немного другой. Суазетт даже не сразу услышала этот рык, а потому не осознала, что его издает какое-то другое существо, а не ее собака.

Но уже в следующее мгновение она все поняла.

Сначала женщина попыталась определить, откуда исходит ужасный звук. Замерев от страха, так что кровь застыла в жилах, она затаилась, и даже звук ее собственных шагов, отраженный эхом, показался ей чужим.

Судя по рычанию, которое издавало это животное, оно было уверено в своих силах. В звуках, доносившихся из зарослей, не было ни надрыва, ни отчаяния, ни сомнения.

Суазетт повернула голову, стараясь не делать быстрых движений, но и не медлить. Охваченная страхом, она не знала, как лучше поступить в сложившейся ситуации.

Вдоль оврага, на дне которого она стояла, держа на руках ягненка и прижимая его к груди, шла тропинка. Сам овраг, поросший кустарником, представлял собой обрыв шириной от одного края до другого не больше чем расстояние брошенного камня.

Из грязных зарослей ежевики на нее уставились красные немигающие глаза.

Суазетт вмиг покрылась гусиной кожей. Широко открыв рот, она пыталась крикнуть, но не смогла произнести ни слова. Из ее горла вырвался беспомощный писк, невнятный от страха. Глаза, которые смотрели на нее из густой потрепанной листвы, пережившей недавнюю грозу, моргнули, и она услышала новый рык, мрачный и угрожающий. Животное рычало и шумно вдыхало воздух. Оно не было похоже на все то, что о нем говорили и что она сама болтала, обсуждая его с подружками. Это страшное существо, обитавшее в горах, в пустых лощинах, на борьбу с которым были отданы все силы и которое днем и ночью искали повсюду – начиная от расщелин и нор и заканчивая горными уступами, – вдруг обрушилось ужасом внутри нее самой, как будто вокруг этого грязного оврага задрожали горы и затряслась земля. Не в силах преодолеть панику, Суазетт широко открыла рот, в котором, казалось, скопились плотные комки ужаса, и, дрожа всем телом, закричала: «Нет!» Однако из ее горла не вырвалось ни единого звука. А сверху, над оврагом, собака больше не рычала, а только лаяла, и лай ее тоже был полон ужаса. Суазетт не заметила, что слишком сильно сжимала ягненка, и от этого он начал блеять, тычась ей мордочкой в шею и лицо, засучил ногами, пытаясь лягнуть ее копытцем. Она поднялась на ватные ноги, путаясь в юбке, испачканной грязью и мочой, и бросила ягненка, как будто он вдруг превратился в какую-то мерзость. Потом, заскользив пятками по грязи, женщина стала подниматься вверх и натолкнулась на каменную насыпь, превратившуюся для нее в непреодолимую преграду. Срывая ногти, сбивая в кровь руки и ноги, она пыталась вылезти из оврага. Над ее головой безудержно лаяла собака, а ягненок испуганно блеял, когда из сухих ветвей появилась темная рычащая масса, на которой среди шерсти были различимы лишь когти и клыки.

Глава 5

Самым поразительным был запах. Мало того что все это можно было видеть и слышать, это еще можно было обонять. Здесь стоял смешанный запах козлятины и плесени, влажной земли, холодной соломы, камфары и мазей, а еще стоячего дыма, распространявшегося над прозрачными чашами, закрепленными на железных треногах. В Наварре их называют брацерос; сейчас в них тлели угли, на которые бросали измельченные лекарственные травы, предназначенные для оздоровления воздуха. Считалось, что таким образом он очищается от болезней, как во времена Великой чумы. Запахи, витавшие в больнице, устроенной маркизом, были невыносимыми, и все-таки они были приятнее, нежели в обычных госпиталях.

Больница располагалась в одной из заброшенных башен замка, олицетворяя проявление какой-то утомленной набожности. Каменный алтарь разобрали, а стены обили полотнами серой ткани так, что некоторые витражи частично остались под ними, как и высокие узкие окна. Распятие и статуи некоторых святых не тронули, дабы они утешали больных, лежавших на кроватях, что были поставлены в два ряда. Плиточный пол был выстлан соломой, которую отец Жорж приказал менять раз в неделю. Едва переступив порог заведения, он тут же выдвинув в пользу соломы целый набор аргументов, первым среди которых было выздоровление больных и здоровье окружающих.

Но запах…

Однако, по-видимому, кюре он вовсе не мешал. Старик обращал внимание только на несчастных, лежавших в одних сорочках, хотя на некоторых из них была повседневная одежда, включая штаны. Обычно какая-либо часть тела у бедолаг, чаще всего конечность, была перевязана бинтами, сквозь которые проступала кровь, и многие из них дрожали от лихорадки, хотя были укутаны в покрывала, менявшиеся, вероятно, реже, чем солома на полу. Во всяком случае, на сей счет отец Жорж никаких указаний не давал.

Карандаш, который Грегуар де Фронсак держал в дрожащих пальцах, неспешно запечатлевал на бумаге неясные черты. Лист, приколотый к картонной дощечке, постоянно заворачивался из-за многочисленных прикосновений карандаша и пальцев, растирающих полутона. Животное с распахнутой пастью, изображенное им, не было похоже ни на одного зверя, которого он мог встретить на старом континенте или в Америке. Не было оно похоже ни на одно существо, известное по рассказам: это был не волк и не медведь, не горный лев и не пума…

Чуть склонившись, шевалье сидел на краешке широкой кровати, держа дощечку для рисования в одной руке, а карандаш в другой. Кюре, пристроившись рядом с ним на одноногом табурете, который он принес с собой, расспрашивал мужчину, что сидел к ним лицом в неловкой позе. Перевязанная голова и до плеч перебинтованные руки делали его похожим на мумию. Глаза бедняги постоянно блуждали по всем четырем углам зала, как будто он ожидал какой-то нежелательной реакции со стороны больных. Время от времени он мельком поглядывал на рисунок, приобретавший под рукой художника все более четкие черты, и вздыхал. Грегуар жирной линией выделил контур морды зверя, округлив ее возле ноздрей.

За спиной Фронсака зашевелился больной, занимавший соседнюю койку. Он повернулся на бок, и из-под повязки, которая закрывала его голову до самой макушки, стали видны всклокоченные волосы, а в щелях между бинтами – блестящие глаза. Грегуар не обратил ни малейшего внимания на это движение – точно так же он заставлял себя не зацикливаться на окружающей его обстановке и людях, находящихся в зале. Следуя за кюре, который привел его сюда, он постарался быть отстраненным и не принимать близко к сердцу переживания этих людей.

– Ты поправишься, Зако, – прошептал кюре, сильно шепелявя.

Жако посмотрел на пальцы кюре, машинально теребившие деревянный крест в металлической оправе, который висел у старика на шее.

Кюре повторил свои слова на диалекте, которым владел этот парень, и тот, послушно покачав головой, тихо произнес:

– La bestia es grosa.[1]

– Да. Зако, – прошепелявил святой отец, – имей шмирение. Шевалье еше не жаконшил ришовать.

– Como un vaca,[2] – продолжал Жако.

– Обозди, обозди немного, ушпокойша, Зако…

Грегуар вновь заскользил карандашом по бумаге, пытаясь придать существу на рисунке черты крупного зверя и едва удерживаясь от соблазна еще сильнее надавить на грифель. Он избегал смотреть на этого парня, пострадавшего в схватке со Зверем, на кюре, на все, что окружало его в этой больнице. Эти мрачные серые стены, впитавшие в себя боль и несчастье, которые освещались через полузанавешенные окна и витражи, и особенно угли и дым, поднимавшийся над брацерос, вызывали ощущение неустойчивости и призрачности мира. А угрожающее, по-кошачьи шипящее дыхание больных, слышимое здесь повсюду, наводило ужас.

«Боже мой…» – подумал Грегуар де Фронсак, пытаясь воплотить на бумаге жуткого монстра, и вдруг почувствовал, что его тело охватывает лихорадочная дрожь.

Внезапно шевалье засомневался, что мир, в котором он родился, примет это открытие и не засмеет его. Во всяком случае, лучшее, что он сделал во время своего путешествия в Новую Францию, – это запечатленная им гибель тех, кто умирал вместе с Монкалмом, тех, у кого не было ничего, кроме бьющегося сердца и крови. Он видел, как пал Квебек, и Монреаль, и другие города в глубине страны; он был свидетелем, как англичане и французы в течение долгих лет снова и снова знакомились с коренным населением этих земель. Это происходило до тех пор, пока один министр мореходства не отдал распоряжение отправить фрегаты в залив Шалер возле пролива Сент-Лорен, что по другую сторону океана. Но это никак не повлияло на обстановку, поскольку посреди пожара, охватившего метрополию, было объявлено, что «не тушат конюшню, когда дом горит». И пока не поставили подпись под документом – очень важную подпись, которую запомнили многие, – там уже больше никто не задерживался, оставив после себя в феврале 1763 года занесенную снегом мертвую колонию, теперь не принадлежавшую Франции.

И все, чем Грегуар занимался для науки и лично для мсье Жоржа Луиса Леклерка, графа де Буффона, – это экспедиции по лесам, когда он не спал сутками, рисуя животных, названия которых, произносимые только на языке могикан, повергали европейцев в ужас. Он слушал и переводил с помощью толмача истории, которые были более дикими, чем сами туземцы, рассказавшие их (иногда это были выходцы-перебежчики из Лиги ирокезов). Они поведали ему о традициях и обычаях, о необыкновенных животных еще до того, как ему удалось самому все это увидеть. Грегуар всегда только тем и занимался, что поддерживал в бодрствующем состоянии свое любопытство, не давая ему угаснуть, и подпитывал свой Интерес все новыми и новыми открытиями. А в это время другие люди вокруг него резали друг друга, потрошили, скальпировали за горсть монет, убивали самыми разнообразными способами.

Поймать Зверя, которого он никогда не видел, и нарисовать его… Грегуар улыбнулся.

Куда же подевался Мани?

Улыбка сползла с лица шевалье.

Краснокожий, как обычно называли представителей народа Мани, когда не говорили «дикарь», покинул комнату среди ночи, выйдя, скорее всего, через окно, расположенное на уровне второго этажа от земли. Пустоты между гранитными плитами вполне могли позволить подготовленному человеку как подняться вверх, так и спуститься вниз. Наутро он так и не вернулся; его лошадь стояла привязанная, и никто из прислуги замка не мог ответить Грегуару, что мог сейчас делать Мани, поскольку ни один человек его не видел. Тем более не могли ответить на этот вопрос маркиз и его внук, в компании которых Грегуар вкушал вино. Но он не расспрашивал хозяев о Мани, – наоборот, это они спросили о его спутнике, и ему пришлось сказать какие-то банальности о привычках человека из Нового Света, который любит в одиночестве знакомиться с новой для него природой, чтобы «найти свое место».

Неожиданно внимание Грегуара привлек шум и возня по правую руку от него. Он увидел, что больные и раненые поднялись со своих коек и стали потихоньку к нему приближаться. В их медленных движениях чувствовалась осторожность… Что ж, большего им просто не позволяло их физическое состояние. Парень, сидящий лицом к нему, воспринял это как знак и, тяжело дыша, что-то сказал кюре.

– Зако видел много волков, – перевел тот. – Но жверь, который напал на него, не был волком. У него была вытянутая морда и жубы, как ножи.

Раненые тесно обступили художника. В длинных сорочках, с повязками на голове, шее и конечностях, с тяжелым шипящим дыханием, они настороженно и опасливо смотрели на его эскиз. Жако с такой же осторожностью наклонился в сторону папки с бумагами и протянул перевязанную руку.

– Fai me viere.[3]

Грегуар позволил ему взглянуть. Зверь, покрытый длинной шерстью, с мордой, как у волка, только более удлиненной, словно выпрыгивал с листа бумаги, покрытого туманом штриховки. Внезапный резкий крик, раздавшийся за спиной Грегуара, заставил его подскочить. Признаться, он не ожидал такой бурной реакции. Оглянувшись, художник оказался нос к носу с человеком, у которого была перевязана голова, а из-под бинтов выбивались спутавшиеся волосы. Он остолбенело застыл, открыв рот и распахнув от изумления глаза. Приглядевшись, Грегуар понял, что перед ним женщина. Ее почти нечеловеческий голос был полон страха, а глаза с ужасом смотрели на рисунок. Кюре, ничуть не удивившись ее крику, принялся успокаивать несчастную, которой, очевидно, было знакомо существо, изображенное на бумаге. Он дал ей в руки свой крест и стал бормотать молитву на латыни, которая в его устах, благодаря своеобразному произношению, превращалась в неведомый доселе язык. Четверо или пятеро других страдальцев, воспринявшие показанный рисунок намного спокойнее, молчаливо одобрили его, и никто не выразил своего несогласия с тем, как Грегуар изобразил зверя. Шевалье вновь обратился к Жако:

– Ну что ж… Если это не волк, то что это, по-твоему?

Последовавший ответ был резок, как плевок:

– A diablo! [4]

– Он преувелищивает, – сказал кюре. – Боже, прости его.

– A diablo! – настаивал парень.

И если другие не осмеливались одобрять рисунок вслух, они все же поворачивались к нему и, по примеру кюре, просили Божьего прощения.

Грегуар поблагодарил их и стал складывать свои вещи. Он положил рисунок в папку, а сверху, на всякий случай, прикрыл его еще одним листом бумаги. В тот момент, когда он бросил карандаш в кожаную сумочку, в часовню-больницу зашел Тома д'Апше.

Молодой маркиз, сделав пару шагов, остановился. Он не закрыл за собой дверь, и его черный силуэт в плаще четко выделялся на фоне серой стены. Он был с непокрытой головой, и казалось, будто вокруг его волос желтел ореол солнечного света. Вглядываясь в сумерки, насыщенные запахом беды, и не решаясь пройти дальше, Тома с трудом мог что-либо различить.

– Шевалье! – негромко позвал он.

Грегуар попрощался с кюре и больными и подошел к маркизу. Тот торопливо вывел его на свежий воздух, закрыл за собой дверь и объявил:

– Зверь убил девушку на берегу Сент-Альбан.

Грегуар увидел, что с другого конца двора, со стороны конюшни, к ним приближается Мани и ведет их лошадей, причем уже оседланных. Лошадь маркиза стояла в ожидании у стены часовни под присмотром слуги, который, как заметил шевалье, был обут в сапоги. Тома выглядел бледным и осунувшимся. Нервно теребя в руках свою шляпу, он сказал:

– Я вас провожу. Поехали.

Шевалье кивнул в знак согласия.

Тем временем Мани подошел к часовне, откуда вновь донеслись крики женщины с обезображенным лицом. Мани не казался усталым, и по его виду нельзя было догадаться, чем он занимался в течение своего отсутствия вплоть до нынешнего утра. Обменявшись с Грегуаром немигающим взглядом, он протянул ему поводья, и шевалье отметил про себя, что его лошадь полностью снаряжена, а все приспособления для исследований пристегнуты к задней луке седла.

– Я видел Мани на мосту при въезде в замок, – сообщил Тома. – А эту новость мне передали только что. – Маркиз сказал это так, как будто считал себя обязанным предоставить какое-либо объяснение или заверение, поскольку во время завтрака он, несомненно, чувствовал озабоченность Грегуара.

– Спасибо, Мани, – поблагодарил Грегуар, беря в руки поводья.

Затем шевалье открыл самую большую сумку и бережно положил в нее папку с рисунками. Не успел он протянуть руку к другой сумке, как Мани сказал:

– Все уже здесь.

Грегуар кивнул и коротко ответил:

– Конечно.

Затем он поставил ногу в стремя и взобрался в седло.

– Конечно, – повторил Мани.

Стокбриджский индеец, вероятно последний из своего народа, спокойно ждал, пока шевалье нагонит Тома д'Апше и они двинутся в путь.

* * *

Проводник, который привел их к оврагу, стоял в стороне от женщин и детей, собравшихся на большом каменистом выступе. Позади них сбились в кучу овцы, охраняемые мальчишками, которые сидели на валунах. В раздуваемых на ветру капюшонах, из-под которых выглядывали лишь носы, они напоминали нахохлившихся воробьев. С красными от холода щеками, подростки мрачно поглядывали по сторонам, держа в руках жерди, которые были в три раза больше их собственного роста. Тот самый Жако Арижак, сын помещика, тоже был здесь. Без верхней одежды – на нем не было даже привычного для местных жителей жилета из овечьей шкуры, – в одной рубашке, парусом вздувшейся на спине, промокший, со спутанной в клочья бородой, он стоял среди остальных с поникшей головой, согнувшись от внезапно свалившегося на него огромного горя.

Грегуар так запыхался из-за того, что ему пришлось бежать за лошадьми, что даже не мог говорить. Он мельком посмотрел на овраг, тянувшийся вдоль тропинки, и взял под уздцы лошадь Тома, который первым спустился на землю и теперь спешил к краю обрыва.

– Не беги! Подожди! – крикнул ему Грегуар, стараясь не отставать от него.

Тома остановился.

– Смотри, здесь должны быть следы. – Грегуар широким жестом обвел пространство вокруг них.

Молодой маркиз кивнул головой и сжал губы, как будто малейшее слово, даже самый тихий шепот, мог уничтожить следы, оставленные Зверем.

Тем временем Мани заглянул на дно оврага, потом подошел к своей лошади, стоявшей в трех шагах от него, и привязал поводья к дереву, что возвышалось на изгибе тропинки. После этого индеец миновал заросли кустарника и вышел на луг. Застыв, словно изваяние, он стал прислушиваться к крикам грачей, носившихся над оврагом. На фоне редкой лесной поросли его фигура была похожа на одно из выкорчеванных деревьев.

Над оврагом пошел мелкий дождик. Внимательно приглядевшись к впадинам и кустам на другой стороне оврага, к поверхности грязной земли, по которой текли холодные ручьи, можно было с уверенностью сказать, что здесь кто-то был, но не более того.

Грегуар обменялся с Тома красноречивым взглядом и посмотрел в сторону проводника, который, в свою очередь, не отрывал глаз от Мани. Индеец вздохнул.

Было очевидно, что на земле остались следы.

Следы от сапог.

Грегуар выругался сквозь зубы. Приспособления, используемые для того, чтобы спуститься на дно оврага, помогли ему поддержать равновесие. Но они никак не гарантировали ему, что следы, которые он рассчитывал увидеть, останутся нетронутыми. Рыская по дну оврага, Грегуар обнаружил кровь на измятых листьях кустарников, но во всем остальном не было никакой ясности. Несмотря на дождь и грязь, он достаточно много времени посвятил тщательным поискам, раздвигая колючую поросль ежевики и изучая поверхность почвы. Не было никаких сомнений, что именно здесь на несчастную напал Зверь, но следы этого трагического события были нечеткими, а тело женщины и вовсе благополучно исчезло.

– Куда ее унесли? – спросил Грегуар, карабкаясь по склону.

Маркиз взял его за руку и ответил:

– Жюльен говорил, что приходили какие-то люди. Скорее всего, это были солдаты.

Жюльен, их проводник, присматривал за лошадьми. Услышав свое имя, он повернул голову и, встретившись взглядом с Грегуаром, кивнул головой, подтверждая слова маркиза, а затем вновь уставился на поросший травою склон.

– Солдаты? – переспросил Грегуар.

Проводник ответил господину, но на этот раз даже не взглянул на него, потому что неотрывно следил за фигурой, видневшейся на лугу. Судя по всему, Жюльен непонятно по какой причине вдруг почувствовал себя не в своей тарелке.

– Черт меня побери! – проворчал Грегуар.

– Ваш слуга делает вам знак, – проговорил Жюльен.

Мани, вокруг которого кругами вились грачи, действительно махал рукой, но не Грегуару, а кому-то другому.

– Он мне не слуга, – заметил Грегуар, высокомерно посмотрев на крестьянина.

В двух шагах от него шел Тома д'Апше. Услышав глухой топот сапог, Мани перестал жестикулировать и опустил Руки вдоль тела, как бы приветствуя подошедших к нему людей. Он сделал несколько шагов, ступая с предельной осторожностью, чтобы не задеть даже травинку. При этом он, можно сказать, как-то остервенело вглядывался в землю, и поля широкой шляпы, укрывая его плечи, напоминали скат гладкой шиферной крыши. Затем индеец сел на корточки и стал с шипением вдыхать воздух через полуоткрытые губы так, что его плечи попеременно медленно то опускались, то поднимались. Наконец Мани сделал мужчинам знак приблизиться, и они подошли к нему. Отпечатавшийся на красноватой глине след был необычайно четким и выделялся среди прочих следов, оставшихся на земле, покрытой густой травой и ромашками.

– О Боже… – прошептал Грегуар и тоже опустился на корточки.

Тома д'Апше побледнел. Ошеломленный, он открыл рот, но не произнес ни слова.

Тщательно обследовав четкий глубокий след, немного размытый дождем, Грегуар произнес хриплым низким голосом:

– Это не волк. Я никогда такого не видел.

– Может быть, очень большой волк? – спросил Тома, напряженно заглядывая через плечо сидящего на корточках шевалье.

– Нет, – твердо ответил Грегуар. – Ни большой, ни огромный, ни монстроподобный. – И он принялся объяснять им, попутно обводя пальцем контур следа, но не прикасаясь к нему: – У волков по пять пальцев на передних лапах и по четыре пальца на задних, как ты знаешь. Но посмотри: этот след почти в два раза больше моей ладони, то есть этот волк весил бы более двухсот фунтов, и когти его очень необычны. Что же касается количества пальцев, то, сколько бы мы ни смотрели, нам не удалось бы насчитать больше трех. На всех трех растут когти… Да, эти следы действительно остались от его когтей… И если учитывать эту шпору на пятке, то мы получаем четыре когтя. Нет, я никогда не видел ничего подобного.

Он открыл сумку и достал из нее легкую ткань, немного воска, свечи, шифон и разную шерсть. Чтобы защитить шевалье от ветра, Тома развернул полу своего плаща. С помощью ниточки Грегуар начал делать маленькие канавки по краям следа, чтобы через них из него вылилась вода, затем он тщательно осушил след, промокнув остатки влаги с помощью трех кусочков шифона. Самым трудным было отломить кусок воска, расплавить его с помощью зажженной свечи и залить им выемки следа, завершив, таким образом, слепок.

К ним осторожно приблизился проводник, который держал за поводья лошадей шевалье и молодого маркиза. Остановившись в нескольких шагах, Жюльен пытался успокоить животных, которые пофыркивали, выказывая волнение. Лошадь Мани стояла на тропинке. Остальные люди медленно потянулись за проводником и, выстроившись на склоне, молча наблюдали за действиями незнакомцев. Обдуваемые порывистым ветром, они недоуменно пожимали плечами, не понимая, что делают эти два странных человека, пришедшие вместе с маркизом.

Мани не принимал участия в изготовлении слепка. Как только Грегуар начал свою работу, он поднялся и отошел в сторону. Стая грачей все так же носилась по небу, издавая пронзительные звуки и подставляя крылья потокам воздуха. Вскоре Грегуар закончил изготовление слепка, завернул его в бумагу и вместе с принадлежностями, которые он использовал, положил в сумку. Внезапно птицы всполошились и начали яростно кричать. Происходило нечто необъяснимое: четыре или пять птиц резко выныривали из облаков или, как казалось, из какой-то таинственной полости в небе и тревожно кружили над оврагом. Вскоре их стало около дюжины, затем еще больше. Мани снял шляпу и, оставаясь с непокрытой головой, прислушался к гомону птиц. Грачи вдруг полетели в сторону луга. Их стало так много, что они закрыли собой все небо. Мани быстрым шагом последовал за птицами, не сводя с них глаз. Между тем он поглядывал на заросли кустарника, топорщившегося на выступах гор, над которыми голубело небо. Следы и знаки, которые он ждал и искал, похоже, находились не на земле.

Крестьяне, стоявшие в ожидании на тропинке, постепенно стали расходиться, но некоторые из них, напуганные криком птиц, напротив, сгрудились по пять-шесть человек и склонили головы, пригнувшись к земле.

Тома д'Апше открыл было рот, чтобы выразить свое изумление по поводу происходящего, но Грегуар, предупредительно схватив его за руку, не дал ему этого сделать. Все взгляды были прикованы к Мани. Индеец резко остановился возле дерева, на котором совсем не осталось листьев и которое своим темным стволом выделялось на фоне зарослей кустарника. На вершине его неподвижно сидел одинокий иссиня-черный грач, спокойно взирая на раскачивающиеся ветви. Мани и грач посмотрели друг на друга, окруженные птицами, которые продолжали громко кричать. Казалось, в воздухе повеяло ледяным дыханием. Взмахнув крыльями, птица взлетела и неожиданно для всех опустилась на вытянутую руку Мани, как охотничий сокол на перчатку охотника. И те, кто наблюдал это: Грегуар де Фронсак, и Тома д'Апше, и крестьяне, расположившиеся вдоль тропинки на сухой траве, и проводник, следивший за их лошадьми, – все увидели, как человек с непокрытой головой одной рукой постукивал широкой шляпой по бедру, а на другой руке у него сидел грач. Мани подошел к лошади и сел на нее, взяв в руки поводья, а птица тем временем взлетела в небо, присоединившись к стае, и словно повела его за собой.

– Быстрее! – выпалил Грегуар.

В следующую минуту они уже сидели в седлах и пришпоривали лошадей.

Мани приостановился, давая своим спутникам возможность догнать его, а затем они проехали добрых пол-лье по холмам и долинам. И маркиз, и шевалье были бледны, пораженные происходящим, и ждали на холодном ветру, что будет дальше. В какой-то момент дождь прекратился, и облака выстроились, словно влекомые единым потоком. Возле опушки Мани наконец остановил лошадь. Птицы, за которыми он следовал, беспорядочно летали вокруг него; некоторые из них сидели на земле обессиленные, распушив перья от ветра и дождя, с открытыми клювами; иные же лежали на траве мертвые. Здесь же они увидели труп обнаженной молодой женщины. Ее тело было истерзано, как будто его рвали острыми когтями.

Приблизившись, они увидели страшное зрелище: живот несчастной был вспорот, а грудь превратилась в кровавое месиво. Кроме того, труп был обезглавлен.

Сдавленно вскрикнув, Грегуар едва сдержал приступ тошноты и почувствовал, как от беспорядочного мельтешения птиц перед глазами у него закружилась голова. За спиной шевалье раздались взволнованные возгласы молодого маркиза, который, судя по всему, был ошеломлен не меньше его.

Но самым ужасным был звук, который все хорошо слышали, – стук клювов, пронзающих мягкую плоть обезглавленной женщины, и мягкое хлюпанье вытаскиваемых из нее внутренностей.

Мани махнул рукой в сторону опушки. Через мгновение там показалась дюжина пеших драгунов, одетых в темно-зеленую униформу 16-й дивизии Лангоня. Защищая ружья от дождя, солдаты прижимали их к бедру. Они шли строем, все время оглядываясь, как будто им было запрещено идти по этой тропинке. Грегуар медленно расстегнул плащ, и его рука легла на пистолет, закрепленный у него на поясе.

– Не надо, – сказал Мани почти одновременно с Тома, который произнес:

– Нет, они не станут…

В это же время из леса послышался крик капитана, а затем он вышел оттуда собственной персоной в сопровождении двух лейтенантов.

– Эй, вы! Стойте! Не шевелитесь! – гаркнул он. – Стойте на месте, черт бы вас побрал! Господи, что они вообще здесь делают, мне кто-нибудь скажет?

Грегуар убрал руку с пояса. Слова капитана потонули в птичьем гомоне и шуме хлопающих крыльев. Некоторые из птиц продолжали доедать труп, иные были уже мертвы.

– Приветствую вас, капитан! – закричал Тома.

Лейтенанты спрятались за спину капитана, а тот остановился как вкопанный. Вместе с ним, словно по команде, остановились и его люди, хотя он не сказал им ни слова. Драгуны молча стояли, пока птицы не перестали кружить над трупом. Многие грачи сели на деревья, но большинство продолжало летать рядом, издавая раздраженные звуки.

– Господин маркиз! – воскликнул капитан. – Я… простите меня, господин маркиз. Выражаю вам глубочайшее почтение. Осторожно, не шевелитесь, здесь повсюду ловушки.

Он медленно стал продвигаться вперед, прощупывая путь перед собой палкой, которую держал в руке. Лейтенанты сначала последовали за ним, но потом остановились, не желая обгонять солдат, и их командир пошел. дальше один. Внезапно капитан воткнул свою палку в большую лужу, окруженную густым вереском. Послышался лязг металла, всплеск грязной воды, и в траве что-то блеснуло. Капитан потряс обломком палки.

– Вот видите! – сказал он так, как будто кто-то сомневался в его словах.

В три больших шага капитан приблизился к изуродованному трупу женщины и попытался отогнать птиц от останков. Те забили крыльями, отлетев чуть в сторону, и капитан со скорбным выражением на лице повторил:

– Я выражаю вам глубочайшее почтение, господин маркиз.

– Капитан дю Амель, – сказал Тома, – познакомьтесь с шевалье Грегуаром де Фронсаком, капитаном Королевской армии. Он хотел бы детальнее изучить тело этой несчастной.

Дю Амель отдал честь. У него было измятое, обветренное лицо, маленькие глаза под тяжелыми веками и густые усы, полностью прикрывавшие верхнюю губу. Посмотрев на Мани, который следил за полетом потревоженных грачей, капитан ничего не сказал и обратился к шевалье.

– Так это вы, мсье, вчера избили моих людей в горах Сент-Шели? Вы и ваш друг?

– Мы не думали, капитан, что они действуют согласно вашему приказу…

На лице дю Амеля на мгновение появилось подобие улыбки. Он покачал головой и постучал пальцем по своей офицерской треуголке.

– Дело не в этом, мсье, – учтиво произнес он. – Вы правильно поступили, и я приношу вам свои извинения. Мои люди родом не из здешних мест, и они обучены воевать, а не охотиться на этого… На это…

– Не стоит извинений, капитан, – перебил его Грегуар.

– Хорошо, не будем больше об этом, – согласился дю Амель, кивнув головой.

Грегуар спрыгнул с лошади, и капитан подошел к нему, взяв в руку поводья. Он с любопытством наблюдал, как шевалье приблизился к обезглавленному трупу, открыл сумочку и извлек из нее маленький инструмент из тусклого металла.

– Осторожно, они положили яд ей во внутренности. Эти трупы часто обирают проклятые мародеры.

Птицы с окровавленными клювами наконец улетели, но не очень далеко от своих товарищей, для которых плоть несчастной женщины стала смертельной. Грегуар достал из сумочки тонкие перчатки и, чувствуя на себе пристальный взгляд птиц и дю Амеля, медленно надел их. Капитан почесал затылок и спросил:

– Королевская армия… Хм… Какой же вы военный, мсье?

Обследуя раны на трупе руками, облаченными в перчатки, и занося замеры в небольшой блокнотик, который он вынул из папки для рисунков, Грегуар ответил:

– Довольно неудачный, вы правы. Когда ваши люди иди вы сами расправитесь с этим существом… которое называют Зверем, по приказу короля вам придется доставить его в Париж. Чтобы его там изучили, препарировали. Видите ли, мне поручено составить портрет этого животного и сделать чучело, как только вид этого существа будет классифицирован. Думаю, нас ждет выдающееся открытие. Вы только посмотрите на раны, нанесенные им! Это животное весит по меньшей мере сто фунтов.

Дю Амель прикрыл веки, и его лицо стало жестким.

– Гораздо больше, шевалье, гораздо больше. А еще я вам скажу, – заявил он и повернулся к Тома, – что на этот раз мы его достанем, господин маркиз. До того как выпадет первый снег, мои люди выйдут на охоту, и тут уж он не уйдет.

– Надеюсь, Господь услышит ваши слова, капитан. – Тома одобрительно кивнул.

– Мне говорили, что вы его видели, – произнес Грегуар, доставая из сумки дощечку.

Дю Амель глубоко вздохнул и с воодушевлением заговорил:

– Да, однажды, мсье, мне представилась такая возможность. Это случилось около года назад! Я буквально Держал его на мушке. Я до него даже дотронулся! Могу поклясться чем угодно. Я видел, как он повалился, а через секунду… снова воскрес. И пусть Бог меня покарает, если я лгу. Он пришел в себя и тут же убежал. Мы потеряли его следы на юге горы Муше. Он словно испарился, да-да, испарился. Вот так. Не успели мы моргнуть – опля! – и его уже нет…

Грегуар открыл папку.

– Скажите, капитан, он был чем-то похож на это?

Дю Амель посмотрел на рисунок, затем перевел взгляд на Грегуара и опять на рисунок. После этого капитан уставился на лежащий возле их ног труп, на который снова уселись две самые отчаянные птицы, и очень тихо сказал как будто пережевывая слова:

– У него еще было на спине что-то вроде полосы черной торчащей шерсти, похожей на гребень. Я не знаю, была это на самом деле шерсть или рог. Как будто… – В глазах мужчины застыл ужас. И чем сильнее он пытался его скрыть, тем явственнее это было видно.

Дю Амель вновь посмотрел на Грегуара и, покачав головой, отдал ему поводья.

– Ваша лошадь, мсье. Берегитесь капканов.

Шевалье отвернулся.

Глава 6

Беседа, лившаяся в мягком дыму факелов и свечей, дрожала и переливалась так же, как и сам дым. Оттененная тихими низкими голосами, она напоминала ниточку, натянутую между мрачными балками под потолком большого зала, соединяющего стены, покрытые коврами и панно из медового дуба. Казалось, что предки, изображенные на портретах в массивных рамах, бросают на них тяжелые взгляды. Иногда один более зычный голос, словно вал, поднимался над всеми остальными и разносился по залу гулким эхом; иногда взрывался легкий женский смех. Напудренный музыкант в парике, одетый во все белое, наигрывал на клавесине легкую, веселую мелодию; кто-то громко назвал имя композитора, но Грегуар, как и многие из собравшихся гостей, тут же его забыл.

Шевалье был встревожен. К тому же ему было скучно. Он знал, что скука была неизбежной. «Конечно, это ужасно нудно, но ты, держу пари, об этом не пожалеешь!» – весело подмигнув, пообещал ему Тома, который без колебаний перешел с ним на «ты», в ответ на аналогичный жест шевалье, который надеялся таким образом – впрочем, совершенно напрасно – сохранить дистанцию между собой и общительным до фамильярности молодым человеком. Но сейчас он еще не догадывался, на что намекал маркиз и почему он не должен жалеть о своем решении прийти сюда.

Грегуар действительно скучал, глядя, как дамы среднего возраста перебирают его рисунки и эскизы своими ухоженными, напудренными руками с длинными наманикюренными ногтями, выкрашенными густым перламутром. Они театрально закатывали глаза, ахая от ужаса при виде чудовищ, скалящих клыкастые окровавленные пасти, их острых зубов, горящих глаз и раздвоенных языков и гребней на хвостах и спинах. Грегуар де Фронсак представил свой альбом во время перерыва в разговоре, который он вынужден был поддерживать и надеялся хоть как-то оживить.

Здесь были все представители местной знати: высший свет, буржуазия и служители церкви в Менде и церковном приходе, не говоря уже о большой области в Верхнем и Нижнем Жеводане и Коссах, районе горы Лозер в Обраке и обоих берегах Маржериды. Большинство из чих прибыли раньше Грегуара, который появился в гостиной, сжимая в руках «папку для рисунков», – так пояснил любопытствующим гостям болтающий без умолку маркиз. Он представил шевалье де Фронсака как «человека удачи», посланного сюда королем, чтобы побороть Зверя. Грегуар сразу понял, что присутствующих гораздо больше интересовал тот факт, что он королевский посланник, а не натуралист, автор эскизов и документальных набросков. Свет поприветствовал его квохчущим смехом и дружным покачиванием париков. Грегуар также понял, что все его опасения, которые рано или поздно могли случиться, оправдались.

Его представили более чем сотне гостей. Его познакомили с тридцатью знатными особами, и прежде всего, конечно, с графом и графиней де Моранжьяс, хозяевами. Они сожалели, как выразился граф, что «шевалье не воспользовался гостеприимством этих стен», но не сомневались, что «маркиз д'Апше сделает все возможное, дабы предупредить всякое неудобство», и что он может «рассчитывать на его помощь при малейшей необходимости». Грегуар в этом тоже не сомневался. Маркиз поспешил подтвердить слова графа, добавив в качестве извинения, что, если ему и была предоставлена честь разместить у себя шевалье де Фронсака, в этом не было никакой его собственной заслуги, разве что географическая привилегия (если можно так выразиться, ха-ха-ха!). В том смысле, пояснил он, что именно в его землях чаще всего можно наблюдать Зверя.

Льстивые и лебезящие дамы и господа деликатно чокнулись первым бокалом вина. Повсюду мелькали лица с розовыми румянами на белых щеках, черными ресницами и голубыми веками, пухлыми красными губами, растянувшимися в притворных улыбках. У Грегуара рябило в глазах от перламутрового блеска париков, сияющих украшений и переливов тафты, парчи, узорчатого щелка и изысканных кружев на пышных юбках и корсетах. Он с раздражением смотрел на старого епископа, брызжущего слюной, полуживого, с вздувшимися жилками на висках, веки которого опускались на глаза помимо его воли. Семенящей походкой он передвигался от одного гостя к другому, расплескивая содержимое своего бокала. Несмотря на то что его поддерживал мертвенно бледный слуга, он, казалось, в любой момент мог задохнуться, забрызгав слюной рисунки. «Этот человек, это чудище и убожество, мсье, читает молитвы и проповеди в церкви, слушает исповеди и благословляет, крестит, совершает причастие вином и хлебом», – шептал Тома д'Апше в ухо Грегуару, увидев в руках епископа рисунки шевалье. Бросившись их спасать от обильного слюноотделения старика, он передал их в руки дамам, которые сидели в креслах, утопая в мягких волнах своих широких подолов.

Сейчас Тома д'Апше скрылся из виду, затерявшись в этой нарядной толпе, дружелюбное тепло которой согревало даже прохладный ночной ветер, проникающий в зал через открытое окно.

Его святейшество епископ Мендский… Монсеньор граф де Монкан… Монсеньор граф де Моранжьяс… Мадам графиня… Монсеньор интендант Лаффонт… Отец Анри Сардис, аббат этого прихода…

Жан-Франсуа де Моранжьяс…

Стоило ему войти, как Мани куда-то исчез, чтобы Грегуар, когда суматоха немного уляжется, не беспокоился, как его представить высшему обществу.

Жан-Франсуа де Моранжьяс, который тоже путешествовал…

Грегуар вновь вернулся к светским разговорам, к вину, к тревожным взглядам на его рисунки, которые передавались из рук в руки с большой осторожностью и некоторой неловкостью. Жан-Франсуа де Моранжьяс был одет в строгий сюртук из черного бархата и черную шелковую рубашку. Его волосы были завязаны в хвост лентой из черного велюра. Когда граф приблизился, его длинное лицо исказилось в улыбке, которая напоминала шрам, криво растянувшийся на щеках. Здороваясь с ним, Грегуар заметил, что правый рукав его сюртука был пуст и аккуратно приколот к плечу булавкой с золотой головкой, которая прекрасно гармонировала с пуговицами на его одежде. Было видно, что молодой граф не пытается скрыть свое увечье, а напротив, выставляет его напоказ, причем делает это с каким-то непонятным упрямством. Его увечье было особенно заметно, когда он наклонялся, подняв высоко плечи и выставляя вперед дрожащий, будто от нервного тика, подбородок. Отсутствие руки и то, как его представили, окружало графа неким ореолом таинственности в глазах маркиза: Жан-Франсуа де Моранжьяс, оказывается, тоже путешествовал…

Молодой граф поднял бокал и обратился к Грегуару.

– Я видел ваши эскизы, – сказал он тихим надтреснутым голосом, словно сообщал тайну. – Говорят, вас привело к нам любопытство, пробужденное молвой о нашем Звере, и вы приехали в наши края, чтобы его удовлетворить, если верить словам маркиза д'Апше. Что ж, удачное применение энтузиазма.

– Благодарю за комплимент, мсье, – проговорил Грегуар, встречаясь взглядом с графом. – Я искренне надеюсь, что мне действительно хватит одного энтузиазма.

И то, что могло перерасти в неприязнь и противостояние, сразу сменялось явной противоположностью: в ответной улыбке графа мелькнуло заговорщическое выражение.

Всеобщее внимание вновь сосредоточилось на шевалье: окружив Грегуара де Фронсака, гости заглядывали друг другу через плечо, высматривая из-за париков, что же заинтересовало аббата, который принялся перелистывать папку. Жесты аббата выдавали в нем человека, который привык держать в руках не только хрупкие, но и очень ценные вещи.

– Я тоже на это надеюсь, – подтвердил Жан-Франсуа, посмотрев на Грегуара долгим ожидающим взглядом.

– Вы говорите «наш Зверь»…

– Что ж, никто не оспаривает того, что он у нас обитает, по крайней мере… А как вы его называете при дворе? Если вообще как-то называете. О нем много говорят?

– Ваши рисунки, мсье де Фронсак, – сказал аббат Сардис, возвращая папку Грегуару, – очень впечатляют.

Бледность священника казалась скорее естественной, чем следствием применения пудры, и Грегуар просто поблагодарил его за комплимент кивком головы. Когда он протянул руку, чтобы взять свои рисунки, графиня, мать Жана-Франсуа, позвала слугу, чтобы тот привел их в порядок и присмотрел за этими «милыми вещами». Услышав это явно не к месту подобранное определение, аббат улыбнулся и покачал головой, увенчанной париком. Но графиня не слишком заботилась о точности своих выражений, тем более что в этот вечер она была весьма словоохотлива, и замечание аббата тут же выветрилось из ее памяти. Шевалье де Фронсак, продолжая беседу, ответил на вопрос молодого графа:

– Конечно же, при дворе упоминают Зверя. Его называют и Зверем, и Жеводанским убийцей, и Зверем-самцом. Про него даже» сочиняют песни.

– Боже мой! – воскликнула графиня Моранжьяс. – Песни! Песнопения?

– Боюсь, что эти песнопения не поют в церквях, мадам.

– Это правильно, шевалье. Местный народ вооружен только молитвами и кинжалами.

– Капитану дю Амелю также понадобится Божья помощь, – сказал Грегуар. – Как вы думаете, он ее получит?

Он снова встретился взглядом с Жаном-Франсуа.

– Капитан – очень храбрый человек, – ответил Сардис.

Граф де Моранжьяс, покинувший эту компанию, чтобы присоединиться к другой, обернулся и воскликнул, подняв свой бокал:

– Храбрости капитана дю Амеля хватает только на то, чтобы переодевать в женщин своих драгунов. Как будто эта солдатня, бегая по лесу с поднятыми юбками, может поймать Зверя! Забавная стратегия. Об этом тоже говорят при дворе, мсье шевалье?

Грегуар улыбнулся. Проходивший мимо слуга забрал у него пустой бокал и заменил его полным.

Интендант Лаффонт встал на защиту дю Амеля, утверждая, что тот делает все, что в его силах, чем вызвал бурю протестов. Больше всех возмущался Жан-Франсуа де Моранжьяс.

– Вы чересчур снисходительны по отношению к нему, мсье интендант, – заявил он. – Дю Амель ни на что не способен! Его нескончаемая мобилизация привела к тому, что в нашем округе не осталось мужчин. Его военные походы, растянувшиеся на долгие месяцы, опустошили наши земли. И ради чего все это? Чтобы научиться бегать быстрее Зверя и стать еще более свирепыми, чем он?

Ему вторил герцог де Монкан, раскрасневшийся и задыхающийся от волнения.

– Пусть Бог нас рассудит, но все мои налоги, которые я оплачиваю в Париже, идут на деятельность дю Амеля и ему подобных, – раздраженно заявил он. – Как по мне, то было бы лучше, если бы я раздал эти деньги своим слугам, которые их не просят, но делают свое дело не хуже. Что вы об этом думаете, мсье де Фронсак?

Шевалье Фронсак об этом ничего не думал, так как мысли его были заняты совершенно другим. Заметив, что Тома д'Апше подает ему какие-то знаки, указывая в сторону террасы, освещенной огромным количеством небольших факелов, Грегуар вдруг задался вопросом, не пропустит ли он то, из-за чего решил посетить этот званый вечер в замке Моранжьяс, следуя совету молодого маркиза. Возможно, ему стоит выйти из зала и встретиться на террасе со смуглолицым человеком, взгляд которого он поймал слишком поздно?

– Когда вы приехали, шевалье, – говорил граф Моранжьяс, – это милое общество прожужжало мне все уши о том, что святая и клерикальная рать преследует нынче бедных охотников. Мне даже говорили, что Папа нанял специального шпиона, которому предписано выяснить, является ли Зверь проявлением дьявольщины. Религия вмешивается в такие вещи, шевалье, что у меня волосы встают дыбом! Вы, такой благоразумный и образованный, несомненно, поможете укрепить мои позиции, не правда ли?

Лицо Грегуара озарилось двусмысленной улыбкой: он хотел бы сохранить нейтральную позицию в этом сложном вопросе.

– Прошу меня извинить, – вежливо сказал он и удалился.

– Сомневаюсь, мой друг, что вам удастся сделать из этого натуралиста де Фронсака своего союзника на турнире. Навряд ли он услышал хотя бы три слова из вашей тирады против его святейшества, – задумчиво произнес герцог де Монкан и тоже удалился, направляясь в противоположную сторону, вглубь зала.

Граф тихонько засмеялся, не разжимая губ, и поднял бокал.

– Что это означает? – спросила графиня, оборачиваясь к своему сыну. – Куда пошел шевалье де Фронсак?

Жан-Франсуа посмотрел вслед удаляющемуся шевалье. Лицо молодого графа было невероятно бледным, мрачным и усталым. Он вздрогнул и резко перехватил руку матери, когда та потянулась, чтобы убрать с его лба выбившуюся прядь. Графиня тихонько вскрикнула, и в глазах женщины появился неподдельный страх. Но Жан-Франсуа уже овладел собой и, поднеся белую изящную руку матери к губам, поцеловал ее.

– Ничего страшного, – прошептал он. – Все в порядке, мама.

И она ответила ему, покраснев до корней волос, что да, конечно, все в порядке.

* * *

Неожиданно на пути шевалье возник Тома д'Апше. В глазах молодого человека читалась удовлетворенность, которую он пытался скрыть или хотя бы сделать не такой очевидной. Едва не подпрыгивая от возбуждения, он с заговорщическим видом спросил:

– Ну как?

Подмигнув шевалье, маркиз повернулся спиной к террасе, которую пристально рассматривал Грегуар. Там стояли гости и мило беседовали, поеживаясь на гуляющем меж высокими стенами ветру. Терраса была освещена по периметру горящими факелами, но они давали так мало света, что красные железные купола замка едва различались в неясном полумраке.

– Разве я не говорил, что вечер будет интересным?

– Насколько я помню, ты этого не говорил. Ты просто вынудил меня прийти сюда. Кто это?

Неподалеку стояла молодая особа, одетая в платье турецкого покроя, корсет которого был настолько высок, что поднимался ей до самого горла, а юбка казалась довольно скромной по цвету. Накинув на плечи шаль из черной шерсти, девушка, уютно устроившись возле белобрысого мужчины с желтоватой кожей, и с отсутствующим видом слушала его.

– Марианна де Моранжьяс, – сказал Тома, улыбаясь одними уголками губ. – Крепкий орешек, шевалье. Все хорошие партии округи сломали об нее зубы. И это, конечно, неудивительно при ее шарме.

– И ты тоже?

– Что я?

– Сломал зубы.

– Нет, что вы. Я – нет. Мое сердце уже занято.

– И кто же этот прыщавый тип трупного цвета? Тоже будущий беззубый?

– Беззубый?… Да, наверное, так оно и есть, в полном смысле слова. Ему тридцать пять лет, двадцать пять из которых он провел в непрекращающихся дебошах. Максим де Форе.

– Максим де Форе… Ну, держись.

– Ты его знаешь?

– А должен?

– Это театральный драматург.

– Что ж, Тома. Думаю, это будет несложно.

Грегуар подмигнул молодому человеку и направился к террасе, а Тома, весьма заинтригованный заявлением шевалье, остался ждать его с другой стороны, скрывшись в толпе гостей.

Девушка заметила, что к ним кто-то приближается, и посмотрела на Фронсака краем глаза – таким образом они впервые обменялись взглядом. Возможно, уже тогда он почувствовал ее интерес к собственной персоне…

Как же она была красива! Русые волосы девушки, уложенные в изящную прическу, обрамляли бледное овальное лицо; подбородок был маленьким и нежным, а пухлые губы в сочетании с тонкими чертами придавали ей особую чувственность; выразительные ярко-зеленые глаза Марианны де Моранжьяс загадочно блестели.

Мертвенно бледный театрал с кислой миной на лице тоже заметил приближение шевалье и окинул мрачным, тяжелым взглядом свою отвлекшуюся от разговора даму. Когда Грегуар, приветствуя их, поклонился ей, а затем и ее спутнику, тот принял очень надменный вид и раздраженно прогнусавил:

– Мсье, мы беседуем. И я бы не хотел…

Грегуар еще раз склонился перед девушкой, посмотрел на нее с искренним восхищением, а затем обернулся к хилому господину.

– Вы Максим де Форе? – вежливо осведомился он.

Лицо господина де Форе приобрело наконец более свежий оттенок, но он тут же пожелтел снова.

– Да, это я, но…

– Имею честь вас приветствовать. Авторы вашего уровня, скажу я вам, мсье, довольно большая редкость. Да-да, я вам это еще раз повторяю, и я не единственный здесь, кто придерживается такого же мнения. Маркиз д'Апше, чьей гостеприимностью я наслаждаюсь, мне много о вас рассказывал. Так же, как и мои новые друзья, с которыми я здесь познакомился.

Грегуар широко улыбнулся, и драматург, вынужденный хотя бы чуть-чуть растянуть губы (Тома был прав, говоря о его зубах), удивился:

– Мсье маркиз?

– Клод Алоиз д'Апше, собственной персоной, у которого я остановился погостить. Он вам ничего не говорил?

– Боже мой… – протянул драматург. – Он меня поприветствовал, а затем… Нет, ничего особенного, он не говорил мне ничего особенного…

– Мне кажется, Максим, он хочет написать мемуары о своей семье и, похоже, рассчитывает на вашу помощь. Между нами говоря, я удивляюсь, почему он до сих пор не сообщил об этом вам.

– Вы… Вы так думаете?

– Да, именно так. Если позволите дать вам совет, сейчас как раз подходящий момент – маркиз в прекрасном настроении, – кстати, отчасти благодаря мне… Но говорите с ним деликатно, как будто вы ни о чем не подозреваете, и лучше… лучше, если он с вами первый об этом заговорит. – Грегуар приветливо улыбнулся.

Максим де Форе, скорчив мерзкую гримасу, заверил, что именно так он и сделает. От холодного ветра под свинцово-синими белилами его щеки приобрели красноватый оттенок, что выглядело довольно забавно. Он прошмыгнул мимо дамы, с вымученной улыбкой пробормотав ей какие-то банальные извинения, мгновенно развернулся на пятках и исчез, успев открыть рот, чтобы излить потоки слов, которые выставили бы его в выгодном свете перед маркизом Клодом Алоизом д'Апше.

Когда он скрылся среди приглашенных гостей, с наступлением вечерней прохлады потянувшихся обратно в зал, Грегуар повернулся к девушке и посмотрел ей в глаза. Он заметил, что в них загорелись такие же озорные искорки, как и у него самого. С легкой укоризной она произнесла:

– И вам не стыдно?

– Ничуть, – ответил Грегуар с деланным раскаянием в голосе.

Девушка рассмеялась, и он увидел, как на ее шее задергалась жилка.

– Так вот, оказывается, какие манеры у натуралистов! – воскликнула она.

– Нет, это моя собственная манера. У нас у всех разные пристрастия, предпочтения и увлечения.

– И как вам пришелся по вкусу наш край, господин натуралист?

– До сегодняшнего вечера я не видел всех его красот… Но теперь я могу вам признаться, что самое главное его украшение я уже встретил. Десять минут назад я бы так не сказал.

– Теперь я знаю, какие комплименты вы делаете девушкам при дворе, мсье. Хотя, возможно, вы приберегли их для провинциальных простушек.

– Я бы чаще бывал при дворе, если бы там можно было встретить дам, подобных вам, Марианна.

Она снова рассмеялась, качнув головой, и ее изумрудные глаза полыхнули огнем.

– А как же мадам де Помпадур? – усмехнувшись, спросила она. – Только не говорите…

– Мадам де Помпадур – это скорее фантом, чем человек, – перебил ее Грегуар. – Я видел ее только на картине Франсуа Буше.

Марианна повела плечом и указала рукой в сторону зала, где собрались гости.

– Скоро подадут на стол, – сказала она, плотнее закутываясь в шаль. – Пойдемте обедать.

Ее приглашение прозвучало скорее как вопрос.

– Я теперь от вас ни на шаг, – решительно заявил Грегуар де Фронсак и направился вслед за ней.

Увидев Тома, стоявшего возле окна, он от радости хотел было помахать ему рукой, но заметил, что взгляд молодого человека устремлен совсем в другую сторону. Маркиз только мельком посмотрел на шевалье, когда тот остановился рядом с ним, и Грегуар, проследив за его взглядом, различил под зубцами южной башни замка силуэт Мани. Тот, словно застыв на ветру, сидел на корточках. Потрепав молодого человека по плечу, Грегуар произнес:

– Кажется, Тома, у меня наконец-то появился повод полюбить ваш сумасшедший Жеводан.

Он взял его под руку и потянул за собой в зал, туда, где мелькала шаль зеленоглазой Марианны де Моранжьяс, гордо посматривающей на него через плечо.

А наверху, перешептываясь с ветром, над огромной пустотой неба сидел на корточках Мани и смотрел, как багровый диск солнца медленно прячется за кромку горизонта, оставляя на земле кровавый рубец. Когда же все вокруг, словно вуалью, накрыло мягкими сумерками, индеец загадочно улыбнулся, прислушиваясь к волчьему вою, который донесся издалека, со стороны берега Лозер. Ему вторил еще один, и этот протяжный голос летел над Ле Гулетом, над темными вершинами гор, над черным кружевом лесов.

* * *

Ему не нужно было нарочно что-либо говорить – само его присутствие создавало какое-то напряжение во время обильного обеда с многочисленными блюдами и напитками.

Грегуару де Фронсаку задавали сотни вопросов, совершенно одинаковых, с какими к нему обращались везде после его возвращения из путешествий: и на званых обедах в Версале, и в знатных домах Парижа, и за пределами столицы. Они не были ни более оригинальными, ни более глупыми, ни более бестактными, ни более учтивыми, но во всех сквозило любопытство одного и того же рода, будь то в высшем свете Парижа или в самой отдаленной провинции Франции, где на закате привычно раздавался волчий вой. И каждый раз он отвечал одно и то же, передавая свои рисунки из рук в руки, пока бумага не покрывалась жирными пятнами и потертостями. При этом лицо шевалье всегда оставалось учтивым и предупредительным, как того требовала его роль. Каждый раз он говорил со страстью и убежденностью, что было не очень трудно, если разговор, который он поддерживал, был сдобрен хорошим вином. Иногда Грегуар провоцировал возникновение некоторых вопросов, иногда отвечал на то, о чем его не спрашивали или не успели спросить, и каждый раз рассказывал, как он «был на войне» в Новой Франции.

Марианна некоторое время смотрела на него отсутствующим взглядом. Впрочем, она смотрела так на всех, хотя эта отстраненность от происходящего, читавшаяся в зеленых глазах девушки, могла сыграть с ней злую шутку: ее могли не так понять и смутить еще больше.

Со всех сторон Грегуара окружали бледные лица, на которых ярко-красные щеки казались кровоподтеками. Их блестящие или полуприкрытые глаза, их губы, истекающие слюной и источающие крепкий запах вина, вызывали скрытую усмешку. Неровное гудение голосов мешало сосредоточиться.

Он поискал глазами Мани и увидел его возле дальнего края стола, за который индеец в конце концов сел, прихватив с собой стул из комнаты для отдыха, как только наступила ночь. Мани встретил его взгляд, и Грегуар заговорил громче, обращаясь ко всем одновременно, но прежде всего к хозяевам замка, графу и графине де Моранжьяс.

– Местные жители говорили о том, что у них есть некий священный яд, – сказал он, – но я все же думаю, что это была просто легенда. Мы поднимались вверх по реке Бель Ривьер в течение двенадцати или тринадцати дней, когда один из наших солдат поймал на крючок самое странное животное, которое только можно вообразить. Форель. Да-да, форель, только вместо чешуи она была покрыта черным мехом.

Ответом ему был взрыв хохота.

– Вы над нами смеетесь, шевалье, – послышался сухой надтреснутый голос Жана-Франсуа де Моранжьяса.

– Что ж, меня обвиняют в обмане все, кому я рассказываю эту историю. Но вы не стали бы так говорить, если бы были немного предусмотрительнее. Мани, пожалуйста.

Грегуар поставил бокал на поднос.

Не переставая смеяться, все повернулись к Мани, которого до этого никто не замечал. Все эти дамы и господа предпочитали не видеть смуглолицего человека, которого лакеи обслуживали на полусогнутых ногах, приседая от страха, стоило индейцу лишний раз пошевелить пальцем. Мани поднялся со стула, вынул из-за пазухи бархатную сумочку и спокойно запустил ее через весь стол. От неожиданности гости принялись охать и ахать, а Грегуар с невозмутимым видом поймал скользящую по поверхности стола сумочку, даже не встав со своего места. Гости снова вскрикнули, когда он достал из нее деревянную коробочку и открыл ее со словами:

– Канадский salmo truta dermopilla.

В комнате повисло молчание. Лишь было слышно, как зашелестели широкие юбки и длинные полы сюртуков, когда приглашенные приподнялись со стульев и вытянули шеи в сторону коробочки, которую держал в руках Грегуар де Фронсак, тоже привставший со своего места. Рыба лежала в складках голубого сатина, покрытая мехом на жабрах, хвосте и на брюшке возле плавников. Шерсть была редкая и местами вылезшая, и это позволяло увидеть серую кожу рыбы без чешуи.

Тяжело упав в свое кресло, граф де Моранжьяс решительно воскликнул:

– Как же все-таки природа эк-стра-ор-ди-нар-на!

Его слова были одобрены дружным смехом. Но когда все немного успокоились, графиня спросила, ни к кому конкретно не обращаясь, намного ли вода в канадских реках холоднее, чем во французских. Герцог де Монкан долгое время молчал, а затем, не поднимая носа от еды, изрек:

– Это доказывает лишь одно: невозможное… иногда возможно!

– Хорошо сказано, – откликнулся Максим де Форе и зааплодировал.

Грегуар закрыл коробочку, а интендант Лаффонт, не уставая изумляться, воскликнул:

– Это открытие, должно быть, принесло вам честь и славу при дворе!

Грегуар открыл было рот, чтобы ответить ему, но решил повременить, увидев, как на лице одного из гостей промелькнула усмешка. Она была настолько ядовитой, словно укус змеи, что все присутствующие погрузились в гробовое молчание. Грегуар выдержал паузу и спокойно посмотрел на ухмыляющегося гостя.

– Я сомневаюсь, – громким чистым голосом произнес Жан-Франсуа, – что шевалье заслуживает все те похвалы, которые вы ему расточаете, господа. Хотя мсье де Форе наверняка со мной поспорит, если, конечно, найдет в себе силы оторвать взгляд от ножек моей сестры. Однако смею заверить вас, у шевалье де Фронсака найдутся таланты вполне комедийного характера! Черт побери! Да будь у меня две руки, я бы даже зааплодировал вам!

Воцарилось молчание. Грегуар, который во время этой тирады и глазом не моргнул, спокойно улыбнулся.

– Жан-Франсуа! – возмущенно воскликнул его отец, граф де Моранжьяс.

Жан-Франсуа застыл с каменным выражением на лице. Граф кашлянул, прикрыв рот рукой, прочистил горло и произнес, повернувшись к шевалье:

– Прошу вас извинить его, мсье.

Лицо Грегуара расплылось в радостной улыбке, его глаза заблестели, и в ответ на извинения графа он только покачал головой.

– Боюсь, что ваш сын совершенно прав, граф, – помедлив, сказал шевалье. – На самом деле… эта рыба не существует.

Он подождал, пока стихнут изумленные возгласы и гости вновь усядутся на свои места и немного успокоятся. После недолгой паузы Грегуар продолжил, адресуя свои, слова преимущественно юной даме, сосед которой не мог оторвать глаз от ее декольте.

– Мой наставник, бальзамировщик из Королевской армии, очень искусный мастер, – сказал он. – Простите меня, пожалуйста, за этот детский розыгрыш.

– Надо ли полагать, мсье, – подала вдруг голос Марианна, – что мораль этой истории такова: никакого Зверя в Жеводане нет. А все, кто верит в него, просто глупцы?

– Полно, дочь моя, – решительно произнес граф, взволнованный таким поведением обоих своих детей. – Полно, это была просто шутка.

– Мораль этой истории, – возразил Грегуар, – в том, что никто никогда не видел дракона или единорога, разве что читал про них в книгах. Выдумки начинают казаться правдой, если облечь их в латынь.

– Осторожно, мсье! – воскликнул герцог де Монкан, вытирая уголки своего жирного рта. – Все закончится тем, что никто вообще не поймет, о чем вы говорите.

Послышалось несколько одобрительных возгласов. Кое-кто снова начал смеяться.

Взгляд Жана-Франсуа оставался таким же бесстрастным. Мрачно посмотрев на Грегуара, он спросил:

– Шевалье, вы натуралист? Капитан? Исследователь. К тому же философ?

Аббат Сардис бесцеремонно вставил:

– Я думаю, что шевалье прежде всего парижанин…

Среди шума послышался суровый старческий голос епископа:

– Кара, которой подвергает нас Господь, всегда предлагает наличие вины, ставшей тому причиной…

Внезапно он умолк, оттого что у него перехватило дыхание, и тяжело закашлялся, не обращая внимания на слугу, который стучал по его спине и вытирал салфеткой то, что старик отхаркивал… Снова повисло молчание, и только свечи отбрасывали на стены неровные тени, дряхлого, хрипящего и дергающегося всем телом святого отца подняли из-за стола, а вместе с ним и другие гости тоже направились к выходу. Началась суматоха, и граф воскликнул:

– Довольно говорить о Звере! Он пожирает только крестьян, пасущих своих овец!

Лаффонт предложил сочинять на ходу стихи, и его поддержал Максим де Форе, который, как он сообщил, сам только что придумал несколько любовных строк. Глядя прямо в глаза Марианне, он вызвался зачитать их. Девушка поднялась и, как бы извиняясь, улыбнулась. Мать-графиня согласилась послушать его творение, если только в нем нет никаких непристойностей. Грегуар отдал коробочку Мани, который спрятал ее в бархатную сумочку, и обратил все свое внимание на выступление Максима.

Когда я смотрю на вас, мое сердце сжимается от щемящей боли.

Взгляд ваших глаз поразил меня прямо в сердце.

Как волк! Как волк! Как волк!

Стихи звучали довольно громогласно, но не более того. Однако после их прочтения раздались одобрительные возгласы каких-то пожилых дам, только что закончивших разглядывать рисунки Грегуара.

Грегуар заметил весело улыбавшегося маркиза д'Апше, У которого он гостил. Его внук, находившийся чуть поодаль, также выражал свой восторг, жестикулируя излишне живо и весело.

– Как ты, Мани? – прошептал Грегуар.

Карие глаза индейца не выражали никаких эмоций.

– Замечательно. – Грегуар улыбнулся.

Он обошел сбоку двух или трех человек и очутился рядом с Марианной, которая, как он догадался, слишком задержалась здесь. Неподалеку от нее продолжал мелькать этот ужасный де Форе, – очевидно, он только и ждал, когда она останется одна.

– Мы с вами скоро увидимся?

– О, мсье… Вы хотите показать мне еще каких-нибудь невероятных животных?

Девушка посмотрела на него, не скрывая иронии.

– Мне кажется, – улыбнулся Грегуар, – что у вас сложилось о моей персоне совершенно превратное мнение, и я бы хотел…

– Вы будете участвовать в охоте, которую объявил дю Амель? – перебила его Марианна.

– Наверное, да. А вы?

– Если будет погода, – коротко ответила Марианна. Она взяла за руку графиню, которая подошла к ней сбоку, надеясь в душе, что та не слышала их разговора. – И если моя мама мне разрешит.

Графиня широко улыбнулась, и в ее глазах исчезло вежливое притворство.

– Нет-нет, я тебе не позволю. Это слишком опасно.

– Послушание, – проговорил поучительным тоном Грегуар, – главная добродетель благородных девушек.

– Слышите, дочь моя? – Графиня с довольным видом улыбнулась.

Но навряд ли Марианна прислушалась к словам матери… В ее зеленых глазах уже горел веселый азарт, и можно было сказать, что в них отражался такой же блеск, как и в глазах шевалье, который неотрывно смотрел на нее.

Глава 7

Он ушел от других волков и их запаха, оставив позади себя тех, кто еще наверняка спал в логове, скрытом в корнях старого граба, поваленного ветром в одну из бурь.

Сам он не застал той грозы, когда огромное дерево было повержено на землю. Это случилось до того, как волк появился на этой земле, до рождения его памяти и до того, как он начал познавать окружающий мир.

Сейчас здесь было безопасно. Рядом с хорошо укрытым логовом не проходили дурно пахнущие люди и не сновали с лаем и визгом лохматые собаки, которые преследовали их пращуров с самого первого дня. Здесь, на замерзшей и прогнившей земле, подрастали многочисленные щенки, не имеющие другого запаха, кроме запаха теплого молока своей матери, исходившего из сосцов на ее животе. Затем они матерели и покидали насиженные места в поисках волчицы или же находили ее тут и долгими ночами выли, отмечая голосом и собственным запахом территорию своей новой семьи.

Он обвел взглядом землю, которую они решили занять. Его волчица, с большим и круглым животом, предвещающим скорое появление трех маленьких волчат, выбрала это место, чтобы дать жизнь их детенышам.

Волк уверенно осмотрелся по сторонам, зная, что уже давно возвестил всех здешних обитателей о своем присутствии. Чтобы сейчас не беспокоить ни себя, ни волчицу, он подал голос тем, кто его слышал и понимал. До этого он целый день отгонял наглого барсука, который воспротивился, не желая уходить отсюда, и в конце концов рыкнул на него, злобно оскалив пасть. Кроме этого барсука ему пришлось пугнуть еще и нескольких лис. Теперь это место было настолько пропитано их присутствием, что оно как бы стало их неотъемлемой частью: его и его самки, а также детенышей, которые вот-вот должны были появиться на свет. Это будет дом только для их семьи. И подрастающие волчата смогут найти свое логово в завихрениях ветра, дождя и снега после того, как они, преследуя очередную жертву, предназначенную для их молодых розовых пастей и едва прорезавшихся молочных зубов, будут возвращаться домой. Здесь, грея друг друга своим теплом, они будут наблюдать за беззвучным падением снега, кружащегося в потоках холодного ветра.

Сидя неподалеку от логова, скрытого в корнях, что выступали из каменистой земли, большой волк широко зевнул. Ласкаемый ветром, который подстегивал и подгонял первых мух, появившихся сегодня днем, – в последний день до наступления настоящих холодов, – он громко щелкнул зубами и захлопнул пасть.

Затем он принюхался. Чтобы лучше сосредоточиться, зверь прикрыл глаза и уже в следующее мгновение в черно-белом окружении заметил едва различимое движение и учуял легкие запахи, которые донес до него ветер. Морозные запахи.

Казалось, что ветер уже не был прежним, он как будто изменил свое дыхание, развеяв его в тусклом небе. Ветер дул теперь с других гор, стал мягким и плотным и более не нес на своей широкой спине сизых дождевых туч. Небо очистилось, и только кое-где можно было увидеть легкие, как пушинки, облака, принявшие диковинные формы.

Волчица, за которой он шел и которая была его постоянной спутницей, выскользнула из зарослей и направилась к нему, освещенная редкими лучами солнца, поднимающегося над кромкой горизонта. За ней неуверенно, путаясь в траве, ползли два новорожденных щенка с едва прорезавшимися глазами, которые еще никогда в жизни не видели снега, идущего долгими холодными ночами.

Остальные оставались в глубине убежища среди иссушенных древесных корней – самка со своим волчонком, которому скоро исполнится два года, и два самца, пережившие уже три зимы, но которые продолжали следовать за своей семьей по ее территории.

Огромный серый волк и его подруга шли бок о бок в красноватых лучах солнца, едва показавшего свой край за седыми вершинами гор. Их зрачки горели, отражая свет, а длинные лапы отбрасывали огромные призрачные тени.

Их уши одновременно вздрогнули, как будто обе пары принадлежали одному существу. Раздув ноздри и прислушавшись, волки глубоко вдохнули, чтобы распознать запахи этой местности.

Они дружно повернули головы, всматриваясь туда, где раздавался приглушенный шум, который, как подсказало им дуновение ветра, был довольно близким. Волк сделал короткое резкое движение, заслышав громкие звуки маленького зверька, а затем замер.

Ему удалось различить и нечто другое, и это не было ни шелестом сухой травы, ни шорохом падающих с деревьев желтых листьев. Доносившиеся сейчас звуки невозможно было точно опознать, но они были похожи на тихий говор, тяжелое дыхание и приглушенный смех и напоминали при этом шум, который можно услышать иногда холодным промозглым утром. Эти звуки ему уже приходилось слышать на рассвете, когда бледное зимнее солнце показывалось из глубин расколотого неба, освещая неровным светом каменистые склоны, кустарники и деревья, растущие на горных уступах, груды иссушенных камней, пустыри и равнины. И тогда, один за другим, покидая глубины мрачного холодного леса, здесь проходит целое множество людей, вооруженных вилами, железными ломами или же деревянными палками, обитыми железом, различными приспособлениями для облавы, а также мушкетами и пистолетами.

Глава 8

В тусклых лучах солнца, освещавших стены палатки и окрасивших в бордовый цвет одежды охотников, всегда отечное лицо капитана дю Амеля покраснело ярче обычного. Блестя от пота, оно было похоже на ломоть мяса, с одной стороны прикрытый широкими полями шляпы и кудрями парика, а с другой подпираемый тесным воротничком униформы. Когда он энергично отдавал свои приказы, его глаза булавками впивались в окружающее пространство, а остро загнутые усы придавали лицу уверенный вид.

– Зверя, – говорил он, ткнув пальцем в карту, разложенную на подставке, – видели на берегу Жулианж, Ля Вашересс и Ля Круа-Вийар. Он появился три раза за три дня, а ведь не прошло еще и недели после того, как он объявился в Сент-Шели. Значит, получается, мы должны в первую очередь проверить местность рядом с Мазетским лесом, а также между Уйерским и Божаракским лесами. Ваши люди, господа, и мои солдаты начнут наступление и возьмут его в окружение, а затем выйдут отсюда и отсюда. – Он снова показал на карте и продолжил: – Обратите внимание на те участки, где они со вчерашнего дня находятся в состоянии готовности.

Снаружи палатки началось оживленное движение, суматоха и крики. Приказы, отдаваемые солдатам, звучали вперемежку с репликами, более или менее недовольными или же более или менее беззаботными и не столь необходимыми командами, чтобы слушаться тех, от кого они исходили. Шорох одежды, взлохмаченные на ветру волосы, топот сапог по грязной земле, конское ржание, щелканье затворов и прочих металлических деталей вооружения… И повсюду звучал говор, и крики, и смех, и лай собак, как резкий, так и приглушенный.

Эта какофония явно действовала на нервы обитателям палатки, в которой находилось командование, но если граф де Моранжьяс и его сосед интендант Лаффонт одинаково неодобрительно хмурились, то офицеры просто всматривались вдаль и упорно не замечали всю эту суматоху, чтобы не рассердить их и не получить дисциплинарное взыскание.

Грегуар слушал разговоры и наблюдал за этой группой, которая с нетерпением ждала, когда же они пойдут бить монстра. Он прислонился к стене палатки, нагревшейся в лучах солнца, и наблюдал за обсуждением плана предстоящей операции. Жан-Франсуа де Моранжьяс стоял у другой стены палатки и тоже смотрел на офицеров. На его угловатом лице застыло похожее выражение, немного насмешливое и в то же время довольное, чего он не хотел слишком открыто демонстрировать. Шевалье и Мани прискакали навстречу охотникам под предводительством Тома д'Апше, дед которого, несмотря на внушительную по масштабам операцию, не изъявил желания присоединиться к самой грандиозной охоте, когда-либо организуемой во Французском королевстве и остался в Сент-Шели, в своем замке.

Перед тем как отодвинуть портьеру, закрывающую вход в палатку, молодой маркиз проехал, наверное, пол-лье, подходя то к одному человеку, то к другому, чтобы обменяться мнением по поводу прогноза относительно этого мероприятия, а также рассказывая о своих впечатлениях тем, кого действительно интересовала эта затея.

Однако ее здесь нет.

«Ее здесь нет», – эти же слова читались и на довольном лице Жана-Франсуа, у которого он, кстати, ничего и не спрашивал. «Еще нет», – добавлял он мысленно.

– Каждый получит карту, – говорил тем временем капитан дю Амель, – где будет отмечен наш маршрут. Мы выступим в семь часов. Благодарю вас.

– Вы это сможете, капитан, – проговорил раскрасневшийся на ветру де Моранжьяс, одетый в охотничий жакет. – Вы сможете, и дай Бог, чтобы сегодня вечером вы нас благодарили, потому что моим людям есть чем заняться, вместо того чтобы снова выходить на охоту в эти горы.

– Я знаю, граф, – заверил его дю Амель.

– Послушайте, как они шумят! А кто эти люди, что стоят с таким злобным видом? Судя по всему, это не охотники из здешних мест.

Крепко сложенный офицер, занявший место на склоне чуть выше дю Амеля, ответил ему, окинув взглядом толпу:

– Охотники на волков, мсье граф. Они собрались со всей округи, а то и из еще более отдаленных мест. Услышав о награде, эти волкодавы прямо-таки прибежали сюда.

– Охотники на волков… Но ведь мы охотимся на Зверя, а эти типы, по-моему, просто драные шавки…

– Если этих шавок будет много, возможно, нам удастся убить Зверя, – сказал капитан.

– Что ж, хватит разговоров, – прервал его граф. – Я надеюсь, что в этот раз мы его поймаем.

Капитан щелкнул каблуками, как бы подтверждая, что в этом не стоит даже сомневаться.

В тот же момент послышался возглас, затем раздались громкие крики, и показалось, будто весь предыдущий галдеж был всего лишь потрескиванием фитиля бомбы, готовой вот-вот взорваться. Все вздрогнули, невольно выругались сквозь зубы и кинулись вон из палатки.

Грегуар ринулся в толпу одним из первых. Тома бросился вслед за ним. Шевалье локтями стал прокладывать себе путь в сторону другой толпы, состоящей в основном из солдат и крестьян, а также нескольких десятков тех, кого Моранжьяс презрительно назвал «шавками», а капитан – «охотниками на волков». Толпа зрителей выстроилась в круг и, отбивая ритм под каждый удар дерущихся, так вопила после каждого удачного выпада, что возбужденные псы рвались с поводков и их невозможно было удержать за ошейник. В центре этого круга с какими-то оборванцами дрался Мани.

– Боже мой… – прошептал Грегуар, ошеломленный увиденным.

Тома, стоявший позади него, коротко выругался, но его слова потонули в криках и шуме.

Первое, что им удалось увидеть сквозь толпу, был человек, прорвавшийся вперед, в центр круга, и упавший на спину прямо в грязь. Он так и остался лежать, вытянув ноги, и только пару раз успел взмахнуть руками. Мани криво усмехнулся и показал свои руки, в которых ничего не было. В его волосах была заметна крошечная капелька грязи, в то время как двое его соперников, с трудом стоявших на ногах, были испачканы грязью с головы до ног. Из разбитого носа одного из бойцов струйкой текла кровь, теряясь в спутанной темной бороде и окрашивая в красный цвет его зубы, так что со стороны казалось, будто он хотел кого-то укусить.

Подбадривающие крики, раздававшиеся над толпой, скорее были адресованы «дикарю», чем его двум соперникам, одного из которых называли Психом, а другого – Блондином. Вслушиваясь несколько минут в возгласы толпы, Грегуар понял, что Блондином был мужчина, извалявшийся в грязи намного больше, чем его товарищ.

Толпа весело гоготала, и вскоре крики слились в единый пульсирующий неистовый шум. Блондин резко дернулся вперед, в атаку, но поскользнулся босыми ногами на грязи и замахал поднятыми руками, чтобы удержать равновесие. В этот миг индеец сделал едва заметное движение, как будто просто поманил соперника, а на самом деле, чуть-чуть переместив центр тяжести, он выбросил вперед ногу и ударил неуверенно стоявшего на ногах Блондина, который тут же осел на землю. В то же время Псих подался вперед и, размахнувшись, ударил сразу обеими руками, сжатыми в кулак, но попал в пустоту, туда, где Мани находился секунду назад. От силы, с которой он намеревался нанести удар, Псих по инерции продолжал вертеться на одной ноге, пока не упал. Мани, казалось, даже не шелохнулся.

Толпа разразилась смехом, зрители улюлюкали и свистели. Затем раздались аплодисменты. Блондин и Псих тяжело поднялись – третий боец до сих пор лежал неподвижно – и одновременно сняли с пояса странное оружие, которое напоминало железные когти, насаженные на деревянную рукоятку. Им на помощь в круг вышли еще трое «охотников на волков». Они были одеты в короткие штаны, длинные жилеты из звериных шкур и рубашки из грубого льна. Среди них была женщина, одежда которой ничем не отличалась от той, в которую были облачены мужчины. Все трое сжимали в руках железные когти, которые, казалось, были обычным оружием для «охотников».

– Боже мой, чего же мы ждем, – быстро проговорил Тома, обращаясь к шевалье. – Надо же помочь ему… – И он подался было вперед, но шевалье придержал его за руку:

– Постой. Не беспокойся. Мани знает свое дело.

С этими словам Грегуар на собственном примере показал, как следует относиться к происходящему: на его расслабленном лице в приподнятых уголках губ застыло выражение простого интереса к необычному поединку, не более. Он повернулся к крестьянину, стоявшему рядом с ним и изо всех сил пытавшемуся сдержать свою собаку, и спросил, что же стало причиной заварушки.

– Я думаю, что дикарь слишком засмотрелся на Болтушку! – ответил вместо хозяина собаки его сосед.

Ухмыльнувшись, он указал на виновницу, пристроившуюся в первом ряду зрителей на противоположной стороне круга. Грегуар узнал немую девушку, которую они встретили во время ночной грозы в день своего приезда в Сент-Шели и которую защитили от солдат, переодетых в крестьянок… Болтушка… А в нескольких шагах от нее, в самой гуще толпы, он увидел ее отца, утверждавшего, что он лечил солдатских лошадей, но ему ничего не заплатили. Он был единственный из всей толпы, кто не кричал, подбадривая дерущихся. Мужчина пристально смотрел своими черными глазами на Грегуара. Его взгляд, направленный на шевалье из-под старого, потерявшего форму капюшона, казался многозначительным.

Мани мягко прошелся по кругу, словцо кот, и снова выбросил ногу высоко вперед, так что первый из тех, кто решился атаковать его, не успел и глазом моргнуть, как кувыркнулся и всем телом шлепнулся в изрытую землю Неловко опершись на руку, незадачливый боец попытался подняться, но снова упал и более не двигался, выпустив из рук обитую железом палку, которая так и осталась лежать сбоку от него.

Тем временем крестьянин рассказал Грегуару о том, что здесь произошло, оценивая случившееся, естественно, со своей точки зрения.

– Ваш слуга, дикарь, сидел на корточках неподалеку от лошадей: своей, молодого маркиза и вашей, мсье. Он просто смотрел на то, что происходит вокруг… Казалось, будто его глаза замечали все, но в то же время не видели ничего. Скорее всего, он, конечно, видел все, в том числе и Болтушку, которая крутилась среди «ополченцев» (так крестьянин назвал банду в кожаных куртках и жилетах, вооруженную железными крюками). Она строила им глазки, а также хитро поглядывала в сторону дикаря. Эта девка не умеет говорить, однако и не испытывает в этом особой необходимости. Дикарь все так же сидел на месте и ждал неизвестно чего. А эти двое, по прозвищу Блондин и Псих, подошли к нему и сказали, чтобы он не смотрел так на их женщин, а затем начали оскорблять его. Они говорили что-то о женщинах из его страны, которую называли «твои острова», и особенно о его матери.

Из рассказа словоохотливого крестьянина Грегуар узнал, что Мани ничего им не ответил. Он просто поднялся с земли и обвел взглядом этих людей. Болтушка же отвела в сторону подстрекателей, не переставая стрелять глазами в сторону Мани и издавать гортанные звуки. Блондин и Псих оставили его в покое, снова присоединившись к толпе «ополченцев», где Болтушка тоже некоторое время крутилась, пока ее, не церемонясь, не вытеснила оттуда одна из женщин банды «охотников на волков». Так и появился первый признак конфликта. Затем Болтушка попыталась отвлечь внимание Психа, который вновь прицепился к Мани, но тот довольно грубо оттолкнул ее, и девушка упала на спину. Ее юбка задралась до самых бедер, что вызвало бурю насмешек со стороны «ополченцев», многие из которых, впрочем, поспешили ей на помощь. Мани тоже направился в ее сторону, вероятно, чтобы помочь немой девушке, упавшей прямо в грязь, и, таким образом, все одновременно кинулись к ней. Так рассказывал крестьянин, стараясь не упустить ни малейшей подробности, чтобы объяснить, почему Блондин и Псих, а также еще один из их компании вмиг оказались на земле, как и эта немая, но только у них, в отличие от Болтушки, в грязи была не только спина, но и все лицо.

Пока мужчины, испачканные грязью, неподвижно лежали на земле, а потом с трудом поднимались, харкая землей и кровью, на Мани бросилась женщина.

Грегуар не слышал, о чем говорили индейцу эти задиры по поводу женщин «его островов», но он догадывался, что галантность здесь явно не в чести и что теперь могиканин не видел большой разницы между этой разъяренной гарпией, сжимающей в руках железный крюк, и ее дружками, которые пытались расправиться с ним.

От первого удара Мани увернулся. Но она продолжала размахивать крюком, и тогда индеец обошел ее, сделав шаг назад, затем развернул корпус и одновременно с этим движением выбросил руку, так что его кулак пришелся нападавшей прямо в солнечное сплетение. Это произошло мгновенно, как раз в тот момент, когда женщин вновь размахнулась крюком, пустив его на этот раз сверху вниз. И она действительно ударила, но в пустоту; к тому же в ее ударе не было силы. Резко выдохнув, она зарычала и снова пошла вперед нетвердой походкой. Мани нанес такой же удар в то же место. Вскрикнув, женщина согнулась пополам и рухнула.

Блондин, Псих и двое других, превозмогая боль и пошатываясь от слабости, в который раз попытались приблизиться к Мани, у которого, в отличие от них, были лишь запачканы ноги, и то не выше икр. Из толпы неожиданно вышли еще с полдюжины «ополченцев», вооруженных острыми крючьями и обитыми железом палками. Крики, издаваемые сотнями глоток, резко стихли – так на какое-то мгновение стихает грозовой ветер перед первой молнией и громом.

Однако грянул не гром, а выстрел. Грегуар вздрогнул, как вздрогнули остальные зрители и новые бойцы, выбежавшие на арену. Единственным человеком, который даже не шелохнулся, был Мани, скосивший глаза в ту сторону, откуда послышался выстрел. Даже не повернув головы, он просто замер в ожидании. Снова начался шум, усиленный лаем собак и эхом от выстрела, раскатившимся по горным склонам.

Все взгляды были прикованы к Жану-Франсуа де Моранжьясу, который держал пистолет в поднятой вверх единственной руке. От горячего, только что выстрелившего ствола, рассеиваясь, поднимался дым.

– Вы что, развлекаться сюда пришли? – крикнул он, обращаясь к толпе.

А граф, его отец, стоявший позади него, добавил:

– Если это так, то проваливайте туда, откуда пришли! А если не разойдетесь, то люди капитана вам помогут!

На выжженной солнцем поляне воцарилось гнетущее молчание и стали слышны только неясные шорохи. Собакам потребовалось чуть больше времени, чем людям и коням, чтобы успокоиться. «Ополченцы» оттащили к своей компании тех, кто лежал на земле без движения, и сгрудились вокруг них. Они не желали уходить прочь, а потому не стали продолжать выяснять отношения с «дикарем», подстрекая других людей. Казалось, они тут же забыли о случившемся и, смешавшись с толпой, стали смеяться и дурачиться как ни в чем не бывало.

Когда дым от выстрела улетучился, Жан-Франсуа де Моранжьяс ловко перезарядил свой пистолет одной рукой, почти не глядя на него. Он пристально смотрел на Грегуара, Тома и Мани, который спокойно присоединился к шевалье и молодому маркизу, пройдя через толпу, боязливо расступившуюся перед ним. Внимательный взгляд графа остановился на Грегуаре.

– Отличный бой, – приблизившись к нему, сказал Жан-Франсуа. – Ваш слуга замечательно умеет драться. Должен признать, что его манера ведения боя дьявольски эффективна. Если бы не задача, стоящая перед нами, я бы не стал вмешиваться, и ваш слуга, я уверен, вышел бы победителем.

– Это не слуга, – ответил Грегуар. – Это Мани. Он свободный человек и добровольно сопровождает меня. Но в одном вы правы: он здорово проучил этих наглых задир.

Шевалье посмотрел на оружие, с которым ловко управлялся Жан-Франсуа.

– Хорошее оружие, не правда ли? – улыбнулся граф. – Усовершенствованная модель «шарльвилля» Королевской мануфактуры, которую оружейник специально изготовил для меня. Обратите внимание на развернутый замок под стволом.

Он явно гордился своим оружием, которое вполне этого заслуживало, и стал объяснять действие замка и принцип стрельбы. Жан-Франсуа подробно рассказал, что порох взрывается от искры, исходящей от кремня, как только она попадает на полку замка, а его крышка отталкивается держателем кремня, «петушиным клювом».

На самом деле ни Грегуар, ни тем более Тома и остальные никогда не видели такого оружия, оснащенного развернутым замком, который, как разъяснил его владелец, обеспечивает лучшую сохранность пороха и защищает глаза стрелка при выстреле. Шевалье не часто видел пули такого калибра и формы, как та, которую Жан-Франсуа извлек из сумочки, висящей у него на плече, и с удовольствием продемонстрировал окружающим, прежде чем зарядить ее в пистолет, предварительно набив его порохом из бумажного патрона.

– Вы боитесь оборотней? – спросил Грегуар.

– Не особо, но мне больше нравится пользоваться серебряными пулями, да и к пистолету они подходят лучше. Я люблю ставить подпись под каждым своим выстрелом, в душе я охотник. Правда, эта страсть уже принесла мне много неприятностей.

– Но скажите, что с вами случилось?

– А вам обо мне еще не рассказывали?

Жан-Франсуа посмотрел на него лукаво, даже с некоторой хитрецой, но при этом сохранил на лице суровое выражение, и потому понять причину его веселья было трудно.

– А должны были рассказать? – спросил Грегуар.

И Тома д'Апше вдруг почувствовал вину, понимая, что ему следовало заранее объяснить шевалье, но он, как всегда, вечно все забывает, и в этом заключается его главное несчастье.

– Ну зачем же говорить о неприятностях? – сквозь зубы выдохнул Жан-Франсуа. И, закрепив положение «петушиного клюва» своего усовершенствованного «шарльвилля», он поднял глаза на Грегуара. – Чтобы рассчитывать на серьезную добычу, мне, как охотнику, понадобится еще одна серебряная пуля, и я уже записал ее в свои расходы. И что бы там ни говорили священники, наши или прочие, я являюсь живым доказательством того, что гангрена молитвами не лечится.

– В лесах Новой Франции я видел мужчину, который дрался с медведем гризли. И его… как вас…

– Не как меня, – перебил его молодой граф. – Я сражался со львом.

– Со львом? – прошептал Тома.

– Два года в Королевских морских силах. Вы не были в Африке, шевалье?

– Еще нет. Я мечтаю туда отправиться, и граф де Буффон не возражает. В течение шести месяцев я убеждаю короля профинансировать мое плавание…

– А вместо этого он отправляет вас в Жеводан? Боже праведный, вы, наверное, находитесь в опале! Эта страна такая скучная по сравнению с Кафрерией!

– Наша страна скучная? Вы находите? То есть ваше сердце осталось в Африке?

Жан-Франсуа вспыхнул и, не удержавшись, улыбнулся. Правда, на этот раз его улыбка наверняка была настоящей.

– Нет, Фронсак. В Африке осталась только моя рука. А что касается моего сердца, то оно никогда не покидало Жеводана и здесь останется до самой моей смерти.

Грегуар кивнул.

– Я понимаю вас, – со всей серьезностью произнес он. – Видите ли, после лесов Америки я все равно не могу назвать наши лысые горы скучными. Я бы сказал, что они… более спокойные, что ли… Если, конечно, можно так выразиться.

Он постепенно повышал голос и не заметил, как в конце концов перешел на крик, чем привлек внимание людей, находящихся от них в двадцати шагах.

– Спокойные… – задумчиво повторил Жан-Франсуа де Моранжьяс, качая головой.

Вертя в руках пистолет, он широким шагом направился в сторону нового скопления людей, и Грегуар поспешил присоединиться к нему, а Тома д'Апше и Мани, не сговариваясь, последовали за ними, оставаясь на некотором расстоянии от графа и шевалье.

На этот раз это была не драка. Болтушка, хрипя и закатив глаза, билась в судорогах на руках своего отца, который пытался приподнять ее. Окруженный толпой зевак, которые и пальцем не пошевелили, чтобы помочь ему, а лишь вытаращили глаза, в которых читались слова «дьявол», «одержимая», «ведьма», он растерянно смотрел по сторонам.

Лицо мужчины исказилось от ужаса, когда толпа расступилась, пропуская вперед человека с пистолетом з руке и шевалье, который что-то доставал из своей сумки. На грязном, измученном, заросшем всклокоченной бородой лице мужчины отразилось отчаяние.

– Она больна! – прохрипел он. – Она не одержима! Больна, вы слышите?

– Он прав: эта девушка больна. Расступитесь, – приказал Грегуар.

Ему беспрекословно подчинились.

Вручив свою картонную папку и сумку Тома, Грегуар молча склонился над девушкой, дергающейся в объятиях отца. Болтушка извивалась и стонала, как те бойцы-задиры, которых проучил Мани. К ее искаженному судорогой лицу прилипли спутанные волосы, и на нем страшно выделялись белки закатившихся глаз и широко растянутый рот, издающий невыносимые хрипы, стоны и рычание.

– Шастель, – сказал Грегуар. – Я вспомнил твое имя. Мы с тобой уже встречались.

– Я помню, шевалье, – пробормотал мужчина. – И хотя вы мне не говорили, как вас зовут, я все равно знаю ваше имя. Это она, моя дочь, во всем виновата… И так всегда. Я знаю, все дело в ней. Она дурная, но она такая, какая есть. Я хотел, чтобы она попросила у вас прощения. У вас, и у всех этих благородных людей, и у мсье маркиза. Я хотел… Но когда я стал ей это объяснять, у нее случился приступ… Это болезнь, она больна!

Пока мужчина, волнуясь, объяснял, что произошло с его дочерью, Грегуар убрал волосы с лица девушки, маленькой шерстяной тряпочкой, которую достал из рукава, вытер грязь и пену на ее губах и подбородке и сказал:

– Все в порядке, успокойтесь.

Он протянул руку к мужчине, и не успел тот понять, что именно от него хотят, вытащил у того из-за пояса нож с деревянной рукояткой. На какое-то мгновение Шастель застыл в изумлении.

– Она не… – пробормотал он.

– Я знаю, – ответил Грегуар и втиснул рукоятку ножа между зубами девушки. – Следите, чтобы ваша дочь не проглотила язык, а то она задохнется.

Он поднялся. После того как шевалье проделал эту простую операцию, Болтушка еще несколько раз судорожно дернулась, а затем успокоилась: ее конвульсии прекратились. В глазах девушки снова появился блеск.

Шастель взял ее на руки, словно маленького ребенка, очень заботливо и осторожно. Поднявшись, он понес дочь прочь от толпы. Одна ее рука безжизненно висела, болтаясь из стороны в сторону, но потом, когда они проходили через лагерь, мимо солдат, крестьян и «ополченцев», а также рекрутов, которые пришли сюда охотиться на Зверя, девушка подняла руку и положила отцу на плечо. Люди расступались, давая проход Шастелю, несущему на руках несчастную дочь, а некоторые просто наблюдали за ними издали.

Тома отдал Грегуару его сумку и папку с рисунками.

Жан-Франсуа де Моранжьяс, одетый во все черное, прижимая к груди пистолет, пробормотал:

– Шевалье, конечно, помимо всего прочего, является капитаном. Натуралистом, художником, философом… и врачом.

– И врачом, – подтвердил Грегуар.

– Говорят, сегодняшний день принесет нам много новых впечатлений.

– Да, говорят.

Жан-Франсуа отошел к палатке. Трое мужчин: Грегуар, Тома и Мани – проводили его взглядом, пока он не скрылся за натянутой тканью, где остальные члены командования, окруженные драгунами в зеленой униформе, заканчивали обсуждение.

– Ну что ж, – вздохнул Грегуар, – не присоединиться ли нам к доблестным охотникам?

– Ты мне должен один луидор, шевалье, – напомнил Тома, желая разрядить обстановку. – Она так и не приехала.

– Луидор? Мы спорили на один луидор?

– И это меня очень огорчает, – добавил молодой человек.

– Ты выиграл, Тома д'Апше. И ты вовсе не огорчен. Скорее ты успокоился. Я не знаю, почему тебя это успокаивает…

Грегуар порылся в кармане, достал монету и бросил ее Тома. Но Мани чуть подался вперед и одним движением руки поймал монету в полете. Одним щелчком он вернул ее Грегуару и кивком головы указал на всадника, приближающегося к пустоши, на которой был разбит лагерь.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не всадник, а всадница.

Марианна, отбросив капюшон на плечи и подвязав волосы простой лентой, в платье из янтарного бархата с гранатовой отделкой, осадила коня, потянув за поводья. Окинув взглядом толпу, девушка увидела их, ударила шпорами и поскакала через луг, сопровождаемая многочисленными взглядами. Она сидела на коне по-мужски, в гусарском седле, покрытом попоной из бараньей шкуры, а ее небрежно поднятые юбки открывали коричневые ботинки на ногах. Накрест через правое плечо у нее висело охотничье ружье в кожаном чехле, ствол которого, подвешенный на ремнях, стучал по ее бедру.

Лицо Грегуара де Фронсака невольно расплылось в улыбке, как только он увидел Марианну, приближавшуюся к нему. Когда она остановилась в нескольких шагах, придерживая поводья своего коня, которого беспокоили собаки, на ее лице появилась ответная улыбка.

Глава 9

В эскорте графа насчитывалось около пятнадцати всадников, которые старались скакать на таком расстоянии, чтобы можно было слышать его голос, который он, к слову, часто повышал, если не сказать постоянно, явно счастливый оттого, что принимает участие в этом грандиозном предприятии. Это действительно была самая крупная битва, когда-либо организованная в королевстве, о чем каждый из ее участников, несомненно, по двадцать раз на дню повторял тем, кто готов был это слушать. Со стороны казалось, будто бы единственная задача этого нарядного окружения заключалась в том, чтобы ехать бок о бок с благородной особой, разделять ее радость и смеяться, восторгаясь остротами.

Буржуазия и высший свет Менда и его окрестностей собрались вместе по вполне очевидной причине, в отличие от деревенских жителей, тяжелая работа которых, всегда монотонная и однообразная, не оставляла ничего, кроме потерянного дня. Многие из них тяжело шли на одеревеневших от долгой ходьбы ногах, охрипнув от криков, и падали в изнеможении, не имея больше никакого желания охотиться.

Добрая половина всадников, сопровождающих графа, вероятно, не садилась в седло в течение многих лет, и Грегуар настолько был уверен в этом, что с готовностью побился бы об заклад на один луидор (тем более что сегодня у него был явно удачный день для таких игр). Когда шевалье увидел, как они отъезжают от лагеря, он поставил бы уже на два луидора, но, проследив за тем, как знатные всадники едут мелкой рысью по лугам и долинам, он, ни минуты не сомневаясь, увеличил бы ставку до трех луидоров. Сейчас, после получасовой прогулки по проселочной дороге в лесу, было очевидно, что одна четвертая графского эскорта закончит день, молчаливо и натянуто улыбаясь, что, бесспорно, на простом языке более удачливых наездников означает, чтo y них сильно болит зад. Он улыбнулся своим мыслям, вслушиваясь в болтовню, которая продолжалась, не умолкая ни на минуту, под тяжелый стук сапог пешей рати.

Вокруг них, по обе стороны лесной дороги, раздавались прерывистые крики загонщиков, иногда лай спущенных охотничьих собак и резкие звуки охотничьих рожков.

Солнце стояло уже высоко, и по небу быстро пробегали легкие облака, уносясь куда-то вдаль. Небо ярко голубело на фоне острых верхушек сосен и желтых пятен пышных буков. Свет плясал и подрагивал, словно крылья порхающих бабочек, на одежде и разноцветной униформе всадников, на рыжих лоснящихся крупах лошадей.

Марианна, находившаяся в той части эскорта, где велись особо оживленные разговоры, ехала впереди второй группы, сразу за хозяевами охоты, на расстоянии в два лошадиных корпуса от первой группы, в которую входили – до того, как они въехали под покров леса, – Грегуар и Мани и к которой совершенно естественным образом присоединился Жан-Франсуа. Тома д'Апше успел почтить своим присутствием обе группы, попеременно присоединяясь то к одним, то к другим. Он незаметно исчезал, а потом появлялся вновь, пуская лошадь галопом по ковру из опавших ржавых листьев, чтобы побыть в окружении своих людей, а затем догнать других.

Жан-Франсуа уже долгое время ехал молча, хотя до этого увлеченно рассказывал им об Африке и охотно отвечал на вопросы Грегуара. Потом молодой граф говорил о жаре и дождях, о жизни местных жителей, и все это создавало атмосферу тяжелую и угнетающую. Теперь же они предпочитали молчать. Обменявшись одинаковыми взглядами, встревоженными и неясными, молодой граф и шевалье смотрели в спину Марианне, которая ехала впереди них. Ее светло-русые волосы развевались, а стройное тело подрагивало в такт шагов породистого коня. Блики света танцевали на медном стволе ружья, что висело у бедра девушки.

Мани ехал чуть поодаль, и его лицо казалось мрачным, как будто звуки, доносившиеся до индейца, иголками впивались в его кожу, а сам он видел и чувствовал все, что скрывали от него даже те, кто ползал под корой деревьев.

Жан-Франсуа проворчал, заканчивая свою мысль по поводу местных жителей:

– Суеверные животные, в основном. Как и везде… – Встретив вопросительный взгляд Грегуара, он уточнил: – Аборигены…

– О! – оживленно воскликнул Грегуар. – Аборигены… Да, у некоторых американских индейцев, в частности в Новой Англии, охотники едят сердце своей добычи, чтобы обрести ее силу. Но не делаем ли мы того же, лакомясь соусами или жарким?

– Чтобы стать храбрее? В Африке воины закусывают сердцами своих врагов. – Жан-Франсуа криво усмехнулся и вдруг неожиданно поинтересовался: – Как вы находите мою сестру, шевалье?

Внезапно прозвучавший вопрос вызвал замешательство, и Грегуар поморщился. На его счастье, к ним подскакал отец Жана-Франсуа в сопровождении нескольких друзей.

– Ну что ж, шевалье, как вам прогулка? – весело спросил граф.

То есть все же это была прогулка… Шевалье быстро взглянул на Жана-Франсуа, но тот довольно бесцеремонно отвернулся. Грегуар ответил, что прогулка ему вполне по душе.

– Я надеюсь, – сказал граф, трясясь в седле, – что мой сын-исследователь не слишком надоел вам своими россказнями про Африку.

– Напротив, мсье. Мне кажется, у нас с ним довольно много общих интересов.

На этот раз, когда взгляд однорукого всадника на долю секунды встретился со взглядом Грегуара, последний заметил, что глаза молодого графа злобно блеснули. Всего лишь на миг, словно короткая вспышка, в нем загорелась яркая искра ненависти, но уже в следующее мгновение она сменилась веселой заинтересованностью, как будто ничего и не было…

– Я не сомневаюсь, что у нас достаточно тем и для полемики, – весело заявил Жан-Франсуа.

Грегуар знал, на кого он смотрит, говоря об этом, – на ту, которая ехала впереди них.

– Таков уж мой сын, мсье натуралист, – констатировал граф. – Он не мыслит свою жизнь без спора.

Всадник, который скакал в их сторону, поднимая за собой вихрь бурых листьев и ловко лавируя между стволами буков, вскоре приблизился и остановился в нескольких шагах от них. Спрыгнув на тропинку, он перебросился несколькими словами с теми, кто возглавлял охоту, снова вскочил на коня и подъехал к Марианне, поджидая, когда к ним присоединится вся группа. Это был Тома Д’Апше. Его лицо, такое же красное, как и у графа, светилось от возбуждения, а глаза так блестели, как будто он узнал нечто очень важное.

– Мсье граф, Жан-Франсуа, – сказал он, – надо сообщить вашим людям, чтобы они направлялись в сторону Уйера. Мои охотники пойдут на юг, и тогда мы встретимся возле Круа-Жак.

– Это приказ, маркиз? – весело осведомился граф.

Тома д'Апше покраснел еще больше.

– Мы окружили волков, и теперь их загоняют туда, мсье!

– О Боже! – воскликнул граф, не скрывая иронии. – Все-таки это приказ. И мы ему последуем, Тома!

– Мы окружили волков! – восторженно повторил молодой человек, обращаясь к Грегуару, который первым попался ему на глаза.

Внезапно все лошади, следовавшие за Тома, встревожились, что привело к беспорядочному движению. Один из всадников потерял стремена, а другой тут же попытался его обогнать. Возникла непредвиденная заминка, многих всадников вытолкали на обочину, а прочие осторожно сдерживали коней, ожидая, когда все вернется к порядку. Мани и Грегуар отъехали в сторону, подальше от суматохи, и оказались рядом с Марианной де Моранжьяс, возле которой шевалье придержал свою лошадь.

– Позвольте мне защитить вас от этой сумятицы, – сказал Грегуар, галантно приподняв шляпу.

– Вы шутите?

– Нет конечно… Или, может быть, это не сумятица? Неужели мадам графиня все-таки позволила вам поехать на эту охоту?

– Мне сдается, что каждый видит то, что он хочет. Во всяком случае, я здесь нахожусь только для того, чтобы преследовать…

Она улыбнулась и лихо потрясла своим ружьем.

– Каждый видит то, что он хочет, – повторил Грегуар и строго добавил: – Она, вероятно, заботится о дочери, во всем себе отказывает ради нее, но не может противостоять решению юной особы…

– Моя мать вовсе не такая несчастная, как вы ее себе рисуете, но, конечно, она всегда обо мне заботится, – ответила Марианна. – Правда, иногда мне приходится настаивать на том, что я считаю правильным. И вообще, если бы я во всем ее слушалась, трудно представить, что из этого могло бы выйти. Перед вами сейчас стояла бы, а скорее всего, не стояла бы, монашка. Святой отец убедил мою мать, несчастную женщину, что я просто создана для монашеской ризы. Представляете?

– Какой ужас! Убедил? И она его слушает? Как такое вообще могло прийти в голову?

– Аббат Сардис своими молитвами и многочисленными мессами спас моего брата от лихорадки, когда тот вернулся из Африки…

– Ну конечно!

Сделав недовольное лицо, девушка придержала своего беспокойного коня и, разглядывая всадников через плечо Грегуара, сказала:

– Я знаю, что вольнодумцы не верят в силу молитв, и я думаю…

– Вольнодумцы?

– Так о вас говорят, шевалье.

– Чего только обо мне не услышишь! Но почему же никто не говорит, что я влюблен?

Марианна потянула за поводья, и ее конь развернулся. Грегуар увидел, что щеки девушки порозовели. Скользнув взглядом по его лицу, обрамленному развевающимися на ветру волосами, она спросила:

– А вы влюблены?

– Но это же очевидно.

Она прыснула со смеху и, еще больше покраснев, отвела глаза.

– Это смешно. Мы ведь почти незнакомы…

Она остановилась на полуслове и, теперь уже бледная от неожиданного конфуза, пришпорила коня и пустилась галопом. Грегуар позвал ее, весело выкрикивая ее имя, и поскакал вслед за ней.

Мани ударил своего коня пятками и, не проронив ни слова, последовал за ними.

Соблюдая некое подобие порядка, охотники выстроились на дороге, отмеченной колесами телег, следами от бревен и ботинок из бычьей кожи, и смотрели на графа-отца де Моранжьяс и его сына, которые проводили удивленным взглядом пустившуюся галопом троицу. Наблюдая, как его сестра и сопровождающие ее мужчины исчезли среди редких деревьев, растущих на склоне, Жан-Франсуа сказал:

– Отец, нужно заставить Марианну ездить по-дамски.

– Заставить! – Граф залился смехом. – В ее возрасте ей не повредит немного физических упражнений.

– Мой отец ни в чем не видит зла, – вялым голосом произнес сын, повернувшись в сторону испачканных желтой грязью деревьев, растущих вдоль поворота тропинки, куда завернули трое всадников.

– Зато мой сын видит зло во всем, – грустно сказал граф, проследив за взглядом Жана-Франсуа. – Не стоит беспокоиться. Твоя мать замечательно о нас всех заботится. Поехали. У Марианны своя голова на плечах, и она знает, что делает. – Граф старался говорить громко, с той бодростью в голосе, которая, как ему казалось, помогала забыть и избавиться от всего, что могло повлечь за собой проблемы и помешать тому, что он намеревался сделать. Он потянул поводья, ударяя лошадь бедрами и понукая ее щелканьем языка, и заставил животное развернуться в сторону группы всадников.

– А я знаю, куда она поскакала, – прошептал Жан-Франсуа, оставаясь неподвижным.

Они мчались изо всех сил, со скоростью пули, ломая полые стебли высохшей травы и хрупкие ветки молодых деревьев, издавая вой и рычание, болью отдающиеся в голове. Задыхаясь от запаха дыма и щелкая зубами, они в ужасе открывали пасти и вдыхали запах прелой листвы, раздираемой их когтями. Волки спасали бегством свою жизнь, ныряя в заросли густых кустарников и взбираясь по самым труднодоступным тропкам.

Потеряв самок и нескольких самцов, он чуял, что его собратьев осталось совсем немного и что все они были полны ужаса, хотя и затаились в разломах и сухих расщелинах утесов, куда не могли забежать собаки в ошейниках с острыми шипами и куда не могли пробраться люди… Где они? Где его самка и все остальные? И те, кто жил с ним в логове, и щенки…

Он снова тронулся в путь, тяжело дыша и широко открывая пасть, а за ним бежали другие волки, вынужденные покинуть свои территории…

Отовсюду доносились крики, как будто кто-то невидимый, без цвета и запаха, разрывал их на части. Ветки нещадно били его по морде, но волк не замечал этого, стараясь не пропустить внезапно разверзающихся перед ним расщелин. И вот прозвучал выстрел, отдаваясь в горах гулким эхом, и за ним последовали еще выстрелы, слившись в глухую канонаду, и земля, камни и корни деревьев – все круговертью понеслось перед его глазами.

Покрытый рыжеватой шерстью молодой самец, который подпрыгнул одновременно с огромным серым волком в одном с ним направлении и который с тем же выражением глаз смотрел на черную расщелину, поросшую желто-зеленым ирисом, взвился так же мощно и так же упруго, как матерый вожак. Но на самой высокой точке своего прыжка он вдруг издал отчаянный визг, вырвавшийся из его широко открытой пасти, и, кувыркаясь, упал на землю. По жесткой шерсти с его головы тонкими струйками потекла кровь.

Вперед, не останавливаться… Вперед… Тело истерзано в клочья, а впереди бледным призраком маячит одиночество.

* * *

Несясь галопом по открытой дороге, на многие лье уходящей вглубь леса, два всадника, гнавшиеся по пятам за скачущей верхом женщиной, вскоре были вынуждены покинуть наезженный путь и свернуть в чащу, где не было слышно криков охотников и лая собак. Все трое сбавили шаг и поскакали на одной скорости, приминая пышный папоротник, перелетая через поваленные толстые стволы деревьев, покрытые дрожащими пятнами света, который плясал по бурым шершавым стволам сосен.

Марианна, скакавшая на коне, выглядела просто очаровательно, и Грегуар испытывал наслаждение, наблюдая за наездницей. Казалось, эта девушка родилась в седле, хотя мать-графиня, представляя себе эту картину, наверняка не смогла бы сдержать улыбки. Грегуар готов был поспорить, что Марианна утерла бы нос не одному драгуну Лангедока.

То, что началось как преследование, постепенно превратилось в совместную прогулку, от которой кровь приливала к лицу, а мускулы играли под одеждой. Они больше не пытались обогнать друг друга, и из всех троих только всадница знала, куда они едут, а мужчины просто следовали за ней, получая удовольствие от небольшой шалости, зачинщицей которой была юная красавица.

Копыта коней приглушенно стучали по травянистой поверхности земли, воздух был пьянящим, и всадники чувствовали, как напрягаются и снова расслабляются под ними разгоряченные мышцы их лошадей. Животные, как и люди, тоже испытывали явное наслаждение от скачки по густому лесу, и их радость, смешиваясь с удовольствием всадников, объединялась в некое общее счастливое состояние.

Грегуар пришпорил лошадь и, не отдавая себе отчета, гнал ее вперед, за Марианной. Он ловил себя на мысли, что испытывает прилив огромной, нескончаемой радости, когда видит перед собой эту девушку, легкую и стройную, грациозно и в то же время уверенно сидевшую на коне. Казалось, будто наездница вросла в седло, и теперь уже не она управляла лошадью, требуя от нее беспрекословного послушания, а их движением руководил кто-то другой, оберегая их от непредвиденной опасности.

Внезапно очарование представшей перед глазами картины исчезло – или, может быть, продолжилось, но только уже в новой форме и цвете. Это произошло настолько резко, что Грегуар, ошеломленный неожиданной переменой, как будто упал с небес на землю от сильного удара.

Ничто не предвещало – по крайней мере, на первый взгляд – такой разительной смены обстановки. Он скакал вслед за Марианной по пологому склону, покрытому сухой травой, путаясь ногами в голых ветках, а девушка все неслась вперед по неведомым тропинкам, о существовании которых знала только она, хотя, возможно, этот путь ей подсказывала интуиция. Когда же всадница остановилась, Грегуар едва не онемел, потрясенный увиденным.

Заросли деревьев расступились, и их взору предстала поляна, освещенная голубоватым сиянием, проникавшим сюда сквозь дыру в скоплении верхушек деревьев. Казалось, будто с неба на это Богом забытое место пролился необычный дождь и сделал землю бесплодной. Пустое место заросло вереском, ежевикой, дикой малиной да еще крапивой, выпустившей свои колючие листья, которые доставали людям почти до пояса.

А в центре этой поляны находилась сводчатая церковь, вернее, ее руины: серые и розовые камни, поросшие мхом и оплетенные плющом. Разрушенные стены бывшего храма, увенчанные молодой зеленой порослью, смотрели в небо, как сломанные зубы в щербатом рту. Кровля была разбита, но колокольня, как ни странно, до сих пор стояла прочно. По растрескавшимся стенам, по выцветшим и слегка обвалившимся витражам, увитым цепким плющом, блуждали, преломляясь в осколках стекла, отраженные лучи солнца. И Марианна, довольная тем, что привела их сюда, на эти живописные древние развалины, сияющая и раскрасневшаяся от скачки, позволила своей лошади нетерпеливо гарцевать и фыркать. А над ней, не издав ни единого крика и только хлопая крыльями, летали черные птицы, которые внезапно появились среди камней этого полуразрушенного строения.

Когда Грегуар и Мани подъехали к девушке, она стояла с восторженной улыбкой на губах и смотрела на шумную стаю потревоженных грачей. Но по мере того как дыхание Марианны выравнивалось, ее улыбка медленно таяла, а выражение лица становилось серьезным. Проследив взглядом за индейцем, она увидела, что он направил свою лошадь к обветшалому входу в церковь. Мани остановился перед узкими ступеньками, заросшими крапивой и ежевикой. Когда он прислушался, его покрытое капельками пота смуглое лицо скривилось, словно от боли. Напрягшись, могиканин, казалось, впитывал в себя не только звуки лесных обитателей, но и шепот молчаливых камней.

Вдалеке сердито закричала сойка.

Грегуар подъехал к Мани и встал рядом. В его глазах отразилась такая же глубокая печаль, которая металась между неприятием и сочувствием…

– Мани…

Индеец прошептал несколько слов на своем языке и тяжело, прерывисто вздохнул.

– Мани… – повторил Грегуар, и на этот раз в его тоне послышались нотки упрека.

– Что он говорит? – поинтересовалась Марианна.

Она успела отдышаться, и теперь ее грудь плавно поднималась и опускалась. Немигающий взгляд Мани был настолько мрачным, что ей показалось, будто он притронулся к ней и она ощутила это прикосновение. Девушка немного попятилась, прикусила губу и побледнела.

– Мани, – снова позвал Грегуар.

– Много людей… – очень чисто проговорил Мани по-французски, тщательно подбирая слова. – Здесь погибло много людей.

Марианна растянула дрожащие губы в вымученной улыбке.

– Боже мой… Как ты… Откуда вы это знаете?

Индеец покачал головой и убрал пальцем тонкую прядь волос, упавшую ему на лоб. Казалось, этот жест должен был что-то обозначать, но смысл его был непонятен ни для шевалье, ни для Марианны. Затем он легонько потянул поводья, пустил свою лошадь медленным шагом и вновь прислушался. Внимательно поглядывая из-под полуопущенных век, Мани прошелся вдоль разрушенной стены, направляя свою лошадь как можно ближе к ней.

– Не тревожьтесь, – успокоил Грегуар девушку, взгляд которой был прикован к индейцу. – Мани немного…

– Ясновидящий? Он прав: здесь погибло много людей. На этом месте был храм тамплиеров. И когда его подожгли, более тридцати еретиков заживо погибли в огне… Но как он об этом узнал?…

– Мани умеет наблюдать, – коротко ответил Грегуар.

Он показал ей в зарослях плюща, на одной из обгорелых полуразрушенных колонн, остатки обугленного креста.

– Ох, – выдохнула Марианна.

Ее щеки вновь порозовели, а на губах заиграла улыбка. Пришпорив коня, она направила его в противоположную сторону от Мани, к продуваемому ветром проходу, и оказалась у обрушившихся стен, где вместо крыши остались одни только покосившиеся балки. Грегуар последовал за ней.

Отсюда, из этих руин, лес выглядел еще зеленее, и его живое дыхание стало более плотным, как будто солнце внезапно решило еще ярче осветить печальное пепелище. Марианна отстегнула ремешок, на котором крепилось ружье, и спустилась на землю. Ее юбки путались в траве, но она не особо заботилась о том, что может испачкаться в груде камней и зарослях сорных трав. Вынув оружие из чехла, девушка кивком головы пригласила Грегуара сойти со своей лошади и присоединиться к ней. Он последовал ее примеру и спросил:

– Зачем вы нас сюда привели?

Проходя меж камней, переступая через заросли крапивы, она пожала плечами.

– Я вас сюда привела, шевалье де Фронсак? Ну же! Это место нашей засады, куда мы и должны были подъехать, и ничего больше, – заявила Марианна. – Если, конечно, верить картам, которые показывал маркиз д'Апше.

Мани, объехав вокруг руин сожженного храма, очутился возле отверстия в стене. Он замер и знаком попросил Грегуара подать ему поводья лошадей. Когда шевалье снова посмотрел на Марианну, та держала ружье в руках и с решительным выражением на лице вглядывалась в развалины и проемы обвалившихся стен. Освещенная странным сиянием солнечных лучей, преломленных в чудом сохранившихся витражах и розетках, девушка задумчиво произнесла, обращаясь не то к нему, не то к себе самой, не то к лесу, с которым она заранее сговорилась:

– Я была совсем маленькой девочкой, когда приходила играть сюда вместе с братом.

Она выразительно посмотрела на Грегуара.

– И вы не боялись?

– С моим братом, – сказала она с расстановкой, подчеркивая каждое слово, – нет. Он говорил мне, что защитит меня от призраков…

* * *

Казалось, это длилось целую вечность. Они пробежали не один десяток лье, продираясь сквозь кустарники и заросли вереска, спускаясь по склонам, покрытым булыжниками, которые больно ранили лапы, перепрыгивая через расщелины, и слились в один поток с теми, кто пришел с гор и предгорья. Со всех сторон на них накатывалась волна одного и того же ужаса. Подхлестываемые стелющимися по земле криками, когда казалось, будто в этот день все люди вышли из своих логов, сделанных из камня и огня, волки летели вперед сломя голову. Подгоняемые упругими потоками ветра, они мчались изо всех сил, сбивая подушечки на лапах, превозмогая боль во всем теле и не замечая более никаких пометок на земле. Их преследовал огонь, он настигал их и пожирал, а затем вдруг разгорелся еще ярче, ослепив своим белым сиянием и испепелив землю и деревья. А потом грянул гром и разорвал тучи в клочья; небо извергло из себя сталь, и выстрелы, и языки пламени, и зловонное дыхание…

Вперед…

Только вперед – мимо тех, кто падал вниз, истекая кровью и исходя криками ужаса; мимо тех, кто был пронзен пулями, изрубившими их плоть и искрошившими кости. Вперед – сквозь душераздирающие вопли людей и лай собак, кувыркаясь и падая на бегу, подставляя себя ружейным выстрелам, покрываясь серыми разводами грязи, сквозь смрад и ужасные звуки этой резни.

– Вот этот! Этот! – закричал дю Амель, лицо которого почернело от пламени и пороха.

Огромный ощетинившийся волк с распахнутой пастью подпрыгнул на высоту лошадиного крупа, и стало слышно, как щелкнули его клыки. Он пробежал между ног заржавшей от ужаса лошади Жана-Франсуа де Моранжьяса, отскочил в сторону и чуть не скинул на землю ее всадника.

Этот крупный самец удирал со скоростью молнии, пересекая место побоища и невероятным образом избегая пуль, в сопровождении нескольких волков. Первый из всадников бросился ему вдогонку, но задел дубовую ветку и кувырком слетел с лошади, ударившись спиной о корень дерева и зацепившись ботинком за стремя. Жан-Франсуа, рассекая чащу крупным галопом, с криком погнался за зверем, проскочив мимо грохнувшегося наземь неудачника.

* * *

Она не протестовала и даже не думала протестовать, когда он сел рядом с ней, закрепил на картоне чистый лист бумаги и принялся рисовать ее портрет. И окружающая обстановка, и весь этот день с его событиями, которые привели их в это место, где она, естественная и умиротворенная, позировала ему, сидя у разрушенной стены призрачной часовни с ружьем в руках, чрезвычайно располагали к этому. Марианна не произносила ни слова, он тоже молчал, и только ветер кружил вокруг них, опутывая своими нитями, нашептывая загадочные слова, обдувая ветви деревьев и срывая с них листья. Иногда раздавалось негромкое фырканье лошадей, которые тянули поводья, привязанные к крепким лианам узорчатого плюща, и пощелкивали уздечками. Время от времени издавала звонкую трель какая-то пичуга, всегда одинаковую, после чего улетала, мелькая между ветвями маленькой темной тенью. А грифель скрипел по бумаге, и та отвечала на его прикосновение тихим шелестом.

В какой-то момент, когда Грегуар поднял глаза от своего рисунка, его пронзил неожиданный, как молния, глубокий взгляд зеленых глаз, устремленный на него. Совершенно серьезно Марианна спросила, почему ему не понравилась погоня. Грегуар ответил вопросом на вопрос, осведомившись, является ли в этой стране преступлением отказ носить униформу с красными фалдами на мундире. Она не сказала ни слова и просто перевела взгляд на мрачнеющее небо. Позже, глядя на лицо, изображенное на белой бумаге, шевалье пояснил, что, по поверьям индейцев, нарисовать кого-либо означало забрать его душу и силу. Прищурив глаза, девушка спросила, нужна ли ему ее душа, но Грегуар предпочел промолчать. Она не стала повторять свой вопрос, и между ними вновь установилось глубокое молчание.

– Ну что, вы закончили, мсье портретист? – поинтересовалась Марианна.

– Конечно нет, – ответил Грегуар. – И знаете, я никогда не закончу. Это эскиз, а эскиз не может быть законченным.

– Ваши модели обычно ведут себя терпеливо? Что они делают, чтобы не…

Она не успела договорить, потому что в этот миг вдалеке раздался глухой, тяжелый выстрел. Затем загудели охотничьи рожки и послышался лай собак.

Марианна поднялась, схватила ружье, зарядила его, проверив, чтобы затвор был установлен в правильном положении, и, медленно подняв приклад, положила его на плечо.

Краем глаза Грегуар видел, как Мани подбежал к лошадям и, не говоря ни слова, в два прыжка вскочил на обвалившуюся стену. Его руки были пусты: ружье, которое дал ему Тома, он оставил в охотничьем лагере.

Из глубины леса доносился приближающийся стук копыт. Собаки, казалось, делали бесконечные круги у одного и того же места, как будто заметив там что-то, и теперь сходили с ума.

Внезапно густые заросли раздвинулись и волк вышел на открытое пространство. Большеголовый, со вздыбленной гривой и разверзнутой пастью, из которой текла слюна, он тяжелым взглядом, словно зажженным солнцем, обвел людей.

Его появление повергло их в ужас, все словно окаменели.

Но уже через мгновение, когда Грегуар увидел, как Марианна подняла ружье к плечу и прицелилась, его сердце забилось сильнее. К волку галопом приближались всадники, много всадников.

Зверь зарычал, подняв губу и обнажив длинные клыки, покрытые пенистой слюной. Он пошел вперед. Его серое от грязи тело покачивалось от усталости. Он направился прямо к руинам, и было видно, как под его шкурой, покрытой всклокоченной шерстью, подрагивали мускулы.

Тонкий лучик света протянулся вдоль ствола. Марианна не дышала, но за секунду до того, как ее палец неслышно нажал на курок, Грегуар протянул руку и поднял вверх ствол ружья. Она вскрикнула от неожиданности, и ее лицо, освещенное вспышкой от выстрела, исказилось от негодования. После отдачи приклад ружья попал ей под мышку, и девушка упала на спину.

Волк запрыгнул на стену церкви, преодолел ее в три прыжка и взлетел на верхнюю перекладину стены, замерев на миг в золотом сиянии солнца, которое своим мягким светом ласкало руины, еще дрожащие от эха выстрела.

Зверь застыл, стоя на камне на расстоянии вытянутой руки от Мани, – было слышно, как он рычит, перекрывая своим рыком стук копыт приближающихся галопом лошадей, – подпрыгнул и оказался между человеком и лошадью. Резко развернувшись, он оттолкнулся от стены и исчез в тот самый момент, когда из зарослей показался Жан-Франсуа, который как будто вышел на театральную сцену, где появление каждого актера точно прописано. Молодой граф выехал из чащи, ломая ветви кустов, и все увидели, что поводья лошади были привязаны к его единственной руке, в которой он держал ружье. Он остановился и, спрыгнув на землю, приблизился к стене, за которой стояла Марианна. Граф был таким же бледен, как Грегуар и Марианна, но его бледность объяснялась мощным, безудержным порывом ярости. На лбу молодого человека выступили капли пота, а пряди черных волос выбились из-под ленты, повязанной на голове.

– Моя бедная Марианна, – то ли сказал, то ли выплюнул он. – Так вот за кем ты сегодня гонишься! Ты ищешь свою смерть?

Побледнев еще больше, девушка открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

– Это я во всем виноват, – сказал Грегуар. – Это я…

– Что я? Кому вы это рассказываете, монсеньор? – обрушился на него Жан-Франсуа.

Он высоко поднял руку, схватил в зубы поводья и, наклонив голову, повел лошадь в сторону. Затем он развернул ее, вскочил в седло и, извергая проклятия, помчался в погоню за волком, чем немало позабавил Мани.

За ним двинулись вперед остальные всадники: капитан дю Амель, драгуны с саблями наголо, раскрасневшиеся и запыхавшиеся буржуа. Вся компания пронеслась, как ураган. Капитан что-то выкрикнул, и Марианна ему ответила, показывая рукой, в какую сторону поскакал ее брат. Правда, это было не совсем то направление, в котором скрылся матерый волк. Вскоре шум удалился, и на поляну опустилась тишина, прерываемая только шорохом падающих листьев.

Некоторое время Марианна еще оставалась в напряженной боевой позе и вглядывалась в густые заросли перед собой. Грегуар, заметив, что у нее дрожит подбородок и она едва сдерживает слезы, деликатно отвернулся. Девушка выпрямилась и стала отряхивать юбку, очищая ткань от колючек и налипших травинок. Затем она взяла ружье и спустилась с камней, чтобы подойти к лошади и снять с седла пороховницы. Перезарядив ружье и подышав в базель перед тем, как наполнить его порохом, она замерла, не поднимая глаз на Грегуара и делая вид, что игнорирует его присутствие. Он знал, что сейчас все очень запуталось и может привести к необратимым последствиям… Не в силах отделаться от щемящего чувства в груди, он произнес:

– Я в отчаянии, Марианна. – В его голосе, однако, сожаление было немного преувеличенным.

– Неправда, – возразила она, разрывая бумажный патрон дрожащими пальцами. – По-моему, вы, наоборот, очень довольны вашим ударом.

– Вы очень мило смотритесь, когда заряжаете ружье. Словно настоящий артиллерист.

– Вы еще и смеетесь!

– Нет, Марианна, уверяю вас.

Он был совершенно искренен. Наконец она подняла на него глаза.

– Зачем вы так поступили со мной? – спросила девушка, как будто обвиняя его в тяжком грехе.

– Как я поступил с вами, Марианна? Если я что-то и сделал, то только по отношению к волку. И я об этом не жалею.

– Но, может быть, это был Зверь!

Он выдержал взгляд девушки, читая в зеленых глазах Марианны абсолютную уверенность в том, что ее лишили мрачной и ужасной привилегии. Грегуар видел, что в этих глазах прячется желание не просто победить огромного волка, разъяренного и опасного, но того, кого все искренне принимали за Зверя. И еще он понял, что если эта девушка сейчас дрожала, то не от страха встретиться лицом к лицу с монстром, а оттого, что она промахнулась…

– Я не думаю, Марианна, – заверил ее Грегуар совершенно серьезным тоном. – Это был обычный волк. Просто волк.

– Просто волк, из-за которого мы потеряли целый день. Нам больше нечего ждать здесь, и мы можем возвращаться в лагерь.

Она сделала вид, что не заметила движения Грегуара, который хотел помочь ей взобраться в седло, и поскользнулась на камне, прежде чем вставить ногу в стремя. Они тронулись в путь. Марианна покинула руины через ту же брешь в стене, через которую сюда въехала. Сделав с десяток шагов, она остановилась, чтобы их подождать, но даже не повернула головы в их сторону.

Грегуар посмотрел на Мани и встретился с ним взглядом. Индеец поднес руку к груди, приложил ее к сердцу и склонил голову в знак благодарности.

Грегуар вздохнул и, не проронив ни слова, покачал головой.

* * *

Если огромный серый волк не попал в число жертв этой охоты, то его товарищам повезло меньше: они валялись на земле с пробитыми пулями головами и сломанными челюстями.

На грязной траве в два ряда лежали ободранные туши, выставленные напоказ как достижение изнурительной охоты. А рядом с ними стояли крестьяне, сбившись в маленькие кучки по два или три человека и возбужденно переговариваясь. Они знали, что тем, кто не вернулся в лагерь, премии не достанется. Для «ополченцев» и прочих охотников это тоже был трудный день, и они не щадили ни пуль, если им было позволено держать в руках огнестрельное оружие, ни своих сил, если приходилось орудовать железными когтями, настигая лесных разбойников, лежавших теперь здесь после расправы. Все преследователи, участвовавшие в охоте, собрались на опушке, где им разрешили разбить лагерь и разжечь костры, чтобы они могли переночевать, прежде чем отправиться на новые задания или же продолжить бродяжничать по городам и весям.

Двадцать четыре волка. Три самца, десяток самок, а остальные – годовалые волчата.

Над горными склонами Обрака пошел дождь, как будто небо плакало от жалости к этим двадцати четырем убитым волкам. Черные рваные тучи кружили по небу, влекомые завихрениями высоких ветров, и не знали, то ли им свернуться в комки, то ли разбежаться по небу и покинуть это злополучное место. Волы, запряженные в телеги, ждали своих хозяев. До сих пор не расседланные лошади стояли вдоль веревки, протянутой между изгородью из серого бука. И только люди, облаченные в красную униформу и кожаные ботинки, молча подходили к рядам жертв и вновь уходили. Они едва не падали от усталости, а на их мундирах, словно для того, чтобы немного подбодрить солдат, поблескивали пуговицы, отражая случайно упавший на них солнечный лучик.

Несколько драгунов, выполняя приказ, четко прозвучавший в вечернем воздухе, разобрали большой шатер. Остальные сбились в кучу у подножия склона, испещренного бороздами от колес телег, готовящихся к отъезду. Они отдыхали, курили, жевали табак и беседовали, поглядывая на стоявших неподалеку лошадей.

Едва добравшись до лагеря, Марианна де Моранжьяс тут же покинула его, кивнув на прощание Грегуару. Она объехала вокруг шатра, который разбирали драгуны сворачивая ткань в рулоны, и, не спускаясь с лошади, уже через несколько минут в сопровождении двух солдат направилась к дороге. Откуда-то появился Тома д'Апше. Его сияющая улыбка тут же исчезла, когда он увидел знаки, которые подавали ему Грегуар и Мани.

Индеец сидел на корточках на самом краю лагеря. Он ушел туда, как только прислуга начала заниматься волчьими тушами, складывая их на телегу, которую привезли с задней площадки лагеря. Он сидел, повернувшись спиной к этому зрелищу, чтобы не видеть, как на поляне раскладывают трупы волков, и не слышать восторженных криков победителей.

Грегуар, оставаясь в седле, держал в руке картон с приколотым на него листом бумаги и зарисовывал происходящее. Он не обратил особого внимания на подошедшего к нему графа, который показывал ему на сваленные в ряд трупы животных, и лишь мельком посмотрел на его однорукого сына, капитана дю Амеля, Тома д'Апше и двух солдат, устало следовавших за ним. Они остановились в двух шагах от него, настолько близко, что Грегуар не мог продолжать игнорировать их.

– Нужно ли попросить слуг принести вам свечи, Грегуар? – спросил граф, понимая, что они загородили ему весь вид.

Доброжелательность, которую он пытался сохранить, считая ее обязательным проявлением вежливости хозяина по отношению к гостю, давалась ему все труднее. От усталости и разочарования под глазами мужчины появились серые мешки, сделав черты его лица какими-то изнуренными; его щеки впали, а борода, казалось, еще больше поседела.

– Я уже почти закончил, мсье, – откликнулся Грегуар. Граф покачал головой. Широкие поля шляпы закачались в такт его движению. Вздохнув, он произнес:

– Что ж, по-видимому, сегодня нам не удалось «загрызть Зверя», если выражаться словами вашего отца, маркиз Тома. Я боюсь, что сегодня капитан дю Амель показал нам предел своих возможностей.

Побледневший капитан нервно сглотнул и, не желая оправдываться, промолчал.

Тома д'Апше наблюдал (очень внимательно, как заметил про себя Грегуар) за действиями слуг, которые тем временем переносили на телегу окровавленные трупы волков. Что касается Жана-Франсуа де Моранжьяса, то он, подняв голову, пронзительно смотрел на всадника и, по всей видимости, не собирался уезжать.

– Мсье де Фронсак, – тихо позвал граф и кивком головы указал на Мани, все так же сидящего на корточках в сотне шагов от них. – Там… там кто-то сидит в одиночестве, видите? Откуда же вы его привезли?

– Кажется, я уже об этом рассказывал, граф. Я не считаю, что он одинок. К тому же хочу заметить, что я его не привозил: он сам последовал за мной из Новой Франции, когда эта страна еще так называлась.

– Кто он?

– Алгонкин. Стокбриджский индеец из Массачусетса. Коренные жители – те, кто выжил, – мало-помалу продавали свои территории, и в итоге к 1740 году их осталась лишь небольшая группа, которая осела в Стокбридже. Но у этих индейцев есть и другое название: могикане. И это слово в переводе означает «волки».

Граф слушал, широко открыв рот и выкатив глаза. Тома, который уже знал историю Мани, стоял неподалеку с рассеянным видом. Граф несколько раз пытался что-то сказать, но только произнес:

– Ох… – Посмотрев в сторону Мани, он вновь повернулся к Грегуару и протянул: – Значит, волк…

– Именно так. – Грегуар кашлянул.

Граф покачал головой.

– А вы… – Он немного замялся. – Вы его рисовали? У вас получились хорошие рисунки?

– Только эскизы, наброски, – ответил Грегуар.

Не говоря ни слова, Жан-Франсуа сделал три шага, подойдя вплотную к шевалье, и, к удивлению всех, вырвал у него из рук папку с рисунками. Карандаш упал на землю.

– Конечно, – сухо произнес Жан-Франсуа. – Конечно, шевалье де Фронсак посвящает весь досуг своему искусству.

Он даже не взглянул на эскиз, над которым недавно работал Грегуар, и, открыв папку, начал небрежно листать, пока не выудил из нее портрет Марианны. Неосторожным движением руки он помял лист и стал трясти им в воздухе.

Граф еще раз широко открыл рот и тяжело вздохнул. Капитан дю Амель вновь оживился, во всяком случае, он обрадовался, что внимание остальных внезапно переключилось на шевалье.

Жан-Франсуа положил рисунок в папку и швырнул ее Грегуару. Тот поймал ее и очень мягко произнес:

– Вы со злости уронили мой карандаш…

Жан-Франсуа де Моранжьяс издал гортанный рык и, развернувшись, быстро удалился, шагая в сторону шатра, который сворачивали слуги и солдаты.

– Да хранит нас Господь, – неуверенно проговорил граф, делая вид, что ничего особенного не произошло. – Как вы сказали? – Mo… канин? Настоящий индеец, черт нас всех подери, рядом с которым наши дикие охотники из Маржериды кажутся жалкими поганками? Заходите к нам, в Сент-Альбан, где вы уже были, шевалье. Мы здорово повеселимся. И приводите с собой своего слугу!

– Он мне не слуга.

– Черт возьми, а кто же он вам, этот человек с волчьим именем?

– Мой брат, – ответил Грегуар.

Глава 10

Тьма, словно покрывало, упала на испещренные темным узором дороги и деревья в долине, продуваемой ветром. Рваные ночные тени скользили по разгневанному лицу Марианны. Сверкая зелеными глазами, она сказала:

– Извините, мсье, но я устала от ваших проделок и от ваших… маскарадов! Я предпочитаю уйти раньше, чем вы заставите меня жонглировать или извергать пламя!

Он попытался удержать ее, взяв за руку, но безрезультатно.

– До свидания.

Ваших маскарадов… Девушка резко развернулась на каблуках, мрачная и разъяренная.

– Марианна!

– Non sono Marianne,[5] – пробормотал мягкий голос, немного хриплый и в то же время певучий.

Грегуар открыл глаза.

Он вспомнил, где он и что произошло. Его воспоминания были беспорядочными и обрывочными. Словно нарезанные на куски, они крошились и рассыпались в его голове, окутанной серым туманом. Он снова закрыл глаза под взглядом бархатных черных глаз этой женщины, сочные ярко-красные губы которой дразняще улыбались и манили.

– Кто будет об этом жалеть, я или вы?

О Боже! Обрывки воспоминаний наконец обрели некую последовательность.

– Ну конечно, ты не Марианна… – неловко и через силу произнес он, едва ворочая языком. – Ты…

– Сильвия, – подсказала женщина, ничуть не смущаясь.

– Senza dubio… Sylvia [6].

Снова Сильвия, итальянка, шарм и необыкновенные умения которой не уставала расхваливать мадам Тесьер, хозяйка публичного дома, как только они переступили порог ее заведения. Сильвия – услада короля, женщина для гурманов. Сильвия, Сильвия, Сильвия! Мадам только о ней и говорила, произнося ее имя, словно название сладкой конфеты, которую она с удовольствием жевала и обсасывала. С приторной улыбкой на лице, покрытом синими прожилками, с высокой прической и губами/накрашенными таким ярким розовым цветом, что они напоминали язвы, мадам Тесьер с пониманием смотрела на них, расхваливая итальянку.

Она провела троицу – Тома д'Апше, здешнего завсегдатая, шевалье, которого маркиз представил ей, а также их экзотического спутника – в комнату с красными стенами, увешанную гравюрами легкомысленного содержания и освещенную многочисленными свечами, словно небесный свод. Это была гостиная? Грегуар усилием воли напряг свою память, но смог вспомнить только одно: вокруг них были девушки – не меньше двадцати! Они сидели на диванах и за столиками, любезничая с подвыпившими клиентами; некоторые из них в развязных позах полулежали в креслах среди множества подушечек, окутанные воздушным облаком кружев и гипюра, которое при малейшем движении открывало наиболее пикантные части их тела.

Они прошли через гостиную прямо к женщине, в одиночестве сидевшей за круглым столиком на одной ножке. На ней было черное платье с желтой отделкой. Ее полуобнаженная грудь волнующе поднималась при каждом вдохе. Мадам, играя веером, сделала довольно грациозный реверанс (на какой-то миг показалось, что она вот-вот потеряет равновесие из-за своей огромной груди) и представила его женщине в черно-желтом платье. Грегуар вспомнил, как рука его новой знакомой упала на пачку гадальных карт и она подняла на него глаза. Ее красивое лицо обрамляли локоны иссиня-черных волос, заколотых фиолетовой шпилькой.

– Я дорого стою, Грегуар де Фронсак. – В ее голосе, немного суровом, но в то же время удивленном и, несомненно, волнующем, теплом и терпком, явно слышался итальянский акцент.

Когда он спросил, откуда ей известно его имя, женщина, усмехнувшись, заметила, что «отсюда» Жеводан кажется совсем маленьким… Он что-то пробормотал о содержимом своего кошелька, но она ответила, что речь идет совсем не о деньгах… Затем она перевернула карту из колоды, которая была приготовлена для гадания, и Грегуар увидел, что это червовая десятка. Покачав головой, женщина поднялась и произнесла что-то по-итальянски. Не зная этого языка и не поняв, что она сказала, он послушно пошел за ней…

А затем…

– Что ты дала мне выпить, Сильвия? – спросил Грегуар и застонал, опуская веки, чтобы не видеть мелькающих перед глазами красных пятен и облегчить боль, от которой раскалывалась голова. – У меня такое ощущение, будто я только что вынырнул из бурлящего океана питрепита…

Не поднимая век, он почувствовал, как она перевернулась на кровати, скрип которой был похож на мышиный писк. Потом он услышал шуршание шелка – женщина поднялась. Когда Грегуар понял, что лежит под одеялом совершенно обнаженный, он начал вспоминать новые подробности. Но если представить все, что было…

Откуда-то послышался приглушенный смех и звуки клавесина. Его ноздри защекотал запах специй.

С легкой укоризной в голосе Сильвия сказала:

– Зачем же обвинять меня, шевалье? Чтобы напоить тебя, моя помощь не понадобилась. Во всяком случае, переступив порог этой комнаты, ты уже был немного пьян. Да и маленький маркиз Тома выглядел не лучше… Из какого языка происходит это слово, шевалье? Питрепии…

– Питрепит, – вяло поправил Грегуар, силясь вспомнить все, что с ним произошло, и постараться не перепутать детали. – Из языка Нового Света. Это название адского напитка, который там изготавливают и пьют. Огненная вода…

– Именно оттуда ты привез своего молчаливого спутника?

Грегуар открыл глаза и приподнялся на локте.

– На улице ночь?

– Уже рассвело, и пошел снег, – ответила Сильвия.

Она стояла возле окна и смотрела на улицу, наклонившись, чтобы лучше видеть сквозь толстые ромбовидные ячейки решетки. Сорочка из черного кружева сползла с ее обнаженных плеч, задержавшись на бедрах, чуть ниже того места, куда доставали ее густые распущенные волосы. Кроме этого легкого одеяния, на ней ничего не было, за исключением разве что черных шелковых чулок, красные атласные подвязки которых свисали вдоль ее длинных ног. у нее были круглые упругие ягодицы, под каждой из которых он заметил маленькую складочку, отделявшую их от бедер, плавно переходящих в голени. Грегуар скривился и опустил веки, но уже в следующее мгновение открыл глаза. Вокруг него все плясало. Он почувствовал, как в нем снова просыпается желание, а тело начинает гореть.

– Долго ли я… спал?

Сильвия обернулась и с удивлением посмотрела на него. Некоторое время она оставалась в том же положении – опершись двумя руками на подоконник, – чтобы позволить ему любоваться легкой выпуклостью ее живота, черным треугольником под ним и тяжелыми, идеально круглыми грудями с коричневыми сосками, просвечивающимися под кружевной сорочкой. Она подошла к кровати.

– Очевидно, нет, amove mio. Не более получаса.

Он заметил, что на ней кроме сорочки были открытые туфли из черной кожи на каблуках.

Подойдя к кровати, женщина окинула взглядом смятые простыни и равнодушно произнесла:

– Тебе пора возвращаться домой.

Она села на кровать и стала водить по простыне рукой, теребя ее беспокойными пальцами. Грегуар вздохнул. Он накрыл ладонями ее груди и, притянув Сильвию к себе, поцеловал их. На мгновение она прижалась к мужчине, но затем резко отстранилась.

– Это была идея маркиза? – грубо спросила она. Ее голос звучал довольно жестко.

– Какая идея?

– Прийти сюда.

– Во всяком случае, не моя. Я не знал об этом доме, кстати, самом лучшем и гостеприимном из всех в окрестностях Менда. А потому это наверняка идея Тома, – сказал Грегуар. – Тем более этого не мог предложить мой спутник, поскольку, как ты уже заметила, он не говорит. Хотя… Бог свидетель, сегодня он много говорил. – И, вспомнив один из вопросов, который задала ему Сильвия по поводу Мани, он добавил: – Да, Мани приехал сюда из Нового Света, он последовал за мной во Францию и, боюсь, сделал это на свою беду…

– Ты имеешь в виду этот вечер… тотемов? Я правильно говорю? В замке Моранжьяс?

– О Боже! Это тебе Тома рассказал?

Она легла, забралась под одеяло и свернулась возле него калачиком.

– Это ты, шевалье, – сказала она. – Но, честно говоря, я не совсем, поняла правила игры. Мне лишь стало ясно, что тебя это очень рассердило, а потому маркиз поспешил покинуть этот «отвратительный вечер» – так, по крайней мере, ты говорил, вспоминая о нем.

– Храбрый Тома, – усмехнулся Грегуар и театрально вздохнул.

Тихим монотонным голосом, как будто боясь разбить нежный кристальный кокон, свитый из смеха, доносившегося из соседних комнат, и поскрипывания оконной рамы, он вкратце рассказал Сильвии об этом «отвратительном вечере».

С самого начала все приняло какой-то вульгарный оборот, когда, поужинав, гости разошлись отдыхать, и граф, хозяин вечера, с ленивой заносчивостью проронил фразу:

– И все же, шевалье, как вы могли смешать свою кровь с кровью этого дикаря?

Грегуар сразу почувствовал, что этот вопрос не предвещает ничего хорошего.

Он задействовал все свои навыки, касающиеся хороших манер, чтобы оставаться на грани того, что называется вежливостью. Чувствуя на себе пристальный взгляд Мани, который, конечно же, все слышал и понимал (граф, разумеется, об этом не догадывался), он попытался объяснить, что нельзя считать дикарем человека, который разделил с тобой горе, опасность и трудности. Стараясь оставаться спокойным и предельно тактичным, Грегуар рассказал, как Мани спас ему жизнь, когда вынес его на своей спине из-под огня англичан во время битвы в Труа-Ривьер. Интендант Лаффонт, находившийся на другом конце стола, усмехнулся и с дерзким видом произнес:

– Ради бога, вы можете думать что хотите, но для меня эти грязные животные остаются просто каннибалами!

Вот тут шевалье де Фронсак вынужден был продемонстрировать свое мастерство: спрятав лицо за бокалом вина, он осушил его одним глотком, а затем швырнул в красное лицо Лаффонта так, что ни одна капля не попала на графа. Тот, растерявшись, поднял его с комичным выражением на лице и, глупо улыбаясь, спросил:

– А может ли он производить потомство от женщин нашей расы?

Мани ответил на этот вопрос сам, причем на языке тех, кто над ним насмехался. Он сказал, что если свечу задуть, то все женщины становятся одинакового цвета. После этого последовал оживленный разговор о расах, во время которого Грегуар, шевалье и натуралист, ссылался на самого Вольтера… Аббат Сардис, молчавший все время, пока граф не спросил его мнение как священнослужителя, поддержал Грегуара, заметив, что, очевидно, «кровный брат шевалье – тварь Божья, как и все мы», а затем вдруг поинтересовался:

– Вы его крестили?

Грегуар в это время допивал свой третий или четвертый бокал.

– Он меня об этом не просил, – просто ответил он.

Госпожа графиня, посмеиваясь и желая напомнить всем, что она еще здесь, тоже высказалась по поводу ответа Грегуара и его неслыханной дерзости, на что, впрочем, никто не обратил внимания.

– У Мани собственные верования, – продолжал Грегуар, – и в некотором смысле он сам является кем-то вроде… кем-то вроде аббата, как вы, святой отец.

Граф де Моранжьяс тут же воскликнул, что если у индейцев действительно были аббаты, то неудивительно, что они проиграли. Шумно поддержав его, гости засмеялись, за исключением графини, которая посмотрела на своего супруга с печальной укоризной. Когда же Грегуар ответил на вопрос священника о том, каковы верования индейцев, в воздухе повеяло мистикой и шаманством.

– Могикане, как и другие индейцы, – со всей серьезностью пояснил Грегуар, – верят, что каждый человек может заслужить, чтобы его оберегал дух какого-либо животного, которого он должен чтить и который, таким образом, является для него табу. Это называется тотемом.

Граф де Моранжьяс заметил, что все это очень забавно, но он, к сожалению, ничего не понял.

Возможно, если бы Жан-Франсуа, сидевший на противоположном конце стола, не ухмылялся с такой откровенной наглостью и не бросал на шевалье взгляды, в которых читалась явная ирония, едва прикрытая вежливостью, Грегуар отказался бы от своей затеи. Но молодой граф посматривал точно так же и на Марианну, а та, в свою очередь, улыбалась так натянуто и неестественно, что Грегуар в пылу спора воспринял это как несогласие с его мнением. Если бы всего этого не было или, по крайней мере, если бы остальные гости не демонстрировали свою насмешку так открыто, скорее всего, Грегуар не попросил бы Мани устроить демонстрацию, первым объектом которой стал граф, а далее – все присутствующие, оставшиеся сидеть за столом. Несмотря на протесты испугавшейся графини, которая заявила, что «от всей этой магии у нее мурашки идут по коже», Грегуар решил идти до конца и попросил Мани сделать это. А тот исполнил его просьбу – с серьезным и невозмутимым видом, с легким блеском в глазах. Навряд ли кто-нибудь заметил, с каким чувством юмора он относился ко всей этой ситуации. И лишь Грегуар знал, чем может закончиться вечер, начни могиканин выражать свои эмоции.

В наступившей тишине, подчеркивающей торжественность момента, графу сообщили, что его тотемом является олень карибу, и объяснили, что это за животное, сравнив его с обычным оленем. Граф, казалось, был счастлив и спросил у жены, не причастна ли она к тому, что его сравнили с рогатым животным… Но она, похоже, не поняла намека. Тотемом Тома д'Апше назвали змею, и, когда вокруг послышался укоризненный шепоток, его утешили тем, что для индейцев змея является олицетворением мудрости. Интендант Лаффонт, облизывая свои жирные пальцы, узнал, что его тотемом является свинья, и по рядам слуг прокатился громкий смех, перекинувшись на гостей. Но тот, хоть и пожелтел от обиды, выглядел весьма заинтересованным.

Граф хотел узнать о тотеме своей жены, но она отказывалась. Он настаивал, и графиня стала сопротивляться. Тогда все, начиная от развеселившихся слуг и заканчивая гостями, упрашивающими ее согласиться, покатились со смеху. Граф все не успокаивался и попросил рассказать о Сардисе. Аббат, услышав свое имя, уронил бокал, вышел из-за стола, поднял вверх руку со сложенными пальцами и, сверкая перстнями, совершил крестное знамение. И только Жан-Франсуа решил положить конец беспорядку. Он резко поднялся и, подойдя к Мани, с невозмутимым видом попросил «консультацию». Протянув индейцу свою единственную руку ладонью вверх, как цыганке, гадающей по линиям на руках, молодой граф спросил:

– А кто я, аббат-могиканин? Может быть, наполовину лев, наполовину орел? Какое животное меня охраняет? Ты молчишь? Я что, не имею права знать свой тотем, как все остальные? Давай, дикарь, назови меня ящерицей, и, может быть, у меня заново отрастет рука…

Так как Мани молчал и больше уже не веселился, скрывая свои истинные чувства под застывшей на лице маской, Жан-Франсуа разразился хохотом. Все напряженно молчали. Он поднял бокал, повернулся к Мани и залпом выпил. Затем он приказал, чтобы ему снова налили вина…

* * *

– О Боже! – пробормотал Грегуар, медленно открывая глаза и вдыхая аромат волос Сильвии. – Я совершенно не помню, что было дальше. Кажется, он снова поднял бокал, но уже не в сторону Мани, а скорее обращаясь ко мне. В ответ я наполнил свой бокал. Мы с ним выпили, затем опустошили еще несколько бокалов. Помнится, Марианна подошла к брату и попыталась его увести, но он не дал ей этого сделать. Тогда она ушла…

– Бедный шевалье… – сочувственно произнесла Сильвия.

Она повернулась и, наклонившись к нему, кончиком языка стала исследовать его глаза, скулы, щеки и нос. Ее грудь нежно касалась груди Грегуара.

– Что случилось дальше с этим проклятым одноруким, я не помню… – пробормотал Грегуар. – То ли он свалился под стол раньше меня, то ли ушел… И я никак не могу восстановить в памяти этот момент… Тома сказал, что он обо всем позаботится, и привез меня сюда, в этот дом. Моя лошадь?… Мы приехали сюда на извозчике. Мои рисунки…

– Все здесь, – заверила его Сильвия.

Он приподнялся, чтобы самому посмотреть, но женщина взяла со своего столика открытую папку, показала ему и заставила его снова лечь. Грегуар не сопротивлялся.

– Ты нарисуешь и мой портрет тоже? – спросила она, ласково улыбаясь, но с упрямым выражением в глазах.

– Если будешь хорошо себя вести, – пообещал Грегуар.

Он обнял ее и попытался поцеловать в губы, однако Сильвия вздохнула и отвернулась. Но уже через мгновение женщина, весело улыбнувшись, прижалась к нему всем телом.

– Что ж, моя прекрасная итальянка… – начал Грегуар, но не успел закончить.

Его прервали крики, внезапно раздавшиеся в коридоре за дверью: там кто-то бился, и сопротивлялся, и звал его.

* * *

Вершины Муше побелели в считанные минуты, а затем их накрыла ночь и туман. Снег пошел такой сильный, каким он может быть только в Жеводане. Это произошло неожиданно, в полной тишине, в потоках ветра, прилетевшего ночью с севера под самый конец осени, когда еще можно было наблюдать кроваво-красные сумерки и по-летнему яркое солнце.

Крестьянские дети, брат и сестра, гнали грязно-белых коз, которые тяжело и коротко блеяли. Животные явно нервничали, и дети тоже, но неожиданный холод подгонял их на застывшей дороге, и они шли вперед, поскальзываясь без конца в своих деревянных башмаках. Некоторое время они весело улыбались и ловили на ходу снежные хлопья, испытывая при этом восторг, который обычно бывает у детей при виде первого снега. Казалось, они напрочь забыли слова своего отца, предупреждавшего их об осторожности и диких зверях. Но вот изморозь окутала горы, и козы, сбившись в кучу, начали громко блеять, а собака беспокойно забегала вокруг детей, бросая на них вопросительные взгляды и ожидая их приказа.

Подлесок сменился кустарником, плотно растущим по краю склона. Между кустами ветер поднимал снежный вихрь, который взлетал, подобно пламени.

Деревня уже недалеко, уверенно говорил Луи, когда сестренка с тревогой смотрела на него. Но самой ей казалось, что деревня находится на другом краю света, а все вокруг превратилось в сплошное месиво из серых клочьев ночи, в которой слышно лишь блеяние их встревоженных коз.

Вдруг что-то промелькнуло в темноте, задев ветви кустарника и молодой поросли граба с оставшимися на ней листьями, похожими на сухую пожелтевшую бумагу, и скрылось в орешнике, окутанном белесой мглой.

Собака зарычала, ощерилась, вздыбив шерсть, а потом, жалобно тявкнув и поджав хвост, побежала догонять стадо, которое медленно брело по краю склона.

Луи почувствовал, как сестренка крепко сжала его руку, и увидел страх в ее огромных испуганных глазах. Тень, упавшая на лица детей, скрывала их бледность.

– Беги! – закричал старший брат, пытаясь придать своему голосу как можно больше уверенности. – Беги отсюда!

Девочка заколебалась. Она отпустила его руку, затем снова ухватилась за нее. Но Луи оттолкнул ее и твердо повторил:

– Беги, Сесиль! Возвращайся немедленно! Беги домой! Живо!

Кусты затрещали, зашевелились.

Козы отчаянно заблеяли и кинулись бежать, как будто кто-то за ними гнался. Они сталкивались рогами друг с другом, и было слышно, как стучат их деревянные хомуты.

Сесиль ускорила бег, невольно прислушиваясь к топоту собственных башмаков. Она бежала и звала маму, а по ее щекам катились холодные слезы.

Луи, которому было уже целых двенадцать лет, остановился, снял свои остроносые башмаки и ступил босыми ногами на скользкие булыжники, повернувшись лицом к задрожавшим кустам. Он крепко сжал в руке обитую железом палку, которую ему дал отец, а левой рукой снял с пояса рожок из бычьего рога, который он, впрочем, выронил из рук, не успев издать ни единого звука.

Ветви кустов раздвинулись, и тот, кто скрывался в них, издал громкий рык.

Струя крови окропила покрытую белым снегом тропинку, усеянную следами от козьих копыт и деревянных башмаков. Рожок упал на землю и покатился в кусты, а через мгновение голова мальчика, подскакивая и кувыркаясь, покатилась по каменистой земле в том же направлении.

* * *

Заворачиваясь в постоянно сползающую шелковую простыню, чтобы выглядеть более или менее пристойно, Грегуар воскликнул:

– Имейте жалость, милые дамы, не заставляйте его снова страдать! Он и так уже пережил много неприятностей этой ночью!

Проститутка с распущенными волосами, одетая только в нижнее белье, спрятала лицо на широкой груди мадам Тесьер и перестала кричать. Когда причитания стихли, девушка начала притопывать на месте, отчего ее груди смешно затряслись, но мадам мгновенно ее успокоила, хлопнув по спине ладонью. Массивные перстни, украшавшие толстые пальцы мадам, отпечатались на голой спине ее подопечной, оставив красные следы.

В коридоре, освещенном желтоватым пламенем свечей, собралось человек двадцать. Зеркала, которые висели на стенах друг напротив друга, умножали их отражения, раздваивая и воспроизводя по десятку раз каждого человека из толпы, сбежавшейся поглазеть на вопящую истеричку. Здесь были и клиенты, и девочки, из любопытства прервавшие свое более или менее милое общение. На раскрасневшихся господах, что, в общем-то, было понятно, оставалось больше одежды, чем на их бледных дамах. Но самыми раздетыми оказались Грегуар и Тома. Молодой маркиз выбежал в коридор, прикрывшись одной только шалью своей черноволосой спутницы, которая была абсолютно голой, если не считать сережек в ее ушах и подвязки на левом бедре.

Тома, волей провидения оказавшийся спутником шевалье и его друга этой ночью, которая последовала за безумным днем и была наполнена не менее безумными событиями, – не считая разве что неожиданно выпавшего первого снега, – еще до прихода мадам попытался успокоить девушку, поднявшую панику. Все так же завернутый в шаль, маркиз старался объяснить ей и всем, кто собрался здесь, загородив проход, и с любопытством заглядывал в двери злополучной комнаты, что мужчина, сидящий там на кровати, целомудренно прикрывшись по пояс простыней, вовсе никакой не дьявол, как думала несчастная девушка с трясущейся грудью, и не злой дух, а просто-напросто индеец из Нового Света, могиканин, друг шевалье де Фронсака…

– Но я не хочу спать ни с какими индейцами! – рыдая, воскликнула проститутка.

Мадам взяла Тома за руки и легким кивком дала ему понять, что сейчас она сама все уладит. И маркиз, придерживая на бедрах шаль, вернулся к своей партнерше.

Сидя на кровати, Мани ждал, пока утихнет скандал. Его тело по самые плечи было покрыто татуировками и магическими символами, которые странным образом переливались и меняли форму при каждом его движении. Когда он увидел возле двери Грегуара, его губы растянулись в радостной улыбке. Пожав плечами, индеец что-то весело проговорил на своем языке.

– Мадам, – перевел Грегуар, – не могли бы вы объяснить своим девочкам, что это просто татуировки, а не настоящие змеи? Он говорит, что если бы ему под кожу действительно заползла змея, то он бы тут сейчас не сидел! Черт возьми, ваши девочки чересчур нежные! По коридору, украшенному зеркалами, прокатился смех. Испуганная проститутка подняла нос, громко шмыгнула и перестала хныкать. Ее грудь уже не тряслась, а тело не дрожало.

– Ну что, красавицы! – воскликнула мадам. – Кто пойдет к мсье краснокожему? Я удваиваю цену!

После нового раската смеха девочки начали оживленно переговариваться, и послышались слова сожаления со стороны тех, кто уже был занят со своими клиентами. Невысокая девушка в сорочке, вся в ярких побрякушках, сделала шаг вперед, а потом смело зашла в комнату. Ее пышная грудь вываливалась из корсета, г бедра плавно покачивались при ходьбе. Она заявила, что лично ей эти рисунки на теле нравятся.

– Ну вот, все и уладилось. Расходитесь по комнатам, господа, – проговорила мадам.

Девушка, снимая на ходу сорочку, подошла к кровати, на которой сидел Мани, и не заметила, как кто-то осторожно закрыл за ней дверь.

* * *

Она сошла с тропинки на склон и побежала, спотыкаясь и цепляясь юбкой за сухие стебли травы и молодую поросль, пока не потеряла башмаки, которые, словно булыжники, покатились по склону один за другим. Из ее рта вырывались рыдания и крики, которые затем перешли в глухие стоны, и она уже не кричала, а только всхлипывала. Девочка скатывалась вниз, не осознавая, что она делает, сплевывая забившуюся в рот землю, смешанную со снегом. Несколько раз она пыталась понять, где она находится, но, объятая ужасом, никак не могла сосредоточиться. Испуганные козы кинулись в разные стороны, дико блея и стуча копытами по замерзшей земле, и сейчас пастушка не знала, ни куда они убежали, ни что с ними случилось. Возле края обрыва девочка встала на колени, В снежной ночи она видела мерцающие огни деревни, словно звезды на небе, которые почему-то оказались под ее ногами. Девочка не знала, что это за деревня, и даже не могла сказать, в каком именно месте в горах, окутанных ночным мраком, она находится.

Из земли, на самом краю обрыва, почти вертикально торчал обрубок наполовину выкорчеванного дерева. Цепляясь за его ствол и сухие ветки, она поползла, чтобы спрятаться за ним.

Вдруг она почувствовала, как дерево задрожало, и поняла, что кто-то пытается забраться на него, наклонив ствол в сторону пропасти. Она замерла. Ствол продолжал покачиваться и наконец сдвинулся. Маленькие пальцы девочки заскользили по коре, цепляясь ногтями за трещины и сучки. Когда девочка обернулась, ее глаза расширились от ужаса: она увидела того, кто навалился на дерево всем весом. Из ее горла вырвался громкий вопль. И в этот момент дерево обрушилось в расщелину.

* * *

Она извивалась в объятиях Грегуара, который мял руками ее упругие груди, бедра и округлые ягодицы. Сидя верхом на мужчине, Сильвия видела, как по телу молодого человека пошли судороги, а его лицо исказилось в сладострастной муке. Когда она выгнулась дугой, ему показалось, будто он утонул в ярком медовом сиянии, чувствуя ее присутствие не только на себе, но и вокруг себя. Грегуар был поражен. Он еще никогда не испытывал подобных ощущений ни с одной женщиной. Застыв от всепоглощающего удовольствия, он удивился, что оно не уходило не отступало и длилось, казалось, бесконечно.

Грегуар застонал, скрипнув зубами от невероятного наслаждения.

Она подождала, когда он откроет глаза, обратив на нее свой взгляд, и провела пальцем по крестовидному рубцу который проходил по левой стороне груди и прятался под мышкой.

– Откуда он у тебя? – спросила Сильвия.

– Стрела махоков…

В гостиной кто-то играл на клавесине легкую мелодию, и оттуда доносился беззаботный смех. Пытаясь спеть какую-то песенку, двое мужчин явно фальшивили.

Палец Сильвии перешел к другому шраму, который тянулся от талии до лопатки по правому боку. Она вопросительно посмотрела на него, и Грегуар ответил:

– Медведь. Наверное, я ему не понравился.

– Ах, это был медведь… – прошептала женщина и грациозно склонилась, так что ее грудь коснулась лица Грегуара, закрывая ему глаза.

По тому, как Сильвия держала стилет, было понятно, что она знает, как с ним обращаться. Грегуар напрягся всем телом и покосился на острое лезвие, готовое пронзить его тело. Женщина держала стилет прямо перед лицом любовника, подпирая острие изогнутым указательным пальцем и поддерживая его в равновесии с помощью большого пальца, лежащего на рукоятке из слоновой кости.

В ее глазах светилось странное наслаждение.

– Многие из женщин, которые на самом деле являются не более чем подстилками, не имеют даже понятия о таких вещах и потому сталкиваются с неприятностями, Ты даже не представляешь, шевалье, насколько хорошо проститутка должна уметь себя защитить…

Она приставила кончик стилета к месту чуть ниже крестовидного шрама, оставшегося от стрелы, и, улыбаясь и расширив ноздри, надавила на него, пока не появилась кровь. Ему казалось, что вместе со стальным лезвием, проткнувшим его тело, итальянка пронзила его и своим взглядом. Он не мог отвести от нее глаз, и ее взгляд в желтоватом свете начинавшегося дня странным образом напоминал взгляд волка в разрушенной часовне за мгновение до того, как зверь запрыгнул на высокую стену под громовой раскат выстрелов и свист летящих пуль. Черноволосая волчица улеглась рядом с ним и прижалась своим чувственным ртом к ране, вдыхая запах крови, которая стекала по ее полуоткрытым губам и подбородку, смешиваясь со слюной. Тяжело дыша, она прошептала:

– А это тебе сувенир от меня…

Глава 11

Но чтобы помнить о Сильвии, Грегуару не понадобились никакие сувениры: он еще несколько дней провел в борделе.

С Марианной он увиделся только спустя четыре дня после того злополучного и смутно запомнившегося ужина в замке. Несмотря на все свои усилия, Грегуар так и не смог восстановить в памяти картину «тотемного» вечера и вспомнить некоторые подробности, после чего ему пришлось покинуть графский замок и отправиться на другой праздник. Однако он не решился спрашивать об этом у своих спутников, а те, похоже, не испытывали желания рассказать ему о происшедшем. Если же в разговоре и упоминалось об этом вечере, то маркиз и Мани лишь загадочно отводили глаза и, улыбались, явно не собираясь ничего обсуждать.

Он встретился с девушкой при обстоятельствах, показавшихся ему неуместными для того, чтобы помириться с ней. Все, что Грегуару удалось добиться, – это получить от нее обещание увидеться с ним через две недели но не ранее. Марианна сообщила, что ее мать уедет на некоторое время в Париж, а отец – на лечение в Лангонь. О своем брате она не сказала ни слова.

Однако шевалье оставался в борделе не только для того, чтобы проводить все свое время в страстных объятиях итальянки… Он посвящал ей лишь несколько часов в день.

Тома д'Апше, покинувший заведение мадам Тесьер в первое же утро, вернулся к себе домой. После этого он несколько раз ездил в Менд и Сент-Шели, туда и обратно. Он рассказал своему деду, жаждавшему знать все об охоте на Зверя, о том, что удалось найти в горах шевалье и его «товарищу» и какие следы были обнаружены на снегу. На самом деле именно «товарищ» посвятил поискам почти все свое время, покинув бордель ранним утром, почти ночью, и возвратившись туда вечером. А затем индеец и вовсе уехал из города: он проводил все время в лесу, где иногда передвигался не только верхом, но и пешим ходом. Шевалье сопровождал могиканина всего два раза, а Тома д'Апше – во время первой поездки.

За эти дни земля полностью покрылась снегом, и кое-где уже возвышались огромные сугробы. Иногда ветер поднимал легкие, дрожащие на ветру хлопья, и тогда среди вьюги невозможно было определить, где кончается земля и начинается небо. А если ветры, приходившие издалека, не несли с собой снега, небо так низко нависало над землей, что на нем едва можно было различить тяжелые слоистые облака.

Зверя снова видели в Лажу, но об этом случае предпочитали пока молчать.

За двадцать лье отсюда, в окрестностях Шолхака, он на днях убил ребенка, и его следы тянулись от крестьянского дома до самого леса. Казалось, он как будто знал, что ему нечего бояться, и потому так близко подошел к жилью человека. Следы Зверя заметно отличались от следов собак на ферме, игравших и бегавших там все утро. Собаки, поджав хвосты, отказывались идти по следам, оставленным Зверем, и в конце концов их замело снегом.

Мани вернулся из Шолхака и при встрече с шевалье отрицательно покачал головой. Когда же Грегуар обратился к нему с уточнениями, индеец уверенно сказал:

– Это не волк.

Аббат Сардис вдохновенно читал с кафедры воскресную проповедь, по поводу которой на глазах изумленного Тома Грегуар де Фронсак метал громы и молнии. Святой отец призывал своих овец вспомнить слова, которые Господь вложил в уста Моисея: «Я пришел к вам, подобно медведице, у которой похитили медвежат! Я поглощу ваших детей, подобно льву, и вспорю им животы! Я нашлю на вас злобного Зверя, который поглотит вас и вашу паству и превратит ваши сады в пустыню».

– Аминь, – прорычал Грегуар. – Вот как приписывают дьяволу то, что выгодно приписать ему.

– Дьяволу? – удивилась Сильвия.

– Рабле.

– Ах, Рабле! – ответила она, открыв рот от восхищения.

И когда Грегуар ретушировал краски на портрете, а затем наносил штриховку грифелем и дышал в маленькую металлическую трубочку, которая одним концом была опущена во флакон, он отметил по себя, что идет уже четвертый день и грифель пересох. Вздохнув, шевалье положил рисунок в папку и поехал к замку графа де Моранжьяс.

Утро только начиналось. Вместе с ним ехал Мани, а также Тома, который провел эту ночь в своей любимой розовой комнате в компании красотки Армелины.

Не успели они пройти и половины пути, как в серых сумерках послышался набат. Всадники замедлили ход, придержав своих лошадей, но по пути так и не встретили никого, кто мог бы сказать им, по ком звонит колокол. Прибыв в замок, они увидели во дворе возмущенных крестьян, приехавших сюда с собаками на большой повозке. В эту группу, собравшуюся на графском подворье, также входили драгуны под командованием сварливого офицера и несколько дворян, прибывших на своих лошадях. Как им сообщили, мсье Жан-Франсуа, сын графа, уехал еще до. рассвета, и теперь солдаты и небольшой отряд добровольцев сбились толпой у дверей в ожидании приказа. Граф де Моранжьяс, который чуть ранее присоединился к этим людям, рассказал им, что произошло ночью на склонах Муше, когда выпал первый снег. Стадо коз нашли накануне неподалеку от дома их владельца, на границе Фулейра. Ни одно животное не пропало: ни альпийские козы, ни насмерть перепуганная собака. Но зато пропали два ребенка – брат и сестра, которые приглядывали за стадом.

Отец пропавших детей, женившийся во второй раз после того, как его первая жена умерла при родах, когда появился на свет мальчик, был забулдыгой. Он сидел у домашнего очага, не желая принимать к сведению очевидные факты, отказываясь верить в то, что произошло, и не предпринимая никаких мер. Крестьянин собрал коз и, найдя собаку, отнес ее на своих руках в дом, к самому очагу, где несчастное животное лихорадочно дрожало и, не отрывая глаз от раскаленных углей, лежало почти весь этот день. Мужчина присматривал за собакой и ждал своих детей весь день и всю ночь и только потом объявил о том, что они пропали. Люди прочесали местность в близлежащих горах в поисках детей. Безрезультатно. Кюре Пульхака перед тем, как позвать на помощь солдат, прочитал мессу.

Таким образом, начиналась новая битва, еще одна, и все надеялись, что по снегу ее вести будет легче, чем по грязи… Жан-Франсуа принял это решение еще до того, как его охватил яростный гнев, приступы которого начали появляться с пугающей регулярностью после его возвращения из Африки. Во время этих приступов он рычал и бесновался, не в силах остановиться.

– Вы пропустили совсем немного, мсье друг волков, – проговорила Марианна, показавшаяся за спиной своего отца у порога двери. Она вышла на крыльцо в широком домашнем платье, которое закрывало ее почти до ушей.

– Мы его поймаем, – заверил ее Грегуар.

Граф, посмеиваясь про себя, отошел в сторону и сделал вид, что он не почувствовал – а на самом деле только он один это и заметил – некоего лукавства в ответе шевалье…

Грегуар спрыгнул на землю. Марианна, запахнувшись в огромный воротник своего домашнего платья, который согревал ее дыхание, посмотрела ему в глаза с очаровательной опаской. Со двора доносился шум подготовительной суматохи, создавая странное впечатление от происходящего. В бледных лучах начинавшегося утра, среди морозных хлопьев снега, падающих с неба в кружащемся танце, среди мрачного дыма зажженных факелов сновали встревоженные люди… Он вынул из папки рисунок и свернул его в трубочку, чтобы защитить от падающих на скользкие ступени снежинок.

– У меня для вас кое-что есть, Марианна.

Улыбнувшись, она протянула руку и взяла рисунок, окинув взглядом небольшой рулон.

– Пожалуйста, посмотрите, – настаивал Грегуар и, чуть помедлив, добавил: – Только когда останетесь одна.

Улыбка сползла с лица девушки. Она посмотрела через плечо, как будто опасалась чьего-то нежелательного появления, и этот кто-то (ее мать) действительно приехал.

А ведь Марианна согласилась на это свидание после такой долгой разлуки!

Он поморщился, словно от боли, и подумал о том, что ему придется пережить еще одно долгое расставание. Посмотрев на него с грустной улыбкой, девушка вымолвила, что она не так свободна, как он, и удалилась.

С деланной бодростью, держа в руках рисунок Фронсака, Марианна направилась к своей матери. Затем она позвала отца, как будто хотела обратить на себя внимание и отвлечь родителей от шевалье, давая ему тем самым возможность уехать, не дожидаясь ее.

Что он и решил сделать. Поднимаясь в седло, шевалье услышал за своей спиной скрипучий голос Сардиса:

– Осторожно, мсье.

– Вы тоже участвуете в экспедиции, святой отец?

Аббат ответил ему с храбрым и в то же время немного флегматичным выражением лица, которое могло означать все что угодно, только не веселье. Одетый в широкополую, облепленную снегом шляпу, черное драповое пальто, он смотрел на всадника, и в его прищуренных глазах светилась решимость.

– Нет, не участвую, шевалье. Я нужен здесь.

– Чтобы подслушивать у дверей, отец мой?

Сардис повел плечами. Внезапно в его глазах загорелась веселая искорка, и он произнес мягким, но решительным тоном:

– Не бойтесь, шевалье, я умею хранить тайны… Во всяком случае, до того пока они не становятся слишком опасными. Послушайте меня, раз вы еще здесь. У мадам графини большие планы относительно своей дочери. Не поймите меня превратно, но ей бы очень не хотелось, чтобы Марианна влюбилась в такого человека, как вы. Она никогда в жизни этого не допустит. Я говорю с вами как друг, господин де Фронсак. Вы не в Париже.

– Ах так…

– Вас видели в доме мадам Тесьер…

– Там видят всех обманутых мужей, и если их узнают, то этот факт игнорируют или же пытаются игнорировать. Кроме того, там видят тех, кто еще не успел обзавестись супругой, одним словом, очень многих представителей высшего общества Жеводана, святой отец, а также тех, кто принадлежит к среднему слою. Хотя, должен признаться, в эти дни мне не довелось встретить там никого из духовенства. Возможно, из-за того, что люди в этом заведении очень быстро снимают с себя одежды. Если бы мы были в Париже, отец мой, то наверняка встретили бы там представителей двора!

Он развернулся и выехал на скользкую дорогу, присоединившись к Тома и Мани. И вся троица поскакала галопом вдогонку за другими всадниками, сопровождающими крытую тележку, которую окружала галдящая толпа. Отец Сардис остался стоять с открытым ртом…

* * *

Они обнаружили тело на исходе долгого дня, проведенного в преодолении крутых подъемов, скользких склонов и оврагов, покрытых снегом, который иногда доставал людям до пояса. Им приходилось пересекать узкие и неровные горные переходы, коротко придерживая лошадей за поводья. А иногда они отправлялись пешком, вверяя лошадей крестьянам, которые были вооружены простыми палками, обитыми железом, в поисках дороги, по которой могла бы пройти лошадь, а затем возвращались, искали своих лошадей и понимали, что необходимо идти в другом направлении.

Люди с трудом пробирались по глубокому снегу. Этот белый снег, мягким покрывалом укрывающий землю, побуждал ехать быстрее, как только прекращался снегопад. Время от времени пурга усиливалась, хлопья падали гуще и чаще, не прекращая сыпаться ни на минуту. И тогда поисковая команда разделилась на группы, которые возглавили крестьяне-проводники, хорошо знавшие горы. Группу, в которой оказались Грегуар и Мани и к которой в дальнейшем присоединился Тома д'Апше и еще два крестьянина, вел отец пропавших детей.

Жан-Франсуа де Моранжьяс шел с теми, кто местом своих поисков выбрал северо-восточную часть Муше. Грегуар видел его утром, когда длинный черный ряд спасателей выстроился на выходе из Фулейра. Они поприветствовали друг друга издалека, но ни один из них не пожелал подойти ближе, что, однако, в данных обстоятельствах не выглядело неуважительно.

Когда небо начало темнеть, наконец обнаружили тело. Снегопад усилился, и наступила тишина, которую не нарушал даже шум ветра. Через несколько минут на землю спустилась ночь. Факелы только-только зажгли, и когда отец пропавших детей увидел страшное зрелище, он едва не поверил в дьявола, а остальные крестьяне упали на колени и начали креститься, внезапно осознав, что они нашли не только то, что искали, но и нечто большее…

Люди уже во второй раз прочесывали это место, следуя по дороге, по которой, как сообщил им несчастный отец, жители деревни обычно ходили через лес. Они прошли мимо заброшенной хижины, черной и покосившейся, но ничто не указывало на признаки, по которым можно было найти маленьких пастухов. По настоянию Тома они проехали по дорожке, истоптанной козами, где, возможно, пробегали дети, но тоже безрезультатно.

То, что они увидели, сначала показалось просто размытым силуэтом, застывшим в ветвях, которые проросли на пне. Этот толстый пень приткнулся у края тропинки, что вилась вдоль склона.

Мани, ехавший впереди группы, первый заметил странный пень и, спрыгнув с лошади, опустился возле него на корточки. Он сделал несколько жестов, и остальные поняли, что делать. Сойдя с лошадей, Грегуар и Тома направились к нему, тяжело ступая по глубокому снегу, который доставал им до пояса. Они стали рядом с индейцем, пытаясь рассмотреть в ночной мгле его находку. Это была темная, истерзанная масса, лежавшая на бледном снегу под деревом. Она была завернута в плащ, и оттого увидеть какие-либо детали не представлялось возможным.

Люди находились на расстоянии всего лишь нескольких Шагов, когда она почувствовала их приближение и быстро поднялась, окинув взглядом тех, кто держал лошадей под уздцы, медленно приближаясь к ней по тропинке. Грегуар вскрикнул и бросился бежать, услышав, как позади него, разразившись проклятиями, упал на землю Тома.

Она проворно побежала вниз по склону, показав им сначала пустые ладони, а затем сделав знак, который ни с чем нельзя перепутать, – жест, означавший наведение порчи. И тогда крестьяне, жалобно заохав, остановились и начали судорожно креститься.

– Это проделки дьявола! – закричал отец пропавших детей.

Грегуар узнал ее и был уверен в том, что остальные, а особенно Мани, тоже узнали ее. Но никто не стал произносить вслух ни ее имени, ни прозвища. Кто-то из мужчин указал на двух соломенных кукол с вплетенными в них растрепанными перьями, которые лежали под деревом. Однако они не притронулись к ним, и вскоре бесшумно падающие хлопья снега укрыли их.

Преследовать убегающую по глубокому снегу Болтушку было очень рискованно и практически невозможно. Девушка металась по склону, а затем и по равнине, словно сумасшедшая, и напоминала птицу, которая ловит крыльями пересекающиеся потоки воздуха, пытаясь взлететь. В самом сердце зарождающейся ночи, среди кустарников и спутанных стеблей вереска, где не было никакого шанса поймать немую, тихо падал и падал белый снег, заметая все следы на промерзшей земле. И среди этих следов – то ли там, откуда убегала Болтушка, то ли в том месте, где она нашла обезглавленного мальчика, а потом, вероятно, притащила сюда, – они наконец обнаружили тело несчастного ребенка. Оно лежало в десяти шагах от дерева, где Болтушка оставила своих кукол.

Отец мальчика зарыдал.

Из глубины леса, чернеющего в горах, ему ответил волчий вой.

Пламя факелов затрещало под напором ветра, и снежинки снова завихрились. Началась метель. И все время, пока Грегуар, склонившись над изуродованным трупом мальчика, изучал его раны в неровных отсветах огня, не было слышно никаких других звуков. Взволнованный, бледный, с перекошенным лицом, он нашел в открытых ранах жертвы то, что несколько дней спустя ему пришлось показать на ученом совете, возглавляемом королевским интендантом, и что навлекло на него большие неприятности. Однако в ту страшную ночь Грегуар никому даже словом не обмолвился о своей находке, да и, скорее всего, в сумраке, освещаемом полыханием фонарей, ее никто и не заметил… Нахмурившись, шевалье обратился к отцу детей, который после случившегося все время молчал:

– Нужно искать твою дочь.

Мужчина молчал, качая головой. Двое других ответили вместо него. Их голоса надрывались от усталости, глаза блестели, а в уголках ртов и бородах застыла слюна. Они заявили, что все кончено, что им никогда не найти ее, по крайней мере живой, а даже если девочка еще и жива, то это наверняка будет скорее проклятие, чем чудо, потому что для нее все потеряно, раз уж она повстречалась со Зверем. Затем крестьянин, пряча глаза, сказал, что у него уже нет дочери. Тома, как ни странно, поддержал их. Маркиз пожаловался, что люди уже валятся с ног от усталости, а следы на снегу почти не видны, что они всегда смогут вернуться позже, например утром, и привести с собой собак…

Неожиданно раздался громкий вой волка. После непродолжительной паузы он повторился, но уже ближе и по-другому. Чувствовалось, что зверь находится где-то рядом и бродит вокруг сидящих на корточках крестьян которые напряглись, сдерживая дрожь и стараясь не выдавать своего страха.

– Где Мани? – внезапно спросил Грегуар.

Индейца нигде не было видно.

Волк снова завыл.

Грегуар выругался. Он попросил Тома провести людей, которые несли растерзанное тело ребенка, до Фулейра, но молодой маркиз отказался и вместо этого построил крестьян, вручив предводителю группы свой пистолет. Селяне же оставили им свои факелы.

Следы от копыт лошади Мани были очень четкие, и ехать по ним не составляло труда даже ночью. Продвигаясь вдоль засыпанного снегом обрыва, они осторожно спустились по откосу, пересекли лес и поляну, а затем обнаружили, что их путь все больше лежит вниз, под уклон. Несколько раз где-то рядом раздавался волчий вой, и тогда Тома и Грегуар пришпоривали своих уставших коней, которые тревожно фыркали, кусая удила, и пряли ушами. Два волка, перекликавшиеся таким образом, находились теперь совсем близко друг к другу, чтобы встретиться в одной точке.

Мани ждал товарищей на самом краю горной расщелины, возле сухого голого дерева, склонившегося к отвесной стене. Грудь индейца медленно вздымалась и опускалась. Увидев, что они приближаются, он сжал губы: ему нечего было сказать, к тому же он и так сегодня слишком много говорил. Тома д'Апше казался слишком бледным в неясном свете луны. Снег пошел сильнее, порывы ветра стали ожесточеннее.

Мани отстегнул от своего седла моток веревки и, не говоря ни слова, начал разматывать его, передав другой конец Грегуару, который тоже молчал.

Ни один человек, находящийся в здравом уме, не рискнул бы спуститься на дно этой расщелины, которая зияла чернотой до жути и казалась бездонной. Ее склоны были такими гладкими, что на них не за что было уцепиться ни рукой, ни ногой. Тома был поражен и даже коротко вскрикнул, увидев, как Мани повернулся спиной к этой чернеющей пустоте и стал пятиться, не обращая внимания на протестующий жест Грегуара. Нащупав выступ, индеец поставил ногу и, натянув веревку, молниеносно исчез в пропасти. Маркиз подбежал поближе, чтобы помочь ему.

Мани не показывался несколько минут, а затем, поддерживаемый двумя своими товарищами, значительно медленнее, чем он спускался, поднялся наконец из расщелины. У девочки, которую он держал на руках, прижимая к телу, вся голова была в крови, на ней почти не осталось волос. Она слабо дышала и была без сознания.

Завернув ребенка в свой плащ, Мани бережно держал ее на руках, даже когда забирался в седло.

– Теперь покажи нам дорогу, – сказал Тома.

В пятидесяти шагах от них на толстом стволе поваленного грозой дерева сидел огромный серый волк, который находился там все время, пока могиканин спускался в расщелину, а потом поднимался наверх. Но путники не видели его и заметили присутствие зверя лишь в тот момент, когда он спрыгнул со ствола, немало перепугав их, а затем, довольный и успокоенный, удалился легкими прыжками. Грегуар и Мани проводили его долгим взглядом. Маркиз, смотревший в это время в другую сторону, ничего не понял и только обернулся на шелест ветвей которые сомкнулись за убегающим зверем.

– Мани! Боже мой! Как тебе это удалось? – схватившись от удивления за голову, прошептал Грегуар на певучем, но немного резком языке индейцев, прежде чем сесть в седло.

– Мой народ носит имя волка, – с гордостью ответил индеец. – Волк привел меня сюда.

– Мой друг, я тебя прошу, мы оба прекрасно знаем, что волки не разговаривают! – хриплым голосом прошептал шевалье.

На этот раз Мани ответил ему по-французски:

– Этой ночью ты не видишь звезд на небе. Но они все же там есть…

– Господи, Мани… – пробормотал Грегуар, сдаваясь.

Он резко дернул поводья, подпрыгнул в седле и пришпорил лошадь облепленными снегом сапогами.

* * *

Небо время от времени прояснялось, и на нем появлялись светлые прогалины, голубевшие среди снежно-белых облаков. Шум и движение в лесах заглушалось северным ветром, который непрерывно дул в сторону замка, обдавая гладкие стены снегом. Метель продолжалась уже несколько дней и ночей.

Они стояли снаружи, возле ступеней широкого крыльца, на котором суетились слуги, и Марианна, похоже, не собиралась приглашать его войти в дом. По причине, которую Грегуар не хотел знать и которая, признаться, не очень-то волновала его, девушка встретила молодого человека во дворе. На самом деле шевалье сразу догадался, почему она стояла там, ожидая его, но не придал этому никакого значения.

В конце концов, это было не важно.

Главное заключалось в том, что он сейчас находился рядом с ней, мог чувствовать ее присутствие, слушать ее, любоваться ею. И она говорила с ним не только словами, но и глазами, своим телом и жестами, излучая человеческое тепло, наполнявшее его счастьем, несмотря на холодность, с которой Грегуара принимали в Менде. Казалось, он чувствовал не только то, к чему мог прикоснуться или увидеть глазами, но и нечто другое, что витало вокруг них, – неосязаемое и необъяснимое, хрупкое и очень нежное, словно неуловимый луч солнца.

Они неспешно прогуливались по садовым аллеям, в который раз проходя по одним и тем же дорожкам. Марианна, одетая во все темно-красное, в сапожках и перчатках, в плаще, подбитом лисьим мехом с рыжим и серым оттенками, выглядела потрясающе. У нее была та же прическа, что и в тот раз, когда Грегуар впервые увидел ее, – непослушные волосы девушки были немного стянуты и подчеркивали нежный овал лица. На шевалье был длинный темный кожаный плащ с высоко поднятым воротником. Низко надвинув треуголку, он, казалось, полностью погрузился в свои мысли.

Сначала он рассказал ей, как они нашли маленькую девочку, полумертвую от голода, холода и страха, а потом поведал намного более таинственную историю о ее брате, несчастном Луи, по поводу которого Грегуар впоследствии задал основную часть своих вопросов на ученом совете, проходившем в гостинице Лаффонта. Он спросил у девушки, рассказывал ли ей об этом Жан-Франсуа, который в нем участвовал, и о каких соображениях шевалье граф упоминал.

– Не столько о соображениях, сколько о фактах, как я надеюсь, – поправился Грегуар.

Он вспомнил зал, где проходило обсуждение, и его стены, украшенные деревянными панелями (которые, кстати, единственные вызывали более или менее теплые чувства во время этого мероприятия). Грегуар не забыл ни выступления капитана дю Амеля, ни сурового заключения интенданта, еще больше остудившего и без того холодную атмосферу совета.

– В конечном счете, капитан, – говорил интендант, – вы обложили всю местность капканами, в которых крестьян погибло больше, чем волков. Ваши солдаты совершают такие преступления против населения, каких иногда и Зверь не осмеливается совершать. К тому же во время вашей бойни волк убил… четырнадцать человек!

Капитан бормотал какие-то извинения, пытаясь оправдаться. Но Жан-Франсуа не пощадил его и предложил послушать мнение «мсье натуралиста», спросив Фронсака, что думает наука по поводу этого lupus insaisissahlus [7].

Эти слова, произнесенные с сарказмом, вызвали среди уважаемых членов ученого совета смех. Но когда все успокоились, Грегуар, резко вернув собрание в обстановку серьезности, выразил уверенность, что Зверь – это не волк. Он также добавил, что посвятил очень много времени изучению этих животных, находясь в Новой Франции, где волки водятся в изобилии, и пришел к выводу, что они очень редко нападают на людей без причины.

– Ваш отец, Марианна, возразил, что волки в этих краях, то есть в Жеводане, могут иметь немного другие повадки. К тому же волк, больной бешенством, может напасть на кого угодно.

– Но разве это не логично?

– Понимаете, если животное заболевает бешенством, оно умирает от этой болезни через две недели. Но в ваших краях Зверь орудует уже два года, Марианна. И на хрупах я видел раны, которые не способен нанести ни один волк.

– И этот отпечаток, который, как вы сказали, был обнаружен… на теле несчастного Луи?

– Да, и это тоже. Я показал свою находку на совете.

Грегуар вспомнил, как вынул из кармана небольшую бутылочку для пилюль и, открыв ее, передал присутствующим.

– Это еще одна форель, вроде той, что вы нам недавно продемонстрировали? – поинтересовался граф.

В бутылочке находился предмет из серого металла, нечто вроде железного клыка.

– Я обнаружил этот кусок металла в растерзанном теле жертвы. Ни у одного животного не бывает металлических клыков, и, насколько я знаю, не надо быть ученым, чтобы утверждать это.

Жан-Франсуа заметил:

– То есть вы считаете, что монстр – это не животное? Кто же он, в таком случае? Скажите нам, шевалье, как его поймать, кем бы он ни был? Пока мы здесь разговариваем, этот… это существо убивает наших людей!

– Что ж, говоря это, мой брат был совершенно прав, – заметила Марианна.

Грегуар покачал головой и коротко вздохнул.

На защиту мнения шевалье попытался встать отец Сардис. Послушав дискуссию, где Грегуар предположил, что Зверь – это не обычный человек, аббат в свойственной ему манере заявил, что Церковь полагает точно так же. Он торжественно провозгласил, что поддерживает точку зрения господина де Фронсака, который приписывает Зверю сверхъестественный характер. Но Грегуар не воспользовался этой поддержкой, а, наоборот, попытался убедить присутствующих, что он ничего такого не предполагает, а просто относится ко всему критически и ищет истину.

Напряженность достигла предела. Особенно это чувствовалось в конце заседания, когда интендант Лаффонт заговорил о том, что, по всей видимости, было истинной целью этого собрания. Речь шла об отставке дю Амеля и королевском указе, в котором методы капитана признавались неэффективными. Дю Амелю и его солдатам надлежало возвратиться в Лангоньский полк, а на его место был назначен господин Ботерн, королевский канонир, который был уполномочен убить этого злобного волка на данной территории.

Марианна искренне поинтересовалась:

– Но разве вам не более чем другим, и особенно моему брату, выгодно…

– Ваш взгляд и тон вашего голоса наводят меня на мысль, что я прощен за то, что однажды покинул стены этого замка, – перебил ее Грегуар, не давая договорить.

Все еще хмурясь, девушка повернулась к нему.

– Без сомнения, – сказала она, придерживая воротник своего плаща так, что ее рука оказалась прямо перед губами. – Знаете ли, мне тоже очень интересно, каков же мой… тотем. Я правильно употребила это слово?

Он кивнул в знак согласия.

– Вы не хотите мне сказать?

– На этот вопрос может ответить только Мани, я не мастер в таких делах. Вы позволите мне видеть вас, чтобы поговорить о тотемах и Звере?

– Конечно. – Она улыбнулась и с легкой иронией в голосе произнесла: – Вы надеетесь, что будете единственным человеком в Жеводане, который сегодня не захочет говорить ни о чем другом?

– Во всяком случае, я точно знаю, что мне нечего добавить, поскольку мои предположения по поводу Зверя – абсурдные для всех остальных – при королевском дворе ничего, кроме славы безумца, не принесут, – ответил Грегуар и с грустью добавил: – Марианна, очевидно, вы хотите услышать от меня что-то вроде признания, которое я больше никому не могу сделать. Дескать, я, Грегуар де Фронсак, считаю, что Зверь – это такое существо, которое состоит не только из плоти, но и из железа. К тому же оно одарено разумом (если в данном случае можно употребить это слово, потому что обычно так говорят о людях) и обладает способностью мгновенно исчезать. Вы желаете услышать что-либо в этом роде, не правда ли?

– Но разве это не то, что вы хотите мне сказать?

– Только в том случае, если это подтвердится доказательствами, которые можно увидеть и потрогать, так-то…

– О Боже, шевалье! В вас говорит парижанин и житель Новой Франции в одном лице! Вы не прожили здесь и трех месяцев и уже утверждаете, что разгадали страшную тайну! Возможно, теперь вы думаете, что Зверь ляжет к вашим ногам и станет лизать вам руки?

– Ну, этого мне не требуется.

– Имейте терпение, Грегуар… Жан-Франсуа говорил, что вы хотите поехать в Африку.

– О… Он ьам об этом сказал. Это просто мечта натуралиста, который в какой-то момент осознал, что Эйвара с него хватит… А вы? Вам никогда не хотелось попутешествовать?

Марианна улыбнулась, как будто слова Грегуара рассмешили ее.

– У девушек из здешних мест обязанностей больше, чем желаний… – Казалось, она посмеивалась над ним. Затем, посмотрев вверх, не поднимая головы, она едва слышно добавила: – Вы заметили отца Сардиса, засевшего в башне?

Грегуар приостановился и с удивлением взглянул на девушку, не совсем понимая, о чем она говорит.

– Он за вами присматривает? – после паузы спросил он.

– Он за мной наблюдает. Одна в парке вместе с вами – это не рекомендуемое приключение… Вы не хотите вернуться, попить горячего? Давайте так и сделаем, мсье, а не то аббат, который следит за нами, замерзнет и подхватит простуду…

* * *

Грегуар широким шагом пересек гостиную, мимоходом поприветствовав девочек и мадам Тесьер, и прошел на лестницу. Когда он без стука открыл дверь в комнату, его взору предстала полуобнаженная Сильвия, которая сидела в кресле возле столика. От ее взгляда у него перехватило дыхание. Одетая в черные кружева, она была невыносимо красива. Он тихонько прикрыл за собой дверь. Женщина загадочно улыбнулась, но тут же погасила улыбку, как будто посчитала, что, улыбнувшись, она оказывает ему слишком большую честь.

Грегуар открыл папку, достал оттуда рисунок и, не произнося ни слова, приблизился к ней, пройдя сквозь сумрак, закравшийся в комнату вместе с приближающимся вечером. Сильвия снова заулыбалась.

На рисунке женщина была изображена обнаженной. Она лежала на кровати, опершись на локоть и многозначительно, в упор, глядела на зрителя.

Не успев поднять карту, Сильвия плавно опустила руку. Это был тот же жест, та же медлительность, что и в первый раз. Из гостиной донеслись звуки клавесина: кто-то играл мрачную, немного меланхоличную мелодию. Некоторое время они прислушивались к ней, затем женщина покачала головой и, подняв палец, вздохнула:

– Lamentabile… [8]

Она взяла рисунок.

– Е splendido [9], – произнесла она хриплым голосом.

– Это подарок, – сказал Грегуар.

– Я знаю, мой шевалье. Ты мне его обещал…

– Это прощальный подарок, Сильвия.

– О… – протянула она, посмотрев на рисунок. – Так скоро?

– Я не шучу, Сильвия.

– Конечно. Я тоже. Влюбленные не шутят. А ведь ты влюблен, не так ли?

– Я не знаю, – неуверенно произнес он.

– Но я знаю.

– Карты?

– Для тебя, друг мой, мне не всегда нужны карты.

Она поднялась. Не в силах оторвать от нее глаз, Грегуар наблюдал, как Сильвия поставила рисунок на трюмо, а сама подошла к тумбочке возле кровати и наполнила вином два бокала. Не говоря ни слова, она приблизилась к нему. Тонкое белье струилось по ее ягодицам, приоткрывая грудь и живот при каждом движении. Она вручила ему бокал и подняла свой.

– За Марианну де Моранжьяс.

Грегуар кивнул.

– Ее брат приходил сюда. Позавчера, кажется. Сначала он бывал здесь часто, потом совсем перестал появляться…

– Ты с ним спала?

Она бросила на Грегуара ошеломленный взгляд и скривилась:

– С ним? Спать? Да он не выносит, когда к нему прикасаются! Он только смотрит, пьет, а когда выпьет много, засыпает…

Она снова улыбнулась.

– Мне будет тебя не хватать, – игриво произнесла Сильвия. – Я уже привыкла к нашим играм.

Когда Грегуар залпом выпил свое вино, она спросила:

– Знаешь, как флорентийские женщины заставляют своих мужей возвращаться домой? Утром они дают им выпить яда…

Грегуар посмотрел на свой бокал.

Ее взгляд был прикован к нему. Сделав глоток вина, она облизала губы кончиком языка и снова улыбнулась, обнажив белые зубы.

– А вечером – противоядие…

Она попросила его остаться еще на одну ночь.

Грегуар, конечно, согласился. В обмен на противоядие.

Глава 12

Салон постепенно наполнялся звуками, и с наступлением вечера все отчетливей стали слышны взрывы смеха и приглушенный разговор, который время от времени стихал, чтобы возродиться вновь. Шли минуты и часы, пульсом стуча в его висках, отдаваясь шумом голосов и звуками застольных песен и военных кантилен…

– Идем, – прошептала она, беря его за руку. – Я хочу кое-что показать. Сувенир, который пригодится тебе, когда ты будешь возвращаться в Париж…

У него возникло неясное ощущение, что все это когда-то было и Сильвия однажды уже произносила эту фразу. Его голова была немного тяжелой, а взгляд затуманенным.

Одетая в длинную накидку из красного и черного кружев, мягко обволакивающих очертания обнаженного тела, она казалась загадочной. Ее волосы спадали вниз по плечам, мерцая в полумраке гостиной. Грегуар последовал за ней, взяв ее за два пальца руки, которую она ему протянула, немного помедлил и взялся другой рукой за краешек тонкого кружева, через которое просвечивалась белая кожа.

Проходя через гостиную, он окинул взглядом находящихся там людей, которые, развалившись на диванах и креслах, развязно болтали. Девочки подняли бокалы и осушили их вместе с солдатами. Грегуар увидел капитана дю Амеля, неряшливо одетого и без парика. Еще он узнал «ополченцев», которых Мани побил в утро перед великой облавой и имена которых ему как бы невзначай нашептала память: Блондин и Псих. Сейчас они возлежали на диване, и у каждого на коленях сидела девушка с обнаженной грудью, в кружевном корсете, с неприкрытыми белыми ягодицами. Тут был и Фабио, льстивый слуга в ярко-красной ливрее, который без устали сновал туда-сюда, поднося всем желающим вино…

– Пойдем, – повторила Сильвия.

Они оставили позади веселящихся посетителей борделя, голоса которых снова и снова догоняли их по коридору, и поднялись на этаж выше…

Сильвия с каким-то упрямством тянула его за собой. Она шла довольно энергично, но ее высокие каблуки производили не больше шума, чем босые ноги Грегуара. Звуки их шагов тонули в мягком ковре на полу. В конце длинного прямого коридора она легко толкнула дверь, и та бесшумно распахнулась.

Восьмиугольная комната была отделана красной кожей и увешана большими зеркалами в вычурных рамах. На цепочке с потолка свисал тяжелый подсвечник, и пламя свечей, многократно отраженное в зеркалах, трепетало в стеклянных колбочках, которые защищали потолок от копоти. Сильвия поднесла палец к губам в знак молчания и, сделав едва заметное движение, плавно опустила потайной рычаг. В результате, как догадался Грегуар, сработал некий скрытый механизм и зеркала на глазах стали прозрачными – видимо, за счет того, что на свечи упала тяжелая материя и потушила их.

И тогда…

За каждым из восьми стекол, еще минуту назад казавшихся зеркалом, было по комнате, в которой происходила некая сцена, – к удовольствию зрителей, смотревших ее, и к не меньшему удовольствию тех, кто сейчас находился за этими фальшивыми зеркалами.

В первой комнате, куда Сильвия подвела Грегуара, он увидел проститутку, которая стояла на коленях на кровати и, придерживая зеркало рукой, причесывалась. Она улыбалась, весело подмигивая, как будто знала, что за ней подсматривают. Затем появился обнаженный мужчина с волосатым животом и бледно-фиолетовым пенисом. Он набросился на проститутку, грубо повалил ее и стал приниматься к ней своим пахом, смеясь от удовольствия и чуть ли не рыча.

Сильвия сильнее сжала руку Грегуара, чтобы привлечь его внимание к другой сцене, и они перешли к следующему зеркалу. Перед ними была темная, очень мрачная комната, в центре которой стоял мужчина в коротких кожаных штанах и красном жилете, расстегнутом на хлипкой груди, а рядом с ним пожилая женщина. Одной рукой он держался за ее обвислую грудь, а другой поглаживал тучный, свисающий морщинистыми складками живот. Его лицо было наполовину скрыто маской из волчьей шкуры, из-под которой выглядывал густо напудренный подбородок с серой козлиной бородкой. Женщина, тряся своей огненно-рыжей копной волос, стегала мужчину плеткой.

Затем Грегуар увидел еще одну комнату. Две девушки в сапогах на высоких каблуках и прозрачном нижнем белье надевали ошейник и кожаную перевязь на обнаженного мужчину. Его тонкий пенис был вытянут с помощью длинного специального чехла, на противоположном конце которого было вшито кольцо, вставленное в проткнутую носовую перегородку мужчины. Он что-то бормотал, выпучив глаза, и все, что можно было понять, это слова «свинья» и «круг», которые время от времени вырывались из его рта. Вероятно, он не отдавал себе отчета в том, что говорил и делал. Грегуар узнал в этом ужасном человеке с искаженным от сладострастия лицом театрального драматурга Максима де Форе.

Внезапно он увидел Жана-Франсуа де Моранжьяса. Тот застыл посреди комнаты, завернутый во что-то наподобие тоги из черного бархата, которая тяжелыми складками спадала с его плеча, скрывая оставшуюся после ампутации культю. Девушка, опустившаяся перед ним на колени, была полностью обнажена, и только распущенные рыжеватые волосы частично прикрывали ее тело. Ее ногти были покрыты золотистой краской, а на руке тускло поблескивал массивный золотой браслет в виде змей, и эти змеи поднимались по ее руке почти до локтя. Золотая цепочка на ее шее терялась в ложбинке меж больших округлых грудей. Она щелкнула пальцами, протянула руку к тяжелым складкам черного бархата и осторожно, чтобы нечаянно не поранить ногтями пенис однорукого, достала его и взяла в рот. Она заглатывала его, лаская языком, и это продолжалось до тех пор, пока на ее лицо, губы и закрытые глаза не брызнуло белое семя. После этого однорукий забрался на нее, все еще стоящую на коленях, верхом, положил одну ногу ей на плечо и стал тереться о шею девушки своим пахом. Затем он повернул ее голову в сторону зеркала, и она внезапно плотоядно улыбнулась улыбкой Марианны.

Грегуар почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Ему больше не хватало воздуха в этой комнате с восемью зеркалами, точнее, этим воздухом вдруг стало невозможно дышать. Он увидел, или ему так показалось, что на прозрачном лице Сильвии, отразившемся в фальшивом зеркале, появилась точно такая же улыбка. Грегуар вдруг стал терять равновесие и беспомощно оглянулся назад. В этот момент женщина подняла руки вверх, и на какое-то мгновение он увидел ее тело, просвечивающееся сквозь полупрозрачные кружева. Ее лицо стало бледным, как воск, тающий и оплывающий по контурам и нежностям костей ее черепа, а из черной пропасти глазниц показались черви и сколопендры, которые, копошась, издавали легкий пощелкивающий шорох… Затем она опустила руки, крепко сжимая кинжал с рукоятью из слоновой кости…

* * *

Грегуар подскочил в холодном поту, прерывисто дыша и чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Возможно, он даже кричал, пытаясь вырваться из плена простыней и объятий Сильвии. Он упал с кровати на коврик, лихорадочно вспоминая, что с ним произошло, и путаясь в событиях, словно сумасшедший. В его сознании мелькали картинки ночного кошмара, всплывали мысли о порче, наведенной девушкой, которая бросила на снегу соломенных кукол, звучали слова Сильвии, сказанные ею перед тем, как она дала ему выпить бокал вина. Он хотел восстановить в памяти весь долгий день, прошедший перед их прощальной ночью, которую они так бурно отпраздновали, но ничего не получалось. Грегуар даже не помнил, когда заснул…

В дверь комнаты постучали. Сначала позвали Сильвию, потом он услышал свое имя. Сидя на полу возле кровати, с путающимися мыслями в голове, Грегуар узнал, что его разыскивают по поручению мсье де Ботерна и что этот господин ждет его сегодня ровно в два часа пополудни в гостинице, в которой он расположился.

– Хорошо, я приду, – ответил Грегуар. А затем, обращаясь не то к Сильвии, не то к себе самому, добавил: – Значит, канонир Ботерн таки прибыл. И теперь королевская рука чисто по-королевски накроет Жеводан…

* * *

Отправляясь на встречу с Ботерном, он очень старался настроить себя на вежливый и учтивый тон, как будто слова «в два часа пополудни» были для него приказом. Грегуар прекрасно понимал, что с посланником короля шутки плохи, особенно если этот посланник только и ищет повода, чтобы напомнить всем о своем статусе. И, определенно, не стоит шутить с королевским канониром, который решил принять вас прямо в своей ванной комнате с навощенным паркетом, абсолютно лишенной мебели, за исключением кровати на пружинах. Совершенно странным, необъяснимым образом этот господин был похож на человека в волчьей маске из его сна, которого стегала плеткой рыжеволосая проститутка. Но еще более странным было то, что на кровати королевского посланника среди прочей одежды Грегуар увидел ту самую кроваво-красную куртку с точно такими же украшениями, как у того мазохиста из сна.

И все это – в особенности невероятное сходство Ботерна с человеком из сцены его кошмарного сновидения – произвело на Грегуара такое впечатление, что он стоял посреди комнаты не шелохнувшись, не находя в себе сил стряхнуть ужасное наваждение. Тем временем посланник короля рассказывал ему следующее:

– Его величество, мсье де Фронсак, интересовался моим мнением относительно отчета, который вы представили графу де Буффону. Со своей стороны я ответил, что рассматриваемое дело крайне запутано и что лично я считаю, что Зверь – это волк. Завтра я со своими людьми еду за город, и мне бы не хотелось, чтобы вы меня сопровождали. Воля короля была такова, что именно меня, молодой человек, он назначил ответственным за это пело, и только я буду принимать все решения. – Ботерн бросил на шевалье высокомерный взгляд и продолжил: – Мне не понадобится ни ваша помощь, ни чья-либо другая, чтобы разобраться в этом деле. На кровати лежит письмо, адресованное вам, подписанное графом Буффоном и нашим любимым королем… Я читал ваши заметки. Не занимайтесь больше этим Зверем, друг мой. Им займусь я, а вас позовут в том случае, когда в этом возникнет необходимость. Вы можете быть свободны.

Все это он произнес буквально на одном дыхании.

Отстраненный от работы, Грегуар решил немедленно вернуться в замок, где он гостил. В Менде он не встретил никого, с кем мог бы попрощаться. Он ехал по заросшей вереском дороге назад, в Сент-Шели; в его голове была полная неразбериха, а душу наполняла какая-то непонятная печаль. Перед ним проносились картины их ночных поисков, когда были обнаружены двое детей, мертвый мальчик и живая девочка, и в то же время он никак не мог избавиться от мыслей о колдунье и кошмаре, который приснился ему накануне. Понемногу Грегуар уверился, что порча, наведенная Болтушкой, – а это, несомненно, была она! – начинала действовать.

– Ну что? – поинтересовался Тома д'Апше, как только Грегуар переступил порог библиотеки, где жарко пылал камин.

Когда шевалье рассказал о своей встрече с Ботерном, который говорил от имени короля Людовика, улыбка сошла с губ маркиза. Потом он долго молчал. Его дед покачал головой и, грустно улыбнувшись, произнес:

– Что ж, если нашим Зверем теперь будет заниматься этот канонир со своими сыщиками, я и не знаю, что сказать… Вы уже видели свору ищеек, которых он с собой привез?

Нет, Грегуар их не видел. Но он вполне мог представить, что будет дальше.

Потянулись долгие дни. Грегуар проводил в замке д'Апше практически все время. Он не выходил из библиотеки, доступ в которую ему любезно предоставил маркиз, и без устали работал там, чтобы дописать свои заметки. Кроме того, он много рисовал и читал. Грегуар и слышать не хотел о том, какие действия предпринимает Ботерн и каковы результаты этих действий. Он даже не знал, проводились ли вообще какие либо мероприятия по приказу королевского посланника. Во всяком случае, по тому молчанию, которое окружало их, он мог предположить, что даже если какие-либо действия и предпринимались, то их результат был нулевым. Тома и его дед изредка выбирались в гости или принимали гостей у себя, но Грегуар почти не общался с этими людьми и только выходил поздороваться с ними из вежливости.

Что касается Мани, то он пропадал в окрестных лесах и горах, невзирая на снег, ветер и трескучий мороз, а иногда даже, когда эти стихи обрушивались одновременно. Если индеец не уезжал за город, он проводил время рядом с маленькой Сесиль в часовне замка, переоборудованной под больницу, или в компании отца Жоржа, однако всегда был молчалив. С тех пор как могиканин вытащил несчастного ребенка из пропасти, малышка так и не пришла в сознание; она едва дышала, иногда жалобно постанывала, и по трепету ее закрытых век можно было предположить, что ей снятся кошмары. Девочка весила не более чем тонкий соломенный тюфяк, на котором она лежала, укутанная в покрывала, так что из них выглядырало только ее бледное личико с алыми от лихорадки щеками…

Из Сент-Соль Зверь ушел в окрестности Вентож, где его неоднократно видели. Потом он появился в Грез и напал на двенадцати летнюю пастушку, которую обнаружили в канаве на снегу, забрызганном кровью. Она была нагая и растерзанная, с обезображенным лицом и разорванным горлом, вспоротым животом и переломанными конечностями.

Грегуару приснился еще один странный сон, после которого он попросил Тома об одной услуге: устроить ему свидание с Марианной. Когда Тома вернулся из Сент-Альбана, он весь светился от радости, как будто ему удалось уладить собственные сердечные дела. Девушка согласилась на встречу с Грегуаром и назвала место, время и дату.

– Я сам ее видел, – рассказывал маркиз, сидя в библиотеке спиной к камину и наслаждаясь исходившим от него теплом. – Я говорил с ней, хотя и в присутствии ее мрачного однорукого брата, который все время ходил взад и вперед по комнате, словно тень, и бросал на меня горящий взгляд. Но когда я рассказал ему о твоей болезни, у него даже слезы на глазах выступили!

– Болезни? Что ты говоришь, о какой болезни? – изумленно спросил Грегуар. – И теперь все считают меня больным?

– Да ты и сам знаешь, шевалье. Тебя лихорадит, ты весь дрожишь, ничего не ешь. Ты все время молчишь, а если что-то и говоришь, то это только расстраивает моего деда.

– Что ж, значит, сегодня я буду есть и пить за твое здоровье, мой друг. И за радушное гостеприимство твоего деда.

* * *

Над озером, у подножия холма сгустились предрассветные сумерки, и от леса, раскинувшегося в двадцати шагах от берега, протянулись длинные тени деревьев. Когда только-только начал зарождаться день, на землю опустился туман, густой, обволакивающий, тяжелый, который навряд ли развеялся бы к полудню или даже к вечеру. Казалось, он замер, словно кошка, готовая наброситься на мышь. Но вот поднялся ветер, туман растаял, а оставшиеся клочья разнесло по окрестным долинам; Осторожно выкатив свой ярко-оранжевый бок из-за горизонта, солнце казалось уже не таким далеким, как раньше.

Лошадь шла шагом, и Грегуар невольно прислушивался, как снег скрипел под ее копытами. Вокруг не было ни души, только засохшие стебли травы, скованные морозом, выделялись на фоне нетронутой белизны…

Она появилась внезапно на опушке леса, окутанного утренним сумраком. Придерживая коня, который высоко поднимал ноги в глубоком снегу, девушка сразу направилась к нему навстречу. Покрытый золотой каймой подол ее платья, казалось, был усыпан мельчайшими кристалликами искрящейся сахарной пудры. Ее лицо озаряла улыбка, изо рта вырывалось легкое облачко пара, а щеки раскраснелись на морозе, напоминая летние яблоки. Грегуар спустился с лошади и забросил поводья в кусты, но те мягко упали в снег. Они подошли друг к другу. Их разделял лишь один шаг. Конь Марианны, потянувшийся за ней, перегнулся через плечо хозяйки и дохнул теплым паром в лицо рассмеявшегося Грегуара.

Они обнялись. Тело девушки было хрупким и теплым, но в то же время достаточно сильным. Она прижала свои губы к его губам, и ее язык, словно юркий зверек, проник ему в рот. В расстегнутом вырезе платья белела грудь, возбужденная от прикосновений его дрожащих любопытных пальцев. Засмеявшись, Марианна потянула его на себя, и они вместе упали в снег. Из-под тяжелого капюшона вырвались на свободу непослушные пряди ее роскошных волос. Внезапно во взгляде девушки появилось беспокойство, и она пронзительно посмотрела на мужчину, который упал сверху на нее. На ее губах, влажных от поцелуя, медленно расцвела улыбка, отчего в воздухе разлился тончайший аромат, совсем не похожий на запах морозного ветра. Положив руку ему на плечо, она прижала его к себе, а другой приподняла подол своего платья, обнажив тело до самой талии. И вдруг они услышали чей-то ядовитый смех, который, казалось, доносился с неба, затянутого горящими облаками. Приподнявшись, Грегуар увидел, как из сумрака леса к ним приближается Жан-Франсуа де Моранжьяс, одетый, как всегда, во все черное. Он держал поводья в своей единственной руке и, высоко подняв голову, смотрел на них.

Он перевел взгляд на Марианну, которая лежала на снегу, и… не мог вспомнить ее лица, ее улыбки, а то, что он помнил, казалось застывшей мертвой маской. Грегуар сильно тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Он понял, что это была лишь фантазия, едва не превратившаяся в очередной кошмар. Состояние шевалье было настолько болезненным, что его лоб покрылся каплями пота.

Из глубины леса, точь-в-точь как в его воображении, появился всадник, спускающийся по узкой тропинке, едва заметной на заснеженном склоне. Но это была не Марианна, а ее брат. Он приехал один. В гордом одиночестве пересекая склон, на котором ровной линией выделялся берег озера, Жан-Франсуа де Моранжьяс держал поводья в своей единственной руке и, высоко подняв голову, смотрел на него. Молодой граф остановился напротив Грегуара в полном молчании, не спуская с него глаз.

– Я знаю, кого вы ждете, шевалье, – сказал он, выдержав паузу. – Естественно, не меня и не ваших друзей волков, рыскающих по окрестным горам. И я понимаю, что вы удивлены…

Грегуар горько улыбнулся. Он едва сдержался, чтобы не ответить графу, что ничуть не удивлен. Чувствуя, как сильно бьется сердце, он просто спросил:

– Где Марианна?

– Сестре нездоровится.

– Так неожиданно?

– Я вас уверяю, если, конечно, вам нужны какие-либо заверения, что это на самом деле так. Со временем у нее это пройдет. И я надеюсь, времени понадобится немного… Но встреча с вами может причинить ей много страданий, от которых, несомненно, вы хотели бы уберечь ее. – Он прокашлялся и добавил: – А вот это она поручила мне передать вам.

– Я не понимаю. И я вам не верю.

– Ну что ж, меня это ничуть не удивляет, – спокойно произнес Жан-Франсуа и повторил: – Сестра просила меня передать вам вот это.

Он повернулся в седле, извлек из кармана бумажный сверток, краешек которого намок от растаявшего снега, и протянул его Грегуару. Тот нетерпеливо схватил его, теряясь в догадках, что там может быть написано. В свертке оказалось два листа бумаги: на одном была изображена Марианна с ружьем, а на другом – обнаженная Сильвия.

– И еще вот это, – пряча ухмылку, сказал Жан-Франсуа.

Дрожащими пальцами Грегуар взял письмо. Почерк был красивый, ровный, размашистый. И очень решительный.

Вы преподнесли мне один подарок. Я же возвращаю вам два. Для вашей коллекции. Меня предупреждали по поводу вас, и совершенно зря я не слушала этих предостережений.

М.

Грегуара охватил жгучий гнев. Он поднял глаза на однорукого всадника, который сидел на коне вплотную к нему, и, не в силах отвести глаз от его тонких губ, растянутых в невыносимой усмешке, спросил:

– Как я могу знать, что в письме написана правда? И где доказательства, что его действительно написала Марианна? А если ее принудили силой написать все это?

Вместо ответа Жан-Франсуа де Моранжьяс посмотрел на шевалье с суровым неодобрением, и, очевидно, это неодобрение относилось скорее к наивной реплике, чем к безответственному поведению Грегуара, которое вынудило девушку написать это послание.

– Каким образом второй рисунок попал к вам в руки? Раз уж вы имели удовольствие мне его передать, то расскажите, как вы его нашли…

– Я его не нашел, мне его принесли… Но в одном вы правы: мне действительно доставило некое удовольствие общение с сестрой.

– Предполагаю, что «предостережения», о которых говорится в записке…

– …исходили именно от меня, вы очень догадливы. Но все же полная правда состоит в том, что я не единственный, кто говорил об этом с Марианной. Что ж, Фронсак, давайте не будем еще больше портить друг другу настроение. Просто признайте, что вы ей не пара, друг мой, и давайте расстанемся с миром.

В горле Грегуара заклокотало, и из него вырвался желчный смех, но он даже не пытался сдержать себя.

– С миром! О Господи! Да разве вы сами не понимаете, что в итоге она на всю жизнь останется вашей сиделкой?

Лицо Жана-Франсуа стало мертвенно-бледным.

– Радуйтесь, Фронсак, – с присущим ему хладнокровием ответил молодой граф. – Радуйтесь, что скоро вы покинете наши края. Раз и навсегда. Без ран, порезов, переломов – целым и невредимым. Потому что в другие времена мои люди просто поколотили бы вас за то, что вы хотя бы посмотрели…

– Времена меняются, – перебил его Грегуар.

– Но не здесь, Фронсак. Знайте это. Только не здесь.

Жан-Франсуа натянул поводья, развернул лошадь и ускакал, подняв за собой клубы снежной пыли. Некоторое время еще был слышен цокот копыт, но затем и он растаял в тумане. Воцарилась глубокая тишина.

* * *

Вернувшись в замок Сент-Шели к гостеприимному маркизу, Грегуар, к счастью, не столкнулся с Тома, который везде искал шевалье, желая узнать подробности встречи, которую он помог им устроить. Сам маркиз д'Апше был в это время на прогулке в компании Мани, что, как ни странно, случалось все чаще. Мани рассказывал Грегуару, что пожилой маркиз во время этих тихих конных прогулок по заснеженным горам и долинам, вопреки обыкновению, не произносил ни слова.

Тома вернулся после полудня и сообщил Грегуару, что охота, устроенная Ботерном, увенчалась успехом и теперь королевский посланник с триумфом возвращается в Менд. Ему достаточно было всего лишь двух часов догони, чтобы убить Зверя. Молодой человек немного опередил высокомерного посыльного из лагеря Ботерна, который прибыл чуть позже и передал Грегуару указание командира ехать за ним, поскольку тот собирается «поговорить с ним построже». Когда вернулись маркиз и Мани, Грегуар попросил седлать его коня, а посыльный из лагеря, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, ждал его возле входа в замок, и вопрос, который Тома изначально хотел задать Грегуару, как-то позабылся.

Мани так и не слез с лошади, пустив ее за Грегуаром легкой рысью, а посыльный Ботерна радостно помчался вперед галопом. Перед гостиницей, где остановились интендант Лаффонт и королевский посланник, уже собралась разношерстная толпа, состоящая из местных жителей и охотников. Слабый ветерок веял над собравшимися здесь людьми, разнося слухи о том, как проходила эта выдающаяся охота и как благополучно она завершилась.

Грегуара повели по подземному коридору, такому длинному, что, казалось, ему нет конца. Через несколько минут он оказался в каком-то странном месте – не то подвале, не то пещере, – которое Ботерн выбрал для разговора с ним. На смуглом лице Мани, сопровождавшем его, отражалось легкое беспокойство. И дело было вовсе не в том недружелюбном выпаде, который допустил Фронсак в отношении двух членов лагеря королевского посланника, решивших помешать индейцу следовать за ним. Мани, кстати, ничем не выдал своего волнения – ни один мускул на его лице не дрогнул. Стражники остановились возле последней двери в конце коридора и, толкнув ее, впустили двух мужчин внутрь.

Их взору открылась просторная пещера с необработанными стенами, на самом верху которой находилась вентиляционная труба – через нее вытягивался дым от горящих на стенах факелов. От земли и стен поднимался затхлый запах сырости, смешиваясь с запахом спирта, лекарств и эфира, исходящим, очевидно, из множества сосудов и колб, выстроенных в ряд на полках многочисленных этажерок, которые были расставлены по всему периметру странного помещения. И еще они почувствовали запах крови и боли…

На столе, накрытый белой простыней с проступившими бурыми пятнами, лежал крупный волк. Его густая коричневая шерсть была забрызгана кровью.

Они подошли к мертвому животному, которого явно настигло несколько пуль, причем как минимум одна из них попала в голову, пробив череп. Мани положил руку на тело волка, туда, где находится сердце, а затем поднес ее к своему лицу, на котором отразилась бесконечная грусть, внезапно сменившаяся гневом.

– Идем, – твердо сказал Грегуар. Он сжал руку Мани и повел его назад, к двери, бросив на ходу двум охранникам: – Это животное – явно не Зверь. Мы уходим.

Не успел охранник открыть рот, чтобы ответить Грегуару, как на пороге появился сам Ботерн. С важным видом, словно он шел на торжественный прием, посланник ступал по соломе, утопая в ней по самые голенища сапог. Он жестом выпроводил охранников и, когда дверь за ними закрылась, произнес:

– Ну что, Фронсак? Разве я не говорил вам, что все уладится?

– Это не Зверь.

– Вы так думаете, друг мой? – проговорил Ботерн, натянуто улыбнувшись и округлив глаза в деланном изумлении.

– Что все это значит, мсье королевский посланник? – голос шевалье звучал довольно жестко. – Вы читали мои заметки, видели рисунки и, без сомнения, ознакомились со свидетельствами десятков людей – во всяком случае, я так предполагаю. Значит, вы прекрасно понимаете, что на этом столе лежит обычный волк – возможно более крупный волк, – но ведь это совсем другое. Кроме того, вы хорошо знаете, что челюсти Зверя, согласно многочисленным показаниям, по размерам в два раза больше челюстей этого самца.

Ботерн криво улыбнулся, и его лицо исказилось в недовольной гримасе. Кончиком пальца он убрал из уголка губ крошку, широким жестом обвел комнату и… приветливо улыбнулся.

– Значит, вам придется организовать все это, мсье натуралист…

Грегуар на несколько минут застыл в замешательстве. Осознавая услышанные им слова, он некоторое время стоял с открытым ртом и не мог вымолвить ни слова.

Фальшивое благодушие исчезло с лица посланника, и оно стало более суровым, как будто на поверхность вышло то, что действительно волновало этого человека. Глядя прямо в глаза шевалье, Ботерн сказал:

– Будьте проще, друг мой, и слушайте меня внимательно. Вам известно, что я должен привезти Зверя в Париж. В кратчайшие сроки. За это время я смог бы поймать, как вы понимаете, только такого животного, как этот волк. – Он помолчал и после паузы уверенно заявил: – Все очень просто, мсье натуралист. Вы мне сфабрикуете Зверя.

Грегуар посмотрел на индейца, стоявшего перед столом, на котором лежал волк. Мани, скрестив руки на груди, внимательно следил за беседой Грегуара и Ботерна. Его лицо, казалось, окаменело, когда он услышал последние слова посланника.

– И вы надеетесь убедить короля… – начал Грегуар.

– Ну конечно нет, Фронсак! – перебил его Ботерн. – У меня нет необходимости в чем-либо убеждать короля: я исполняю его волю! – Он не мигая уставился на шевалье, а затем добавил другим, более угрожающим тоном: – И вам придется делать то же самое, друг мой. Это будет мудро.

– Это угроза, Ботерн?

Посланник обвел взглядом сырые стены пещеры и вновь посмотрел на Грегуара.

– Ну что вы, друг мой, – приторно улыбаясь, вымолвил он. – Как я могу угрожать вам, если мы оба можем сгнить в этой пещере и никто никогда об этом не узнает? – Он улыбнулся еще шире и чуть ли не радостно продолжил: – Вы слишком разумны, чтобы возникла необходимость вам угрожать. Если вы исполните свой долг, а я уверен, что это ваш долг, король будет крайне признателен вам. А если нет, то… наоборот.

Грегуар выдержал его взгляд. Ошарашенный, бледный, он не мог поверить своим ушам. Ему казалось, что голос посланника звучит откуда-то издалека, и все, о чем он говорит, не имеет к нему, Грегуару де Фронсаку, никакого отношения.

– Я бы попросил вас принести сюда свои инструменты и прочие вещи, чтобы не вызывать лишних вопросов, – как ни в чем не бывало продолжал Ботерн. – Вы здесь найдете кожаный передник, а также некоторые инструменты. Резцы, пинцеты, нитки и иголки – все это Приготовлено. Ну, я не знаю, что еще… В общем, здесь почти все есть. А сейчас я должен вас покинуть, друг мой. Поймите и не обессудьте: меня ждут, чтобы отметить это событие. Я на вас рассчитываю, Фронсак.

В этот момент Ботерна позвали, и он вышел, закрыв за собой дверь, а Грегуар, все такой же неподвижный, просто смотрел, как захлопывается дверь, отзываясь многократным глухим эхом от массивных сырых стен пещеры. Затем он перевел взгляд на Мани. Индеец медленно закрыл глаза, затем открыл их снова. Мягко ступая по соломе, он сделал несколько шагов в сторону двери и, приблизившись к ней, потянул за ручку. Дверь не открывалась.

* * *

После нескольких часов непрерывной работы Грегуар, осторожно подняв вверх перепачканные в крови руки, подошел к двери. В отличие от первых двух раз, когда ему нужно было попросить необходимую вещь, он хотел дать знак, что работа закончена. К слабым запахам, витавшим в пещере, примешивались другие, более крепкие, поднимавшиеся из почти пустых колб, а также от внутренностей волка и барана, которые были помещены в урны, стоявшие под столом. Внутренности и кожа барана, а также специальные краски были использованы для метаморфозы, в результате которой серо-коричневую шерсть волка удалось превратить в мощную рыжую гриву для придания более устрашающего эффекта и провести черную полосу по хребту…

Ботерн прибыл незамедлительно, очевидно, со свежего воздуха, поскольку на его одежде виднелись влажные пятна. Сначала он состроил ужасную гримасу, скривившись от бьющих в нос запахов, и недовольно воскликнул:

– О Боже, Фронсак, как вы только выносите эту вонь?

Но уже через мгновение посланник позабыл и о запахе, и о том, что нужно прикрыть нос и рот. Он замер, не в силах оторвать глаз от набитого соломой Зверя, который стоял на всех четырех лапах. посреди стола, обнажив в оскале острые зубы. Наконец, придя в себя, Ботерн прошептал:

– Я даю вам слово, Фронсак, что на минуту я и сам в это поверил!

– Храните чучело в холодном месте и как можно скорее доставьте его в Париж, – ответил Грегуар. – Я сделал только предварительную работу.

– Королю этого будет достаточно, уверяю вас!

– Мсье, – произнес шевалье очень усталым, но твердым голосом, – знайте, что в случае необходимости я готов подтвердить его подлинность.

– Ну что вы, друг мой! – воскликнул посланник. – Какая может быть необходимость, когда король уже все решил? Мы выезжаем завтра, и вы возвращаетесь в Париж вместе с нами.

– Догадываюсь, что у меня нет выбора.

– Мой друг, – вкрадчиво произнес Ботерн, для которого этот разговор становился слишком откровенным, – выбор у вас есть: либо провести эту последнюю ночь в замке вашего гостеприимного маркиза, либо же присоединиться к моему экипажу, членом которого вы отныне являетесь. Этим вечером для нас будет открыт лучший бордель Менда… Вы, позвольте мне заметить, давно освоились там. Праздник обещает быть грандиозным!

Этой ночью, которая, как считал Грегуар, была его последней ночью, проведенной в Жеводане, победители Зверя развлекались в оклеенных красными обоями стенах «лучшего борделя Менда», пили за свое здоровье и обнимали красоток. И этой же ночью маленькая Сесиль, внезапно очнувшись, закричала страшным голосом. Разбудив пациентов больницы, девочка смогла успокоиться только на руках у Мани, который немедленно прибежал, как только ему сообщили о случившемся.

После своего возвращения из Менда Грегуар де Фронсак находился в отвратительном настроении и ни с кем не разговаривал после того, как он объявил об их с индейцем отъезде. Появившись в больнице, он разругался с отцом Жоржем, который начал кричать, вырывая девочку из рук Мани и называя его дьяволом (он обвинял могиканина в том, что тот напоил малышку какой-то настойкой из флакона, что висел у него на поясе, – он сам это видел!). В итоге все закончилось тем, что Грегуар вытолкал священника из церкви. Как ни странно, это не только не шокировало маркиза д'Апше, а наоборот, позабавило его. К тому же, когда кюре пришел снова, Грегуар взял его за грудки и, не дав произнести ни слова, заставил его подождать, пока девочка не успокоится, После этого громким и уверенным голосом Сесиль рассказала о том, что она увидела до того, как упала в пропасть. Там был не только Зверь, но и мужчина, стоявший позади него. Страшный, похожий на дьявола, он натравил на нее это животное с ужасными клыками.

Глава 13

Огромный серый волк был один.

Он не нашел своей стаи и даже не пытался искать ее. Но он вернулся на ту территорию, которую всегда считал своей с того самого дня, когда впервые открыл глаза и вдохнул лесные запахи, греясь у теплого бока своей матери. На этой земле он вырастил своих щенков, нашел себе волчицу, которая стала верной спутницей и матерью всех его детенышей. Сюда иногда приходили другие семьи, если, конечно, он не возражал против их присутствия. Когда появлялась чужая стая, он не только не прогонял ее, но и гостеприимно принимал у себя, отправляясь на совместную охоту.

Он посмотрел на последнее логово, которое выбрала волчица. Именно здесь родились его щенки, и здесь же однажды утром они почувствовали приближение дурно пахнущих убийц.

Холодные дни прошли, ветер больше не был пронзительно резким, от земли начали подниматься новые запахи, а по горам и склонам побежали стремительные ручьи. На высоких вершинах и там, куда еще не доставало солнце, до сих пор лежал снег, медленно сползая с побуревших склонов. Но в остальных местах он уже растаял, и обдуваемые свежим ветром деревья покрылись нежной листвой.

Огромный серый волк, на груди которого виднелся застарелый рубец, нанесенный ему не то клыком, не то когтем, ушел после полудня, хотя понимал, что возвращаться ему, возможно, придется уже ночью. Он брел по хорошо знакомой тропинке. Тогда шел дождь и затянутое сизыми тучами небо низко нависало над землей. А потом пошел снег; мороз заточил все вокруг в белоснежные оковы, лишив землю ее звуков и запахов. Когда волк прибыл на место, солнце уже садилось, отдавая земле свое прощальное сияние, которое, растворяясь в серых сумерках, резко очерчивало начавшие распускаться молодые листья.

Он ждал, освещаемый последними лучами, под чистым безоблачным небом, цвет которого плавно переходил из нежно-голубого в глубокий фиолетовый, с едва заметным сиреневым оттенком. Опустившийся на землю сумрак скрыл из виду гранитный крест, в двух шагах от которого сидел волк. Зверь насторожился.

Недвижимый, он терпеливо ждал их прибытия. Его уши стояли торчком, а пристальный взгляд был прикован к тропинке, вьющейся вдоль склона, который обрывался там, где проходила ухабистая дорога, похожая на шрам среди зарослей травы. Наконец он почувствовал, как земля задрожала от стука копыт, и услышал щелканье уздечек, но продолжал сидеть не шелохнувшись. В его глазах отражался огненный диск заходящего солнца.

Мани выехал вперед, за ним следовал шевалье, и, наконец, показался третий всадник, Тома д'Апше.

Они проделали долгий путь. Об этом свидетельствовала и тяжелая поступь лошадей, и мятая, пыльная одежда всадников. Плечи уставших мужчин были опущены, а на лицах застыло суровое выражение.

Если эти несколько месяцев никак не изменили Тома д'Апше и Мани, то Грегуар выглядел более мрачным, чем прежде. Черты лица шевалье стали более жесткими, скулы заострились, взгляд казался холодным и слишком пристальным, как будто он старался не пропустить даже мельчайших деталей, находящихся в его поле зрения.

Они вернулись.

Стоял весенний вечер. В деревне говорили, что именно благодаря маркизу Тома д'Апше Грегуар де Фронсак и его смуглолицый товарищ возвратились в Жеводан. И это было правдой, хотя Тома, несмотря на весь свой талант убеждения, не смог бы достигнуть цели, если бы не одно письмо.

Они вернулись сюда, чтобы начать войну и выиграть ее.

Мани остановился первым. Позади него замерли и два других всадника. Лошадь маркиза, почуяв волка, коротко фыркнула от неожиданности и немного подалась в сторону, вынудив Тома, который, впрочем, один из всей троицы испытывал некоторое неудобство при появлении волка начать успокаивать ее, похлопывая по шее. Его спутники оставались неподвижными, их серьезные лица были исполнены суровости, и молчание, воцарившееся между ними, – которое они разделяли также и с волком, – становилось почти невыносимым. Затем зверь поднялся, встряхнулся и, лениво развернувшись, спокойно удалился.

– Неужели он ждал нас? – спросил Грегуар, когда волк скрылся в густом подлеске.

Мани кивнул в знак согласия.

– Он нам поможет, – уверенно произнес он. – Именно поэтому он пришел сюда.

И они поехали дальше, а Тома д'Апше, открыв рот, так же беззвучно закрыл его, вспомнив слова Грегуара на набережной в порту Нант, где шевалье совсем уже собирался сесть на корабль. Он вспомнил, что сказал Грегуар по поводу письма, из-за которого он решил вернуться в Жеводан вместе с Мани, чтобы снова, уже в последний раз, провести эту охоту. Маркиз посмотрел на Мани, остро ощущавшего присутствие духов рядом с ними, и еще раз на Грегуара, который готов был подтвердить, что эти духи действительно существуют…

В этот весенний вечер Грегуар де Фронсак и его компаньон, индеец из Нового Света, вернулись. Назад, в горы их привели Тома д'Апше и письмо.

В нескольких лье от Сент-Шели тропа сворачивала в сторону – точнее, от нее ответвлялась едва различимая тропинка, которая вела на юг.

На этой развилке Грегуар покинул своих спутников. Проводив его взглядом, они направились в сторону Сент-Шели, и на этот раз Именно Тома шел первым.

* * *

Холодным пасмурным днем Грегуар де Фронсак покинул эти места в составе свиты Ботерна и в сопровождении нескольких драгунов, еще сновавших тут и там. Во главе колонны ехала карета, накрытая балдахином, под которым было закреплено чучело побежденного Зверя, и за время их пути в Париж огромное количество людей видели этот странный экипаж.

Однако к концу дня, того самого дня, когда официально было объявлено о смерти Зверя, этого монстра видели в окрестностях Малзье, где он загрыз мальчика, а затем напал на пастуха в Прюньере, растерзал ребенка в Лажо и девочку-пастушку в снегах Ла Флажеоля. Затем он обезглавил молодую девушку в Вашелери и убил двух детей в окрестностях Лорсьера. Зверь бродил в окрестностях Жеводана, свободно перемещаясь из одного конца в другой, и никто его уже не ловил. Единственную угрозу ему составляли охотники и вооруженные вилами и палками крестьяне. Теперь он убивал с удвоенной силой, несмотря на то, что посланник короля объявил Зверя мертвым, а его труп везли в Лувр, чтобы представить взору его величества Людовику.

Ни во «Французской газете», ни в «Авиньонском курьере» не упоминалось о несчастных жертвах, лишь один раз смерть детей списали на нападение бешеных собак. О Звере больше не было написано ни единого слова.

Монстр был мертв, поскольку такова была воля короля.

Грегуар вряд ли когда-нибудь смог бы забыть день презентации ужасного чучела королю. Как и ожидалось, Ботерн высказал ему особую благодарность за исследования и проделанную в ходе них работу, за сознательность и «роль, которую сыграл шевалье в решении этой проблемы».

Посреди огромного зала, отделанного белым мрамором и обставленного роскошной мебелью, на специально отведенной площадке, декорированной булыжниками находилось огромное количество чучел животных: волков и лисиц, диких кошек и прочих хищников. И конечно же, в центре этой выставки поместили Зверя, который словно был не в силах отвести стеклянные глаза от своего создателя-фальсификатора. В зале торжественно звучал голос Ботерна:

– Жеводанского Зверя больше не существует, и в этом заслуга человека, который так же смел и умен, как и скромен. Но все это стало возможным благодаря вашему величеству, сир, поскольку именно вы, обладая суверенным могуществом, облекли столь важное мероприятие в рамки неделимого и ни от чего не зависимого закона, подчиняющегося только требованиям правопорядка. Любой другой зверь не стоил бы таких усилий, но не этот монстр. И теперь, господа, он уничтожен. На самом деле мои заслуги в этом мероприятии не слишком велики. Именно благодаря вашему могуществу, ваше величество, стало возможным избавление нашей страны от ужасной напасти!

Буффон, его начальник, начал аплодировать, как и все, и Грегуар попросил объяснить, что означает этот маскарад. Он произнес это немного громче, чем следовало бы, и Буффон, бросив в сторону шевалье укоризненный взгляд, тихонько попросил его успокоиться. Он вежливо напомнил, как будто бы в этом была необходимость, что Ботерн просто исполнял приказ.

– Приказ? Чей приказ? – спросил Грегуар, но его голос потонул в шуме аплодисментов, которыми слушатели наградили Ботерна за его проникновенную речь.

– Мой приказ, – произнес человек, сидевший слева от него, и слегка поклонился.

Его звали Мерсье, он был советником короля по особо важным вопросам и отвечал за состояние внутренних дел в стране – так его представил Буффон, не забыв учтиво поклониться. Именно он, Мерсье, продолжал Буффон, подал идею отправить в Жеводан Антуана де Ботерна. И именно ему все были обязаны этой скорой победой над Зверем.

– Ваше внимание к деталям делает вам честь, Фронсак, – прошептал Мерсье, догоняя Грегуара, чтобы пройти рядом с ним несколько шагов. – Но речь идет о благополучии всего государства. Видите ли, над нашим королем смеются все, и этот смех слышен даже на берегах Англии.

И Мерсье показал ему небольшую книжицу в красной обложке, которую он, оглядываясь по сторонам, выудил из кармана. На ее обложке Грегуар успел прочитать название «Назидательная история о Звере», а также увидел несколько иллюстраций, на которых был изображен некий оборотень на мощных лапах, имеющий что-то общее с тем, что был на рисунках Грегуара. Мерсье искоса посматривал на иллюстрации, прикрыв их от посторонних взглядов рукавом.

– Вот, взгляните. Почитайте. У букинистов вы такого не найдете. Мы запретили эту книгу, потому что ее содержание подрывает авторитет короля. И если бы мы немного опоздали, кое-кого эта книга очень смутила бы. Ее содержание весьма необычно, и если ее размножить, то она вполне способна возыметь власть над умами.

– Значит, по-вашему, лучше лгать самим, чем позволять это делать другим?

– Фронсак… Ваш характер вполне соответствует тому, что мне о вас рассказывали. Но правда… лицо правды, Фронсак, иногда слишком густо покрыто белилами, чтобы на нем можно было что-либо разобрать. И чаще всего правильный путь – это наиболее простой путь. Этот Зверь был для нас большой проблемой. Но нет Зверя – нет и проблемы. Наверняка этот монстр продолжит убивать людей. Я даже уверен, что именно так и будет. Но если его, в конце концов, прикончит какой-нибудь неизвестный охотник, то никто ничего об этом не узнает. Вот вам наиболее простой путь, Фронсак.

Предложение, которое он потом сделал Грегуару, по всей видимости, тоже представляло собой одно из простых решений и было подписано лично королем, «до которого дошли слухи, что капитан Грегуар де Фронсак мечтает исследовать Африку». В записке говорилось, что шхуна отправляется в Сенегал через шесть месяцев и его величество приглашает шевалье принять участие в этом путешествии. В противном случае ему назначат компенсацию в десять тысяч луидоров. Он готов принять такие условия?

– Ну что, Фронсак, вы, конечно же, согласны?

Конечно же… Согласится ли он, если ему, конечно же, нельзя не согласиться?

В апреле, будучи в Нанте, Грегуар заметил, что порт пахнет уже по-другому, поглотив одни запахи и выплеснув из себя другие, пришедшие с океана и палуб кораблей, а потом смешав их с запахами городских улиц.

Именно тут, в порту, на палубе «Ла Карай» их встретил молодой маркиз д'Апше. Тома прискакал в Париж из Жеводана и, узнав о решении Грегуара, сразу отправился в Нант, хотя и был ужасно измотан. Несмотря на то что ему порой приходилось спать стоя, молодой человек был преисполнен решимости исправить катастрофическую ситуацию в родных местах. В глубине души он осознавал, что в первую очередь ему надо бы обратиться за помощью не к Грегуару, а к Мани. Разговаривая с шевалье и индейцем, он просил как от своего имени, так и от имени своего деда сделать хотя бы что-нибудь ради несчастных, охваченных ужасом деятелей провинции, где женщины и дети все чаще становились жертвами монстра.

Затем Тома вручил Грегуару письмо от Марианны, заверяя шевалье, что будто бы вначале напрочь забыл о его существовании. Улыбаясь, маркиз сказал, что именно ей первой пришла в голову эта идея и именно Марианна предложила Тома позвать шевалье, когда они стояли перед церковью в Менде после окончания пасхальной службы.

* * *

Всадник въехал в деревню с приближением ночи. Полы его расстегнутого кожаного плаща спадали вниз с обеих сторон седла, прикрывая шпоры на сапогах. На гнедом коне остались следы пота, и шкура животного поблескивала при каждом его движении. В свете ясного ночного неба четко проступали контуры резных крон недавно распустившихся деревьев, которые стояли вдоль дороги. Но независимо от того, находился ли он в тени или на него падал свет луны, лицо всадника бледным пятном выделялось на фоне темной фигуры, равно как и его глаза, мрачно смотревшие по сторонам.

Когда он проезжал мимо дворов, собаки лаяли каждый раз, как бы оповещая о прибытии чужака. Два черных сторожевых пса бросились к нему, обошли вокруг коня и начали яростно лаять, стоило ему приблизиться к одному из десяти или двенадцати домиков, из которых, собственно, и состояла деревня. Мужчина, открывший дверь домика, подошел к прыгающим вокруг коня псам и успокоил их, держа в руках заточенную палку. Затем он поприветствовал всадника. Из-под двери домика пробивался неровный желтоватый свет. Было слышно, как в стойлах мычат коровы, в загоне тревожно блеют овцы и продолжают лаять собаки. Всадник спросил, где находится дом Пьера и Жанны Рульер, и мужчина указал палкой на окраину деревни. Крестьянин пояснил, что если повернуть и немного проехать дальше, то сразу за земляным валом, возле зарослей орешника и неподалеку от небольшой буковой рощи, он найдет этот дом. Отсюда, сказал мужчина, его почти не видно, но, если следовать по указанному пути, ошибиться невозможно. «Последний домик в Гарефу», – несколько раз подряд повторил крестьянин, отмахиваясь драной шляпой от собак, которые не унимались и продолжали угрожающе рычать.

Всадник поблагодарил крестьянина и поехал вдоль деревни. Его сопровождал лай собак, которые начинали лаять громче, когда незнакомец проезжал мимо их подворья. Украдкой посматривая по сторонам, он видел, как короткие занавески на окнах осторожно отодвигались и на улицу просачивался желтоватый свет.

В это же время странное, похожее на тень существо спускалось с холма, скользя по сухой траве, прилегшей к земле, а потом стало пробираться за домами, словно призрак, который иногда казался большим, иногда коренастым и даже сгорбившимся. Оно производило не больше шума, чем шелестевший в ветвях ветер. Его тяжелое, мощное дыхание заглушалось шумом, доносившимся из домов, и, возможно, собаки лаяли скорее на неясного призрака, чуя его запах, а не на всадника, который спокойно продвигался по деревне. Кто знает, возможно, именно поэтому нервничал его конь, а отчаянный лай собак вовсе не пугал его.

Всадник обогнул холм, затем спустился со склона и уверено направился к дому, стоявшему на окраине деревни. Он не заметил, что следом за ним ползла неясная призрачная тень, извиваясь, как змея, и иногда замедляя ход, чтобы сравнять свою скорость со скоростью человеческого шага. Эта тень двигалась с кошачьей грациозностью, время от времени замирая на какой-то миг, проползая под стенами домов, огибая серые камни и издавая при этом любопытный скрежещущий звук.

Наконец она подошла к дому, и, когда распахнулась дверь, тень была от него всего в нескольких шагах. Из открывшейся двери хлынул свет, послышался детский плач, и в дверном проеме можно было увидеть женщину, сидевшую недалеко от порога. Она тут же вскочила, выбежала из дома и бросилась в объятия мужчины, спустившегося с коня. Мужчина и женщина стояли так довольно долго. В доме плакал ребенок, которого пытались убаюкать. Затем послышался приглушенный смех и счастливый возглас женщины, обнимавшей мужчину. Она быстро поцеловала его и отстранилась, потому что на пороге показался крестьянин, одетый в саржевую рубаху. Он вышел во двор, взял за поводья коня и повел его в хлев, находящийся в смежной с домом пристройке. Затем крестьянин снова подошел к двери, подождал, когда женщина и всадник войдут в дом, и закрыл за ними дверь.

В этом доме, судя по всему, не было собаки. Но псы из соседних дворов продолжали неистово лаять.

Призрак, скрывающийся в кустах неподалеку, от досады заскрежетал зубами.

Сто раз Грегуар представлял себе этот момент и всегда не только предвкушал радость от встречи с Марианной, но и боялся ее. На самом деле все вышло не так, как виделось ему в тревожных снах, – реальная встреча была куда более волнующей и нежной. Казалось, что эти долгие семь месяцев разлуки, словно по мановению волшебной палочки, исчезли, просто испарились. А все, что произошло с ним за это время, – его несчастья, хлопоты и душевные муки, – превратилось в неясное воспоминание, в отрывок кошмарного сна, который теперь воспринимался как нечто нереальное. И этой волшебной палочкой стало одно-единственное письмо, обладающее магической силой.

Марианна сияла от счастья, в ее глазах блестели слезы радости, и казалось, что она не верила в происходящее и боялась, что все это только иллюзия. Но девушка быстро отбросила сомнения, прогнала страх и, нежно улыбнувшись, положила руки на грудь Грегуара. На ней была простая одежда и обувь: неброское, скромное платье и мужские кавалерийские сапоги, свидетельствующие о том, что она находится здесь тайно, без сопровождения, и что в этом месте никто ничего про нее не знает. Все это он мог прочитать в ее глазах: и понимание опасности, которую ей удалось избежать, и жажду приключений, живущую в ее сердце.

В какой-то момент они вдруг вспомнили о том, в какой обстановке находятся. Это не был гостиничный номер, снятый за деньги, – они сидели возле очага очень скромного домика, стены которого были выложены из камня и дополнены деревянными перегородками. Вся роскошь этого жилища состояла в том, что в окнах его поблескивали мутные стекла, а пол был сбит из сосновых досок. Хозяева дома доброжелательно поглядывали на своих гостей и широко улыбались. Мужчина избегал смотреть глаза Грегуару, а женщина качала на руках сонного ребенка, прижимая его к своей большой, полной молока груди.

– Что ж, – произнесла Марианна немного напряженным голосом. – Это шевалье де Фронсак.

Хозяйка склонила голову, а ее муж быстрым движением снял с себя фетровую шляпу, под которой скрывалась лысина. Грегуар, приветствуя их, ответил поклоном.

– А это Жанна, – продолжала знакомить их Марианна, – моя кормилица. А это Пьер, ее супруг.

Жанна и Пьер снова поклонились. Затем наступило неловкое молчание, и все потупили взгляды. Оглянувшись на мужа, Жанна попросила его сходить за вином, и тот поспешил выполнить ее поручение. Они услышали, как открылась дверь и вновь раздался отдаленный лай собак, доносившийся из соседних дворов, отчего ребенок заплакал еще громче. Кормилица сказала, что это ужасно капризное дитя, и, помянув его родителей, добавила, что она не удивляется такому дурному характеру ребенка и что сейчас попытается уложить его спать, предварительно немного убаюкав. Жанна направилась в соседнюю комнату, держа на руках всхлипывающего малыша, и стала напевать колыбельную.

Выйдя во двор, мужчина поставил коня Грегуара рядом с лошадью Марианны и привязал его к балке, прикрепленной к стене. Когда он шел назад, его тень, склонившись вправо, упала на стену дома, потом поднялась до двери, ведущей в подвал, и исчезла, как только мужчина спустился вниз по каменным ступенькам. И когда он скрылся из виду, большой призрачный силуэт, в котором, казалось, сплотились признаки самых разных животных, вышел из высокой травы, сделал несколько нетвердых шагов в сторону освещенного луной двора и с невероятной ловкостью прыгнул на лестницу, что вела в подвал.

Грегуар вновь обнял. Марианну, и она, пожав ему руку с благодарностью улыбнулась кормилице.

– Меня отправила сюда моя мать, и это стало настоящим приключением: поездка к Жанне и Пьеру ни у кого в Сент-Альбане не вызвала подозрений.

– Вы об этом жалеете? – спросил Грегуар.

Девушка пожала плечами и смешно сморщила нос.

– Возможно, я догадывалась, что вы вернетесь, – . произнесла она.

– Через неделю я увезу вас в Париж.

– Зачем же ждать? – прошептала Марианна, и в ее глазах мелькнул озорной огонек.

– Я должен продолжить поиски, дорогая моя. Я дал слово Тома.

Девушка потерлась носом о шею Грегуара.

– А я думала, – тихо сказала она, – что вы вернулись за мной…

Не успела она договорить; как дом наполнился ужасным рычанием и криками боли, и трудно было сказать, принадлежат ли они животному или человеку. Услышав эти вопли, Марианна и Грегуар инстинктивно прильнули друг к другу. Из соседней комнаты выбежала смертельно бледная Жанна, прижимая к груди орущего ребенка.

Демонический рык доносился из-под пола; он словно перекатывался из одного места в другое, приподнимая пол и все время усиливаясь. Затем раздались мощные удары, отчего задрожали и запрыгали деревянные доски, разбиваемые в щепки невероятной силой, которую, казалось, копили долгие годы. Из-под земли била такая гигантская мощь, что весь дом от стен до потолка сотрясался от неистовых ударов.

Грегуар громко закричал. Он хотел привлечь внимание кормилицы, которая склонилась над дырой в полу, но потом решил не ждать и, резко вскочив, увлек за собой Марианну, схватил за шиворот Жанну и потащил обеих женщин в соседнюю комнату. Все происходило настолько быстро, что Грегуар едва ли заметил, как исказились от ужаса и страха их лица. Ошеломленный происходящим, он снова и снова кричал им, чтобы они спасались и прятались. Крик мужчины в подвале превратился в вой и вскоре оборвался глухими тяжелыми ударами, после чего последовал предсмертный хрип. Внезапно пол словно взорвался, как будто снизу его толкала ужасная сила. Доски разлетелись в разные стороны, и в комнату ворвался Зверь.

Огромный и бесформенный, с взъерошенной шерстью, напоминающей шипы, он был перепачкан кровью и какой-то непонятной жидкостью. В его открытой черной пасти белели острые клыки, а покрасневшие глаза горели яростью. Из горла монстра вырвался клокочущий рык, наполнивший всю комнату, и он бросился к людям.

Грегуар более не размышлял. Преодолев страх, сковавший его тело, когда раздалось первое рычание и начались невероятной силы толчки, он стал действовать. Правда, его действия были неосознанными. Он не мог сказать, как в его руках оказались вилы, стоящие возле очага, которых он ранее не замечал, как не обращал внимания и на прочую кухонную утварь. Но он просто схватил наугад то, До чего мог дотянуться, и, размахнувшись, воткнул зубья в спину монстра, так что задрожало древко. Грегуар явственно почувствовал отдачу, оттого что вилы уперлись в металл, и изумился, увидев вырвавшийся сноп искр. Он изо всех сил вновь замахнулся вилами и зажмурился ощущая смрадное дыхание Зверя. Когда он открыл глаза на него обрушился удар в грудь такой силы, что он отлетел назад и врезался в кухонный шкаф, загремев горшками. Оглушенный грохотом бьющейся посуды и обломками мебели, чувствуя острую боль в спине, Грегуар решил, что раздробил себе позвоночник.

В этот момент Зверь перевернулся и вскочил на лапы не обращая внимания на все еще торчащие в его спине вилы. Он увидел Марианну, которая стояла, прижавшись к двери, ведущей в соседнюю комнату, и направился к ней. Зверь остановился в шаге от нее, а затем бросился на девушку… Грегуар видел поднятые руки Марианны, которая пыталась защитить себя, и короткие когтистые лапы, медленно опустившиеся на нее… В расширенных глазах парализованной, скорчившейся от страха девушки вместе с ужасом читалось непонимание, а Зверь шумно дышал, приблизив к ней свою жуткую, с торчащими клыками морду… В этом таинственном существе были, казалось, собраны признаки множества животных, чтобы породить ужасного монстра. Марианна отвела от него взгляд и посмотрела на Грегуара полными страха глазами.

В его спине пульсировала острая боль, но шевалье встретил ее почти с радостью. Значит, он все еще мог шевелиться! Когда Грегуар выбирался из-под обломков шкафа, Зверь обернулся на шум и увидел, как он, поднявшись на ноги, потирал ушибленную спину. В тот же миг Зверь превратился в нечеткую массу, освещенную мерцающим, растворяющимся в дыму пламенем единственной свечи, которая каким-то чудом не погасла в этой суматохе.

Снова отчаянно залаяли собаки. В дверь заколотили, она распахнулась, и в дом ворвалась толпа крестьян, некоторые из которых подбежали к Грегуару, вооруженные вилами и обитыми железом палками. Они держали в руках факелы, и в ярком освещении стало видно, как они бегают по комнате, а собаки, рыча и неистово лая, путаются у них под ногами. Грегуар пришел в себя. Зверь напрягся, прыгнул в дыру, проломленную в полу, и с шумом исчез. Еще долго было слышно, как он, громыхая, бежит по улице. Затем наступила тишина, и можно было различить, как фыркают лошади, разбуженные внезапным нападением.

* * *

Зверь нырнул в заросли кустарника и понесся по высокой траве, не обращая внимания на раны, полученные во время схватки. Когда в ночной тишине послышался свист, он резко остановился, прислушиваясь и напрягая все мышцы. Ветер заколыхал шерсть его спутанной гривы. До сих пор раздавался собачий лай, и теперь ему вторили собаки из соседних дворов. Кто-то заулюлюкал. Затем свист повторился, и Зверь стал продвигаться вперед уже без колебаний. Выбравшись из зарослей вереска, он направился к поляне, через которую протекал ручей. Когда он перешел ручей, свист раздался уже возле самой опушки леса, и Зверь приблизился к черному силуэту, хорошо видному в свете луны. Лицо человека было скрыто за деревянной маской, покрытой лоскутами волчьей шкуры, и сама маска напоминала по форме волчью морду. Этот силуэт наверняка узнала бы маленькая девочка, которая видела его однажды ночью и очень огорчалась оттого, что ей никто не верит. Зверь улегся возле его ног. Человек склонился над ним и рукой, затянутой в перчатку, похлопал его по холке. Вынув из спины монстра торчащие вилы, мужчина внезапно ударил его и выругался. Зверь удивленно вскрикнул.

Глава 14

В конце апреля Зверя видели в Прюньере, где он оставил на земле кровавые следы, на следующий день – в Сервиретте, а днем позже – в Лорсьере, который находится от этих мест на расстоянии около десяти лье. Под стогом сена там нашли мальчика с разорванным горлом. Не прошло и суток, как Зверь задрал еще двух детей-пастушков из Марсийака, которым удалось спасти жизни своих коров, но не удалось спастись самим. Они отвлекли Зверя и не подпускали его к деревне до тех пор, пока люди с ближайшей фермы не пришли им на помощь. В конце месяца Зверь убил еще двух человек, на этот раз снова в Маржериде. Его жертвами стали дети, которые работали на соседних полях и на мельнице.

Парижские газеты, а также те, которые выходили в Лангедоке, не хотели видеть взаимосвязи между страшными событиями, происходившими так же часто, как и раньше. Эта весна была странной. Тепло пришло ненадолго, и жаркий воздух, предвещающий «адский» сезон, вскоре сменился порывами холодного ветра. Весна была изменчивой: она то наступала, то отступала, то вдруг ударяла морозами, а то внезапно разражалась ливнями, после которых по утрам текли ручьи. Она была полна беззаботных дней и тревожных вечеров. Однажды утром распустились почки, но деревья, казалось, осторожничали и не спешили покрываться листвой. То же самое можно было сказать о небе и земле, а также о настроении людей: все пребывало в состоянии между жарой и холодом, горячностью и ощущением безнадежности.

В газетах также не прозвучало ни слова о том, что произошло ночью в одном из домов в Гарефу, где жили Пьер и Жанна Рульер. Почему-то никто из репортеров не пожелал сообщить ни об этой ужасной смерти в винном подвале, куда хозяин спустился, чтобы налить кувшин вина, ни о самом Звере, который напал на человека в его собственном доме. И даже кюре из соседней деревни не сделал письменного заключения о страшном событии в Гарефу. Те же, кому пришлось давать какие-то показания, либо говорили об этом вполголоса, либо боязливо помалкивали, потому что молчать и делать вид, что ослеп, стало еще одним средством защиты для несчастных людей. Кроме того, многие жители деревни хранили молчание по просьбе шевалье, который приехал на тайную встречу с дочерью графа де Моранжьяс…

Однако иногда слухи просачивались, распространяясь повсюду, подобно микробам, и разрастаясь, словно сорная трава.

Болтали, что Зверь якобы ждал возвращения Грегуара де Фронсака. Ходила также молва, что шевалье со своим спутником из Нового Света однажды должны были встретиться со Зверем в смертельной схватке. В схватке, из которой живым выйдет только победитель.

Много странных сплетен появилось о Звере, шевалье и его смуглолицем товарище накануне их приезда в Жеводан. Говорили, что Зверь подготовил возвращение этих мужчин путем какой-то магии, в то время как они собирались отправиться в Африку. Этот монстр не дал шевалье ни минуты на передышку, ожидая его появления в злосчастном доме кормилицы, где тот нашел Марианну Де Моранжьяс, ради которой (более чем ради Зверя) он вернулся. Сплетничали, что Зверь будто бы выследил шевалье, поскольку знал, что тот обязательно приедет, и рассчитывал, что напасть на него в крестьянском домишке будет легче, чем если бы Фронсак находился в стенах замка маркиза д'Апше, у которого он снова собирался гостить.

Многие были уверены, что Зверь знал о возвращении шевалье.

Однако, как ни странно, среди слухов, которые, гуляя по окрестностям Жеводана, достигали многих ушей, входя в дверь и вылетая в окно, а потом мгновенно распространяясь среди любителей поболтать, как будто их разносил в неясном свете луны резвый ветер, имя Марианны не упоминалось. И те, в ком могли зародиться какие-либо подозрения, что шевалье и дочь графа теперь вместе, не видели ее в обществе Грегуара де Фронсака, так как они больше не встречались. Происходило ли это по ее воле или вынужденно, но люди, встречавшие шевалье, не видели Марианну, и, более того, никто не видел ее в замке отца. Ходили слухи, что девушка поехала в Лангонь к своему отцу, который там лечился, по и в этом городе ее также никто не встречал. Поэтому стали болтать, что она уехала в какое-то другое место, но, когда граф вернулся с отдыха без дочери, тут же появилось новое объяснение: Марианна, якобы «для собственной безопасности», переехала в какое-то отдаленное место, но, когда речь шла о «безопасности», не уточнялось, кого или чего ей стоило опасаться.

Грегуар де Фронсак ни разу не посетил замок Моранжьяс в Сент-Альбане, поскольку был занят совсем другими делами.

И об этом тоже ходили слухи, как будто местным сплетникам была интересна только эта тема. Говорили, что в окрестностях деревни, расположенной на склоне горы» шевалье и стокбриджский индеец в сопровождении соплеменников, а с ними и Тома д'Апше готовят ответный удар.

Об этом можно было услышать везде. Даже когда разговор шел совсем о другом, кто-нибудь полушепотом вспоминал, что готовится ответный удар.

Местные жители были абсолютно уверены, что война со Зверем неизбежна, вот только осталось выбрать время и место.

В последующие дни шевалье и его товарищи с полудня до вечера упражнялись в тире во дворе замка, используя в качестве мишеней тыквы, каждый раз отбирая размером поменьше. Они насаживали их на колья, и те разлетались на кусочки, если выстрел был удачный. Они никого не обязывали заряжать и чистить свое оружие, не полагаясь даже на слугу-оружейника, и занимались этим только самостоятельно. Несколько раз к ним присоединялся старый маркиз, вернее, смотрел на их упражнения с некоторого расстояния, но сам ни разу не участвовал в стрельбе по мишеням. Мани тоже не принимал в этом участия.

Однажды утром какой-то крестьянин увидел неподалеку от замка огромного серого волка. Мужчина сказал, что волк, который прекрасно видел и слышал человека, даже не взглянул на него и спокойно пошел в другую сторону. Казалось, что серый кого-то или что-то ждет и все его внимание было обращено на замок. На крестьянина, который на своем веку повидал немало волков, этот самец не произвел никакого особого впечатления, разве что удивил своим настойчивым ожиданием.

Тем временем в Ливерете Зверь убил девушку в день ее двадцатилетия.

Оказалось также, что в подвале своего замка Тома что-то обнаружил, но не хотел говорить о своем открытии и долго это «что-то» приводил в порядок, с таинственным видом поясняя, что речь идет о «неуязвимом оружии».

Мани бродил по лесу или отправлялся туда на лошади если она могла пройти. Покидая замок, он снимал с себя «эту французскую, одежду» (которая, впрочем, состояла только из мундира английского гренадера), демонстрируя татуировки, украшавшие верхнюю часть его тела, и оставался в набедренной повязке, на которой висел зачехленный топорик под названием «томагавк», что не всегда удавалось выговорить старому маркизу д'Апше. На индейце было что-то вроде высоких кожаных сапог, подбитых оленьим мехом, защищавших его ноги до самых бедер.

Мани не вдавался в подробности, рассказывая о своих прогулках. И когда Тома, который не осмеливался расспрашивать индейца, поинтересовался об этом у Грегуара, тот коротко ответил;

– Мани говорит с деревьями и волками.

Больше он не проронил ни слова, и Тома, вконец растерявшись, остался стоять с открытым ртом и поднятым заряженным пистолетом, из которого он только что выстрелил по тыкве и промахнулся. Затем он положил оружие на планшет.

– Пусть это будет нашим с Мани секретом. Как и у тебя, маркиз, у меня есть свой секрет.

– Мой секрет?

– Твое неуязвимое оружие…

– Ох! Ну что ж, я с радостью обменяю свой секрет на твой.

– Пусть тогда это будет секрет Мани, и только, – парировал Грегуар.

И его взгляд, в котором до этого мелькнула озорная искорка, внезапно стал жестким – таким же, как и в гот день, когда Зверь напал на него в доме кормилицы.

– To есть получается, что деревья и волки рассказывают ему о Звере?

Он задал свой вопрос так спокойно, как будто речь шла об очевидном факте. Но Грегуар, понимая, что эта мысль могла прийти в голову Тома только вследствие длительного общения с индейцем, ответил:

– Я верю Мани. И я не сомневаюсь, что если он просто послушает деревья и побеседует с волками, то у него будет больше шансов найти Зверя, чем у нас с тобой и целой армии охотников, вместе взятых. Это его… сфера. Я же охочусь на человека.

«…охочусь на человека», – повторил про себя молодой маркиз и переспросил:

– Человека?

Грегуар на минуту задумался, какой пистолет выбрать. Затем, положив руку на один из них, пояснил:

– Зверь – это просто инструмент. Как один из этих пистолетов… Просто другой вид оружия, но оно находится в руках мерзавцев. Главная тайна Зверя – это его известность. И я думаю, что хозяин монстра заранее все устроил так, чтобы о Звере говорили. Все дело в том, чтобы сеять страх и хаос.

Сунув руку в карман, Грегуар достал маленькую книжку в потертой красной обложке, немного порванную, оттого что книгу, видимо, часто перечитывали. Помедлив, он произнес:

– Во всем королевстве эта книга продается даже лучше, чем хлеб. Анонимный автор высказывает мысль, что зверя натравливают на людей с единственной целью – наказать короля за его попустительство по отношению к философам. А я, в свою очередь, могу сказать: у Зверя есть хозяин, и именно до него я и хочу добраться.

Быстро схватив пистолет, он развернулся и, практически не целясь, выстрелил: тыква разлетелась на куски.

В мае возле Ликона Зверь снова убил ребенка. Мальчик защищал свой сад от грачей, вооружившись какой-то тряпкой, которой он размахивал, отгоняя птиц. Вечером того же дня в Шаланей монстр убил еще одного малыша протащив его несколько лье по гористой местности, а затем выпотрошил его тело и съел внутренности. В не скольких шагах от этого места нашли рубашку несчастного мальчика, почти совсем целую и чистую…

В этот вечер Мани вернулся из леса и заявил, что ему уже все известно.

Деревья и волки поведали ему обо всем и даже показали тропы, по которым чаще всего ходит Зверь. Они научили его, как выследить это чудовище.

На рассвете следующего дня со двора замка маркиза д'Апше выехал довольно странный экипаж. Его сопровождал смуглый полуголый человек, тело которого было покрыто татуировками, а волосы заплетены в тонкие косы и украшены перьями американского орла. Экипаж был загружен не только оружием и инструментами, но и тащил за собой лошадь, увешанную кладью с самыми невероятными вещами, среди которых находилось и «неуязвимое оружие» Тома.

* * *

Когда лай усиливался, эхо от него отскакивало от одной стены огромного зала к другой. Толпа людей, колышущаяся в полумраке, разбавленном светом от коптящих факелов, была охвачена неистовой яростью.

Крики трех десятков человек сливались в оглушительный рев. Пьяницы и обжоры, обнажившие свои зубы в одинаково исступленном оскале, собрались в этом зале, среди разорванных манекенов, предназначенных для боев и дрессировки, и взирали на арену, где на специальных стойках висели веревки, собачьи поводки и ошейники. В мерцающем свете это вытянутое помещение с выложенными из камня стенами и высоким, в два человеческих роста, потолком было похоже на тюрьму. Четыре мастифа, возбужденные нетерпеливым криком разгоряченных людей, рычали, задыхаясь, и изо всех сил рвались с цепей, вкрученных в стены и протянутых крест-накрест по диагонали. Собаки пытались наброситься друг на друга и падали на спину или на бок, а затем вновь быстро вскакивали. На зацементированной части одной из стен была закреплена огромная решетка. Свет пламени отражался на прутьях, на оружии, развешанном на стенах, на железных когтях, которыми, словно дикари, трясли некоторые из представителей этой банды.

В помощниках также значились несколько пастухов и крестьян – людей, живущих в горах, которых легко можно было узнать по сдержанным жестам и отрешенным, будто окаменевшим, лицам. Некоторые из них, возможно, выпив слишком много вина, ушли в себя, другие же смотрели на представление с участием собак с неодобрением. Среди них находился и Жан Шастель, который с суровым видом опирался на палку, спрятав глаза под широкими полями шляпы, надвинутой на лоб. Его взгляд, устремленный на крупных ночных бабочек, свидетельствовал о равнодушии к собачьим боям и бьющимся в истерике зрителям. Время от времени Шастель начинал беспокойно искать глазами свою дочь. Он переводил взгляд с одной женщины на другую, в первую очередь обращая внимание на простолюдинок с распущенными волосами. Все они, как и многие мужчины, с нетерпением ожидали, когда же поднимется решетка.

Но пока решетка стояла на месте.

Внезапно из глубины клетки раздался четкий громкий голос, обладатель которого потребовал тишины и спокойствия, повторив свою просьбу несколько раз. Затем он принялся стучать по прутьям решетки, и шум постепенно стих, не считая нескольких возгласов и пьяного смешка. Невидимый в темноте мужчина приказал, чтобы на собак-убийц надели намордники, увели их с арены и поместили в клетки.

Когда присутствующим сообщили, что сегодня ночью не будет боев, но зато предстоит настоящая охота, снова послышались крики, но тон их был уже другим.

Чтобы успокоить собак, пришлось бросить им куски мяса, причем некоторые из этих кусков были не чем иным, как трупами других собак, которые выходили на арену раньше и потерпели поражение.

Люди постепенно покидали зал, за исключением псарей, которые ждали, когда они смогут снять цепи, сдерживающие собак-убийц, и увести животных в их клетки, дав команду голосом. Когда за псарями закрылись железные двери, решетка стала медленно подниматься и из темноты появился Зверь. Спрыгнув с арены, он бросился в зал и исчез за единственной открытой дверью.

Вслед за ним из клетки вышел человек в маске волка и поклонился.

* * *

Они прибыли поздно утром и работали без отдыха, делая то, что должны были делать, пока не заметили, что вечер превратился в смутный отголосок дня.

Луна окрашивала невероятной белизной облака, проплывающие время от времени по небу, и дрожащую листву на деревьях. Лунное сияние разливалось по земле, освещая резные листья папоротника, корни деревьев и троих мужчин, сидящих у костра. Посреди небольшой площадки, расчищенной от травы, тлели угли, и, когда налетал легкий порыв ветра, дым от костра клонился немного вправо, постепенно растворяясь в воздухе. Мани пояснил, что огонь не отпугнет Зверя, а скорее наоборот, приведет к ним, когда его погонят волки. Сказав это, он подбросил в костер сухих веток.

Тома подождал, пока разгорится пламя, и поставил на камни у края костра котелок с водой, предназначенной для чая. Сжав губы и как бы собираясь с силами, маркиз д'Апше устало произнес:

– Значит, его пригонят сюда волки.

По его тону невозможно было понять, говорит ли он это утвердительно, будучи уверенный в том, что так и будет, или же скрывает иронию и сомнение…

Грегуар отвел взгляд от костра и пристально посмотрел на молодого человека, на его потное лицо, блестевшее в отблесках костра. Мани, не поднимая головы, продолжал палкой шевелить дрова, чтобы ветки и поленья легли в нужном порядке. Судя по всему, он прекрасно понял смысл замечания Тома. Выдержав паузу, Мани тихо заговорил на безупречном французском языке:

– Однажды, когда мир только-только появился, Создатель, не в силах уследить за всеми предметами и существами, решил послать на землю волка, чтобы тот обежал ее всю. В первый раз волк обежал землю так быстро, что не успел толком ничего разглядеть, и Создатель повторил свою просьбу. Во второй раз волк обежал землю за год, но опять же не справился с задачей, и тогда Создатель послал его в третий раз. Но волк не вернулся: земля стала слишком большой для него, а на его пути встречалось так много разных вещей, что он до сих пор в поисках. Создатель все еще ждет возвращения волка. Однако теперь, через много поколений, многие волки забыли, зачем они находятся здесь, на земле. Они стали жить вместе со всеми животными и нашли среди них тех, кто мог бы заменить их и передать Создателю послание, а также извиниться за то, что они не справились с заданием. Среди всех животных волки выбрали человека: по их мнению, люди были наиболее достойны, чтобы предстать перед Создателем. Вот тогда волки и научились превращаться в людей, но, идя по этой дороге, они вскоре поняли, что это плохой путь. Они увидели, что у людей есть не только хорошее, свойственное волкам, но и много зла. Они узнали, сколько слабых людей произошло от волков. И тогда волки решили оберегать людей до тех пор, пока те не смогут наконец передать их донесение Создателю, рассказать Ему их историю и остудить Его гнев. Поэтому волки стали тенью людей.

Мани замолк. Его голос затих среди лесных шорохов, шума ветра, потрескивания дров в костре и бульканья воды в котелке.

Но уже через пару минут индеец поднял голову и, прикрыв глаза, насторожился. Грегуар и сам напряг слух еще до того, как Мани закончил рассказывать свою историю, и теперь медленно, с предельной осторожностью поднялся и стал вслушиваться в различные шорохи.

– Некоторые люди знают об этом. И эти люди – волки, – тихо прокомментировал шевалье историю, поведанную индейцем.

Внезапно донесся крик. Он прозвучал два раза, а затем повторился в глубине леса. Неподготовленный человек вряд ли услышал бы его. Затем раздался ответный крик, уже с южной стороны и намного ближе.

Мани по-кошачьи, абсолютно беззвучно, поднялся на ноги. Свет луны на мгновение отразился в лезвии томагавка, который висел у него на поясе.

Затем вскочил Тома. Мужчины быстро переглянулись.

Легкий шепот – скорее тень шепота или дыхание, которое напоминало дуновение ветра, – пробежал по листьям, и они странно, беззвучно задрожали, как будто бы это колебание было вызвано тем, что вдруг заволновалась и изменила свое направление сила притяжения. Было слышно, как к ним приближается глухой топот. Десятки лап взрыхляли почву, столетиями обогащавшуюся в этом лесу. Завывая и рыча, волки вели вперед свою жертву, точь-в-точь как об этом говорил Мани: будто бы животные и деревья сговорились между собой.

Это была охота на одну жертву, но те, кто ее выслеживал, за ней не гнался…

Внезапно совсем близко раздалось рычание, и от его звука у Тома кровь застыла в жилах. Этот волк не являлся частью стаи, что дружно мчалась по ночному лесу. Он стоял на тропе один, и его рык был адресован не волкам.

Грегуар быстро поднял с земли два пистолета крупного калибра, которые он по очереди взвел, а затем подбадривающим взглядом посмотрел на Тома. Маркиз был бледен, но его глаза светились решимостью. Он наклонился к большому предмету, завернутому в холстину, и извлек внушительных размеров арбалет. При виде этой штуковины Грегуар не смог сдержать улыбки и проговорил, покачав головой:

– Знаешь, я ожидал чего-то в этом роде…

Но Тома с такой ловкостью стал обращаться с оружием, что снисходительная улыбка на лице шевалье исчезла, уступив место заинтересованности. Маркиз натянул тетиву с помощью железного рычага и прочно закрепил ее на крючках пускового механизма. В ложу, в которой был устроен продольный желоб, он вставил короткую железную стрелу.

– Семейное наследие, – прошептал он Грегуару, с изумлением наблюдавшему за ловкими действиями молодого человека.

В этот момент поляна осветилась ярким сиянием луны. Кусты неподалеку от их костра с треском раздвинулись, и из них показалось страшное существо. Мани в тот же миг вскочил, направившись в его сторону. За Зверем следовало до двух десятков волков. Они прекратили свой гон и теперь, ломая сухую поросль, подпрыгивали на месте, повизгивая и рыча.

Индеец начал что-то напевать в ответ на крики волков. Угрожающе размахивая томагавком перед самой мордой Зверя, он что-то говорил как на своем языке, так и на волчьем. Зверь смотрел на него и в то же время оглядывался по сторонам, как будто изучал место, где его явно ждали. На какую-то долю секунды он замешкался, очевидно осознав, что попал в ловушку, и принял решение бежать. Это было заметно по нервному движению его шеи, увенчанной пышной гривой. Из-за суматохи, тотчас же возникшей в стае волков, которые оставались за его спиной, он окончательно убедился в необходимости побега. Поднявшись на мощные лапы, Зверь открыл пасть, полную острых, как стальные лезвия, зубов. Его глаза налились кровью, а из пасти потекла слюна. Он напряг мускулы и подскочил, сразу став огромным, но Мани как ни в чем не бывало продолжал его дразнить.

Грегуар выстрелил в Зверя из двух пистолетов сразу, а через секунду Тома обрушил на него всю мощь своего старинного «неуязвимого оружия»…

Из двух пуль, выпущенных Грегуаром, ни одна не настигла Зверя и, что еще обиднее, даже не нанесла ему никакого вреда, лишь слегка оцарапав тело и вырвав из него клок шерсти. В ответ на выстрелы он только подпрыгнул, как будто хотел поймать в воздухе что-то невидимое. Выстрел Тома, напротив, тяжело ударил его в бок. Монстр взвыл от боли, кинулся на индейца, и оба покатились по мокрой земле.

Грегуар закричал так, что сразу же осип. Он бросил пистолеты, не успев их перезарядить, и схватил другие, взводя курок на бегу. Краем глаза он увидел, как Тома перезаряжает свое «семейное наследие», вставляя новую стрелу, и успел разглядеть во мраке живого и невредимого Мани, сидевшего на корточках меж освещенных стволов деревьев.

В глубине рва показалась фигура человека, который яростно взмахнул двумя руками, сжатыми в кулак. Зверь снова резко вскочил на лапы, но тут же скорчился от боли. Обнаружив в разорванном боку торчавшую арбалетную стрелу, он громко взвыл. Казалось, у него не только был вырван клок шерсти, но и отслоился кусок кожи. Под этой странной кожей, висевшей лохмотьями, они увидели только одну маленькую каплю крови и исцарапанную поверхность металла, по виду похожую на железную кирасу. Когда Зверь заметил Грегуара, который, подняв пистолеты вверх, подбежал к краю канавы, а затем и Тома, направившего на него арбалет, он зарычал, открыв ужасную пасть, блестевшую целым рядом острых железных зубов и ослепительно белых клыков, очень внушительных размеров. В этот момент Тома выстрелил, и Зверь, не мешкая ни секунды, прыгнул на него.

Грегуар громко вскрикнул и снова выстрелил сразу из двух пистолетов. Он был уверен, что по крайней мере одна из пуль достигла своей цели, поскольку услышал глухой звук, с которым она ударилась о грудь Зверя.

У Тома не было времени, чтобы снова прицелиться и выстрелить. Сообразив, что бояться следует именно этого оружия, Зверь, отодвинув деревянный приклад, сомкнул челюсти на его руке, сжимающей арбалет. Арбалет выпал из рук Тома и покатился по земле, причем удар о землю не оказал никакого воздействия на спусковой крючок и плечи арбалетной дуги, и потому Зверь, не разжимая зубов, побежал в сторону от поляны, потянув за собой Тома. Тело маркиза волочилось по земле, хотя он изо всех сил пытался найти опору ногами. Зверь пересек поляну, по дороге раскидав горящие угли костра и не обращая внимания на удары Тома, который бил его свободной рукой. Чудом вывернувшись, молодой человек подхватил пистолет и попытался выстрелить в Зверя, но, к несчастью, эта рука тоже была ранена, и оружие выпало у него из рук.

В это время Грегуар отбросил в сторону вторую пару пистолетов и кинулся к арбалету, упавшему к его ногам. Он вставил стрелу, поднял тяжелый рычаг, на ходу прицелился и нажал на спусковой крючок, стараясь не задеть Тома и следя, чтобы отдачей арбалет не выбило у него из рук. Мани же в этот момент выпрыгнул из рва и приблизился к ним. Стрела попала Зверю в шею, и они снова услышали скрежет металла. Он зарычал и повалился на землю, выпустив руку Тома, который быстро пополз начал. Зверь поднялся и, снова падая и кувыркаясь, побежал к нему. Однако, увидев Мани, он изменил направление и рванулся к индейцу. И тогда Мани отточенным мощным движением бросил в него свой томагавк. Крутясь в воздухе с легким шумом, оружие полетело в сторону Зверя и, попав ему прямо в голову, отскочило в сторону. Вновь раздался скрежещущий звук, и Зверь остановился, съежившись.

– Уходи. Тома! – закричал Грегуар.

Этот крик привел Зверя в некоторое замешательство. Ловко перевернувшись, Тома оказался возле баррикады из веток. Грегуар прыгнул в сторону ближайшего дерева, где в траве был спрятан большой нож. В это же время Мани пригнулся, затаившись возле толстых корней дерева, и схватил свой топорик. По знаку они одновременно ударили по натянутым среди корней веревкам, на которых было закреплено лезвие. Обе веревки, развязавшись, повисли на ветвях, как змеи, и Зверь смотрел, как они качаются у него над головой, не замечая, что другие веревки тоже упали вниз, освобождая концы двух бревен. Эти бревна были закреплены между двумя соснами, растущими по бокам поляны, и, когда веревки развязались, на Зверя посыпались горячие угли, иглы и комья земли. И после этого довольно сильного удара он вскочил на лапы, как огромный кот, которого застали врасплох. Но это было еще не все. Через мгновение Зверь получил мощный удар двух поленьев и упал на землю. Он неподвижно лежал, окруженный внезапно наступившей после суматохи тишиной, которая была сродни абсолютной пустоте. И в этой тишине не было слышно рычания и воя волков, присутствие которых вдруг показалось какой-то галлюцинацией. Зверь лежал на земле до тех пор, пока в мертвом безмолвии, повисшем среди ночи, вдруг не послышался свист, уже знакомый Грегуару по опыту его первой встречи с монстром. Словно по команде Зверь поднялся.

– Он сейчас уйдет! – закричал Грегуар.

Но, как ни странно, его крик не возымел никакого воздействия ни на Тома, ни на самого шевалье. Они просто застыли на месте, наблюдая, как Зверь приблизился к ним. Когда он прошел мимо них, оба почувствовали зловонный запах, исходящий от него.

Грегуар увидел, как Мани кинулся за зверем вдогонку. Шевалье звал его, выкрикивал его имя, но могиканин не слушал товарища. Или не хотел слышать. Он решил довести до конца то, что должен был сделать ради людей, отомстив за них, и ради волков, чтобы снять с них вину.

* * *

В сотне шагов от поляны, когда еще было слышно, как Грегуар зовет его и эти крики отдавались эхом между стволов деревьев, теряясь и растворяясь в воздухе, к Мани присоединился серый волк, которому индеец сказал несколько слов на языке могикан или, может быть, волков. Огромный серый волк бежал на расстоянии не более десяти шагов от человека. Делая широкие ровные прыжки, он вел Мани по следам Зверя, которые были четко видны на примятой траве и изломанных им кустах. Если же таких следов не находилось, то могиканин приостанавливался, пропуская волка вперед, а сам шел за ним, преодолевая горные выступы и перелески. Эта гонка продолжалась до тех пор, пока Мани не перестал чувствовать свои мышцы и не сбил ноги. Наконец они оказались у входа в грот (или, возможно, в тоннель), в котором скрылся Зверь.

Глава 15

Тома был бледен как смерть. Он скривился и покачал головой, глядя на Грегуара, лежавшего на земле рядом с ним.

– Это сущий дьявол! Хуже дьявола, если он невредимым ушел от всего этого… Хуже дьявола! – несколько раз повторил маркиз.

– Мани им займется, – устало сказал Грегуар. – Покажи мне свою руку…

Тома взвыл от боли, когда Грегуар попытался отделить присохшие к ране обрывки рукава рубашки. Молодой человек был серьезно ранен в область предплечья. Его локоть не сгибался – вполне возможно, что плечо было повреждено, когда Зверь тянул Тома за собой. Кроме вывиха у него была сломана ключица.

– Нужно об этом позаботиться, – сказал Грегуар. – Мы вернемся в замок и…

– Только не это! – закричал Тома.

Он был так взволнован и так отчаянно жестикулировал, что полученные в схватке раны стали еще сильнее кровоточить. Нельзя бросать Мани, настаивал Тома и добавлял, что теперь у него появились личные счеты со Зверем, которого ни в коем случае нельзя оставлять в живых. Грегуар, не слушая возбужденного донельзя молодого человека, стал накладывать повязку, используя лоскуты от сорочки и палку для наложения шины. Чтобы подвязать его руку к плечу, шевалье отодрал лоскут от собственной рубашки. Когда с перевязкой было покончено, они вдруг почувствовали, что в лесу наступила тишина. Но при этом и Грегуар, и Тома ощущали себя частью этой тишины, и оттого, что они были людьми и в их жилах текла кровь, им внезапно стало невыносимо тяжело. Они так и не поняли действия этой невероятной алхимии и просто ждали.

Они ждали возвращения Мани.

Мужчины подняли с земли пистолеты и зарядили их, а потом под руководством Тома привели в порядок арбалет. Кровь на перевязанной руке маркиза выделялась черным пятном, которое постепенно увеличивалось. В бледном сиянии луны, высветившей каждую щербинку в узоре на коре деревьев, они подошли к краю поляны и заглянули в ров, пытаясь понять, как Зверю удалось оттуда выскочить. В полном молчании они обошли поляну, недоумевая, каким образом он избежал ужасных ударов перекрещенных массивных бревен. На одном из них они обнаружили следы крови и кусок шкуры… на которой кровью была запачкана только шерсть, но не сама кожа. Сев на бревно, которое прогнулось под их весом, они продолжали ждать. Время от времени Грегуар поглядывал на своего спутника, подбадривая его кивком головы.

В лесу все так же царила тишина.

Вдруг они услышали шорох. Затем еще один. Из зарослей кустарника на них не мигая смотрели блестящие глаза.

Волки, исчезнувшие после бегства Зверя и ухода Мани, вернулись. Их было около десятка. Они тоже ждали. И когда Грегуар поднялся и подошел к двум ближайшим из них, они даже не пошевелились. В их взгляде не было никакой агрессии – наоборот, в глазах светилось какое-то собачье добродушие, как это бывает, когда собака куда-то вас тянет, пытаясь что-то показать.

– Я иду. – Тома встал еще до того, как Грегуар успел вымолвить хоть слово.

Маркиз потянулся за арбалетом, взял его в руки, проверил, сохранился ли на нем крючок, за который он крепил его к седлу…

Они привели на поляну лошадь Мани, расстреножили и отпустили ее, чтобы она по своему желанию либо ждала их тут, либо вернулась в замок.

И когда они ушли с поляны, волки – их было семеро – сбились в стаю и повели мужчин по дороге, по которой еще недавно бежал Зверь, а за ним гнался Мани в сопровождении крупного серого волка.

* * *

Мани бежал легко, бесшумно ступая по земле. Если заросли кустарника позволяли передвигаться во весь рост, то он развивал довольно большую скорость. Порой ему приходилось пробираться по узкому коридору, выдолбленному в скале, и тогда, согнувшись в три погибели, он с предельной осторожностью протискивался между острыми каменными выступами, чтобы не пораниться. От земли поднимался запах сырости и гнили, смешиваясь с еще более неприятными запахами тухлого мяса. Сама земля в тех местах, где не было гниющих остатков, была покрыта слоем грязи, изрытой мощными когтями. То тут, то там попадались клочья шерсти, очевидно упавшие с боков Зверя, который неоднократно ходил по этому тоннелю. Судя по всему, последний раз он прошел здесь всего несколькими минутами ранее.

Подмечая все эти детали, Мани шел но тоннелю так же быстро, как если бы он видел Зверя воочию. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он оставил компанию серого волка, и теперь продвигался то на четвереньках, то чуть пригнувшись в абсолютной темноте. Мани из последних сил напрягал мускулы, когда наконец увидел в глубине тоннеля желтоватый свет, который вызвал у него тревогу. Запах тоже стал другим. Не таким резким.

По приглушенному, едва различимому шуму Мани понял, что он у цели. Затем шум стих, и Мани услышал хриплое ворчание, уже знакомое ему. Немного поколебавшись, он решил, что не ошибся и наверняка эти звуки принадлежат кровожадному чудовищу.

Коридор вел в широкий зал, стены которого были выложены крупным камнем, взятым из грота. Из потолка выходили многочисленные вентиляционные трубы, к которым тянулось пламя горящих факелов.

Некоторое время Мани оставался неподвижным, замерев на выходе из тоннеля и с любопытством осматривая незнакомое место. Он старался запомнить все, что предстало перед его глазами: арену в центре зала, заставленную манекенами для боя, решетку, увенчанную пиками, железные палки, доспехи, намордники… В другом конце зала он увидел несколько дверей – закрытую и три полуоткрытые, – что вели в отдельные коридоры, каждый из которых, вероятно, либо начинался в этом зале, либо кончался здесь, а далее шли ступени наверх. Сосредоточившись, Мани обращал внимание на любые звуки, доносившиеся до него: приглушенный собачий лай, вой, который слышался из проема справа, шум открываемых и закрываемых решеток, голоса и далекий смех людей, вероятно проходивших по ближайшему коридору, – и шел далее по ступеням.

А на арене происходило самое главное: какой-то человек в большой бесформенной шляпе толкал перед собой хромающего Зверя, который мурчал, словно огромный кот. Мужчина успокаивал его, перебирая взлохмаченную рыжую шерсть, пока тот не зашел в одну из стоявших на краю арены клеток. Арбалетная стрела, до сих пор торчавшая из его спины, глухо царапнула по металлическим прутьям клетки. Мужчина, поглаживающий Зверя, оказался не кем иным, как отцом немой девушки, которую они встретили в лесу в первый день своего приезда в Жеводан. Мани видел, что он разговаривал со Зверем, как с ягненком, подталкивая его к клетке и закрывая за ним дверь.

Индеец вышел из тоннеля. Он медленно потянулся, распрямляя затекшие от долгого сидения мышцы, и приблизился к круглой яме, чтобы внимательно рассмотреть ее и понять, для чего она предназначена.

Когда за его спиной появились люди, он понял это еще до того, как услышал или увидел их. Он замер, а потом, резко обернувшись, посмотрел на них. Двух мужчин он узнал сразу. Они стояли впереди остальных, обнажив в широкой улыбке гнилые зубы, и со смешанным чувством восторга и неверия в происходящее сжимали в руках обитые железом палки. Эти двое были готовы напасть в любую секунду. За ними стояли человек десять точно таких же, как и они, головорезов.

Мани крепко сжал в руке томагавк.

* * *

Они медленно шли вперед, стараясь запомнить, какие места были более проходимыми для лошадей, а где животные вообще не могли идти, и значит, их следовало избегать. Затем они снова высматривали волков, которые вели их и для которых, впрочем, путь был не намного легче, чем для лошадей. Молодой маркиз сжал зубы. Уже несколько раз Грегуар предлагал ему вернуться назад, пока он не упал с лошади и не потерял сознание. В конце концов, когда прозвучало очередное предложение повернуть домой, Тома разразился гневной тирадой.

– Ну что ж, если мне суждено упасть, я упаду. И вот тогда ты, к собственной радости, сможешь от меня отделаться и ехать в одиночестве.

В его словах, произнесенных сквозь зубы, звучала неприкрытая ирония.

Они поехали дальше.

Лошадь Мани, которую вел за поводья Грегуар, послушно шла за ними.

Волки бежали вперед, мелькая, словно серебряные тени, во мраке ночи и находясь где-то между реальностью и каким-то другим, неведомым миром. Казалось, они шли по коридору, разделяющему две сферы мироздания. Покидая невидимы«! мир теней и устремляясь в реальный мир осязаемых предметов, волки выполняли роль проводников для следующих за ними всадников. Порой звери внезапно исчезали из виду, а когда людям казалось, что они совсем покинули их, так же внезапно появлялись. Волки бежали в десяти шагах впереди, никогда не сокращая расстояние. Иногда один из них отставал, чтобы подождать всадников, и, удостоверившись, что те не потерялись, снова догонял стаю.

Их было, как и прежде, около десятка.

Грегуар третий раз предложил маркизу вернуться. Волки снова исчезли, а перед всадниками открылся зияющий чернотой обрыв, склоны которого были покрыты узловатыми корнями деревьев и сухой травой. Вместо ответа Тома, тяжело дыша, с мертвенно-бледным, покрытым испариной лицом, пришпорил лошадь и погнал ее прямо с крутого склона. Через некоторое время он вернулся наверх и, придерживая лошадь, радостно проговорил:

– Волки здесь. Их голоса доносятся из рощи.

Внизу, на дне обрыва, волки ждали их, усевшись в ряд вдоль выступающих из земли корней старой сосны.

* * *

у него не было никакой возможности нырнуть обратно в тоннель, выходивший из стены зала, и Мани мгновенно осознал это. Он понял, что единственный его шанс – бежать в направлении, противоположном входу в тоннель, по которому он сюда пришел, внутрь крепости, или что там собой представляло это здание, поскольку каменный коридор, предназначенный для Зверя, наверняка не был единственным ходом в помещение.

Индеец попятился в сторону ямы. Казалось, что с каждой секундой его противников становилось все больше. Быстро оглянувшись, Мани прикинул, какое расстояние отделяет его от ямы, и подумал, что лучше всего – это прыгнуть на арену, пересечь ее и убежать с другой стороны. Об этом, наверное, подумали и двое из банты, которые набросились на него, подняв свои железные крючья, до того как индеец успел прыгнуть, и издали звук, напоминающий воинственный гортанный крик. Но Мани и не пытался убежать – наоборот, он кинулся им навстречу, и удар его томагавка мгновенно заставил замолчать одного из нападающих. Из вспоротого живота брызнула кровь и вывалились внутренности, запачкав пол. Следующий удар топора, на котором болтались кишки нападавшего, пришелся по локтю второго человека, сжимавшего в руке железный крюк. Его рука изогнулась под невозможным углом, все еще сжимая крюк, и мужчина недоуменно смотрел, как она висит лишь на коже, и не понимал, что же произошло. Затем он закричал, и в эту же секунду томагавк Мани оборвал его крик, разрубив ему голову от затылка до подбородка. Злобный взгляд мужчины погас. Появившаяся на его лице темная полоса вдруг взорвалась кровью. Оба нападающие упади друг на друга, как будто пытались поддержать один другого а затем рухнули на землю в кровавое месиво.

Не мешкая ни секунды, Мани продолжил свою атаку высоко подпрыгнув над головами окруживших его людей, – так, как он это делал во время предыдущей схватки, и те, кто уже видел боевые приемы индейца, были вынуждены не только об этом вспомнить, но и ощутить на себе их действие. Мани выбросил ноги вперед и точно ударил в подбородок двух мужчин, державших в руках крючья. Раздался громкий щелкающий звук, похожий на взрыв петарды, они рухнули на землю. Мягко опустившись на ноги, Мани размахнулся томагавком в сторону Психа, но тот увернулся от удара, подавшись назад и потянув за собой еще нескольких человек, которые завалились на спину. Впрочем, быстро вскочив на ноги, бледный как полотно Псих больше не смеялся. Женщина, одетая в лохмотья, выпустила из рук крюк, который был привязан веревкой к ее поясу, и, согнувшись пополам, вырвала прямо на арену. В коридорах, выходящих в зал, послышался жуткий лай и рычание. Вскоре лай стал доноситься изо всех коридоров; собаки рычали за закрытыми дверями, едва не снося стены.

И тогда Мани сделал то, что от него ожидали с самого начала боя: он несколько раз взмахнул перед собой томагавком, развернулся и бросился в сторону арены. Ему удалось избежать удара одного из «ополченцев», который напал на него, выскочив слева, но Мани перехватил его руку и ударил в ответ по ноге так, что тот рухнул на землю, истекая кровью и вопя от боли. В колышущемся свете коптящих факелов Мани метался по залу, пока ему не удалось прорваться к открытым дверям первого коридора, вдоль стен которого стояли клетки, придвинутые вплотную друг к другу. В них неистово рыча, бесновались огромные собаки. Казалось, что гнев собак был направлен не на убегающего индейца, покрытого татуировками и раздетого до пояса, а на его преследователей, которых собаки явно знали (и это действительно было так). Одного из одетых в лохмотья «ополченцев», который пробежал слишком близко от клетки, задели две когтистые лапы, просунувшиеся из-за прутьев.

Из противоположного конца коридора вдруг появилась еще одна группа вооруженных людей, и Мани был вынужден развернуться, оказавшись лицом к лицу со своими первыми преследователями. Псих снова усмехался, потрясая крюком, который он держал в одной руке, а в другой сжимая заряженный пистолет. Впрочем, он не рисковал использовать пистолет, находясь в толпе своих дружков. Длинная железная палка, к которой было приделано лезвие, ударила Мани в бок, разорвав кожу и проникнув ему под ребро. Индеец схватил палку и, разворачивая ее по кривой, ударил между ног того, кто имел неосторожность все еще держать ее в руках. Затем он нанес противнику удар в спину и вернулся в прежнее положение, уже держа в одной руке томагавк, а в другой – палку. Палкой Мани ударил того, с кем он уже имел случай биться раньше. Но Блондин увернулся от удара, и лезвие топора пришлось по мужчине, стоявшему за его спиной, разрубив «ополченца» от плеча до бедра. Затем Мани стал наносить удары без разбору: «ополченцы» падали на землю, крича и истекая кровью, а он все бил и бил, коротко выдыхая при каждом ударе. Его глаза были жесткими и черными, как камни. Наконец ему удалось проложить себе дорогу и выйти из коридора с клетками. Ступая по еще теплым телам недавних соперников в продолжающейся схватке, среди бешеного лая собак, ненавистных взглядов и перекошенных злобой лиц, Мани, остерегался внезапных движений, каждое из которых могло нести смерть.

Одно из тел поверженных противников шевельнулось. Слабая и худая, одетая в какое-то тряпье женщина приподнялась, чтобы занести крюк. Мани узнал этот блуждающий взгляд и в нерешительности остановился. Она застыла тоже. Они оба замерли с поднятыми руками: девушка – держа крюк, индеец – сжимая томагавк. Глаза Болтушки, переполненные ненавистью, вдруг посветлели. Это чувство, как отголосок далекого прошлого, было гораздо сильнее ее. Оно было направлено не столько против индейца, сколько против нее самой, а может быть, и против всего мира, но она этого не знала. В глазах Мани появился немой вопрос.

Этого минутного замешательства было достаточно: за спиной индейца громом прозвучал выстрел.

Пуля проделала круглое отверстие прямо под лопаткой, напротив сердца. И он уже не почувствовал, как из его рта вырвалась струйка крови, когда вторая пуля, выпущенная Психом, прострелила ему живот. Кровь брызнула Болтушке в лицо, и она замычала от отвращения и удивления. Зажмурившись, она не увидела, как рука Мани дернулась в ее сторону, и томагавк по самую рукоятку вошел ей в сердце. Мани оперся на Болтушку, которая тут же рухнула на землю, и повернулся, чтобы посмотреть, кто же выстрелил ему в спину. Сквозь пелену крови и неровного света факелов он рассмотрел черный силуэт человека в ужасной маске, изображающей зверя с раскрытой алой пастью.

– Нет, – твердо произнес он.

* * *

Большой серый волк ждал появления людей. Он слышал их голоса, когда они были еще далеко от него, где-то под землей, слышал, как они приглушенно смеются. Он чувствовал запах факелов, прежде чем увидел их свет, который усиливался, как будто что-то ползло по норе, стремясь вырваться из пещеры на воздух. Затем он увидел перепачканных кровью мужчин, которые тащили на себе труп индейца. Они бросили его в овраг, предварительно раскачав тело убитого. Эти люди смеялись, наблюдая, как тело индейца скатилось по склону, поросшему травой, а затем снова удалились в пещеру. Наступила тишина.

Серый волк ждал.

Огромный волк, поседевший за свою длинную жизнь, умел ждать.

Вскоре он покинул свой наблюдательный пост и, осторожно ступая, спустился в овраг. В нескольких шагах от индейца, лежащего на спине среди травы, зверь остановился. Застыл. Ветер подул немного сильнее, на какой-то миг листва затрепетала, и среди этого легкого шороха послышался волчий вой.

В открытых глазах Мани, которые, казалось, смотрели на россыпь звезд в черном небе, отражался лунный свет. Под высокими, яркими, недостижимыми звездами лежал человек, а рядом с ним волк. И вдруг на губах человека промелькнула улыбка, или, может быть, это ночная тень так легла на его лицо…

* * *

Они уже шли из последних сил, постоянно задавая себе вопрос, что случилось с индейцем. Внезапно из излома горы на противоположной стороне склона до них донесся волчий вой. Волки, бежавшие впереди, а также некоторые из тех, что находились чуть поодаль, откликнулись давая знать о своем местоположении. Ночь словно покачнулась. Стая исчезла, будто ее поглотила земля, а в следующую минуту Грегуар заметил большого серого волка, который когда-то встретил их в горах возле каменного креста, чтобы пожелать им удачи, – так говорил про него Мани. Порыв прохладного ветра унес усталость шевалье.

– Держись, Тома! – бодро воскликнул он. – Уже недалеко осталось.

И тогда серый волк отвел их к гроту, к бездыханному телу Мани.

В гнетущем молчании Грегуар де Фронсак рухнул на колени, как дерево, подрубленное на корню. Казалось, его поразила молния, опустошив сердце, и теперь все краски мира исчезли для него.

Позже, гораздо позже, под застывшим, словно стоячая вода, взглядом Тома д'Апше, на ветру, который ерошил его волосы, эта пустота, образовавшаяся в сердце Грегуара, до краев наполнится гневом. Но сейчас глаза шевалье были такими же потухшими и безжизненными, как и у Тома. Внешне невыносимо спокойный, он взял тело Мани на руки, не проронив ни слова, и прижал к себе чуть сильнее, чем было необходимо, чтобы просто поднять его с земли. Потом он положил его на седло лошади, привязал веревкой от седельной кобуры и, передав поводья Тома, глухо произнес:

– Отвези его. Возвращайся в замок. Дай мне арбалет.

Удивительно, но на этот раз молодой человек не стал протестовать. Он не сказал ни слова. А Грегуар даже не спросил его, сможет ли он, серьезно раненный, один вернуться в Сент-Шели, – это было, как и все остальное, что они сделали и еще намеревались сделать, совершенно очевидным. Тома взял поводья и протянул Грегуару арбалет.

Серый волк все это время держался на расстоянии: там, где вздымалась земля, покрытая вереском и пыреем, образуя «порог» грота. А затем направился к зарослям. Он немного колебался, куда именно ему идти, и переводил взгляд с одного на другого – с негодующего мужчины, стоящего на ногах, на мертвого человека на лошади. Наконец он решил следовать за маркизом и его печальным экипажем. И когда волк принял это решение, из зарослей вышли другие волки стаи и плотным кольцом, держась на некотором расстоянии от своего вожака, окружили Тома, которому нечего было опасаться в такой компании.

* * *

Грегуар потянул поводья, и лошадь перескочила через бревно, лежащее на их пути. Гнев и ярость одолевали шевалье; он был полностью истощен, чувствуя, как силы постепенно покидают его. Ему нужно было немедленно и решительно действовать, пока он еще мог осуществить хоть что-нибудь.

Он вытащил из седельной кобуры два пистолета и заставил себя успокоиться, несколько раз глубоко вдохнув и прикрыв глаза. Но, как он ни старался отвлечься, перед ним стояло лицо Мани с широко раскрытыми глазами, которые не мигая смотрели в звездное небо. Понимая, что ему не стоит попусту растрачивать силы, Грегуар схватил арбалет и направился в сторону грота.

Что это была за пещера? И почему именно в ней нашел свою смерть Мани? Кто застрелил его из пистолета и нанес ему многочисленные порезы? Что за дьяволы скрывались в этом подземелье? Грегуара одолевали смутные догадки, и он никак не мог от них отделаться.

Запах гнили ударил ему в ноздри, когда он вошел в темный коридор, ведущий куда-то вглубь. В обступившей его тьме Грегуар понял, что это скорее не грот, а тоннель, проложенный в скале руками человека. Наверняка именно он приведет его туда, где скрывается Зверь, на которого они охотились сегодня ночью. Возможно, решил Грегуар, таких тоннелей несколько. После этой странной прогулки с волками шевалье не вполне понимал, где именно он сейчас находится. К тому же у него не было времени поинтересоваться об этом у Тома, но он предполагал, что оказался где-то под землями герцога де Монкана. В голове Фронсака мелькнула мысль об охотничьем павильоне с подземными лабиринтами, пещерами, приспособленными для стрельбы, склепами, где лежали туши добытых животных, псарнями… Кто владел всем этим, чтобы пользоваться потайными ходами?

Пройдя несколько шагов, Грегуар обнаружил, что арбалет, а также снаряжение к нему мешают ему передвигаться. Он вытянул стрелу, вставленную в желоб арбалета, чтобы случайно не нажать на крючок и не выстрелить, и положил ее в заплечную сумку.

У него болели ноги и затекла спина, он тяжело дышал, но гнев, не утихая, гнал его вперед, подхлестывая, словно наркотик, проникший в кровь. Вскоре Грегуар был там, куда, как ему показалось, при других обстоятельствах он ни за что не добрался бы в полной темноте за такое короткое время. Вдалеке желтел тусклый свет, и он продолжал идти вперед, но теперь медленно и осторожно, выверяя каждый шаг. Тьма постепенно рассеивалась. Когда Грегуар заглянул за поворот тоннеля, он увидел, что свет исходит из широкого зала. Шевалье едва сдержался, чтобы не броситься навстречу свету – настолько он устал. Но, прислушавшись и не уловив ни единого звука, он продолжил свой путь.

Это был тот же зал, в котором Мани появился на свою беду за несколько часов до прихода Фронсака. Сейчас здесь было пусто.

Воздух, наполненный коптящим дымом факелов и свечей, запахами гнили и сырости, казался невыносимо смрадным. Помещение, на взгляд Грегуара, было величественным, но слишком мрачным. Арена и ее открытая периферическая галерея, от которой ответвлялись коридоры, огромные каменные колоннады, уставленные манекенами для боев, – все это заставляло человека чувствовать себя неуютно, но в то же время не производило торжественного впечатления. В следующее мгновение у Грегуара возникло удивительное ощущение, будто бы ему уже приходилось здесь бывать, но, поскольку шевалье был одержим только одной целью, он не хотел растрачивать последние силы и внимание на то, чтобы просто рассматривать это помещение. Неприятный запах усилился. Присмотревшись, он вдруг заметил на земле следы, свидетельствующие о кровавом побоище, которое произошло здесь совсем недавно. Бурые пятна крови вели по одному из открытых коридоров в мрачное подземелье.

Тишина царила и в следующем зале, прерываемая только потрескиванием факелов да журчанием воды, которая струйкой стекала с потолка. Никаких других звуков он не услышал.

Грегуар направился к открытой двери, заметив, что к ней ведут кровавые следы, и оказался в коридоре. На первый взгляд, он был примерно шесть футов в ширину и столько же в высоту и освещался пламенем закрепленных на стенах свечей, которые уже почти догорели. Пол в коридоре был выложен так же, как и на арене: из тонких деревянных досок, сбитых друг с другом и установленных на небольшой высоте от земли, и казался вполне прочным и устойчивым, но Грегуар ступал по нему с предельной осторожностью. Он старался ставить ногу одновременно на две доски, чтобы скрип под его весом был минимальным. Этот деревянный настил простирался примерно на шесть туаз.[10]

Там, где доски были плохо скреплены друг с другом, пробивался неровный свет и из-под них доносился какой-то звук. По всей видимости, внизу кто-то был. Грегуар замер, прислушиваясь.

Может, этот звук ни что иное, как легкий свист воздуха, колеблющегося от горящих факелов?

Грегуар наступил на одну из досок, и та поднялась, скользнув на соседнюю. Шевалье сдвинул их в сторону и, приглядевшись, понял, что доски были закреплены на железных прутьях, протянувшихся почти по всей длине коридора и покрывающих всю его ширину. Он понял, что это прутья огромной клетки, стоявшей этажом ниже, а то место, где сейчас был он, – вход в клетку. Одновременно шевалье заметил в тусклом свете рубленые куски красного мяса, брошенные на пол клетки, и с ужасом осознал, что это мясо представляет собой разрубленное пополам на уровне груди тело мужчины, у которого была разбита голова и сломана рука.

Он не видел, как появился Зверь.

Монстр вышел из той части клетки, которая была скрыта под досками, коротко и мерзко зарычал, и от его мощного удара посыпался настил пола, а стены задрожали. Одной лапой он стал царапать решетку, а другой бил по настилу так, что доски полетели прямо в клетку. Сердце Грегуара бешено заколотилось, он отпрянул и упал. Поднявшись на ватных ногах, он был не в силах отвести глаз от огромных лап, мелькающих между прутьями, и от острых металлических когтей, которые, казалось, росли у Зверя прямо из-под длинной шерсти на кончиках лап (на самом деле они были закреплены с помощью ремней, невидимых из-за большой скорости его движений).

Зверь зарычал еще громче, разъярившись в схватке с прутьями клетки, и раздраженно заскрежетал зубами. Еще одна деревяшка, выбитая из настила, подлетела вверх и приземлилась возле Грегуара. Он отпрянул назад, и в этот же миг прямо у него под ногами выпала еще одна планка. На морде, покрытой жесткой рыжей шерстью, пылали обезумевшие от злобы глаза и сверкали оскаленные зубы. Грегуар видел, как пасть Зверя, в которой в странном порядке густо росли зубы, открылась и сомкнулась на железном пруте решетки, и раздался скрежет металла. Именно сейчас ему удалось хорошо разглядеть морду Зверя – внушительную, черную, с широкими ноздрями, из которых текли сопли, морщинистую, похожую на морду огромной обезьяны. Грегуар подался назад, понимая, что бежать по коридору, по трясущемуся настилу с отскакивающими досками, слишком рискованно. В этом случае ему пришлось бы передвигаться прямо по потолку клетки, сквозь прутья которой то и дело просовывались когтистые лапы.

Однако пробраться на другой конец коридора было необходимо, и Грегуар, держа в руках арбалет, перепрыгивая с доски на доску, которые Зверь тут же выбивая у него из-под ног, сделал это. Он бежал не задумываясь действуя наудачу. И ему повезло: он ни разу не упал на прутья клетки и даже не споткнулся. Зверю, который гнался за ним понизу, так и не удалось зацепить человека своими острыми когтями. Зверь зарычал от бессилия и ярости, а Грегуар, издав победный возглас, спрыгнул с деревянного настила и приземлился на вымощенный плиткой пол арены.

Грегуар не слышал, как в него выстрелили из пистолета в тот самый момент, когда он с торжествующим криком вырвался из коридора. Но пуля просвистела прямо возле его уха, врезавшись в стену, и от каменной поверхности откололся кусок. Грегуар направился было в центр этого мрачного помещения, но резко остановился и ударился плечом о стену. И только в следующее мгновение он обнаружил, что сидит на корточках, сжимая в руке пистолет, который он быстрым движением вынул из сумки. Он увидел трех или четырех «ополченцев», которые, по всей видимости, слышали его крик и подняли тревогу. Он узнал их сразу по кожаной одежде, рваным рубашкам и сапогам с подвернутыми голенищами. «Ополченцы» появились из дыма, наполнившего помещение после выстрела, и теперь приближались к шевалье по уцелевшим доскам нас шла. Грегуар выстрелил наугад и, опуская пистолет, отметил для себя, что голову одного из «ополченцев», находившегося в десяти шагах от него, залило кровью. Затем он выстрелил из другого пистолета, и еще один человек, скорее всего смертельно раненный, упал животом на прутья клетки. Грегуар отчетливо видел, как его тело трясется и переворачивается между решетками под аккомпанемент злобного урчания. В Грегуара выстрелили еще раз, но пуля врезалась в какой-то предмет за его спиной, и шевалье, быстро поднявшись, бросился к соседней двери, за которой находилась винтовая лестница из влажного камня, ведущая наверх.

Он тяжело дышал, сердце бешено колотилось в груди, в горле пересохло. Лестница привела его к двери, которая, к счастью, оказалась незапертой. За ней следовал еще один коридор, очень темный, едва освещенный догорающими факелами. Увидев многочисленные ответвления, Грегуар решил повернуть налево. Звук его шагов гулко отдавался в пустоте; он едва мог дышать. Поднимаясь по очередному пролету в пять или шесть ступенек, Грегуар неожиданно для себя обнаружил, что находится у входа в небольшое помещение. Сквозь зарешеченные окна комнаты виднелось звездное небо, подернутое сизоватой дымкой приближающегося рассвета.

Стены были оклеены малиновыми обоями, а на обветшалых панелях висели рога оленя, косули, лани и другие трофеи вроде чучела барсука и кабана. В комнате было почти темно; ее освещали отблески пламени в догоравшем камине, который занимал почти всю стену, да несколько свечей на столе, воткнутых в горлышки бутылок. Грегуару понадобилось несколько секунд, чтобы рассмотреть убранство комнаты и заметить тела на этом столе, а также на двух соседних. Он увидел не только трупы, но и того, кто за ними присматривал.

Жан Шастель услышал, как кто-то вошел, и, без сомнения, узнал шевалье еще до того, как тот заметил, что на столах лежат трупы. Отец Болтушки увидел, как пламя свечи отражается на стволе пистолета, и замер. Он не шевелился до тех пор, пока Грегуар не узнал в нем отца немой девушки, которая лежала среди мертвецов, аккуратно накрытая простыней с проступившими красными пятнами. Грегуар чуть было не выстрелил в Шастеля, нацелив на него одновременно арбалет, который держал в левой руке, и пистолет, который сжимал в правой. Шастель, следивший за ним с лихорадочным блеском в глазах, глухо проговорил:

– Уходите, быстро! Я не хочу причинять вам вреда. Идите туда, откуда пришли, шевалье!

– Кто убил Мани? – перебил его Грегуар.

– Идите, шевалье, откуда пришли, – повторил Шастель. – Мне ничего не известно. Я только знаю, что индеец убил мою дочь и этих людей. Больше ничего.

Внезапно позади Грегуара раздался щелчок. Он развернулся и в тот же миг почувствовал, как выстрел обжег ему затылок, но пуля не вылетела из ствола пистолета. Он выскочил в коридор и помчался вниз по ступенькам. Отовсюду слышался приглушенный топот ног: люди выбегали в коридор, поднимались по лестнице, спешили к арене. Он толкнул первую дверь слева, готовый стрелять в любого, кто мог за ней затаиться, вбежал в комнату и закрыл за собой дверь. Некоторое время он стоял, прислонившись к стене, и слушал бешеный стук собственного сердца, пока наконец не понял, что здесь никого нет. Увидев висевший на цепочке крючок, он запер дверь.

Когда шаги приблизились, Грегуар услышал чей-то голос, отдающий невнятные приказы. Вскоре шум стих.

Это была тесная комната с высоким потолком, чуть вытянутая в длину. Судя по всему, в ней не было других дверей, кроме той, в которую вошел Грегуар. Тусклый свет начинавшегося дня пробивался сквозь закопченное стекло единственного окна, расположенного слишком высоко. Скорее всего оно и служило отдушиной в этой очень загроможденной комнате.

Грегуар поставил пистолет на предохранитель и положил оружие в сумку. Сжимая и разжимая кулак, он размял пальцы, потом взял свечу, которая догорала в небольшой чашечке, и зажег от нее угольный светильник и четыре свечи в подсвечнике.

При довольно ярком свете, в пять свечей, и он смог разглядеть убранство этой комнаты, как бы выступившее из тени во всех своих подробностях. На полках одной из этажерок Грегуар увидел огромное количество флаконов, баночек и бутылочек, наполненных разноцветными жидкостями. Повсюду стояли африканские статуэтки, висели маски, дротики, стрелы и кинжалы, многочисленные распятия. На другой этажерке он заметил внушительную стопку маленьких книжечек в красной обложке, а под ними – приличных размеров печатный пресс, небрежно прикрытый покрывалом.

Грегуар взял в руки одну из книг и понял, что это именно та книга.

Кроме экземпляров в красной обложке здесь были книги по анатомии человека и животных, учебники по сравнительной анатомии, много фривольной литературы… Его внимание привлекла длинная сабля, закрепленная на стене на бархатной подложке, а рядом с ней – свиток с молитвой. На деревянных крючках висели монашеские сутаны и мундир лейтенанта Королевских морских сил… И снова маски, но уже не африканские, деревянные или соломенные, а сделанные из какого-то мягкого материала, возможно из папье-маше, с выступающими клыками, красными пастями, напоминающие волчьи морды.

А еще пистолеты на специальной подставке.

Некоторое время Грегуар, почти не дыша, растерянно смотрел на оружие. Его рука, в которой он держал подсвечник, задрожала. Поставив его на стол, он взял первый пистолет и понюхал дуло, затем проделал то же самое с другим. Было очевидно, что из пистолетов недавно стреляли и еще не успели прочистить их. Он положил оружие на место.

Вновь протянув руку за подсвечником, Грегуар увидел что он представляет собой засушенную человеческую кисть, между пальцами которой стояло четыре свечи. Он все еще рассматривал комнату, когда за его спиной внезапно раздался скрип. Грегуар, подскочив от неожиданности, схватил пистолет, взвел курок и прицелился как раз в тот момент, когда дверь, невидимая за обоями, открылась и в проеме появился охранник в форме жандарма.

Выпучив глаза, охранник начал кричать и, выхватив висевший у него на поясе пистолет, выстрелил. Из разбитых флаконов на пол потекла жидкость красного и черного цвета. Рядом с комнатой послышались чьи-то крики. Грегуар сделал ответный выстрел и попал в охранника, который, покачнувшись, упал на спину поперек прохода, потянув за собой занавеску. Раздался топот сапог. Грегуар спрятал пистолет в сумку, перезарядил на ходу арбалет и побежал к закрытой двери.

Люди выбежали сразу из трех коридоров как раз в тот момент, когда Грегуар появился на лестнице, что вела вниз, на арену. Их было человек двадцать, не меньше. Среди них мелькали те двое, кого Мани вывалял в грязи перед битвой с волками. Вооруженные железными крюками, они с воплями бежали в его сторону, и Грегуар заметил в руках у одного из них вместо крюка томагавк Мани. Шевалье, схватив один из факелов, бросился к единственному видимому выходу – к тоннелю, который мог вывести его наружу. Он нырнул в тоннель и, оглянувшись через плечо, увидел, как его преследователи делали знаки остальным. Грегуар удовлетворенно хмыкнул: не важно, кто из этих двоих будет первым, – главное, что они оба поплатятся за смерть Мани.

Фронсак пригнулся и бросился бежать, пока не приблизился к месту, которое он прекрасно помнил по зловонному запаху. Закрепив факел, он сделал несколько шагов, развернулся и встал на колени. Грегуар хорошо видел «ополченцев», которые по очереди стреляли ему вдогонку. Он смотрел в их перекошенные от злобы лица и, не колеблясь ни секунды, выстрелил. Арбалетная стрела пришлась в подбородок Психу, рассекла ему шею, вышла меж лопаток и залетела в рот Блондину. Пройдя через его затылок, она попала в глаз третьего преследователя, который толкал впереди идущих бандитов, чтобы они бежали быстрее.

Глава 16

Усталость и недосыпание, а также отчаянная решимость отражались на бледном лице Фронсака. Когда шевалье поджег ветки, они вмиг загорелись и высокое пламя заполыхало, взметнувшись ввысь.

В нескольких шагах от него стоял маркиз, молчаливый, облаченный в траурную одежду, пришедший почтить память человека, которого сейчас кремировали. Тома провел с ним столько времени в поездках и разделил так много наполненных молчанием минут, что, несмотря на их непохожесть и разное мировосприятие, он ощущал какое-то духовное родство. Тома казался более бледным, чем Грегуар; его раненая рука висела на перевязи, но лицо маркиза было искажено скорее от душевной боли, нежели от физической.

В отдалении от них сбились в кучку молчаливые слуги; вокруг лошади Мани сгрудились конюхи, которые бережно сняли с седла тело хозяина. Позади слуг стояла еще одна группа людей. Это были друзья маркиза, которые посчитали своим долгом прийти сюда, хотя и не понимали, было ли горе их друга настоящим или же он просто поддерживал в беде своего гостя. Днем все в округе уже знали, что шевалье де Фронсак, его смуглолицый друг из Нового Света и Тома д'Апше встретились в схватке со Зверем и сильно его ранили. Знали и то, что молодой маркиз вернулся домой с перевязанной рукой, ведя за собой лошадь, на которой лежал мертвый индеец.

Эту прощальную церемонию маркиз устроил по просьбе Грегуара, предоставив место для кремации и позаботившись о том, чтобы в северный дворик замка, выходящий на каменистые уступы гор, привезли дрова.

Осмотрев раненую руку Тома, локоть и плечо, сломанную ключицу, а также глубокие порезы, покрывшие конечность до самого плеча, Грегуар был поражен. Он не переставал удивляться, как молодой человек смог проехать в таком состоянии до того места, где они нашли тело Мани, а потом обратно в замок, ведя за собой лошадь с телом индейца Шевалье лично занялся складыванием поленьев на открытой каменистой площадке, отказавшись от помощи отданных в его распоряжение слуг, а потом сам зажег огонь.

Он смотрел, как горит тело Мани, и чувствовал пронзительную боль, от которой сжималось сердце.

Когда Грегуар обратился к людям, собравшимся у ритуального огня, его голос зазвучал довольно громко, но он не срывался на крик. Просто шевалье старался, чтобы его слышали все присутствующие. Слова Грегуара летели, словно на крыльях, взмывая в небо вместе с дымом погребального костра. Он говорил о Мани из племени могикан, о его народе, название которого означало «волк», о последних его представителях, завоеванных голландцами сто дет тому назад, о том, как они постепенно лишились своих земель и осели маленькой группой в Стокбридже. С печальной улыбкой Грегуар рассказывал о могиканах, которые много знали о волках, и о том, что сам Мани верил в то, что был волком. Он поведал, как однажды Мани подарил ему свою дружбу и с щедростью поделился бесценными знаниями с простым художником, рисующим животных, пришедшим из дальних земель, что находятся на противоположном берегу самого большого из океанов. Грегуар говорил о том, как Мани слушал его истории о Франции и помогал ему и его товарищам в битве, которую они вели против англичан, а особенно против их союзников ирокезов. Грегуар рассказал, как Мани неоднократно спасал ему жизнь и решил плыть вместе с ним, когда шевалье пришло время возвращаться домой, на другой берег. Побежденный, всеми покинутый, преданный вождями своей земли, которые позволили англичанам и французам опустошить ее так же, как они это сделали в Индии и на Караибских островах, Мани поплыл вместе с ним, заключил союз с волками, которых несправедливо обвинили в ужасных злодеяниях, и стал бороться со Зверем. Теперь Мани умер, но его жизнь не прошла даром. В конце своей речи, окинув присутствующих тяжелым взглядом, Грегуар де Фронсак заявил, что тот, кто взял жизнь у Мани, скоро потеряет свою в отплату за совершенное преступление.

Немногие из тех, кто пришел посмотреть на прощальную церемонию, остались здесь допоздна. Когда в темноте ночи Грегуар отбросил крупные недогоревшие куски дерева и стал собирать пепел, рядом с ним стояли только старый маркиз, Тома и двое слуг. Клод Алоиз д'Апше, который почти весь день молчал, дал Грегуару сундучок, принадлежавший ранее его матери, в который шевалье начал ссыпать пепел, оставшийся от могиканина.

Сгустившиеся сумерки медленно опускались на землю. Печальный день подошел к концу, и Грегуар вздохнул, оставшись наедине со своей скорбью. Однако в этот момент от группы местной знати отделился один из мужчин и приблизился к шевалье. Не говоря ни слова, он ожидал, когда Грегуар, все еще стоявший на коленях, поднимет голову и повернется в его сторону.

– Мои соболезнования, шевалье, – с печалью произнес аббат Сардис.

Грегуар побледнел, но не произнес ни слова, продолжая собирать пепел. Несмотря на внутреннюю дрожь, движения его рук были бережными и точными. Внезапно его пальцы наткнулись на твердый предмет, и, когда налетел ветер и стряхнул с него остатки золы, стало видно, что это серебряный шарик, деформированный и оплавившийся. Грегуар едва не зарычал от охватившего его гнева, но сумел сдержать себя.

Он взял почти невесомый шарик в руки и положил его в сундучок вместе с пеплом. После этого шевалье снял перчатки, выпрямился, вплотную подошел к Сардису и пристально посмотрел ему в глаза.

Солнце почти спряталось за горизонт, окрасив кромку неба в алый цвет, а теплый, прогревшийся за день ветер приятно обдувал лицо.

– Чего вы от меня хотите? – спросил Грегуар подчеркнуто сдержанно.

– Пролито слишком много крови, – в тон ему ответил Сардис. – И вы очень рискуете, если не поспешите уехать из страны. Даже сейчас, вероятно, уже слишком поздно.

– Мне надо уладить еще одно дело, святой отец.

– Разве ради женщины стоит терять жизнь?

Мужчины обменялись взглядами. Ни один из них не опустил глаза.

– Я сказал «дело», – внятно произнес Грегуар.

Покачав головой, Сардис усмехнулся, и в его глазах засветился недобрый огонек.

– Что вам известно? – Шевалье нахмурился, невольно сжав кулаки.

– Что мне известно? – переспросил аббат. – А что я, по-вашему, должен знать?

Лицо Грегуара стало еще более жестким.

– Ведь это вы его выходили, Сардис. Вы для него больше, чем родной отец. Почему это случилось? Как дошло до… такого?

На лице аббата выступил холодный пот, но он быстро взял себя в руки.

– Никто вам не поверит, Фронсак. Храни вас Господь…

– Уходите, святой отец, – сквозь зубы выдавил Грегуар. – И унесите прочь вашего дьявола, которого вы притащили.

Взмахнув черными полами своей сутаны, Сардис развернулся, удаляясь под пристальным взглядом Грегуара, маркиза д'Апше и его внука. Слуги, которые все это время находились неподалеку, недоуменно смотрели вслед святому отцу, пока тот не присоединился к группе господ и они все не скрылись из виду.

Вскоре Сардис свернул с дороги на луг и приблизился к роще неподалеку от пастбища, окруженного низким забором. Почти одновременно со святым отцом из-за забора показались драгуны. Они проскакали мимо священника по той же дороге, сделав вид, будто вообще не заметили его. Затем послышался цокот копыт, и всадники влетели во двор замка. Никто, включая Грегуара, не понял, что здесь происходит, и шевалье, разумеется, не успел вовремя скрыться, а остальные – ему помочь. Их было шестеро, ими командовал лейтенант в каске а-ля Шомберг, который достал саблю и громко крикнул, так что его наверняка слышали уходившие последними господа, которые, завидев солдат, поспешили вернуться, чтобы посмотреть, чем все это закончится:

– Шевалье де Фронсак, вы арестованы! В силу полномочий, возложенных на меня мсье интендантом Лаффонтом, я приказываю вам сдать свое оружие и следовать за мной без сопротивления.

Пистолеты солдат были направлены на Грегуара, но двое из них резко повернулись к старому маркизу, сделавшему шаг вперед, чтобы выразить протест. Ему тут же было приказано оставаться на месте.

– Не беспокойтесь, маркиз, – сказал Грегуар. – Послушайтесь их, вы уже и так много для меня сделали. – Повернувшись к молодому человеку, он добавил: – Оставь, Тома. Эти амбалы с радостью тебя сожрут.

И дед, и внук, бледные как мел, застыли на месте. Видимо, Тома действительно слишком плохо себя чувствовал, а потому не высказал возмущения и не попытался что-либо изменить.

– Чем я обязан такому вниманию со стороны мсье интенданта?

Лейтенант достал из седельной кобуры два предмета и спросил у шевалье, узнает ли он их. Света догоравшего дня еще было достаточно, чтобы Грегуар мог рассмотреть один из тех пистолетов, которые ему так любезно одолжил маркиз, и томагавк Мани. Шевалье оставил свое оружие в зале возле арены в ночь их неудачной охоты, а топорик индейца в последний раз он видел в руках «ополченца», тело которого пронзила арбалетная стрела. Грегуар ничего не ответил, но и не стал больше ни пререкаться, ни оказывать сопротивление. Лейтенант наверняка развеселился бы, узнай он, как ему удалось добиться такой реакции. А впрочем, он веселился бы даже в том случае, если бы ему это не удалось. Когда шевалье де Фронсаку зачитали обвинение, он был очень удивлен, узнав, что количество его жертв, если к ним прибавить жертвы Мани, составило двадцать три человека. Кроме того, он никак не мог вспомнить, когда это он стрелял в охотничьем павильоне, расположенном в фамильном замке герцога де Монкана.

* * *

Он ехал на лошади в наручниках на запястьях, которые были соединены цепочкой длиной в три фута, что позволяло ему держать поводья. Когда они вошли в лес, тьма, окружившая их, показалась не такой мрачной, какой она обычно бывала накануне полнолуния. Сообразив, что дорога, на которую они выехали, ведет не в Менд, а в сторону непроходимых болот, Грегуар почувствовал нарастающее беспокойство. Два солдата, сопровождающие лейтенанта, перед выездом сказали Фронсаку, что они просто срезают путь.

Сейчас процессия спускалась по узкой тропинке, вьющейся между бледными корнями грабов. Во главе ее шли два драгуна, которые «показывали путь», а за ними – лейтенант в каске и еще один солдат. Замыкали группу три солдата, которые шли позади Грегуара. Шевалье знал эти места, поскольку частенько гулял здесь с Тома и Мани. Однако друзья из осторожности избегали заезжать вглубь леса. Грегуар точно знал, где начнется бугристая почва, которая была подвижной, словно трясина, и ни капли не сомневался в том, какой стороны ему следует держаться, если он надумает бежать от жандармов. По их поведению он сразу догадался, что они не очень хорошо ориентируются на местности, где, кроме всего прочего, было расставлено множество ловушек. Все это пришло пленнику в голову, когда стало очевидно, что люди, производившие арест перед самым наступлением ночи, повели его в сторону болота.

До этого места оставалось несколько шагов, и Грегуар, волнуясь, приготовился прыгать с лошади, чтобы бежать прямо через кусты. Внезапно солдат, ехавший впереди него, поднял пистолет и, громко вскрикнув, выстрелил в лейтенанта. Началась неразбериха, ночь наполнилась криками, выстрелами, запахом пороха и топотом. Грегуар не только не осуществил задуманное, но даже не смог оторвать рук от седла, потому что цепочка от наручников запуталась. И тут солдат, ехавший позади шевалье, пришпорил его лошадь, она сбросила пленника, и он упал на землю. Грегуар покатился по сухим веткам и опавшим листьям, но его схватили за воротник и потащили в сторону. Когда его били сапогами в лицо, он услышал, как кто-то крикнул: «Это он забрал мое оружие! Это он убил лейтенанта!» Затем кто-то крикнул: «Сюда!», и он узнал голос драгуна, который якобы знал короткий путь.

– Вы хотели бежать, шевалье, убили нашего лейтенанта и стреляли в двух солдат. Но теперь вы останетесь в этих болотах, где никто и никогда не найдет ваш труп.

Другой солдат, тяжело дыша и хрипя, склонился над ним, и Грегуар свалился на землю. Внезапно его окутала тьма, и шевалье понял, что его изо всех сил ударили по голове тяжелой дубиной.

* * *

Путешествие в липком и вязком тумане было долгим и изнурительным, пока его не прервала смертельная вспышка. На пути Грегуара то и дело подстерегали какие-то люди, которые иногда поднимались в полный рост, и тогда он узнавал их, но порой силуэты меняли форму прежде, чем он успевал догадаться, кто это. Казалось, будто в его памяти не сохранилось ни одной детали, благодаря которой он мог бы определить личность каждого. Клочья тумана отбрасывали тени, смутные и расплывчатые, похожие на волков. Один такой сгусток тумана долго следовал за ним, словно ветер старательно дул только в его сторону, а затем Грегуар понял, что это уже не туман, а пыль, которая неожиданно приняла форму Мани. Индеец делал ему знаки и говорил на совершенно непонятном языке, состоящем из отрывистых гортанных звуков, которые застряли в его горле…

Мимо него шли солдаты. Они смеялись и отдавали ему честь. Среди них был коренастый парень, лицо которого показалось Грегуару странно знакомым, но он не мог вспомнить, где они встречались…

За Мани следовал женский силуэт в длинном развевающемся плаще с капюшоном. Когда женщина распахнула плащ, полы затрепетали, словно крылья, открыв белоснежную наготу ее тела с черным треугольником внизу живота и темными сосками на тяжелых грудях…

– Ну же, успокойся, дорогой, – сказала женщина.

Этот голос он знал, низкий и чувственный, с теплым итальянским акцентом…

– Grazie, Fabio! – добавила она.

Грегуар открыл глаза.

Он уже несколько раз где-то видел этого мужчину в рубашке и жилетке, который поставил на столик поднос с бокалами и графином вина. Да, ему приходилось видеть раньше, как этот человек выполняет именно такую услугу… В голове Грегуара вдруг мелькнуло, что этот слуга точь-в-точь похож на солдата, который сбросил его на землю, а затем ударил по затылку. Этот же солдат отдавал ему честь в бессознательной галлюцинации, которая понемногу рассеивалась. К шевалье возвращались реальные воспоминания. Фабио налил вино в бокалы, подмигнул ему и сказал:

– Прошу прощения за удар по голове, монсеньор. Жанет поручил мне передать его извинения.

– О Боже… – Грегуар скривился. – Жанет… Слуга из борделя… Жанет…

– Он боялся, что ударил слишком сильно, сеньор. Но так было нужно.

– Grazie, Fabio [11], – повторила Сильвия, усмехнувшись.

– Ну что ж… Если нужно… – Грегуар вздохнул, делая слуге знак, чтобы тот удалился.

Ну конечно же, Фабио! Как он не узнал его раньше в униформе драгуна?

Боль, которая до этого не проявлялась, вдруг пронзила голову, охватила плечи и перешла в руки. Сильвия улыбалась.

Даже испытывая боль, Грегуар понял, что счастлив оказаться в ее компании после всей этой суматохи и неопределенности, когда он готов был погибнуть в ужасных болотах Жеводана. Он снова открыл глаза: это действительно была Сильвия, реальная, со спокойной улыбкой на губах, с черными бархатными глазами, ярко выделяющимися на бледном лице. Округлость ее полуобнаженных плеч, соблазнительная впадина между полными грудями, скрытыми за кружевным лифом. Но в его глазах тут же появилось тревожное сомнение: насколько она искренна в своих поступках?

– Ей придется побороть свою боль, – сказала Сильвия. – Спустя некоторое время, конечно…

– Кому? – удивился Грегуар, едва ворочая непослушным языком и морщась от боли в челюсти.

Сильвия улыбнулась еще шире.

– Марианне. Ты произнес ее имя раз двадцать.

– Ох! Ее нужно предупредить! Чтобы она была осторожна. Она в опасности, и все, конечно же, из-за меня. Ты смогла бы это сделать?

– Я? Ты просишь меня об услуге…

– Сильвия, не притворяйся злобной и коварной, ты не такая. Тебе уже приходилось встречаться с Марианной де Моранжьяс, и ты подсказала ей, как нужно поступить.

Женщина сурово посмотрела на него, слегка округлив глаза, в которых застыло недоумение.

– Я не понимаю тебя, друг мой.

– Она мне сама об этом говорила, Сильвия. Однажды когда она молилась в соборе в Менде, ты пришла, чтобы встретиться с ней и рассказать, как я ее люблю. А потом ты посоветовала ей написать письмо. Сильвия, поверь, я узнал об этом от Марианны.

– Я не понимаю. Либо она глупа, либо любит играть с огнем, если заставляет тебя верить в подобные басни.

Грегуар пожал плечами и вздохнул.

– Где я нахожусь?

– В безопасности. На дне болота… – произнесла Сильвия, протягивая ему бокал со льдом. – Пей. Оно хорошо снимает боль.

Приподнявшись на локтях, он осмотрелся по сторонам. У него вдруг возникло ощущение, что это та самая комната, где произошла его первая встреча с Сильвией, где он точно так же приходил в себя после потери сознания, испытывая странное недомогание. Грегуар поднес руку к затылку, пытаясь ослабить тупую боль, и нащупал плотную повязку. Он поморщился.

– Действительно, ударили слишком сильно, – заметила Сильвия.

Кивком головы она указала на бокал, предлагая холодный напиток. Дрожащей рукой Грегуар поднес бокал к губам и медленно опустошил его наполовину. Потом шевалье усиленно вспоминал, что с ним было за несколько мгновений до того, как он провалился в черную пустоту. Однако у него ничего не получалось. Ему показалось, что он слышит, как кто-то играет на клавесине, как в гостиной заливается серебристым смехом Клодин. Да, эту девушку зовут Клодин. Негромкие звуки в уютной обстановке, которая когда-то доставляла ему удовольствие… Сильвия взяла себе другой бокал, стоявший на столике, и деликатно чокнулась с Грегуаром.

– За твое чудесное воскрешение, дорогой, – сказала она и поднесла бокал к губам.

Грегуар тоже сделал глоток. Вино было тяжелым, терпким.

– Как ты это организовала? – спросил он. – Как тебе удалось… Боже мой, да ты не моргнув глазом убила лейтенанта.

– Который, кстати, убил бы тебя не задумываясь. Видишь ли, дорогой, солдат повинуется приказам, как ему и положено. А у меня большие связи, особенно среди солдат Лангоньского полка.

– Значит, ты должна мне помочь… Ты должна, Сильвия. Надо, чтобы я отсюда вышел. Я напишу королю. Помоги мне, Сильвия!

– Помочь… – мягко повторила она, и в ее глазах мелькнула едва заметная ирония.

– Помоги мне еще раз, Сильвия, – настаивал Грегуар.

– Ты находишься в безопасности, пока ты здесь, потому что никто не видел, как ты вошел сюда. Просто пьяный клиент, поддерживаемый двумя товарищами…

– Когда?

– Прошлой ночью.

– А сейчас?

– Утро.

– Если ты отсюда выйдешь, дорогой, тебя повесят еще до того, как твое письмо дойдет до короля. Если вообще дойдет…

– Чтобы повесить человека, его для начала нужно судить!

Сильвия нежно посмотрела на него. Очень нежно.

Грегуар, избегая ее взгляда, опустил веки. Кровь стучала в висках, в горле пересохло.

– Мне очень жаль Мани. Поверь мне, – голос женщины звучал печально.

– Я тебе верю.

Неожиданно изменившимся голосом, чистым и ясным, она спросила его:

– Что ты знаешь о Звере?

Не колеблясь ни минуты, Грегуар рассказал ей все, что ему стало известно. Казалось, что слова помимо воли вылетали из его рта, как будто он торопился облегчить свою душу.

– Это неизвестное животное. Они прячут его в подземелье, в специальной клетке. Его дрессируют, как дрессируют петухов или собак для боев. У него железные когти и клыки, а тело покрыто броней. Мы ранили Зверя, и, я надеюсь, серьезно. Тома удалось подстрелить его из арбалета.

– Люди в пещере графа тоже были убиты из арбалета…

– Я знаю, кто превратил несчастное животное в безжалостного убийцу. Это Жан-Франсуа де Моранжьяс. Еще одна ключевая фигура в этом деле – аббат Сардис. Но здесь замешано слишком много других людей, И речь идет не только о человеческом сумасшествии. Тут нечто другое. Давление короля на решение этого вопроса… Книга, которую тайно печатают в подземелье, в охотничьих залах, предсказывает конец просвещения в этом столетии. Я прав, не так ли?

Грегуар открыл глаза. Изумленное выражение на лице Сильвии сменилось пристальным вниманием, которое, как ему показалось, было связано не с ним. Спустя мгновение ее взгляд смягчился, и он спросил:

– А ты? Почему ты хочешь знать? И сколько…

Грегуар думал, что женщина не захочет отвечать, но все случилось как раз наоборот: она тоже ответила, не раздумывая ни минуты, очень четко и ясно:

– Два года назад Папе передали конфиденциальное письмо от Сардиса. В нем говорилось, что недавно создано тайное общество, цель которого заключалась в том, чтобы любыми средствами усилить Церковь в борьбе против нападок философов и ученых. Некое «Братстве волка»…

– Бедные волки! – не удержавшись, воскликнул Грегуар. – «Братство безумцев» – вот кто они такие! Сардис – это безумец, который использует безумца де Моранжьяса и безумие Зверя, привезенного графом, скорее всего, из Африки…

– Зверь, – твердо произнесла Сильвия, – это выпад против короля Франции, выпад, который словно говорит: не забывайте, что сила Бога несравнима с силой человека, иначе вы рискуете получить Апокалипсис! Сами посвященные называют себя «волками Господа». Но мне кажется, что Сардис и его сторонники работают только на себя или, точнее, только на него. Просвещение помутило его рассудок. И, судя по всему, Рим не в состоянии контролировать эту организацию.

Грегуар с большим трудом повернул голову и снова приподнялся на локтях, пытаясь глубоко вдохнуть. Перед его глазами поплыли красные и черные круги. Проклиная свою наивность, он прошептал:

– Боже мой… Мне нужно встать с этой кровати. Я должен предупредить Марианну. Ее брат…

– Не сейчас, дорогой, не сейчас, – успокаивала его Сильвия, ласково гладя по волосам. – Терпение, еще совсем немного терпения. Необходимо набраться сил и дать достойный ответ…

– Достойный ответ… на что? – перебил ее Грегуар.

– На их реакцию, которая, поверь, не заставит себя ждать. Вы с Мани разворошили осиное гнездо. К тому же ты исчез. Сейчас, когда они разоблачены, им придется заметать следы.

– И именно из-за этого может пострадать Марианна.

– Успокойся, дорогой. Отдыхай.

– А как же ты? – выпалил Грегуар. – На кого работаешь ты? На секретную службу короля?

– Те, на кого я работаю, – размеренно произнесла Сильвия, – платят мне достаточно, чтобы никто и никогда о них не узнал.

– А… А я?

Грегуар не услышал, что ответила ему женщина и ответила ли она вообще. Он упал на подушки, как будто подхваченный медленным водоворотом, и выронил бокал. Остатки вина вылились, и на белой ночной сорочке, прямо напротив сердца, появилось красное пятно.

Сильвия посмотрела на Фронсака, и ее лицо, словно исказившись от боли, стало жестким. Она склонилась над ним, прикоснувшись бледными губами к его губам.

– Дорогой… – глухо, почти не разжимая губ, прошептала женщина.

Ее голос был мягким, но, обращаясь к нему, она не требовала ответа.

Сильвия поднесла к своему лицу черный, как ночь, лакированный ноготь, чтобы вытереть слезу, застрявшую в ресницах, но та успела скатиться по ее щеке.

Глава 17

Приблизительно через час после обеда – точнее, после того часа, когда должны подавать обед, который не состоялся, поскольку этот день походил скорее на слишком затянувшееся утро, – Марианна узнала о смерти Грегуара. По правде сказать, для нее это не было большой неожиданностью.

Слушая человека, принесшего ей эту ужасную весть, эту беду, которую ее душа не могла принять, девушка чувствовала, как у нее кружится голова и земля уходит из-под ног. Казалось, что стены библиотеки, уставленные книгами, поплыли вокруг нее, а перед глазами замелькали кожаные переплеты. Она ненавидела этих ужасных людей с их сочувствующими лицами, исполненными жалости и буквально раздувающимися от сопереживания, потому что знала: в любую минуту они готовы наброситься на нее. Наверняка еще час назад они обсуждали между собой, кто из них должен сообщить ей эту печальную новость.

Именно из-за них она держала себя в руках, чтобы не опуститься в бездну, готовую разверзнуться перед ней прямо под навощенным паркетом. Марианна с трудом подавила желание разбить с помощью первого попавшегося под руку предмета – вот хотя бы этого массивного серебряного подсвечника на мраморной подставке, что стоял на столе, о край которого она облокотилась: из него вышел бы вполне подходящий кастет, – бледное лицо священника (кому же, как не ему, поручили выполнить столь безрадостную миссию). Но сначала лучше проткнуть этим подсвечником горло Сардиса. Такая перспектива ей нравилась. Она вселяла в нее надежду. Почему из всех присутствующих выбрали именно Сардиса? Почему не интенданта Лаффонта? Или ее брата Жана-Франсуа? Потому что аббата, который все это время так стращал ее свободными парижскими нравами Грегуара, распирало от радости, которую он тщательно скрывал. С первого вечера, когда они встретились с шевалье, в душе этого ханжи за христианским сочувствием и милосердием, которое так и сочилось из каждой его поры, таились ненависть и злоба. Чуть позже ей вдруг пришло в голову, что весть о смерти Грегуара могла оказаться неправдой.

– Моя милая… – проворковала графиня.

Марианна остановила ее движением руки. Графиня замерла.

– Что ж, – дерзко прошептала девушка, – вы говорите, что мсье Фронсак мертв, отец мой?

Сардис кивнул.

– И теперь вы собрались здесь с самого утра для того, чтобы помолиться за спасение его души? Для этого вы все сюда приходите по очереди? И нарушаете мой распорядок дня… Не даете мне видеться с мамой, когда я хочу. Заперли меня тут на все утро вместе с горничной. Мне, между прочим, было очень страшно сидеть здесь одной в полном неведении. Я боялась, что это мой отец во время отдыха скончался.

Мать-графиня повернулась к аббату и остальным гостям и очень грустно, как бы прося прощения за то, что она так спокойно восприняла вспышку своей дочери, – хотя в этом она, пожалуй, была права, – произнесла:

– Простите Марианну, она совсем потеряла голову от горя. Она так страдает из-за…

– Не берите на себя труд, мама, объяснять, отчего я страдаю. Значит, шевалье де Фронсак мертв. И как же это произошло? Кто его убил?

– Страна, – ответил Жан-Франсуа.

Она выдержала его немигающий взгляд, затем резко отвела глаза и посмотрела на королевского интенданта, который поспешил пояснить:

– Он провалился в болото, в лесу между Сент-Шели и этими местами, где его вели под охраной.

– Под охраной… – язвительно произнесла Марианна.

Марианна держалась прямо, опершись рукой о край стола, и изо всех сил старалась не давать воли своим чувствам. Сверкая глазами и немного задыхаясь, что было не очень заметно благодаря корсету ее узорчатого шерстяного платья, девушка гневно смотрела на интенданта.

Лаффонт проигнорировал едкое замечание и продолжил:

– Шевалье де Фронсак напал на солдат и убил лейтенанта, который его сопровождал, а также двоих драгунов. Сержант и трое оставшихся солдат погнались за ним и нашли его в канаве, куда он скатился. Была ночь, и для человека, не знающего этих мест… Очевидно, лошадь Фронсака сбросила его в болото. У него были скованы руки. Нашли только один его ботинок.

«Зачем он рассказывает мне все эти подробности?» – подумала Марианна.

– Скованы руки? – вслух спросила она.

Присутствующие не смогли скрыть удивления, а Лаффонт напрягся, мечтая о благовидном предлоге, чтобы удалиться и заняться чем-нибудь другим. Однако он чувствовал своим долгом все же сообщить ей о том, почему случилась трагедия.

– Извините меня, но, когда я впервые увидел здесь, в этом доме, мсье де Фронсака, у меня и в мыслях не было, что он может так низко пасть.

– Насколько низко, мсье интендант? Он разбойник? Или убийца?

– Я не сомневаюсь, что и то, и другое, Марианна, – сурово произнес Жан-Франсуа.

Мать-графиня тихонько охнула, попыталась снова подойти к дочери, но та, как и в первый раз, остановила ее решительным жестом руки. Марианна слушала рассказ о злодействах, в которых обвиняли Грегуара и Мани, о том, как они убивали людей графа, пытавшихся их сдержать, и как оказались в этом охотничьем павильоне, где и погиб Мани. Когда они пришли арестовывать шевалье, чтобы отвезти его в Менд, а затем в Париж, где он предстал бы перед судом, Фронсак устроил этот дикий ритуал, явно позаимствованный им из Нового Света. Девушка слушала пересказ событий, которые разворачивались в течение трех последних дней, и была поражена своим неведением. Почему она ничего не знала о происшедших событиях? Почему никто не посчитал нужным рассказать ей об этом, даже когда она была уже в замке?

– Вы лжете, – твердо заявила Марианна.

Но на самом деле она не чувствовала в себе прежней уверенности. Глядя на суровые лица людей, убежденных в своей правоте, девушка была вынуждена отступить. Герцог де Монкан. Аббат Сардис. Интендант Лаффонт. Наблюдая за тем, как все они прибывали в замок один за другим сегодня утром, она мысленно повторяла: «Боже, только бы не случилось ничего плохого». Но потом Марианна вдруг поняла, что предчувствие не обмануло ее и действительно произошло какое-то несчастье, – достаточно большое, чтобы Жан-Франсуа, на лице которого застыло серьезное выражение, при встрече с ней в коридоре резко свернул в библиотеку.

– Будь мужественной, дочь моя, – мягко произнес Сардис. – На все воля Господа.

– Я в этом не уверена, но мне кажется, что и без вашей воли тут не обошлось! – резко выпалила Марианна, повысив голос.

На лицах присутствующих отразилось изумление, за исключением Жана-Франсуа, который внимательно следил за сестрой, прищурив глаза.

– В любом случае, – изрек Лаффонт, – Грегуар должен был потерять…

Сардис резко повернулся к нему, и тот умолк. В глазах аббата появилась едва заметная укоризна, и он с твердостью в голосе спокойно сказал:

– Мадемуазель де Моранжьяс нуждается в отдыхе. Волнение…

– Я вам запрещаю! – закричала Марианна. – Я вам запрещаю, слышите, запрещаю притворяться, будто вы знаете, что происходит у меня в душе! Я вам…

Жан-Франсуа де Моранжьяс сделал несколько шагов, отделявших его от Марианны, схватил сестру за руку и с силой сжал ее пальцы. Пытаясь оттащить ее от стола, он повторил вслед за аббатом:

– Мадемуазель де Моранжьяс действительно очень устала и от волнения говорит глупости. Она сейчас последует за своей матерью, которая отведет ее в спальню. – Затем его тон изменился, и голос стал мягким и успокаивающим, как будто он принадлежал другому человеку: – Я к тебе приду. Подожди меня.

Изумленная и отчаявшаяся, Марианна кивнула головой. Она не сопротивлялась, да и как она могла сопротивляться? Девушка позволила графине подойти к ней, и та взяла ее за руку, но, конечно, не так крепко, как минуту назад Жан-Франсуа. Она повела дочь прочь от гостей, и та последовала за ней, не вымолвив ни слова и даже не посмотрев на застывшие, словно гипсовые маски, лица.

Когда дверь за ними» закрылась, Сардис сделал знак герцогу де Монкану, и тот вышел, присоединившись к женщинам…

Прошло несколько минут. Сквозь окна лился ясный свет, и было видно, как по небу плывут легкие, быстрые облака.

– Эта девушка… – начал интендант и запнулся. – Этот ребенок может представлять для нас угрозу. Я думаю, вы с этим согласитесь, господа.

Они посмотрели друг на друга, и Жан-Франсуа, побледневший, с лихорадочным блеском в глазах, промолчал. Лаффонт покачал головой и продолжил:

– Они виделись перед его возвращением, хотя нам следовало помешать этой встрече. Именно поэтому им удалось соорудить невероятный капкан, в который попался Зверь и оставил там половину своих когтей. Было глупо, Моранжьяс, пытаться немедленно наносить ответный удар! А этот маскарад, устроенный Людовиком, где он пытался доказать, что Зверь мертв, нам очень даже пришелся на руку. Черт возьми! Мой друг, вы вернулись из Африки и устроили здесь невесть что, используя эту ужасную гиену, а теперь вы озабочены воспитанием сестры.

Не дожидаясь ответа на свою желчную насмешку, Лаффонт скрестил руки на груди и, нервно перебирая пальцами, подошел к окну. Когда он распахнул створки, в комнату ворвался ветер и волосы на его парике зашевелились.

– Они знали, где находится логово Зверя, – продолжил он, – и потому нашли его. К счастью, индеец так и остался там. А Фронсак, надеюсь, гниет в болоте…

Он повернулся к ним лицом. Теперь ветер раздувал его волосы с затылка.

– Вы надеетесь! – переспросил Сардис.

Лаффонт пожал плечами.

– Боже мой, святой отец, в конце концов, они нашли его ботинок. Хорошо, что этот случай засвидетельствовали сержант и выжившие солдаты. Лейтенант мертв, как и предполагалось, но тот, кто шел позади Франсака, тоже был убит, а значит, в происшедшем не виноват. Те, кому удалось остаться в живых, говорят, что Фронсак убил лейтенанта и двух солдат, а потом бежал.

Повисло молчание. Два собеседника внимательно смотрели на него.

– Драгуны, давшие показания, пропали без следа, – произнес Лаффонт. – Какой-то идиот подписал им увольнение на четыре дня и забыл, когда он это сделал. Возможно, так оно и есть и это еще одно стечение обстоятельств… – Он посмотрел на Жана-Франсуа де Моранжьяса. – Мы не знаем, насколько осведомлена ваша сестра и что рассказал ей Фронсак или д'Апше. Но ее враждебное отношение заставляет меня бояться самого худшего.

Жан-Франсуа нервно сглотнул.

– И именно вам придется этим заняться, друг мой, – подвел итог Лаффонт. – Определенно.

Широко шагая, он подошел к Жану-Франсуа и посмотрел ему прямо в глаза.

– Я сделаю это, – хрипло произнес молодой граф. – Я знаю, как надолго усыпить человека с помощью растений, которые я привез из Африки. Когда человек просыпается, он ничего не помнит.

Лаффонт ухмыльнулся:

– То есть вы хотите сказать, что после ваших африканских травок строптивая девчонка не сможет вспомнить, что она видела до того, как у нее перед глазами плясали чертики?

– Благодаря этим наркотикам она забудет обо всех своих переживаниях. Считайте, что у нее уже новая память.

Интендант покачал головой. Взвесив слова графа, он постановил:

– Определенно, мой друг, займитесь этим. И поторопитесь, прошу вас.

Он быстро вышел из комнаты, потирая руки, как будто они были испачканы кровью и она капала с его пальцев. Жан-Франсуа де Моранжьяс и аббат Сардис, оставшись в гостиной наедине, слушали, как в глубине коридора стихает стук каблуков интенданта. Затем повисло тяжелое молчание, которое, однако, казалось им обоим таким желанным, что они не смели шелохнуться, боясь нарушить эту спасительную тишину. Сардис пошевелился первым. Он потянулся, разминая затекшие мышцы, и глубоко вдохнул, восстанавливая дыхание. Подойдя к распахнутому окну, у которого недавно стоял Лаффонт, аббат аккуратно закрыл его и повернулся к однорукому. Посмотрев на бледное лицо молодого графа, застывшее в отчаянии, Сардис негромко произнес:

– Я читаю твои мысли. Это большими буквами написано на твоем лице, мой бедный мальчик. Разве ты не понимаешь, что она лукавит? Ее действиями руководит дьявол, который искушает тебя сойти с пути искупления.

– Я хочу поговорить с ней, Сардис. Объяснить ей – Ты рискуешь потерять не только свою жизнь, но и свою душу. Делай то, что сказал тебе Лаффонт. Ради нашего братства…

– Вы не знаете, что творится в моей душе, – прервал его Жан-Франсуа. – Я день и ночь думаю о ней. Я слышу, как ее сердце стучит в моей груди. Я хотел бы… О Боже, как бы я хотел, чтобы она встала на нашу сторону.

– Есть только один способ. Один-единственный.

Жан-Франсуа склонил голову, вытирая тыльной стороной ладони капли пота, выступившие на лбу. По его лицу пробежала тень, и в глазах зажегся огонь.

– Отпустите меня, – прошептал он. – Отпустите меня, святой отец. Отпустите меня, прошу вас.

– Это не в моих силах, мальчик мой, – сказал Сардис. – От боли, которая гнетет тебя, есть только одно лекарство, которое может спасти и твою душу, и наше братство. И это лекарство в твоих руках. Ради спасения твоей души и, не забывай, ее души тоже. След, который Фронсак оставил в сердце Марианны, – это пятно позора. Этот безбожник не должен беспокоить ее даже после своей смерти.

Тень сомнения на лице Жана-Франсуа исчезла, и ее сменила суровая решительность, словно внушенная ему сверлящим взглядом аббата.

* * *

Марианна подумала, что вернулась мать, которая оставила ее примерно час назад, после того как они вместе поднялись в спальню. Наверное, она принесла ей попить и поесть. Нахмурившись, девушка представила, как графиня опять начнет успокаивать ее, чтобы предупредить вспышки гнева и дерзкие выпады против Сардиса. «Это абсолютно нормально, дорогая моя», – говорила графиня, поглаживая Марианну по плечу. Она понимала, какие чувства испытывает сейчас ее дочь, а потому всячески старалась убедить Марианну в том, что мсье Фронсак был изворотливым авантюристом и не стоил всех этих страданий. Святой отец, напротив, повел себя очень мудро и не стал сердиться на нее, несмотря на проявленное ею упрямство. И вообще, напрасно она не захотела прислушаться к его советам: призывая к послушанию, аббат Сардис всего лишь хотел предостеречь ее от неправильных решений.

Сидя в одиночестве и ожидая прихода матери, Марианна продолжала злиться. Перед этим она плакала, зарывшись лицом в подушку, но спустя какое-то время ее снова охватил приступ гнева. Она ненавидела всех, кто пытался выставить Грегуара в дурном свете и внушить ей, что ему не стоило верить. Но очередная волна сомнений и неуверенности, нахлынувшая на нее, вмиг разбила все попытки оправдать любимого человека. Обвинения, домыслы, предположения – все сплелось в один клубок, и Марианна, вконец обессиленная, бросилась на кровать.

Подняв голову от подушки, она увидела, что это была не графиня, пожелавшая принести дочери очередную порцию материнской заботы.

Жан-Франсуа вошел без стука и, когда дверь распахнулась, наклонился, чтобы поднять с пола поднос. Затем, толкнув дверь плечом, он закрыл ее за собой и, пройдя к столу, поставил поднос. Молодой граф выглядел не лучше сестры. Со стороны казалось, что и ему исчезновение шевалье де Фронсака принесло только боль и мучения. Непосвященный человек мог бы подумать, будто после смерти Мани и предъявленных Грегуару обвинений Жана-Франсуа гложет внутреннее беспокойство и он страдает не меньше, чем сестра, искренне сопереживая ей. Но Марианна, как никто другой, сомневалась в этом. Она взглянула на поднос, на котором стояла тарелка с холодной курицей, а рядом – чашка с травяным отваром, блюдце и столовые приборы. Несмотря на то что с самого утра у нее не было маковой росинки во рту, еще десять секунд назад она считала невозможным притронуться к еде. Но сейчас девушка вдруг почувствовала, что очень голодна, и протянула руку к подносу. Однако уже в следующее мгновение она устыдилась своих низменных желаний и почувствовала отвращение к себе.

Поправив ночную сорочку, Марианна встала с кровати и, держа в руке платок, вытерла глаза, все еще мокрые от слез.

Жан-Франсуа ничего не сказал. Он смотрел, как она села, подняла крышку на чашке и вдохнула ароматный пар.

– Это мама попросила тебя принести еду?

Положив в отвар кусочек сахара, девушка поднесла чашку к губам и отпила глоточек. Жан-Франсуа продолжал молчать, и она подняла на него глаза.

Он был мертвенно-бледен, в его взгляде сквозило безумие. Казалось, он был ошеломлен тем, что ему приходилось видеть, хотя ничего странного вроде бы не происходило.

Глядя на перепуганного, взволнованного брата, который до сих пор не проронил ни слова, Марианна замерла. На лице Жана-Франсуа застыла мука.

– О какой новой беде ты пришел мне сообщить? – шепотом спросила она.

После долгой паузы он ответил:

– Мы уедем отсюда, Марианна. Ты и я. Подальше от всего этого, подальше от этих людей. И ничто больше нас не разлучит. Ты все забудешь. Во всем мире будем только мы с тобой. Мы поедем в Америку… Поедем туда, куда захочешь ты. Назови любое место в мире, и оно наше!

Он медленно, словно сомнамбула, подошел к ней. В его глазах горел безумный огонь, а движения были машинальными, словно руки и ноги не подчинялись ему.

– Жан-Франсуа, – попросила она, – пожалуйста, не начинай!

– Ты меня боишься? – мягко спросил он. На его губах играла улыбка, в которой было неожиданно много нежности и тревоги. – Я не хочу напугать тебя, я хочу спасти тебя… Я решил спасти тебе жизнь. Они приказали убить тебя, но я пришел подарить тебе жизнь.

– Не приближайся! – крикнула Марианна. – Пожалуйста, Жан-Франсуа!

– Ты меня не расслышала? Они хотят, чтобы я тебя убил, моя милая сестричка! А я даю тебе жизнь, я спасаю тебя, Марианна!

Она скатилась с кровати, сделала несколько шагов к двери, но Жан-Франсуа преградил ей путь. Достав из кармана ключ, брат показал его, как бы дразня ее, а затем снова спрятал. На его лице застыло болезненное выражение, как будто он переживал пытку и невообразимо страдал. Внезапно голос графа обрел ясность, и он заговорил непререкаемым тоном, как будто речь шла о непреложных фактах:

– Ты мне нужна, Марианна… Когда я вернулся из Африки, больной и изнуренный, именно ты исцелила меня, и никто другой. Чувствовать твое присутствие рядом с собой, видеть беспокойство в твоих глазах необходимо мне, как воздух. Когда твои руки отогнали от меня демонов лихорадки и я перестал видеть во сне кошмары, твое лицо, Марианна, явилось мне прежде всего остального. Ты не знаешь, не можешь знать, через что мне пришлось пройти, чтобы снова видеть тебя рядом…

В глазах девушки появился ужас. Она вскочила.

– Я тебе неприятен? – захрипел Жан-Франсуа и снова резко двинулся в ее сторону. Она заметалась, поднесла руки к вискам, которые пронзала боль, и ринулась назад к кровати.

– Неужели все из-за этого? – продолжал говорить Жан-Франсуа, указывая на пустой подвернутый рукав, свисающий с его плеча. – Но это пустяки, не беспокойся, сестренка. Тебе не придется больше обо мне заботиться. Теперь все будет по-другому. У меня есть средство заполучить тебя! Смотри!

Он расстегнул рубашку, под которой оказался кожаный корсет, плотно облегавший его торс. Потом, вынув из ножен кинжал, граф одним ударом разрезал тесемки.

– Никто об этом не знает! Никто, кроме Сардиса и меня! Видишь?

Марианна усилием воли пыталась заставить себя смотреть на него, но ее веки вдруг отяжелели и начали слипаться. Чувствуя, как в крови разливается болезненный жар, она простонала:

– Чем ты меня напоил?

Девушке показалось, что она произнесла свой вопрос достаточно громко, но почему-то не услышала собственного голоса. И только безумные слова брата продолжали звенеть в ее ушах.

– Смотри! Все будет как прежде!

Из корсета, открытого, словно панцирь какого-то странного существа, показалась правая рука, вся в редких волосках. Испещренная шрамами кожа обтягивала изломанные кости и странно выгнутый локоть, что, вероятно, позволяло графу сгибать и придерживать руку у спины, пряча ее в крупных складках корсета.

– Пойдем со мной, Марианна, ты увидишь…

Девушка понимала, что ей навряд ли удастся произнести хоть слово, и все же попыталась сказать, что предпочла бы умереть, чем уехать вместе с ним, или чего он там от нее хотел. Жан-Франсуа приблизился к сестре, и его огромная, словно размытая, фигура накрыла ее. Но она уже ничего не чувствовала. Как будто издалека ей слышался собственный голос, который произнес, что отец убьет его, когда вернется домой, а брат засмеялся в ответ и, к ужасу Марианны, сказал, что скорее уж он убьет отца!

Она обмякла, уверенная в том, что смерть ее близка, и испытала огромное облегчение. Она бормотала имя Грегуара де Фронсака, надеясь, что ее душа сейчас улетит прямо к нему.

* * *

Тома д'Апше прибыл в замок Сент-Альбан ближе к вечеру. Он едва сдерживался, чтобы не рассказать всем радостную весть, переданную ему тайно для Марианны от имени некоей дамы из Менда, которая, к сожалению, не смогла сообщить эту новость сама.

Заплаканной графине и ее сыну, который слушал его с непроницаемой маской на лице, маркиз намекнул, что у него есть новые подробности по поводу исчезновения шевалье де Фронсака, пропавшего вслед за своим другом-индейцем, когда они попытались опровергнуть выдвинутые против них обвинения.

И мать-графиня, и молодой граф сделали вид, будто поверили ему. Затем маркизу вежливо сказали, что сейчас неподходящее время для сведения счетов, и не стали его задерживать. Он решил дождаться графа Моранжьяса, которого обо всем предупредили, пока он был в Лангоне на лечении. Граф должен был вернуться поздно вечером, чтобы попрощаться со своей умирающей дочерью.

Глава 18

На дорогах, ведущих к деревням, и на труднопроходимых лесных тропах раздавался гулкий топот копыт. Это мчались галопом лошади, которых гнали на большой скорости, чтобы побыстрее преодолеть горы. Всадники скакали молча, и только восходящая луна взирала на тех, кто ехал поодиночке или группами по наезженным дорогам или по бездорожью, пытаясь сократить расстояние.

В глубине леса были зажжены факелы, чтобы помочь участникам собрания не сбиться с пути. Ни один из всадников не нес с собой огня, все они сверяли правильность следования по свету, исходящему из зарослей, из серебристой бархатной темноты ночи. Вдоль основных дорог их ждала вооруженная стража в длинных плащах с капюшонами. Она должна была обеспечить каждого всадника факелом, зажигая его от углей, сложенных в специальные железные емкости. Под мерное потрескивание факелов, которые люди держали в руках, процессия продолжала свой путь.

Когда луна поднялась выше, свет вокруг руин древнего храма стал казаться призрачным. Отсветы трепещущего пламени, неясные тени, огромные и бесформенные, окружали собравшихся членов братства, одетых в длинные красные плащи с капюшоном и красные бархатные маски с изображением волка. Они стояли молча и лишь иногда перешептывались друг с другом. Лошадей, за которыми следили вооруженные солдаты, увели и привязали к деревьям в стороне, как будто опасаясь, что фырканье животных может помешать церемонии, начавшейся на древних развалинах.

Торжественная тишина, сопровождающая священный ритуал, лишь изредка нарушалась приглушенными звуками ночного леса. Создавалось впечатление, будто призраки какого-то дьявольского племени собрались здесь, выйдя из мрака теней. Застыв на высоких руинах часовни, среди витражей и розеток, они словно повисли на плетях разросшегося плюща.

В центре бывшего храма появился человек и встал у каменного алтаря. Из рукава он извлек книгу в ярко красной обложке и, положив ее рядом с собой на керамический поднос, окинул взглядом стоявших перед ним людей с низко надвинутыми на лицо капюшонами. Как и все, он был одет в длинный темно-красный плащ и маску, но, тем не менее, узнать его не составило труда, как только он начал произносить свою речь. И жесты, и голос, что он, кстати, и не пытался скрыть, были хорошо знакомы всем присутствующим.

– Братья волки Господа нашего! Всевышний сообщил мне: Зверь скоро вернется, дабы подготовить возрождение всех духовных ценностей в нашем падшем Французском королевстве! Да возродится новая Франция для наших соотечественников, которые готовы не пожалеть жизни для страны, где правит святой король Людовик и где мы будем невидимыми повелителями! Да пребудет с нами Бог, братья волки!

Полсотни губ послушно произнесли несколько слов на латыни.

– Народ еще не видел гнева Господнего! – закричал Сардис и, схватив в руки Книгу Зверя, поднял над головой и угрожающе потряс ею. – Несправедливость и раны, которые люди короля нанесли Зверю, не останутся безнаказанными, и вскоре народ содрогнется от новых напастей! И когда террор достигнет невиданных размахов, мы, истинные повелители Зверя и волки Господа нашего, предложим королю сделку… Но создать лишь одного Зверя будет недостаточно: представляете, братья, что начнется, когда в каждой провинции появится свой Зверь, десятки зверей! Десятки послушных нам зверей! Братья волки! Приближается час, когда мы будем пожинать плоды наших трудов. Так будем же настороже и давайте вместе помолимся! Прочитаем же из Книги Зверя, где написано: «Уста священников станут носителями науки, и лишь из их уст будет исходить закон, потому что только он есть агнец в руках Господа…»

Со стороны, где были привязаны лошади, вдруг раздались выстрелы, и все услышали голос, прервавший Сардиса. Казалось, он прозвучал с неба:

– Кто восхваляет Зверя или образ его, изопьет вина из чаши гнева Господня и будет он пытаем огнем пред ликом ангелов, и дым от его мучений будет сочиться долгие века!

Среди посвященных началась суматоха. В тревоге оборачиваясь назад, они пытались увидеть того, кто произнес эти слова. Внезапно на Сардиса упал стакан с вином, который, разбившись вдребезги, окропил его красным дождем. И в этот миг на фоне черного неба, под сводом полуразрушенного купола, раскрытого, словно гигантская пасть, перед всем этим собранием появился тот, по поводу решительных действий и сомнительного исчезновения которого эти люди, собственно, и собрались здесь. Сардис, быстро поднявшись на ноги, отряхнул осколки разбившегося стакана и выкрикнул имя человека, так неожиданно появившегося перед ними:

– Фронсак? Но это невозможно, ведь ты мертв, Фронсак!

Взобравшись повыше, Грегуар бросил вниз палку, которой он разбил витраж. Он стоял на таком месте, где даже призрак побоялся бы пройти, но ему удавалось удерживать равновесие. Одной рукой шевалье достал из сумки пистолет, а другой – короткую обнаженную шпагу. Сверкая глазами, он крикнул:

– Если я и мертв, святой отец, то это не значит, что мне не удастся покарать вас во имя Господа! А заодно и всех тех, кто собрался здесь втайне от короля. Пьер-Жан Лаффонт! Женевьева де Моранжьяс! Максим де Форе! Гонтран де Монкан! Луи-Пьер Сардис! Жан-Франсуа де Моранжьяс!

Молодой граф, услышав свое имя, громко зарычал:

– Стреляйте, черт бы вас побрал! Стреляйте же!

Но Грегуар всех опередил. Он выстрелил первый, продолжая выкрикивать имена тех, кто присутствовал на тайном собрании. Опомнившись, заговорщики начали доставать из-под плащей оружие, но человек, стоявший рядом с Жаном-Франсуа и пытавшийся было направить пистолет на Фронсака, рухнул на землю с простреленным капюшоном, обагрившимся кровью. Но поскольку он успел нажать на спусковой крючок, его пистолет тоже выстрелил, ранив человека впереди него. Несчастный уже не видел, как у него на спине загорелся плащ.

– Жан де Лантьерери! Мари де Лантьерери! Рене-Жан-Луи де Лантьерери! Маргарита де Клермонт! Анисет де Лавьер-Морнант! Имя каждого из вас будет названо перед Господом!

Фронсак бросился в пустоту, его тень, увеличившись на глазах, сползла по стене, и он приземлился на камень, служивший алтарем. Сардис подался назад, жалобно вскрикнув, и, запутавшись в своем платье, скатился к сбившимся в кучу соратникам в красных плащах. Грегуар выпрямился, и на какое-то мгновение его увидели все. Снова послышались выстрелы. Казалось, что стреляют не только со стороны облаченных в красный плащ, но и из леса. Одна из пуль просвистела возле самого уха Грегуара, а другая отколола камешек от стены, который, резко отлетев, ударил его в спину. Из уст шевалье вырвался безумный смех, когда он увидел двух «ополченцев» с железными крючьями в руках, которые бежали к нему, чтобы прикрыть Жана-Франсуа и герцога де Монкана. Грегуар положил пистолет в сумку и быстрым движением извлек из нее томагавк, похожий на тот, что когда-то принадлежал Мани…

– Жан-Андре Делафорж! Марей де Грандклер! – весело выкрикнул он. – И вы, два урода! Я не знаю ваших имен, если они вообще у вас есть! Идите сюда, я вам покажу, чему меня научил один мой друг!

Он спрыгнул с алтаря в тот самый момент, когда к нему подбежали два «ополченца». После первых же ударов, когда лезвие топорика отрубило запястье у одного из них, послышался дикий рев. Некоторое время нападавший смотрел, как его рука падает на землю, все еще сжимая крюк и истекая кровью. А томагавк, сделанный в славном Французском королевстве по образцу оружия американских дикарей, теперь обрушился на другого соперника Фронсака, разрубив тело мужчины от плеча до пояса, так что внутренности взлетели вверх. Ударив по спине «ополченца», который покатился, держа отрубленную руку, Грегуар уложил его на землю, тремя точными взмахами короткой шпаги снял с него скальп и швырнул его в сторону тех, кто прикрыл собой Жана-Франсуа и герцога де Монкана. Все резко отступили назад. Все, кроме Жана-Франсуа. Граф отбросил капюшон, сорвал кожаную маску, скрывавшую половину его лица, и крикнул, охваченный неистовой яростью:

– Никакой пощады!

Но он единственный осмелился сделать шаг вперед. Остальные замерли, не в силах отвести глаз от своих товарищей, которые катались по земле, истекая кровью, и выли, как звери.

– Что ж, никакой пощады, – повторил вслед за графом Грегуар. – Давай, иди сюда! Чего ты ждешь? Покажи, на что ты способен без своего монстра, которого научил убивать женщин и детей!

Жан-Франсуа холодно усмехнулся. Одной рукой он сорвал с себя плащ и швырнул его вперед. Вокруг Грегуара было достаточно «ополченцев», но никто не воспользовался внезапным замешательством. Все взгляды были прикованы к молодому графу, у которого под плащом оказался кожаный корсет, застегнутый от шеи до талии. Жан-Франсуа вынул из ножен кинжал (Грегуар едва не рассмеялся: как он будет бороться с кинжалом против его томагавка и шпаги?) и разрезал им тесьму корсета, чего шевалье, конечно же, не ожидал.

Тем временем выстрелы и крики раздавались уже со всех сторон. Грегуар увидел, как рядом с ним, подняв юбки и обнажив ноги в белых чулках, пробежала графиня де Моранжьяс. У нее был такой решительный вид, будто она любой ценой намеревалась достичь цели. На самом деле графиня ничего вокруг себя не видела, да и не хотела видеть: ни своего сына, мимо которого она промчалась, не заметив, что он готовился отцепить с перевязи за своей спиной гигантское копье, ни вооруженных драгунов, словно по волшебству показавшихся в клубах дыма, ни капитана дю Амеля, внезапно возникшего среди развалин древнего храма.

– Вы все арестованы, сукины дети! – страшно вращая глазами, кричал капитан. – Вы арестованы, черт бы вас побрал! Сборище мерзавцев! Бросайте оружие, вы арестованы! Ха! Вы хотели упечь меня за решетку, гниды паршивые! А я вас всех арестую во имя Господа!

И только на двух человек эта тирада не возымела ни малейшего действия. Только Грегуар де Фронсак и Жан-Франсуа де Моранжьяс в этой ужасной суматохе, наполненной криками и приказами, ругательствами и выстрелами, не обращали внимания на то, что происходило вокруг.

Жан-Франсуа расстегнул корсет, освободив вторую руку, чтобы крепко держать копье.

Его лицо исказилось в устрашающей гримасе, которая казалась наполовину ухмылкой, наполовину болезненной судорогой. От него исходила неприкрытая злоба и ненависть. Четки, прикрепленные к копью, качались из стороны в сторону, отбрасывая рубиновые отблески, словно капли крови.

– Теперь тебе не придется биться с одноруким! – выпалил Жан-Франсуа.

– У меня этого и в мыслях не было, – заверил его Грегуар.

– Для начала я исполосую тебя с головы до ног, а потом выпотрошу! На что ты надеешься? Зверь бессмертен!

– Зверь – может быть. Но ты – нет.

– Да что ты об этом знаешь? – яростно прошипел Жан-Франсуа. – Я съем твое сердце, Фронсак! И отдам твои внутренности собакам!

И он пошел в атаку, высоко подняв копье, с неистовым рычанием. Взмахом томагавка Грегуар отвел лезвие, которое, ударившись о стену разрушенного храма, разрезало плющ. Затем он сменил обороняющую позицию на атакующую и пустил в ход шпагу, удары которой Жан-Франсуа отбил, пятясь к стене.

– Сардис обращался с тобой так же, как ты обращаешься с этим бедным животным! – крикнул Грегуар, наседая на графа. – Но я не стану наносить удар в спину, как это сделал ты, убив Мани!

– Правда? – Жан-Франсуа засмеялся. – Откуда ты знаешь?

– В одной из комнат в пещере Монкана я видел пистолеты, изготовленные специально для тебя. Считай, что ты подписал свое преступление серебряной пулей!

Моранжьяс развернул копье и нанес удар одновременно с Грегуаром. Два лезвия столкнулись, ударились, и более короткое из них – оно находилось в руках шевалье – выскользнуло. Оставшись без шпаги, шевалье бросился в атаку с томагавком и заставил Жана-Франсуа отступить. Удар топора пришелся по копью снизу вверх, так что лезвие томагавка полоснуло по внутренней стороне руки Жана-Франсуа, отчего тот зарычал и медленно попятился. В этот миг Грегуару показалось, что его противник решил бежать. Лицо Жана-Франсуа скривилось от боли, по руке текла кровь. Держа двумя руками копье, нацеленное на Грегуара, он запустил какой-то секретный механизм, и внезапно острие, издав щелчок, пришло в движение, заскользило вперед и удлинилось, уколов Грегуара в подмышку. Закусив от боли губу, Грегуар размахнулся и бросил томагавк. Жан-Франсуа, наперевес со своим тяжелым, невероятных размеров копьем, не смог уклониться от вертящегося в воздухе оружия, которое задело его по голове, и снова был вынужден отступить. Кровь заструилась по его лицу, но он не собирался сдаваться. Быстрым движением граф разъединил поперечные части лезвия так, что они обвисли, словно кнут с нанизанными острыми кусками клинка, и, плюясь кровью, пошел широким шагом на Грегуара. Спотыкаясь, тяжело дыша, буквально задыхаясь от гнева, он размахивал своим копьем-цепом, пытаясь попасть в противника, спрятавшегося за алтарь. Грегуар достал из сумки пистолет и взвел курок. Жан-Франсуа широко улыбнулся. Несмотря на то что из раны на его голове сочилась кровь, он поднял руки высоко над головой, сжимая в них разложенное на части копье. Острые лезвия грозного оружия готовы были взлететь, чтобы нанести смертельный удар. Но граф, презрительно усмехаясь, опустил копье, так как знал, что в пистолете Грегуара нет пули: он хорошо видел, как тот стрелял в одного из «ополченцев», стоявшего рядом с ним в толпе, и после этого не перезаряжал его.

– А для меня сделали специальный пистолет, который стреляет дважды, – сказал Грегуар.

Он нажал на второй спусковой крючок. Жан-Франсуа так и не увидел ни пистолета шевалье, ни того, как сработал кремень второго спускового крючка. Пуля вошла в его обнаженную грудь на уровне сердца, и кровь вылилась из него в три толчка. На третий раз из раны пошла только кровавая пена. Граф упал на колени, все еще сжимая свое копье, и изумленно посмотрел на Грегуара. Затем он уронил копье, и четки медленно сползли на его правую руку. Жан-Франсуа посмотрел на небо и надломленным голосом произнес имя Марианны, затем упал на бок, и его изувеченная рука вытянулась вдоль тела. Глаза графа излучали триумф безумца.

– Ты скоро присоединишься к нам, шевалье, – уставившись на Грегуара, сказал он неожиданно чистым голосом, и его слова громко и четко прозвучали в наступившей тишине.

Через мгновение взгляд Жана-Франсуа потух, а гримаса на окровавленном лице превратилась в застывшую маску.

* * *

Шум и суматоха вокруг Грегуара стихли. Наверное, это произошло еще несколько минут назад. Но сейчас он слышал только приказы дю Амеля и ругань солдат, которые покрикивали на братьев, собравшихся возле разрушенной часовни.

Когда Грегуар снова смог пошевелиться и поднял голову, он увидел приближающуюся к нему фигуру в длинном черном плаще с накинутым на голову капюшоном, с которого свисала вуаль, скрывая лицо. Превозмогая нечеловеческую усталость, внезапно навалившуюся на него в тот самый момент, когда он решился нажать на спусковой крючок, шевалье узнал под вуалью, казавшейся сиреневой в красном свете фонарей, известную ему женщину. Дю Амель поприветствовал ее, сделав грудь колесом и лихо щелкнув каблуками. Остановившись рядом с капитаном и сказав ему несколько слов, женщина направилась далее, а дю Амель повернулся к своим людям и крикнул:

– Выстройте эту банду мерзавцев в шеренгу, и пусть они скачут отсюда!

Далее суматоха сменилась резкими командами, и послушные солдаты, подгоняемые ругательствами, начали их выполнять…

На какой-то момент Сильвия замерла возле бездыханного Жана-Франсуа и сквозь полупрозрачную вуаль, спадающую с капюшона на ее лицо, обменялась с Грегуаром долгим взглядом. Затем она присела, склонившись над мертвым телом, и из-под плаща показалась рука, затянутая в кружевную перчатку. Грегуар увидел стилет, которым женщина когда-то поставила метку на его груди для того, как она сказала, чтобы он всегда о ней помнил. Сильвия коснулась стилетом левой стороны груди Жана-Франсуа, обвела лезвием отверстие, оставленное пулей, и внезапно всадила оружие по самую рукоятку.

– Он уже мертв, – удивленно произнес Грегуар, наблюдая за ней.

– Теперь я знаю это наверняка, – невозмутимо ответила итальянка.

Грегуар заметил среди суеты, царящей вокруг пего, чей-то настороженный взгляд и, не отдавая себе отчета, спросил:

– А Сардис? Где он?

Даже под вуалью было видно, что она состроила трагическую мину.

– Он пытался бежать… Наш храбрый дю Амель уже занялся им.

– Где он?

– Сейчас, насколько я знаю…

Она вытерла лезвие о рукав рубашки мертвеца, лежавшего на земле, затем спрятала стилет под плащ и выпрямилась. Грегуар поднялся вслед за ней, и так они и стояли бок о бок, не произнося ни слова. Шум и звуки голосов постепенно стихли, и капитан дю Амель объявил, что операция завершена, «заговорщики крепко связаны и готовы идти прямо в камеры, чтобы ждать, как решится их участь».

– Ну что ж, в дорогу, – вежливым тоном, словно приглашая его, произнесла Сильвия.

– Как прикажете! – гаркнул дю Амель.

Он отдал команду своим людям с факелами в руках сопровождать несчастных братьев и удалился.

Сильвия, не глядя на Грегуара, проговорила:

– Я могла бы представить тебя в Риме. Одно только твое слово… и я немедленно это сделаю. – Она посмотрела в сторону длинной вереницы арестованных и добавила: – Неужели слишком поздно? Тем хуже… – Повернувшись к Грегуару, женщина остановила на нем пристальный взгляд и сказала по-итальянски: – Вполне вероятно, Грегуар де Фронсак, что я очень люблю тебя. Но я допускаю, что на самом деле невозможно любить тех, кто сам любит слишком сильно…

– Скажи это по-французски, – тихо попросил он.

Сильвия повернулась к Грегуару, сняла вуаль и, крепко обняв его, поцеловала. Ее поцелуй был неожиданно страстным и в то же время спокойным и неторопливым. Затем она отстранилась, взяла его лицо в свои ладони и, глядя ему прямо в глаза, произнесла:

– Ради твоего же счастья, шевалье, – или любимый, если тебе угодно, – советую не любить ее так безумно, как сейчас. Если, конечно, она выживет.

– Она выживет.

– Per mia disgrazia,[12] – прошептала Сильвия и внезапно улыбнулась.

Развернувшись, она ушла прочь, будто растворилась в ночи, так и не увидев движения, которое он хотел было сделать в ее сторону, но передумал.

С тех пор он никогда не видел эту женщину. Сильвия исчезла из жизни Фронсака, оставив еще один шрам на его груди – на уровне сердца, – который иногда вдруг некстати напоминал о себе легкой болью, словно тлеющий, неугасающий огонь.

* * *

Грегуар был последним, кто покинул эту поляну вместе с солдатами, которые несли убитых, и капитаном дю Амелем, терпеливо ожидавшим его. В тот момент, когда он поднимался в седло, завыл волк. Его вой раздавался поблизости, в призрачном мраке ночи, посеребренном светом луны. Затем ему ответили остальные, и хор их голосов, казалось, спускался с горных вершин, покрытых деревьями, среди которых рыскали звери и пробирались люди. Грегуар сразу узнал голос волка, который заговорил первым; он словно увидел его огромную и величественную серую тень, увидел так, как видел волков, ждавших их в тот вечер, когда они вернулись в Жеводан. Он слышал этот жутковатый голос, узнавать который его научил Мани, и внезапно в его груди зашевелились, разгораясь, чувства и слезами выплеснулись наружу. Он энергично пришпорил лошадь.

Глава 19

Марианна пробыла без сознания три дня и четыре ночи, лежа в постели в замке Сент-Шели, куда граф де Моранжьяс, вернувшись из Лангоня, отвез ее по настоянию Тома д'Апше. Маркиз без обиняков заявил, что после всего случившегося у девушки нет никакой гарантии выздороветь в стенах родного дома, где ее, очевидно, отравили. Граф не был плохим человеком, тем более плохим отцом. Не был он и глупцом: внимательно выслушав молодого человека, граф де Моранжьяс согласился с ним и не стал препятствовать. А Тома тут же отдал распоряжение, чтобы о Марианне как следует позаботились.

На исходе ночи, когда погибли главные виновники и из развалин бывшего храма увели арестованных членов этого могущественного братства, в округе было задержано много других людей, которых разоблачили в зловредной еретической пропаганде. Граф, пострадавший от собственных родственников, не выказывал своих обид. Он сидел у изголовья постели дочери, которая не могла ни есть, ни пить, и, вполне вероятно, зачах бы вместе с ней, если бы не отец Жорж из больницы. Старик вспомнил, что такие симптомы, как жар, потливость, тошнота, внезапные судороги и удушье, он уже наблюдал во время болезни маленькой Сесиль, находившейся между жизнью и смертью после встречи со Зверем. Сердобольный отец Жорж долго сокрушался, когда после приезда Жана-Франсуа, который навестил малышку, чтобы осведомиться о ее здоровье, ей стало хуже. Кюре вспомнил, что молодой граф дал девочке лекарство, которое он для нее приготовил из трав, привезенных из путешествия по Африке.

Память отца Жоржа и его решительные действия, подкрепленные словесной заботой, – настолько обильной, что долгое время он вообще не мог внятно говорить, – спасли жизнь Марианны и, таким образом, спасли жизнь ее отца. Кюре вспомнил о противоядии, которое изготовил, как он говорил, «американшкий шелитель». Заветный мешочек с «лекарштвом» был обнаружен среди вещей Мани.

* * *

– А в этом мешочке, видишь ли, были засушенные травы, которые когда-то спасли тебе жизнь, моя храбрая Сесиль, – говорил седовласый господин, обращаясь к своей служанке. Он был без парика, с посеребренными висками, и его блуждающий взгляд, устремленный куда-то вдаль, свидетельствовал, что старик полностью погрузился в свои воспоминания.

Далекие образы внезапно ожили на исписанных мелким ровным почерком страницах, выпавших из пухлой папки, которая лежала на его столе. Здесь же находилась небольшая стопка листов, на которых он еще только собирался писать…

Тома д'Апше взял перо, обмакнул его в чернила и в нерешительности замер.

– Мсье маркиз, – настаивала Сесиль, – вам нужно поторопиться.

Крупная рыжеволосая женщина проявляла беспокойство и испуганно смотрела на своего господина. Точно такой же взгляд маркиз видел почти полвека тому назад, когда она не могла проснуться от своего кошмара.

– Поторопиться, – повторил Тома и напряг слух. – Их уже не слыхать.

– Но они идут. И они сердиты.

– О Боже, сердиты… Что я им такого сделал за пятьдесят лет сосуществования?

Женщина удивленно посмотрела на него. Казалось, она не понимала его. Или, возможно, слишком хорошо понимала.

– Дело не в вас, мсье маркиз, а во всех остальных, – сказала Сесиль. – Вам нужно уезжать, сейчас же. Карета давно готова, и мадам ждет вас вместе с детьми в Париже, где вы будете в безопасности. Она просила меня поторопить вас. Она всех нас об этом просила…

– Я знаю, Сесиль, – произнес Тома.

Он посмотрел на перо, на исписанные страницы и чистый лист, на котором не появилось ни слова в течение почти месяца, начиная с первых морозов. Вздохнув, маркиз заметил:

– Они могли бы дать мне время, иначе мне никогда не закончить. А может, у нас совсем не осталось времени?

Сесиль не ответила.

– Мне осталось только написать, – продолжал Тома, – как шевалье наутро отправился в пещеры герцога Монкана, где развернулась вся эта драма. Я пошел тоже, чтобы составить ему компанию, несмотря на свое недомогание из-за полученных ран. Фронсак, признаться, не проявлял особого рвения. Собственно говоря, он и сам был в шоке от всего случившегося. Его потрясла смерть Мани… И он очень переживал оттого, что чуть не умерла Марианна… Это капитан дю Амель попросил шевалье, чтобы он провел их туда. С ними был еще один офицер. Мне осталось рассказать только о том, как умер Зверь, Сесиль…

Служанка покачала головой, расстроенная, взволнованная, как будто она ждала, что кто-то, сбежав с гор и ворвавшись во двор замка, неожиданно окажется в стенах библиотеки.

– Я не думаю, что на этот раз у вас есть время, мсье маркиз. Если они вас выследят…

Но Тома, казалось, не слышал ее.

– Мы спустились в пещеру, – прикрыв веки, продолжал старик, – где находилась эта арена, и там нас встретил Жан Шастель, который заботился о Звере. Это было самое необычное животное, которое… – Маркиз посмотрел на Сесиль и слегка кивнул головой. – Ну конечно, я не стану тебе его описывать. Он был таким, каким его сделал этот безумец. Жан Шастель был единственным человеком, который, наверное, любил Зверя и сильно к нему привязался, несмотря на всю его чудовищность. Этот человек наверняка знал, за какие грехи Бог наказал его, дав ему немую дочь… Кто знает… Шастель ничего не сказал и никак не противился тому, что должно было случиться. Я не знаю, что побудило шевалье упасть на колени рядом с животным и протянуть ему руку, прямо к пасти, из которой торчали заточенные железные клыки, вживленные прямо в челюсть… О Боже… – Маркиз глубоко вдохнул. – Представляешь, Сесиль, Зверь лизнул его руку, просто лизнул, а в глазах у него было такое жуткое, невыносимое страдание… И когда в присутствии солдат шевалье нацелил на Зверя пистолет, именно Жан Шастель протянул руку за оружием. И шевалье отдал пистолет, чтобы Жан Шастель сделал это сам. Старик при этом сказал, что только так он сможет исцелить его…

Тома замолчал. Он поднял глаза на Сесиль, но смотрел мимо нее, куда-то вдаль, в прошлое, где в Жеводане вновь начинался адский сезон. Маркиз знал, что Грегуар де Фронсак и Марианна де Моранжьяс уехали в Нант, откуда они должны были отчалить на «Ла Карай» в неизведанный мир, захватив с собой сундучок, в котором хранился пепел человека, уверенного в том, что он был волком. Тома д'Апше моргнул.

Он больше никогда их не видел, и за все эти годы от них не было никаких вестей, хотя маркиз очень надеялся получить письмо от бывшего товарища. А затем он понял, что уже никогда не получит его, и сказал себе, что однажды, быть может, он тоже станет человеком, от которого кто-то будет ждать письма.

Маркиз вздохнул.

– Я иду, Сесиль, – прошептал он и снова взял высохшее перо.

Обмакнув его в чернила, он написал последнюю фразу:

И с тех пор о Звере больше не говорили.

Тома д'Апше. Июль 1789 г.

Он поставил перо в чернильницу и, прикрыв глаза, подождал, пока высохнут чернила на бумаге. Из открытого окна доносились голоса людей, которые несли факелы и шли в ночную тьму один за другим, словно огромная разгневанная змея.

Примечания

1

Зверь огромный. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Как корова.

3

Дай посмотреть.

4

Дьявол.

5

Я не Марианна (um.).

6

Без сомнения… Сильвия.

7

Волкус неуловимус – смесь французского языка и латыни.

8

Как печально (um.).

9

Великолепно (um.).

10

Примерно 12 м.

11

Спасибо, Фабио (um.).

12

К моему несчастью (um.).

Content

Пьер Пело
Братство волка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания