Михаил Липскеров

Путешествие к центру Москвы

От автора (возможно, покойного)

Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, Христос Воскрес. Лэхайм. (Это эпиграф)

Все имена, отчества, фамилии, адреса действующих лиц вымышлены, как и сами действующие лица, их адреса и действия, которые они действуют.

Может быть, это произведение вообще не написано, что, впрочем, не исключает его прочтения. Потому что иначе непонятно, что вы сейчас читаете.

Для шибко образованных поясняю: герой произведения Липскеров Михаил Федорович – архетип Липскеровых Михаилов Федоровичей, парадигма которого – амбивалентность. То есть он может и дать в морду, и получить по ней. Необыкновенно сложный в своей простоте герой.

Пролог

В своей первой жизни, первые шестьдесят три года, я был центровым чуваком. Одну половину из них я прожил на Бульварном кольце, в его Петровской части, вторую – уже в двадцати метрах ЗА пределами кольца. Хотя если мерить шагами до Кремля, то, как говорила моя первая жена, за бутылкой водки я бы дополз до Кремля значительно быстрее. В народе улицу звали Мордоплюевкой, в миру – Остоженкой, бывшей Метростроевской, а при царе Николае Александровиче, безвинно убиенном для счастья трудового народа, обратно Остоженкой. Ныне Золотая миля. Где меня сегодня нет? На Большом Каретном. Точнее, на Золотой миле. Потому что рядовому русскому сценаристу мультипликации еврейской национальности не фига делать на Золотой миле. Точнее говоря, делать-то есть что. Жить. Но не на что. Поэтому меня выперли с почти Бульварного кольца за Третье. И скоро через меня пройдет Четвертое. На окраину района Соколиная Гора. В преддверии сгибшего Черкизовского рынка, принадлежавшего некоему чуваку по имени Тельман Исмаилов. Он бы, рынок, еще и пожил под моим боком, но этот некий чувак по имени Тельман Исмаилов с большим восточным размахом (двести кило белужьей икры, запрещенной к вылову и продаже в Российской Федерации) открыл на Туретчине многозвездный отель. (А какой же еще размах, как не восточный, может быть на Туретчине?) И лидер нации ему этого не простил. Потому что не хрена в разгар мирового кризиса гулять с бо́льшим размахом, чем лидер нации. К тому же этот некий чувак по имени Тельман Исмаилов гулял с мэром Москвы, а лидер нации – с президентом Америки. И им белужьей икры (запрещенной...) почти не досталось, потому что ее сожрали некий чувак по имени Тельман Исмаилов и мэр Москвы.

Но дело не в этом, а в том, как я оказался в таком захолустье. С 1972 года я проживал в коммуналке в доме № 11/17 по вышеупомянутой улице Остоженка (тогда еще Метростроевская) вместе с благоприобретенной женой Олей, нашим сыном Алешей, сыном Сезей, доставшимся мне вместе с женой Олей совершенно бесплатно, ее матерью, тоже Олей – но не Валентиновной, как моя Оля, а Николаевной. Чтобы я их не путал в нетрезвом состоянии. Еще с нами в квартире обитали Олина сестра Гуля, которую на самом деле звали Таней (а почему ее звали Гулей, я так и не понял), ну и ее муж Гена. Где-то году в восемьдесят пятом при помощи хитрых махинаций моей жены Гуля с Геной уехали в кооператив, а в ихнюю комнату прописали Сезю. Таким образом, в четырехкомнатной квартире осталась только моя семья. Но статус квартира носила по-прежнему коммунальной.

Один немец по имени Томас, которого я по неизвестным соображениям поил коньяком в кулинарии в доме № 13, услышав эту историю, вернулся в Германию весьма удрученным и больше в Россию не возвращался, хотя и работал в гэдээровском посольстве.

Квартира наша располагалась на втором этаже надстройки трехэтажного дома, возведенной в тридцатом году прошлого столетия. Зодчие, возводя эту надстройку, из троцкистских соображений подсоединили водопровод надстройки к канализации основного здания. Так что если я в надстройке принимал душ, то вода била в задницу Евы Яковлевны, пребывающей на унитазе в основном здании на третьем этаже. Было забавно.

Когда Советский Союз приказал долго жить (я и живу: приказ начальника – закон для подчиненного), дом признали аварийным и клятвенно пообещали вскорости переселить всех нас в новые дома в том же районе. А клялся сам мэр, который и тогда был мэром, но оказался клятвопреступником. Потом нам клялись другие люди. Из разных политических лагерей. Если мы за них проголосуем. Вот с тех пор я и не хожу на выборы.

Как и мои соседи с нижнего этажа. Они, как пообещали всех переселить поблизости, стали чрезвычайно плодиться для лишнего метража. И плодились как-то сразу целыми семьями, которые приезжали из Казахстана, куда были выселены из Поволжья во время войны, потому что были немцами. А когда пообещали всех переселить в районе проживания, они потянулись в наш дом для воссоединения семьи. Одна из немцев была замужем за русским человеком Пашкой, вывезшим ее из Казахстана в пятьдесят седьмом году, во время посещения целины со студенческим отрядом, по пьяному делу, чтобы прикрыть грех. И вот из-за этого целинного межнационального пистона в нижнюю квартиру вселилась вся ее немецкая родня числом шестнадцать штук. В надежде на московское жилье. Паспортист майор Кузичев шесть дней кирял с ними, пытаясь определить, кто кому есть кто. А когда через шесть дней кирять бросил, поняв бесперспективность затеи с определением родства, то все восемнадцать немцев оказались прописанными в нижнем этаже. Откуда появились семнадцатый и восемнадцатый, спросите вы. А очень просто. Один родился во время всеобщей пьянки. А второй – для большего метража – вернулся из Германии, со своей исторической родины, куда уехал из Казахстана. И фамилия его была Гимпельсон. Именно этот Гимпельсон, единственный из всей немецкой кодлы, и получил квартиру в районе проживания. До него в ней жил паспортист майор Кузичев, который уехал на историческую родину немца Гимпельсона в город Магдебург, где возглавил чеченскую преступную группировку. Мистическая страна Россия.

А мы стали ждать квартиру. В районе проживания. Точнее, не квартиру, а три. Моей жене Оле с нашим сыном Алешей и ее матерью, тоже Олей, но Николаевной, – трехкомнатную, бесплатному сыну Сезе – однокомнатную. И мне однокомнатную. Почему мне положена отдельная квартира, это отдельная песня. За десять лет до начала квартирной эпопеи мы с моей женой Олей случайно развелись из-за кратковременного несовершенства моего морального облика. А когда он опять стал совершенным, то она отказалась по второму заезду регистрировать сложившиеся между нами отношения, чтобы при возникновении квартирного вопроса я был отдельной семьей с претензией на отдельную квартиру. Так оно и получилось.

Раз в год в округе начиналось шевеление. Якобы вот-вот... якобы уже составляют списки... якобы надо успеть... якобы Папа Юра, владелец распивочной квартиры в соседнем доме, уже получил однушку на Первой Фрунзенской, и Седой с Каблуком уже успели ее обмыть... а его соседка баба Тося – тоже однушку, но на Второй Фрунзенской... якобы сам мэр, увидев наш дом, сказал, чтобы немедля тут же! И ему доложить. И тысячи других будирующих слухов, которые оказывались в разной степени ложными. Вообще в России составление списков – органическая составляющая бытия. Списки составляются на прием к врачу, за мукой, в собес, несовершеннолетних членов семьи, расстрельные, на покупку ковра, диван-кровати, на замену газовой колонки и т.д. и т.п. И в этот раз списки действительно составлялись, но санэпидемстанцией: мол, кто жалуется на клопов и тараканов. Таковых не оказалось. Не потому, что клопов и тараканов не было, а потому, что жаловаться на них бессмысленно. Так как клопы и тараканы в России – тоже органическая составляющая бытия. А Папа Юра переехал не на Первую Фрунзенскую, а на Песковское кладбище, где Седой с Каблуком и обмывали его могилу. Вот баба Тося и впрямь переехала на Вторую Фрунзенскую, но не забесплатно, а на свои кровно заработанные продажей водки во время антиалкогольного буйства. Да и то бо́льшую часть денег за квартиру заплатил директор ресторана «Арлекино», которого потом расстреляли из двух «калашей» невдалеке от дома после того, как он капитально отремонтировал свою квартиру. Из моего окна на пятом этаже видна лесенка в его домашний бассейн на шестом. А расстреляли его как раз Седой с Каблуком по производственной необходимости, а также в качестве мести за кончину Папы Юры от тромба в сонной артерии калибра 7,62 мм.

Паника со списками возникала перманентно, и я уже готовился закончить свои дни на Остоженке, под обломками моего вечно аварийного дома. Меж тем дома в округе постепенно захватывались способами разной степени законности или сносились под корень после внезапно возникших пожаров. Исчезли дворы, скверы, детские и собачьи площадки. Выпить стало просто негде! Е...аная точечная застройка, которую смогло победить только «Яблоко». После того, как мест для нее уже не осталось.

В нашей семейной коммунальной квартире тоже произошли кой-какие изменения. Наш с Олей сын Алеша женился и переехал жить к жене Лене на Юго-Запад, где благополучно родил сына Федора. Мама Оли, тоже Оля, но Николаевна, безвременно скончалась в возрасте девяноста четырех лет. Бесплатный сын Сезя женился на жене Ире, приобретя бесплатного сына Костю, с коими стал жить-поживать на съемной квартире где-то в Измайлове, незаметно родив сына Пупсичка. А мы с нерасписанной женой Олей остались в четырехкомнатной квартире аварийного дома на Остоженке, бывшей Метростроевской, бывшей Остоженке, вдвоем. Но!!! Ключевой момент. Прописано в ней было семь человек. Я, моя жена Оля, наш сын Алеша – в трех комнатах, а Сезя, его жена Ира, их сын Пупсичек и бесплатный сын Костя – в одной одиннадцатиметровой комнате. И такая ситуация меня вполне устраивала. К тому же наш дом еще числился «на балансе». Что это значит, мне не ясно до сих пор, но моей жене Оле один знакомый жилищный адвокат разъяснил суть этого выражения. Поэтому Оля направилась в ДЭЗ, о чем-то посовещалась с главным инженером Вазгеном Мамиконовичем и вышла оттуда весьма довольная. Через день в квартиру вошли разночинные люди и в считанные дни поменяли окна, побелили потолки, переклеили обои, поставили новый унитаз. Когда я узнал, сколько он стоил по документам, подумал, что сбылась мечта Владимира Ильича Ленина о сортирах из золота. И у меня возникло ощущение, что я уже куда-то переехал. В новую прекрасную квартиру в старом районе проживания. Наверное, сделкой была довольна не только моя жена Оля, но и главный инженер ДЭЗа Вазген Мамиконович. Это я сужу по косвенным признакам. По «БМВ», сменившим «Опель».

Три дня я отмечал новоселье, а на четвертый пришли тетки с официальными бумагами на предмет переселения в абсолютно новые для меня районы проживания. Так как в старом мест уже не осталось. А те, которые остались, по новой концепции социальной справедливости предназначались не для бесплатной раздачи нищей интеллигенции, а для продажи богатой элите. Которая являлась элитой по причине этого самого богатства.

Вначале официальные тетки, которые называли себя «инвестор», предложили нам две двухкомнатные квартиры на Юго-Западе, «буквально в двух шагах от метро». В пятнадцати минутах на автобусе. Экспрессе. Или в двух рублях на такси. (Врали, суки. Не в двух рублях, а в трех рублях двадцати копейках.) После чего «инвестору» сыном Алешей было сделано предложение заняться оральным сексом, от которого «инвестор» отказался с вопросом: «А чего вы хочете?» Моя жена Оля сказала, что мы хочем квартиру для семьи моего бесплатного сына Сези в районе Измайлова. Чтобы не прерывать обучения бесплатного Сезиного сына Кости, проходящего в этом самом районе Измайлово. «Инвестор» переглянулся между собой, вышел из комнаты и вернулся с адресом. И предложением моей жене Оле, нашему сыну Алеше и мне тоже переехать в район Измайлово. Чтобы бабушка (тут «инвестор» пустил неискреннюю слезу) не разлучалась с сыном и внуком. Моя жена Оля и сын Алеша, в свою очередь, переглянулись между собой, вышли из комнаты и вернулись с предложением квартиры для моей жены Оли и нашего сына Алеши и однокомнатной квартиры для меня по моему желанию. Мол, они не имеют ко мне никакого отношения. (Таков, оказывается, был стратегический замысел моей жены Оли, когда она отказалась выйти за меня замуж по второму заезду. Поиметь для меня однокомнатную квартиру, чтобы в двухкомнатной, полученной ею для себя и сына Алеши, и дальше мучиться со мной, а полученную мною однокомнатную и двухкомнатную квартиру жены сына Алеши на Юго-Западе обменять на трехкомнатную. Ну и кто после этого из нас с женой Олей еврей?..) А я, который во время этих переговоров, опохмелялся на кухне сладкой водочкой, вернулся в комнату посвежевший душой и потребовал однушку в строящемся тут же, на Остоженке, оперном центре Галины Вишневской. Можно даже в гримерке. Иначе я никуда не поеду. Что я, идиот – уезжать из новой квартиры на Остоженке с сортиром из золота? И встал рогом. То есть лег плашмя. И в гробу я видал всех инвесторов, когда у меня в загашнике почти два флакона и кастрюля грибного супа. А потом! Я свободный человек! В свободной стране! Я люблю тебя, Россия! Сиреневый туман над нами проплывает...

Через неделю я очнулся. Оказывается, в загашнике у меня было не два флакона, а шесть, не считая портвейна. А грибной суп каким-то образом превратился в куриный. И кроме курицы в супе, больше никого в квартире не оказалось. И большей части мебели тоже. Хотя не в моих правилах продавать по пьяному делу мебель, пока есть живые деньги. И еще лежало приглашение посетить центр по распределению жилой площади Центрального округа.

Всё, решил я, все меня покинули, и я, скорее всего, в ближайшее время умру, позабыт-позаброшен. Ну и ладно. По крайней мере, умру на родине, и кости мои упокоятся в центре Москвы, а не на какой-то там Измайловщине. И родные черные вороны пропоют мне самый популярный в нашей синагоге отходняк. Ан хрен-то! Просто моя жена Оля находилась на кухне. Я был настолько опечален своей предстоящей кончиной, что тут же на всякий случай за что-то простил ее и в приступе вселенского смирения спросил, что я могу сделать для нее и остального человечества.

– Сходить в этот центр.

– Хорошо. А что мне там делать?

– Соглашаться на все, что тебе будут предлагать.

– Ладно, – бросив русые кудри на грудь, сказал я. – Видно, не судьба встретить смертный час на родном асфальте. И над моей над могилкой соловей не пропоет.

И я поперся в центр. Да, забыл сказать, что, пока я обмывал золотой унитаз, бесплатный сын Сезя уже делал ремонт в четырехкомнатной квартире площадью сто два квадратных метра на Зверинецкой улице, что в районе Измайлово. И моя жена Оля тоже делала ремонт. Но уже в двухкомнатной квартире на Лечебной улице, что тоже в районе Измайлово, недалече от Черкизовского рынка, который ныне... А впрочем, я уже об этом говорил. Как время летит!..

В центре, что на Сухаревке, я долго искал, куда и к кому. Оказалось, что мне надо в службу одного окна, что на третьем этаже. Окон оказалось три. И все служба одного окна.

– Остоженка находится в крайнем окне слева, но Нателлы Григорьевны нет, – сообщила мне недружелюбная дама. – Что она, не человек, что ли?.. Что, в рабочее время уже и пописать нельзя... Вы за такие деньги посидите-ка целый день, не пи́савши...

На этих словах Нателла Григорьевна и образовалась. Мать твою! В мои школьные годы такие клевые чувихи вообще не пи́сали! Никогда! Сама мысль о том, что девочки писают, была потрясением основ. Но времена меняются. Сейчас девочки даже совокупляются. Без малейшего намека на духовность. Причем все! Вот ужас...

Я протянул Нателле Григорьевне приглашение. Она его прочитала, достала из сейфа какую-то папку, быстренько просмотрела ее и спросила:

– И на что, Михаил Федорович, вы претендуете?

– Из ваших рук, детка (включился автомат), я возьму все, что вы предложите. Взамен руки и сердца.

Чувиха оценила старомодное изящество кобеляжа, улыбнулась, сняла телефонную трубку и, не набирая номера, сказала:

– Анна Васильевна, тут Липскеров Михаил Федорович с Остоженки... Что хочет?..

Я показал пальцем на чувиху. Она хихикнула и продолжила:

– А что мы можем ему предложить?.. У него три комнаты в коммунальной квартире... Так... Михаил Федорович, трехкомнатную квартиру в Северном Бутове брать будете? Семьдесят два метра.

Я обомлел. В лучшем случае я рассчитывал на однокомнатную метров двадцать пять. А тут трех... и семьдесят два!..

– Как это можно, детка?.. Сударыня... Мадам... Госпожа Нателла Григорьевна...

Телка наслаждалась:

– Понимаете, Михаил Федорович, у вас три комнаты в коммунальной квартире.

– Так там еще Оля и Алеша...

– Нет, Михаил Федорович, Липскерова Ольга Валентиновна и Липскеров Алексей Михайлович уже выписались. Так что там вы один проживаете. А по закону (!) мы не можем ухудшить ваши жилищные условия. То есть мы не можем предложить вам меньше трехкомнатной квартиры.

Я пришел в себя. Немыслимые извивы российского законодательства в сочетании с еврейской мудростью моей русской жены привели к немыслимому результату.

Я бухнулся на колени перед службой одного окна:

– Не прогневайся, матушка Нателла Григорьевна. Соблаговоли оттрапезовать со мной тет-а-тет, антр-ну-суади. Без посягательств на твою честь. Конечно, если сама этого не возжелаешь.

– Нечего, – встряла тетка, которая настаивала на общечеловеческих правах человека писать в рабочее время, – работать надо!

Я подскочил к ее окну:

– Что мадам предпочитает пить? Конь...

– Мартини, – мгновенно предпочла мадам.

– Всенепременно будет доставлено после трапезы с дражайшей Нателлой Григорьевной.

Через два часа мы с Нателлой Григорьевной вернулись из чебуречной с флаконом «Мартини» для ее товарки.

– А я вам, Михаил Федорович, – сказала товарка, – уже и смотровой ордерок приготовила. Только не в Северном, а в Южном Бутове. Чтобы вы не мерзли.

Я поцеловал ручки обеим дамам и отправился домой, где меня ждало все семейство.

– Ну? – спросило семейство числом шесть рыл.

– Что «ну»? – расслаблено произнес я. – Хотели дать однушку в Люберцах, но я...

– Двушку выбил? – не веря в мои способности что-либо выбить, включая дурь из головы, спросила моя жена Оля.

– Нет, мать, трешку...

– Ах! – ахнуло семейство, а Пупсичек описался.

– И не в Люберцах, а в Бутове.

– Ах! – опять ахнуло семейство, а Пупсичек описался вторично.

– В Южном, – добил я всех. А Пупсичек обкакался.

Через час Алеша и его Ленка уже смотрели квартиру. Еще через два я уже подписывал согласие на получение квартиры номер... Да не помню я ни номера квартиры, ни номера дома, ни улицы. На фиг они мне нужны. Я там никогда не был. Я имею в виду квартиру. В Южном Бутове-то я был. Посещал, так сказать. На предмет прописки. И постановки на учет в ихний пенсионный фонд. И собес. Это не близко. Работающим в Южном Бутове нужно платить командировочные. Я вообще удивлен, что туда ездят без визы. По-моему, это где-то в районе Греции. Или Исландии. Хотя, наверное, в районе Исландии скорее Северное Бутово...

Так вот, я туда ездил на предмет прописки. И постановки на учет в ихний пенсионный фонд. И собес. А потом – на предмет выписки. И снятия с учета в ихнем пенсионном фонде. И собесе. Чтобы прописаться к сыну Алеше в район Измайлово, что расположился под боком у Черкизовского рынка, пущенного в расход лидером нации. Обидевшимся на хозяина рынка – некоего чувака Тельмана Исмаилова за сожранные тем двести килограммов белужьей икры, предназначенной для завтрака лидера нации с американским президентом. Нет, никогда мы не избавимся от низкопоклонства перед Западом.

От этого рынка мне в наследство достался вьетнамский старичок, которого его дети, торговавшие на рынке, оставили в России. Потому что вывезти его на родину, во Вьетнам, у них не было финансовой возможности. Наши доблестные правоохранительные органы распи...дили весь их товар. А какой именно правоохранительный орган распи...дил, узнать не было никакой возможности. Потому что все. Потому что какой же это, на хрен, правоохранительный орган, если он не пи...дит. А вы попробуйте за гроши работать! Вот детишек вьетнамского дедушки и грабанули без оставления улик и товара и выселили из подвала нашего дома. А дедушку пожалел дворник – таджик Саша, живущий в соседнем подвале. Я этому Саше каждый вторник отдаю прочитанный журнал «Русский Newsweek». А вьетнамскому дедушке моя невенчанная жена Оля носит суп. А то дедушка как-то слишком заинтересованно смотрит на нашего пса Брюса. С Олей, как и было ею задумано, когда она вторично отвергла мою руку и сердце, мы и живем.

И, как и было ею задумано, квартиру в Южном Бутове Алеша продал, и квартиру жены Лены тоже. А на вырученные башли купил дом в коттеджном поселке площадью триста квадратных метров. Плюс банный дом с баней, предбанником и комнатой восемьдесят квадратных метров. И на радостях при участии жены Ленки тут же родил сына Мишку.

Суммируем. Сдали мы государству семьдесят два квадратных метра плюс Ленкиных сорок два квадрата. Получили взамен: четырехкомнатную квартиру для семейства моего бесплатного сына Сези в сто два квадратных метра, нашу с Олей двухкомнатную квартиру в пятьдесят девять квадратных метров, семикомнатный коттедж в триста квадратных метров плюс банный домик в восемьдесят квадратных метров Алешиного семейства. Причем Алеша с семейством прописаны в нашей с женой Олей двухкомнатной квартире, потому что по существовавшему тогда законодательству прописаться в коттеджном поселке было нельзя. Сейчас можно. Но моя русская (?) жена Оля сказала, что делать этого не следует, потому что наша квартира расположена на месте грядущего Четвертого кольца. Когда его соберутся строить, нас снесут, и должны будут дать не одну квартиру, а две. По количеству семей. Потому что, как сказал наш национальный лидер, дай ему бог здоровья, незачем плодить коммуналки.

Слава России!

Глава первая

Честно говоря, с тех пор как меня переселили в места, где кончается асфальт и начинается родина, то есть в район усопшего Черкизовского рынка, я редко выбираюсь на Большую землю. Я имею в виду самостоятельно, по собственному желанию. В реанимацию Кащенко, там, или седьмой градской больницы – это уж, ёптыть, куда ж деться. А так, чтобы по делам душевной надобности, то вот уж пять лет нет как нет. На дни рождения к кому, то таксический мотор всегда к вашим услугам. К внукам – то их родители тачку присылают. Чтобы их дети не забывали отца их родителя. Меня то есть. Чтобы не прерывалась связь времен. Чтобы, показывая на меня, тот или иной мой сын говорил своим детям:

– Вот смотрите, Федор, Костя, Пупсичек, Мишка, Сонечка (кто в данный момент окажется под рукой), что с вами будет, если вы станете пи́сать на электрические провода.

Свои замечательные произведения, если у кого-нибудь возникнет болезненное желание их прочитать, я посылаю по электронной почте. А если уж кто из прочитавших гикнется настолько, что захочет мне за прочитанное заплатить, то он пользуется услугами Сберегательного банка. И мне хорошо, и они не видят мою благородную рожу. Нет, не потому, что я уродлив. Наоборот, я даже хорош поздней осенней красотой, но читающие мои творения дамы – как правило, моего возраста или чуть моложе. А так как мужчины с годами выглядят моложе своих ровесниц, то не фига мне своей осенней красотой намекать, что у них уже наступила зима. И Сбербанку хорошо, потому что из моих башлей он отстегивает себе процент и за счет этого процента кредитует предприятия народного хозяйства и прочие расходы. Так что я намекаю своим работодателям:

– Это из-за вас, суки, возник кризис ликвидности в стране. Это из-за вас предприятия задыхаются без оборотных средств. Это из-за вас дорожают лекарства, растет инфляция, из года в год останавливается АвтоВАЗ, это из-за вас голодают пенсионеры. Платите мне больше, бл...ди! И тогда за счет моего процента наконец взлетит «Булава», и мы так пи...данем по Украине, Грузии, Прибалтике и другим нашим братьям по бывшему СССР, что Америка не то что из Ирака уйдет, но и вернет Мексике Техас.

Вот что значит роль моей личности в истории.

Так что, как видите, возвращаться мне в большой мир особой необходимости нет. А здесь я почти каждый день вспоминаю мои юные годы. Когда покупаю в магазине шаговой доступности хлеб, подсолнечное масло, свеклу и другой продукт питания, с витрины на меня ласково смотрит портвейн «777» по тридцать пять рублей за бутылку. И мы оба сладко вздыхаем по безвозвратно утекшим годам. Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя. Первый тайм, второй, третий... Фу, падла, отболело, отгорело, мое счастье улетело... и осталась лишь гитара, прежним звоном хороша!..

В какой-то момент я почувствовал, что на все просьбы поговорить со мной гитара семиструнная отвечает лишь печальным звоном единственной не лопнувшей струны. И тогда я решил отправиться в сентиментальное ПУТЕШЕСТВИЕ К ЦЕНТРУ МОСКВЫ, чтобы... А вот насчет «чтобы» мы узнаем, когда прибудем в мое персональное начало начал.

Помнится, там была девочка пятнадцати лет. Было, было, было и прошло, твердит мне время...

Был мой теплый город, было Бульварное кольцо в Петровской его части. И сам Петровский бульвар. И скамейка напротив Крапивинского переулка. И я на ней. И девочка. А что мы вдвоем – не помню напрочь. А хотелось бы. Так вперед! К дому № 17 по Петровскому бульвару, о котором я упоминал в прологе, когда говорил о своем моральном падении с центра на окраину, с Бульварного кольца на Четвертое. Вперед – назад! И не на тачках моих сыновей, не на такси, не на леваке. Потому что в начале начал тачек у моих сыновей не было. По причине отсутствия сыновей. А тратить два рубля на такси, когда фауст-патрон портвейна «777» стоит рупь восемьдесят пять!.. – следите за моей рукой. Сначала пройдусь пешочком до остановки двадцать второго троллейбуса, что на сross-roads Ткацкой и Фортунатовской улиц, рядом с овощным ларьком. А затем – на общественном транспорте. Чтобы повидаться с новой старой Москвой.

Вот об этом путешествии я и буду творить это средней степени литературности литературное произведение. Чтобы вы слегка передохнули от жизни. Перед тем, как во вставшей с колен России у вас подкосятся ноги. От повышения тарифов на ЖКХ, газ, воду, электричество, цен на лекарства, хлеб, мясо, молоко (если кто-то из вас его пьет), водку (если кто-то из вас ее пьет), шмотки, парикмахерскую, проституток, бензин, детский сад, проезд в общественном транспорте, акцизов на табак. Возрастут ОСАГО, КАСКО, ГИБДД, БИГ-МАК, ЧУПА-ЧУПС и ЁКЛМН. Когда за получение зарплаты с вас будут требовать взятку, и эта взятка будет больше зарплаты. Когда вы с первого дня работы начнете откладывать деньги, чтобы лет через пятьдесят скопить на собственные похороны.

Так вот, чтобы вас немного привести в себя, я и буду творить. Чтобы давление у вас было ниже инфляции. А если вам остое...енит читать мои заметки, вы завсегда вербально можете дать мне гневную отповедь и виртуально сообщить ваши мысли по поводу моего литературного дарования. Итак, поехали.

Я оделся потеплее. Потому что неизвестно, когда я доберусь до центра Москвы. Может быть, к тому времени в мир придет новый ледниковый период. А потом разделся. Так как наука все-таки утверждает, что нас ждет глобальное потепление и на месте лип Петровского бульвара, возможно, будут расти пальмы. Или того гуще – кактусы, и будущие аборигены будут не балдеть от алкоголя, а торчать от мескалина. Так что я остался в американских джинсах китайского производства, подаренных мне вьетнамским дедушкой, и майке футбольного клуба «Челси», но в рюкзачок сложил шорты и пробковый шлем. И дубленку. А вдруг эти ребята чего-нибудь напутали и нас все-таки шарахнет ледниковый период. А я не чукча какой-нибудь, чтобы сидеть на льдине в шортах, пробковом шлеме и майке футбольного клуба «Челси».

Я вышел из подъезда, пообщался с водителем автопогрузчика Антоном, который был без автопогрузчика, но с больным сыном Серегой и сучкой колли по имени Бетси, у которой когда-то были интимные отношения с моим лабрадором Брюсом. А Серега болен не от рождения, а от ментовки. Он, Серега, полгода назад сидел на лавочке в нашем дворе в ожидании своей герлфренд Татьяны, которая вот-вот должна была вернуться из техникума легкой промышленности, чтобы пойти к Сереге и, пока Антон с его матерью копали картошку на своей фазенде под Яхромой, заняться репетицией первой брачной ночи. Но не дождался. Потому что ни с того ни с сего напал на патруль ДПС, который, защищаясь, вызвал еще два патруля, которые, защищаясь, случайно сломали ему руку стрельчатым переломом, устроили сотрясение мозга, а левый глаз сам вылетел от сотрясения. Вместе с тремя зубами. На дознании определили, что он действительно напал на них ни с того ни с сего. Потому что нельзя же считать за причину порванные трусы Татьяны, ее опухшую губу и синяки на внутренней стороне бедра. (Вот если бы на внешней – тогда другое дело. А на внутренней и не видно совсем.) А потому что, когда представители власти тебя спрашивают: «Куда идешь, сучка?» – отвечать надо, а не орать на весь двор: «Сережа, Сережа, помоги!» – и не оказывать сопротивления при исполнении. Так что Серега по делу схлопотал. Потому что если власть СЕБЯ защитить не сможет, то кто же НАС тогда защитит?

Я поговорил с ними о том о сем, рассказал, куда иду. Они меня пожалели, а я пошел дальше. Через тридцать метров, у тридцать шестой градской больницы, я повстречал знакомую маршрутку, которая жутко удивилась, увидев меня пешком. Она была в курсе моих больных ног, поэтому предложила довезти меня до остановки двадцать второго троллейбуса на сross-roads Ткацкой и Фортунатовской улиц. Я стал отказываться, но маршрутка силком усадила меня рядом с собой, высадила всех пассажиров, сказав, что сейчас за ними вернется, потому что остановка двадцать второго троллейбуса на cross-roads Ткацкой и Фортунатовской улиц находилась в стороне от ее маршрута. Около остановки она меня обняла.

– Наверное, больше не увидимся, – сказала маршрутка.

– Вы возвращаетесь на Украину? – удивился я. – Неужели московские водилы настолько обнищали, что готовы работать за какую-то штуку американских гривен?

– Та ни, – сказала маршрутка, – боюсь, шо я вас бильше не побачу.

– Это еще почему?

– Потому что в центре Москвы тильки питерские выживают.

Я хотел было остановиться и потолковать о сущности лимиты, метафизике мутации гостей в хозяев, мистической составляющей угнетения москвичей пришлыми варварами... но задушил эту песню до лучших времен. Потому что если я буду всей Соколиной Горе объяснять принципы устройства нации, существующей в России, нации, населяющей всю Москву, нации центра Москвы, нации Бирюлева или нации, обитающей на Рублевке, то сгибну от старости прямо здесь. На crossroads Ткацкой и Фортунатовской улиц. Отложим это на потом. Когда я вернусь. А когда я вернусь?..

Глава вторая

Короче, сел я на скамейку на остановке и стал ждать троллейбуса, который довезет меня до станции метро «Партизанская», бывшая «Измайловский парк», бывшая «Партизанская». Вот еще повод потолковать о превратности судьбы, преследующей Россию на протяжении веков. Как женщина, многократно выходившая замуж и каждый раз бравшая фамилию мужа, Россия меняет свои названия и названия своих улиц в зависимости от того, кто ее на данный момент имеет. И об этом мы поговорим тоже позже. В других эссе. Как говорило зеркало русской революции: «ЕБЖ». По первости эти три буквы навевают мысли о чем-то матерном, но на самом деле расшифровываются как «если буду жив». Почему «позже»?..

Потому что к остановке подошла чувишка лет шестнадцати, среднемедицинской направленности и полнейшей сексуальной насыщенности. То ли после, то ли в предвкушении. И она курила сигарету, то есть докуривала. Потому что, затянувшись, вынула ее из взбухших (то ли после, то ли в предвкушении?) губ и бросила в урну. Точнее говоря, в направлении урны. Потому что она промахнулась. То ли от недостатка меткости, то ли никогда не была в Сингапуре, где влетела бы на штраф в пятьсот баксов, то ли ей вообще насрать на чистоту московских улиц. В частности, части Ткацкой улицы, что в районе ее cross-roads c улицей Фортунатовской. На остановке троллейбуса № 22.

– Ну что ж вы, детка, – со старческой укоризной сказал я, – вот же урна...

– Ну подумаешь, промахнулась, – ответила чувишка и куда-то свалила взглядом. То ли в «после», то ли в «предвкушение».

Действительно, чего привязался, старый козел... Да потолковать захотелось... С такой вот... Очень молоденькой... Совсем юной... Немнеакомутопринадлежащей... Иизменитьэтонетникакойвозможности. Да, печаль моя не светла...

Я встал с лавочки, потер спину, поднял окурок, затушил о край урны и бросил его в урну. Чувишка слегка вздрогнула и отвернулась от меня. А на фиг я ей сдался, если она троллейбуса ждет? Куда она со мной уедет? А на троллейбусе... Центральная аллея, Измайловская... А дальше вообще выдающаяся перспектива: от Первой до Шестнадцатой Парковой, на одной из которых ее ждет... А может, даже и на конечной – у метро «Щелковская». Дух захватывает! А что я могу ей предложить? Метро «Партизанская», и все. Измайловский рынок? Так он по сравнению с Черкизовским – как плотник супротив столяра. А Черкизовский гикнулся... Ох, старость... И я, кряхтя, сел на лавочку рядом с такой же замшелой теткой. Но с какой-то претензией во внешнем облике. И тетка встала, хотя троллейбуса видно не было. Ей, наверное, стало противно сидеть со старым кобелем, который пристал к молодой, а на нее не обратил ни малейшего внимания. А она, может, еще ого-го! И даже может составить счастье старому еврею, несмотря на то что он еврей. Так, думал я, думала она. Ан нет. Тетка думала не о счастье возможном. Просто в ней ярость благородная вскипела, как волна. И не на меня направленная, а на чувишку.

– Что ж ты, сучка, старого человека заставила нагибаться? Совести в тебе нет! Лахудра!

Чувишка съежилась от неожиданности. В разговор вступил случившийся тут же слесарный джентльмен с газетой «Твой день» в душе.

– Правильно говоришь, мать. Одно знают – жариться с утра до ночи да ханку жрать. Тут вся газета про их. Извращенными способами. А все телевизор! Чубайс е...аный!..

– Довели дерьмократы страну, – остановился и подключился к дискуссии проходящий мимо совслуж с портфелем, чем-то смахивающим на Жванецкого. В смысле – не совслуж смахивал на Жванецкого, а его портфель – на портфель Жванецкого. – А вы, девушка, не отворачивайтесь, а слушайте, что старшие говорят...

– Ну, положим, – высунулась из амбразуры ларька овощная продавщица, – иной старший тебе такого наговорит. Вот одна старшая мне насоветовала. Так до сих пор забеременеть не могу. Ни Вовка, ни Сергей Петрович, ни мотострелковый батальон гвардейской Таманской дивизии...

– Повезло тебе, женщина, – запечалилась замшелая.

– Это как?! – оторопела продавщица.

– Да так вот. Ты от стольких мужиков никак, а я от своего Рустама Ибрагимовича шестнадцать раз залетала..

– Это какого Рустама Ибрагимовича? – заинтересовался совслуж.

– Мехтиева, – сообщил слесарный джентльмен. – Орел. Молнии на брюках летят, как перелетные птицы.

– А-а-а-а, – протянул совслуж, – Рустам Ибрагимович... Тогда понятно...

Я ничего не понимал. Если Рустам Ибрагимович – муж замшелой, то откуда слесарному джентльмену известно о полетах его брючных молний? И что понятно совслужу с портфелем Жванецкого? Недоумение так явно выразилось на моем лице, что замшелая сочла необходимым разъяснить мне ситуацию:

– Муж мой. Неуемный.

– Всегда таким был?

– Не... Раньше он спокойный был... А потом я лет пятнадцать назад рекламку ему подсунула...

– Ну и что? – оживился я.

– Передоз, – лаконично пояснила замшелая.

– Это точно, – сказал слесарный, – от него все бабы млеют. У меня от него дочка.

– Млеют, млеют! – взъярилась продавщица. – Я его, помню, в феврале к себе в ларек пригласила на предмет ребеночка. Он меня за ларьком и...

– И что? – с естественным интересом спросил я.

– А ничего. Рябинка только вот в марте за ларьком выросла... Не будет у меня детишек... По молодости лет не тем не туда влезли.

И тут она вспомнила о чувишке:

– Так что ты, девка, их не слушай. Ежели уж так получилось, рожай. А окурок впредь на асфальт не бросай... А то я замучилась за вами подметать! – вдруг разозлилась она.

– А таджики где? – спросил слесарный.

– Действительно, – заинтересовался совслуж с портфелем Жванецкого. – А то понаехали тут, а когда нужно, их нет как нет.

– Так на каждую троллейбусную остановку таджиков не напасешься, – сказала продавщица, выйдя с метлой из ларька. – Особенно, если каждая бл...дь будет здесь окурки разбрасывать.

– Засрали Москву, – резюмировала замшелая тетка.

– А все Гайдар! И Беня Эльцын! Сионисты х...евы! – И джентльмен слесарной наружности вздернул на ленинский манер зажатую в кулаке газету «Твой день».

– Кто сионисты? – заинтересовался я.

– Да все, суки, – поддержал его совслуж, забывший, что он куда-то шел. Я думаю, что если спросить его – куда, то он затруднится с ответом.

Чувишка меж тем спряталась за стеклянную стенку остановки, но безнадежно яловая овощная продавщица метлой выгнала ее оттуда. Потому что кто ж, кроме нее, будет убирать окурки и банки из-под пива? Когда таджиков днем с огнем не видать из-за в очередной раз вспыхнувшей войны с нелегальной иммиграцией.

– Семен! – заорала она.

Из-за остановки послышалось какое-то шевеление, которое материализовалось в средних размеров бомжа.

– Чего орете? – спросил он.

– Да вот... – кивнула продавщица на затравленную чувишку, – накидала тут. – И она показала бомжу на банки.

Бомж стал собирать банки в мгновенно случившуюся сумку.

– Это ж надо! – восхитился он. – Сколько пива может выпить одна телка. На тридцать четыре рубля.

– Это не я, – робко вякнула чувишка.

– Молчи, сучка, – оборвал ее слесарный.

– А если и не ты, – поддержал его а-ля Жванецкий, – то такие же проститутки.

– Я не проститутка, – заплакала чувишка.

– Ты, девка, – встряла закончившая подметать овощная, – чем выкобениваться, извинись перед народом.

– Точно, – поддержал слесарный, – русский народ отходчив. Винись, сука.

Чувишка вжалась в стенку остановки.

– Люди, – вмешался я, – вы что, с ума сошли? Чего вы на девчонку навалились? Какая она тебе проститутка, какая она вам сучка? Ну промахнулась девчоночка. А если бы здоровенный мужик бросил?..

Все молчали.

– То-то... Как сейчас, языки бы в задницу засунули... Успокойтесь, детка... Ну... ну...

– Вот ведь, – очнулась замшелая после моей филиппики, – козел старый! На свежатинку потянуло!

– Да я его давно знаю, – поддержала овощная, – он ни одной девчонки моложе пятнадцати лет не пропускает.

– Да он вылитый Немцов! – вскочил слесарный. – Зае...али жиды наших девок!

– Точно, – подтвердил портфельный. – Отойди от него, дочка.

– И то, – высунулась из ларька продавщица. – А то снасильничает прямо здеся. А аборт ты все равно не делай. От евреев дети тоже ничего получаются.

Но чувишка отпрянула от меня:

– Да не нужен он мне...

– Во! – заорал слесарный. – Даже такой бл...ди ты не нужен! Россия – для русских!

– И украинцев, – поддержал его совслуж, разглаживая несуществующие усы.

– И таджиков, – добавила овощная, – без них никак. Без таджиков Россия в грязи утонет.

– А от жидов, – сказал бомж, – пользы никакой. Они пивные банки на улице не бросают.

Народ гневно смотрел на меня. Тут подошел троллейбус № 22. Все погрузились в него. И замшелая, и слесарный, и чувишка. И даже совслуж с портфелем, похожим на портфель Жванецкого. Хотя изначально он (совслуж) шел в противоположном направлении. А я не погрузился. Я самостоятельно захромал к станции метро «Партизанская».

Глава третья

Справа от меня росла рябинка, рожденная могучими производительными силами местного секс-монстра Рустама Ибрагимовича, а около нее стоял, судя по всему, сам Рустам Ибрагимович – очень плотный человек с животом, лежащим на носках черных лакированных штиблет, и задницей, лежащей на задниках этих же штиблет. Рустам Ибрагимович вешал на рябинку хиджаб. А то, не ровен час, подвалит к ней какой-нибудь дуб. Заботится, нехристь, о дочке. Хоть она ему и незаконная. Восточные люди вообще чрезвычайно заботливо относятся к своим детям. У восточных людей сирот не бывает. А почему? – спрашиваю я. А потому, как я это дело понимаю, что восточные люди – народ отсталый. Они на инстинктах живут. Они чувствуют, что, когда постареют, кроме детей, их кормить некому будет. Пенсий-то у них нет. А у нас есть. Мы народ цивилизованный. Так что на хрен нам детей кормить, если потом в них надобности никакой нет? Их в детских домах накормят. Тех, кто выживет. А что до воспитания, то введут во всех школах основы православной культуры, и русским родителям вообще со своими детьми делать нечего будет... Гуляй, рванина... Вот такой вот дискурс, вот такой вот мыслительный тренд, вот такой вот, мать его, силлогизм. И детдомов у восточных людей нет. Одно слово – дикари. У американцев, правда, тоже нет, но они тупые. И, как утверждают члены «Единой России», абсолютно бездуховные.

И я пошел дальше. Но не быстро пошел. Потому что напротив меня располагалась булочная. Очень славная булочная. Мечта каждого советского человека. Единственная в околотке булочная государственного толка. Или муниципального?.. Трудно сказать. Я их не отличаю. Я знаю только, что она принадлежала не малому бизнесмену, а государству. Или муниципалитету?.. Не суть. Важно, что в ней, как в старые добрые времена, было только два сорта хлеба: белый и черный. И все! Никаких тебе лавашей, никакой тебе питы, никаких тебе пеклеванных, украинских, зерновых, красносельских, столичных, бородинских. Нету, и все. И правильно. Не фига! Нельзя нашему человеку большой выбор предлагать. Во-первых, какой бы выбор ни был, ему все равно мало будет. А во-вторых, в ряде случаев он замучается выбирать и в конечном итоге может сдохнуть от голода. На пороге хлебного царства.

А уж таких глупостей, как колбаса, сыр, сметана там, в этой булочной, не было и в помине. Как тогда. А кому колбаса требовалась, чесал в магазин «Колбасы» на Ногина. Или на Горького. У Маяковки. Там же, на Горького, но около Кузнецкого, магазин «Сыры». Так что на расстоянии всего тысяча шестьсот восемнадцать шагов можно было надыбать кой-чего к праздничному столу. Я почему все это так хорошо помню? У меня, точнее, у моего организма, есть такая особенность – произвольно чихать. На ровном месте. Без никакой простуды. И без соплей. Аллергия на жизнь. Так вот, я в магазине «Сыры» отоваривался сырами «Российский», «Рокфор» и «Русский камамбер». Последний я всегда вспоминаю, когда слушаю Макса Покровского «Ремамба-хару-мамбуру». Замечательный сыр, но полуфабрикат. Чтобы довести его до кондиции, нужно пачку на сутки положить на батарею парового отопления, потом на сутки – в холодильник. Так три раза. И только потом открывать. Я никогда не бывал в сортире парижского ипподрома... Ну да ладно... Моя первая жена в этих случаях всегда уезжала в командировку.

Так вот, как-то, купив сыр, я намылился на двенадцатом троллейбусе чесануть в «Колбасы», но начал чихать. Троллейбусным насельникам не объяснишь, что у меня аллергия на жизнь. Троллейбусные насельники удивительно консервативны. Чихает – значит, грипп, значит, инфекция. А потом, говорить каждые пять секунд «Будьте здоровы» – озвереешь. Запросто из троллейбуса выкинут. Я знаю. Меня на Бутырском Валу выкидывали. Правда, из автобуса... Поэтому от магазина «Сыры» до магазина «Колбасы» я пошел своим ходом. И точно помню, что «Колбасы» от «Сыров» отстояли на расстоянии тысячи шестисот восемнадцати шагов. И семидесяти трех чихов. Один малый, шедший со мной параллельным курсом, на сорок втором чихе умер от смеха на пороге Елисеевского магазина. Напрасно старушка ждет сына домой. С тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде.

Так, о чем я говорил?.. Колбасы... чиханье... сыры... рамамаба-хару-мамбуру... А, вспомнил!

Так вот, булочная – она потому булочная, что в ней булки продаются. (Булка не в смысле булки, а в смысле единица хлеба. Любого. Как до сих пор и называется во многих городах России, не потерявших в угоду либерально-атлантическому Западу своей национальной идентичности. Только в Москве, периодически щеголявшей своей особостью, употреблялись такие идиомы, как буханка, крендель, жаворонок, сайка... А некоторые старики, хранители русской старины, называют отдельные произведения пекарного искусства французским словом «батон». Не тот батон, который батон, а такая длинная хлебная палка, которая по-французски и называется «батон», что в переводе на русский означает «палка». Только давайте обойдемся без примитивной остроты типа: «Что ж, значит, сегодня ночью я кинул три батона». Вот этого не надо. Не люблю. Не в смысле кидания, а в смысле шуток. Тьфу ты, падла, не удержался...) И другие продукты – от лукавого. От какого лукавого?.. Правильно думаешь, земеля...

Ну сами посудите, мог ли я не зайти в булочную? Не мог. А раз не мог, то и зашел.

Директором этой булочной был мой знакомец, с которым я как-то выпивал на карусели около дельфинария на Мироновской улице. Он сам приезжий. Лимита. Которая в Москве... Но об этом как-нибудь потом. И приходился дальним родственником зампреду нашей управы – лимите во втором поколении. Но об этом потом. Мой знакомец появился в Москве где-то в начале тучных нулевых, сразу после лихих девяностых, как он рассказал мне, слегка ошалев после второй бутылки. (Около дельфинария скамеек нет, поэтому мы выпивали на жирафе и на самолетике. А кто ж вам даст бесплатно выпивать на жирафе и самолетике? Никто. А кто ж будет не за х... платить за карусель? Вот он слегка и ошалел от вращения. В сочетании с водкой. Жуткий ерш!) В Москву мой знакомец прибыл из-за недоразумений, возникших у него в городе Бийске по поводу собственности в лице бийского магазина «Хлеб», и стал московской лимитой в третьем поколении. Второе поколение в лице зампреда нашей управы тормознуло приватизацию булочной, превратив ее в ГУП (государственное унитарное предприятие) «Булочная» и назначило третье поколение ее директором. С обязательными поставками хлеба из пекарни, принадлежащей зампредовской сестре, уволенной из одной конторы из-за недоразумений с чеченскими авизо. Когда она вернулась по УДО, ее брат и приватизировал для нее пекарню. А так как ее хлеб ни одна булочная не брала, потому что хлебопеками у нее работали другие региональные родственники зампреда, у которых на родине возникли недоразумения разного характера, то хлеб был не совсем хлеб и его никто не покупал. Тем не менее его пекли, потому что в пекарне должны печь, а в булочной должны продавать булки. Но! Чтобы оба-два предприятия приносили какую-никакую прибыль, большую часть хлебопекарни и булочной сдали в аренду под массажный кабинет, фитнес-клуб, СПА, солярий и фельдшерский пункт по липосакции некоей госпоже Аверкиной, по странному совпадению – дальней родственнице зампреда управы, у которой в городе Судженске возникли недоразумения по нецелевому использованию помещения детского сада в качестве мужской сауны.

Я вошел в эту булочную и двинулся к прилавку.

– А дверь кто за тебя закрывать будет? – услышал я, и душа моя полетела к Богу. В неземные дали, куда усвистели мои детские, юношеские и другие предшествующие старости годы. От внезапно нахлынувшего незаслуженного счастья сердце затрепетало в груди... Сердце мое, старое, усталое сердце мое... – Я кому сказала?! Олух царя небесного...

«Православная», – радостно подумал я и закрыл дверь.

– А где...

– Ушел.

– А когда вернется?

Не то чтобы меня это сильно волновало. Просто хотелось попрощаться перед путешествием в центр Москвы.

– Через три года. Общего режима.

– За что? – бестактно спросил я, хотя ответ мне и был известен.

И православная тут же его подтвердила.

– Недоразумение, – пожала плечами она.

Купленная мною булка, как и следовало ожидать, оказалась черствой. Мерцательная аритмия мешала ее жевать. Булка прилипала к зубам и всячески отказывалась двигаться дальше. Так что от укуса до проглота прошло минут пять. Да и падала она по пищеводу как-то в рапиде. Если так дело дальше пойдет, то наружу булка выйдет на следующей неделе. Но я все равно был счастлив. Встретить в Москве государственную булочную – это все равно что встретить на Венецианском биеннале ломового извозчика. Или заказать в амстердамском кафе чай с малиной и услышать в ответ:

– С малиной нет. Могу предложить с черносмородиновым листом, ваше превосходительство.

И вкус французской булки... Как упоительны в России вечера...

С этими мыслями я остановился и закурил сигарету «Золотая Ява» суперлайт. Табак в ней ничего, но ничего общего с амстердамским! Куда усквозили мои секс, наркотики, рок-н-ролл? Куда уходит детство, в какие города?.. Ну уж точно не в Амстердам. Стоп, наркотикс, наркомано, стоппо!

Глава четвертая

Я стоял на углу Ткацкой и Окружного проезда. С тем, чтобы малой кровью пересечь его, нырнуть под мост, прошагать еще двести метров и добраться до метро «Партизанская». Далее везде.

Окружной проезд тянется параллельно Окружной железной дороге. Именно поэтому он и называется Окружным. Или, наоборот, Окружная железная дорога называется так по имени Окружного проезда. Из-за этого возникают сложности. Тут жутко интенсивное движение и помимо светофора очень часто стоит мент гаишного содержания. Он регулирует автоматику светофора, которая реагирует на интенсивность дорожного движения. Любая автоматика советского происхождения регулируется вручную. Без этого нельзя.

Вот, к примеру, едет по Окружному проезду какой-нибудь олигарх на праворульном «Ниссане». Перед ним, как когда-то пел вечно юный Леонтьев, был светофор зеленый. Он въезжает под светофор, и тут мент гаишного содержания врубает красный. Олигарх, сука такая, платить не хочет. Начинается разборка. А между прочим, из-под моста едет автотранспорт. Ему же мент гаишного содержания зеленый врубил. И под мост с противоположной стороны тоже едет автотранспорт. То есть должен ехать, потому что впереди идущий «жигуль» уже нераспознаваемой модели застрял на перекрестке. За его рулем сидит пожилой мужик и недоумевает: куда, ёптыть, делся желтый свет? Он, может быть, с войны за рулем и привык, что между красным и зеленым, и наоборот, должен быть желтый. А тут желтого нет. Он такого бардака отродясь не видел. Для мужика это потрясение основ. Это почти что немецкие танки на Красной площади. Наши танки на Красной площади – это куда ни шло. Но немецкие!.. И он стоит, не понимая, что ему делать... От безысходности он начинает гудеть, со слезой в гудке требуя Сталина. И все начинают гудеть.

На перекрестке начинается полноценная жизнь. Какие-то мальцы предлагают переходники от чего-то к чему-то. Малоценная старушка продает стаканами какую-то мурцовку и редиску поштучно. Безногий в камуфляже на винтажной тележке на подшипниках гнездится посредине пробки и под гармошку поет: «Я был батальонный разведчик, а он – писаришка штабной. Я был за Россию ответчик, а он спал с моею женой», а мелкий пацан собирает с водителей башли, угрожая в противном случае помыть ветровое стекло. И мент гаишного содержания тоже собирает башли, угрожая межумочной консервацией состояния светофора. И все ему дают! А куда денешься? Только олигарх на праворульном «Ниссане» не дает, а требует у мента гаишного содержания документы, Которых у того нет. Потому что это даже и не мент, а лже-оборотень в погонах, пользующийся нашей всеобщей доверчивостью. Олигарх говорит, что сразу распознал вражину, потому что во время работы в СМЕРШе и не таких навидался. Потом он монтировкой отрихтовал лже-оборотня, отобрал у него башли и вручную рассосал пробку, объяснив мне, что однажды он это уже делал на Курской дуге. Техника была немного другая, но суть та же самая: не беспредельничай на дороге. И уехал. Но башли, награбленные у народа, не вернул. Олигарх, он и есть олигарх, хоть и из силовых структур.

Все разъехались. Кроме безногого, который «Яблочко»-песню допел до конца: «Я бил его в белые груди, срывал с него все ордена. Ах, милые русские люди, родная моя сторона». Пацан, собиравший для него башли, тоже хотел слинять. Но я его перехватил, отобрал уже почти спиз...ные башли, объяснив, что ему воровать никак нельзя, потому что мест в колониях для несовершеннолетних нету. И спросил у него e-mail, чтобы сообщить ему, когда построят. На эти деньги мы с безногим, у которого ноги все-таки были, но короткие (карлик), купили у старухи флакон мурцовки, редиску и примостились на откосе Окружной железной дороги, чтобы попить мурцовки и успокоиться от пережитого.

После первой я высказал мысль, что при настоящем, ЗАПАДНОМ, высокотехнологичном светофоре такой х...ни бы не произошло. Западные светофоры хрен подкрутишь. У них там все работает как часы. На Западе вообще сплошь автоматика. Я сам видел на канале «Дискавери» документальный фильм. Заводской цех, тыща роботов, и ни одного японца.

– Не скажи, – дожевав редиску, сказал безногий карлик с короткими ногами. – Году в шестидесятом горбатился я на лесоповале под Уссурийском, в тамошнем леспромхозе. И вот прислали к нам западногерманскую бензопилу. Поднесли ее к сосне. Вжик – и сосны нет. И одного нанайца тоже нет. Он мимо нас с охоты шел и загляделся на новую бензопилу. Не ожидал, что она так быстро... А нанайцев, между прочим, и так мало осталось. Кола Бельды и тот помер. И никто уже не докажет, что олени лучше.

Так вот, увидев такую нечеловеческую производительность немецкой пилы, мы затосковали, потому что леспромхозовское начальство сразу же повысит нормы выработки и понизит расценки, а бензопила на всех одна. Мы и так и эдак пытались к ней подобраться – мимо кассы. Немецкий гений все предусмотрел. Все закупорено, все запломбировано. Что делать?.. Сели на рельсы узкоколейки, по которой лес вывозили после трелевки, и тут меня осенило. Что у этой пилы открыто, вот ты мне скажи...

– Откуда я знаю? – удивился я. – Я по немецким пилам не специалист.

– А ты подумай... – подзуживает меня недоинвалид.

– Ну, – задумался я, – ну это... рукоятка...

– Правильно! Еще что?

– Включатель...

– Верно мыслишь! И?..

– И... И пильная часть?..

– О!.. Так вот, взял я одной рукой рукоятку, она потому рукояткой и называется, что ее рукой берут, включил включатель и, как ты ее называешь, пильной частью – по рельсу. Все! Пи...дец котенку, больше ссать не будет. А все почему?..

– Почему?

– Потому что русскому человеку любой прогресс нипочем. Потому что на каждую ихнюю новацию у нас найдется своя традиция.

– Абсолютно согласен, – абсолютно согласился я с карликом. – Помню, в пятидесятых у нас молоко продавалось в бутылках, а после ХХ съезда в рамках борьбы с культом личности и приобщения к завоеваниям мировой цивилизации молоком стали торговать в картонных пакетах в форме равноугольной призмы. Это я тебе как бывший геолог, знакомый с основами науки кристаллографии, говорю.

– А как же! Конечно! Мы из них потом пиво пили. В пивняках всегда кружек не хватало. Текли только, суки. Быстро нужно было пить. А быстро пить пиво – это никакого счастья.

– Об этом я и говорю. Оборудование закупили у одной швейцарской фирмы. И картон, и технологию склейки, и клей секретный тоже у нее закупили. Наладили линию по розливу, пустили в продажу, и на второй день эти призмы дали ощутимую течь. В некоторых было уже не пол-литра молока, а триста—четыреста граммов. И народ, плативший за пол-литра, проявлял жуткое недовольство. А продавец в те годы был не то что нынешний. Суров был продавец. И были, между прочим, увечья. Не до смерти, конечно. Молоко не водка. Но моральный ущерб был велик. В рамках всей страны. Потому что это завоевание цивилизации докатилось от Москвы до самых до окраин. С южных гор до северных морей. И подсобки всех магазинов всех пятнадцати республик были залиты молоком.

Наше правительство накатало швейцарской фирме телегу с изложением ситуации. Оттуда приехала специальная кодла, которая прошлась по всей технологической цепочке: от изготовления равноугольных призм до торгового прилавка. Оборудование по резанию картона работало исправно, сам картон тоже был свой, швейцарский, клей – вообще зашибись. Заливали молоко швейцарским автоматом. Все было тип-топ. В ста двадцати семи странах жалоб нет, а у нас через сутки пакеты дали течь. Никто ничего не понимает. А наши их уже за горло берут: мол, платите. Моральный ущерб. И швейцарцы уже были готовы заплатить даже больше морального ущерба. Потому что наши приготовились уже в ООН стучать ботинком, вторгнуться в Цюрих и сбить к такойто матери швейцарский «Боинг». И все из-за протекающих молочных пакетов.

И тут один х...й из швейцарской фирмы от безнадеги предложил проверить молоко. Его коллеги над ним посмеялись, потому что молоко – оно и есть молоко. Но х... настаивал. И тут выяснилось, что молоко на двадцать пять процентов состоит из воды! А этот швейцарский секретный клей через сутки от воды растворяется! Он на воду не был рассчитан! Эти балды не могли себе представить, что молоко можно бодяжить водой! У них это в голове не укладывалось! Они не знали, что разбодяживание – это русская национальная идея! И они вынуждены были изобретать новый клей под смесь молока и воды. Special for Russia. Этим клеем во время вьетнамской войны пробоины в наших «МиГах» заклеивали. Одна беда – пивом этот клей почти мгновенно растворялся...

Мы молча выпили.

– Это еще не все, – прожевав редиску, продолжил я. – После этого наши задумались, что делать с остатками страдающего водобоязнью клея. А остатков было выше крыши. И под этот клей один неизвестный герой строительного фронта придумал строить дома, прозванные позже «хрущевками»...

Мы допили мурцовку. Карлик спустился вниз к образовавшейся пробке. А я поднялся к полотну Окружной железной дороги. Мимо меня неторопливо прокандехал одинокий тепловоз. Куда, зачем?.. Между прочим, у меня был один, через вторые руки, знакомый паровоз...

Глава пятая

Поначалу Окружная железная дорога предназначалась для перевозки живых людей по окрестностям Москвы, которые в былые времена были и не Москвой, а дачными местами, где проводили лето чеховские герои. Ну, вы знаете: чай с вареньем трех сортов, прогулки под зонтами, катание на лодках, любительские спектакли, лаунтеннис и легкий флирт со студентом – учителем дочки Анечки, заканчивающийся возгласами: «Какой же вы неуемный Серж... Право же, не нужно так далеко заходить... Я вам не такая, как госпожа почтмейстерша... Ах!.. Я надеюсь, Серж, что вы, как истый джентльмен, сохраните это в тайне».

Да и в советские времена тоже были дачи. Больница имени Алексеева, в девичестве Кащенко, гнездилась на остановке Окружной железной дороги под широко известным старым москвичам названием «Канатчикова дача». Так именовался и сам дурдом.

Ах, какие там липы, какие тенистые аллеи, какая очаровательная часовенка сразу за административным зданием... А какие люди! Цари... полководцы... композиторы... И все запросто. Без чинов. Людовик IХ гонял со мной чифирь. Ленин – Керенского. Так, что тот прятался от него под кроватью. Шостакович жарил на игрушечном баяне песню «Алешка жарил на баяне, гремел посудою шалман», а его соратник по палате барон Шванкмайер, не успевший слинять в восемнадцатом году капельмейстер оркестра 26-го гвардейского полка и косивший под пролетарского поэта Демьяна Бедного, просил его после уколов вместо этого сумбура сыграть марш тирольских стрелков. Он все хотел положить на эту музыку стишата «Сиреневый туман над нами проплывает, над тамбуром дрожит вечерняя звезда, кондуктор не...» и так далее, которые он выдавал за свои. Да и кондуктор пребывал тут же. Он действительно был кондуктором. Кондуктором поезда, колесившего по Окружной железной дороге. Он-то мне и рассказал историю о съехавшем с глузду паровозе.

Когда в пятидесятых годах прошлого столетия перемещение человеческого материала по Окружной железной дороге прекратилось, по ней стали гонять поезда между монстрами железнодорожного хозяйства. Чтобы не гнать, скажем, лес из Сибири в Карелию, а лес из Карелии – в Сибирь через центр Москвы, его гнали по Окружной с помощью местных паровозов. Потому что дальние паровозы могли раздавить всю Окружную железную дорогу. Которая навсегда осталась бы раздавленной. Потому что вот уже много лет идет спор, кто будет финансировать текущий ремонт – федералы или Москва? Потому что башли немереные и очень важно, кто их будет пилить. И никто не хочет поступаться принципами ох...ных размеров.

Так вот, этим перегоном дров туда-сюда по Окружной и занимался Паровоз. Он жутко завидовал большим паровозам, гонявшим грузы по нашей необъятной родине, видевшим другие города, другие климатические и почвенно-растительные зоны, общавшимся с местными паровозами и гудевшим на разных языках Советского Союза.

И вот однажды наш Паровоз повстречал на пересечении Окружной и Белорусской железных дорог экспресс, который набирал ход в сторону западной границы. Наш Паровоз сразу понял, что Электровоз – женщина. Электровозы, с которыми он общался раньше, были мужиками. Это однозначно. Из них так и перла мужская брутальность. Каждый из них был Кобзоном. А в этом чувствовалось нечто неуловимо женское. Какое-то прелестное сочетание певицы Гелены Великановой с детским мылом. Так что наш чувак влюбился в Электровоз тихой и безнадежной любовью младшего научного сотрудника. И каждый раз, пересекая Белорусскую железную дорогу, он тяжко вздыхал всхлипывающим тоскливым гудком.

Однажды он стоял на станции «Белорусская» своей жалкой дороги в ожидании прицепки вагонов с собранным пионерами металлоломом. Чтобы отволочь этот металлолом на пункт приемки металлолома с целью превращения его в ржавчину. Потому что любой свежей руды в стране до ... и больше. Чтобы еще это говно сортировать!..

И услышал знакомый гудок. Все у него захолонуло. Он оглянулся по сторонам – машиниста не было, кондуктор спал на задней площадке. Паровоз собрался с силами, медленно включил реверс (а может, и аверс, кто их, паровозов, разберет), задвигал шатунами, потом колесами, поманеврировал по путям, выехал на Белорусскую железную дорогу и чесанул за своей коханой. Или как это там у них, у паровозов, называется. На языке Белорусской железной дороги. И так они ехали и ехали друг за дружкой. Поля в снегу, леса в снегу. Березки пляшут на лугу и очень быстро отстают, усталые... Электровоз уже стал кокетливыми гудочками отвечать на робкие свистки нашего Паровоза. Все было готово к любви. Их разделяли только вагоны с людьми. Ах, эти люди!.. Всегда найдутся люди, чтобы разделить любящие двигатели. Видно, им самим в жизни недостало любви, вот они и...

– Как это так?! – возмущаются люди. – Совершеннейший мезальянс! Она, представьте себе, электрическая, а он, вы не поверите, на угле! Даже не коксующемся! Ну, милочка, куда это годится...

После стоянки Электровоз двинулся. Наш Паровоз – за ним. И тут его остановили погранцы. А дальше все просто. Попытка незаконного пересечения границы... Любовь?.. Знаем мы эту любовь... Какая, на хер, любовь к иностранному электровозу!.. Пишите – измена Родине. Десять лет в лагере строгого режима.

Дорога Абакан—Тайшет. От звонка до звонка. После срока Паровоз там и остался. Сошелся с вдовствующей водокачкой и сгиб в мартене в начале шестидесятых. С рудой в стране стало хужее. А кондуктор загремел в шизиловку имени Алексеева, в девичестве Кащенко, что у станции «Канатчикова дача» Окружной железной дороги.

Я спустился с противоположной стороны полотна к разного рода шиномонтажам и почувствовал голод. Почувствовал и понял, что черта с два я его удовлетворю. Потому что я стоял не на земле, а на втором этаже чего-то. И пути у меня всего два: либо обратно наверх, либо свернуть за угол и посмотреть, что там. На предмет спуститься. Во-первых, к метро «Партизанская», чтобы продолжить путь к центру Москвы. А во-вторых, есть хочется, а тут никакой еды нет. Кроме окурка, довольно свежего. Я хоть и не Шерлок Холмс, но догадаться могу, что окурок не с неба свалился... Ан нет, с неба. Как я это понял, интересуетесь, если я не Шерлок Холмс? А с неба свалился второй окурок. Я поднял голову и увидел, что над вторым этажом справа есть и третий. А с третьего видна небритая голова, которая, не удовлетворившись сброшенным на меня окурком, норовит еще и плюнуть. Я еле успел отскочить. Голова вздохнула и сказала:

– Иди направо, там лесенка будет, поднимешься ко мне на пост, и я тебя определю под арест.

– За что?

– За незаконное проникновение.

– Куда... незаконное проникновение?..

– А тебе это знать не положено.

– А ты мне по секрету.

– Не могу. Даже и по секрету. Потому что этого и мне знать не положено.

– А без ареста нельзя?

– Можно. Только прыгать вниз.

И я повернул направо, поднялся по лесенке на третий этаж и обнаружил под небритой головой крепкое полувоенное тело безразмерного возраста. На нем был китель устаревшего образца с четырьмя рядами орденских ленточек, брюки-галифе, а шляпа... шляпа была д-на-панама, ботиночки были «нариман»... И лицо у него было какое-то расформированное. Но значительное.

– Ты кто будешь, арестованный? – спросило лицо одними губами.

– Я? – не сразу принял я к себе статус арестованного.

– А ты что, видишь еще кого?..

– Нет, не вижу, – не стал лгать я. – Инвалид второй группы старший лейтенант Михаил Липскеров.

– Немец?

– Наоборот.

– Вижу. Это я для порядка спросил. Ты какого года?

– Тридцать девятого.

– Молодой еще...

«Эйнштейновщина какая-то... – подумал я. – Как к чувихе кадриться, так старый козел. А как под арест брать, так молодой еще. И кто я после этого?»

– А я, – протянул он мне руку, – гвардии капитан Глушко Семен Евменьич, седьмого года рождения.

«Так, – подумал я, – глюки... А ведь давно не было... Да нет, откуда глюки, если во мне уже года три понемногу... А может быть, я на что-то секретное попал... Высоконаучное... А то откуда же без науки старик двух лет от роду...»

Двухлетний старик усмехнулся понимающе, пронючив мои мысли:

– Не, пацан, не двух-, а стодвухлетний.

«Так, – опять подумал я, – это не глюки. Это нормальная шизофрения».

– Ну и что ты здесь делаешь, отче? – спросил я абсолютно спокойно. Потому что при шизофрении нужно вести себя спокойно, принимать все как должное. В конце концов, есть вариант, что не я шизофреник, а Семен Евменьич. И этот вариант мне нравится больше.

– А я здесь коплю денежку. Я как с войны пришел, так выяснил, что семейства моего уже нет. А другого я завести не мог по причине стыдного ранения. И почти полста лет работал. По разным работам. А когда в начале девяностого собрался помирать, то в стране образовался дефицит гробов. Очередь была на них несусветная. И моя, по моим подсчетам, должна прийти к весне девяносто второго года. Ну, помирать стало нельзя, потому что, кроме меня, в очереди за моим гробом стоять некому. И тут – либерализация цен. Появились гробы. Пропали деньги. Пришлось опять работать. Чтобы накопить на похороны. В девяносто пятом меня от благодарных потомков провели парадом по Красной площади. И помирать стало неудобно. Вроде как я из корыстных соображений помер. Чтобы меня благодарные потомки на халяву похоронили. А в девяносто восьмом, когда я денежек поднакопил, тут тебе и дефолт. Опять помереть не на что было. Потом ждал, когда Россия поднимется с колен. А когда дождался, выяснилось, что все наши денежки на подъем и ушли. Опять живи. А сейчас и подавно не помрешь. Цены растут, как грибы перед войной. Кстати, не знаешь насчет грибов?.. А то то Грузия, то Украина на нас зубы точат. Вот я тут и сижу, охраняю неизвестно что. Чтобы на похороны собрать. Потому что, по скромным подсчетам, на похороны нужно минимум полста штук. Пока. А там видно будет.

Мы помолчали, покурили... Выкинули окурки вниз. На второй этаж. А потом он показал мне лесенку, по которой я спустился во двор шиномонтажа, откуда и выбрался на Измайловское шоссе.

Да, господа, жить в России тяжело, а умирать дорого.

Глава шестая

И вот стою я себе на Измайловском шоссе... Это не то чтобы совсем шоссе. Чтобы на шесть полос или на восемь. Хайвей, в натуре. Чтобы, если ПНД (тьфу ты, я хотел сказать – ДТП. ПНД – это психоневрологический диспансер)... Так вот, если ДТП, то чтоб десяток-другой машин. Чтобы, значит, виновник аварии скончался на месте, а трое были доставлены в ближайшую больницу. Один из них в критическом состоянии, и врачи ищут у него карту медицинского страхования. Нет, на этом отрезке Измайловского шоссе ничего подобного, на чем мог бы отдохнуть глаз прохожего аборигена, произойти не может. Максимум, кто может здесь столкнуться, это продавцы китайских бутиков и торговцы халяльным мясом. Здесь Измайловское шоссе умирает в дебрях умирающего Черкизовского рынка. А дальше – леса, степь и Золотая Орда.

А я, как уже говорил, хотел есть. Этого у нас сколько угодно. ДТП нет, а харчевен, трактиров, шашлычных... Ленты, кружева, ботинки – что угодно для души. Я стал размышлять, где и что. И увидел по левую руку заведение белого цвета, на вывеске которого форматом в три четверти была нарисована менора. Священный иудейский светильник. Семисвечник. А чтобы было понятно, что это менора, а не факел, там, или жертвенный огонь, то под рисунком была разъясняющая надпись – «МЕНОРА». Ну вот, наконец-то. А то семьдесят лет живет еврей на белом свете, а из национальной еврейской кухни знает только мацу. И то не ел, а видел. В документальном фильме о кишиневском погроме 1905 года. Вот сейчас я это дело исправлю и наверстаю.

– Что у нас из кошерного? – развязно (как и положено еврею, или, как принято думать, как разговаривают евреи) спросил я. (Для не евреев сообщаю, что кошерное – это блюдо, приготовленное по законам кашрута, то есть то, что можно есть еврею. У мусульман это называется «халял». Остальные нации жрут все подряд.) Итак...

– Что у нас из кошерного? – развязно спросил я у еврея, как две капли воды похожего на убиенного в 1916 году Григория Ефимовича Распутина. И жуткая вещь!.. Оказалось, что его так и зовут. Григорий Ефимович Распутин! И он специально косит под великого старца! В интересах бизнеса.

Я опять жутко удивился. Какой, на хрен, бизнес?! Григорий Ефимович Распутин в еврейском ресторане «Менора»?! И тут выяснилось, что еврейский ресторан «Менора» вовсе даже и не еврейский! А назван так потому, что «менора» – это единственное слово на идиш, которое известно хозяину ресторана горскому еврею Тельману Джебраилову. Так что мои расчеты отведать чего-либо еврейского обломились. Придется жрать все подряд, что и все остальные нации. А если бы хозяин был настоящим евреем, а ресторан имел еврейскую кухню, то ресторана бы вообще не было. Потому что я оказался первым настоящим евреем, появившимся в районе Черкизовского рынка. А из-за одного меня городить ресторан и держать в нем контрафактного Распутина с точки зрения бизнеса неразумно. Разве что для отвода глаз при посещении рынка скинхедами. Но тоже невыгодно. Выгоднее платить скинхедам, которые если и придут бить «черных», то пусть уж их и бьют, а не отвлекаются на мелкий еврейский погром. Со времен общества «Память» и РНЕ Баркашова еврейские погромы вышли из моды.

Все столики, числом шесть, были заняты разномастным людом, который ел. Я нашел одно свободное место за столиком на четверых. Трое постояльцев с удовольствием ели чебуреки размером с прикроватный коврик и запивали водкой «Путинка», выражая тем самым полнейшую лояльность существующему режиму.

– Простите, господа, вы позволите сесть? А то больше мест нет. А есть хочется.

Один из господ, которых в народе зовут «хачиками», чебуреком указал на пустой стул и представился:

– Хачик.

Второго господина звали Микитой из города Бельцы, а третий господин, который был госпожой, протянул руку лодочкой.

– Нина Владимировна. Из Иванова, – и кокетливо улыбнулась в ожидании шутки типа «А-а-а, город невест» и поцелуя руки, но пролетела. Я хоть и профессиональный юморист, но в прошлом. А целовать руку с зажатым в ней чебуреком я обучен не был. Такой случай в Пажеском корпусе никто представить не мог. А я к тому же в нем не обучался.

– Михаил, – представился я.

– Мишико, значит, – кивнул Хачик, – как Саакашвили.

– Это почему ж как Саакашвили? – обиделся я. – Это Саакашвили как я.

Микита из города Бельцы плеснул мне в фужер «Путинки» и шлепнул на тарелку прикроватный коврик:

– Давай, Михайло, пока тебе не принесли.

Выпивать в мои намерения не входило. Я несколько замешкался.

– Обижаешь, – развеял сомнения Микита.

– Да вы не стесняйтесь, Михаил, здесь все свои, – подняла свой фужер Нина Владимировна.

– Правильно говоришь, женщина, – сквозь чебурек одобрил Хачик. – Выпей, Мишико. И покушай.

Совершеннейшая фантастика. Стоит в нашей стране нескольким гражданам случайно встретиться на предмет водки, как они тут же оказываются «всеми своими». При наличии водки никакого privacy не существует. Вот в чем одно из отличий русского народа от зарубежного. Говоря «русский», я не имею в виду этническую направленность. (Смешно говорить о русских как о национальности за столом, где сидят азербайджанец, украинец и еврей. И где только один представитель титульной нации – Нина Владимировна из Иванова. И то в ней, как и у большинства русских, было что-то татарское.) Я говорю о культурной идентичности. В modus vivendi и modus operandi по отношению к водке. В городе Москве, на Измайловской пародии на шоссе. В кабаке «Менора». В славной многонациональной и разнополой компании. Донельзя душевной. Водочка end чебурек. Вкусный!.. Конечно, можно бы незатейливо пошутить об исчезновении в округе кошек и собак, но... Уж слишком от этой шутки шибает петросяновщиной, да и comedyclubовщиной тоже. Почему-то в России почти всякий юмор сваливается в петросяновщину, как бы он ни голосил о своей элитарности. Хотя что тут непонятного? Нельзя не забрызгаться, если плывешь на утлом челноке в бушующем море говна.

Так вот, это был честный чебурек. И баранина в нем была тоже честная. Причем, как я уже говорил, чебурек оказался объемен и грузен. Поэтому, когда я им закусил, то явно насытился. Но в качестве алаверды заказал еще четыре порции чебуреков и бутылку «Путинки». А если быть честным, то две. Но я никогда не бравировал своей честностью, поэтому бутылок была одна штука. Именно такую цифру я назову своей жене Оле по возвращении.

Мы красиво выпивали и красиво закусывали. Для утирания морды от бараньего сока паленый Распутин выдал каждому по скатерти. Кстати, он тоже составил нам компанию. Но выпивал и закусывал стоя, потому что по всемирным ресторанным законам официантам запрещено подсаживаться за столики. Более того. Во всем мире, кроме России, официантам запрещено и выпивать за ними. Ну не суки?!

Поели мы плотно. Очень плотно. Я так даже перепрыгнул через две весовые категории. Французские шеф-повара, приезжающие к нам за длинным евро и получив его, говорят, что русские (не этнос, а нация) не знают толка в изысканных блюдах. Русским, с легкой брезгливостью говорят французские повара, нужны большие порции каждого блюда. Они кусочку птимтика под соусом из разогретого хнума с двумя семечками арграна под взбитым бом-бим-брамселем общим весом восемнадцать с половиной унций предпочитают кусок мяса в шестьсот граммов с жареной картошкой. И это в качестве десерта. Французам трудно понять нацию, голодающую веками. Потому что, что бы там ни говорил Говорухин о России, которую мы потеряли, жратвы никогда не хватало на всех. И отсутствие пищи материальной компенсировали пищей духовной. А это уж каждому свое: кому – севильский цирюльник, кому – сибирский. И французы никогда не поймут сакрального значения еды для русского человека. Народ, для которого во время войны проблема заключалась в отсутствии фуа-гра, а «Pater noster» был формальным бормотанием, никогда не поймет народ, для которого слова «Хлеб наш насущный дай нам на сей день» стали плотью. Физической и Христовой. И ими мы выжили в веках (не этнос, а нация).

А потом мы поговорили о том о сем. Ну в основном кто, зачем, почему и когда в Москве. В России это имеет громадное мистическое значение. Я не встречал ни одного приезжего, который бы не относился к Москве без искренней ненависти. Первые пару-тройку месяцев. Через пару-тройку месяцев он с такой же искренней ненавистью относился к тем, кто приехал только что. А через два-три года какой-нибудь рязанец, прикупивший комнатку в Мытищах, спрашивал у приехавшего к нему племянника, где, собственно говоря, находится эта гребаная Рязань. А на вопрос, откуда он родом, с недоумением отвечает: «Как откуда? Из Москвы, – и с непоколебимой уверенностью добавляет: – Коренной».

Так и мои соратники по чебурекам и «Путинке» были коренные москвичи. Как я уже говорил, из Азербайджана, Иванова и из города Бельцы. А фиктивный Распутин вообще обретался в Москве с незапамятных времен. Его дед с бабкой правдами и неправдами прибыли в Москву в тридцать третьем году из деревни Крутеево Курской губернии. Скорее всего, неправдами, потому что во время голодомора людишек из сельских местностей в города не пускали. Не для того у них хлеб в селах отбирали, чтобы они потом его в городах ели. А вот в качестве пайки на Беломорканале, Москве–Волге, Магнитке – милости просим. Ковать индустриальную мощь нашей державы. Тем не менее распутинские дед с бабкой как-то в Москву проникли и пустили здесь корни. И пошел от них род: банщики, вахтеры, старшины сверхсрочной службы... А вот он, Распутин, выбился в официанты. Сыт, пьян и нос в табаке. Дети?.. Конечно. Как же без детей?.. Сынок... в Курской губернии. Мэр города Крутеева. Он тудое вместе с Руцким приехал. Так что Григорий Ефимович самый что ни на есть коренной москвич.

Хачик... А что Хачик? Его предки уже почти двести лет в Москве хурмой торгуют. Полгода у себя в Нахичеванском районе ее выращивают, полгода в Москве ею торгуют. Поэтому Хачик – полукоренной москвич.

Нина Владимировна – коренная москвичка на три четверти. Потому что полгода она работает у Хачика продавщицей хурмы и женой, а полгода – у сменщика Хачика Гоги из-под Кутаиси. Продавщицей кинзы и тоже женой, но на полставки. Другие полставки он платит Марине из Полтавы, которая работает у него еще и продавщицей тархуна. Вот и получается, что Нина Владимировна москвичка на три четверти.

А Микита из города Бельцы, мне кажется, не совсем коренной москвич. Ну и что, что он Ленина видел? Он же его в Мавзолее видел. Внутри, а не на! А вообще-то если человек называет себя коренным москвичом, то и хрен с ним. Кого это колышет? Он что, у нас работу отнимает?.. Гадит на наших улицах?.. Живет в нашем доме?.. Нет. Он за нас работает, он наше дерьмо с наших улиц убирает, он наши дома строит. Так пусть и считается коренным москвичом. А мы, считающие себя хозяевами Москвы и ревностно охраняющие этот статус, никакие не хозяева. Потому что настоящие хозяева никогда бы не позволили сделать с Москвой то, что с ней сделали ее господа. Те, кто ее разграбил. Те, кто украл у Москвы арбатские переулки, замоскворецкие дворики, Манежную площадь, площадь Киевского вокзала, снес старые церквушки и впарил нам вместо них памятник Петру, ненавидевшему Москву, уродливые каменные фаллосы бизнес-класса, вонючий канал у Кремлевской стены с бетонными ублюдками, муляж храма Христа Спасителя и прочую херню, от которой настоящие москвичи блюют трансгенными продуктами. Вот те, кто это с Москвой сотворил, и есть подлинные хозяева Москвы. Точнее, не они, а их деньги. Большие деньги. Очень большие. Из которых они делают еще бо́льшие деньги.

Так что, коренные москвичи с ХIХ века, не обольщайтесь: хозяева Москвы не вы, не мигранты – легальные и нелегальные. Хозяева Москвы – Очень Большие Деньги, кому бы они ни принадлежали. Но нам они не принадлежат. Это к экстрасенсам не ходи.

Мы разошлись. Кто – по своим рабочим местам, а я – к центру Москвы. И путь мой лежал через Измайловский вернисаж.

Глава седьмая

И вот, приятственно отягощенный «Путинкой» и чебуреками, расслабленно бреду к вернисажу. Чтобы после удовлетворения телесной середины, порадовать душу созерцанием выдернутыми из привычного состояния предметами быта и искусства, стремящимися приобрести нового хозяина. Уважаю созерцание. Как говорил один философ, созерцание – это одна из составляющих познания. Всю свою жизнь я придерживался этой точки зрения, хотя и не подозревал о ее существовании. Еще в школе мне значительно приятнее было созерцать графическое изображение теоремы Пифагора, нежели пытаться доказать ее. Меня вполне удовлетворяла сущность этой самой теоремы: «пифагоровы штаны во все стороны равны». За этой формулой открывался бесконечный мир всеобщего равенства штанов. Насколько это звучит красивее сухой формулы: «Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов». Или наоборот. Сплошная сухость мысли и безрадостность души. А «пифагоровы штаны...» – это красиво... Это спасет мир, как сказал один эпилептик. Очень правильно сказал. А как увидишь красоту без ея созерцания?.. Никак. Вот я и спасаю мир полнейшим приятием пифагоровых штанов, равных во все стороны света, и не приемлю «С квадрат равен сумме квадратов А и В».

Плата за созерцание составляла десять рублей. Столько же стоил один носок у торговки рядом с кассой. Ну вы меня уже достаточно хорошо знаете, чтобы понять, что я хоть и не сразу, но отверг мысль о покупке одного носка и заплатил десять рублей одной купюрой за вход в царство прекрасного.

Прекрасное ждало меня сразу же за входом. Справа под навесом, призванным оберегать прекрасное от возможного дождя и снега (мы же не в Сахаре живем), лежали оконные шпингалеты, дверные ручки, дверные же замки, гвоздодеры и, конечно же, гвозди. Ибо на хрена гвоздодеры, если нет гвоздей? Также имелись непонятные латунные пластины разной формы с дырками под шурупы и, конечно же, шурупы. Ибо на хрена дырки под шурупы, если нет шурупов? Вся эта красота лежала в идеальном порядке, навевавшем мысль об аракчеевских поселениях. И за каждым предметом скрывалась частица истории нашей великой державы. Крутя в руке медную дверную ручку с тигровой мордой, я живо представил парадный подъезд, куда по торжественным дням, одержимый холопским недугом, целый город с каким-то испугом подъезжает к заветным дверям...

Пожилой торговец, дымя антикварным «Прибоем», стал рассказывать мне что откуда.

– Вот этот шпингалет от окна некоего дома на Арбате, – таинственно сказал он. – Прежний его хозяин поговаривал, что именно этот шпингалет принадлежал окну, через которое вылетела Маргарита. Двадцать четыре рубля. А вот это, – не давая мне опомниться, продолжил он, – последний гвоздь, вбитый в гроб Российской империи в семнадцатом году и выдернутый из него вот этим вот гвоздодером с целью ее возрождения. Вылетевший из гроба зомби сожрал имперца, оставив в живых гвоздь и гвоздодер. И теперь зомби империи шляется по России. Гвоздь – шестнадцать рублей, гвоздодер – пятьдесят два. Но продаются вместе за сто двадцать.

– Не понял арифметики!

– Чего ж тут не понять?Сервиз всегда стоит дороже. Берем?

– А за полтинник не отдадите?

– Почему ж не отдам? Конечно, отдам. Но в нагрузку четвертак за вот эту вот досточку.

– Что за досточка?

– А от гроба Российской империи. Давайте я вам в сумочку покладу. Сумочка, промежду прочим, редкостная. Одна безрукая бабка связала ногами. Из одного музеума скраденная. Всего стольник.

И вот я бреду дальше по вернисажу с сумочкой макраме с портретом Сталина, в которой болтаются фетиши Российской империи. Пошлю в газету «Завтра». Наложенным платежом. Слева, за уголочком, один знакомый одинокий мужичок под пятьдесят торгует камнями. Малой степени драгоценности, но проникнутыми какой-то трепещущей мистической силой и нечеловеческой красотой. (Можете оттоптать автора за графоманство: нечеловеческая красота камня. Ну не нашел я метафоры, не нашел!.. Не хотите – не читайте дальше.) А у меня к камням отношение особое. В пятьдесят девятом году, когда я был мальчишкой, носил я брюки-клеш, то есть дудочкой, проходил геологическую практику в Государственном минералогическом Ильменском заповеднике и этих камней перевидал в великом множестве. И даже приволок многие из них в Москву... Эх, годы мои, золотые годы мои... Потом камни оказались разбросаны по разным концам Москвы во времена моих брожений по разным ее центральным районам с бродяжническими целями. Абара му, абара му, я каркичмери, абара му... И сюда я прихожу на встречу со слинявшими спутниками моей юности.

Вот такую же друзу аметиста я подарил своей юной первой жене, когда она приехала ко мне на Ильмены на медовый месяц после защиты диплома в Историко-архивном институте и была единственной в истории геологии поварихой с дипломом историка-архивиста.

Кусок «письменного» гранита, или «еврейского камня», я привез из Вишневогорска. В розово-красном граните вкрапления серых кварцевых зерен. Вылитая проба пера начинающего талмудиста.

Такую же точно кодлу берилловых кристаллов я нарыл в Туве. Сейчас вы ох...еете от красоты места обретения кодлы. Это было в центре пегматитовой жилы на южном склоне горы Надежда в северной части хребта Остроконечный Таннуола при слиянии рек Кара-Адыр и Сольбельдер, с которого начал свой путь к Ледовитому океану величественный Балыктыг Хем! Душа поет, и сердце плачет... Берилл – это тот же изумруд, но недоделанный. Формула одна, а башли разные. Берилл нужен для того... чего вам знать не положено. Но на горе Надежда берилла оказалось с гулькин... (сами выберите сравнение). А настоящее месторождение мы с геологиней Верой Николаевной нарыли за неделю до возвращения в Кызыл и на первой за сезон пьянке нарекли его «Улуг Шукбюл», что означает в переводе с тувинского «Великие Шульга, Уханов, Коновалова, Балашова, Юнусов, Липскеров». После пьянки конюхи-тувинцы Серзинмаа и Чооду выпали в осадок до конца сезона. Каждое утро они вылезали из палатки, шли к Кара-Адыру, ложились на пузо и хлебали воду, после чего вставали в жопу пьяные. И так всю последнюю неделю. Так что лошадей по утрам собирал я, как младший по должности.

А также яшмы, малахиты, топазы и пиропы, которых я насобирал по копям Тургояка. Их я дарил знакомым девицам в качестве благодарности за бескорыстие. Много было яшм, малахитов, топазов, пиропов. Много было девиц. Ничего не осталось.

А вот такого камушка у меня никогда раньше не было. Лопарский крест. Это кусок серой породы со сросшимися в виде креста кристаллами кварца. Происхождением из Хибин и водится только там. Двух похожих лопарских крестов в природе не существует! И я наловчился дарить своим новоправославным товарищам эти камни на дни рождения, объясняя, что это такой православный оберег. Что с точки зрения православия является полной ерундой. А одному, особо рьяному, который без крестного знамения в сортир не ходил, предложил сделать в кресте дырку, пропустить сквозь нее цепочку и носить на шее. (Цепочку я приобрел здесь же, на барахолке. Она принадлежала сливному бачку настенной модели. Особо рьяному я выдал ее за цепочку от кандалов святого Мудилия – старовера, сожженного лично Петром Первым для обогрева в одну из студеных ночей генваря 1705 года.)

Хозяин камней Парфен Михалыч был мне рад, потому что я никогда не купил у него ни одного камня без задушевной беседы. Узнав, что я отправляюсь к центру Москвы, он скорбно поджал губы и кликнул Наталью Константиновну Привалову, урожденную фон Шейкман. Ее род деятельности заключался не в торговле, а в продаже произведений искусства, рождающихся на ваших глазах. Она была последним представителем великого племени вырезателей силуэтов. Когда-то они гнездились во всех кинотеатрах и за дохрущевский чирик резали морды зрителей с натуры. Предок Натальи Константиновны Абрам Соломонович фон Шейкман резал силуэты в синема «Арс», что на Арбате. (Как «на каком Арбате»?.. Арбат, милостивые государи, один. Все остальные – от лукавого. То есть от советской власти).

– Наталья Константиновна, не откажите в любезности отварить картошечки, почистить селедочку. Михал Федорыч навсегда покидает нас. Проводим его достойно.

– В эмиграцию, Мишель? – спросила вырезальщица, надевая резиновые перчатки.

– Ну что вы, Наталья Константиновна, какой смысл эмигрировать, когда меня здесь никто не держит. Когда я здесь никому не нужен...

Фраза «где родился, там и пригодился» применима не ко всем гражданам Российской Федерации. Тем более пенсионного возраста. Так что здесь я не просто никому, а на х...й никому не нужен. Дети, внуки вспомнят... А для друзей и соратников я буду вечно жить в ихних сердцах и ихней памяти. Бредок какой-то... А там тем более.

– К центру Москвы еду.

– Там-то, Мишель, вы точно умрете от ностальгии по здесь, – ответствовала урожденная фон Шейкман, вырезая из картофелины мой профиль.

– Да нет, это здесь я умираю от ностальгии по там.

– Ну как знаете, – сказала она, элегантно разделывая селедку атлантическую специального посола.

Пока мы с Натальей Константиновной беседовали, Парфен Михалыч слетал за Иеринархом Владимировичем, джентльменом господских кровей. Хлеб насущный он добывал продажей подсвечников, которые свозили ему со всей России после бесплатной приватизации памятников архитектуры, старины и культуры на предмет реставрации за бюджетные деньги по распоряжениям, указам, постановлениям властей всех рангов. Свирепствовал черный нал. Под бдительным присмотром Российского фонда культуры во главе с народным артистом России Н.С. Михалковым.

Подсвечников было множество. Самых разных. От простых медных до фигурных, имеющих художественную и историческую ценность. К примеру, подсвечник в виде русалки, опирающейся на хвост. Изящные руки отведены назад, голова с распущенными волосами откинута, а рот раскрыт в беззвучном крике. В этот рот и вставлялась свеча. Или подсвечник, который держала фрейлина Анна Александровна Вырубова, урожденная Танеева, над постелью балерины Матильды Феликсовны Кшесинской во время пребывания в ней великого князя Сергея Михайловича. Подсвечник доктора Живаго. Подсвечник, с которым Диоген шлялся по Афинам в поисках человека. Так и сдох в бочке одиноким. И целый набор канделябров для карточных игр – от деберца до криббиджа. И проч., и проч., и проч.

Иеринарх Владимирович притащил с собой какую-то непонятную миску литра на три из чистого серебра, увидев которую фон Шейкман впала в ступор над кипящей в чугунке крепостного писателя Менделя Мойхер Сфорима картошкой.

– Это... то... что... я... думаю? – пролепетала она. – И блеск, и шум, и говор балов, а в час пирушки холостой шипенье пенистых бокалов и пунша пламень голубой?

– Точно так-с, милейшая Наталья Константиновна, – с поклоном ответил Иеринарх Владимирович, – Александр Сергеич из этой чаши пуншики пивали. Как гонорарий получат, так часть его всенепременно на пунш потратят. А уж остальное потом в карты проиграют. С Гоголем и Достоевским. Остальные ему были не по рангу.

– Странно... – задумался я, – как это они, играя втроем, всегда все оставались в проигрыше?..

Иеринарх Владимирович тоже надолго задумался... И все задумались... Первым из оцепенения вышел Парфен Михалыч.

– На то они гении! – торжественно сказал он.

И мы как-то сразу успокоились. Потом влили в миску полтора литра водки, литр рома и литр виски, которые приволок посланный вернисажный старичок на побегушках. Подожгли это дело, потушили и очень душевно, под селедочку с картошечкой попили. А потом я подарил Иеринарху Владимировичу досточку от гроба Российской империи, гвоздь и гвоздодер. Как я позже выяснил, он их забодал в качестве частицы Гроба Господня и гвоздя от него странствующему монаху, собирающему пожертвования на восстановление монастыря святого Михаила Круга, который был выгнан (монах) со станции метро «Партизанская» по постановлению Его Святейшества Патриарха Московского и Всея Руси Алексия Второго. Выгнал его сержант Пантюхин. Я долго мучился, не понимая, с какого это бодуна государство в лице сержанта Пантюхина выполняет постановление отделенной от него церкви. А потом успокоился. Если уж без благословения церкви ни одна ракета по врагу не вжарит, ни одна богохульная контора типа Пенсионного фонда без освящения церковью не заработает, то уж гонять по метро монахов руками сержанта Пантюхина – это просто святое дело.

Ох, мать вашу!..

...А потом, расцеловавшись с Натальей Константиновной, Парфеном Михалычем, Иеринархом Владимировичем, вернисажным старичком на побегушках и еще с х...евой тучей посторонних людей, среди которых появился и пропал одинокий печальный ремесленник с объявой «Реставрирую череп по живой голове», я побрел к метро «Партизанская». Чтобы продолжить путь к центру Москвы.

Глава восьмая

И вот стою я себе около пешеходного перехода в поисках светофора, чтобы получить от него сигнал о переходе. Я в смысле перехода улиц чрезвычайно законопослушный человек. Потому что интуитивно чувствую, что мне не понравится, если меня собьет какой-нибудь транспорт при переходе улицы на красный свет светофора. Я до сих пор обливаюсь слезами, вспоминая зайчика, попавшего под трамвайчик. А по мне кто заплачет? Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда. Но мамы моей уже нет, так что от этого мира я слезинки не дождусь. А вся гармония мира не стоит одной слезинки этого мира. Так что там со светофором?.. А нету его. Не удостоился этот переход чести иметь личный светофор, потому что шириной он метров восемь и какой-либо транспорт здесь ездит крайне редко. Но ездит. И для меня нет разницы: сгибнуть под редко идущим транспортом или под снующим туда-сюда. Последнее даже предпочтительнее.

Так вот, светофора нет. А есть «зебра». Это вообще штука предательская. Была до того времени, как за непропуск пешехода с водителей стали лупить штуку. Очень правильное решение. Есть только одна закавыка. Кто эту штуку будет лупить?.. Если мента нет. И водитель сковырнет меня абсолютно бесплатно. Хотя не думаю, что знание о заплаченной водителем штуке сделает мою гибель под колесами более счастливой.

А в данной ситуации нет светофора, нет мента, нет транспорта. Есть только я и «зебра». «Зебра» и я. Я делаю шаг вперед. И зависаю. Слева появляется асфальтовый каток. Чего он тут появился, вообще непонятно. Все планы префектуры по укладке нового асфальта были выполнены еще зимой, и до следующей зимы никаких ремонтных работ не предусматривается. Не в наших правилах класть асфальт в летнее время. Потому что если класть асфальт в летнее время, то это может продержаться года три. А зимой – год. И для зимней укладки асфальта башлей нужно в три раза больше. А если учесть, что бюджет в России принимают исключительно для того, чтобы его распилить, то зимняя асфальтировка увеличивает сумму распила в три раза. Так что ни один порядочный управленец не станет класть асфальт летом. Чистая экономика. И корпоративная этика. Потому что стоит какомунибудь одному выродку покласть асфальт летом, то и остальных могут (не обязательно, но могут) заставить класть асфальт летом. И в других отраслях народного хозяйства такое тоже может произойти... Так ведь?.. И наступит страшное! Деньжищ в стране станет столько, что нефть и газ нам вообще не нужны будут. Рухнет вертикаль власти, которая целиком сидит на нефти и газе!.. Украина, Прибалтика, Западная Европа на нас положат!.. Опять плюхнемся на колени?.. Не, укладывать асфальт летом никак нельзя. Иначе будет полная потеря национальной самоидентичности. А это единственное, чем богат наш народ. И асфальтовыми катками, приспособленными для работы в зимнее время.

И вот я стою на тротуаре и жду, когда он подъедет. А вдруг водитель катка не знает, что наезд на меня стоит целую штуку?.. А мента нет. И вот каток подъезжает к «зебре», видит меня – и останавливается. Стало быть, знает. Но я на всякий случай не иду. А вдруг не знает и просто закурить остановился? Что-то долго он прикуривает. Наверное, все-таки знает. И я делаю шаг на «зебру». И тут этот долбо...б двигается с места. Я мигом отскакиваю на тротуар. Все-таки не знает... Надо подождать, пока проедет. А он, подлюга, останавливается. Стало быть, знает. Я выжидаю, проверяя его на вшивость. Знает!!! Стоит как вкопанный! Я шагаю на «зебру»... Ну, вы догадались... Это же чистый Альтов, но с остросатирическим уклоном. Я отпрыгиваю на тротуар. Он останавливается. Я рукой предлагаю ему проезжать. Он делает мне то же самое из окна катка большим пальцем левой руки. Он, наверное, думает, что где-то за кустом притаился мент, который в сговоре со мной хочет нагреть его на штуку. Я развожу руками, указываю на кусты и отрицательно качаю головой. И вот тут-то он удостоверяется окончательно, что мент за кустами точно есть. Хотя кустов вообще никаких нет. Но любой водитель в России знает, что мент куст всегда найдет. Даже в пустыне. Поэтому водитель катка вообще выключает мотор, вылезает из кабины и тащит меня через «зебру». И тут каток начинает ехать. Очевидно, водитель забыл поставить его на ручник. Еле-еле мы перескакиваем через переход и провожаем глазами каток, движущийся в сторону шоссе. Тут из-за несуществующих кустов выходит мент и с широкой улыбкой направляется к нам. Мы с водителем смотрим друг на друга и говорим, показывая вслед катку: «Башли у него». Мент бежит за катком.

– А что же ты теперь будешь делать, – спрашиваю я, – без катка?

– А ничего. Он вообще не мой.

– А чей?!

– Откуда я знаю? Я его угнал.

– Зачем?

Водитель посмотрел на меня как на идиота:

– Ну как же не угнать каток, если он стоит?

– Логично, – согласился я, – неугнанный каток теряет уверенность в своей нужности людям. И давно ты его гонишь?

– С зимы. Я к братану в Гольяново приехал из Верхней Пышмы. Знаешь Верхнюю Пышму?

– Первый раз слышу. А где это?

На меня во второй раз за пару минут посмотрели как на идиота:

– Ты что, мужик, ты где родился?

– Здесь.

– Что значит «здесь»? – И водитель посмотрел на «зебру».

– В Москве.

– Иди ты! В самой Москве?!

– В самой.

– А родители?

– В Москве.

– А ихние?

– Тоже.

Он вытер пот со лба и сел на тротуар.

– Да... И Верхней Пышмы не знаешь?

– Ни сном, ни духом.

– Жалко мне тебя, мужик. Ничего-то ты в жизни не видел. Верхняя Пышма – это маленький Гонконг.

– А Гонконг это знает?

– А что это такое?

– Гонконг?.. Город такой... В Гонконге... Нет?.. Бывшая колония Великобритании?.. Джеки Чан?..

– Мать твою, мужик, сколько ты слов знаешь!..

Я скромно потупился.

– А вот Верхней Пышмы не знаешь! – И он слегка сверху вниз посмотрел на меня.

– А я и Нижней не знаю, – решил польстить ему я.

– А я ее и знать не хочу! – взвился маленький гонконговец.

– Что так? – поинтересовался я.

– Откромешили меня там сильно. Местные.

– За что?

– А я у них на выборы асфальтовый каток угнал.

– И там тоже?!

– А чё?.. Если каток стоит, как его не угнать? Но, оказывается, они на этом катке детей вместо карусели катали. А тут отлучились по пиву. А когда я... то они и вернулись... После пива... Ну меня и... После пива. Они теперь без телевизора сидят.

– А при чем здесь телевизор? – не смог я увязать угон асфальтового катка с отрубом нижнепыжменского телевидения.

– Все очень просто. Я, когда от них сваливал, в ретрансляционную антенну въехал. Вот они и без телевизора... И мы, в Верхней Пышме, тоже, потому что от их ретранслятора смотрели. Так что и не знаем, кто на выборах победил. Вот меня откромешили и послали в Москву, узнать что к чему. У меня брат в Гольяново. А тут асфальтовый каток стоит. Ну я и... думаю, надо ребятам в Нижней Пышме каток вернуть... А тут ты подвернулся... И каток слинял...

Мы посидели помолчали. Потом он повернул ко мне голову и спросил:

– Слушай, мужик, а ты случайно не знаешь, кто у нас сейчас президент?..

– Медведев, – машинально ответил я.

Он вскочил:

– Дмитрий Анатольевич?!

– Да.

Верхнепышмяк схватил меня в объятья:

– Мать твою! А я уж волновался! Мы ж в Пышмах все за него голосовали. Надо ребятам сообщить... Ты, часом, нигде здесь свободного асфальтового катка не встречал?

– Да пару лет назад видел один в Новогиреево...

И водитель катка побег в Новогиреево.

А я вынул из кармана сигареты, сунул одну в рот, прикурил и глубоко, до яиц, затянулся. На асфальтовом катке подъехал мент.

Глава девятая

– Вот, гражданин, – сказал мент, – ваш каток. Пытался скрыться с места происшествия. Протокол оформлять будем.

– Какой протокол? – для порядка поинтересовался я.

– О пересечении «зебры» во время проходящего через нее пешехода. Фамилия?

– Липскеров.

– А ваша?

– Это моя.

– А катка?

– Откуда же я знаю?.. Асфальтовый, наверное.

– Так и запишем. 17 октября 2009 года при выезде на шоссе катка по фамилии Асфальтовый на гражданина... как вы сказали?

– Липскеров.

– А ударение где?.. На «и» или на «е»?

– Да какая разница? В протоколах ударение не ставится.

– Объясняю, гражданин: если на «е», то получается Липске́ров. Очень смахивает на фамилию кавказской национальности. И возможно, каток Асфальтовый наехал на вас в целях разжигания национальной розни. Вы, часом, к незаконным мигрантам отношения не имеете?

– На «и» у меня ударение! Ли́пскеров я!

– Странная фамилия для законного мигранта.

– Да не мигрант я! Местный!

– У местных, гражданин Липскеров, нормальные фамилии. Иванов, там, Петров, Сидоров... Какие еще бывают фамилии?..

– Разные! Моржовый! Гнойный! Сраный!!!

– О! А то – Липскеров. С ударением на «и». Подозрительно.

– Ничего подозрительного здесь нет! В 1786 году моя семья Гигенштейн-Финкельман по указу ее величества императрицы Екатерины Великой была переселена в Центральную Россию из польского города Липска. По имени этого города нас и стали именовать Липскеровыми. Чтобы такие мудаки, как ты, язык не сломали о ГигенштейновФинкельманов! Чтобы при упоминании этой фамилии не возникало желания отметелить ее владельца! Понятно?

– Чего ж тут не понять... Правда, мне и человека по фамилии Липскеров с ударением на «и» хочется отметелить. Не так, как с ударением на «е», конечно, но все-таки... Слушайте, а каток антисемитских выпадов не допускал?..

– Нет! Он – каток!

– Тогда – наездов? На почве антисемитизма?

– Чувак, ты меня достал, – начал нервничать я, – это совершенно незнакомый мне каток!

– И куда ехал, не знаете? – неприлично терпеливо продолжал опрос мент.

– Не зн... (Как же не знаю?! Конечно же знаю! Мне же верхнепышмюк говорил!) В Нижнюю Пышму!

Теперь опешил мент. Он даже слегка остолбенел, охренел некоторым образом. По-моему, у него в голове возникли сомнения в своей вменяемости. Он вынул из кармана прибор для проверки на опьянение, дыхнул, внимательно посмотрел на него, постучал ногтем, пожал плечами и на некоторое время ушел в себя. В надежде там разобраться в причинно-следственных связях между гражданином Гигенштейном-Финкельманом, переименованным Екатериной Второй в Липскерова с ударением на «и», чтобы какие-то мудаки язык не сломали, но без смены национальности, и попыткой наезда на вышеупомянутого гражданина катка, судя по фамилии Асфальтовый, русского по национальности, но скорее украинца, на «зебре», что у метро «Партизанская», по пути в Нижнюю Пышму...

Мент помотал головой, потом достал из кармана брюк какую-то фляжку, глотнул из нее, дыхнул в алкотестер, удовлетворился результатом и повернулся ко мне:

– Итак, вы утверждаете, что гражданин Асфальтовый направлялся в Нижнюю Пышму. Может быть, вам известна цель движения?

– А как же! Катать детей на выборах президента с целью наезда на ретрансляционную башню нижнепышменского телевидения, которая транслирует также и на Верхнюю Пышму. Маленький Гонконг. А вообще-то он гольяновский...

– Маленький Гонконг?!

– Нет. Асфальтовый каток.

– А при чем здесь Гольяново? – лежа прохрипел мент.

– У него там братан из Верхней Пышмы.

Мент встал, отошел на семь шагов в глубь «зебры» (дальше «зебра» закончилась), разбежался, подпрыгнул и бросил себя головой на бордюр (для питерских – на поребрик. Хотя где найдешь в наших пенатах питерских? Они по большей части вьют свои гнезда поцентрее. Так мне говорила одна маршрутка-гастарбайтер)...

А ведь не болит голова у дятла! Мент встал, достал из кобуры пистолет Макарова, ткнул мне его в бок, а меня – мордой в рабочую часть катка. Потом вынул из кармана мобильник, набрал номер и сказал:

– Серега, с тебя двести баксов...

– ............

– Ох...еешь! Боевик по фамилии Липскеров с ударением на «и», он же Гигенштейн-Финкельман, на пару с катком по фамилии Асфальтовый из гольяновской группировки совершили теракт по отношению к телевизионной ретрансляционной вышке в Нижней Пышме с целью дестабилизации обстановки в Верхней Пышме во время президентских выборов. Какое фуфло? Гони, сам убедишься. Бабки не забудь. Би-би-си с руками оторвет. – Он сунул мобильник в карман, достал рацию: – Двадцать седьмой! Двадцать седьмой! Шесть тысяч двести тридцать второй докладывает: захвачен террорист еврейской национальности... Липскеров с ударением на «и». Урожденный Гигенштейн-Финкельман. Заброшен к нам во времена Екатерины Второй. Как с чего решил? Очень просто. При нем обнаружен каток шахида. Выезжаете? Нет, от меня не уйдет... Да вы за кого меня принимаете?! Какое телевидение?!.

Связь оборвалась, и мент убрал рацию. Он похлопал меня по бокам, по ногам, по яйцам на предмет оружия. Из-под куртки на асфальт упал сверток красного цвета. Мент, держа меня на прицеле, развернул его. Это был вымпел. Мент с трудом прочел текст, написанный полустершимися белыми буквами:

– «Оорардын, кустумарын, оуын, сухэбаторын, бардыколын РСДРПынн сумтумкар бельдын! Ограй, ограй, ограй!»

Мы тупо смотрели друг на друга.

Глава десятая

Мы с ментом тупо смотрели друг на друга. Потом я развернул этот вымпел и попытался внимательно отыскать в белом на красном какой-либо смысл или хотя бы намеки, откуда эта пое...ень появилась на моем красивом теле. Ничего вразумительного, кроме смутно знакомого буквосочетания РСДРПынн, я не обнаружил. Мент глядел на меня по-чекистски ласково.

– Ничего не понимаю! – пробормотал я. Я поднял вымпел повыше, чтобы хоть что-то обнаружить на просвет на солнце. Потому что да здравствует солнце, да скроется тьма.

– Ну что скажете, гражданин Липскеров с ударением на «и? Это уже не терроризм. Это погуще будет. Это несанкционированным митингом пахнет. Я бы даже сказал, воняет. Лошадью...

Ну и долбо...бы же эти менты! А чем еще может вонять лошадь? Только лошадью. Хоть это и лошадькачалка. И еще монголом. Которым вонял мимопроезжающий на лошади-качалке абсолютно лысый монгол. В общем, ничего странного в появлении лошади в районе станции метро «Партизанская» я не усмотрел. В дельфинарии, что на Мироновской улице, мой ровесник педофил Сергей Никитич содержит в рамках субаренды лошадник, в котором живут пони, ослик и сам Сергей Никитич. В каких отношениях педофил состоит с пони и осликом, я не осведомлен. Ничего не буду утверждать на предмет зоофилии. И это вообще вряд ли. Никогда не слышал, чтобы русские педофилы с пони или, там, с осликами. Куры, козы – это я еще знал по разговорам. Но тогда петух был фригиден, а козел оказался геем. Но пони... Ослики... Нет, решительное нет... Вот если бы он был армянином, тогда... Ереванский луна выходил на небес, выходил на балкон молодой Ованес. Выходил на балкон, на конюшню глядел, на конюшне ишак жирной жопой вертел... А Сергей Никитич... Никакой он не педофил. Он до пояса был парализован. Ну это потом. Народ для шутки юмора его так прозвал. У нас народ вообще остроумный. Одна шутка «Догоним Португалию» чего стоит. Уссаться можно. Так что Сергей Никитич точно не был педофилом. Да и девочкам, которые водили пони и ослика с арендующими их (пони, ослика и девочек) детьми, было лет по пятнадцать. Какая уж тут педофилия. Самое оно... То, что доктор прописал...

Как мне рассказывал сантехник Костик, мой соратник по КПЗ в 2002 году, куда я загремел... Но не в этом дело, куда когда и как я загремел. А в том, что у Костика сил никаких не было, как тянуло на пятнадцатилетних. Годом ранее его тянуло на четырнадцатилетних. А еще ранее – на тринадцатилетних. И каждый год это была одна и та же девчоночка. Юлькой зовут. У них ребеночек. Ну так получилось. А ему семнадцать. Он зарабатывал не бог весть какие башли, но на комнату и прокорм Юльки и ребеночка хватало. Очень клевый ребеночек. Неделька ему. Я его видел. Юлька приносила на свиданку. Этот Костик суда ждал. За совращение малолетних. А Юльку – обратно в детдом, где они с Костиком вместе росли и влюбились. А ребеночка – в другой... Дела...

Так что, когда на пятнадцатилетних тянет, это нормально. Вот когда на семидесятилетних... Это каким же беспринципным бычарой нужно быть!..

В общем, эта лошадь-качалка вполне могла быть из дельфинария. Но зачем монголоидному скинхеду качаться на лошади в районе станции метро «Партизанская», сказать с первого раза трудно. Но он на время отвлек мента от меня и несанкционированного вымпела с надписью полустершимися белыми буквами «Оорардын, кустумарын, оуын, сухэбаторын, бардыколын РСДРПынн сумтумкар бельдын! Ограй, ограй, ограй!».

Помимо буквосочетания РСДРП мне было отдаленно знакомо «сухэбаторын». Оно пахло детством и детскими киносеансами по рублю в кинотеатре «Эрмитаж» в 1951 году. Точно! «Его зовут Сухэ-Батор»! В главной роли Лев Свердлин, который в техные годы играл в кинематографе героев некоренных национальностей – от чукчей («Алитет уходит в горы») до монголов («Его зовут Сухэ-Батор»). И везде был крайне убедителен. Не только потому, что был очень талантлив, это само собой, а потому, что для русского зрителя все чурки, будь то чукча или монгол, все равно чурки и мало различимы, чтобы это принимать во внимание. А Лев Свердлин был евреем со слегка раскосыми глазами, что делало его чуркой вдвойне.

И вот он, сидя на лошади около станции метро «Партизанская», обнял меня и прижал к груди молодыми руками горячими. То есть старыми и сморщенными. И я его узнал. И я узнал этот вымпел. Это был вымпел, подаренный монгольской коммунистической партией синеблузникам в 1924 году после концерта на КВЖД. А Сухэ-Батор у монголов был за Ленина и Буденного одновременно. В 1963 году последний недорасстрелянный синеблузник Абрам Моисеевич Войтенко отдал вымпел в комитет комсомола Москонцерта, когда уходил на пенсию. Он был у нас по профсоюзной линии, но и на сцене выступал – лабал на виолончели «Мелодию» русского композитора Власова. Зрители рабочих и сельских клубов просто балдели от «Мелодии» русского композитора Власова в исполнении Абрама Моисеевича Войтенко и сопровождали его выступление свистом. Как это принято в рабочих клубах Детройта и сельских – Алабамы. Изредка требовали назад деньги.

И вот он обнимал меня, сидючи на лошади-качалке в районе станции метро «Партизанская», потому что в малоразличимой молодости я был замсекретаря комсомольской ячейки в этом самом Москонцерте. И на каждом заседании комитета комсомольцы и комсомолки, приняв на грудь, пытались понять, что ж за хрень на этом вымпеле написана русскими буквами на монгольском языке. И ни фига. А потом вымпел пропал. И обнаружился у меня на груди. Как, откуда?! И я вспомнил.

Когда мы выпивали с тружениками вернисажа, к нам приблудился, правда со своим самогоном, Пантелеймон, торговец святынями – флагами, знаменами, лозунгами и прочей скончавшейся советчиной. Торговля у него шла не шибко, а на самогон зарабатывал арендой святынь для кина и маевок в геронтологическом отделении Кащенко. И в разгар коктейль-де-пати он и подарил мне этот вымпел из моей молодости, увидев слезы на моих глазах. К тому же за годы торговли святынями никто ни разу не арендовал этот вымпел. По неизвестности его содержания и применения. И я был первый, кто обратил на него внимание.

Когда я это вспомнил, Сухэ-Батор, он же Абрам Моисеевич Войтенко, растаял в воздухе, и я остался наедине с ментом и обвинением в несанкционированном митинге. Но уж тут он фраернется. Я законы знаю.

– Слушайте, сержант, как ваша фамилия? Представьтесь по форме.

– Ну ладно, Липскеров. Сержант Пантюхин.

– А-а-а, гонитель монахов?..

– А откуда ты знаете?

– Слух о вас, сержант, прошел по всей Руси Великой.

Пантюхин встал по стойке «смирно» и выпалил:

– Служу России и спецназу! И какого х...я ты тут с несанкционированным митингом ошиваешься?

– Митинг, сержант, это когда народу больше одного. А я тут один. А когда один, это не митинг, а пикет. На пикет санкций не требуется. Так что, Пантюхин, пролетел ты, как кот над сметаной...

– А... разве... коты... летают? – совсем смешался Пантюхин.

– А что, по-твоему, ездят? – развеселился я.

Пантюхин кивнул. Тут уж я совсем развеселился:

– Понял. Ехали медведи на велосипеде, а за ними кот задом-наперед... Я с вас смеюсь, сержант...

И тут перед нами остановился «уазик», из которого выскочили люди в масках, по очереди вжарили меня дубинками по почкам, печени и заднице, затем завернули руки за спину и ткнули мордой в асфальт. Один из них раздвинул мне ноги, а другой врезал по освободившемуся между ними месту. Это было больно. Раздался мягкий шелест тормозов. Чья-то уверенная рука, пахнущая мородобоем, подняла за волосы мою голову.

Из «Ламборджини» с ментовскими мигалками вылез сильно тучный штатский «Хьюго Босс» в шевелюре от Версаче.

– Ну, Пантюхин, где твой шахид?

– Вот, товарищ полковник, лежит. Выдает себя за пикетчика. Но еврей.

Полковник наклонился и заглянул мне в глаза.

– Действительно еврей... Моссад? – спросил он.

– Представьтесь по форме, полковник, – прохрипел я.

– Пожалуйста, – усмехнулся полковник. – Полковник ФСБ Кот. Павел Николаевич.

Оказывается, коты действительно ездят.

– Павел Николаевич, я не Моссад, я сценаристпенсионер союзмультфильмовского значения Липскеров Михаил Федорович. С ударением на «и».

– Хорошая крыша, – понимающе сказал Кот. – Как давно заброшены в Россию?

– В СССР, в 1939 году.

– Ого, – с уважением проговорил Кот, – долго продержались... Симаков, – кликнул он в «Ламборджини», – пробей его по базе. Будем разбираться...

Прямо на «зебре» остановился автобус, откуда, как шарики из козы, посыпались телевизионщики.

– Кто слил информацию?! – заорал полковник Кот. – Ты, Пантюхин?!

– Обижаете, товарищ полковник... Ну, я... Всетаки двести баксов...

– О, полковник Кот! – раскрыл объятия чувак средних лет с микрофоном. – Штука!

Полковник кивнул.

Я знал этого чувака. Он брал у меня интервью в 1991-м у Белого дома, потом в 1993-м, тоже у Белого дома, а потом в 1998-м – на Горбатом мосту около Белого дома. Звали его Серега. Он был одним из самых успешных телевизионных репортеров. Потому что в обоюдных интересах знал всю ментовку и остальных. Россия – родина обоюдных интересов. И еще кое-чего. Но об этом позже.

– Мишка! – заорал он, увидев мою вздернутую к голубому небу за волосы голову. – Ты чего тут лежишь?

– Отдыхаю, бл...дь! Я, знаешь, люблю, бл...дь, полежать на асфальте мордой к Богу! Я, бл...дь, дня не могу прожить, чтобы мне по яйцам не врезали!.. Я просто кончаю!.. Когда меня по почкам!.. Никакой «Тонкгат Али плюс» не сравнится!

– За что это ты его так, полковник? – спросил Серега Кота.

– Моссад, Серега. С 1939 года. Окопался у нас. С несанкционированным пикетом в пользу Монголии... Ну и каток шахида.

– О чем ты говоришь, полковник?! Какой, на х...й, каток шахида?!

– Асфальтовый! – заорал полковник Кот. – КГБ Украины! Националов хреновых! Самостийных, бл...дь, сынов, бл...дь, е...аной матери, бл...дь, городов русских!..

Мою морду на время дискуссии берцем прижали к тротуару. Полковник продолжал заводиться:

– Совместная акция потомков Петлюры с сионистами!.. Жидо-бандеровский сговор!.. – Затем полковник Кот успокоился, сел мне на голову, закурил сигарету «Давидоff» и мягко спросил: – Ну и что будем делать, Михаил Федорович? Липскеров. С ударением на «и». По совести? Или по роже? Вы, собственно, куда направлялись?

– К центру Москвы, – ответил я из-под его задницы.

– Да-а-а, – протянул он, – Лефортово в другой стороне.

– Полковник, – услышал я Серегин голос, – можно тебя на минуточку?

Кот встал с моей головы, приказав сесть на нее сержанту Пантюхину.

Через несколько секунд его сменила задница Сереги.

– Хреновые твои дела, Мишка. Кот – серьезный опер. Он пришьет тебе сепаратистский заговор об отделении Нижней и Верхней Пышм от России и переход их под совместную юрисдикцию Винницкой области и кибуца имени Шолом-Алейхема. А в Басманном суде у него все схвачено.

– И чего хочет?

– Десять штук в Фонд защиты работников спецслужб, пострадавших от репрессий кровавого режима Ельцина.

Я задумался. Десяти штук у меня не было. Откуда десять штук у бывшего работника культуры в годы борьбы с нею? В это время раздался шум. Голова моя освободилась, и я услышал изумленный дуэт Сереги и Кота:

– Ну не х...я себе!..

Я поднял голову. Со стороны Новогиреева медленно ехал каток с верхнепышмянцем, а навстречу ему с распростертыми дверцами катил гольяновский. Что-то будет?..

Глава одиннадцатая

Моя голова освободилась от давивших ее разночинных задниц. Глаза с интересом наблюдали за бойко разворачивающимися событиями. Катки катились навстречу друг другу. Гольяновский каток шахида выхлопной трубой рубал битбокс, а свежеспи...женый новогиреевский отвечал самопальным рэпом верхнепышмендюка.

Падла буду,

Не забуду

Этот паровоз,

На котором Чики-Брики

Оторвали нос.

И оба-два вместе:

Продвинутые города,

Продвинутые города...

Люди в масках с автоматами наперевес открыли стрельбу перебегая с места на место и обратно. Время от времени они выкрикивали «Прикрой меня!» и молча указывали пальцем в разных направлениях. Чтобы их намерения не разгадали агрессивно настроенные катки. А как еще могут быть настроены катки, когда по ним палят из гордости советского оружия?. И каткам ничего не оставалось, как только занять круговую оборону на рубеже районов Измайлово и Соколиной Горы. А верхнепыжмятель гордо заорал песню времен Великой...

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди...

Тут он заменжевался. То ли позабыл слова, то ли вообще их не знал, но он еще дважды проорал:

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди...

Стрельба затихла, все с интересом ожидали продолжения, ведь не каждый день около метро звучат песни Победы, хоть это метро и «Партизанская». Верхнепыжмяч опять заменжевался. Вот он – недостаток патриотического воспитания. Такую песню забыть! Прозвучал неуверенный выстрел, и в этом выстреле была робкая надежда, что ктото же должен вспомнить эти заветные слова, что подвиги наших отцов и дедов не пропали зря. И я рванул верхнепыжмечу на помощь. Слова сами впрыгнули мне в ухо. Они перешли ко мне из уст хромого водопроводчика дяди Амбика, бывшего танкиста армии Рыбалко. (Или Гудериана. Сейчас уже не помню.) Он, когда выигрывал у нас, послевоенных мальцов, в сику, хлопал себя по деревяшке и восклицал:

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди

В рот меня те-ля-па-тя...

Не уверен, что этот текст канонический, но на нас он действовал завораживающе, и мы покорно сливали ему наши пятаки и гривенники. Так что со временем он смог вместо деревяшки купить настоящий протез.

Так что я, не страшась пуль и огня, встал во весь рост, развернул вымпел с таинственными словами «Оорардын, кустумарын, оуын, сухэбаторын, бардыколын РСДРПынн сумтумкар бельдын! Ограй, ограй, ограй!» и выкрикнул рвущееся из глубин сердца:

– В рот меня те-ля-па-тя!..

Наступила мгновенная тишина, потом откудато из-за бордюра (как он там поместился?) поднялся полковник Кот. Коротко бросив «Отбой!», он крепко обнял меня:

– Прости, Федорыч, прости меня, старого топтуна, прости, что не сразу распознал в тебе своего. Года... Я ведь начинал еще у Лаврова. Знаешь такого?..

– Откуда, господин полковник?

– Начальник разведывательного отделения ротмистр Отдельного корпуса жандармов Владимир Николаевич Лавров. Одна тысяча девятьсот первый год. И вот это вот «В рот меня те-ля-патя...» было опознавательным знаком для наших сотрудников... Спасало... Серега, отдай Пантюхину двести долларов... Как и договаривались... Пусть сбегает... Не жидись... Я тебе такую информацию подкину, что ты на ней в Би-би-си, Си-энэн и Аль-Джазире не меньше пяти штук наваришь. В каждой! Ну...

Серега отслюнил сержанту Пантюхину пару франклинов. Тот взял, но продолжал стоять.

– Чего стоишь, Пантюхин? – спросил Кот.

– Так куда бежать-то, товарищ полковник? С долларями-то...

– Так, – сказал ветеран спецслужб, почесав лысину под шевелюрой Версаче, – бери каток...

– Как это – «бери каток»?! – возмутился верхнепышмандовец. – Это мои катки. Этот из Гольянова. А этот из Новогиреева. Я их честно спи...дил! Они, – мотнул он на меня головой, – подтвердят. Подтвердите?

– Я... – заикнулся я.

– Спокойно, Федорыч, – положил мне руку на колено полковник Кот. – Пантюхин, скажи ему...

Пантюхин ребром ладони проверил расположение фуражки на голове, одернул форменную куртку, поплевал на табельный «макаров» и посмотрел на верхнепышмаканца взглядом закоренелого советского мусора.

– Смотрите мне в глаза, гражданин, – строго сказал он.

Тот посмотрел и стал белеть. Я тоже глянул в пантюхинские глаза. Чисто из любопытства. Чтобы узнать, от чего белеют угонщики асфальтовых катков. И увидел в них следующее.

Уютное помещение ментовки. Окно дежурного. Ваза с незабудками на его столе. На скамейке на плече молодого мента дремлет синяковатый гражданин Российской Федерации. Человек в желтой куртке с надписью «Законный мигрант» чистит ему зубы.

Камера предварительного заключения. Скамья. На скамье сидят рецидивист-мокрушник, сексуальный маньяк, похмельный доберман-пинчер.

Крупным планом – их грустные глаза. Крупным планом – испуганные глаза верхнепышменника.

Крупным планом – их повеселевшие глаза.

Наезд на повеселевшее лицо рецидивиста-мокрушника.

Наезд на повеселевшее лицо сексуального маньяка.

Из оскаленной пасти добермана-пинчера свисает повеселевшая слюна.

Прижавшийся к входной решетке верхнепышмиряниц.

Бобслей из кадров: питье крови из фильма «Носферату. Ужас ночи», ритмичная работы пилы из фильма «Техасская резня бензопилой», homevideo практических занятий по патологоанатомии Корнеллского университета, сцена сексуального насилия из фильма «Криминальное чтиво» (восемь раз), довольная морда овчарки из фильма «К-9», жующий Мухтар из сериала «Возвращение Мухтара».

Раззявленное в крике хлебало верхнепышмирянина.

Романтичное лицо дежурного мента, нюхающего незабудку.

Я закрыл глаза. А когда их открыл, увидел ритмично удаляющиеся ягодицы верхнепышмендеревича.

– Молодец, Пантюхин, – одобрил ветеран российских спецслужб. – Значит, бери каток и двигай к автобусным остановкам за метро. У остановки на Балашиху трижды свистни в свисток, крикни: «Мы е...ли все на свете, кроме шила и гвоздя» и жди... К тебе подойдет таджик с пачкой старых журналов «Плейбой», венгерская версия, с портретом сумоистки Исики Мори на развороте и... Так, что дальше?..

– Может быть, отзыв, товарищ полковник... там... славянский шкаф уже продан... А? – почтительно спросил Пантюхин.

– Точно! – обрадовался полковник, прищурившись шевелюрой от Версаче. – Отзыв!.. Только вот какой?..

Мы все круто задумались.

– Господин полковник, – попытался разобраться в ситуации Серега, – какой, вы сказали, пароль?

– Забыл, – немного подумав, ответил Кот.

– «Мы е...али все на свете, кроме шила и гвоздя», – услужливо подсказал Пантюхин.

– Точно! – обрадовался старый склеротик, а потом сник: – А вот отзыв не помню, – подтвердив тем самым, что вот он сам склеротик и есть. И закурил сигарету «Давидоff».

– Тебе эта порнуха о чем-нибудь говорит? – спросил меня Серега, вытаскивая из зубов полковника сигарету «Давидоff» и затягиваясь ею.

Я вытащил из зубов Сереги сигарету «Давидоff», высадил ее в одну затяжку и сказал:

– Давайте рассуждать логически. Полковник, что это за таджик?

– Это резидент ЦРУ на станции метро «Партизанская». Посредник между разведкой движения «Талибан» и нами. Через него мы получаем афганский героин для внедрения наших агентов в сеть торговцев колумбийским кокаином, ставим под контроль наркотрафик в ночные клубы Москвы и получаем оборотные средства для борьбы с этим самым наркотрафиком. Потому что госфинансирования, как всегда, на всех не хватает.

– Так, – подытожил я, – эти сведения нам ничего в смысле отзыва не дают. Попробуем абстрагироваться от таджика. Разберем причинно-следственные связи в отсутствии секса с шилом и гвоздем. Почему, – спрашиваю я всех присутствующих, – в пароле сделан акцент на шило и гвоздь, а не, скажем, на табуретку или, скажем, велосипедное колесо?

Окружающие дружно пожали плечами, с надеждой глядя на меня.

– А потому, – продолжал размышлять я, – что табуретку и велосипедное колесо е...ать все-таки можно. При известном старании.

Окружающие с интересом посмотрели на меня. Я устремил глаз в прошлое.

– В старых образцах табуреток в сиденье была дырка. Для перетаскивания табуреток. Поняли?..

– Ну а, товарищ Федорыч, – наклонился ко мне Пантюхин, – как насчет велосипедного колеса?..

– Пока не знаю, – честно признался я.

– Да-а-а, Мишка, – сказал Серега, – с велосипедным колесом ты перегнул...

– Ну почему же, – встрепенулся полковник, – если всунуть его между спицами и крутануть колесо, то...

– Все! – заорали мы хором. – Можно!.. – И снова нырнули в эротические загадки пароля-отзыва.

Вдруг меня как молнией шарахнуло.

– Полковник! – закричал я. – Вы в пятидесятые с таким Вовкой Мишиным не встречались?

– А как же! – вскочил полковник. – Наш аналитик. У него еще поговорка любимая была: «Мы е...али все на свете, кроме шила и гвоздя...» А дальше не помню...

– Зато я помню! – победно заорал я. – Я с Вовкой в школе учился! «Шило острое такое, гвоздь вообще е...ать нельзя!»

– Молодец, Федорыч! Так что иди, Пантюхин. Получив отзыв, дай ему франклина и возьми взамен литр «Немирофф» и закуски. Время пошло. Да не пешком, а на катке!

– А почему на катке, полковник? – поинтересовался я.

– ЧТОБЫ НЕ ОСТАВЛЯТЬ СЛЕДОВ! – веско заявил полковник. – А насчет гвоздя – это тонко подмечено.

Глава двенадцатая

Пантюхин вернулся через две минуты с пустыми руками, Которыми и развел в ответ на вопросительные взгляды:

– Товарищ полковник, очень какая-то хитрая хитрость получилась. Остановка на Балашиху есть. Таджик есть. Журналы «Плейбой» есть. Венгерская версия есть. Только обнаженной сумоистки Исики Мори нет.

– А что есть?

– Обнаженная сумоистка Танака Накамура.

Полковник хлопнул себя по лбу и от удара опрокинулся на спину:

– Мой прокол, Пантюхин. Пароль сменился. Подходишь к таджику и даешь ему по морде.

– Так он же мне ответит!

– Правильно. Это и есть отзыв. А дальше по старой схеме.

Пантюхин исчез.

– Вот, Федорыч, как тяжело приходится работать, – и полковник внушительно замолчал, вперив государственный взгляд в асфальт.

Мы с Серегой сели на бордюр (для питерских – поребрик) и тоже вперили свои взгляды. А то что ж, полковнику можно, а мы, получается... Нет, так не пойдет... У нас тоже самолюбие есть. И взгляд не хуже полковничьего. Мы так можем вперить, что мало не покажется. Я как-то осенью восемьдесят второго на Остоженке так вперил взгляд, когда выходил из подъезда, что сразу червонец нашел. А Серега вообще!.. Ведущий репортер передачи «Особый взгляд». Ему достаточно одного взгляда, чтобы увидеть, на чье имя записан дом депутата и кто из членов правительства спи...дил тысячу двести тонн нефти по пути из пункта А в пункт Б. И все это знали. Поэтому, когда он входил в кабинет какого-нибудь депутата или члена правительства, те сразу открывали сейфы. Чтобы, кроме Сереги, никто не знал, на чье имя записан дом депутата и кто спи...дил тысячу двести тонн нефти по пути из пункта А в пункт Б. Башли он клал на счет в банке «Ослябя и Пересвет» в городе Замудонске, которые (банк «Ослябя и Пересвет» и город Замудонск) принадлежали Теймуразу Гочишвили и являлись дочерним банком банка «Братья Маккавеи» и дочерним городом города Москвы, что в штате Висконсин Северо-Американских Соединенных Штатов. И башлей в банке «Ослябя и Пересвет» города Замудонска скопилось!.. Я даже не знаю, с чем сравнить. Достаточно сказать, что только на проценты с этих башлей грелись шестнадцать зон строгого режима, за что Серега и получал эксклюзивную информацию для передачи «Особый взгляд». Другая часть процентов шла множеству сержантов Пантюхиных и полковников Котов – также за эксклюзивную информацию для передачи «Особый взгляд». И такая вот раздвоенность Серегиного меценатства объяснялась стремлением получить информацию из разных источников, обеспечивающих полнейшую объективность.

Основные же башли на счету банка «Ослябя и Пересвет» в городе Замудонске были поделены на две части. Одна хранилась на тот случай, чтобы, когда «эти суки так всех достанут», купить у Теймураза Гочишвили город Замудонск, учредить там телекомпанию и запустить передачу «Особый взгляд из-за бугра»...

А вторая часть шла на содержание детских домов в нескольких небольших городишках России от имени известного криминального авторитета. Потому что если перечислять деньги из Замудонска, то бабцы из Госдумы поднимут базл о евреях, подкупающих русский генофонд нации. Почему евреи?..

Господи!.. Я же забыл вам сказать, что город Замудонск был построен Теймуразом Гочишвили на западном берегу Иордана. Этот Гочишвили был грузинским евреем, эмигрировавшим из Кутаиси и принявшим ислам. Таким образом, и евреи и палестинцы относились к нему весьма лояльно. И в кнессете он представлял одновременно евреев, выходцев из России, и палестинцев города Замудонска. Имел весьма внушительный вид. Пейсы, торчащие из-под чалмы... Дважды обрезанный... Очень красиво для тех, кто понимает! Две жены. Одна – еврейка из Европы, вторая – палестинка, сами понимаете, из местных. После выступлений в кнессете в качестве еврея он пользовал жену-палестинку с криками «Замудонск – исконный еврейский город!». А когда, наоборот, от лица палестинцев, то пользовал жену-еврейку под портретом Осамы Бен Ладена. Эти контрапункты его очень возбуждали.

Вот такие планы были у Сереги. А так денег для себя он имел не много, потому что много ему было не надо. Деньги ему, как я уже говорили, были нужны для разных дел. Для каких, я уже сказал. Но все его считали продажным журналистом. А какие еще в России бывают?!

Тут как раз явился сержант Пантюхин с опухшей мордой в качестве отзыва на пароль. В руках – полиэтиленовая сумка с тем, что нужно. Для того чтобы мир засиял радужными красками. Чтобы каждый ребенок имел по велосипеду. Чтобы даже в хмурые дни всегда было солнце. Чтобы кузнечики запиликали на скрипке «Zwei Guitarren». Чтобы бумажный солдатик был красивым и отважным. Чтобы любо было, братцы, жить. Чтобы атаман был такой, сука, чтобы с ним не приходилось тужить. И чтобы в песне «Мурка» Мурка осталась живой. Вот такая вот была полиэтиленовая сумка.

И к этому времени спецназ уже воздвиг палатку с большой надписью «ШТАБ», и мы в нее вошли. В центре стоял стол, раскладные стулья. На столе – карта метро «Партизанская» с грифом «Сов. секретно». По бокам карты – пластиковые стаканчики.

Пантюхин вынул из сумки-самобранки два пузыря «Немировки», баллон «Очаковского» кваса, две курицы (куры для питерских), блюдо шаурмы (шавермы для питерских), длинный батон, круг сыра сулугуни (не знаю, как сулугуни будет по-питерски), помидоры цвета лица застыдившейся курсистки, банку корнишонов, распластанную чьими-то заботливыми руками тихоокеанскую сельдь спецпосола, маринованный чеснок, шесть тарелок и девицу Татьяну, чтобы все это дело не абы как. Ну и на всякий случай. Вдруг кому-нибудь что-нибудь и зачем.

Девица Татьяна устроила все вылитый Снайдерс, расплескала по стаканам что положено и села в углу палатки ожидать на всякий случай. Вдруг кому-нибудь что-нибудь и зачем. Мы приняли, закусили и откинулись на спинки раскладных стульев.

– Ну, – приступил к делу Серега, – давайте, полковник, ваш эксклюзив.

Он присобачил к отвороту пиджака полковника микрофон, разбудил оператора, и тот включил камеру.

– Итак, в одна тысяча девятьсот первом году я состоял во фракции большевиков московского отделения РСДРП, куда был распределен после окончания Московского университета на должность штатного провокатора разведывательного отделения Отдельного корпуса жандармов. С окладом в две тысячи рублей годовых. Плюс премиальные за каждого разоблаченного большевика. Набегало прилично. Подкидывала и фракция большевиков. Но немного. Потому что основные деньги партии шли на содержание наших товарищей, томящихся в изгнании в Праге, Париже и Цюрихе. И на носки для посылки в поселок Курейка Туруханского края ссыльному Иосифу Джугашвили. А то будущий товарищ Свердлов зае...ался их стирать.

Работал я во фракции до четырнадцатогого года. Особых достижений не было, обычное рутинное стукачество. Разве что в пятом году пристрелил некоего Николая Баумана. Я как раз вернулся из Санкт-Петербурга, где решал кое-какие дела со священнослужителем Гапоном. Ну так это по работе. Этот Бауман мне благодарен должен быть. Иначе кто б его именем станцию метро назвал. Кстати, револьвер Канегиссеру для Войкова тоже я дал. Я там живу. В Первом Войковском проезде. Сразу после того, как он выныривает из Пятого, перетекает в Третью Радиаторную улицу и опять выворачивается на Первый около станции Ленинградская Рижской железной дороги. Этот Первый Войковский чем интересен? В нем только четная сторона. А нечетной нет вовсе. А есть полотно этой самой Рижской железной дороги. А за ней – лес. Один гражданский малый, который шел встречать Новый двухтысячный год в дом № 16, корпус 1, перепутал корпус с домом. И стал искать дом № 1. Первые сведения об этом бедолаге были получены в 2006 году из поселка Курейка Туруханского района, где он пытался вручную воздвигнуть памятник товарищу Свердлову, склонившемуся над тазом с носками товарища Сталина, бывшего Джугашвили. Или Кобы, как его называл товарищ Ворошилов, у которого по причине пролетарского происхождения фамилия была всего одна.

Взгляд у полковника затуманился. Он выпил сепаратно, Серегин оператор попросил полковника повторить. Потому что у него кончилась кассета. Полковник послушался. Ну и мы с ним заодно. Сглодав окорочок курицы (куры), Кот вытер губы и пальцы о мундир сержанта Пантюхина и продолжил рассказ:

– И тут началась война с германцем, австрийцем и турком. За Дарданеллы, Босфор, болгарских, сербских, чешских братушек. Ну и, конечно, за святую Русь. Потому что для русского народа любая война, даже гражданская, всегда за святую Русь. И меня с борьбы с врагом унутренним откомандировали на борьбу с врагом унешним. Устроился я неплохо. В отдел перлюстрации почтового ведомства при администрации германского кайзера Вильгельма Второго. Благодаря письмам германских солдат с фронта наше командование всегда знало, где и какие части германских войск намеревались. И пребывало всегда наготове. Была только небольшая неувязочка. Мои доклады из-за отсутствия радиосвязи в принципе несколько запаздывали. Так что наши части не всегда находили врага там, где он был два месяца назад, и получали от него пи...дюлей за два месяца до то того, как должны были их получить. Вот почему георгиевские кресты, которыми меня награждали, не могли меня догнать. КАК И ЖАЛОВАНЬЕ ЗА ТРИ ГОДА ВОЙНЫ. Мое начальство постоянно приносило мне извинения, но они тоже не могли меня найти из-за отсутствия радиосвязи. Но я-то этого не знал! Поэтому обиделся, а обидевшись, связался с товарищами по большевистской фракции РСДРП и с немецкими социалдемократами на предмет «штыки в землю» и внедрения в солдатские массы Российской армии лозунга «Превратим империалистическую в гражданскую». Ну а уж достать деньги на бронированный вагон – это как два пальца... Кстати, мужики... Кто-нибудь из вас пробовал?..

– Что «пробовал»? – ошалели мы с Серегой.

– Два пальца?

Мы с Серегой переглянулись...

– Нет, – ответил я, – а зачем?..

– Ну как «зачем»? – пожал плечами полковник и выпил. – Чтобы узнать, насколько это просто...

Я задумался. Мне никогда не приходила идея такого научного эксперимента. Просто иногда это получалось само. Но не часто. Я глянул на Серегу. Судя по напряженно-тупому взгляду на ширинку, он вспоминал такие же случаи. Очевидно, у него комбинация из двух пальцев тоже случалась не часто. И полковник Кот это понял.

– Вот видите, что непросто. Ой, как непросто. Пришлось связать Старика – так я шутливо звал одного большевика – с неким швейцарским социал-демократом Парвусом, у которого была ниточка к генералу Людендорфу, и убедить генерала, что в России верхи уже не могут, а низы не хотят. И под это дело срубить бабла на бронированный вагон. А броневичок у Финляндского вокзала его водитель оставил на время посещения вокзального туалета. Потому что в броневиках туалеты не предусмотрены. И грех было им не воспользоваться. Так, из-за отсутствия радиосвязи во время Первой мировой войны и туалетов в броневиках и произошла Великая Октябрьская революция. – Полковник выпил под шаурму (шаверму).

– Это все, полковник? – спросил Серега, передавая тому заслуженный гонорар. И выпил. Под курицу (куру).

Я, сами понимаете, тоже выпил. В этом деле без меня не обойтись. И без сержанта Пантюхина. Под помидоры (помидоры) и корнишоны (корнишоны).

– Ну почему же все? – загадочно произнес полковник. – Есть бонус... – и он замолчал, уставившись в стенку палатки.

– Ну, полковник?! – нетерпеливо дохнул маринованным чесноком Серега, готовясь дать знак оператору.

– За бонус к гонорару, – менее загадочно произнес полковник, оторвав взгляд от стенки.

Серега сунул руку в карман.

– Пятьсот баксов. Гони.

Полковник пересчитал деньги, спрятал их в карман, выпил, понюхал батон, закурил сигарету «Давидоff» и, откинувшись на спинку стула, спросил:

– Помните встречу взглядами Штирлица с женой в кафе «Элефант»?

– Еще бы! – хором ответили Серега, оператор, Пантюхин и я.

– Так вот, – бесстрастно произнес полковник, – третьим взглядом жены был я.

Глава тринадцатая

Когда я пришел в себя, первая мысль была удивительно банальной: «Где я?»

Очевидно, я ее озвучил, потому что получил ответ:

– Тут ты, Федорович, у меня...

Я открыл глаза. Надо мной был потолок. Скосил глаза вправо – стенка. Скосил глаза влево – в инвалидном кресле сидел владелец мини-конюшни при дельфинарии Сергей Никитич. А сам я был внутри ея. Конюшни то есть. Хотя называть конюшней помещение, где обитают ослик, пони, две девочки, инвалид и нет ни одного коня, несколько неуместно. В конюшне стояли две кровати, на которых посапывали две девочки. Очень даже ничего. Я это давно заприметил. Когда выпивал на карусели с директором муниципальной булочной. В инвалидке сидел инвалид. А кто ж еще должен сидеть в инвалидке, как не инвалид! Вот он и сидел. А когда мы с директором муниципальной булочной выпивали на карусели, то он принимал в этом посильное участие. Тоже выпивал, но не на карусели. Зачем ему карусель, когда он на кресле может кататься? Сергеем Никитичем кличут. Может быть, его как-нибудь по-другому зовут, но откликается он именно на Сергея Никитича. Моего возраста. Так что какая на хрен педофилия. Тут бы с мочеиспусканием разобраться. Ох, злобен наш народ... Но добр! В другой стране девочек у него давно бы какой-нибудь местный собес отобрал: мол, приемные семьи, мол, учеба, мол, домашнее тепло. А у нас живут себе телки молочно-восковой спелости с инвалидом, осликом и пони, и всем хоть бы хрен. Вот где настоящая свобода личности! Вот где настоящая privacy! То-то и оно... Только вот как я в эту privacy попал, я однозначно ответить не могу. И двузначно тоже. Я поднялся в загоне, где спал вместе с осликом и пони, потому что больше спать мне было негде. Только ослик и пони спали стоя, а я – лежа. Вообще человеку спать стоя значительно выгоднее, чем ослику с пони лежа. Спящий стоя человек занимает значительно меньше места. И таким образом можно уменьшить минимальную жилую площадь на одного человека и значительно быстрее решить жилищную проблему. Надо бы обратиться в Думу. Интересно, есть ли у ослика и пони право законодательной инициативы. А почему бы и нет? Почему (сейчас я пи...дану сатирой) ослы в Думе имеют, а ослики в конюшне при дельфинарии – нет. Вот как я им! С похмелья наш народ и не на такое способен! Особенно когда стоит в загоне для ослика и пони в конюшне при дельфинарии. И не вслух.

– Ну и что я здесь делаю? – спросил я Никитича.

– Стоишь, – ответил Никитич.

– А почему я здесь стою?

– Привезли тебя, Федорыч, ко мне. Как сказали, по твоей собственной просьбе.

– Кто привез?

– Передвижная телевизионная станция в сопровождении «Ламборджини» и автобуса со спецназом.

Я задумался, вспоминая, что действительно общался с древним опером на «Ламборджини», моим относительным корешем-репортером стрингерских поползновений Серегой, сержантом Пантюхиным и со спецназом ФСБ.

– Припоминаю. Но смутно. А для чего они меня сюда привезли, не сказали?

– Как не сказали. Еще как сказали. Сказали, что ты сказал, что когда-то был артистом и давно не выходил на сцену. Огни рампы, аплодисменты публики, лучи славы... Вот тебя сюда и привезли. Потому что, как сказал директору дельфинария ментовской сержант Пантюхин, другой сцены в окрестностях нет. Есть недалече кинотеатр имени Моссовета, но там сейчас выступает шансонье Кемеровский, а не Елена Камбурова.

– Ничего не понимаю. При чем здесь Кемеровский и моя давняя приятельница Ленка Камбурова?

– А при том, что публика у Кемеровского не совсем такая, как у Камбуровой. И имеющегося спецназа могло не хватить для сохранности района Соколиная Гора в случае твоего, параллельного с Кемеровским, выхода на сцену кинотеатра имени Моссовета. Вот так вот Пантюхин все и объяснил директору дельфинария. Пока древний мент и телевизионщик тебя раздевали.

– Стоп! Для чего они меня раздевали?

– Так ведь не выпускать же тебя на сцену одетым?

– А почему нет?

– Сам подумай. Какая в дельфинарии сцена?...

– Ёптыть, – схватился я за голову. – Ну и что было?

– Что было? Что было, то было. Собрали со зрителей еще по двести рублей за показ редкого дельфина-гастролера проездом из Парижа в Замудонск и кинули тебя в бассейн.

– Так, очень здорово. А налить редкому дельфину-гастролеру у тебя есть?

Никитич изобразил восхищение:

– А я думал: когда ты спросишь? А то вот уже тридцать минут, как ты проснулся, и все еще сухой. Я не в том смысле, – уточнил он, увидев, что я посмотрел на трусы.

– Так есть или нет?!

– Не ори. Девочек разбудишь.

Проснувшийся ослик заорал «Иа-иа-иа!».

– Видишь, – сказал Никитич, извлекая из-под себя бутылку «На бруньках», стакан, помидор и кусок хлеба, и все одной рукой, – Тимофей от твоего крика заикаться начал.

Я принял на грудь, меня перекосое...ило, но полегчало.

– И что было дальше? – спросил я спокойнообреченным голосом.

– А дальше, – распахнул в восторге рот Никитич, – дальше был триумф. Да вот девчонки тебе лучше меня расскажут.

Я повернул голову. В кроватях в ночных рубашках стояли... Где мои семнадцать лет?

Это были совершенно очаровательные, восхитительно сонные чувишки. И личики у них были абсолютно детские. Я такие личики помнил. Два. Одно из них было на ветхой открытке «С Рождеством Христовым» 1912 года, а второе в зеркале, когда я заглянул в него по пути на каток «Динамо» в 1946-м. И не важно, сколько лет было этим чувишкам, но если какая сука, то я, бл...дь, не знаю, что с ним сделаю! Потому что непозволительно пользовать генофонд нации без Божьего благословения. Потому что Бог этого не простит, а нации уже не будет. И так по грани ходим. Причем это я так думаю, потому что я так хочу думать. А может быть, мы уже прошли точку невозврата, и нация растворена в контрацептивах, выкинута на помойку в импортных презервативах, выковыряна щипцами гинеколога и спицей («есть одна бабка, и никто ни об чем ни-ни, как не бывало, и для свадьбы все сотворим, глазки потуплены, голосок срывается, и щечки в смущении. Только на свадьбе ни капли, а то по-выпимши х...й его в рот потянешь, и он может чего-нито заподозрить. Ежели не нажрется сам, конечно»).

Так я размышлял, пока девочки умывались и переодевались за занавеской, а я терпеливо ждал их возвращения для разъяснения обстоятельств, приведших меня к триумфу в дельфинарии.

Мы сели за стол. Без пони и ослика, конечно. Им у них в загоне накрыли. Морковка, овсянка в виде овса, по куску хлеба и по куску сахара. Эти пони и ослик – вегетарианцы, потому что, сколько я ни пытался запихнуть в них колбасу, они ее отвергали. А уж о «На бруньках» я и не говорю. Может быть, где-то в природе и есть пьющие ослики и пони, но эти были воспитаны в строгости. Кстати, девочки за завтраком тоже ни капли. Хотя я встречал их возраста, которые не только за, но и вместо. И прекрасно себя чувствовали. По крайней мере, до большой перемены. А там, рядышком со школой, в ларьке – по пивку. А эти – нет. Этих Сергей Никитич в строгости держал. Родителей у них не было. То есть они были. Мать, во всяком случае. Потому что уж совсем без родителей как-то не получается. И мать эта была дочкой Сергея Никитича. Она в свое (а может, и не в свое) время завербовалась на крабовый завод, где и подзалетела от погранца, который пообещал на ней пожениться. До того. А после уже не обещал. Этот погранец был из какого-то сибирского села. По их сибирским обычаям порченых девок замуж не берут. Портить их – это всегда пожалуйста, а вот замуж после этого брать! Не принято! Ничего личного, просто у них обычаи такие. Очень строго у них с этим делом. А на Шикотане так вообще! Там три тысячи штук женского пола разного возраста, красивости и потребности мужского пола. А мужиков – с десяток гражданских да погранцы числом двадцать шесть. И в увольнительные им, кроме поселка Крабозаводск с градообразующим предприятием – крабовым заводом, идти некуда. А при заводе был клуб, где по субботам и воскресеньям устраивались танцы. Где на шесть-семь находящихся в увольнении погранцов приходилось штук двести девиц. И шесть-семь погранцов из них и выбирали себе даму для после танцев. У входа в клуб на стационарном стенде, где было написано «В 19 часов – кино. После кино – танцы» даже была сделана губной помадой приписка: «После кино – fuck». Как видите, в середине девяностых цивилизация пришла и на Шикотан.

Так что неудивительно, что дочка Сергея Никитича осталась без отца для своих дочек. Она влюбилась, а совета от матери получить не могла. Уж очень долго в те годы шли письма на Шикотан. Да и матери у нее не было. Потому что она, мать дочки и жена Сергея Никитича, умерла при родах. Ее, дуру, угораздило рожать в самый Новый год. В Новый 1976 год. Кто ж рожает в Новый год, когда вся страна празднует? В том числе и роддом, который есть малая частичка нашей великой родины, связанный с ней пуповиной родившихся в нем младенцев. А то, что умерла... Что ж поделать? Раз не могла потерпеть до 2 января, когда роддом в себя придет?

Так что не было у дочки Сергея Никитича возможности получить маменькин совет. Вот и залетела. В любовь поверила. Родила она под Новый 1994-й в райбольнице города Малокурильска двойню. Не могла, дура, потерпеть до 2 января.

И Сергей Никитич в 96-м летал за ними в детдом Южно-Сахалинска, чтобы у девочек была семья, состоящая из одного деда. У других девочек и того нет. У многих девочек. У очень многих. Что поделаешь...

Сергей Никитич их один воспитывал. Он даже ушел с ткацкой фабрики, где работал наладчиком, и устроился контролером при дельфинарии рядом с домом.. Чтобы за девочками постоянно присматривать. Встречал их сначала из детского сада, а потом, когда они подросли, и из школы. Потому что подросли они очень красиво. И на них стали глядеть. А район у нас... Рабочий район у нас.

Однажды он задержался в дельфинарии из-за болезни кассира. Вынужден был и за кассира, и за контролера. И пока сдавал выручку за шестичасовое представление, то да се, забрать девочек из школы он не успел. А была зима, и дни были короткие, и тьма рано опустилась на район Соколиная Гора стольного города Москва. И тати ночные, и люд непотребный рано вышли на ночной промысел. И девочки, самостоятельно возвращавшиеся из школы, как раз и повстречали этот непотребный люд в районе тридцать шестой больницы. А люд потребный делал вид, что это его не касается. К тому же незачем созревшим девицам двенадцати лет шляться по улицам в районе тридцать шестой больницы в шесть часов вечера зимой, когда дни были короткие, и тьма рано опустилась на район Соколиная Гора стольного города Москвы. Неизвестно, что бы случилось, но тут появился Сергей Никитич, торопящийся за своими внучками...

Когда ментовка приехала, Сергей Никитич лежал на снегу. Вернее, лежал не совсем на снегу, а на внучках, раскинув руки. Он пытался встать, но не мог. Непотребный люд в двух местах перебил ему позвоночник металлическим дрыном неизвестного назначения. Так в протоколе и было записано. А как еще писать? Дрыном для перебивания позвоночников? Не бывает таких дрынов. Короче говоря, ходить он больше не мог. Да и хрен бы с ним. Девочки остались целы. В дельфинарии сэкономили на рыбе и купили Сергею Никитичу инвалидную коляску. Квартиру свою он стал сдавать вьетнамцам с Черкизовского, и на эти деньги и зарплату от ослика и пони содержал своих внучек в целости и сохранности.

Об этом я узнал от Сергея Никитича, когда девочки ушли вываживать ослика и пони.

А до этого они рассказали, что я делал в течение сорока минут накануне вечером. На шестичасовом представлении. А потом и на дополнительном девятичасовом. Ой, сука, падла, что ж я натворила...

Глава четырнадцатая

Передаю рассказ девочек своим словами. С тем, чтобы до вас дошла суть моих действий в пределах дельфинария, которые девочки в силу врожденной стыдливости не могли озвучить и обозначали либо паузами, либо красноречивым опусканием ресниц, либо и тем и другим вместе. Это была уже совсем запредельная по зрелищности ох...ительная мутотенистая хрень, кою (странное словосочетание, но уж если уж оно поставилось сюда, то пусть стоит) мог вытерпеть лишь русский народ, вытерпевший передел собственности, коей (наблатыкался) он никогда не имел.

Значит так. Меня раздели и швырнули в бассейн. Два дельфина в это время синхронно подпрыгивали и крутили сальто по команде тренера. Сальт (или сальтов?..) было три. На четвертое они подпрыгивали за рыбой, которую им швырял тренер. К этой четвертой сальте я и подоспел, успев в воздухе перехватить рыбину, которая предназначалась правому дельфину, если смотреть с левой трибуны, и левому, если смотреть с правой. А если смотреть со стороны бросателя рыбы, то рыбы не досталось ни одному из дельфинов, так как со стороны бросателя я заглотнул обеих рыб. И у зрителей сложилось такое же впечатление. Потому что они разразились такими аплодисментами, которые я слышал в последний раз при исполнении Кобзоном песни «Куба, любовь моя» в 1963 году в Кемеровском цирке. У каждого же из дельфинов сложилось ошибочное представление о том, что рыбину, принадлежащую лично ему, сожрал другой дельфин. Им и в голову не могло прийти, что их обнес человек. Что их наколол венец природы.

Дельфины косо посмотрели друг на друга, но в драку не вступили. Дельфины никогда не дерутся из-за рыбы. Они вообще никогда не дерутся. У них это считается неприличным. Не принято. Ошибка в генетическом коде. Так что отдельные ученые, типа доктора Лили, глубоко заблуждаются, утверждая у дельфинов сходство с человеком. Потому что у нас с генетическим кодом все в порядке. И начистить друг другу хлебало за рыбину, за телку, за место под солнцем у нас как два пальца... Кстати, вы пробовали... Ах да, я уже это обсуждал. А уж откромешить друг друга за башли – это вообще индустрия. И отдельные негры... (В этом месте word подчеркнул слово «негры» красным, упрекнув меня в неполиткорректности. Кстати, слово «неполиткорректность» он тоже подчеркнул. Это что ж, значит, этого слова тоже нет? А раз нет слова, то и сущности, которую оно обозначает, тоже нет. Нет никакой политкорректности! Нет чернокожих, цветных, афроамериканцев, а есть – негры. И если мой теоретический изыск верен, то нет и никаких голубых, нет геев, нет нетрадиционной сексуальной ориентации, а есть нормальные педерасты! Ясно?!) Так что отдельные педерасты-негры чистят друг другу фейсы и становятся богаче белых педерастов, зарабатывающих искусством вокала. И белые боксеры братья Кличко являются исключением из правил. Но тут тоже есть кой-какие непонятки: один из братьев Кличко пытался вступить в Верховную Раду Украины и по этой причине вполне может считаться педерастом, а второй еще и поет.

Так что дельфины не стали бить друг друга плавниками. Они опять подпрыгнули в воздух, но рыбы не получили. Потому что отпущенный на трюк лимит рыбы был уже исчерпан. И вместо рыбы они получили по мячу в морду и стали ими жонглировать. Мне это показалось несправедливым, и я тоже подпрыгнул в воздух. Бросатель мячей для смеха бросил мяч и мне. И он этот смех получил. Я стал подкидывать мяч сначала носом, потом головой. Дельфины, не выдержавшие конкуренции, уплыли в свои норы устыдившимися и голодными. Потом я стал крутить мяч на пальце, вспомнив давние уроки моего друга жонглера Володи Пасынкова. Он кого хочешь мог научить крутить мяч на пальце. Вызывал на сцену какого-нибудь зрителя и крутил у того на пальце мяч. На гастролях в Африке имел ох...енный успех.

Когда зритель от этого трюка стал уставать, я начал крутить мяч на большом пальце ноги. Хотя этому трюку Володя Пасынков меня не учил. Знаете почему? Представьте свою ногу. У вашей ноги большой палец вовсе не является самым большим! А самым большим пальцем на ноге является указательный! Если вообще можно назвать указательным ножной палец. А у моих ног – большие пальцы были реально большими! Как говорила моя мама, превалирующая величина большого пальца ноги над остальными имела место у древних римлян. (Откуда она это взяла, я не знаю. В своей жизни она их точно не встречала, а во времена завоевания древними римлянами Иудеи ее предки были со стороны завоеванных. Вот тогда-то, возможно... И тут мама загадочно улыбалась. Ну, да бог с ней. Она давно упокоилась с миром. И с надеждой, что в какой-то мере является наследницей древних римлян). Так что крутить мяч на большом пальце ноги я научился прямо здесь, в дельфинарии. Зритель пришел в бешеный восторг, а я чуть не подавился рыбиной. Этот мудак бросатель кинул мне цельного хека. Он своим ущербным мозгом не сообразил, что если я, как дельфин, носом подкидываю мячик, то это вовсе не значит, что и рот у меня таких же размеров, что и у дельфина. И я, может быть, отбросил бы копыта, а в данном случае ласты, если бы не дубинка, брошенная спецназовцем в район моего затылка, которая и выбила хека у меня из горла. Выражение «из горла», очевидно, мне что-то напомнило, поэтому я выпрыгнул из воды на бортик на комплимент и раскинул руки. Вроде бы ни на кого не глядя. Но старый топтун, полковник жандармского корпуса Его Величества, поставщик бронированных вагонов для импорта революции, третий взгляд жены Штирлица все понял. Он откупорил бутылку «Немировки», взболтнул ее и движением завзятого игрока в серсо швырнул в мою сторону. Я поймал ея зубами, запрокинул голову, и часть содержимого вылилась в меня. Затем я зубами подбросил бутылку в воздух и, пока она летела вниз, выпил льющуюся из нее водку.

Потом я вырвал из рук чувака, который вел все гулевание дельфинов, микрофон и прохрипел спецназу фразу из «Псалма» Луи Армстронга:

Go down...

Go down Moses...

Let my people go!

И нырнул в бассейн. Когда я вынырнул, my people вместе с автоматами go ко мне в бассейн, что вызвало некоторое недоумение у вернувшихся на невиданное зрелище наплевавших на обиду дельфинов. Поначалу. Потом дельфины заинтересовались, зачем у вновь прибывших дельфинов маски на мордах и что за штучки у них в ластах плюются огнем.

Полковник вскочил со своего места и заорал:

– Занять круговую оборону!

Спецназ образовал в бассейне круг и дал по предупредительному залпу в воздух, пробив крышу, через которую свалилась пролетавшая мимо по своим делам ворона. На голову дельфина, который был справа от того, который был слева.

– Чувак, – спросила ворона, – что происходит?

– Что происходит?! Ментовской беспредел происходит. ОМОН лютует. А ты из правозащитников, что ли?

– Чувак, меня здесь не было. Я незарегистрированная. – И ворона вылетела обратно в дыру.

Полковник заходил по краю бассейна.

– Запевай, – бросил он сержанту Пантюхину.

– Чего прикажете, товарищ полковник? – вытянулся Пантюхин.

– Нашу. Строевую. Моссадовскую.

– Не врубаюсь, товарищ полковник.

Полковник вздел руки к небу:

– О, великий Адонаи, посмотри мне на этого сержанта. С него же весь Хамас смеется. А Хезболла отказывается стрелять. Потому что зачем ему стрелять? Потому что этого сержанта свои убьют...

И точно. Спецназ, работая ногами, поднялся в воде по пояс и сделал несколько выстрелов поверх головы Пантюхина. Где в этот момент находился бросатель рыб и мячей. Подранок свалился в воду, и его тут же подхватили дельфины и уволокли из бассейна. Потому что там, где находится русский спецназ, дельфины не канают.

– Песню! – продолжал требовать полковник Кот и вынул из-за пазухи маленький пистолет. – Шелленберг подарил, – доверительно сказал он мне, – на Рош-Ашана. Или на Троицу? Или на Рамадан? Ни хера не помню... А ты, Пантюхин, давай... нашу... моссадовскую...

– Вы хоть напомните, товарищ полковник, хоть первую строчку, – взмолился Пантюхин.

– Что напомнить? – искренне удивился полковник.

– Эту... моссадовскую строевую.

– Ну наградил же бог тупыми сержантами! – подпрыгнул полковник, хлопнув себя ладонями по ляжкам. – Да если бы я ее знал, я бы сам и спел. Тебя бы не спросил.

Все, кроме Сергея с оператором, которые весь этот шабаш снимали на камеру, шибко задумались. Зрители, переполнившие трибуны, начали скандировать:

– Моссад, Моссад, Моссад...

– Товарищ полковник, – робко спросил Пантюхин, опасаясь зрительского бунта, бессмысленного и беспощадного, – может, товарищ Федорыч знают? Уж очень они на еврея смахивают...

Полковник даже засмеялся:

– Евреи, сержант, столько не пьют...

– Я выродок, – сказал я и приспустил трусы.

Зал охнул. Родители закрыли детям глаза. Хотя что уж там они могли увидеть издалека? Полковника увиденное порадовало:

– Давай, Федорыч, не выдай.

И я не выдал. Я зачерпнул из генетической памяти моих родителей и рванул:

Štejt a bocher, štejt un tracht,

Tracht un tracht a ganze nacht.

Нырнул в молодость sisters Berry:

Wemen zu nemen un nit faršemen?

Wemen zu nemen un nit faršemen?

И присоединился к мощи Кобзона и хора Турецкого:

Tumbala, tumbala, tum,

Tumbala, tumbala, tumbalala...

Tum, balalajka, špil, balalajka,

Tum, balalajka, frejlech zol sajn!

И весь зал в едином порыве встал вместе с детьми, москвичами, гостями столицы и заорал:

Тумбала, тумбала, тум-балалайка,

Тумбала, тумбала, тумбалала...

Пой, балалайка, играй, балалайка,

Пой, балалайка, и будь весела.

Чтоб они так Гимн России знали! Спецназовцы ритмично уходили под воду и оттуда шмаляли трассирующими очередями. Поддавшись всеобщей вакханалии, в бассейн вернулись дельфины. Сержант Пантюхин кидал им мячи, пританцовывая, Серега с оператором еле успевали менять кассеты в камере, а ветеран русской, немецкой, советской, российской и, как выяснилось, израильской спецслужб курил сигарету «Давидоff» и выпускал клубы дыма, которые свивались под потолком в двуглавого орла, пятиконечную звезду, свастику и, наконец, шестиконечную звезду Давида. Я нырнул в бассейн и всплыл в центре двух кругов: внешнего из спецназовцев и внутреннего из дельфинов. Перевернулся на спину, крикнул «Ап!» и ушел спиной под воду, а Пантюхин бросил на освободившееся место большой мяч. Некоторое время мяч лежал неподвижно, а потом приподнялся над поверхностью воды и завертелся. Все быстрее и быстрее...

– Чем это вы так, дядя Миша? – спросила одна из девочек. Та, которая черненькая.

– Да, дядя Миша, расскажите, – поддержала ее беленькая.

Я посмотрел им в глаза и... не увидел никакого подвоха. Они были удивительно доверчивы и чисты. Мать твою!.. Такие глаза в Измайлове... В районе Соколиная Гора... Невдалеке от порушенного Черкизовского рынка... Наверное, еще не все здесь умерло... А если в область выехать? А если всю Россию прошерстить? Может быть, наберется десятокдругой таких же пар девичьих глаз? А если к ним отловить по сибирским лесам еще десятка два маугли... Которые даже не знают, что поллюция называется поллюцией, и на тысячи километров нет ни одного человека, который бы научил их онанизму.

Построить в этих же лесах деревушку, дать им в наставники Сергея Никитича. И Книги, которые читали Пушкин, Тургенев, Достоевский, Тютчев, Блок, Цветаева и Пастернак... И Музыку, которую они слушали... А когда придет назначенное природой время, соединить их таинством брака. Чтобы впервые вспыхнул для них свет, чтобы Дух Господень сошел на них в этот момент. И не оставлял их до конца жизни. Чтобы поняли они замысел Божий и прониклись им. Чтобы с них начался другой, невыморочный русский народ.... Чтобы началась другая Россия... Какая? А это им решать.

Может такое быть?.. Может! Если как следует нажраться с утра «На бруньках». Только так и можно жить.

Глава пятнадцатая

Есть в жизни счастье? «Нет в жизни счастья» – утверждает известная татуировка, одна из тех, что стали каноническими, как «Не забуду мать родную» и «Ножки, ножки, вы устали». А канон есть канон. Нравится он или нет. Почему? Потому что он канон! Таким образом, исходя из татуировки, в жизни счастья нет. Если отдельным социальным слоям, стратам, либеральным политическим партиям татуировка не представляется достаточным доказательством отсутствия в жизни счастья, то я могу привести более утонченный довод, который убедит даже самых ортодоксальных, закосневших в эстетстве интеллигентов. Один из первых русских интеллигентов, уважаемый также в других социальных слоях, даже больше, чем среди интеллигентов, а именно великий русский поэт Сергей Есенин в 1924 году в поэме «Анна Снегина» написал: «На свете счастья нет». А еще точнее выразился Александр Пушкин в 1834 году в стихотворении «Пора, мой друг, пора». Он сказал, что хоть счастья и нет, но есть покой и воля. И оказался прав. Через три года по собственной воле получил полный покой. А если бы воли у него не было, то и покоя тоже бы не случилось.

Но не всякий современный русский джентльмен готов для достижения покоя подставить себя под пулю. Да и где в наше время найдешь приличного француза дворянского происхождения, который бы тебя пристрелил на достойных основаниях? Потому что для француза, какого-нибудь, скажем, Николя Саркози, убийство на дуэли российского гражданина – дело весьма хлопотное и затратное. Если он, конечно, не сын какого-нибудь губернатора или не заместитель районного прокурора. А среди губернаторов и заместителей районных прокуроров французов в России нет. Это я вам точно говорю. Татар, удмуртов, башкир, даже евреев – выше крыши. А французов нет. И это, бл...дь, Европа?! А хитрованистая отмазка, что Николя Саркози – муж жены французского президента в наших северных пенатах не канает. Нет, возможно конечно, вмешательство французского посольства, но пока оно до КПЗ доберется, Николя Саркози могут найти самоповесившимся. И следствие обязательно это докажет. А как не доказать, если на груди у него будет найдена записка: «Жить больше не могу, потому что пришил российского гражданина, моего хорошего корешочка, сценариста мультипликации Мишку Липскерова. По пьяному делу. На почве проигрыша ему в буру в Аглицком клубе при гостинице „Останкино“ моей жены Ангелы Меркель».

И все это, заметьте, на чистом французском языке. А я вам представил перевод на русский, который сделал эксперт Соловков Алексей Илларионович из института западного востоковедения. И пойдет ваш Николя Саркози по этапу до колонии «Белый Лебедь» на пожизненное. Потому что в нашей стране убийство сценариста мультипликации тянет самое малое на электрический стул в газовой камере. Как уничтожение национального достояния! Как посягательство! (На что посягательство? Не важно. Звучит угрожающе.) Но из-за западной закулисы таких мерзавцев у нас не казнят, а селят в удобную камеру на двоих. На все готовое. Бесплатную медицинскую помощь! Мораторий, видите ли. А тут, бл...дь, горбатишься, горбатишься – и ни х...я...

Но Николя Саркози, я почти уверен, на такой вариант не пойдет. Ради покоя и воли «какого-то русского сценариста мультипликации». Сука. Хотя можно было бы и не доводить дело до суда. Франция – богатая страна. Могла бы и отстегнуть кому надо. А кому надо долго искать не надо. Любому. Точнее сказать, любым. По всей вертикали власти – до... и выше. Эта вертикаль власти специально создана для того, чтобы в любом деле, особенно в таком интимном, как отстежка, существовала справедливость, выраженная в конституционной норме «всем сестрам по серьгам». Для российских граждан она не всегда исполнятся. Потому что не у каждого российского гражданина есть серьги для всех сестер. Это если ты ни в чем не виноват! А уж если виноват, то извини-подвинься. Ты не один в камере.

Но для Франции это суммы реальные. У них ВВП знаете какой?! Вот и я не знаю. Но не по беспределу. Как, скажем, с ЮКОСом.

Правда, тут у них возникнет загвоздка. У них, видите ли, не принято из государственной казны оплачивать личные расходы государственных чиновников, не говоря уж о взятках за их освобождение. Вы будете смеяться, но у них личные расходы государственных чиновников и взятки в бюджете ОТСУТСТВУЮТ... Ну можно ли с ними иметь дело?!

Так что, ребята, достижение покоя при имеющейся воле в нашей стране недостижимо. Великий русский поэт прокололся в своих прогнозах насчет этой альтернативы счастью.

И что прикажете делать? Отдельные люди предлагают в таких случаях откупорить шампанского бутылку иль перечесть «Женитьбу Фигаро». Ну, вариант с флаконом шампанского абсолютно не проханже. С утра, может быть, оно и ничего, если холодненькое, да и чтобы дотянуть до водки. А вот как замена счастью оно мне абсолютно претит, как по вкусу, так и по послевкусию. В желудке бурлит, клокочет, психует, газы выходят вместо «оттуда» через рот с фрагментами отрыжки. А я этого не люблю. Мне это ломает эстетику души. А уж с «Женитьбой Фигаро» совсем лажа. Когда лично у тебя со счастьем плоховато, то читать о счастье других просто противно. Не в нашем менталитете радоваться чужому счастью. Мы же не англичане какие-нибудь, с коими нас сравнивал Чаадаев. Мы на чужой свадьбе не радуемся, глядя на молодых, нет – мы поздравляем жениха, сообщая, что его избранница вполне достойная партия. К тому же уже все умеет. Рассеянный с улицы Бассейной не даст соврать. Сам-то я с ней всего один разок, но тоже ничего. Ну и деньжат у нее хватает. В «Найт флайте» за ночь до штуки баксов платили. И уж тут какая-то радость к вам приходит. Но до счастья ей далеко.

Есть и другой вариант отловить этот суррогат счастья. Когда мать жениха, с которой вы знакомы с детства, потому что с детства знакомы с ее сыном, пускает слезу у вас на плече и волнуется: «Как у них получится?» – вы ее успокаиваете: «У других же получалось».

А уж с «Женитьбой Фигаро» этот вариант псевдосчастья не хиляет. Вы жутко стеснены обстоятельством, что ну никак не можете сообщить Фигаро, что вы были с Сюзанной не только до него, но и до Бомарше. Просто зло берет!

Можно, наверное, быть счастливым и от каких-нибудь других причин, но я их не знаю Как не знаю, что такое счастье. Киношное «счастье – это когда тебя понимают» – херня чистой воды. Это одна из народных мудростей, в которых нет ни малейшего смысла. Вы только представьте себе, что вас не понимают. Что вы не понимаете. Что они не понимают. Что их не понимают. Представьте, вы говорите человеку, что нельзя ссать у вас в подъезде. И он это понял. И что, вы счастливы? Х...й – человек-то уже поссал. Иначе с чего бы вы ему говорили, что в вашем подъезде ссать нельзя?

Или вот такой, уж совсем гипотетический вариант счастья. Вам за эту книгу, которую вы сейчас читаете, дали Нобелевскую премию. (Голубая мечта любого человека, когда-либо написавшего «смеркалось» или «Иван Петрович Слободенюк сегодня утром проснулся задолго до утра».) Казалось бы, вот оно – счастье. Нет, наступает какаято чудовищная пустота. Все, достиг я высшей власти. Уже некуда больше спешить, некого больше любить. Нет, ребята, все не так, все не так, ребята. Нужно писать нобелевскую речь. Мало того что вы написали книгу на Нобелевку. Куда круче? Но от вас требуют еще речь! В которой вы уже совсем! Ого-го! Ну, бл...дь! А дальше вы Библию, что ли, должны написать? Когда Библия – это коллективное творчество, А вы один, и написали вот эту самую книгу, которую сейчас держите в руках, а не «Малую землю».

Ну хорошо. Отваяли вы Библию на пятьсот тысяч знаков с пробелами. Вам аплодирует просвещенное человечество. Второй Нобелевки вам все равно не светит. И разве это справедливо? А когда нет справедливости, порядочный человек счастлив быть не может.

О нобелевских башлях я уж и не говорю. Какое счастье может быть от одного лимона трехсот девяноста штук баксов, когда в прошлом году давали один лимону пятьсот двадцать штук? И даже один лимон пятьсот двадцать штук – что это за башли, когда у Билла Гейтса пятьдесят два миллиарда? Этих башлей хватит лишь на двадцать пять – тридцать квадратных метров на Остоженке. И чтобы вам с женой Олей окончить свои дни не на Соколиной Горе, а в каком-либо пристойном районе, на эти пинезы придется купить квартиру в каком-нибудь Амстердаме. А в Амстердаме русский нобелевский лауреат в области литературы счастлив быть не может!

Да и вообще русский человек не может быть счастлив. И чем более он русский, тем более он несчастлив. Потому что он должен страдать, чтобы спастись. Так говорят отдельные адепты православия. Бог терпел и нам велел. Вот мы, истинные православные, и страдаем изо всех сил. И нам это совсем не трудно. В этом деле нам обеспечена повседневная забота. Этим целям, а именно страданию, посвящена деятельность нашего государства. В целях нашего будущего спасения и большей его гарантии оно изо всех сил портит нам жизнь. Все российские правители занимались этим на протяжении всего существования нашей страны. На пути от демократии к демократии. От народной демократии до авторитарной. От просто до суверенной. От суверенной до фашистской. Или суверенного фашизма. А почему нет? Почему может быть суверенная демократия и не может быть суверенный фашизм? Запросто. Тысячелетний рейх тому пример.

Вот только есть некоторые сомнения (у меня) насчет суверенитета России, носителем которого является многонациональный российский народ. Какой нах суверенитет, если своей жратвы нет, своих шмоток нет, своей промышленности нет, то есть есть, но лучше бы не было. Вооружение... Вот что есть, то есть. Пятого поколения. Которому, если оно, конечно, действует, нет в мире аналогов. Но оно не действует, потому что об этом никто даже и не задумывался. Идея пятого поколения заключается в том, что оно в два раза дороже четвертого. А это для людей причастных приоритетное направление. Цель не в достижении цели, а в пути к ней. Главное – освоение бюджета. И чем больше бюджет, тем дольше его освоение. А чем дольше освоение, тем больше бюджет. Но зато, когда пятое поколение будет готово, оно – опять же ого-го – будет на уровне ихнего третьего. Потому что у нас не только демократия, но и классификация суверенная. Что у них третье, у нас – пятое. Что у них нищета, у нас – средний уровень. У них – страховая медицина, у нас – бесплатная, при которой ты не от чего не застрахован. Но зато у нас на душу населения больше всего миллиардеров! Утерлись?! Зато у нас самые высокие технологии. У них пенсии, у нас... слова не придумано. У них колбасу делают из мяса, у нас – из костной муки и тонких химических красителей. У них грудинка делается из грудинки, а у нас – из кожи и копыт. Отличить можно только при вскрытии. Но и тут суверенитет далеко не полный. Эти мясные кости, копыта и кожа у нас импортные. И без них мясные изделия пришлось бы делать из сои. Которой, правда, у нас тоже нет и которая почему-то стоит дороже мяса.

Так что, как вот я думаю, у нас суверенно (независимо) только государство. Независимо от страны и народа, ее населяющего. Правда, с народом у меня тоже возникают вопросы. Точнее говоря, сколько я ни спрашивал, что у нас за народ, то кроме твердого начала «Е... твою, чего тут не понять» наступает период долгой задумчивости.

Суммируем все, о чем мы с вами рассуждали на протяжении этой части моего произведения. Если в нашей жизни нет счастья, нет покоя, нет воли и они придут к нам тогда, когда нас уже не будет, когда мы даже не знаем, кого «нас», кто мы такие, мать вашу, – у нас есть только один выход.

Выпьем, господа!

Выпьем за великий русский народ!

Царствие ему небесное!

Глава шестнадцатая

Я обещал рассказать вам, как жил-поживал Сергей Никитич с двумя девочками пятнадцати лет, осликом и пони. Помимо доходов от ослика и пони он, как я уже говорил, сдавал квартиру вьетнамцам, которые платили ему вонами – валютой не шибко конвертируемой, но что делать. Вообще-то они договаривались на доллары, но потом стали платить вонами. Потому что долларами они платили сержанту Пантюхину за отсутствие регистрации по части проживания и другому сержанту Пантюхину за отсутствие регистрации по части торговли на Черкизовском рынке. И не могли же они платить доллары еще и Сергею Никитичу по части квартиры. Потому что на всех долларов не напасешься. А тут еще Черкизовский рынок прикрыли. И у вьетнамцев, кроме вон, денег совсем не осталось. Потому что те деньги, я имею в виду настоящие, которые они копили торговлей, чтобы на своей исторической родине обменять на воны и жить припеваючи, и из которых они платили сержантам Пантюхиным за закрытие глаз на некоторое пренебрежение законами Российской Федерации, кончились. Потому что они ими заплатили вступительные взносы в Коммунистическую партию Китая и получили партийные билеты – у секретаря первичной партийной организации КПК Черкизовского рынка. И с этими партийными билетами пришли в китайское посольство, объяснив, что остальные документы у них отобрали русские сержанты Пантюхины для продажи таджикам. Потому что в России документы дальнего зарубежья котируются выше документов ближнего и быть вьетнамцем выгоднее, чем быть таджиком. Хотя тоже х...ёво. А партийные документы они сохранили в страшной битве. И растроганные посольские китайцы определили им место на рынке за МКАДом. Но своего вьетнамского дедушку оставили жить на квартире Сергея Никитича нелегалом. Работать дедушка не мог, так что приобретать ему китайскую партийность было нерентабельно. К тому же дедушка оказался упертым. Он еще в шестидесятые служил в войсках Южного Вьетнама и терпеть не мог китайцев, которые его пытали, когда он попал к ним в плен, и которых пытал он, когда они попали к нему в плен после того, как он бежал из ихнего плена. Вот такая вот у него была странная неприязнь к китайцам.

(Вообще у нас на Соколиной масса разбросанных вьетнамских дедушек-сирот. О моем я вам уже рассказывал. Который у таджика Саши.)

Вообще-то я тоже китайцев не шибко. С юношеских лет. В детстве я их любил. Мой папа, Федор Александрович Липскеров, в 1952 году был конферансье. В общем-то, он был конферансье до и после 1952 года, но в 1952-м он работал с ансамблем Народно-освободительной армии Китая. Там не только пели, но и танцевали, и показывали фокусы, и жонглировали. Папа объявлял номера и переводил тексты песен с китайского на русский. Например, если по-китайски песня звучала как «хань пу, го рек, конь-тя, му-сан, пти-пти, хуан хуа бинь» и так далее, то папа своим переводом вкладывал в эти слова некий смысл: «Одна юная девушка встала на рассвете революции и вышла в поля, где цвели красные маки, посаженные великим вождем Мао. Там она встретила солдата доблестной армии. Между ними вспыхнула любовь, прекрасная, как солнце, взошедшее над рекой Хань пу. И он ее конь-тя, му-сан, пти-пти, хуан хуа бинь».

Все комнаты нашей коммунальной квартиры № 8 в доме № 17 по Петровскому бульвару, куда я сейчас направляюсь, были завешены циновками, всюду валялись палочки для еды, все женщины вместо брошек носили гигантских размеров значки с Мао Цзе-дуном (в те года именно так писалось имя великого кормчего), а инвалид войны дядя Лева вместо «Прибоя» затягивался дымом ароматных палочек. Так что в детстве я китайцев любил.

А разлюбил я их 25 июля 1958 года во время геолого-съемочной практики в горном Крыму. Я тогда был студентом геолого-разведочного факультета Института цветметзолото. С нами учились китайцы числом сорок восемь одинаковых желтых блинов в синих мундирах. Трое из них попали ко мне в бригаду. Пятым был мой дружочек Игорек Смирнов, с которым я до сих пор поддерживаю связь. Жили мы впятером на снимаемой для этих целей частной квартире. И спали там же. Первую ночь. Нам с Игорьком ее хватило на всю жизнь. После нее в моей безупречно черной голове появилась первая белая прядь. Мы отметили первый день практики умеренным количеством водки, к которой китайцы были более-менее приучены в зимние месяцы обучения. Более – менее, чем более. Потому что они генетически не приспособлены для нормального количества водки. То есть норма у них есть, но уж очень... Денег мы с них брали столько же. Так что и от китайцев можно кое-какую пользу получить. Я имею в виду, что в нашей совместной геологической деятельности они были абсолютно бесполезны и даже вредны. Ну не китайское это дело – геология. И джаз. Никогда ничего не слышал о китайских джазменах. И о геологах тоже. Но на водке от них приличная экономия получалась.

Ну, испили мы водки, попели песни и легли спать. На полу для этой цели были распластаны матрасы. Мы с Игорьком уже было заснули, но тут услышали жуткий звук. Сначала решили, что это нам спьяну показалось. Но потом – опять. Жуткий звук. Как гвоздем по стеклу. Или ногтем по шелку. Но в десять раз громче. Потом этих звуков стало два, потом – три, потом – шесть. Мы с Игорьком вскочили от ужаса и включили свет. Звуки прекратились. И я увидел на голове Игорька белую прядь, а он увидел белую прядь на моей. А у китайцев белых волос не было. И тут мы поняли почему. Они были к этим звукам привычны! Потому что они их и производили! Зубами! У них это генетическое. Сколько я ни пытался поскрипеть во сне зубами, у меня это ни разу не получилось. Вот за это я и не люблю китайцев. Из зависти.

О чем я говорил? А! Как Сергей Никитич жил с двумя девочками, осликом и пони. Так вот, когда вьетнамцы закосили под китайских коммунистов и слиняли за МКАД, то дедушку-антикоммуниста они бросили на произвол судьбы в лице Сергея Никитича. Вьетнамец продолжал жить в его квартире совершенно бесплатно. Через некоторое время к Сергею Никитичу приехала из Умани сестра, потерявшаяся в детстве, пришедшемся на военное время. Сергей Никитич определил ее в свою квартиру, в которой жил одинокий, приличный, вполне еще годный к употреблению в семейном смысле вьетнамский антикоммунист. Сергей Никитич с помощью сержанта Пантюхина, который состоял в сомнительных, с точки зрения нравственности, отношениях с регистраторшей местного ЗАГСа, спроворил им свидетельство о браке. И они стали жить-поживать на пенсию вьетнамца, выправленную ему по утерянной в 1976 году и найденной в 1994-м трудовой книжке Сергея Никитича. Так что теперь антипартийный вьетнамец был Сергеем Никитовичем Заварзиным, слесарем-инструментальщиком шестого разряда завода «Калибр». А уж удостоверение ветерана ВОВ ему купили в метро «Партизанская». Хотя слово «купили», пожалуй, не совсем сюда подходит. Наличие удостоверения именно словом «купили» обозначил сержант Пантюхин. Но знание устройств души сержанта Пантюхина позволяет мне усомниться в его правдивости, несмотря на то что он принес нотариальный акт, заверяющий подлинность удостоверения, полученный в нотариальном ларьке, в котором по совместительству торговали тряпичным DVD.

И вот в квартире Сергея Никитича обреталась русско-вьетнамская семья, которая в лице сестры из Умани готовила пищу для породненного народа, включая ослика и пони, и, будучи в прошлом учительницей русского языка и литературы, обучала девочек этим предметам. А истории их учила одна дама, переводчица Эжена Сю, которая навещала Сергея Никитича по причине душевной привязанности к нему и платила за ответную привязанность уроками с девочками французского языка и правил хорошего тона, принятым во французских семьях ХIХ века. Она же учила их игре на лютне, которая неведомыми путями добрела до Измайловского вернисажа из итальянского местечка Клермон и на которой неведомыми путями научилась играть сама переводчица Эжена Сю, навещавшая Сергея Никитича по причине душевной привязанности. Таким образом, кое-каким образованием девочки владели.

– Так, – подытожил я услышанное, – нам необходимы более-менее пристойные знания по истории нашей великой родины. Есть у меня один знакомый интеллектуал, окончивший истфак МГУ в 1976 году, и его сын, окончивший тот же факультет, но уже в 1999 году. Понятно?

– Нет, – хором ответили Сергей Никитич и девочки.

Ослик тоже глянул вопросительно, а пони просто тихо пожал плечами.

– Объясняю. В нонешней непростой политической обстановке история нашей родины неоднозначна. И в зависимости от значности ответы на вопросы по ЕГЭ тоже должны быть неоднозначны.

– Поясните, дядя Миша, – сказала младшая близняшка. А может быть, и старшая.

– Поясняю. В билете вопрос: «Иосиф Виссарионович Сталин». Варианты ответов: «Ленин сегодня. Преступник. Гений. С одной стороны, сука, а с другой – как нам его сейчас не хватает». И вот в зависимости от политической обстановки вы выбираете ответ.

– А как же аттестат зрелости? – поинтересовался Сергей Никитич.

– А что? – язвительно прищурился я, – Али метро у нас уже выродилось?. Али подземные переходы травой-муравой заросли? Али ксероксы да принтеры луддиты порубали? Али сержант Пантюхин заместо охраны общественного порядка в тати ночные подался? Нет, все при делах.

Как вы понимаете, я уже достаточно отпил «На бруньках». Оттого-то язык мой такими красками заиграл. Заискрился, зазвенел. Чтобы очи от блаженства замаслились. Ланиты блаженно зарозовели. Душа запела, заиграла.

А потом я вздрогнул. Да на фиг им знать, кем был Сталин, на фиг им то, что было.Хватит русского языка и литературы, потому что в них – все, что нужно сохранившейся человеческой девочке, чтобы зажить жизнью с найденным Маугли. Да не помешает им лютня из местечка Клермон.

Господи, молю Тебя, чтобы так случилось... Хотя вряд ли это произойдет... Но помолиться надо. Вот сейчас и пойду. В церковь. А конкретно – в храм Великомученика Димитрия Солунского на Благуше.

Глава семнадцатая

Я сердечно распрощался с будущим и прошлым России и вышел на пленэр. Светило солнышко, дул легкий ветерок, от которого мне стало слегка прохладно. Странно: на дворе лето, я славно попил «На бруньках», так что прохладно мне быть не должно. Ан нет, прохладно. Потому что на мне, кроме трусов и фуражки сержанта Пантюхина, надето (одето?) больше ничего не было. Запамятовал в размышлениях о судьбах родины. Оно и понятно. Русский человек, как только начинает размышлять о судьбах родины, так забывает сразу обо всем. У него все начинает валиться из рук, всякая разумная деятельность прекращается, потому что какая уж, к черту, разумная деятельность, когда весь разум брошен на размышления. А когда весь народ окунается в размышления, то судьба родины становится весьма печальной. Все в ней встает, кроме предприятий ликеро-водочной промышленности и торговли закуской. И тогда руководство родины придумывает методику, по которой ВВП в это время все-таки растет. Благодаря неутомимым действиям нашей партии, которая, несмотря на происки либеральных атлантистов, атлантических либералов и Чубайса, что, в принципе, одно и то же, удерживает страну от гибели, которая непременно состоялась бы, если бы наш народ одновременно не задумывался о судьбах родины, потому что иногда, как только мы начинаем об чем-то задумываться и прекращаем создавать что-нибудь рукотворное или постиндустриальное, все начинает как-то налаживаться, и в этом нет никакого противоречия, потому что думай мы о судьбах родины, не думай, делай что-либо или не делай, результат будет один и тот же – в смысле, что результата не будет. Кроме роста ВВП. А почему?

Потому что судьба. А против нее не попрешь. А мы и не прем. Не больно-то и хотелось. Живем же как-то. А кто-то и помирает. Ну, жизнь так и устроена, что в ней всегда кто-то помирает. И это, заметьте, не только в России. Так что не замайте!

Но одеться все-таки надо. Иначе как же в храм в трусах и в ментовской фуражке. В другое место еще куда ни шло. Но не в храм. В храм в головном уборе входить не принято. Если ты, конечно, не женщина. А по моим трусам этого не скажешь, хотя они и в цветочек. Так что я вернулся в жилище Сергея Никитича, снял с ослика свои джинсы и футболку, вытащил изо рта пони бумажник, который тот не смог прожевать (и это плохо – значит, в случае кораблекрушения он меня не спасет).

Вы будете смеяться, но в бумажнике были деньги. Червонец купюрами и шесть рублей двадцать восемь копеек мелочью. Еще там был паспорт. Как ни странно, мой, а не сержанта Пантюхина. И сберегательная книжка. Когда я выходил из дома, на ней было сто двадцать восемь безналичных рублей. А сейчас должно быть восемь тысяч шестьсот девяносто три рубля. И вот теперь догадайтесь, как это могло получиться. В наше время. В Сбербанке России. Который ничем не напоминает «МММ», чтобы в нем за вчерашний день и такую же ночь наросли такие бешеные проценты. Все очень просто. Сегодня большой пенсионный день. А пенсия приходит мне на счет в Сбербанке, что позволяет чувствовать себя средним американцем. Ибо какой же средний американец не имеет счета в банке? Мне бы еще дом и автомобиль – и сбыча американской мечты состоялась бы в районе Соколиная Гора. Что в районе снесенного Черкизовского рынка.

В Сбербанке было людно, и это навевало на приятные мысли, что деньги у народа есть, что круговорот их в природе осуществляется, что они попадают из Сбербанка людям, от людей – в Сбербанк, а из Сбербанка – на финансирование отраслей народного хозяйства, где и исчезают бесследно. Устройство российских денег так устроено, что их хватает только на бонусы за деятельность, а на саму деятельность уже не остается. Ну, это я несколько преувеличиваю, все-таки что-то они делают. Инфляция, там, дефолт – это вам не хухры-мухры. Это надо постараться. Но вершиной нашей финансово-хозяйственной деятельности является рост цен на все, когда в остальном мире цены на всепадают. Это высший пилотаж.

Так вот, я встал в очередь в окошко, где идут выплаты по вкладам и операции с ценными бумагами. Сколько я ни бывал в Сбербанках, ни разу не видел ни одной ценной бумаги (кроме лотерейных билетов), чтобы какая-нибудь тетенька получала дивиденды по акциям или обналичивала вексель ОАО «Вентильремонт». Был, правда, случай, когда привезли на каталке старичка, который получал пособие на похороны дедушки по «Свидетельству о смерти». Но вот насколько «Свидетельство о смерти» является ценной бумагой, я не знаю. Скорее всего, не очень. Ну, это я узнаю, когда моя жена Оля придет получать пособие по моему «Свидетельству о смерти».

Когда подошла моя очередь, девица по ту сторону окошка странно на меня посмотрела и стала внимательно рассматривать мой паспорт, сравнивая меня с моей фотографией.

– Ну и кто из нас красивее? – ловко пошутил я, заигрывающе вздернув левую бровь и прищурив правый глаз. (Вот сволочь какая. Ведь в церковь иду. В храм. Великомученика Димитрия Солунского. А все туда же. А куда же еще? Надо будет покаяться в умышлении на грех прелюбодеяния. Ну, это нам не привыкать.)

Девица невнятно улыбнулась. Я улыбнулся подбадривающе. (Может быть, зайти в храм попозже? Чтобы покаяться уже не в умысле, а в самом грехе?.. Размечтался, старый импотент.)

– Деньги давай! – грубо потребовал я.

И тут окошко исчезло из моих глаз. А появился в них пол Сбербанка. Очень красивый пол. Из линолеума. С такими красивыми узорами. У меня дома ковер с похожими узорами. Мы с женой Олей его купили по ордеру от «Литгазеты», в которой она работала, в 1984 году. Мне стало очень интересно: что мои узоры делают на полу Сбербанка? А ничего не делают, просто лежат. Подо мной. На мне, в свою очередь, тоже кто-то лежит. И этот кто-то срывает у меня что-то с головы, а потом надевает (одевает?) наручники. А потом переворачивает меня на спину, и я вижу уже известного вам сержанта Пантюхина, который примчался по тревожному звонку девицы за сбербанковским окном, увидевшей меня в ментовской фуражке. Ей это в сочетании с футболкой футбольного клуба «Челси» показалось несколько странноватым. Вот она и вызвонила помощь. Как выяснилось, не Пантюхина. Пантюхин просто шел мимо. В дельфинарий, чтобы по возможности прояснить судьбу своей фуражки. А тут тревога. Он и забежал. А увидев свою кровную фуражку на чужой, абсолютно незнакомой голове, естественно, бросился на обезвреживание грабителя. Он же меня не узнал под этой фуражкой. Не многих людей можно узнать с затылка, прикрытого ментовской фуражкой. Вот он меня и не узнал. А узнав, снял наручники. Девица за окном успокоилась и выдала мне мои законные башли. Но смотрела все же настороженно. Особенно на Пантюхина. И через секунду стало ясно, что ее тревожило. Тревожил ее сержант Пантюхин. Потому что она вызывала не его, а спецназ. А раз вызывала, то он и прибыл.

Но какой-то странный спецназ. Неоднозначный. В масках-то оно конечно. Кто ж в наше время ходит в Сбербанк без масок? Но вот в тренировочных штанах, кожанках... И оружие у всех разное. У кого – АКМ, у кого – УЗИ, а у одного – ручной противотанковый гранатомет китайского производства по индийской лицензии, купленной у СССР в 1990 году, а конкретно – у генерал-майора Селезнева перед выходом его на пенсию с поста НПО «Гранатомет» Минобороны СССР.

Так что это не спецназ. К тому же тот, который со спи...женным гранатометом, заорал:

– Всем стоять! Ограбление!

Я сначала подумал, что он полный мудак. Потому что все и так стояли. А потом сообразил, что рациональное зерно в его призыве стоять все-таки было. Не мог же он заорать «Всем лежать!», когда и сесть-то негде. Это вам не какой-нибудь комфортный западный банк, где все сидят на диванах в ожидании своей очереди и в случае ограбления могут запросто прилечь. У нас аренда площадей под офисы стоит офигенных башлей, а в зале сидячее место одно – для охранника, потому что он по старости лет стоять уже не может. Но из бывших военных, поэтому, когда гранатометчик заорал «Всем стоять!», он вскочил. И девки за стеклами тоже вскочили. Нет, сидячих мест в зале все-таки было два. Второе – перед дверью с надписью «Обмен валюты». И с этого сидячего места встал старичок в шляпе и китайском белом плаще, сшитом по индийской лицензии, купленной у Китая в 1972 году у его изобретателя Ян Голяна (тогда китайские фамилии писались именно так), которого впоследствии расстреляли во время культурной революции.

– Ну ты, Свищ, совсем оборзел, – сказал из-под шляпы старичок в спину гранатометчику.

Тот резко повернулся и наставил на старичка гранатомет. К гранатомету присоединились АКМ и УЗИ. Весь оружейный интернационал. А потом старичок поднял шляпу.

– Пал Николаич! – вскричал гранатометчик со странной смесью почтения и недовольства.

– Я, Свищ, я, – идентифицировал себя с собой Пал Николаич.

– А чтой-то вы здесь делаете, Пал Николаич? – удивленно спросил Свищ.

– Я-то за пенсией. А вот ты что здесь с пацанами делаешь?

– Как «что»? Ограбление. Я его по тендеру выиграл. На сходняке в «Якимори». Вы ж еще там присутствовали.

– Присутствовать-то я присутствовал, но вот залога я так и не получил. Да и бабки на откат в префектуру тоже никто не видел.

– Так, Пал Николаич, я ж как только, так сразу! Девки, бабки быстро!

– Стой, Свищ, ты порядки знаешь. Никакого ограбления без предоплаты.

– Так я...

– Ничем не могу помочь, Свищ. За несоблюдение условий контракта одна из сторон может его расторгнуть в одностороннем порядке. Так что, Свищ, освободи помещение.

Старичок вынул мобильник и набрал номер.

– Я буду жаловаться! – заорал Свищ. – Я в арбитраж стукну.

– Хоть в Страсбург, – благожелательно предложил старичок. – Независимый суд – одна из основ демократии. Шакро, заходи, дорогой.

Все посетители, с любопытством смотревшие на грабеж времен суверенной демократии, обернулись к двери. А Пантюхин, так и не успевший надеть (одеть?) фуражку, потянулся к кобуре.

– Вот этого вот не надо, Пантюхин, – попросил я его с линолеума.

– Джентльмен правильно говорит, Пантюхин, – поддержал мою просьбу старичок. – А вы вставайте, гражданин.

– Не, я пока полежу, – сказал я.

– Чего так? – спросил старичок.

– А у меня двенадцать межпозвонковых грыж. Я периодически должен лежать.

Пантюхин аж взвился. (Это фигуральное выражение. В стесненных условиях российских сбербанков трансформация «взвейтесь, соколы, орлами» невозможна.)

– Так, Пал Николаич! Как же так! Без предупреждения! Форс-мажор! У меня в контракте, если форс, стреляй на поражение.

– А что ж ты тут делаешь, Пантюхин, позволь тебя спросить, во время контрафактного ограбления? Не соблазнил ли тебя Свищ лишней деньгой?

– Вы ж меня знаете, Пал Николаич, – с горькой обидой всхлипнул Пантюхин, – я мзду не беру. Мне за державу обидно. Что ее помимо закона грабануть можно. Давай, Пал Николаич, я Свища стрельну. Исходя из революционной целесообразности.

– Ой, не надо, сержант, ой, не надо, дорогой, – раздался голос с грузинским акцентом. А какой же еще может быть акцент у грузина?

Это был Шакро Тамарадзе. ПБОЮЛ Тамарадзе Ш.А. Я его знал. Он владел несколькими фруктовыми местами на Преображенском рынке. Почему я его знал? Да потому, что я, покупая на рынке фрукты, всегда здоровался с продавщицами. Вот они его и позвали как-то на меня посмотреть. Потом он всегда при встрече спрашивал: «Как самто?» На что я отвечал: «Живу пока. А ты?» И всегда несильно удивлялся, когда он в ответ заливисто смеялся, запрокинув голову и неестественно вращая кадыком. Так вот этот Шакро и не допустил Пантюхина до стрельбы. Потому что сам в молодости был милиционером и знал, что стрельба в наполненном помещении чревата жертвами среди мирного населения. Здесь все-таки не Чечня.

– Не надо, сержант, не надо, – доброжелательно повторил Шакро, мимоходом спросив у меня: – Как сам-то?

– Живу пока, – машинально ответил я.

Противоборствующим сторонам это показалось неплохой шуткой, и они хором рассмеялись. А потом Свищ со товарищи покинул Сбербанк, попросив присутствующих быть свидетелями в арбитражном суде. Старичок обратился к чувихам за окошками:

– Девочки, обслужите. Нехорошо заставлять пожилых людей ждать. А уж потом с Шакро разберетесь. Вы меня понимаете?

– А как же, Пал Николаич! – ответили девочки.

В это время за окнами Сбербанка раздались выстрел и вскрик. А потом выстрел и вскрик раздались уже в самом Сбербанке:

– Все лежать! Спецназ!

И вот уже все посетители Сбербанка смотрят на узоры моего ковра вблизи своих глаз. А на мне опять наручники. И на сержанте Пантюхине тоже наручники. И у старухи на ходунках, которая стояла сзади меня, тоже наручники. Но она уже не стоит. Как я говорил, лежат все!

Когда нас перевернули, то первого, кого мы с Пантюхиным увидели, так это ветерана всех известных мне спецслужб, полковника... Короче говоря, Кота.

Тут все и разрешилось. Полковник Кот нас узнал. Шакро и старичка тут же отпустил под залог, приказав прибыть по первому требованию. А куда прибыть, он сообщит им по их прибытии.

Я снял кассу. И собрался в храм Великомученика Димитрия Солунского на Благуше.

Глава восемнадцатая

По пути зашел в универсам. Я в нем еще не был. Это новый универсам. Он присовокуплен к свежепостроенному запрещенному к строительству дому точечной застройки. Сильно бизнескласса. И еще там был магазин кормов для животных. В него я зайду потом, а пока – в универсам. Прикупить бутылочку вискаря для отца Евлампия, моего священствующего знакомца. Он вискарь уважает как напиток самодостаточный, то есть не требующий закуски. Но позволить себе не может, так как не есть-то он не может, чтобы не умереть от голода. А на то, чтобы пить вискарь отдельно, без еды, а потом водку с едой, заработков иеромонаха не хватает. А чтобы есть без водки, это как же так? Это абсурд. Нонсенс. А нонсенс и русское священство – это чистой воды оксюморон.

Так что я взял 0,7 вискаря Bell’s за четыреста семьдесят рублей и понес его к кассе. Протягиваю кассирше пятихатку, а эта девочка говорит:

– Дедушка, а социальной карты москвича у вас нету?

– Как же не быть, детка?! Вот уже десять лет...

– Тогда вам скидочка полагается. Пять процентов. Так что с вас четыреста сорок шесть пятьдесят, – и дает бесплатный пакет.

И пусть какая-нибудь сука заикнется при мне о недостаточной социальной ответственности бизнеса! Вот они – двадцать три с полтиной. И бесплатный пакет.

А потом в животном магазине я купил банку консервов «Happy Dog» для псенка отца Андрея таинственной породы и отсутствующего имени. На собак социальная ответственность бизнеса не распространялась. Так что пятьдесят три кола вынь да положь. Со всем этим богатством я и попер в храм Великомученика Димитрия Солунского на Благуше.

Этот храм был построен на месте кирпичных заводов, которые, в свою очередь, были построены на месте деревушки Благуша – производная от Благодати. Хотя какая уж благодать может быть на запьянцовской деревушке с рабочим уклоном, я понять не могу. По-моему, это наш древнерусский сарказм.

А сам храм – ничего себе. В меру намоленный. Да и откуда в нем большая намоленность, когда вокруг сплошь атеистическое население. Но тепло в нем ощущается. Вот в храме Христа Спасителя я замерзаю. А здесь – живой кирпичик ХIХ века. И под ним никакой парковки. А там... Вот вы, разлюбезные мои, попробуйте на вкус словосочетание «храм Христа Спасителя с подземным паркингом», покатайте его на языке. Вкусовые сосочки дуба дадут, язык самостоятельно изо рта выпадет и со страшной силой обострится пародонтоз. Это храм для них. У которых вкусовые ощущения давным-давно атрофированы, сожраны неимоверными державными понтами. А мы сюда сходим – в храм Великомученика Димитрия Солунского на Благуше.

Заканчивалась поздняя обедня. Народишку в храме было немного, да и откуда ему взяться в будний день, да еще в атеистическом районе. В раньшие времена здесь работал приезжий люд из центральных губерний. Для них и был возведен храм. А потом верующий люд повымер. Кто здесь, кто на великих стройках пятилеток, кого войны без спроса взяли. Взяли да не вернули. Их потомки с Богом себя мало ощущали. А прибывшая на стройки Москвы лимита сороковых—пятидесятых Бога уже не знала. Она эти дома строила, она же в них и жила. Потомство старых москвичей себя особо не выпирало, потому что было жутко ненавидимо за какое-никакое, а зачастую ох какое образование. За какую-то идиотскую благожелательность. И степенность. А потом и потомство повымирало. Смешалось с пришлыми. Образование стало средним, даже высшее. Благожелательность сменилась на беспричинную злобу. Степенность перешла в бег. Лимита ассимилировала Москву. Оттого-то Москва и позволила себя уничтожить пришедшему быдлу. Нет города, в котором его живые останки ждут не дождутся смерти. А где им жить? Нет Арбата, нет Остоженки, нет Замоскворечья, нет Сокольников, нет Манежа, нет Манежной площади, нет Яузских ворот, нет Хамовников. А в центре Москвы-реки стоит статуй козлу, уничтожившему треть российского люда. Да новодельный храм для новодельных православных, о котором я уже упоминал. Ну не е... твою мать! (Этого я еще не говорил.)

Так что в храме Великомученика Димитрия Солунского на поздней обедне нас было мало. Очень мало. Стояли расслабленно, молились тихонько, крестились без разнузданности. Только какая-то полубезумная безвременная старушка беспричинно дергала пришедших, неодобрительно торкала заплаканную беременную девчушку, а потом громко хлопалась на колени и глухо билась о каменный пол. Тогда к ней подходил мальчонка, прислуживающий отцу Евлампию, поднимал ее, обтирал рукавом стихаря кровь со лба, и все продолжалось по-новой.

И вот последнее «Аминь». Служка пригасил свечи у образов, а отец Евлампий в правом клиросе стал принимать исповедующихся. Было их всего трое: та полубезумная безвременная старушка, девчушка на сносях и я. Еще какой-то надтреснутый интеллигент постоял было передо мной, а потом помялся-помялся, да и пошел себе. Без исповеди. Либо посчитал, что грехов еще не накопилось, либо их было столько, что он побоялся, что Господь его отвергнет. А так, может, Господь ничего и не узнает? Может, Он чего недосмотрел? Может, Он во время грехов надтреснутой интеллигентности чем занят был? Не заметил же Он, когда Адам от него после так называемого грехопадения прятался... А?.. Так, может, попридержать покаяние, может, обойдется?.. Да и перед священником как-то неудобно...

Вот он и ушел. А зря. Дальше еще хуже будет. Под тяжестью нераскаянных грехов можно и рухнуть. Можно и не успеть. А уж совсем потом мучительно ждать, ждать... Неизвестно чего. Вот ужас.

Отец Евлампий, увидев меня, махнул рукой в приветствии. Но не так махнул: мол, привет, чувак, мол, сейчас по-быстрому освобожусь, и мы с тобой побазлаем. Нет, не так, а как-то так... Что сразу спокойнее стало. Еще до исповеди. И можно было уже ждать. Уже не так подпирало. Я отца Евлампия давно знаю. Лет около тридцати. Он с моим старшим вместе в Щукинском учился. Ох, смешной актер был. На мастер-классе в восемьдесят пятом я обрыдался. Он в эстрадника играл, на свадьбе у моего сына тамадил и уже на театре хорошие роли имел. А потом что-то в нем щелкнуло, и он пропал. И обнаружился только через шесть лет. А потом еще через два года. И оба раза у Белого дома. Ходил с крестом и молился. За тех и других. Потому что и те и другие были одинаково людьми. И через десяток лет будут одинаково проклинать день, в который они встали на ту или другую сторону. Не было в том их вины, что они стояли друг против друга. Это один из признаков русской судьбы. Скубаться друг с другом еще более ожесточенно, чем с врагом. А через судьбу не перепрыгнешь.

С первых веков своего существования русские уничтожали русских. Одно русское племя – другое. Один род – другой род. Так что многие племена и роды даже не успели осознать себя русскими, как исчезли, сожженные в своих городищах, порубленные в коротких схватках. Братья убивали братьев, порождая первых святых. Отцы убивали детей, внося посильный вклад в русскую культуру. Брат убивал сестру и собственноручно сносил головы ее сподвижникам, рубя окно в Европу. Хотя дверь была вот туточки, рядом, и уже ходили через нее, ползали, плавали, ездили. Но цель у нас не имеет цены, ежели головы за нее не порубаны. Вот жена и убивала мужа, основывая великую империю. А ее внук закрывал глаза на убийство ее сына – своего отца, готовясь к либеральным реформам. Потом мы вели себя потише. А потом пришел ХХ век. И это уже совсем е... твою мать!

...И порешил я батю как врага трудового народа, а потом и брата Петра, который, пока я кочевал по фронтам, Фросю мою выблядком наградил, а жить с ней побрезговал и прогнал со двора – вместе со своим выблядком и Шуркой моим, который от голода помер в двадцать втором году. А Фроську мою я саморучно в тридцать втором выселил на х... как кулацкую подстилку. А кто ж она еще, ежели за хлеб и миску супа под него ложилась? И еще двух выблядков от него принесла. А первого я у ей отобрал. По бумагам он мою фамилию носил. Правда, у Петра такая ж была. Он же братом моим был родным. И фамилии у нас были одинаковые. И мой выблядок к сороковым уже до комбата подрос. И в сорок втором убил одного из кулацких выблядков, моего племянника, который полицаем в Конотопе служил. А второго кулацкого выблядка-племянника мне довелось самому шлепнуть. Ну, самому не самому, но все же... Я расстрелом командовал после восстания в Кенгире. И по фамилии его вычислил. У него ж Фроськина фамилия была. То есть моя. Кулацкую фамилию ему не дали, так как Фроська ему не женой была, а сожительницей. Она замужем за ним не была, потому что со мной разведена не была. Вот у него моя фамилия и была. А, ну и кулацкая тоже, конечно. Петр же мне братаном был. И фамилии у нас были одинаковые. Как и у моего выблядка. Первого. Его в сорок пятом в Венгрии расстреляли по январскому приказу о пресечении мародерства и насилия. А Фроську я уже в пятьдесят пятом отыскал в поселке Кия, что на Енисее. Там я ее и похоронил в шестьдесят пятом...

Так что отец Евлампий молился за всех в девяносто первом, девяносто третьем и во все последующие годы. Знак ему был. А какой, не говорил. Чтобы искусство бросить и в монастырь податься. В восемьдесят девятом. Совсем дикий монастырь. На севере дальнем, на одном из островов, на одном из озер. Двое монахов там было. Совсем дремучие. В пяти километрах от монастыря скит стоял. С великосхимником отцом Вархаилом. А совсем рядом какая-то непонятная воинская часть из пяти человек. Они всемером пили. А Вархаил не пил. Он блюл. И отец Евлампий не пил. Правда, он тогда не Евлампием был, а Андреем и ходил в простых послушниках. Все заботы по монастырю были определены ему в послушание, и пить ему было некогда. Да и равнодушен он оказался к этому промыслу. Любил некогда в миру немного выпитьмодного в восьмидесятые годы виски «Teacher’s». А где ж его на острове возьмешь? Потому и остался в живых. А другие чем-то таким отравились. И остались на всем острове, во всем монастыре два человека: Вархаил да Андрей. Великосхимник да послушник. А это негоже для семисотлетнего монастыря. И тогда Вархаил совершил таинство пострига послушника Андрея в монахи, дав имя Евлампий. А потом скончался по ветхости, завещав начинающему монаху монастырь не забрасывать.

Через какое-то время прибыл на остров из Ленинграда владыка Михаил и определил отцу Евлампию дополнительное послушание: окончить заочно семинарию, чтобы было кому стать настоятелем. А через два года рукоположил его в иереи, а заодно привез из Москвы патриарший указ о назначении настоятелем монастыря Обрезания Христова.

Монастырь постепенно рос, так как начались новые времена и народишко прибывал. Алкоголики, там, наркоманы и опытные монахи. Кто-то оставался, кто-то, не выдержав голода и не почувствовав смысла в тяжелой бесплатной работе по монастырским надобностям, уезжал. Но постепенно людишки набирались. Очень помог молодой эконом, послушник Алексей. Бывший бизнесмен, затосковавший от постоянных разборок в городе Кинешма и слинявший на Север. Оказался в монастыре с кое-каким капиталом. И пошлопоехало.

Так что отец Евлампий оставил на него монастырь и приехал в Москву в отпуск в августе девяносто первого года. Во втором отпуске он был в октябре девяносто третьего.

Вернулся на остров печальный. Высадился с парома, и первым, кого он повстречал, был неведомый человек, похожий на художника. То есть выглядел он как художник, а кем был на самом деле, непонятно. На нем были обрезанные джинсы из Вереи и фрак, из-под которого выглядывал большой католический крест. Еще из одежды присутствовала реденькая, как у Лао Цзы, борода, и узкие, как у китайца, глаза. Да и был он китайцем. Всем своим неместным видом незнакомец чрезвычайно украшал окрестности монастыря Обрезания Господня и весьма развеселил отца Евлампия.

Вторым отец Евлампий увидел торопящегося к нему эконома Алексея. Отец Евлампий остановился, чтобы степенно встретить его, как и положено по чину, но Алексей пролетел мимо него и схватил за шиворот Лао Цзы, косящего под католического художника, который уже было шагнул на паром.

– Ты чего это, Алексей, странного человека за не то хватаешь?

Но Алексей пренебрег окриком настоятеля, одной рукой оттащил за не то китаезу, а другой махнул седому паромщику отчаливать, что тот с готовностью и чрезвычайной быстротой и сделал. Очевидно, паромщик был синофобом. Так что, скорее всего, придется при монастыре Обрезания Господня для китайца Чайна-таун выстраивать. Потому что китайцы среди людей жить не могут. И им (ему) непременно нужен Чайна-таун. А паром – тю-тю. И без разрешения – фиг. Вплавь?.. Какой вплавь, когда вода холодная да и из всех полутора миллиардов китайцев плавать умеют только олимпийские чемпионы и Мао Цзэдун. Но сомнительно, чтобы померший Мао Цзэдун реинкарнировался на наш остров. Его цитатник плохо гармонирует со Святым Евангелием. Так что придется китайцу до неизвестно когда при монастыре Обрезания Господня обретаться. Потому что паром – тю-тю. И без разрешения – фиг. Чему, как приметил отец Евлампий, эконом Алексей был скрытно рад. Он дождался, пока паром отплывет подальше от берега, и выпустил китайца из по-экономски цепких рук. Тот посмотрел вслед уплывающему парому, дал Алексею ногой по жопе и побрел в глубь острова. Потом вернулся к причалу, поцеловал отца Евлампия, снова дал Алексею по жопе и уже окончательно свалил в сторону монастыря.

Отец Евлампий вопросительно посмотрел на послушника. Тот, потирая ушибленную китайцем жопу, задрал полу рясы, вытащил из кармана джинсов фирмы «Lee» камень-окатыш и протянул его отцу Евлампию. Настоятель взял камень и обалдел от восторга. На сером окатыше природный беловатый прожилок был превращен в очертания острова, а в центре прорезан контур храма Обрезания Господня. И был он совсем как живой. Не такой «совсем как живой», как говорят, глядя на родственника, лежащего в гробу, а совсем живой, как, к примеру, сам отец Евлампий, послушник Алексей, озерная вода, росший у причала гриб валуй и храм Обрезания Господня.

– Он?... – спросил отец Евлампий, кивнув в сторону удаляющегося фрака с китайцем, обутым в джинсы фабрики «Верея».

– Он, – невнятно ответил эконом.

А невнятно потому, что во время ответа целовал руку отцу Евлампию.

– Он, сука, – продолжил он также невнятно.

А невнятно потому, что на сей раз он целовал самого отца Евлампия. Трижды, крест-накрест, вдоль и поперек. Как это и принято у простых православных типа Никиты Михалкова и Патриарха Московского и всея Руси.

Да и не принято среди черного духовенства произносить внятно слово «сука». Пусть даже и по китайскому адресу. Кстати, в переводе с китайского слово «сука» означает «железный крюк у лодки». Это я запомнил с 1957 года, когда обозвал своего соратника по общаге Дома коммуны и сокурсника по геофаку Института цветных металлов и золота Ло Гуаньшо вышеупомянутой сукой. За то, что он между оконными стеклами доводил до съедобного по китайским меркам состояния три куска трески. Ну, обозвал я его не совсем за то, что доводил, а за то, что довел. И выяснил это в моем присутствии. И если кто-нибудь когда-нибудь скажет при мне, что русский с китайцем – братья навек, тот всю жизнь проведет с опустошенной мошонкой. И вот тут-то я и узнал, что «сука» – это железный крюк у лодки. Когда я, сдерживая рвоту, объяснял ему, что это не совсем так, он сквозь треску пробормотал: «Зерезная цепь у родки». Как позже объяснил мне другой китаец, Ван Зевей, в переводе с китайского это означает «русская зидовская морда».

Послушник Алексей вынул из кармана второй камень-окатыш, на котором был вырезан тот же самый остров с храмом. Тот, да не тот. Если первый напоминал дремлющего ветерана ВОВ, то второй был типичной третьей частью Пасхального канона Иоанна Златоуста.

– И много он таких нарезал? – спросил очарованный отец Евлампий.

– Много. На тысячу сто долларов.

– Каких долларов?! Откуда у нас на острове доллары?!

– Это не у нас, батюшка, – ответствовал Алексей, – а на Валааме. Я туда десяток камней отвез и через Ваську Митрохина, что лещом горячего копчения себе на хлеб зарабатывает, заплывшим на русскую святыню иностранным туристам за полторы штуки баксов и продал.

– Ты ж говорил, тысячу сто.

– Это чистыми. А еще сотку комиссионных Ваське и три сотки его «крыше», дьякону Никодиму. И вот что я думаю, батюшка. Мы сажаем этого китайца за резьбу – и на Валаам.

– Погоди, – остановил его отец Евлампий, – откуда этот китаец взялся на острове?

– Подождите, батюшка. Сначала в келью сходим. Позавтракам с чуть-чуть, а уж потом делами займемся. И я вам все обо всем расскажу, что в монастыре, и об китайце речь пойдет беспременно, потому что я этого китайца, а имя ему Степанакерт, по имени города, в котором он выродился неизвестно из кого и неизвестно от кого, который его в это кого занес, имею в виду для материального и духовного функционирования вверенного вам монастыря и храма... – И Алексей повел отца Евлампия в келью.

Отец Евлампий, в миру артист театра и кино Андрей Смуглов, по пути размышлял о том, что никогда ни в коем разе не след обучать русского человека русскому языку. Потому что он с ним родился и давать ему в руки словарь сочетаемости слов русского языка такое же безумие, как попытаться перенести эти самые руки на какие-то новые места. Человек начинает задумываться и расставлять слова, как ему кажется, интереснее. Стараясь при этом в одной фразе совместить шесть, а то и семь правил грамотного словосложения. Получается невообразимая мрака. И вселенская тоска. Беспросветнее которой только песни группы «Лесоповал».

Братия встречала отца Евлампия у входа в монастырь. По очереди подошли к ручке, испросили, получили благословение и отправились в трапезную в ожидании отчета настоятеля о путешествии из-под Петербурга в Москву. Помимо братии благословение получил темный безразумный человек, которому отец Евлампий привез сладкий напиток «Дюшес», добытый на брошенных на произвол судьбы в окрестностях города Приозерска стратегических на случай войны складах. Но войны не случилось, весь хранившийся продукт военное начальство сплавило в местный дом престарелых. И денежку наварили, и несколько мест в доме освободили. А сладкий напиток «Дюшес» никто брать не стал. Даже для престарелых. Потому что тогда связь между их кончиной и стратегическими складами была бы уж очень назойливой и отдавала телепередачей «Чрезвычайное происшествие». А это и на хер никому не нужно. Темному безразумному человеку «Дюшес» был в радость. Вот ему его и привозили, когда кто-нибудь из монастыря был по пути. (Подробнее об этом человеке вы можете прочитать в романе писателя Дмитрия Липскерова «Русское стаккато британской матери».)

Переодевшись в келье в форму, отец Евлампий отправился в трапезную, где его ожидали монахи, числом три штуки, трудницы, числом две штуки, по уходу за скотиной, числом четыре штуки – три молочные коровы и козел неизвестной надобности. (Этот козел достался отцу Евлампию вместе с ныне покойным великосхимником отцом Вархаилом, который этого козла... В общем, отец Евлампий не считал невероятным, что этот козел появился на острове семьсот лет назад вместе с основателем монастыря святым Агафангелом.) Был безразумный человек, пускающий дюшесные слюни, и несостоявшийся беглый даос. (А может, и не даос, а вовсе даже и конфуцианец. Все китайцы на одно лицо, кроме японцев.)

Перед трапезой все помолились за упокой души сгибших за демократию человеческих людей с обеих-двух сторон.

А потом эконом Алексей поведал отцу Евлампию грандиозный бизнес-план по эксплуатации китайца, владельца таланта превращения камня в живое существо с божественным уклоном. План был очень прост: постричь китайца в монахи и определить ему послушанием придание добавочной стоимости окатышам присущим китайцу художественным мастерством и освящение их с последующей реализацией на свободном рынке острова Валаам через трейдера лещом горячего копчения Сереги Митрохина под защитой дьякона Никодима. А потом уже можно и дальше. В Россию. Да хоть бы и в Кинешму, где у Алексея сохранились кой-какие почти некриминальные завязки. И иконостас человеческий, и храм Обрезания Господня до ума, и причал нормальный, чтобы теплоходы с туристами... А то Валааму всего две сотни лет, а вон как, а мы семь веков – и вот тебе. Так что китайца отпускать никак нельзя.

Отец Евлампий задумался. С одной стороны, хотелось ему и монастырь в порядок привести, чтобы дыры в стенах залатать. И колокол новый завести вместо надтреснутого, звона которого отец Евлампий несколько стеснялся. И иконостас путный, а то всего пяток образов самодельного письма, совсем маленьких. С другой стороны, превращать остров в православное торжище он не мог. Что хотите делайте, но не мог.

И тут у отца Евлампия зазвонил телефон. Звонил ему мой сын Дмитрий. Может быть, именно он писал всякое творчество. А может, и не он. А его однофамилец. Помимо написания разного рода художественных произведений этот (а может, и не этот) сучонок занимался бизнесом. Являлся совладельцем трех ресторанов. В это дикое сочетание чистого творчества и незамутненного прагматизма никто не верил. Ни люди бизнеса, ни жители эмпирей. И все на него смотрели как на бородатую женщину. Так что он был вхож! Отец Евлампий изложил ему идею трансформации монастыря. Сын задумался. Отцу Евлампию даже было слышно по телефону, как он задумался. А потом Дмитрий сказал:

– Значит, так, Андрей, посади своего китайца за камни, пусть денно и нощно режет. Так, чтобы ни один камень не был похож на другой. Напомни ему о нефритовых воинах его предков. Стимулируй его идеей персональной выставки в Москве. И чтобы ни один камушек с острова не уплыл. Через месяц позвоню. Благослови меня, Андрюша....

И китайца посадили за резьбу.

Да, кстати, забыл рассказать, как художественно подкованный китаец попал на остров. А забыл потому, что не знаю. Как и никто не знает. Просто в субботу, в банный день, внедрился в парную человек желтого цвета с раскосыми глазами. Чистой воды китаец. Или киргиз. Но больше китаец, чем киргиз. Научным образом эта идея ничем не была подкреплена. А просто как-то внезапно парящимся монахам явилось откровение, что это китаец. Ну, может, процентов семь-восемь и было в нем что-то киргизоватое. Но не довлело. Совсем не довлело. Я бы даже сказал, было китайщиной подавлено, низведено до уровня малочисленного национального округа в подавляющей мощи китайской цельности. И обращать на это внимание никто не собирался. Китаец, он и есть китаец. Даже если он и коренной уйгур. А уйгур – это вам не киргиз. Так что, х...ли говорить. Да никто и не собирался с ним говорить. Откуда он и что. Никого в монастыре это не колыхало. Захочет сам сказать – скажет. Не захочет – пусть так живет. Просто человек из одной части пространства в другую переместился. Мы – дети твои, галактика. Так что зачем, откуда и почему произошел в монастырь китаец, это Бог его знает. А если Бог знает, то остальным знать совсем и не надо. Так думали монахи, так думал и отец Евлампий. Да и вообще русский с китайцем – братья навек.

И вот китаец режет себе и режет. Неделю режет, две режет, три режет. И вот уже роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей, озеро еще журчит, но пруд уже застыл... Какой, на фиг, пруд? Нет на острове пруда. Да и странно бы это было. Вокруг острова озеро, а внутри – пруд. Это уж чересчур красиво.

И вот на восходе двадцать второго дня резьбы, когда монахи в темноте поволоклись к заутрене, раздался рев двигателя парома. Неурочный рев. Вневременной в это время суток. В этот день недели. И все, кроме режущего китайца с киргизской побежалостью, чесанули к причалу. Заутреня – каждый день, а чрезвычайный паром – не каждый. На то он и чрезвычайный. А если бы каждый!.. Ладно, хватит.

На борту парома в позе капитана Грея стоял сокурсник отца Евлампия, писатель и бизнесмен, мой старший сын Липскеров Дмитрий Михайлович. Чистой воды Васко да Гама! И вот он сошел на берег. И все отправились к заутрене. А потом – к ранней обедне. А потом – к трапезе. А потом – в келью отца Евлампия. В кою и был вытребован камнерезчик преимущественно китайского перед киргизским происхождения с творчески осмысленными окатышами. Писательская сущность моего сына в душе охнула от восторга, а бизнесменовская подумала и сказала:

– Я беру все. За это ты получаешь полноценный иконостас, ремонт храма и всю потребную церковную утварь из патриаршей лавки-аптеки Софрино на Пречистенке.

И бизнесмен с литературным уклоном замолчал. Многозначительно замолчал. Послушник Алексей с бизнесменовским уклоном многозначительность прочухал и, улыбнувшись с лукавинкой, задал почти конфиденциальный вопрос:

– И все, Дмитрий Михайлович?

Дмитрий Михайлович отвел глаза.

– Вы что-то хотели сказать? – ненавязчиво спросил беглый бизнесмен.

– Хотел! – чисто по-писательски вызверился писатель. – Все это при одном условии. Без меня ни один камень с острова уйти не должен. А лучше, чтобы и не был вырезан.

– Это что ж, Димк, – удивился отец Евлампий, – утопить, что ли, китайца прикажешь?

– Я этого не говорил, – после паузы ответил Димк.

– Как можно топить живого китайца, даже с киргизской примесью! – возмутился послушникэконом с мутноватым прошлым. – Ослепить, как Барму и Постника. И всего делов. Никто ничего не узнает. У него глаз до того узкий, что как бы и вовсе нет. Так что довести его до логического завершения, и вся недолга.

Через пять минут послушник уже бил в храме Обрезания Господня первые из тысячи поклонов в качестве епитимьи, наложенной отцом Евлампием за греховный умысел. Безразумный любитель напитка «Дюшес» следил, чтобы наказанный при каждом поклоне шарахался лбом о каменный пол. А мой сын сидел рядом и жалел. Когда лоб слегка закровянился, его (сына, а не лоб) осенило. Он ворвался к отцу Евлампию с воплем: «Китайца оставляем зрячим!», схватил изрезанные тем камни, приволок их в храм и стал подкладывать их под поклоны послушника Алексея. И на каждом и без того эксклюзивном камне появлялось эксклюзивное кровяное пятно.

Взошедший в храм отец Евлампий с опаской смотрел на колотящегося грешника, на хлебающего стратегический «Дюшес» надсмотрщика и на сверкающего однокурсника в абсолютно мирском размышлении – что ему делать в монастыре с тремя е...анутыми. Поймав себя на сквернословии, отец Евлампий наложил сам на себя епитимью – семь дней на хлебе и воде.

Когда все было закончено, разумная часть присутствующих обратилась к Липскерову Дмитрию с молчаливым вопросом:

«Какого х...я?» (Еще тысяча поклонов и еще семь дней на хлебе и воде.)

– Так вот, – поведал urbi et orbi Липскеров, – как вам известно, в России со страшной силой происходит первоначальное накопление капитала. Многие его уже первоначально накопили, и у них появилась тяга к прекрасному по части манекенщиц и малиновых пиджаков. А некоторые из них накопили капитала больше чем начального. И они потянулись к вечным ценностям: к Богу и высокому искусству. Когда ты мне сообщил о чрезвычайном китайце, я понял, что эту великую тягу к Богу и высокому искусству можно совместить. За большие бабки забодать им камни, вырезанные неизвестным иноком в XVI веке, заточенным в монастырь за непотребство, а именно за написание иконы «Благовещение Пресвятой Богородицы» в воспаленном состоянии. Скажем, что, по неподтвержденным сведениям, эта икона послужила толчком к написанию А.С. Пушкиным поэмы «Гаврилиада». Там в монастыре инок подвергся некоему воздействию, лишившему его состояния какой бы то ни было воспаленнности. Результатом чего стали эти геммы (камеи, хрен их разберет). А чтобы цена была поболее, камней должно быть немного и они должны быть не похожи один на другой. И вот китаец эту задачу выполнил. Он нарезал двадцать шесть непохожих друг на друга камней. Я договорился с жаждущими, что они получат эксклюзивные камни XVI века. Заодно помогут Богу и реализуют свой бюджет на благотворительность. Бабок должно хватить Но при этом на рынок не должно попасть ни одного нового камня. Чтобы не допустить демпинга. Поэтому и возникла проблема китайца. Сейчас ее нет!

– Как так?! – заинтересовались заинтересованные лица. Кроме малого с «Дюшесом».

– А так! – азартно воскликнул мой сын. – Теперь на камнях появилась подпись художника. Кровью! Мой пиар-агент придумает историю. И цена возрастет вдвое. (Ну, сука, писатель! Ну, сука, бизнесмен!)

– А ты что, сам не можешь придумать? – осведомился отец Евлампий.

– Конечно, могу. Но пиар-агент стоит дешевле.

– Как так? – ошарашено спросил отец Евлампий. – Ты что, себе платишь?

– Конечно. Любая работа должна быть оплачена. За этот креатив с камнями я заплачу себе двести пятьдесят франклинов.

– Это что такое? – не понял отец Евлампий.

– Двадцать пять тысяч долларей, – проснулся бизнесмен в окровавленном послушнике Алексее.

– Правильно считаешь, парень! И все пятьдесят пущу на благотворительность!

– Какие пятьдесят, когда двадцать пять? – дуэтом спросили отец Евлампий и послушник-эконом. А малый с ограниченными возможностями перестал хлебать «Дюшес».

– Двадцать пять тысяч – это мои агентские за продажу камней (ну, сука, бизнесмен, ну, сука, писатель!). А китаец пусть себе режет. Будем продавать как высококачественный фальшак. На повседневные нужды монастыря и братии.

– Так любой же может камень окровянить, – усомнился в сохранении китайца Алексей, – и выдать свою кровь за подпись художника...

– Нет, мой милый, – успокаивающе проговорил мой сын, – ДНК у той кровищи будет другая. Не как у тебя... – Мой сын осекся и посмотрел Алексею в окровавленный лоб.

Через три года монастырь преобразился. А отец Евлампий на острове затосковал от благополучия и указом Святейшего был переведен в Москву, где получил приход в храме Великомученика Димитрия Солунского на Благуше. Для отдохновения. И для помощи своей болеющей маменьке, что проживала в Москве, по улице Кирпичной, в доме 18, строении 3, в квартире 26.

А бывший бизнесмен послушник Алексей кудато исчез.

Глава девятнадцатая

Отец Евлампий, увидев меня, кивнул, и мы вошли в маленький домик, где помещались крестильня и комната для переодевания. А также имели место обеденный стол, старинный комод, спасенный от сожжения при замещении старого быта в окрестных жилищах на новый в лице рижских гарнитуров (плюс двести сверху) и такой же замшелый диван для послеобеденных размышлений. Ночью на нем обитала тетя Паша, существовавшая при храме с незапамятных времен. Это с моей точки зрения незапамятных. А с точки зрения тети Паши, московское наводнение 1924 года было вчерась, а усекновение головы Емельяна Ивановича с предыдущим отсеканием конечностей – намедни. А Буонапарту она собственноручно готовила декокт от кашля и соплей. Потому что когда граф Растопчин Москву сжег, то топить в городе стало нечем и инператор сильно простудился. И по возвращении в Париж мог Жозефинку заразить и не тем что ты думаешь охальник потому что промеж нами ничего быть не могло с оккупантом Лев Николаич это другое дело а рассопливившаяся француженка задохнуться могла при срамном контакте с любимым мужем вот такие дела Михаил Федорович. Эх, сопли русские, любовь французская...

Тетя Паша поставила на стол глиняный горшок со щами, вынутый ухватом из русской печи, находящейся в каком-то другом измерении. Спустилась в пол и вылезла с мочеными яблоками и балыком сома, который привез из города Саратова бродяжествующий монах дьякон отец Богдан. Этот дьякон когда-то ставил с отцом Евлампием монастырь Обрезания Господня, куда был выдворен с Валаама. За буйство страстей, проявившееся в членовредительстве отца Варсонофия. Пытавшегося обвинить отца Богдана в язычестве и ведьмовстве. Выразившихся в предсказании судьбы главе ООО «Ромашка» из города Кимры Хворостенко Роману Васильевичу. Прибывшему на Валаам для совершения Таинства Крещения «very important persоn». Дело в том, что вышеупомянутый глава ООО «Ромашка» Хворостенко Роман Васильевич получил при крещении имя Лазарь, так как дело происходило в субботу перед Вербным воскресеньем, когда весь христианский люд отмечает день святого Лазаря, воскрешенного в эту самую субботу некоторое время назад Господом нашим Иисусом Христом. Когда Хворостенко узнал, что отныне он не Роман, а Лазарь, то страшно возмутился, так как числился по обществу «Память», где имя Лазарь не поощрялось. И потребовал, чтобы его перекрестили. Что у нас, православных, не принято. Совсем не принято.

Но отец Варсонофий, польстившийся на щедрую мзду, перекрестил его в чисто русское имя Михаил. Присутствовавший при крещении отец Богдан кротко заметил, что вообще-то Михаил – это Моше. Но эти суки греки букву «ш» не произносили. И с их кривым языком получается Моисей, для русских – типично еврейское имя, парадоксальным образом у евреев не существующее. И, стало быть, дети Хворостенко Михаила Васильевича могут носить отчество Моисеевич. Хворостенко совсем обиделся осквернением потомства и совершенно непоследовательно дал в морду отцу Богдану. Отец Богдан спрятал в карман рясы выбитый зуб, за который в свое время заплатил семендяевскому стоматологу Якову Семеновичу сто рублей советских, и успокоил МОИСЕЯ Васильевича Хворостенко, что его потомкам это не грозит. Так как самого МОИСЕЯ Васильевича пристрелят во время стрелки с главой ООО «Лютик» и гореть ему в аду. Потому что перед смертью он не успеет раскаяться. Тут-то отец Варсонофий и обвинил дьякона отца Богдана в язычестве и ведьмовстве. За что и был отп...зжен отцом Богданом. И совершенно справедливо, потому что вскорости Хворостенко МОИСЕЙ Васильевич был застрелен на стрелке с главой ООО «Лютик» Пастуховым Владимиром Игоревичем, по странному совпадению оказавшимся братом отца Богдана. И отца Богдана для исправления выдворили с Валаама в монастырь Обрезания Господня.

Кстати, насчет ада отец Богдан тоже оказался прав. Об этом ему поведал во сне отец Варсонофий, который делил с Хворостенко МОИСЕЕМ Васильевичем один котел.

Отец Евлампий отца Богдана принял, как и подобает христианину. Назначил ему в послушание литье свечей, в котором отец Богдан оказался виртуозом, о чем и не подозревал, потому что никогда этим не занимался и узнал об этом, только когда приступил к этому самому литью. (Надо бы мне, когда я вернусь домой на Лечебную, пианино прикупить. А вдруг?.. Да где ж мне на моих хилых квадратных метрах пианино содержать! Вот так вот из-за вечной российской жилищной проблемы страна лишилась великого пианиста.) А когда он наготовил свечей на двенадцать лет или сорок три года, его потянуло странствовать. Отец Евлампий дал ему благословение, и отец Богдан пошел по России. В городе Саратове на крытом рынке закупил балык сома, который и послал отцу Евлампию в монастырь. Но к тому времени отец Евлампий уже служил в Москве, и сомовий балык из монастыря привез ему бизнесменствующий писатель, или писательствующий бизнесмен, Липскеров Дмитрий Михайлович, навещавший в монастыре Обрезания Господня камнережущего китайца.

Не торопясь, мы с отцом Евлампием приступили к трапезе. Предварительно обратав по сотке вискаря и помолившись. Вот тут вот за хронологию я не ручаюсь. Может быть... может быть! Сначала мы помолились, а потом по сотке?.. Или наоборот? Логика подсказывает, что после службы можно сразу по сотке, без молитвы. Ибо сколько ж можно молиться?.. Да, конечно же, сразу. А то молись, молись, а Господь тебя слушай. Можно подумать, у Него других дел нету. Траур за трауром по всему отечеству. То тут рванет, то там рухнет. То дети утопнут, то старики сгорят. И за всех их кто-то же молится. И от молитв этих звенит в ушах у Господа, и тоска в Нем великая настает, и наша невынужденная привычная молитва будет для Него двадцать два. Чистый воды перебор. И Он каким-то Ему одному ведомым образом молитву нашу может признать идущей не от сердца, а от вязкой привычности, при которой через секунду молящиеся синхронно спрашивают друг друга: «Ты что-то сказал?»

Поэтому, полагаю я, мы не молились, а попросту чокнулись, дернули под моченое яблоко из несуществующего подвала и сомовий балык– путешественник, купленный отцом Богданом на крытом рынке города Саратова, доставленный почтой на северный остров в храм Обрезания Господня и привезенный оттуда в Москву Липскеровым Дмитрием Михайловичем.

А потом приступили к щам. Под кою пищу питье виски суть потрясение основ. За которое по головке не погладят. Кому это положено. А кому это положено, найдется всенепременно. Что-что, а не погладить по головке в России охотников до... и выше. Больше, чем неглаженых голов. Оттого-то, полагаю я, в каждом русском человеке странным образом совмещается глаженый и гладящий. В каждом русском человеке жертва и палач взаимозаменяемы. Пока не вымрет под напором либерально-атлантической бездуховности, общечеловеческих ценностей и толерантности последний истинный русский. А этого произойти не может. Потому что не может же мир лишиться последнего богоносца. Так что мы вечно будем нацией зэков и вертухаев. И вечно из зоны в зону будет кандехать Иван Денисович с автоматом в скованных наручниками руках.

Вот мы под щи и приняли в себя по лафитничку водки. (Лафитничек – это такая древняя емкость для питья водки. Она в виде рюмки, расширяющейся кверху, но граненая. Граненость – родное для русского человека качество емкости для питья водки. Граненость как-то очень ловко приспособлена к русской губе, ложится на нее мягко и неназойливо и затрудняет непроизвольное по ней скольжение с неконтролируемым проливанием части водки. А за это я, бл...дь, убью на х...й! Есть в лафитниках очень важная мистическая составляющая. Какой бы емкости они ни были, в них всегда вмещается ровно один глоток. Под любой размер рта пьющего. Будь то губки, роднящие владельца с куриной задницей, или хлебало бурлака на Волге. В других странах лафитники как-то не распространены. Люди там, как я уже говорил, настолько бездуховны, что не могут пить залпом. В один глоток. Вот почему лафитник придумали мы. Так что Россия – родина слонов и лафитников. И графинчиков под лафитнички.)

А щи были!.. Это я вам скажу!.. А впрочем, ничего говорить о них я не буду. А то, прочитав их описание, описанное со свойственным мне талантом, вы уже никогда не сможете есть другие щи. Скажу только об одной их особенности – щи были с мозговой костью (а русские щи не могут быть без мозговой кости, особенно кислые, это вам не борщ какой с салом). При поедании таких щей волосатые люди испытывают некоторое затруднение. Потому что костный мозг очень легко разлетается при колочении кости о стол и застревает в волосах. Что может омрачить последующий возможный поход в музей имени Александра Сергеевича Пушкина.

Когда мы опростали графинчик, оприходовали кастрюлю со щами и приготовились ко вкушанию гусенка, невесть откуда появившегося на столе, в дверь раздался стук. Тетя Паша вздрогнула и отложила гусиный резак. Потом на секунду исчезла и возвернулась в бархатном салопе, кокошнике и румянце живописца Кустодиева. Больше восьмидесяти лет я бы ей не дал. Да она и не просила. А отец Евлампий, приняв бразды резания гусенка, бросил:

– Ухажер Прасковьи Филипповны. Фельдфебель Третьего драгунского полка Его Императорского Величества в отставке. Степан Ерофеич Стукалов.

Стук повторился. Отец Евлампий продолжал резать гусенка.

– Служил службу ратную, службу трудную. Двадцать лет служил и еще пять лет. Генерал-аншеф ему дембель дал. Возвернулся домой, а жена его пятый год лежит во сырой земле, под березонькой. Ну, он в город и подался...

– И когда это было? – неизвестно зачем уточнил я.

– В одна тысяча восемьсот шестьдесят втором году, – припомнил отец Евлампий, протягивая мне на тарелке гусенковскую грудку, – и на базаре около Преображенского кладбища повстречал вот ее. Прасковью Филипповну.

– Я, батюшка, – доверительно наклонилась ко мне Прасковья Филипповна, – у Льва Николаича в кухарках служила. Ну, и по другой надобности.

– И на этом рынке повстречала Степана Ерофеича. Она на базар за квашеной капустой наведалась. Там, по словам очевидцев, была самая лучшая на Руси квашеная капуста, – обгладывая гусиную ножку, продолжил отец Евлампий, – а зеркало русской революции без квашеной капусты себя не ощущало. Как глянет в себя и увидит Ленина, Троцкого и матроса в Зимнем, подтирающего жопу фламандским гобеленом шестнадцатого века, так его на квашеную капусту и тянет. Потому что сивуху только квашеной капустой заесть можно. Вот он Прасковью Филипповну за капустой и гонял. С самых Хамовников. Такая уж на Преображенском капуста была. Гений, одним словом.

– Бывалоча, съест миску с подсолнечным маслом, – сладко продолжила Прасковья Филипповна, – анисовой запьет, посмотрит в себя – а там никакой революции. Токо я. Уже раздемшись... Но в тот раз я уже к нему не возвернулась. Дролю моего повстречала. Бойфренда моего коханого. Усладу лона моего.

– Степан Ерофеич после дембеля на рынке торговлю охлажденной норвежской семгой крышевал, – сказал, вытирая рот, отец Евлампий.

На этих словах дверь слетела с петель.

Глава двадцатая

Дверь грохнулась на пол, пришибив полосатую кошку, которой до пришибления в комнате не существовало. Что странно. Как ее могло пришибить, если ее не было? Может быть, она каким-то образом успела влететь в комнату, чтобы успеть попасть под падающую дверь?.. Очень может быть. Сущность кошек такова, что вы можете на нее (кошку) наступить в темной комнате, даже если ее там не было. Неизведанный зверь. Загадочный, как шаровая молния.

О пришибленную кошку споткнулся человек, который и снес дверь, которой пришибло кошку. Вопреки ожиданиям, это оказался не дембель стапятидесятилетней давности Степан Ерофеич Стукалов, а тот надтреснутый интеллигент, который во время службы бесполезно топтался в храме и чтото хотел знать, но стеснялся об этом спросить. И вот он, собравшись с силой духа (физической в нем визуально не наблюдалось), снес дверь, чтобы выплеснуть наболевшее и плескануть выстраданным. Человек лежал на полу, а мы – отец Евлампий, напрасно напидарастившаяся Прасковья Филипповна и я – наблюдали, как он выбирается из-под незваной кошки. Странное дело, кошка была невелика в размерах, а выбирался надтреснутый интеллигент из-под нее, как из-под похотливого слона, отсидевшего пятерик в одиночке. А вы говорите – кошка. Я думаю, что он бы до сих пор под ней лежал, если бы кошка не исчезла так же внезапно, как и появилась. Такая уж у кошек сущность. А может, кошки и вовсе не было. Может, это щи мне в голову ударили. Может, это не у кошки, а у щей такая странная сущность... Скорее всего, так. Только почему у надтреснутого интеллигента поцарапано лицо?.. Дверь так поцарапать не может. Ладно, подумаем как-нибудь об этом на досуге. Или не подумаем. Затрахаешься думать над более насущными странностями бытия. Откуда дети берут аистов, где находится пятый угол, как из него выбираться и не слишком ли дорого платить жизнью за несколько пистонов такой бл...ди, как Клеопатра? На данный момент мы имеем пропавшую кошку, кем-то поцарапанное лицо интеллигента и самого интеллигента при кем-то поцарапанном лице.

Отец Евлампий поднял его, а я поднес ему лафитник водки, который оказался налитым неустановленным лицом неустановленным способом. Интеллигент выпил залпом (как и положено поступать с лафитниками) и не поперхнулся. А чего поперхиваться, когда в лафитнике всего сорок граммов. Так что странно не то, что он не поперхнулся, а то, что в лафитнике было всего сорок граммов. В наших-то с Евлампием и Прасковьей Филипповной лафитниках было по сотке. А может, и не странно. Может, сущность лафитников и заключается в том, чтобы принимать объем под индивидуальную глотку? Надо будет подумать об этом на досуге. А может, и не надо. Я вот уже сколько времени ломаю голову, почему при заявленном повышении пенсий на сорок шесть процентов пенсия в восемь тысяч двести сорок три рубля повышается на пятьдесят рублей, а мясо при инфляции в восемь с половиной процентов при цене двести двадцать рублей за кило дорожает на тот же полтинник? И ни хера понять не могу. Так что не будем заморачиваться по поводу физической сущности трансформации объема лафитника. Остановимся на мысли, что каждому воздастся по лафитнику его, и каким лафитником вы судите, таким и вас судить будут.

Прасковья Филипповна дала интеллигенту кусок сомовьего балыка, присланного отцу Евлампию в монастырь дьяконом Богданом из Саратова и пересланного из монастыря в Москву Дмитрием Липскеровым, имеющим в монастыре свой фартовый интерес. Интеллигент сглотнул балык, и надтреснутость его под влиянием лафитника и балыка куда-то испарилась. Был надтреснутый интеллигент, а стал просто ненадтреснутый. Что уже и не совсем интеллигент. Вот непонятное воздействие лафитника и балыка на надтреснутость... Куда уходит надтреснутость? В какие города?... Надо будет подумать об этом на досуге. Нет, не надо. Потому что если над всем на досуге думать, то и досуга как такового не будет, а будет сплошное смятение духа. Которое и ведет к надтреснутости души. Которой мне и так достаточно, как и всякому русскому интеллигенту. Это, можно сказать, сущность русского интеллигента. Так что мне своей надтреснутости хватает. И не фига, как сказал один монашествующий английский чувак, множить сущности сверх необходимого.

– С чем пожаловал, сын мой? – участливо спросил бывшего интеллигента отец Евлампий.

– Еще выпить можно? – спросил бывший интеллигент.

– Отчего ж не выпить, – согласился отец Евлампий, а Прасковья Филипповна расплескала гармонь по лафитникам. И странным образом лафитник бывшего интеллигента вырос в объеме. А у меня остался прежним. Хотя я и интеллигент настоящий. А может?.. Все!!! Хватит!!! Пошел бы я на хер! К делу.

Все выпили, и Семен (так себя обозначил во времени и пространстве гость) обратился к отцу Евлампию:

– Гражданин батюшка...

– Лучше просто «батюшка», – кротко поправил его отец Евлампий.

– Well, – согласился Семен. – Значит, батюшка, такое у меня к вам дело...

– Если исповедаться, то пойдемте в храм, – предложил отец Евлампий.

– Нет, в храме я уже был. Христа Спасителя. На экскурсии. Хороший храм. Да и исповедоваться мне не в чем.

– Что, – участливо спросил отец Евлампий, – совсем грехов в себе не ощущаете?

– Нет, не ощущаю, и никогда не ощущал. Разве что в детстве онанизмом баловался. Ну дак это... – и интеллигент Семен развел руками.

Он замолчал, пребывая в не слишком твердой уверенности, является ли детский онанизм грехом.

Мы с отцом Евлампием переглянулись, одновременно улыбнулись и понимающе посмотрели на интеллигента Семена. Так что он понял, что если детский онанизм и является грехом, то не сильно грешным. Чтобы каяться в нем через десятилетия. И тут вмешалась Прасковья Филипповна, которая была несколько недовольна пришествием интеллигента Семена. Вместо дроли ее, бойфренда ее, услады лона ее. И выходит, что она понапрасну нацепила себе на жопу турнюр, доставшийся ей от Софьи Андреевны. Тетя Паша по-наглому поперла против нашего с отцом Евлампием взгляда на проблемы детского онанизма.

– Это как же не грех?! Семя свое без пользы на землю изливать! Вместо живого человека! Так ведь и привыкнуть можно. И ежели бы все мужчины беспробудно дрочили, то все бабы бесплодными бы остались! И род человеческий прервался бы до срока.

– Это вы, Прасковья Филипповна хватили через край. Детский онанизм – это, конечно не... а с другой стороны, куда ж... вот и Михаил Федорович подтвердит...

Михаил Федорович в моем лице подтвердил, на мгновение погрузившись в сладкие воспоминания о эякуляции на репродукцию «Девочки с персиками».

Прасковья Филипповна призадумалась. Возможно, она вспомнила лубок о Бове Королевиче... Но нет... Она встряхнула кокошником и спросила:

– Ты из какой семьи будешь, Семен?

– С семьей у меня сложно. До недавнего времени у меня была только мама. Инженер.

– О! Инженер! – и она победно обвела нас всех победоносным взглядом. – И что ж, Семен, твоя инженер не наняла тебе к твоему мужеску сроку гувернантку? Али в доме кухарки не было? Для стряпни и для барчука? На полставки?

Семен смотрел на возбудившуюся Прасковью Филипповну, плохо представляя себе, чего она от него хочет.

– Это... что ж... вы хотите сказать... чтобы моя мама наняла мне гувернантку? Или кухарку? Чтобы я на них дрочил, что ли?

– Больной! – заорала Прасковья Филипповная. – Что бы ты их...

– Прасковья Филипповна! – вскричали мы с отцом Евлампием.

Интеллигент Семен, покрутил головой в тупой задумчивости, а потом, что-то просчитав в своей интеллигентной голове, мягко улыбнулся Прасковье Филипповне и сказал:

– Понимаете, если бы моя мама наняла кухарку для ЭТОГО, то на стряпню ее зарплаты уже бы не осталось.

– Это что за инженер у тебя мамаша?! – изумилась Прасковья Филипповна.

– Советский! – уже втроем ответили мы ей.

Прасковья Филипповна, что-то прокрутив в своей потрескавшейся от времени памяти, по-доброму улыбнулась Семену:

– Тогда не грех.

И мы втроем облегченно вздохнули. И выпили под гусенка.

– Так с чем пожаловали ко мне, Семен... – Жандарм вопросительно смотрит на сыщика, сыщик – на жандарма. (Это метафора слов: «Отец Евлампий вопросительно глянул на Семена».)

– Сергеевич, – ответили жандарм и сыщик друг другу. (Обратно метафора.)

– Так чем, Семен Сергеевич, я могу вам помочь? И почему вы ко мне прийти пожаловали?

– Потому что в других инстанциях я уже побывал, и все без толку. Вы моя последняя надежда.

– Чем могу, помогу, – искренне ответил отец Евлампий.

– Присоединяюсь, – сказал я.

– Да и я тож не откажусь, – внесла свою словесную лепту Прасковья Филипповна и добавила, потупив взор: – По женской части.

– Тьфу на вас, матушка! – возмутился отец Евлампий. – Вы уж лучше по кухарской части распорядитесь.

Прасковья Филипповна посмотрела на стол, и с него мигом исчезли тарелки, рюмки, щи и прочие пищи. Остались лишь флакон wisky (виски), лафитники, загримировавшиеся под стаканья для wisky (виски), и сомовий бок, по вкусу ничем не отличающийся от свежевыпеченного пая с корицей. А так, на вид, сомовий бок, он сомовий бок и есть. Вот все, что осталось. Но все равно красиво. Кто-то красиво уходит, а кто-то красиво остается. Я имею в виду Прасковью Филипповну, которая прихлебывала wisky (виски) и густо затягивалась коричневой пахитоской. Что такое «пахитоска», я не знаю, но звучит красиво. А раз все остальное красиво, то без пахитоски никуда. И без граммофона. «Перебиты, поломаны крылья. Дикой болью всю душу свело. Кокаина серебряной пылью все дорожки мои замело». А потому что какая, на фиг, пахитоска, если без кокаина! Лично в меня пахитоска без кокаина не лезет. Тонкость организма. Вот кокаин и образовался. Перед каждым застольщиком по две дорожки. Чтобы ни одну ноздрю не обделить. И по доллару, скрученному в трубочку. Если уж wisky (виски), то кокаин через доллар. Иначе западло. Однако отец Евлампий от своих дорожек отказался по неизвестной мне причине. Не помню я, чтобы в священных писаниях и преданиях был прямой запрет на кокаин.

– Не люблю я кокаин, Михаил Федорович, – смущенно мотивировал отец Евлампий свой немотивированный отказ.

– Ну и чё, батюшка, – проговорила между двумя вдыханиями Прасковья Филипповна, – что не любишь. Кокаин не родина, чтобы его любить. Давай, батюшка, вдохни. А то все как все, а ты не как все... Нехорошо получается...

Я молчал, следуя за движением кокаина по моему организму, а интеллигент Семен Сергеевич свистнул носом, сладко кашлянул и неожиданно грозно произнес:

– Да, батюшка, отец Евлампий, нехорошо. Я бы даже сказал – НЕ СО-БОР-НО...

Е...аться – не работать! – обалдели мы все, а Семен Сергеевич грозно посмотрел на отца Евлампия, и отец Евлампий вдруг увидел рассвет, медленно встающий над заснеженными Соловками. И вытравить этот вид можно было только восстановлением соборности. Потому что русскому народу без соборности одна дорога – на Соловки. А отец Евлампий на северные острова соглашался только по доброй воле.

– Ну вот и славно, батюшка, – сказала Прасковья Филипповна, глянула в зеркало (не русской революции, а обычное), увидела себя в бархатном салопе с турнюром и в кокошнике в стеклярусе (неликвид, оставшийся от путешествий МиклухоМаклая) – и ахнула. После аханья она перевернула зеркало, с обратной стороны которого тоже было зеркало. В нем тоже отражалась Прасковья Филипповна, но в короткой кожаной юбке и малиновом топе, из которого вопили о воле две здоровенные натуральные груди. Взгляд у нее был томный, с поволокой, заволокой и подволокой. Она внимательно осмотрела себя, улыбнулась, как Мария Магдалина до известной встречи, и шагнула в зеркало.

– Куда это она? – спросил я из чистой любознательности.

– На рынок. Преображенский. В рыбные ряды. С норвежской семгой, – ответствовал отец Евлампий. В перерывах кашля, возникшего от случайной затяжки Прасковьиной пахитоской.

– Так, – как ни в чем ни бывало встрепенулся Семен Сергеевич, – о чем я говорил?

– Ни о чем, – ответил я, – не считая какой-то херни о связи нюхания кокаина с соборностью. Поэтому можете начинать сначала. По какой такой причине ты, безверный интеллигент, приперся в Божий Храм, протолкался в нем без пользы смысла всю службу, потом вторгся в частное церковное владение, неизвестно зачем вверг нас в бессмысленный диспут о греховности детского онанизма, был накормлен, напоен, намарафечен и в благодарность за это обвинил нас в отсутствии соборности. Ну не е... твою мать!..

Сергеич хотел что-то вякнуть, но я опустил ему на плечо свою тяжелую десницу в кольчужной рукавице и пригнул его к столу:

– Да знаешь ли ты, смерд, что я за это могу с тобой сделать?!

– Не знаю, – все-таки ухитрился вякнуть безверный интеллигент, задыхаясь от запаха пая с корицей, исходящего от бывшего сомовьего бока.

– Он не знает, Михаил Федорович, – довольно-таки безосновательно подтвердил отец Евлампий. Откуда он мог знать, что Семен Сергеевич не знает, что я могу с ним сделать за ложное обвинение в отсутствии соборности?

И я отпустил его. Откуда Семен Сергеевич мог знать, что я ним сделаю, если я сам об этом ничего не знаю? Просто наш человек, приступив к какой-либо деятельности, не всегда точно знает, с какой целью он к ней приступил, и жутко мучается во всех смыслах этого слова. Осенью сорок пятого года выкинули японцев с Южных Курил, а что с островами потом делать, не знали. И вот уже третье поколение русских людей мыкается там, и многие даже ни разу в жизни не видели трамвая. А отдать жалко. У меня был знакомый удав, который, будучи сытым, по непонятным соображениям заглотнул двухголового теленка. Когда я его спрашивал, на хера ты заглотнул двухголового теленка, он ничего ответить не мог. Только мычал на два голоса. Теленок застрял в районе головы, так как остальная часть удава была уже заполнена предыдущей пищей. Какой – не знаю. Он ее сожрал без меня. А выплюнуть теленка жалко. И в конце концов мир лишился и удава, и двухголового теленка. Еще один пример – этот последний абзац. С какой целью я его написал, не знаю. Потому что к концу творчества забыл, для чего его начинал. А вычеркнуть жалко. Вот же ж...

Так что я вытащил морду лица Семена Сергеевича из сомовьего пая с корицей, и он начал рассказ.

Глава двадцать первая

– Я московский интеллигент в пятом поколении. По слухам, мой прапрадед подрабатывал спичрайтером у Федора Михайловича. Расставлял знаки препинания в знаменитой пушкинской речи. А так служил у Каткова в должности больной совести. Когда хозяин чересчур забалтывался в своих охранительных тенденциях, прапрадед за рюмкой водки пенял ему за это. Чем приводил в страшное смущение. В этом страшном смущении тот начинал проявлять либерально-консервативные замашки в арендованной им газете «Московские ведомости», в результате чего его периодически клеймили позором то либеральные, то консервативные круги. В зависимости от направленности замашек. А между тем это было явным проявлением нарождающегося плюрализма, давшего в России мощные всходы....

Семен Сергеевич сделал паузу, во время которой мы освежили беседу глотком-другим виски. После третьего Семен Сергеевич осведомился у нас, о чем он говорил и где находится.

– Вы, Семен Сергеевич, – благостно отвечал отец Евлампий, – сидите за столом в доме...

– Понял где, – прервал его Семен Сергеевич, коего вполне удовлетворило местонахождение за столом. Где находился сам стол, его, по всей видимости, не интересовало. – А говорили о чем?

– О плюрализме.

– О! – воскликнул Семен Сергеевич. – Это когда вверху газетной полосы печатается прослушка из VIP-сауны, а внизу – реклама досуга с девчонками без комплексов. Это когда девчонки, – глаз у интеллигента в пятом поколении загорелся, – дела...

– Не надо! – сказали мы с отцом Евлампием.

– Прадед был помощником присяжного поверенного, ходатаем по гражданским делам.

– Адвокатом то есть, – пояснил я отцу Евлампию.

– А при советской власти не чурался и уголовщины. Дед – прокурором.

– Ни фига себе семейка! – воскликнул я.

Отцу Евлампию эта контрпреемственность тоже показалась забавной. Он даже собрался предположить, что произошло бы, если бы прадедушка с дедушкой встретились в одном процессе, но Сергей Семенович его опередил:

– Это произошло в 1962 году. На камвольном комбинате вскрыли хищение миткаля.

– Что такое «камвольный комбинат» и что такое «миткаль»? – спросили мы с отцом Евлампием.

– Камвольный комбинат – это комбинат, на котором производят миткаль. А миткаль – продукция, которую производят на камвольном комбинате. И судили главбуха комбината. Которым являлся мой отец, внук адвоката и сын прокурора.

– Ни фига себе! – воскликнули мы с отцом Евлампием. – Такого не может быть!

– Конечно, не может быть, – согласился Семен Сергеевич, – но есть. Точнее, было. Дело в том, что прокурор не знал, что он является сыном адвоката.

– Ни фига себе! – опять воскликнули мы с отцом Евлампием. (Не удивляйтесь, что мы все время с отцом Евлампийом восклицаем вдвоем. Просто, кроме нас, за столом, больше никого не было. Только Семен Сергеевич. А ему чего восклицать? Вот мы и восклицаем вдвоем.)

– Мало того, – продолжил Семен Сергеевич, – прокурор не знал, что, помимо сына адвоката, он еще и отец обвиняемого, и, конечно же, мой дед. Так как ко времени процесса я уже успел народиться. Но поскольку я в процессе не участвовал, то в хищениях миткаля с камвольного комбината участия не принимал по причине малолетства...

– Позвольте, Семен Сергеевич, вас прервать, – по возможности вежливо сказал отец Евлампий. – Каким образом ваш прадедушка-адвокат не знал, что является отцом вашего дедушки-прокурора, а ваш дедушка-прокурор не знал, что он отец обвиняемого, вашего отца – расхитителя миткаля главбуха камвольного комбината по производству миткаля.

– Да! – горячо поддержал я отца Евлампия в его исканиях.

Семен Сергеевич обхватил голову руками, так что губы непроизвольно оказались на уровне бокала с виски. И тут уж, никто не виноват, волейневолей пришлось ему виски выпить. Эта акция придала ему дополнительных сил, и он, отпустив голову, оглядел нас и в интонациях прибывшего жандарма в последней сцене комедии «Ревизор» произнес:

– Более того. Обвиняемый, мой отец, главбух, расхититель миткаля с камвольного комбината по производству миткаля, не знал, что он мой отец.

– Е... – не выдержал отец Евлампий и тут же наложил на себя епитимью в сумме двухсот молитв: «Господи Ииусе Христе, Отце небесный, помилуй мя».

Я оказался потверже. Все-таки я старый волк. Меня этим не сильно прошибешь. Но прошибешь. Поэтому я закусил губу, сглотнул кровь, взял Семена Сергеевича за глотку и очень спокойно попросил:

– С этого момента подробнее. Сука.

– Конечно, – выдрался из моей руки Семен Сергеевич. – Мама моя работала на камвольном комбинате по производству миткаля камвольщицей миткаля. И была стахановкой. То есть камволила миткаль на шестнадцати камвольных станках. Под «Песню о встречном» Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. И между восьмым и девятым станками встретила моего папу. То есть тогда еще не папу, а простого главбуха камвольного комбината по производству миткаля. А чего он делал между восьмым и девятым станками, доподлинно не известно. Может быть, уже готовился к хищению миткаля. А может, готовился к вредительству станков в рамках обострения классовой борьбы в стране победившего социализма. (СССР – страна победившего социализма, а Израиль – страна победившего иудаизма. Ну и кому лучше?) Никто не знает. Но маму он употребил в рамках внезапно вспыхнувшей страсти. У мамы страсти не было, но отсутствие последней заглушалось музыкой со словами «не спи, вставай, кудрявая». После употребления мамы страсть у папы внезапно стихла, и он пошел себе дальше расхищать миткаль. А я родился себе и родился. В те года операции по прерыванию беременности не были предусмотрены УК РСФСР для женщин стахановской направленности. Подозревалось, что у них тоже родится стахановец – по теории Трофима Денисовича Лысенко. При условии, что роды будут происходить между ткацких станков, способствующих воспроизводству производителей миткаля. И невозможно для державы лишиться стахановца.

Семен Сергеевич подкрепил себя глотком виски, призвав и нас с отцом Евлампием к такому же действию. Мы не могли отказать в этом человеку со столь сложной и необычной судьбой. Все-таки на Руси как-то больше принято рожать под копной свежесжатой ржи, в хлеву (нет, это в Иудее), в канаве, по пьяному делу и по Достоевскому. Но вот между восьмым и девятым станками... Это несомненное завоевание социализма и торжество советской научной мысли.

– И вот начинается процесс. В зал вводят моего отца под руководством адвоката, деда моего отца, а моего прадеда, который (дед-прадед) об этом ни сном ни духом. Как, впрочем, он ни сном ни духом не подозревает об отцовстве над прокурором, которого зачал неизвестно где и неизвестно от кого в ночь с Татьянина дня на следующий в царствование его величества императора Николая Александровича. Прокурор же не подозревает, что является единокровным сыном адвоката и единоутробным отцом обвиняемого, которого он зачал тоже в ночь с Татьянина дня на следующий в рамках адюльтера с неизвестной ему дамой в номерах г-жи Самсоновой, что на Каланчовке. В шестидесятых—семидесятых годах прошлого столетия там размещался Москонцерт.

– Мать твою, – встрепенулся я, – об эти года я там работал. Играл в артиста разговорного жанра. Бывают же такие совпадения.

– Бывают и не такие, – полусогласился со мной Семен Сергеевич. – Мой отец тоже употребил мою маму в ночь с Татьянина дня на следующий во время ночной смены. Очевидно, в нашей семье это фамильное. Заниматься ненормативным сексом в ночь с Татьянина дня на следующий. И тут получается страшная ситуация. В какое-то время непроизвольно прокурор, адвокат и обвиняемый оказываются на одной линии огня. Прямо перед глазами народного судьи. И у него возникает смутное подозрение, а о чем, он и не подозревает. В это время в зале суда появляется секретарь суда Ниночка Осмоловская, которая выходила тошнить через неделю после ночи с Татьянина дня на следующий с судьей. И она тут же падает в обморок. Потому что адвокат, прокурор и обвиняемый абсолютно на одно лицо. На лицо судьи. То есть меня. Тут-то и раскрывается в подробностях вся непростая история моей семьи. И страшная роль в ней Татьянина дня. Особенно следующей за ним ночи. То есть все мужчины в моем роду зачинаются в ночь с Татьянина дня на следующий, являются незаконнорожденными и ступают на стезю юриспруденции. Уже имеются в наличии судья, прокурор, адвокат и подсудимый. И ребенку, который родится у Ниночки Осмоловской, места в системе не остается. И чего делать, не знаю. Налейте, налейте скорее вина, рассказывать больше нет мочи...

Налили ему, конечно. Чать, не звери. И себе, ясное дело. И у меня что-то забрезжило...

– А о палаче вы не подумали?

Семен Сергеевич было возбудился, но потом опять сник:

– А мораторий на смертную казнь?..

– Ну, сегодня он есть, а завтра отменили... Как выборы губернатора...

Чувак опять возбудился и опять сник:

– Не, это не годится... Это что ж получится: мой сын-палач казнит моего отца-осужденного? Другими словами, шлепнет своего деда? Рыжий, рыжий, конопатый убил дедушку лопатой?.. Както не очень красиво.

– А почему вы решили, – осведомился отец Евлампий, – что ваш сын родится рыжим?

– Как почему? В меня.

– Если в вас, – дал мягкую отповедь отец Евлампий, – то он родится лысым.

Семен Сергеевич машинально провел рукой по голове. Он действительно был лысым.

– Но раньше-то я был рыжим! Поверьте мне на слово.

– Чем докажешь? – уцепился я в попытке както разрешить коллизию.

Мы с отцом Евлампием испытующе уставились на лысого.

Он заметно затосковал.

– Лысый, лысый, пойди попысай, – пошутил я.

Ох, не надо было этого делать! Семен Сергеевич на секунду отработал пантомиму «Статуя Командора». А потом сорвал с себя брюки.

– Действительно рыжий, – согласились мы с отцом Евлампием.

– То-то, – удовлетворенно сказал отец будущего палача. – И что прикажете мне делать?

– А может быть, пустить его по инженерной части? – предложил я.

– Или в еще кого? – расширил выбор отец Евлампий.

– Нельзя, – поник лысыми кудрями Семен Сергеевич, – нельзя рабочую династию юристов порушить. – И поник еще ниже. До дна тарелки изпод щей.

Рабочая династия – это он точно подметил. В моей семье то же самое. Мой сын, помимо бизнесменства, еще и писательствует. Вот и я пишу. А на бизнесменство у меня таланта нет как нет. Вот и получается, как в песне: «Сынок мой фонбарон е...т одних богатых, а я, как сукин сын, – кривых, косых, горбатых» (в фигуральном смысле этого слова. А так – вообще отошел от этого дела.)

От полной безнадеги мы с отцом Евлампием сделали по глотку. Семену Сергеевичу плеснули в тарелку из-под щей. Чтобы через кожу как-то впиталось. И задумались. В результате пошли в храм Великомученика Димитрия Солунского. Чтобы помолиться ему, чтобы подсказал выход. Молить святого, чтобы никогда внук не казнил своего деда, сын – отца, и так далее, и тому подобное. Пусть великомученик подскажет нам, как воплотить юридическое предназначение будущего сына Семена Сергеевича, какую найти ему профессию, чтобы не пришлось ему никого никогда казнить. И великомученик нашел выход.

Умудренные, мы вернулись в дом. За несуществующие волосы я извлек голову несчастного из тарелки из-под щей, а отец Евлампий сказал ему в закрытые очи:

– Не обязательно ваш сын должен стать палачом. Есть еще одна юридическая профессия, сын мой.

– Какая? – спросил во сне бывший рыжий. Судья по профессии.

Отец Евлампий выпрямился, прижал руку к сердцу и благоговейно произнес:

– Президент Российской Федерации.

Семен Сергеевич улыбнулся во сне и, не просыпаясь, вылетел в окно.

Глава двадцать вторая

Мы с отцом Евлампием молча сидели за столом, чрезвычайно довольные тем, как разрешили ситуацию. В тайной надежде, что через тридцать—сорок лет в России появится приличный президент. Юрист, между прочим.

– Так, – очнулся от сладостных предвкушений отец Евлампий, – Михаил Федорович, а какая у вас нужда была навестить меня, помимо соскучивания?

Я сосредоточился. Действительно, зачем я сюдое приперся? За каким таким?.. А потом вспомнил и грохнулся на колени:

– Благословите, батюшка, на подвиг. В центр Москвы собрался.

– Ох, Михаил Федорович, не можете вы жить спокойной жизнью. Тут у нас тишина, относительная, конечно, а там... – отец Евлампий задумался, – ...а там, может, уже и революция какая приключилась.

– Ну какая революция, отец Евлампий, мы бы уже знали...

– Откуда?..

– Да ведь радио, телевизор сообщат, если что?

– А вы давно радио, телевизор?..

– Ну как... да вот... давеча... как раз... накануне... точнее... надысь. А что у нас нонеча?..

– Нонеча у нас, Михаил Федорович, тридцатое января две тыщи десятого года.

– Угу... Тридцатое...

– Тридцатое.

– Января?

– Января.

– Точно?

– Точно. – Отец Евлампий посмотрел на часы. – Точнее, первое февраля. Однако засиделись мы с вами. Так что за два дня в центре Москвы все что угодно... Что с вами, Михаил Федорович? Очнитесь. Вот височки примите. Очень способствует.

По моему пищеводу ахнули вниз сто граммов вискаря, а отец Евлампий охаживал меня по щекам. И я пришел в себя. Где, как выяснилось, отсутствовал некоторое время.

– Ну, слава богу, – утер пот со лба отец Евлампий, – оклемались. И часто, голубчик, вас кондрафей навещает?

Я задумался. Последний раз я вырубался в 1963 году, в Южно-Сахалинске, на корейском рынке. Когда пытался вступиться за брата своего меньшего, приготовленного для продажи на мясо. Хозяин, очевидно, не держал его за своего родственника, поэтому офигачил меня велосипедом. Точнее, втулкой переднего колеса по задней части головы. Тут-то я и вырубился в последний до нонешнего дня раз. Потом мы с этим корейцем задружились на предмет мировой. После которой он затушил сигарету «Прима» о лоб милиционера, который пытался вмешаться в ход мировой, происходившей в песочнице около кинотеатра «Комсомолец». Офигачившего меня звали Ким Ги Бон. Основная-то работа у него была саксофонистом японо-корейского джаза. А сама эта безумная идея японо-корейского джаза зародилась в не менее безумной голове обкомовского секретаря товарища Смуракина. Чтобы, значит, отвлечь эту категорию населения от производства опийного мака с последующим его употреблением. В которое втягивалось и белое население острова. Потребляя тем самым начатки восточной культуры и философии. Но эта самая культура не шибко сочеталась с образом жизни белого человека. Потому что ну как можно медитировать в условиях качки рыбного сейнера на юге острова или добычи нефти – на севере. Ни просветления, ни рыбы, ни нефти. Но японо-корейский джаз на острове пошел плохо еще и по другим причинам. Одна из них – неумение японо-корейцев играть на джазовых инструментах. Так кто ж их на острове научит этому? Приезжие русские слушали джаз с оккупированного американцами острова Окинава по радио в исполнении американских музыкантов. А местное население нивхской национальности японо-корейский джаз не уважало из-за неуважительного отношения к нивхам самих японо-корейцев. Так что тут ты – мне, я – тебе. К тому же, по странному совпадению, во время игры японо-корейских музыкантов рыба лососевых пород валила от нивхов все к тем же японо-корейцам, также занимающимся ловлей лососевых, но уже за пределами рыболовной зоны Сахалина. Так что нивхов я могу понять.

Последний раз японо-корейский джаз лабал жмура, которым оказался последний на острове айн. (И айнов пришлось вычеркнуть из Красной книги.) Ну, ему было все равно, кто лабает у него на похоронах. Он был глухой с детства.

В общем, саксофонист Ким Ги Бон торговлишкой нетрадиционными продуктами питания зарабатывал себе на пропитание. (Тут я обнаружил некоторое несоответствие со здравым смыслом. Проще было бы этими продуктами питания питаться непосредственно, а не продавать, чтобы потом у кого-то купить то же самое. Но не будем лезть в логику корейца-джазмена. Толерантность, она толерантность и есть.)

Все это Ким Ги Бон мне разъяснил, когда я пришел в себя после удара велосипедом, точнее, втулкой переднего колеса по задней части головы, и мы с ним выпивали вьетнамскую водку по прозвищу «Хо Ши Мин», которую выменяли на нетрадицинной предмет питания, который впарили слепому нищему под идеей поводыря.

А милиционера звали Чен Ги Бон. И был он тоже корейцем. И братом Ким Ги Бона. И также работал в японо-корейском джазе. Но тромбонистом. А милиционером подрабатывал себе на жизнь. Вот ведь какая странность судьбы: саксофонисты для поддержания жизни торгуют собачатиной, а тромбонистов из этих же соображений волочет в милиционеры... Психика!..

И стал Чен Ги Бон доставать своего братишку позором семьи из-за распития водки «Хо Ши Мин» в песочнице у кинотеатра «Комсомолец». И Ким Ги Бон затушил сигарету «Прима» о его поганый мусорской лоб. Видит бог, я бы тоже так поступил, если бы у меня был брат-тромбонист.

Ким Ги Бона повязали, судили и дали два года по хулиганке. Это еще повезло! В наше время схлопотал бы за преступление на почве национальной вражды между саксофонистами и тромбонистами. И что интересно. В царское время преступников отправляли на Сахалин, а в наше время его отправили с Сахалина. На материк! Он стал первым японо-корейским музыкантом, который увидел материк. С материка Ким Ги Бон прислал мне письмо с описанием своего быта. Он научился играть на баяне, и по утрам будил зону исполнением Гимна Советского Союза. Ну не на саксофоне же его херачить! В общем, жить было можно. Только в конце письма стоял очень трогательный постскриптум: «Если бы ты знал, Мишаня, как мне здесь тебя не хватает».

А Чен Ги Бон стал играть еще и на саксофоне и получать полторы ставки. Ставку за неумение играть на тромбоне и половину – за неумение играть на саксофоне. Потому что в советское время за совместительство платили только половину. Ну не суки!..

Так что кондрафей ко мне приходил последний раз несколько десятков лет назад. И то потому, что меня офигачили велосипедом. Но отец Евлампий датой 1 февраля 2010 года засквозил меня убедительнее велосипеда. Потому что из дома в центр Москвы я вышел 15 сентября 2009 года. И за четыре с половиной месяца путешествия отошел на три троллейбусные остановки и двести метров пешкодралом. Это что ж?.. Это когда же?..

Переживая случившееся, мы с отцом Евлампием молча сидели у него в доме. Темнело. Спускались сумерки. Лежащее на крышах домов небо было покрыто темными тучами. Одинокая луна цеплялась за крест на куполе храма Великомученика Димитрия Солунского.

Потом мы решительно встали в мизансцену «Возвращение блудного сына». Потому что она, на мой взгляд, ничем не отличается от мизансцены «Уход блудного сына», который ни одна художественная сволочь не удосужилась нарисовать.

Окрести, папаня Евлампий, маленьким кресточком, помогают нам великие «Кресты»...

И я встал. И я затянул кушак на портах. И я запахнул подаренный отцом Евлампием заячий тулупчик и собрался шагнуть в ночную темь. Чтобы отправиться в центр Москвы. На Петровский бульвар. Дом № 17. Квартира № 8. Там еще на бульваре девочка... На скамейке против Крапивинского...

И только я собрался шагнуть, как...

Глава двадцать третья

...Дверь открылась, и в дом в сопровождении февральской вьюги вошел крепкий рафинированный джентльмен в норковой шубе до пола и с лысиной на голове. Как у режиссера Бондарчука. Но не у того, который сам был режиссером, а у того, который по наследству. А на лице джентльмена была морда криминальных оттенков. Такое вот среднестатистическое хлебало из среднерусских боевиков. Типичный элдэпээровец. Он и оказался элдэпээровцем, но не тем, о котором вы подумали. Который депутат. Нет, это был другой элдэпээровец. Конечно, тот тоже имел хлебало среднерусского боевика. Но наш был не он. У нашего оно не так откровенно настаивало на кирпиче. А может быть, он и не был элдэпээровцем. Просто мне так показалось. Я, как увижу что-то предосудительное, сразу почему-то о ЛДПР думаю. По-моему, я пристрастен. Нет у меня к ней толерантности. Как и к КПРФ. И к «Справедливой России». И к «Правому делу». И к «Яблоку». Я, честно говоря, вообще партии недолюбливаю. У меня на них идиосинкразия. И анафилактический шок. Не очень знаю, что это такое, но звучит жутко устрашающе. Я, как услышу: «Если в партию сгрудились малые...», так сразу и представляю себе кодлу малых, сгрудившихся грудьми в тесном пространстве. Они пыхтят, потеют, дышат друг в друга запахами последней еды и вирусами гриппа всевозможных штаммов. От птичьего до свиного. Так что уж лучше мы сами по себе. Так до конца своих дней останусь членом партии беспартийных.

Так вот, элдэпээровец оглядел нас с отцом Евлампием. Точнее говоря, он оглядел отца Евлампия. Меня чего оглядывать? Еврей, он и есть еврей. Божий храм, а также и дом при нем в вечерний час посещают не в поисках еврея, а в поисках священника. И из нас двоих отец Евлампий больше подходил на эту роль из-за офигенной бороды, из-под которой выглядывал крест. А у меня бороды не было. Стало быть, и выглядывать из-под нее было нечему. Нет, у меня крест был. Но нательный. А нательный крест потому и называется нательным, что носят его на теле. А не на жабо или силиконе, как в шоу-бизнесе.

Ну да ладно. Элдэпээровец осмотрел отца Евлампия и спросил:

– Отец, это ты, что ли, батюшка?

– Я, сын мой, – степенно ответил отец Евлампий. – Какая нужда занесла тебя в мой храм? Помирает ли кто у тебя? Покаяться желаешь? Или помолиться за тебя требуется?

– По ночному тарифу, – вставил я.

– Он шутит, – сказал отец Евлампий элдэпээровцу про меня.

– А чего тут шутить? – усмехнулся тот. – И по ночному тарифу оплатим, и НДС, и налог с оборота. А акцизы на алкоголь и табак само собой. Ну и на благотворительность подкинем.

– Так чем помочь могу? – вторично спросил отец Евлампий. – Соборование, отпевание, покаяние, панихида?

– Сначала крещение.

– Кого крещение? – осведомился отец Евлампий абсолютно спокойно. А чего волноваться? Ну, кто-то хочет креститься в февральской ночи. Чего тут особенного? Если по ночному тарифу, с НДС, налогом с оборота и акцизами на алкоголь и табак само собой.

– Меня – крещение.

– Хорошо, – проявил христианское смирение отец Евлампий. – А крестных родителей вы с собой не привели?

Элдэпээровец высунулся в ночь.

– Хасан! – кликнул он.

В дверях возник двойник Рамзана Кадырова с пулеметом на плече.

– О! – радостно воскликнул я. – Точно из такого стрелял Сухоруков в фильме «Брат-2».

– Из этого он и стрелял, – уточнил элдэпээровец. – Я его потом купил. Полбюджета фильма отбили.

– Это, что ли, будет ваш крестный отец? – не вылезая из смирения, оглядел отец Евлампий двойника.

– Он, – ответил элдэпээровец.

– А он крещеный? – зачем-то спросил я.

Двойник снял с плеча пулемет и дал очередь поверх моей головы. Я невольно пригнулся. А элдэпээровец пригнул ствол пулемета к полу и заметил мне укоризненно:

– А ведь мог бы и не поверх. Обрезанный.

– Видишь ли, сын мой, – убежденно сказал я, зная, что обращение «сын мой» придает любой хрени сакральное значение, – в каноне Русской православной церкви не предусмотрен при крещении крестный отец, исповедующий ислам.

Элдэпээровец такой подставы не ожидал.

– И чего ж теперь делать? – растерянно глянул он на отца Евлампия.

Отец Евлампий молчал. А чего говорить, когда такие башли уплыли. Ночной тариф, НДС и прочее. Из-за какой-то мелочи.

– Есть выход, – сказал я.

Элдэпээровец и отец Евлампий с надеждой посмотрели на меня.

– Сначала окрестим его, – и я ткнул пальцем в Хасана. Из-за спины элдэпээровца. Не будет же Хасан стрелять по хозяину.

Хасан и не стал стрелять по хозяину. Он стал стрелять по мне. Видимо, обозначая нежелание быть крестным сыном неведомого еврея. Но и я был не лыком шит.

Почему шитье лыком умаляет достоинство человека и гражданина, я понять не могу. Вот лапти, к примеру. Чистой воды лыко. А вся нация в них целую историю оттопала. И какую! Татищев, Ключевский, Карамзин, Соловьев – история! И у каждого – своя. Ни на кого не похожая. Полное раздолье для фальсификатора.

Но не в этом дело. А в том, что и я, как уже было сказано, был не лыком шит. Я сдернул с себя джинсы. Хасан сдернул с себя джинсы.

– Близнецы! – воскликнули мы хором. И обнялись. И поцеловались. И сплясали зикр. Но креститься Хасан все же отказался. Ну не хотел он креститься у русского священника при еврее-крестном. Хоть и идентично обрезанном.

Тогда я пустил в ход логику с небольшими включениями неотомизма. Когда хитро построенными умозаключениями запросто можно доказать, что солнце восходит на западе, а заходит на востоке. Исходя из того, с какой стороны на него смотреть. Если с востока, то тогда на востоке. А если с запада, то тогда, исходя из единства и борьбы противоположностей востока и запада и вследствие необходимости соблюдения второго закона термодинамики в транскрипции Гермеса Трисмегиста, то тут уж и говорить нечего. Каждому идиоту ясно, что солнце восходит на западе.

– Так вот, милейший Хасан, я прекрасно понимаю твое нежелание принять святое крещение. Но будем рассуждать здраво. Согласно учению шейха Фарида Алибейды иль Ислами о возможности крещения для правоверного мусульманина, крещение возможно! И является действительным только в том случае, если осуществляется правоверным мусульманином. А как ты сам понимаешь, таковых среди присутствующих нет. А есть, наоборот, один христианин, один иудей, один нехристь и один правоверный. Это ты. Но постольку-поскольку сам себя ты окрестить не можешь, то крестить тебя могут только оставшиеся трое. Но! Нехристь – это полный абсурд. Иудей – уж совсем ну меня на х... Чать, не Иоанн-Креститель. Остается только христианин. Который имеет полномочия для святого крещения. И он-то тебя и окрестит. Но! Этот обряд для тебя как правоверного является недействительным. Ибо осуществлен неверным. И его завсегда можно отменить, договорившись с Аллахом. Он же, в конце концов, свой человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Так говорил шейх Фарид Алибейды иль Ислами, который до этого был раввином в Крыжопольской синагоге, а после тотального отъезда подведомственных ему евреев в Израиль, НьюЙорк, Берлин, Йоханнесбург и другие точки исторической родины окрестился и был рукоположен в автономной церкви Святого Игнатия Крыжопольского. После непонятной пропажи из храма чудотворной иконы вышеупомянутого Игнатия Крыжопольского слинял на первую чеченскую, с которой вернулся в Крыжополь в конце девяносто шестого года уже шейхом Фаридом Алибейды иль Ислами. В отдельных атеистических кругах Крыжополя похаживали слухи, что святой Игнатий Крыжопольский тоже вернулся с чеченской некоторым образом обрезанным. Но не в этом дело.

В чем дело, мне объяснить не дали. А дали в морду. Лично элдэпээровец дали. А еще через некоторое время я обнаружил себя в крестильной. Из купели торчала густая шерсть Хасана. Я читал Символ Веры. Для тех, кто не знает, это те штуки, в которые веруем мы, христиане. А то многие абсолютно мимо кассы. Я знавал одного шибко верующего, условно говоря, мэра города Москвы, который не ходил в церковь по причине того, что в ней пьют вино. А сказать ему, что это вовсе не вино, а кровь Христова, было некому. Да он бы и не поверил. Как же не вино, когда вот оно. Чистой воды кагор. Только в неприлично малых дозах. За такими дозами не фига бить ноги. А так, конечно же, как без Бога? Как бы без Бога у него оказалось то, что у него оказалось, а у других не оказалось? Не веруют, вот и без ничего. Кроме городской надбавки к пенсии.

Короче говоря, окрестили Хасана, а потом в купель запихнули элдэпээровца. Сунули Хасану в руки Символ Веры, а чувак прочесть его не может. И не потому, что русского языка не знает (а он его действительно не знает), и не потому, что чеченец, а потому, что – йеменский араб. Прибывший в Россию для оказания помощи братскому чеченскому народу. Во второй чеченской войне. Но к войне он припоздал. Потому что по пути в Дагестане повстречал своего кореша, с которым вместе учился в Лумумбе на медицинском факультете. По специальности «партизанская война в горной местности». И пока он с ним разбирался на почве религиозной неприязни (Хасан был салафитом, а дагестанец – ваххабитом, к тому же с привкусом суфизма, а это, согласитесь, ни в какие ворота не лезет, да будет земля ему пухом), на войну он не успел. Но навыки партизанской войны в горной местности пришлись ко двору элдэпэровцу, который решал на чеченской войне ЗАДАЧИ. А какие – это не наше с вами собачье дело. После войны он привез Хасана в Москву. Тот прошел курсы повышения квалификации, где овладел навыками партизанской войны на равнинной местности и в городских условиях. Вот он и не знает русского языка, который ему был не нужен ни при обучении, ни при производственной деятельности. Ну на хрена русский язык в нонешних партизанских войнах? Хоть в горной местности, хоть на равнинной местности, хоть в городских условиях.

Так что Символ Веры он прочесть не мог. А какое уже тут крещение без Символа Веры! Бог – он хоть и не фанатик, но какие-то правила приличия соблюдать надо... Поэтому Символ Веры пришлось читать мне. Но тут возникла маленькая проблемка. И не то чтобы проблемка, а некоторое недоразумение. На хрена крестили Хасана, коль скоро де-факто и де-юре крестным отцом элдэпээровца являлся я.

Значит, Хасана крестили в обратном направлении, крикнув хором «Ла илляха иль Аллах, уа Мухаммад расулюл ла», что в переводе на русский означает... Да кого колышет, что это означает.

Потом уже крестили элдэпээровца со мной в качестве крестного отца.

А крестили его по случаю – для выборов в Думу от фракции КПРФ. А то с недавних времен некрещеных в ней сторонились.

А разговоров было!..

Глава двадцать четвертая

Над Соколиной Горой неторопливо бугрился рассвет. Солнце, скрытое за пеленой иссиня-красных туч, ярко шарашило в глаза. На отцветающие вишни падал густой снег. Свою утреннюю песнь пели летучие мыши, самозабвенно закрыв слепые глаза. Благодаря чему не могли видеть, как их склевывают вылетевшие на ночную охоту чернобурые лисы. Короче, был день осенний, и листья с грустью опадали.

Элдэпээровцу по его просьбе при крещении дали имя Истанбул-Константинополь вместо родного Манчестер-Ливерпуль, запечатленного в ксиве под названием «Справка об освобождении». Почему он был Манчестером-Ливерпулем и чем Истанбул-Константинополь лучше первых обоих, я не спрашивал. Меняют же отдельные люди шило на мыло, и это их законное privacy. Истанбул-Константинополь сидел на краю купели со свежеобретенным крестом на груди, который сняли с купола храма Великомученика Димитрия Солунского. Храму, вместо снятого, уже везли самолетом «Супер-Джет 666» крест, реквизированный с могилы неизвестного крестоносца, что у кибуца Гаарец. Этот мудила пытался отвоевать Гроб Господень в 1982 году. Что не понравилось представителям сразу трех великих религий. А кто из них его конкретно замочил, осталось неведомо. Ни ему самому, что, впрочем, для него не так уж важно, ни Шломе Барацу, следаку из ИНСТИТУТА. Дело выглядело крайне необычным. Шея крестоносца была аккуратно перерезана от уха до уха. Которые, впрочем, тоже отрезали. Как определила экспертиза, все порезы сделаны одной и той же рукой. Шломо при помощи стукачей из всех великих религий выделил три подозреваемые руки, принадлежавшие французу Мишелю Леграну, иудею Гершвину и турку Таркану. Все трое были арестованы и после кратких, но интенсивных допросов признались в убийстве крестоносца. После чего в открытом судебном заседании с участием присяжных один из них был признан виновным, а двое остальных – невиновными. Но вот кто именно был признан виновным, а кто – невиновными, суд не определил. И всех троих вынуждены были отпустить. Там вам не тут.

Крестоносца похоронили и водрузили на могиле крест. Крест из золота девяносто девятой пробы просто просился, чтобы его спи...дили. Так как сам был спи...жен с храма Святого Витольда, что в местечке Нижние Бодунцы под Краковом, во время гуситских войн. А поставлили его на могиле крестоносца потому, что иначе девать его было некуда. Потому что следствие за шестьсот двадцать четыре года следствия смогло лишь определить, что он принадлежал храму Святого Витольда, что в местечке Нижние Бодунцы под Краковом, и неведомыми путями оказался в полицейском участке кибуца Гаарец. Вернуть крест по назначению оказалось невозможно, так как вышеупомянутый храм Святого Витольда был спален во время одной из двухсот восьмидесяти четырех войн, прокатившихся за эти годы над Европой. На него стали претендовать сто двадцать шесть костелов Краковского воеводства, которым римским конклавом в кресте было отказано. Потому что не хера. И крест остался в полицейском участке кибуца Гаарец поджидать подходящего покойника. Коим и оказался неизвестный крестоносец.

Так вот, Истанбул-Константинополь в благодарность за крещение и умыкнул крест-долгожитель для храма Великомученика Димитрия Солунского взамен креста, висевшего у него на груди.

И вот он сидел на краю купели с бокалом из богемского хрусталя, наполненным виски. (Между прочим, это было все то же виски, которое я принес отцу Евлампию. Как-то странновато. Пьем-пьем, и... Амаякакопяновщина?.. Неразменный пятак?..)

– Значит, мужики, – начал Истанбул-Константинополь, – конечно, оно так и есть. Чего там зазря говорить. Сорок лет малой ходил обезбоженный. А тут. С нехристями в храм ночью. А потому что! Где же силы взять? С детских лет. Сначала шниферствовал, потом майданил, потом медвежатил, потом рейдерил, потом крышевал, потом оффшорил по части нефти. Потом форбсил в восьмом десятке. А потом народ меня удостоил. По списку. Проходным номером. Поменял, так сказать, доверие народа на половину «Форбса». Поручили бороться с коррупцией. И тут крыша поехала. Не та крыша, которая я. А та крыша, которая у меня. Не моя, а на голове. Такая хрень. Это, значит, я с собой борюсь. Это ж полный пи... ка... ша... ...здец, ...пец, ...ндец! Чё делать?

И тут мой батя... Не тот батя, что батя. У меня такого отродясь не было. Законного. Маманька меня на зоне выплюнула. И предполагаемых бать у меня было четверо. Один батя меня воспитывал по шниферскому делу, другой – по майданному, третий – по медвежатническому профилю. А четвертый, Абрамий Мордехаич Дебет, – по рейдерскому делу. Мастер! Его в Совет Федерации блатовали. Но он ни в какую! Порядочный, б...дь, до невозможности. Старых понятий. Так он мне говорит: «Иди-ка ты, Манчестер-Ливерпуль, в храм Великомученика Димитрия Солунского и прими святое крещение от отца Евлампия, исповедуйся в своем страшном грехе. А там как Господь тебе укажет. Твои путя». Так что, батюшка отец Евлампий, давай, значит, это, по самогоночке. А потом, значит, какие путя, такие и путя...

И Истанбул-Константинополь с отцом Евлампием скрылись в храме. А мы с Хасаном вышли из крестильни и вместе с охраной на трех джипах стали ждать. Какие-такие путя Господь предназначит новообращенному. Какую епитимью наложит за страшный грех. По списку. За доверие. Сам с собой...

Рассвет потихоньку сменился ночью. Сова неясыть, запутавшись в течении времени, легла спать в дупле постоянно блядующего скворца. Несожранные летучие мыши остались несожранными до следующих заметок фенолога. На снегу залегли яблоки из «Сказки сказок» Юрика Норштейна. Ох, что же мне с ними делать? С яблоками на снегу? В то время как этот рыжий Норштейн, раздетый до трусов, размахивая направо-налево животом, кувыркался в проруби. Изображая из себя то ли моржа, то ли немецкого пса-рыцаря. Убейте меня, режьте меня, не давайте утром пива, но никто! никогда! не заставит меня поверить, что еврей может получать удовольствие от кувыркания в проруби. Хотя чего разумного можно ждать от еврея, ставшего великим русским режиссером. (Надо бы покопаться в биографиях Пастернака и Бродского насчет проруби. Кто их знает...)

Наконец участники исповеди вышли из церкви. Истанбул-Константинополь поцеловал руку отцу Евлампию, вынул из моей руки полную бутылку виски, раскрутил ее, вылил в себя и заплетающимся языком сказал:

– Начальник, я готов. – И вытянул вперед обе руки.

Из головного джипа охраны вылезли спецназовцы во главе с полковником Котом и, конечно же, сержантом Пантюхиным. Куда ж они из моего повествования денутся?

– Как теперь вас прикажете величать, господин Манчестер Ливерпулевич? – осведомился ветеран русских разведок, контрразведок и служб внешних разведок.

Истанбул-Константинополь обнял Кота не скованными до поры руками и врыднул ему в ухо:

– Не господин я с нонешнего времени, а тварь дрожащая и права не имею, – и в заснувшем состоянии повис на шее полковника. А чтобы он с шеи не свалился, сержант Пантюхин ручонки ему позади полковничьей шеи и сковал. Спецназовцы поглядывали по окрестностям, а Хасан с отвращением угнездился на звоннице и поводил стволом пулемета в сторону проспекта Буденного. В направлении ДК «Чайка». И не зря поводил. Из дверей ДК выскочила молодая телка в состоянии малой одетости, а за ней выскочили три полураздетых козла с намерениями. Видно, в самом ДК с намерениями что-то не сложилось. А может, сложилось не полностью. Потому что трое других вышедших козлов были одеты и не посягали. Мы с Котом помазали: догонят малоодетые козлы телку (моя маза) или не догонят (маза Кота). Спецназовцы стали дубинками херачить по щитам и орать: «Оле, оле, оле!» Короче говоря, мазу я слил. Со звонницы плесканула пулеметная очередь, сопровождаемая воплями Хасана «Аллах акбар, билядь такой!» И козлы, как малоодетые, так и полностью упакованные, упали у ног вороного коня и закрыли свои карие очи. Потому что оказались убитыми. Ну, одетых мне не шибко жалко. Они, так сказать, уже. А вот малоодетых... Вот так вот... На взлете... Эх, не знаешь, где положишь и где встанет.

Честно говоря, не только я не ожидал ярко выраженной агрессии питомца Лумумбы, но и спецназовцы. И сержант Пантюхин. Спецназовцы неназойливо повели автоматами в сторону звонницы, а сержант Пантюхин швырнул туда же табельный пистоль Макарова. Патроны он загнал по рыночной цене Хасану. Его младший сынишка в Северном Йемене очень любил играть русскими патронами. Хасан в детстве, до Лумумбы, тоже любил играть русскими патронами, купленными по рыночной цене отцом у русского прапорщика в бытность отца душманом (по-американски – моджахедом) в Афганистане.

И надо же было такому случиться, что табельный пистоль Макарова попал Хасану в глаз. Первый раз Пантюхин куда-то попал пистолем! Хасан пытается глаз протереть. Отпущенный пулемет клонится в сторону храма с целью упасть вниз в гордом одиночестве. Но Хасан второй, не протирающей глаз рукой перехватывает его, и они летят вниз, сплетясь, как пара змей, обнявшись крепче двух друзей. Спецназовские автоматы, надрессированные на движение, самопроизвольно открывают автоматный (а какой же еще, если из автоматов) огонь по сладкой парочке. И получается удивительная картинка. Я такую последний раз видел на Пушкинской площади весной 1955 года, когда на ней открыли фонтан. Какая-то мелкая пацанка кинула в воду мячик, и этот мячик запрыгал на верхушке фонтана. И прыгал до осени, пока фонтан не закрыли ввиду замерзания. Мелкая пацанка ждала мячик, но он, упав, ее не узнал. И навсегда разбил ее сердце. Все мужчины – сволочи. Так вот, автоматные очереди, надрессированные на движущуюся цель, скрестились на обнимающегося с пулеметом Хасана. Подъемная сила автоматных очередей уравновесила скорость падения дуэта. Вот он и телепался в воздухе, слегка подергиваясь. Я это называю «эффектом разбившегося сердца». (Надо бы предложить этот аттракцион ЦПКиО имени Горького.)

Но весельба закончилась вместе с патронами у спецназовцев. Хасан на пару с пулеметом упали на землю.

Через несколько минут сержант Пантюхин обнаружил в кармане Хасана проданные патроны от табельного пистоля Макарова, но вот сам пистоль скрывался где-то в районе звонницы. В надежде, что пистоль найдет какой-нибудь способ заявить о своем конкретном местонахождении, мы стали орать, глядя в предполагаемый район сосредоточения табельного пистоля сержанта Пантюхина.

А прибежавшая малоодетая телка стала так выражать свою благодарность за освобождение от излишних гендерных партнеров, что потрясла храм. И тот затрясся. Раздался звон колоколов. И с этим звоном со звонницы свалился табельный пистоль сержанта Пантюхина. А вместе с ним свалились спящие в обнимку Прасковья Филипповна с фельдфебелем Третьего драгунского полка Его Императорского Величества в отставке Степаном Ерофеичем Стукаловым.

И это, джентльмены, доложу я вам, чистый Гоголь в постановке Малого театра, когда во время бенефиса народного артиста СССР Южина-Гешкенбейна, посвященного его семидесятипятилетнему пребыванию на сцене, он вышел к зрителям в своей коронной роли и произнес:

– Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе.

И все изображают детскую игру «Замри!».

Одно осталось непонятым мной: как этих спящих красавца и красавицу не засек на звоннице недокрещенный северный йеменец Хасан?

Глава двадцать пятая

Отец Евлампий до поры с христианским смирением наблюдал за легким погромом в районе храма: принял как должное отстрел загонщиков полуголой телки, печальную гибель восточного человека Хасана от братских автоматных очередей доблестного спецназа, незапланированную сейсмослужбами тряску церкви, но блуда на звоннице вынести не мог. Он вошел в гневное состояние, выражаясь на арамейском, древнегреческом, финикийском, галльском, иврите и еще десятке языков, бродивших среди народов Малой Азии в начале первого века нашей эры. Второй раз за две тысячи лет Святой Дух сошел на землю. Вот тебе, бабушка, и вторая Троица. Очевидно, этот же Дух сошел и на Истанбул-Константинополя, потому что он тут же перевел гневные многоязычные выплески отца Евлампия на русский язык. И тут выяснилось, что напрасно русские люди гордятся единоличным владением матерными выражениями. Судя по переводу Истанбул-Константинополя, древние арамейцы, греки, евреи и прочие филистимляне очень даже и очень, а некоторые выражения оказались вовсе недоступными переводу на русский язык. Очень уж покраснел Истанбул-Константинополь.

Тем не менее суть гневной речи отца Евлампия, если отшелушить ее от литературных излишеств, была ясна, как ясен пень. На блудивших была наложена страшная епитимья! Для них до времени наступил Великий пост. Но не весь! Частично! Зато какая это была часть! Им разрешалась всякая пища в любых количествах. Плюс обязательный плюс в качестве пищевых добавок – чудодейственного корня «Тонкгат Али Плюс», виагры – сорок миллиграммов, черного перца, зеленого лука, вазапростана – двести миллиграммов подкожно в основание члена. Это для отставного фельдфебеля. А для Прасковьи Филипповны – легендарное в мои школьные времена лекарство мамин. Справедливости ради надо сказать, что никто из моих школьных друзей этого мамина в глаза не видел, хотя в мечтах не раз подсыпал его в стаканчик фруктового мороженого за семь копеек соратницам по играм в «чижа», «двенадцать палочек» или легендарный «штандер». С тем чтобы, когда он ее поймает, то... Что «то», было не совсем ясно, но ясно, что покруче фильма «Котовский». Просить мамин в аптеках казалось верхом неприличия. Это было еще непотребнее, чем просить презерватив. Если быть честным до конца, презерватив я впервые сначала увидел, а потом узнал, что это такое. Как-то на заре десятилетия я вышел на лестничную площадку черного хода, чтобы втихаря курнуть ошнарик «беломорины», спрятанный за стояком водопровода от дяди Левы с пятого этажа. Цельные папиросы он реквизировал, не стесняясь грабить малолетку, а вот ошнариками брезговал. Поэтому во избежание я каждую папиросину слегка надкуривал, придавая ей вид б/у. Так вот, я вышел втихаря покурить и не успел затянуться, как с пятого этажа к моим ногам грохнулся полупрозрачный предмет. Я поперхнулся и закашлялся. На кашель с пятого этажа свесился хлебальник дяди Левы. Увидев мое изумление и попытку идентифицировать предмет, он усмехнулся и пропел:

Наполняясь, звякнули бокалы.

На подушку капли уронив,

Сброшенный мужской рукой усталой,

Шлепнулся на пол презерватив.

А муж твой в далеком море

Ждет от тебя привета,

В далеком суровом дозоре

Шепчет он: «Где ты, с кем ты?..»

Так, о чем я говорил?.. А, епитимья... Вот такой вот Великий пост в отношении питания наложил на блудящих отец Евлампий. Но! При этом он сильно ограничил их в соитии. На сто процентов! На сорок дней! Изверг! Вот почему я всегда относился к институту монашества с некоторым неодобрением. Несчастные пали на колени с мольбой о прощении и криками «Не погуби!». Но отец Евлампий даже не посмотрел на них. А мы, все окружающие, были в шоке, как певец-стилист Сергей Зверев. Истанбул-Константинополь, по-моему, даже усомнился в благости принятого православия. Во всяком случае, НДС за крещение платить отказался. Старый ветеран спецслужб полковник Кот сильно пригорюнился, вспоминая, как в Первую мировую войну, в 1915 году, майор Максимилиан Ронге, руководивший разведотделом разведывательного бюро австро-венгерского генштаба, пытал его cinemа с обнаженной Матой Хари, танцующей краковяк. С целью выведать, в чем же, donner wetter, заключается военная тайна. Именно в этом я вижу корни ужасающей жестокости гестаповцев в следующей по порядку войне. А сама пытка послужила толчком к созданию картины «Допрос коммунистов» Иогансона, повести Аркадия Гайдара «Военная тайна» и либерализации цен его внука.

Короче, присутствующие ужаснулись. Даже сержант Пантюхин ужаснулся. А уж он-то в камере предварительного содержания ого-го!.. Но и он... Обо мне уж и говорить нечего. Сорок дней!.. Ужас!.. Лет сорок назад я и суток не мог продержаться. А сейчас... Пожалуй, сорок дней – это не так и много. Вон Христос тридцать три года – и ничего... Только не смеялся никогда. А может, причин для смеха не было. Римское владычество... Ирод всех ровесников поистребил... да и публичное распятие ничем не напоминает «Comedy club». Но я все-таки попросил отца Евлампия о помиловании несчастных. Он хотел было простить, но... Тут на него опять сошел Святой Дух. А Истанбул-Константинополь перевел:

– ... (коитус на среднерусском наречии) на звоннице храма Великомученика Димитрия Солунского... это уж... Конечно, он понимает. Что, возможно, со стороны Прасковьи Филипповны это была месть за отлучение от церкви ее прежнего дроли Льва Николаевича Толстого, но фельдфебель, воспитанный в духе формулы «Православие, самодержавие, народность», мог бы на звоннице храма подержать свой... (мужской вторичный половой признак на среднерусском наречии) в штанах. Или... (очень мощная беспутная женщина, тяготеющая к частому беспричинному коитусу) эдакая, уж если ему в штанах не можется, позвонить им в колокола...

Тут он остановился, посмотрел на развратника... Как не было развратника... Как не было фельдфебеля. Через минуту над Соколиной Горой пронесся чистейший «бом-бом-бом» большого колокола.

– Двадцать дней, – произнес отец Евлампий.

Вступил второй большой колокол.

Бом-бом! Трям!

Бом-бом! Трям!

– Ну и х...й у тебя, фельдфебель... – прошептал я в благоговении.

Неисчерпаема творческая мощь русского х...я... А если учесть количество дееспособных х...ев в России и русскоязычного населения по всему миру, то китайцам с их чибрышками вместо полноценного х...я о завоевании Сибири и думать не х...я. (Извините за перебор обсцентной лексики, но из песни слова не выкинешь. А русский х...й – это песня.)

Отец Евлампий и окружающая его действительность упали на колени. В том же благоговении. И тут на слабую долю вступил главный средний колокол. У него крайне интересная история. Я ее очень хорошо знаю, а вот откуда знаю – знать не знаю, ведать не ведаю. Может, рассказал кто в хорошей компании, а авторство рассказов в хорошей компании я плохо помню. Может, прочел где в славные самиздатовские времена, а авторство напрочь забыл, чтобы не вспомнить часом в дурной компании.

В лето сто сорок первое от Великой октябрьской революции в село Благуша провинции Хуадэйчжоу прибыла команда под командованием Хакима Умарова. Полпреда Президента Российского халифата в селе Хуадэйчжоу. По просьбе жителей села. На предмет снятия с минарета мечети Аль Цзян Цин колокола, который на протяжении многих лет начинал самостоятельно бить в разгар пятничного намаза во славу Мао Хатами Сталина, милостивого и милосердного. Этот колокол тридцать лет назад повесил на минарет некий иеродиакон Димитрий, родом из местечка Солунь, который утаил его во время Великого очищения языческих православных капищ от ложного бога Иешуа бен Давид ибн Иосиф, в борьбе с которым в Третьей войне к гуриям были отправлены мириады правоверных, погибших во имя Дзена Единственного, да святится имя Его, да приидет Царствие Его. Исповедующие ложную веру были распяты на крестах своих храмов. Так что кресты огрузли под тяжестью многих слоев засохшей крови, потеряли свою форму и... Это было жутко неэстетично. По просьбе трудящихся кресты с храмов поскидывали, а сами храмы пришли в запустение. Потому что двери в них были намертво замурованы. Вот они и пустовали. А чего в них делать? Если иконы, имеющие какую-никакую ценность, были проданы в Тегеране на аукционе Кристи для праздничных сожжений в дни славы Мао Хатами Сталина, милостивого и милосердного. А иконы, цены не имеющие, потому что сделаны были из плохо горящих древесных пород, были порубаны саблей воина Дзен-ислама. Скинутые кресты водрузили на сторожевых вышках в зонах ГУЛАГА-2, а сами зоны стали носить имена уничтоженных храмов. Зона Пресвятого Ульянова, зона Великомученика Щорса, зона всех святых Бакинских комиссаров... На вселенских шмонах двадцать три с лишком миллиона зэков на просторах Великого Российского халифата торжественно пели гимн Великой Страны:

Покрести, маманя, маленьким кресточком.

Помогают нам великие Кресты.

Может, сыну твоему, а может, дочке

Отбивают срок казенные часы.

И население империи бросало в этот момент на х...й все свои дела, начинало маршировать и подхватывало:

Жена его, Софья Андревна

Обратно любила поесть.

Она босиком не ходила,

Хранила фамильную честь.

А ну-ка, парень, подыми повыше ворот,

Пускай поет о нас страна.

Срала баба дегтем,

Срала баба дегтем,

Дегтем, перцем, чесноком,

И ей мерещатся бутылки полныя,

Бутылки полныя шампаньского вина.

А колокола с храмов бывшей Святой Руси пустили в переплавку и слили в один куб, чтобы потом отлить из него памятник Великому Мао Хатами Сталину, милостивому и милосердному. Но чувака, который придумал эту затею, повесили за яйца. Потому что, когда все колокола уже переплавили, выяснилось, что никто не знает, как Великий Мао Хатами Сталин, милостивый и милосердный, выглядит из себя. И вообще, по законам Дзен-ислама запрещено изображать живые существа. Потому что это – прерогатива Мао Хатами Сталина, милостивого и милосердного. Так что автора идеи подвесили за яйца по делу. К тому же они ему уже были и ни к чему. Он стал импотентом еще в те времена, когда отваял на стрелке Оки и Волги двухсотметровую статую Батыя на танке Т-90. На это дело пошли все трактора Приволжского и Уральского вилайетов.

Выжил только один колокол, весом триста двадцать пудов, с храма Святой невинно убиенной Фанни Каплан, что на Благуше. В ночь перед снятием колокол таинственным образом исчез. Под утро его видел пастух сайгаков Али Горобченко. Под пытками он показал, что собственноручно наблюдал, как колокол самостоятельно двигался от храма в сторону. В какую именно сторону, Горобченко сказать не мог, потому что не различал их по причине глубокой и безнадежной неграмотности. Зачем грамотность пастуху сайгаков? И его подвесили за яйца. Вообще это была в те года самая модная казнь. Красиво!

На самом деле колокол уволок с помощью Господа нашего Иисуса Христа иеродиакон Димитрий из местечка Солунь. А без Божьей помощи четырехпудовому иеродиакону, хоть он и из самой Солуни, уволочь трехсотдвадцатипудовый колокол нет никакой возможности. Во всяком случае, я об этом не читал ни у Тацита, ни у Ключевского, ни у самого Чжана ибн Сины.

Когда на месте храма Святой невинно убиенной Фанни Каплан воздвигли мечеть Аль Цзян Цин, на минарете обнаружился колокол. Естественно, с помощью Господа нашего Иисуса Христа. И в то время, как начинался намаз и муэдзин заводил свой азан:

Аллахуакбар!

Ашхаду алля иляха илляллах.

Ашхаду алля иляха илляллах.

Ашхаду алля иляха илляллах.

Ашхаду алля иляха илляллах.

Ашхаду анна мухаммадар-расулюллах.

Ашхаду анна мухаммадар-расулюллах.

Хаййа галяс-салях!Хаййа галяс-салях!

Хаййа галяль-фалях!Хаййа галяль-фалях!

начинал бить колокол. (С помощью Господа нашего Иисуса Христа. А так чего ему бить?) И за этим битьем правоверные не могли услышать:

Аллахумма рабба хазихид-дагватит-таммати

уас-салятил-каимати

ати мухаммаданил-василата, уаль-фадыйлята

уабгacхy макамам-махмуданиллази уагаттах.

На молитву уже никто не шел. А это потрясение основ. И снять этот е...учий колокол никто не мог. Даже после того, как иеромонаха Димитрия из местечка Солунь повесили на колокольем языке. Догадайтесь за что. С этого момента халифат стал рушиться. И порушился. До основанья. А затем вокруг колокола выстроили храм и назвали его храмом Великомученика Димитрия Солунского. Позднее к колоколу были добавлены другие колокола. Но этот, хоть и не был самым большим, считался главным. Ибо на нем были отпечатки яиц иеромонаха Димитрия из местечка Солунь.

А потом вступили и малые колокола. Я прикинул, что для этого фельдфебелю потребовались обе-две руки, обе-две ноги. Ну и х...й, само собой. Куда ж в нашей жизни без х...я? И еще шесть конечностей, чтобы бить во все колокола одновременно. Или – три, чтобы по очереди. Бриарей, однако, отдыхает. Фельдфебель бил в эти колокола и... Ребята, господа-товарищи, джентльмены!.. Я вам скажу!.. Да чего говорить... Если ни словами, ни пером... Ежели чувства... Если все, бл...дь, понимаете... Все!!! Россия, одним словом. Фельдфебель – вторым.

Бом-бом! Трям!

Бом-бом! Трям!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Бен-бан-бин!

Бом-бом! Трям!

И ведь не я один это почувствовал. Все мои компаньоны, слушающие колокольный звон, доносящийся со звонницы храма Великомученика Димитрия Солунского, прониклись.

Глава двадцать шестая

Отец Евлампий вышел на свой первый профессиональный спектакль в Вольском драмтеатре имени (без имени. Мало ли что...). Это был «Гамлет» Шекспира. В инсценировке местного драматурга Коньневаляйского. В постановке сманенного за большие деньги из Бийского драмтеатра имени (без имени. А то всякое...) режиссера Пердак-Осмоловского. Будущего отца Евлампия в кратчайшие сроки (за два часа) ввели на роль второго могильщика с обещанием опосля ввести на роли Офелии и Гертруды. В трактовке Пердак-Осмоловского эти роли должен был играть мужчина. И не просто мужчина, а мужик! Самец! Кобель! Доминантное мужское начало в бабе. Не в похотливом смысле «в бабе», а что каждая баба из мужского ребра. Таким образом.

У них там, в Вольском драмтеатре, дело происходило в крематории. Ни хера не попишешь – современное прочтение Гамлета. Второй могильщик обслуживал печь, в которой в финале сжигали всех, кого убили по ходу спектакля. (А по ходу спектакля, по замыслу Коньневаляйского и Пердак-Осмоловского убивали всех на х...й! Чего, б...дь, мелочиться!) В этом заключалась глобальная эсхатологическая мысль: все там будем. Роль была не из простых. Попробуй сожги херову тучу героев Шекспира, к которым по просьбе директора театра добавили еще шестьдесят два персонажа. Чтобы не платить остатним актерам театра простойные. Но они не просто так болтались по сцене, изображая простой люд, фрейлин Гертруды, фаворитов Клавдия и шутов, крестьян, горожан. Нет! Именно для них Коньневаляйский переписал сцену с представлением. И спектакль превратился в мюзикл на музыку Ллойда Вебера, Бернстайна и Журбина в стиле фанк-рока с элементами smooth-jazz. На стихи самого Коньневаляйского, который позаимствовал их у вольного поэта Псоя Короленко. В мюзикле звучала замечательная ария якобы папеньки Гамлета к Гертруде: «Уе...ище я, хорошая ты, как мне не хватает твоей красоты». Пальчики оближешь...

И вот попробуйте сжечь всю эту шоблу в одной печи. Когда постоянно перебои с электричеством, проводка старая, а дров, когда все это полетит к едрене-фене, нет и не будет. А сжечь нужно всенепременно. Во-первых, горящие заживо актеры выглядят весьма живописно. Зритель на это пойдет. А то с чего бы это ему пришло в голову идти в театр? А так зрелище могло получиться поэффектнее перекрытия «Демократической Россией» моста через Волгу в знак протеста против протеста «Коммунистов за демократию» против протеста «Демократической России». Во-вторых, аутодафе решило бы кой-какие бюджетные проблемы муниципалитета города Вольска. Сразу же после спектакля, не дождавшись конца пожара, будущий отец Евлампий и ушел в монастырь. Это то, об чем я не рассказал раньше.

И сегодняшним утром в колокольном звоне отставного фельдфебеля Третьего драгунского полка Его Императорского Величества Степана Ерофеевича Стукалова отец Евлампий увидел (если в звоне вообще можно что-то увидеть) сонмы русских актеров. От первого скомороха, забитого розгами по указу царя Алексея Михайловича по прозвищу Тишайший; второго петрушечника, забитого стрельцами в первый день Великого поста, чтоб не осквернял; женщины с бородой, сдаваемой внаем почасово Ефимием Голощековым, хозяином балагана в Твери; чемпиона Мудозвонска по французской борьбе Джона Келли (Семена Вайнштока), убитого на гастролях в Кишиневе во время погрома; дрессировщика диких воробьев Ивынь Сухима, сгибшего от чахотки в городе Сызрани; Аркашки Счастливцева, Геннадия Демьяновича («Играл я в Лебедяни Велизария. Сам Николай Хрисанфович Рыбаков смотрел...»); Верочки Комиссаржевской, Верочки Холодной; убиенного по приказу (чтоб ты на том свете сдох, паскуда!) в Минске короля Лира; упавшего на сцене Мордвинова, за сценой – Миронова... До совсем недавно... буквально вчера... только-только... еще ж минуту назад мы с ним... Абдулова, Янковского, Фарады и сотен других актеров, уплывших от нас в туда. И звон, звон, звон в ушах от непрекращающихся аплодисментов. Звон поминальных колоколов. Земля вам пухом, русские актеры.

Бом-бом! Трям!

Бом-бом! Трям!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Бен-бан-бин!

Бом-бом! Трям!

Глава двадцать седьмая

Полковник Кот при первом ударе колокола както сник. И в таком сникшем состоянии очутился в сельце Старые Коты, что в двадцати верстах от городишка Дорогобуж, недалече от Смоленска. Он приехал на летние вакации в имение батюшки своего, корнета в отставке Кота Николая Селиверстовича, из пажеского корпуса, по окончании коего ему светила служба почище батюшкиной. А главное – поденежнее. Обладая определенным литературным талантом, блестящими дарованиями в языках, строевой службе, он мог при благоприятных условиях распределиться ко двору. А там, имея отменные внешние данные, найти выгодную партию. И избавиться от пованиющей бедности, недостойной дворянина.

Однажды, прогуливаясь по лесу после пятичасового файф-о-клока, он встретил девушку полумесяцем бровь. На щечке (на какой именно, Кот не помнил и с перерывами терзался этим вопросом всю жизнь) у нее была родинка, в глазах любовь. Есть девушки в русских селеньях, у которых в глазах любовь. В любом возрасте. Всегда, ко всем и ко всему. Просто в шестнадцать лет молоденькие девушки, мучимые невнятным томлением, любят весь мир, совершенно не ожидая от него какойлибо пакости. Среднерусский пейзаж с растворенным в нем чувством из стихов Виктора Гюго способствует появлению в природе очаровательно восторженных юных особ. Вот именно на такую и наткнулся на променаде юный Кот.

И между ними возникло

Чувство яркое нежной любви.

Стояло лето красное.

И не мешали им ни зной,

ни комары, ни мухи.

И они стали гулять.

Гуляли ранними утрами.

Когда березы ждут.

Их лист полупрозрачный

Застенчиво манит и тешит взор.

Гуляли вечерами.

Когда заря прощается с землею,

ложится пар на дне долин.

Гуляли после обеда.

Гуляли в молчанье ночи тайной.

Когда все звезды до единой

тепло и кротко в душу смотрят вновь

и в воздухе за песнью соловьиной

разносится тревога и любовь.

А потом девушка пришла в ИХ лес, на ИХ опушку с печалью в глазах и сообщила, что приехал ее кузен, молодой граф Паскуд-Отрешенный, с коим ея обе родительские пары помолвили в раннем детстве. И вот теперь пришло время вершить обещанное. И уже назавтра свадьба, и уже заряжен поп, и на свадебный стол приглашена вся окрестная помещичья шобла (зачеркнуто) все окрестное дворянство. И, естественно, отставной корнет Кот Николай Селиверстович с супругой Анной Неониловной и сыном Павлом Николаевичем. И выхода у нее никакого нет. Потому что имение их заложено-перезаложено и долгов немерено. А ее – в хорошие руки. Как сыр в масле. В шелках да в бархате. Санкт-Петербурх. Москва. Дома в обеих столицах. А по осени – Карлсбад и Мариенгоф (не тот, который «Роман без вранья», а тот, который курорт.). А приданого за ней дать никакого не могут. Кроме ея самоей и чести ея девичьей, которую она без всякого промедления готова отдать ему. Коту Павлу Николаевичу.

Сияла ночь восторгом сладострастья, которого, как вот уже много лет вспоминает полковник, в общем-то, и не было. Какой, на фиг, восторг, какое, на фиг, сладострастье, когда оба по первости. Неловкость одна. И думаешь: чего ради весь мир? Во все века. Поэзия, вокал и прочий художественный мир. Не только первый блин. А второго-то у них и не будет. Вот где кошмар. Вот где весь неподъемный ужас. И плоть ея родится и оживет не с ним, кадетом пажеского корпуса, а с молодым графом Паскуд-Отрешенным.

И вскочил юный дворянин Павел Кот на вороного коня. И покинул родное поместье. И ушел из Пажеского корпуса. И духовной жаждою томим, поступил в разведывательное отделение Отдельного корпуса жандармов.

А вот какое отношение имеет эта печальная история к звону колоколов, производимому провинившимся на половой почве, совмещенной с богохульством, фельдфебелем, тайна сия велика есть. Это все происки нашего подсознания, которое иногда такое выковыривает изнутри себя, что само диву дается. Обалдевает от этого и в панике выдает такую хрень, что обалдевает вторично. И при виде дворника Рахмона заставляет скоблить до дыр цинковую детскую коляску, неизвестно откуда и почему появившуюся на нашем балконе. Которого у нас, в принципе, нет. А вот коляска на нем есть. Так что наука не шибко умеет много гитик.

Бом-бом! Трям!

Бом-бом! Трям!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Бен-бан-бин!

Бом-бом! Трям!

А рядом сладко тосковала Прасковья Филипповна. Ах, зачем эта ночь так была хороша, не болела бы грудь, не стонала б душа! Что спустилась вдруг на их сильно попользованные тела. Но было что-то, заставившее ее и Степана Ерофеевича Стукалова забраться на звонницу храма Великомученика Димитрия Солунского и именно там предаться любовным утехам. Утехам в физическом и духовном смыслах этого слова. Когда взрывается не только телесный низ, но и духовный верх. Когда наступает освобождение в членах и освобождение души. Когда приходит та Великая Пустота, к познанию которой приходят только отдельные восточные ребята со специально настроенной на это кармой (дхармой?..). И становится все ясно. С самых начал до самого конца. И тогда уже все. Больше ничего нет. И не надо. Вот тогда-то и начинает звонить колокол. И не спрашивай, по ком он звонит. Он звонит по тебе.

Второй раз это произошло с Прасковьей Филипповной. Второй раз за всю жизнь. Хотя драли ее сотни, а может, и тыщи раз. Когда по ее согласию, а когда – и без. А чего спрашивать... Если баба создана для того, чтобы ее драть. И для других домашних работ. В избе, в поле, в семейной жизни. Вот ее и драли. По первости ее попользовал граф. В час пополудни. Он как раз тогда только что в двадцать восьмой раз переваял рассказ «Филиппок» и, чрезвычайно довольный, спустился во двор почесать бороду перед обедом. Все, что происходило дальше, я узнал от отца Евлампия, который в раннем детстве был со школой на экскурсии в Ясной Поляне. И Андрею – так, напомню, звали в девичестве отца Евлампия – захотелось попи́сать. Ужас организма Андрея заключался в том, что он не просекал, когда надо пи́сать, а когда благоговеть. Почему-то каждый раз, когда нужно было благоговеть, в музее, там, на встрече с ветеранами ВОВ, на пионерской линейке, в Мавзолее, ему хотелось ссать. Что не всегда было возможно. А потому и простатит. Мать его так!

И вот в момент, когда яснополянская тетка (она-то уж никогда не пи́сала) рассказывала о первом бале Наташи (которая-то уж точно никогда), будущему отцу Евлампию приспичило. Он вышел из памятника русской культуры, пошарил глазами по окрестностям и обнаружил избу, очень похожую на их дачный домик в Мамонтовке. Изба была заперта, и Андрюха пописал за ней. От струи домик обрушился, и за стенами обнаружилась приличных размеров комната со столом, за которым в каком-то ожидании сидел старичинушка старстаричок с развесистой бородой. И русская печь, на которой кто-то покашливал. На груди у старичка висела табличка «Карл Иваныч. Учитель матерого человечища». Обнаружив мочащегося школьника, он, не вставая из-за стола, спросил:

– Рубль есть?

– Есть, – ответил школьник, не прекращая своего занятия.

– Давай! – потребовал старичок.

Андрей переложил то, что у людей называется членом, в левую руку, достал из правого кармана рубль, отдал старичку и вернул член в правую руку. Старичок спрятал рубль, встал, заходил вокруг стола и стал рассказывать:

– Софья Андреевна женщина была уважительная. Как неурожай, там, дожди, оспа – она завсегда кусок хлеба.

– А что Лев Николаич? – робко спросил Андрей.

– Рубль есть?

Член опять совершил путешествие из правой руки в левую, чтобы правая могла достать рубль.

– А когда детишки болели или, там, помирали, Софья Андреевна завсегда вместе с людями поплачет.

– А что Лев Николаич? – попытался настоять на своем Андрей и приготовился в третий раз совершить процедуру перевода продолжающего мочиться члена из руки в руку (что-то мне это словосочетание напоминает... а, нет, то «из рук в руки») и доставания рубля. Но старичок неожиданно нагрубил:

– Трюльник.

Трюльника у Андрея не было, а был только рубль, и он виновато развел свободной от члена рукой. Тогда старичок злобно глянул на мальчика и мстительно произнес:

– Мелкий был человечек. – А потом указал пальцем на кашляющую печь и добавил: – Ее драл!

Тогда-то отец Евлампий впервые увидел Прасковью Филипповну.

– В Москву ее, блядищу, брал. По хозяйству. Как бы вроде. По квашеной капусте. На Преображенском рынке. И по нижнему делу. У-у-у, сука! А потом отправил обратно. Сюдое, в Ясную Поляну.

– А чего так, дедушка?

– А потому что скупой граф был. Не стал лишний рот в Москве держать из-за одной квашеной капусты. Она было хотела под поезд броситься, но поезд, увидев такое дело, свернул в сторону и вместо Москвы прибыл в Воркуту. Хотя путей до ей в те года не было.

Потрясенный Андрей молчал, забыв вернуть бездельничающий член на место. А потом все-таки спрятал его в штаны и отдал учителю Карлу Иванычу последний рубль.

Через много лет отец Евлампий окажется в храме Великомученика Димитрия Солунского и встретит в нем Прасковью Филипповну. Как и почему она там оказалась, это мне неведомо. Да и вам ни к чему, если вы не являетесь сторонниками нарратива. В первую же ночь Прасковья Филипповна рассказала отцу Евлампию, как у нее случилось полное помрачение чувств. Нет, господа, нет. Не с графом. Не с зеркалом русской революции. Зеркало как раз в те года было тускловатым. А с сынком его – Никитой Екатериновичем Масловым. Тогда-то она и увидела впервые небо в алмазах. (Где-то я это словосочетание встречал...)

Все это мне и поведал отец Евлампий, в то время как быстро стареющая Прасковья Филипповна смотрела вверх, где во второй раз увидела драгоценное небо. На звонницу, откуда доносилось:

Бом-бом! Трям!

Бом-бом! Трям!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Бен-бан-бин!

Бом-бом! Трям!

Глава двадцать восьмая

Колокольный звон не оставил без внимания и сержанта Пантюхина. На него напало какое-то изнеможение. Он лег на тротуар, подложив под голову табельный пистолет Макарова, и тихо заскулил. Как потерянный и не найденный щенок плохо известной породы. Если бы звон стоял где-нибудь в окрестностях Тадж-Махала, я бы свалил скулеж на раньшее пребывание Пантюхина собакой при каком-нибудь дервише с уклоном в хатха-йогу с врощенным в грудь крюком, к которому и был привязан особаченный сержант Пантюхин. Но колокола звонили в России, где о реинкарнации собаки плохо известной породы в сержанта милиции никто и помыслить не мог. Повывелись Рерихи на Святой Руси. Нет-нет да промелькнет какой-нибудь закосивший под Гаутаму рокер, чтобы скрыть бессмысленность собственных текстов тесным соприкосновением с интуитивным познанием истины, в просторечии именуемым красивым словом «дзен». Но сержант милиции Пантюхин и блуждающий во Будде рокер – две вещи несовместные. Так что скулил он не по части реинкарнации, а потому, что...

Пантюхин был родом из деревни Мокруши, что в районе села Семендяево Тверской области, упоминаемого Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным в повествовании «Благонамеренные речи». В те года Семендяево было очень развитым селом, но потом сильно похужело в смысле жизнедеятельности и достатка. А уж о Мокрушах, что в его районе, и говорить не приходится. В смысле жизнедеятельности и достатка. Оттуда-то Пантюхина, восемнадцати лет возрастом и сорока семи килограммов весом (а дистрофия, судари мои, я ведь про жизнедеятельность и достаток недаром), и повязали в армию согласно Конституции. Везли его два солдатика второго года службы. Сначала из Мокруш в Семендяево, потом из Семендяева в райцентр Калязин, где и оформили в эшелон, отправляющийся в секретном направлении.

По пути из Мокруш в Семендяево солдатики отобрали у Пантюхина полбуханки хлеба и две головки репчатого лука. Хотели отобрать кусок свинины, но не отобрали. Потому что куска свинины у Пантюхина не было. Не по религиозным соображениям, упаси Господь, а потому, что в Мокрушах свинина не водилась. Почему – не знаю. Возможно, Мокруши не входили в ареал обитания свинины. А также, возможно, говядины и баранины. Потому что их у Пантюхина тоже не было. Так что солдатики, не найдя у Пантюхина свинины и других мяс, приняли его за вегетарианца. И за это отметили ему по лбу. Сильно отметили. А как прикажете поступать с вегетарианцем, обманувшим ваши ожидания по части мяса? То-то и оно, милостивые государи.

А по пути из Семендяева в Калязин настучали ему еще и по ушам. А куда деваться? Если у него не только свинины, говядины и баранины нет, но и полбуханки хлеба с двумя головками репчатого лука ищи-свищи. Как прикажете с таким салабоном поступать? По ушам, и только по ушам. Будет знать. А когда Пантюхин захотел узнать, что он должен знать, то ему настучали по шеям: когда надо будет – узнает.

Из Калязина было уже полегче. Вагон плацкартный, семьдесят два призывника, два сержанта-срочника и один лейтенант-двухгодичник. Лейтенант-двухгодичник посредством сержантов собрал с призывников по трешке на культурные нужды. Принес гитару за шесть рублей, домино за три с полтиной, два комплекта шашек и черно-белую колоду карт с голыми девками на рубашке. Призывники картам обрадовались. Один Пантюхин недоумевал: как можно в такие карты играть, если только по девкам можно каждую карту опознать? Ну, ему объяснили, что это искусство не для игры, а чтобы в вагоне было тихо. И конечно же, настучали. Сразу и по лбу, и по ушам, и по шеям. И совершенно бесплатно научили дрочить на семерку бубей. (Хотел вместо слова «дрочить» употребить термин «мастурбировать», но понял, что сержант Пантюхин и «мастурбировать» – две вещи несовместные.) И в вагоне стало совсем тихо. Только из купе лейтенанта доносились двойные стоны. Пантюхин объяснил это тем, что лейтенант дрочил на проводницу Раису. Естественно, Пантюхину опять настучали.

Думаю, нет нужды говорить что два года в армии прошли для Пантюхина в перманентном по нему стучании, что закалило его, сделало настоящим мужчиной. Правда, случился у него один срыв. Когда по нему стучали два дня подряд. В первый день – по делу. А во второй – в раздражении, что забыли, что же это за дело, по которому стучали в первый день. Пантюхин встал после отбоя, пошел в местную церковь и повесился на веревке от большого колокола. Подувший ветер начал раскачивать Пантюхина, так как за время службы он стал весить двадцать шесть килограммов в походно-боевом состоянии. Звон разбудил начальника караула. Тот по тревоге поднял полк, который и успел снять Пантюхина с колокола достаточно живым, чтобы настучать ему напоследок. До увольнения в запас. Потому что Российской Армии не нужны воины, не способные переносить тяготы военной службы, сука такая!

Пантюхин уволился из армии и устроился в милицию, которой нужны люди, прошедшие суровые условия армейской жизни и способные защитить покой мирных граждан. В милиции Пантюхина обучили что к чему и, главное, что почем. Потому что без второго первое совершенно ни к чему. Так как если неизвестно «почем» «что к чему», то на фиг вообще вся эта мутота. Пантюхин преуспевал вполне мирно, не обучая мирных жителей своего участка тяготам военной службы. И они платили ему добром. По заранее установленным «почем» за каждое «что к чему».

Когда Пантюхин услышал колокол, в который долбал своим могучим аппаратом отставной фельдфебель Степан Ерофеич Стукалов, он вспомнил. И упал на землю и заскулил. И зажал уши. И стал кататься по асфальту. И схватил табельный пистолет Макарова. Чтобы!.. Но старый оперативник с воплем «Киа!» выбил ПМ из его руки, а подоспевшие спецназовцы, на время вырубившись из звона, дали Пантюхину нюхнуть нашатыря, что-то воткнули в сонную (насмотрелись американских боевиков, научились, как с разбега вгонять в сонную) и прислонили его к стенке. А сами продолжили проникаться непостижимым колокольным звоном.

Числом спецназовцев было шесть. И проникновения их не слишком отличались по содержанию. А чего вы хотите?!. Ничего не хотите?.. Ну так и быть... А то смотрите... У нас это запросто... Раз-два – и... Вопросы будут, Вася? Сейчас затаиться... И на шестой удар... броском... К тому дому... РГД – в дверь... Сразу очередь... Получай, бл...дь, чурка еб...ная... И стакан...

– Тихо... Всем – номер один. Шестой – направо к окну... Третий – РПГ в дверь... Остальные держат вход в переулок... На шестой удар колокола... Пошли! Ах ты!... Совсем пацан еще. Оборзели, черные... Детей... О-о-о-х... Чача, что ли?..

– Плотно засели, суки... Бээмку подогнать, что ли... Так... Самохин, в окно наводи... Голованов, Капков – входы в проулок держать. Бесамемучев – РПГ наготове... И на шестой удар... Раз, два, три, четыре, пять, шесть... Самохин – огонь.... Бесамемучев – поддержи... Голованов – проверить... Бабы?! Ну, муслимы... Ну, уроды... Не трогай ее Капков!.. Я кому сказал!.. Ну!.. Голованов, присыпь Капкова... Надо же, так жилу прокусить... А ведь безногая уже... Вот и померла... Ой, да она с брюхом... Ничего не жалеют гады. Бесамемучев, плескани...

– Гляди-ка, церковка сохранилась... В целости и сохранности... Разве что дверь сорвана... Кто ж это... По церкви-то... Не экуменически как-то... Мы их мечети не трогали... Вон стоит – и ничего... Зайдем, ребята, помолимся... За погибших... За нас... Выживших... О! Дверь-то, кажется, ктото из наших... Понятно... А не прячься по чужим храмам... Остроумов, давай на колокольню. Отзвони по всем... Трупы, они трупы и есть... Без разницы.... Давай, Остроумов... Мы тебе оставим... Шебетов, давай-ка парочку по мечети... На шестой удар... Мы тебе оставим... Не мы первые начали... Ну, будем здоровы...

– Семенов, звони к обеду... Это ж надо, ото всей церкви тока один колокол сохранился... Чтоб нам обеды отзванивать... А все остальное вдребезги... Вертушки поработали... Ну, ошиблись маненечко... С кем не бывает... Война, она и для гражданских война... А церковь чего... Церковь мы сызнова... А, собственно, для кого... Всех наших еще в девяносто первом выперли... Так что колокол есть... Чтоб нам обеды отзванивать... Стеблов, наливай...

– Что ж он так звонит-то... Всю душу порвал... Как в девяносто девятом... Удальцов... соплячочек... из семинаристов... Чтобы стрельнуть... Нини... Так он как поп у нас был... Утешить... Грехи снять... На войне как без греха?... Когда она один грех и есть... Как ты ее ни обозначай... И колокол он где-то надыбал... Как кого хоронить – он отпоет и отзвонит... Прежде чем в Ростов... На опознание... На каждого убитого – по звону... В тот раз девять человек отзванивали. Только на шестом звоне Удальцова снайпер снял... Так что остатних я отзванивал... Еле от колокола оторвали... И пока стакан не влили... Чужой сам себе был... Да не звони ж ты так, фельдфебель!..

Бом-бом! Трям!

Бом-бом! Трям!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Бен-бан-бин!

Бом-бом! Трям!

Глава двадцать девятая

Я слушал звон колоколов, сидя неподалеку на травке (или на снегу?).

Этот звон для болящих сердцем,

Проникает сквозь жизни сон,

У души отворяет дверцы,

Облегченья рождает стон.

Пусть же сердце еще поплачет,

Выливая из чаши боль,

Если плачет оно, то, значит,

Вымывает из раны соль.

Это соль, что питает землю,

В ней и радость, и боль, и грусть,

Я от Бога, без слов приемлю,

Соль земли – Золотую Русь!

(Стихотворение Г. Васильева)

И так-то мне было хорошо. И так-то мне было покойно... Я зашел в комнату, где жили девочки, Черненькая и Беленькая. И дед их Сергей Никитич. А так же ослик и пони. Не помню, говорил я вам, что имен у них не было? А зачем? Попробуйте при пони и ослике крикнуть «Ослик!» – ослик тут же и отзовется. Потому что кому же еще отзываться? Не пони же. Он не ослик, чего ему отзываться? А отзовется он на «пони», потому что, кроме него, больше пони в жилище не состояло. Только Сергей Никитич, Черненькая и Беленькая и ослик. И никто из них на крик «Пони!» не отзовется. Потому что пони среди них нет. Вот и получается, что имя для пони излишне. А принцип Оккама еще никто не отменял. Поэтому незачем множить сущности сверх необходимого. Пони, он пони и есть. И у каждого пони собственная гордость. На осликов свысока смотреть.

А какие имена носили девочки, я забыл. По алкогольному состоянию души. Помню: Черненькая и Беленькая. А больше мне и ни к чему. Мне с ними детей не крестить. А вот и не так. Я бы даже сказал, совсем не так. Детей крестить я с ними очень хотел. Прямо скажем, жаждал. Томлением томим. Но чтобы все по-честному. Не для того дед сберегал их в ущерб собственному позвоночнику, чтобы какой-то залетный еврей бесправно заполнил чрева их. (Ну до чего красиво написал! Нет, плачут по мне учебники изящной словесности.) Только по закону. А закон у нас с Сергеем Никитичем был один – Божий. Не тот, что на бумаге, а тот, что в душе.

«Звездное небо над нами, и нравственный закон внутри нас». И этот закон говорит мне: «Михаил Федорович, человек ты относительно свободный (почему „относительно“ – объясняю. Потому что ограничен звездным небом надо мной, а на небе живет сами знаете кто, и нравственным законом внутри меня), поэтому вполне можешь предложить руку и сердце этим двум девочкам». Потому что дышать не могу, когда вижу их. И, наверное, умру, если коснусь рукой реснички Беленькой. И, наверное, оживу, если Черненькая коснется моих глаз. Тахикардия от взгляда Беленькой и брадикардия от взгляда Черненькой. Ссадинка на коленке Беленькой и слегка отстающее ушко Черненькой. Не могу, не могу, не могу... Вот почему обеим сразу.

Мы выходим из их дома около дельфинария. Нас ждет красиво убранная маршрутка. Чтобы отвезти в храм Великомученика Димитрия Солунского. Для венчания рабов Божьих Михаила, Черненькой и Беленькой. Жених и невесты садятся в маршрутку. Рядом – Сергей Никитич.

Мой знакомый маршрутчик, сидящий на крыше вверенной ему «Газели», хлопает кнутом, и пони с осликом, запряженные в маршрутку, трогают с места, оставляя на мостовой яблоки, которые сделали бы честь большой человеческой лошади. Лошади, в свою очередь, тоже оставляют яблоки. Что с них взять. Да и не на параде, чать. А почему вообще лошади? Так это полковник Кот для торжественности события одолжил служивых коней у своего кореша в Кремлевском полку. Говорят, президент был не очень доволен. Он привык перед приемом импортных послов сидючи на лошади порубать для разминки лозу, в смысле голубые ели. Но ему объяснили, что лошадей отправили на уборочную в Завидово по случаю невиданного урожая болотного хвоща. Поэтому лозу пришлось рубить символически. Сидя на белогривых лошадках в ЦПКиО. В целях имитации скачки скорость карусели увеличили в три раза, а в качестве лозы использовали натыканные вокруг карусели цветы с юбилея Яшки Боярского в Кремлевском дворце. Президент скакал на белогривой лошадке и пел полюбившуюся песню все того же Яшки Боярского:

Мы не спим, нам заря улыбается,

Мы не спим, нас рассвет не согрел.

Три часа, все вокруг просыпается.

Три часа, а в четыре – расстрел.

Потом президент от души поблевал в золотую вазу эпохи Мин, презент посла Катара, утерся рушником от Муаммара Каддафи, сказал «Славно» и подписал указ о присвоении карусели ЦПКиО звания «гвардейская». Так что на кремлевских конях ехали полковник Кот со спецназовцами в качестве свадебного кортежа. Окружающий люд осыпал нас хмелем. Биг-бэнд под управлением Лаци Олаха лабал «Караван» Дюка. Алешка жарил на баяне. Светило солнышко, шел грибной снег. И было полное благорастворение на воздусях и во человецех благоволение...

Звонили колокола.

Бом-бом! Трям!

Бом-бом! Трям!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Бен-бан-бин!

Бом-бом! Трям!

Вот мы подъезжаем к храму, входим в него. Позднее это будет запечатлено потомками как «Введение во храм». Обе девочки дрожат от волнения в предвкушении. А колокол все звонит и звонит. Отец Евлампий читает акафист (тропарь, кондак, литию – нужное подчеркнуть). Торговец раритетными шпингалетами с Измайловского вернисажа держит над каждым из нас по антикварной короне: Марии-Антуанетты, снятой с нее сразу же после гильотинирования, и короля Артура, проданной по дешевке сэром Парсифалем, чтобы было на что таки добраться до чаши Святого Грааля и шапки Мономаха, подмененной в Оружейной палате копией из оперы «Борис Годунов».

– Дядя Миша, – шепнула Черненькая, – я чего-то боюсь.

– Все боятся, маленькая, – прошептал я и прижал к боку ее дрожащий локоток.

А к другому плечу приникла головка Беленькой.

Звонят, звонят колокола.

Бом-бом! Трям!

Бом-бом! Трям!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Бен-бан-бин!

Бом-бом! Трям!

Маленькие мои, душа моя пропадает в вас, преклоняется перед каждой частичкой ваших трепещущих фигурок, взгляд мой обнимает ваши слегка выпирающие ключицы, губы предвкушают прикосновение к вашим свежим губкам и вздрагивают от их робкого ответа. И четыре одинаковые грудки... А рук у меня всего две... И трясутся от нетерпения. Только коснуться их, только коснуться... И они выпрямятся... Встрепенутся пупырышки вокруг маленьких сосков со сладкокофейными обводами. А сами они набухнут и с испуганным восторгом и удивлением глянут на открывающийся мир.

На мой джазовый город... Город щиплет струны баса, бьет по клавишам рояля, и в нейлоне барабана тоже стонет, стонет город...

На поля в снегу, леса в снегу, березки пляшут на лугу...

На утомленные дубравы...

На травинку в зубах...

На свистульку из стручка акации...

На замшелую часовенку, в страхе прижавшуюся к элитному билдингу....

На зайчишку, зайку серенького, дрожащего под елкой...

На рябину, от века стремящуюся к дубу...

На месяц, вышедший из тумана. Будет резать?.. Будет бить?..

На глинистый спуск к речке Уча...

На трусы в глине...

На страдающий в печи огонь...

На рыбку-пескаря, невзначай выловленную сачком для бабочек. Ишь ты...

На тройку борзых темно-карих лошадей...

На зябкость осеннего утра...

На непостоянный ветер России...

На нервничающего у дороги чибиса...

Все у вас будет, девочки мои. Все, чем была обделена ваша мать, все, чего не хватило вам в детстве. Все, что я хочу вам дать, я вам дам. Все, что у меня есть...

А что, собственно говоря, у меня есть?.. Если подумать... Что я могу им дать? Поделиться своими болезнями? Своей усталостью? Своей нищенской пенсией, которой хватает только на лекарства? Пенсией жены своей невенчанной Оли, на которую кое-как ешь? А пьешь на башли сына Мити, который хочет, чтобы отец его мог позволить себе не думать о земном и суетном. И переть к центру Москвы по невнятным показаниям. Помышлять о чистой педофильской любви. Женитьбе сразу на двух несовершеннолетних девочках. Да еще и освященной Церковью. И писать эту хрень, которую вы сейчас читаете. Вот так вот. И хочется, и колется, и мамка не велит.

А колокола все звонят и звонят...

Бом-бом! Трям!

Бом-бом! Трям!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Сленк-сленк, сленк-сленк, ганг!

Бен-бан-бин!

Бом-бом! Трям!

А впрочем, уже и не звонят. Только слышится множащееся эхо от умершего звона. Эхо растекается по Буденного, скользит на Большую Семеновскую, уходит в сторону Щербаковки, чтобы умереть в глубинах Измайловского парка. И остается от него только неясная смазанная тревога да легкая мерцалка у проснувшихся обитателей Соколиной Горы...

Глава тридцатая

Стоим мы все и смотрим на колокольню храма Великомученика Димитрия Солунского и ждем, когда вновь зазвонят колокола, взбалтывающие наши подсознания. А они не звонят. И не будут. Потому что сержант Пантюхин, поднявшийся на колокольню по своей милицейской необходимости, обнаружил отставного фельдфебеля Третьего Драгунского полка Его Императорского Величества Степана Ерофеевича Стукалова в неживом состоянии. О чем и оповестил нас, стоящих внизу, но задравших головы кверху.

– Бобик сдох! – крикнул сержант Пантюхин.

Этот крик заставил владельцев собак по всей Соколиной Горе вскочить и тревожно глянуть на своих питомцев, хотя не всех собак, населявших Соколиную Гору, кликали Бобиками. А отдельные особи вообще были сучками и по определению не могли владеть гордым именем Бобик. Это у кошек с полом может быть путаница. По младенчеству. Не всякий кошковладлец до трех месяцев может сказать, положа руку на сердце, какую позицию будет занимать его питомец будущими мартовскими ночами. Мой дружочек Санек цельный год обзывал свое животное Сюзанной. Пока не застукал ее на дворовой кошке, половая принадлежность которой не вызывала сомнений. Весь двор мог под присягой заявить, что не однажды видел ее в интересном положении. И Сюзанну пришлось звать Сюзиком. А таких имен у кошек нет. Санек всю жизнь Сюзика лингвистически мучился и следующее животное кликал индифферентным «котяра». Так о чем я?.. О кончине Степана Ерофеевича, обозначенной сержантом Пантюхиным по грубости внутреннего состояния как кончина Бобика и тем всплошившей округу, которая, впрочем, быстро успокоилась. Два спецназовца по приказу полковника Кота сбросили труп вниз, потому что по узкой винтовой лестнице звонницы сволочь его вниз не было никакой технической возможности. Да и чего ему сделается? Трупы сраму не имут и боли не чувствуют. Прасковья Филипповна прильнула к нему. Я было намылился услыхать знаменитые русские плачи, которые украсили бы мое повествование о путешествии к центру Москвы, но фраернулся. За долгие годы пребывания в городе истинные русские плачи растворились во времени. Истаяли. Как и истинные русские песни. Не считать же за русские песни ту х...ню, которую скрежещут нам дебелые коровы в псевдосарафанах и псевдококошниках.

Не думала, не знала

Не думала, не знала

Не гадала на него

Но сердце подсказало

Не поделать ничего.

Обалдеть от рифмы можно. Об смысле не может быть и речи. Потому и обалдеть от него нельзя. А чего вы хочете? Попса, она и есть попса. Но наша, русская. И не́ фига! С вашими «Yellow submarine» и «Let my people go». Так вот обстоят ныне дела с русской народной песней. Помер Дима Покровский, и русская песня сгинула. Ушла. Растворилась в поганом безмыслесловии. И только редко на чудом сохранившемся виниле фирмы «Граммофон» услышишь:

Ой ты мама моя, ой ты мама моя!

Отпусти ты меня погулять.

Ночью звезды горят, ночью ласки дарят,

Ночью все о любви говорят.

Или:

Это правда, это правда,

Это правда сущая.

Пусть сама я небольшая,

Но пи...да большущая.

Вот и от плачей сохранилось лишь: «Ой, да на кого ж ты меня спокинул?..» Поэтому только эти слова и произнесла Прасковья Филипповна с полузабытым надрывом на груди своего последнего хахаля и умерла. Тихо умерла.

Мы молча стояли. Потом полковник Кот оглядел поле боя и сказал: «Тогда считать мы стали раны». Ну, это он несколько приуменьшил масштабы событий. Или просто слегка запутался в терминологии. Считать мы стали не раны, а трупы. Вы хочете трупов? Их есть у меня. Во первых строках – по случайности пришитый своими же старый лумумбовец Хасан. Три одетых козла и три полуодетых (три уже посягнувших и три бесплодно посягавших на полуодетую телку из ДК «Чайка»). Прасковья Филипповна и Степан Ерофеич. Итого – девять трупов.

И тут у всех действующих лиц возникает легкое недоумение: что с этими трупами делать? Не в том смысле «делать», что для какой-нибудь пользы. А куда их сбагрить, чтобы избавить от ненужной бюрократии? А то вот не успели люди сгибнуть, а какой-то хрен уже ошивается на предмет погребения ниже рыночной цены. По себестоимости. А что значит «по себестоимости», не объяснил. Его за это слегка наказали. Ну, одним трупом больше, значения не имеет. Где могилка для девятерых образуется, там и десятый уляжется с достаточным комфортом. Но вот где эту самую могилку на десятерых обрести, в мозгах пока не складывалось. И когда мы уже собирались свалить их в горку между мусорными баками, слово взял Истанбул-Константинополь, который до этого мирно висел на спине полковника Кота, прикованный к полковничьей шее. И все о нем как-то не беспокоились. Висит себе человек и висит. Может, у него такая потребность – висеть после крещения. Легко ли из атлантического МанчестерЛиверпуля скакануть в евразийский ИстанбулКонстантинополь? Патриотический философ Дугин, которого какой-то мудак из лести назвал философом, а глупышка Дугин в это дело поверил, увидел бы в этом неминуемую победу чего-то нашего над чем-то... ну уж точно не нашим. А чего еще ждать от философа, которому не объяснили, что философия сама из себя есть существующей быть (во оборотик! Восторг и упоение. Высокохудожественный новояз). Так вот, Истанбул-Константинополь очнулся от временной летаргии и приказал:

– На Алексеевский пруд.

– А-а-а, Алексеевский пруд!.. – всплеснул руками полковник Кот. – Оно, конечно...

– Алексеевский пруд – это да, – с готовностью подхватил Пантюхин.

– Пожалуй, – осторожно поддержал отец Евлампий, – Алексеевский пруд – это то, что нужно.

Спецназовцы салютнули автоматными очередями. В памяти промелькнул рейхстаг, взятие Ханкалы, победный гол «Терека». Очень не хватало разбрасывания стодолларовых купюр.

Один я как-то не врубался во всеобщее ликование по поводу Алексеевского пруда и просто по-человечески закочумал. Как будто к изготовлению трупов не имел никакого отношения. А впрочем, действительно не имел. Присутствовал – это да. Но что с меня взять? Вот не сообщил... Это в корне неверно... А с другой стороны, кому сообщать-то? Вот они, органы... Туточки, рядышком... И МВД в лице сержанта Пантюхина. И ФСБ в лице полковника Кота да еще со спецназом. Не хватает, правда, налоговой инспекции. Но где написано, что убийство облагается налогом? Федеральным либо региональным. Конечно, Минфин на это дело лапку бы наложил. Типа НДС или подоходного. Но с кого, интересно, этот подоходный взимать? С покойников? А с какой суммы его исчислять? И по какой шкале: плоской или прогрессивной? Можно было бы, конечно, сварганить какой-нибудь департамент на предмет оплаты миграции. Отсюда – туда. Но, опять же, кто его будет платить? Те, которые мигрировали? Или те, кто их мигрировал? Или с обеих категорий плательщиков? Замучаешься в коллизиях. Уж лучше еще разочек повысить цены на услуги ЖКХ. А то Миллер как-то с лица сбледнул. Ну да ладно с ними, с налогами. Надо сначала с покойничками разобраться. А уж потом я президенту e-mail брошу. Насчет выплат.

– Джентльмены, – обратился я к присутствующим, – не понял всеобщего воодушевления насчет Алексеевского пруда. Мы, чать, не в океане, чтобы случившиеся трупы швырять в набежавшую волну. Не те это рыбаки, которые в море нашли свой покой. Я, конечно, понимаю, что лучше лежать на дне в синей прохладной мгле, чем мучиться на суровой, на этой суровой земле.

– Да, – озаботился этической стороной вопроса и отец Евлампий, – не по-божески это как-то.

Мирская часть коллектива вынуждена была присоединиться к определению «не по-божески». И надолго задумалась, уставившись в мать сыру землю. Ибо кто, как не мать сыра земля, подсказывал своим сынам, как им поступать в том или ином случае. Движение соков в корешках какойнибудь мать-и-мачехи, необязательный вздох стебелька одуванчика, двухъярусное шевеление усиков божьих коровок, удовлетворенный вздох одновременно поевшего и покакавшего дождевого червя... Полезнее созерцания токов родной земли для решения экзистенциальных вопросов типа захоронения десяти трупов для русского человека не существует. На чужой земле русский человек мыслит себя хуже. Гоголь, Тургенев и Бродский не в счет. Первый – украинец. У второго там баба была. А Бродский вообще безродный космополит. Так что только русская земля может дать разумный совет русскому человеку. Мощнее этого только чесание в затылке и разборки с помощью поллитры. Которая тут же и образовалась. И не спрашивайте откуда. Свойство такое у поллитр – образовываться, когда в них возникает нужда. А пили ее мы втроем: Истанбул-Константинополь, полковник Кот и я. Священствующая часть коллектива отправилась на раннюю литургию. Сержант Пантюхин пить отказался, потому что спал. Спецназовцы сказали, что они на службе. И посмотрели в даль светлую: «Хорошая профессия – водитель трамвая». Полковник Кот тоже было вякнул насчет службы, но тут же сам себя одернул, обвинив в ханжестве, лицемерии и отсутствии вольнодумства.

После поллитры вопрос решился сам собой. Двенадцать белых негритят пошли купаться на Алексеевский пруд и последовательно в нем утопли. А так как трупов у нас было всего десять, то до канонических двенадцати пришлось пришить двоих спецназовцев. Четверых оставшихся вполне достаточно в мирное время. Для погрузо-разгрузочных работ. Полковник Кот собственноручно прицепил им на жилеты Георгия и Святую Анну четвертой степени.

На возможные вопросы относительно нахождения пуль в телах десяти негритят (помимо двоих самопомерших), был заготовлен ответ, что пуля – дура. Десять пуль – десять дур. Вот они по дурости в негритят и залетели. Чего с дур возьмешь?

С транспортировкой утопленников к месту утопления определились достаточно просто. Тормознули мусоровоз, в который всех и покидали механическим способом, и по Измайловскому шоссе доставили в Измайловский парк к Алексеевскому пруду. А около Алексеевского пруда находилось гнездовье транспорта ДПС ОВД Восточного округа, и отдельная часть транспорта полюбопытствовала, какого хрена делает мусоровоз на брегах Алексеевского пруда. И получила достойный ответ от Истанбула-Константинополя, высунувшегося из ковша мусоровоза:

– А х...ли тебе до этого дело?

Отдельная часть транспорта поразмыслила и решила, что, действительно, а х...ли ей до этого дело. И отправилась на построение. А мусоровоз сделал опрокидывающий жест и вывалил двенадцать негритят в Алексеевский пруд. Тут еще один припозднившийся к построению транспорт ДПС поинтересовался:

– Это чегой-то у вас, ребята, трупы, что ли?

– А ты что, сам не видишь? – огрызнулся Истанбул-Константинополь.

– Вижу, – ответил транспорт.

– И что вы видите, милейший? – ужасающе вежливо спросил Кот, стряхивая пылинку с кобуры пистоля.

– Трупы вижу, – ответил уже из стойки «смирно» транспорт.

– Тогда зачем же спрашиваете? – еще вежливее спросил Кот.

И транспорт мгновенно увидел Ягоду, Ежова и Берию вместе взятых, хотя понятия не имел, кто это такие.

Глава тридцать первая

К медленно затягивающейся воронке подъехал джип («Чероки», «Судзуки», «Лэнд Ровер», «Рэнд Ровер», «Лэнд Крузер» или еще какой, я в этих делах не секу. Навскидку «Оку» от «Жигулей» отличить могу. Не скажу что с закрытыми глазами, но из трех раз точно определю. А вот что поизысканнее – извините-подвиньтесь. Но тут я запросто. Раз на морде написано «Jeep», значит, джипу и быть) и из него вылез милицейский генерал. У меня в голове зашевелилось что-то насчет пи...деца, но милицейский генерал обнял Истанбул-Константинополя. Тот обнял генерала. Оба трижды крестнакрест поцеловали воздух около противоположных ушей.

– Как сам? – спросил милицейский генерал, раскуривая кальян.

– Путем, – ответил Истанбул-Константинополь, разминая в чашечке трубки шарик опиума. – Ты там у себя отметь, меня теперь Истанбул-Константинополем кличут.

– Харэ, – мотнул головой милицейский генерал. – Горшков, вбей в базу вместо МанчестерЛиверпуля Истанбул-Константинополя. И кейс подай.

Из окна джипа высунулся кейс.

– Пересчитай, – сказал милицейский, протягивая кейс.

– Обижаешь, – ответил Истанбул-Константинополь, отдавая кейс полковнику Коту. – А ты, генерал, там прикажи, кому, что, чего и зачем. На Преображенском смотрящий по рыбе на колокольне от тоски помер. Пошли своих, чтобы Тофик губу не отклячил. И если что, на нее наступи.

Милицейский генерал отдал честь и влез в джип («Чероки», «Судзуки», «Лэнд Ровер», «Рэнд Ровер», «Лэнд Крузер» или еще какой, я в этих делах не секу. Навскидку «Оку» от «Жигулей» отличить могу. Не скажу что с закрытыми глазами, но из трех раз точно определю. А вот что поизысканнее – извините-подвиньтесь. Но тут я запросто. Раз на морде написано «Jeep», значит, джипу и быть). И груженный милицейским генералом джип («Чероки», «Судзуки», «Лэнд Ровер», «Рэнд Ровер», «Лэнд Крузер» или еще какой, я в этих делах не секу. Навскидку «Оку» от «Жигулей» отличить могу. Не скажу что с закрытыми глазами, но из трех раз точно определю. А вот что поизысканнее – извинитеподвиньтесь. Но тут я запросто. Раз на морде написано «Jeep», значит, джипу и быть) отъехал по своим джипоментовским делам. А мы все остались на берегу Алексеевского пруда, в коем притопили двенадцать штук груза-200 по причине невозможности использования в дальнейшей производственно-жизненной деятельности. Потому что мы не гестаповцы какие, чтобы трупы меркантильно использовать. У нас и живых-то людей за людей не держат, а исключительно как за человеческий фактор. А фактор, чего уж там. Как говорят у нас в народе, е...ись он конем. Крайне емкое выражение, хотя технически мало выполнимое. Так... Что это?...

– Полковник, – спросил я Кота, – что это вон там... на том берегу... совершается?

Кот, пересчитывая, насколько я понимаю, валютное содержимое кейса, не отрывая глаз, ответствовал лирически (доллары, это я заметил, настраивают на лирический лад):

– А на том берегу незабудки цветут. А на том берегу звезд весенний салют.

– Это я понимаю. А вот что между незабудками и весенним салютом звезд?.. Чего-то сомнительное...

Кот на секунду оторвал глаза от кейса, швырнул их на тот берег и, возвращая обратно к кейсу, безразлично произнес:

– А... Это милицейский конь Гордый рядового Мохначева е...ет.

– Кккак? – зазаикался я.

– Как «как»? Не видишь, что ли...

– Вввижу... А за что?

– За дело.

– За какое дело?

– Кто ж это может знать. Главное, чтобы другим неповадно было.

– Что «неповадно»?!

– Да не ори ты так, Федорыч. А то, когда ты так орешь, мне с тебя страшно становится. В нашей системе всегда нужно кого-то е...ать, чтобы другие, этот процесс наблюдая, по сторонам оглядывались и жопу свою берегли. Для системы необходимо, чтобы у каждого гражданина очко играло... Понял?

– Лааадно. А почему рядовой Мохначев?

– Вообще-то сегодня, – отвечал полковник Кот, застегивая кейс, – на его месте должен был быть лейтенант Климов. Но об этом тебе лучше Истанбул-Константинополь расскажет. Давай, Константинополич, обрасскажи Федорычу здешнее расположение дел. А я пойду отдохну. Меня с усталости на скрипичный концерт Лядова потянуло. Страдивари наш полковой по-прежнему в красном уголке?

– По-прежнему, по-прежнему. Если только менты его на «Калину красную» не задействовали.

Не задействовали. Потому что из красного уголка службы ДПС Восточного округа потянулись звуки скрипичного концерта Лядова.

А я приготовился слушать рассказ ИстанбулКонстантинополя о таинственной жизни Алексеевского пруда и околопрудья и об особенностях административных наказаний в измайловской части Российской Федерации. Был раскинут дастархан. Завтрак!

– Так вот, Федорович, в Измайловском парке какие-то московские власти учредили природоохранную зону. А пруд этот, в котором царь Алексей Михайлович с Патриархом Никоном в смущенном состоянии раскол учудили, и мать ваша, Российская православная церковь, а теперь и моя, разделилась на две части, был объявлен особо охраняемым прудом. Настолько охраняемым, что никто в нем поселиться не мог. В этих целях карпов и щук, в нем постоянно прописанных, выселили из пруда на добровольной основе. При помощи отходов с ткацкой фабрики. И загнали, я имею в виду не отходы, в гипермаркет «Ашан», что на Красносельской, под видом охлажденной рыбы. Это была почти чистая правда. Потому что рыба была не просто охлажденная, а окоченевшая. Без помощи льда. Что – экономия. Если ее поджарить на нерафинированном подсолнечном масле, почти и не пахнет. Продавали ее по акции со скидкой сорок процентов. Пенсионеры были очень довольны. Даже когда акция кончилась. Вместе с рыбой. Да и пенсионеры куда-то подевались.

Так вот, раз существует природоохранная зона, то кто-то должен ее охранять. От самостроя садовых домиков, беседок, грядок с картофелем и брюссельской капустой. Объявили тендер на должность охранника с окладом (без оклада) для всех желающих. В моем лице. Который я честно выиграл. Был, правда, один малый, эколог. Тоже претендовал. Но оказался с уголовным прошлым. Замочил Отарика, Сильвестра, Солоника, ореховских, медведковских, гольяновских. Измайловских, само собой. Следаки из Генеральной все доказали. И гнить бы ему в «Белом лебеде», но тут случился случай с Литвиненко. Экологу в благодарность Байкал предложили. Омуля охранять. Которого он предварительно должен завести. Потому что местный омуль куда-то сдох. По причине неуживчивого характера с целлюлозным комбинатом. А пруд с парком – за мной. Вот недавно пост охраны закончили строить.

– Это какой?

– Да вот, —Истанбул махнул рукой на дворец.

– Этот?!!

– Ты чего? Я могу и документы показать.

Истанбул щелкнул пальцами. Возник свежеоттраханный милицейским конем Гордым рядовой Мохначев (вместо лейтенанта Климова, о чьем проступке мне пока ничего не известно). В руках он держал папку со стопкой бумаг с золотым обрезом. И на первом листе черным по белому было написано, что Измайловский парк с Алексеевским прудом сдан гр. Манчестеру-Ливерпулю в аренду на сорок девять лет для природоохранных работ с правом стрелять без предупреждения. И сто шестьдесят две подписи. Или восемьдесят четыре. Я не считал.

Истанбул аккуратно зачеркнул «Манчестер-Ливерпуль» и надписал сверху «Истанбул-Константинополь». Расписался. Потом обмакнул большой палец в услужливо поднесенную рядовым Мохначевым чернильную подушечку и оставил на бумаге отпечаток. На листе закрасовался герб Российской Федерации.

– Вот такие дела, – финишировал ИстанбулКонстантинополь, помахивая договором аренды.

– И что, – благоговейно поинтересовался я, – приходилось... без предупреждения?

– А куда же денешься? Если родина тебе поручила ее природоохранять. Ореховские, медведковские, гольяновские... Измайловские, само собой. Все в этом пруду. И полк ДПС под свою крышу взял. Чтобы в природоохранных целях мне в парке содействовал. Ну, и на окружающей парк территории Восточного округа чтобы порядок был. И соответствующее финансирование. Так вот, – неожиданно взъярился Истанбул, – эта парчужка лейтенант Климов бабки на природную охрану, полученные от цветочного ларька на углу Борисовской и Ткацкой, заныкал и слил в механическую лотерею при секс-шопе у метро «Партизанская». Вместе с бабками, полученными с этого самого секс-шопа на эту же природоохранную деятельность. За что и был вые...ан милицейским конем Гордым посредством жопы рядового милиционера Мохначева, чьи услуги были оплачены правом взимания арендной платы с сигаретного ларька у книжного магазина «Литера» на природоохранные нужды Алексеевского пруда и прилегающих территорий. Кстати, – призадумался ИстанбулКонстантинополь, – по-моему, этот Мохначев от Гордого начал кайф ловить. Пора его в шоу-бизнес определять. А теперь, Федорыч, извини, мне в Думу нужно. Пленарка.

Из пруда с ревом выполз бронированный «Мерседес-Амфибия» и умчал члена фракции КПРФ, бывшего Манчестер-Ливерпуля, а ныне Истанбул-Константинополя вершить.

Глава тридцать вторая

Я лег вздремнуть. На берегах пруда. Но не вздремнул, а стал размышлять. Вода. Она способствует.

– Вот, – размышляю, – нырнешь в воду – и ко дну. Чтобы, значит, достичь, оттолкнуться – и на поверхность. Солнышко, свежий ветер... Полем, полем, полем свежий ветер пролетал, полем свежий ветер, я давно о нем мечтал. И вот идешь ко дну, а его все нет и нет. Может, провалилось под тяжестью гольяновских и медведевских. А может, дна вообще нет. Может, этот пруд – секретный ход в великие американские озера... Именно так полковник Абель... Нет дна! И вот тебе уже дышать нечем, а дна нет как нет. Старуха плачет, все рыдают и кричат. А ты не кричишь. Захлебнуться можно. И вот, когда ты уже опи́сался хорошо... «Хорошо» не в смысле, что тебе от описывания хорошо, а хорошо, что в воде этого не видно. Да и смотреть некому. Глаз у притопленных гольяновских уже нет. И вот тут-то и дно. Ты изо всех сил отталкиваешься, летишь вверх к небу и солнцу... И херак головой! Об лед. Зима настала. Вода замерзла. Лед. Всюду один лед. И ни одного рыбака. Чтобы хоть через лунку подышать. А потому что и рыбаки на дне. А наверху одни китайцы. А китайцы для нас лунки рубить не будут. На фиг китайцам лишние сто сорок миллионов ртов? Не то что воздуха – водки не напасешься. А без водки мы и сами выныривать не будем. Лично я.

И вообще, что вы меня достаете? Когда я лежу себе и лежу на берегу пруда. Отдыхаю. Чтобы потом двинуть к центру Москвы. Чтобы прикоснуться. К чему, правда, не помню. А! К истокам! На старости лет обязательно нужно к истокам. Чтобы выяснить наконец, откуда же такой мудак образовался. И ввалить родителям. Потому как они виноваты, что ты такой мудак. Это мне один знакомый психоаналитик рассказывал. В реанимации. Руки и ноги у него были привязаны, а рот заткнуть не догадались. Вот он мне пургу и нес. У меня уши были свободны для проникновения инородных слов. А ноги и руки – само собой. Как и у психоаналитика. Да и зачем им свобода? Трясутся, суки, как заливная рыба в вагоне-ресторане. И психоаналитик говорил, что мы с ним обадва не виноваты. Ни в чем. А все наши родители. От них все наши беды. Но и они не виноваты. Потому что у них тоже были родители. Которые, в свою очередь, тоже не безродные космополиты и нахватались от своих. В общем, прелесть психоаналитики в том, что сам ты ни в чем ни хера не виноват. Все следы ведут в твое детство. И еще к Эдипу и его матери. А мы, ребята, ни в чем не виноваты.

Вот так вот я размышлял на берегу Алексеевского пруда. А когда еще маненечко выпил, то родителям все простил. Что именно простил, это их проблемы. Я вообще всех прощаю. Потому что родился я чистеньким и непорочным. И оставался бы таким до конца дней. Если бы не родители и все остальные люди. СОЦИАЛЬНАЯ СРЕДА! Вот из-за нее из меня такая сука и образовалась. А внутри... Внутри меня – одни сплошные нимбы. И задача – каким-то образом до них добраться. Найти какой-то путь к себе. Или к центру Москвы?..

Вот уже и внутренний конфликт. Он всегда возникает у русского человека, стоит ему только подумать о слове «путь». Совершенно точно о сущности пути русский человек знает лишь одно. У русского человека путь особый. Какой именно особый, это детали. И не надо пудрить мне мозги, что в этих деталях скрывается дьявол. Очень может быть. Но русские люди мыслят глобально, им не до деталей. Поэтому дьявол с нами пролетает. Особый путь, и вся недолга – тут у русских людей консенсус. Проблема в другом. Нет единого мнения, куда идти этим особым путем. (Возможно, идти никуда и не надо. Зачем куда-то идти в состоянии стабильности? Поднялись с колен, стали раком, оно и ладно.) Но, думаю я, если мы когда-нибудь и решим куда-нибудь идти, и определимся с целью пути, и я даже допускаю, что эта цель совпадет с целью остального человечества, все равно мы никогда ее не достигнем. Именно из-за особости пути. Объясняю. Тысячелетия назад греческий чувак Эвклид открыл геометрические аксиомы. Я подчеркиваю: открыл, а не придумал. Это всеобщие законы, присущие всему тварному миру. И весь тварный мир живет и существет по этим аксиомам. В нем параллельные линии не пересекаются, а прямая линия – кратчайшее расстояние между двумя точками. У нас же в России нашелся периферический (вообще российская периферия – это что-то отдельное) человек – Лобачевский, который доказал, что параллельные линии могут пересечься. В реальном мире такая ситуация отсутствует в принципе. Они в другом мире пересекаются. Это очень здорово. Но в том мире людей нет! Там, окромя пересекающихся параллельных линий, никого нет. Ну и Лобачевский, вероятно. Так вот, ихние Эвклиды нам не указ. Поэтому, пока весь мир живет по эвклидовой геометрии, мы путаемся в геометрии Лобачевского. Вот почему прямой путь между двумя точками нам заказан. Это я давно заметил.

В шестидесятом году я отправился в Туву на преддипломную геологическую практику. Ну а кто ж отправляется на преддипломную геологическую практику в Туву без водки? Разве что выродки какие. Посторонней национальности. Поездной люд это бы напрочь отверг как акцию, несовместимую с образом путешествующего на преддипломную геологическую практику в Туву. Сев в свой плацкартный вагон, первым делом я перелил водку из бутылки в свежеприобретенную фляжку. С тем, чтобы уже через секунду налить водку из фляжки в стакан. И вот уже пятьдесят лет я думаю: на хрена я совершил абсолютно бессмысленное действие по переливанию водки? А это, милые мои, чистое подтверждение геометрии Лобачевского. Кратчайший путь от бутылки к стакану лежит через фляжку. Между нами, наливание водки в стакан тоже дело не совсем осмысленное. Потому что удлиняет путь. Заметили в кино? Афроамериканский негр, проснувшись на берегу Гудзона, не ищет стакан, а хлебает ихний портвешок прямо из бутылки. В бумажном пакете. Чтобы другие афроамериканские негры, проснувшиеся на берегу Гудзона, ему не завидовали. И не шастает среди окружающего населения с тупым вопросом: «Сэр, у вас стакана нет?» Вот вам эвклидова геометрия! Бутылка – рот. А у нас, даже в отдаленных районах державы, искривление прямой при помощи стакана – повсеместное явление.

Как-то ранним летним прозрачным утром я наслаждался фресками Дионисия в вечно реставрируемом Ферапонтовом монастыре. Как я в него попал, это тоже чистой воды Лобачевский. Потому что летел я из Екатеринбурга в Николаев, и посадки самолета в районе Ферапонтова монастыря полетным планом предусмотрено не было. (Честно говоря, что я делал в Екатеринбурге и зачем летел из него в Николаев, я тоже себе не очень представляю. Точнее говоря, вообще не представляю. Чего-то экзистенциальное, наверное.) Но самолет сел. Правда, самого этого момента я не помню. Как не помню, куда он потом делся. Так что отдельные фраера, утверждающие, что кратчайший путь между Екатеринбургом и Николаевым – прямая линия, фраера и есть. Чужеземного происхождения. Это незамкнутый угол с вершиной в Ферапонтовом монастыре.

Рядом с Дионисием привольно раскинулся магазин «Вино». Других магазинов в округе не было. И правильно! Прочувствуйте сочетание «Дионисий – вино». Это же глобальное совпадение правды искусства с правдой жизни!

И я сделал шаг от правды искусства к правде жизни. И стоил этот шаг двадцать четыре рубля денег того времени. А какое было время, я уже и не помню. Но если у вас под рукой магазин «Вино», то хорошее было время. И я уже дефлорировал бутылку, запрокинул голову назад, открыл рот и поднял бутылку. Но меня настигла добравшаяся до русской глубинки геометрия Лобачевского.

– Зачем же вы так, дядечка? У меня и стакан есть...

Это ли не Лобачевский?..

Ох ты, боже ж ты мой! Что это была за девочка!.. Мечта Хрущева... Молочно-восковой спелости... Вот каждый раз, каждый раз вспоминаю... Когда вижу девочек с осликом и пони. Прохладная. Чего-то ждущая. Непонятно чего. По-моему, даже не чувака какого... С которым бы... Дом... Дети... То-се... Нет, чего-то глобального. Сама не понимающая чего... Я было невзначай, взял ее за ушко... А как же иначе после стакана-то... Но она так глянула на меня... Нет, не в смысле, мол, я не такая, а в том, что мне потом будет стыдно. МНЕ! Когда это МНЕ, интересно, было стыдно?.. А вот стало... До невыносимости стыдно... До громаднейшей убийственной любви. А ведь я ее только видел! Видел, и больше ничего... Ах, эта девочка меня с ума свела, разбила сердце мне... Надо же, какая херня в голову лезет... Да и не для меня она. А для КОГО-ТО. С кого снова пойдет великая Россия, о которой все говорят, но которую никто никогда не видел и которой никогда не было. Что делать? Нация, у которой нет пристойного настоящего и не предвидится нормального будущего, отчаянно вымучивает собственное прошлое. Где обреталась эта девочка с милосердным стаканом Лобачевского... В ней взбухала Живая Животворящая Целка в ожидании Живого Фаллического Символа. Из нее и вырастет пресловутое величие моей страны...

Маленькая моя, душа моя пропадает в тебе, преклоняется перед каждой частичкой твоей белохалатной фигурки, взгляд мой прикасается к твоим слегка выпирающим ключицам, губы предвкушают прикосновение к твоим свежим губкам и вздрагивают от их робкого ответа. И две маааааааахонькие грудки... Не задыхающиеся в лифчике... Вибрируют от нетерпения. Только коснуться их, только коснуться... И они выпрямятся.. Встрепенутся пупырышки вокруг маленьких сосков со сладкокофейными обводами... А сами они набухнут и с испуганным восторгом и удивлением глянут на открывающийся мир.

На мой город в стиле диско... Ты к нему на встречу не ходи, у него гранитный камушек в груди....

На поля в снегу, леса в снегу, березки мерзнут на лугу...

На утомленные от долгого лета дубравы...

На соломинку в зубах...

На пластмассовый саксофон...

На порушенную часовенку, в страхе прижавшуюся к бетонному храму....

На волка, сердитого волка, пробегающего тропою.

На росший на опушке рощи клен, влюбленный в березку...

На мчащиеся тучи, вьющиеся тучи, на невидимку-луну, освещающую снег летучий...

На глинистый спуск к речке Уча...

На трусы в крови...

На задыхающийся в печи огонь...

На рыбку-плотвичку, бьющую хвостиком из пасти окуня... Естественный отбор, бля...

На тройку борзых темно-карих лошадей, в которых мечется по России Виленька Кюхля...

На стылость осеннего утра...

На угнетающий ветер России...

На купающегося по литературной традиции в придорожной пыли пожилого воробья.

Так. Что-то похожее в этой книге я уже писал. Только вроде бы там было как-то повеселее, помечтательнее. Там вроде бы что-то светило. Возможное, вероятное... А сейчас... Да... Не те ассоциации сложились в моем мутно-рефлексирующем мозгу... Ох, не те... Вряд ли... Да чего там «вряд ли»...

Далека моя страна от величия. Стало быть, ничегошеньки у этой девочки не сложится. Не встретится ей КТО-ТО – и все покатится по заранее заведенному образцу, завещанному нам великим Лобачевским. Конец ли это или многовековая пауза в шастании по криволинейным прямым линиям с бесконечными пересечениями параллельных прямых, лежащих на множестве плоскостей покоящихся на одних и тех же трех точках. Через каждую из которых, согласно геометрии Лобачевского, проходит только одна прямая – проткнувшая все и всех вертикаль власти.

Не в первый раз за мою не шибко изящную жизнь всплывают во мне эти самые надежды. Как только увижу девочку. ПРИБЛИЖЕННУЮ К... ОТВЕЧАЮЩУЮ ТОМУ, ЧТО Я ВСЮ ЖИЗНЬ... СЛИВАЮЩУЮСЯ С ТЕМ СМУТНЫМ ИДЕАЛОМ, СЛОВ ДЛЯ КОТОРОГО НЕ ПРИДУМАНО, НО ТОЧНО ВЫРАЖЕННОМ В СЧАСТЛИВОЙ УЛЫБКЕ, В ВОСТОРЖЕННОМ МЫЧАНИИ, В СУДОРОЖНОМ РАЗМАХИВАНИИ РУКАМИ. КОГДА НИЧЕГО НЕ ПОНЯТНО, НО ВСЕ ЯСНО.

КАК СЕЙЧАС...

Глава тридцать третья

В Корсаковском порту Алексеевского пруда с пробоиной в борту английский эсминец «Жанетта» поправлял такелаж. И прежде чем уйти в далекие пути по охране морских рубежей, на берег был отпущен экипаж. Но не весь состав, а лишь его офицерская составляющая, за исключением дежурного по судну. На предмет гулевания в двенадцать часов дня свадьбы командира БЧ-3 Симеонова Бориса. С девушкой!

В это время в порт в сиянии прожекторов ворвался автобус «м. Семеновская – порт Корсаков» И свой покинув борт...

И был я не старым пердуном пенсионно-свободной профессии, а лихим лейтенантом от артиллерии. Сто восемьдесят пять сантиметров роста. В плечах – в меру косая сажень. Вдоль скул – струи бакенбардов, вызывающие здоровую ненависть у кадровых офицеров как явное нарушение формы одежды, хотя я лично сам персонально никогда не проводил бакенбарды по линии формы одежды. В ясное осеннее утро (это не красивость речи, а истинное состояние погоды) мы были на сутки отпущены в свободное плавание с подразумевающимся искажением морального облика советского человека путем злоупотребления спиртными напитками и внебрачными половыми сношениями.

В полдень мы сошли с автобуса «м. Семеновская – порт Корсаков» и, распираемые трехмесячной алкогольной и половой абстиненцией, пришли туда, где можно без труда достать себе и женщин и вина, – в единственный в порту ресторан, который назывался... а как вы догадались? Правильно, «Таверна Кэт». Ресторан-поплавок, сработанный под крейсер «Варяг», но смягченный плавными разводами челна Степана Тимофеевича Разина. Ресторан едва просыпался, потягивался, последним взглядом оглядывал себя, готовился к тяжелому трудовому дню, как знающая себе цену проститутка из публичного дома первого разряда во время файф-о-клока. «Ты потихоньку приходи ко мне, тебе открою дверь сама, когда взойдет луна, я сяду у окна, тебя я буду ждать одна...»

Но, подойдя к ресторану, мы нарвались на абсолютный и безысходный афронт. Кабак был целиком арендован офицерским корпусом «Жанетты», которая, блядища такая, поправляла такелаж. А ее экипаж гулял свадьбу командира БЧ-3 Симеонова Бориса с девушкой! В серенькой юбке. Стоять и смотреть на парадную флотскую струю, поблескивающую золотом понтяжной флотской хрени, было оскорбительно-невыносимо для нашей бьющей через край младоартиллерийской спермы. Она уже готова была выплеснуться в тяжелом мордобое – светлом прообразе кинобоевиков о борьбе без правил, но быстрое осознание бессмысленности этой затеи остановило нас. Потому что мы не смогли припомнить в истории человеческих и офицерских взаимоотношений случаев оргазма от выбитых зубов, брызжущих красными соплями носов, утомленно закрывшихся от половозрелой гематомы глаз. А ведь оргазм был важной культурной составляющей нашего похода в «Таверну Кэт». К тому же драка не решала вопроса желаемого патологического опьянения в интеллигентной обстановке. Да и согласитесь, господа, было бы как-то не лицу, я бы даже сказал, западло, российскому офицеру, кортики достав, забыв морской устав, драться, как тысяча чертей, за женщин и вино. Не верильно это как-то, джентльмены, некомильфотно. А ни один российский офицер не может позволить себе неверильность и некомильфотность, кроме тех случаев, когда они являются единственно верильными и комильфотными.

Так что, господа, мы тосковали. Ой, как тосковали. Хоть иди в магазин, бери водяру (к тому же не родную, а вьетнамскую рисовую, с кликухой «Хошиминовка». С недавних пор человеческая водка в измайловском сельпо куда-то запропала и водилась только в кабаке), сайру, бланшированную в масле, пару буханок хлеба, забирайся на полузатонувшую память последней разборки между, не помню уж между кем, четырехвесельную лодку «Незабудка», бездумно нажирайся, а ближе к вечеру сподобься надыбать пару-тройку портовых шлюх, отдрючь их, как врагов народа, набей морду, как офицерскому патрулю, и расплатись, как с королевами красоты. Возможно, это и было бы верильно и комильфотно для артиллерийского офицера в расцвете сил. Так бы, наверно, мы и поступили, если бы вдруг не раздался возглас, вместивший в себя абсолютно все положительные человеческие чувства:

– Мишк?!! Епттттть!!!

Мишкой из нас троих был только я, и восторженное «Епттттть!!!» могло относиться ко мне, и только ко мне. Я обернулся и растворился в ласке и любви, изливавшихся из глаз моего ровесника в белоснежной форме кавторанга Военно-Морских Сил Союза Советских Социалистических Республик Российской Федерации. Им оказался мой бывший одноклассник по прозвищу Бен, которого через многия года с нашей встречи занесло из центра Москвы на окраину света – Алексеевский пруд – кавторангом эсминца «Жанетта». И этот Бен, он же Симеонов Борис, готовился вступить в законный брак с местной девочкой девятнадцати лет от роду, с нежной кожей, большими неясного цвета глазами и руками с просвечивающими голубыми жилками (жуткий штамп, но что я могу поделать, если жилки действительно были голубыми). И не доставайте меня! Я эту девочку знал. И она меня. Мы изредка с ней встречались на Алексеевском пруду. То ли она была продавщицей в магазине и у нее всегда был стакан, то ли еще кем-то до чрезвычайности знакомым. И не стакан у нее был, а... В общем, чего-то было. Но кроме смутных, невнятных, противоречивых, радостнотоскливых обменов прикосновениями при передаче денег, стакана, бутылки... Ничего... Ничегошеньки... Девочка помнила, что где-то там мы были вдвоем. А она, и это знала вся округа, считалась последней целкой природоохранной зоны Алексеевского пруда, Измайловского парка, необъятной Соколиной Горы, а возможно, и всего Восточного округа. И я тогда не смог. И вот сейчас... За последние десять лет на Соколиной Горе впервые замуж выходила Девица.

Складывается впечатление, что девственность в маргиналье промзоны и спального района стала пороком, что нетрахнутость невесты – что-то вроде неудаленного аппендикса, грозящего развившимся перитонитом. Поэтому местные девицы по мере сил и способностей стремятся совместить первую менструацию с первым соитием. А время от этого тривиального события до свадьбы определяется разовыми спермосдачами и спермоприемами. Временное публичное сожительство чередуется со столь же публичными абортами. И почти каждый жених гордится после свадьбы... все умеет... никаких проблем... конечно, с проглотом... а двухкомнатная откуда... клевая телка... да и пацанчик есть... Манчестер-Ливерпуль каждый месяц пять тонн зеленых... так что, братан, я в порядке...

Бен, уже датый, по-моему, готов был манкировать торжеством, чтобы покончить с местным уродством где-нибудь в подсобке, но невеста както сторонилась даже минимального интима, и я в ее глазах уловил черную безысходную тоску. Кажется, по неразумению судьбы, молодая мечтала совместить первую любовь со свадьбой. Но, похоже, это ей не удастся. Свадьба-то вот она, а любовь... «И ты в прозрачной юбочке, стройна, бела, дрожишь, как будто рюмочка на краешке стола». 1959 год. Пухлогубый юный поэт... Но «Горько»-то, оно «горько» и есть. И впиваются мокрые губы в ватные. И закрываются глаза не в неге предвкушения, а в омерзении безлюбия.

Ох!.. Это же ослик и пони уже гонят по округе флюиды выгодной свадьбы Беленькой. Как же я ее не узнал? Последнюю целку Восточного округа, а может, и страны. Нет, предпоследнюю, есть же еще и Черненькая.

Квартет, вывезенный из Москвы на Алексеевский пруд на корпоратив, с чувством отыграл «Колыбельную» Гершвина. И тут раздался голос моего однокашника, новоиспеченного жениха, кавторанга Симеонова Бориса. Голос из моей молодости:

– Лабухи вы мои родные, ну где же это видно, чтобы в самом начале торжеств игралось «Summertime»?.. Вы нам что-нибудь из дикси-ленда слабайте, чтобы яйца от радости к горлу подпрыгнули.

Саксофонист начал что-то лепетать об официальной программе, утвержденной филармонией (какая филармония в наше время?.. а впрочем, какой сейчас год?..), но быстро захлебнулся сотней (или тысячей?.. все перепуталось), заткнувшей раструб саксофона. Забегая вперед, скажу, что такой репертуар джазмены не играли со времен московских джем-сейшенов. С какой-то безнадежной завистью я отмечал, что если бы свадьбу гоношили в нашем артполке, то вся застольная кодла уже ревела бы «Лаванда, горная лаванда». А здесь за умеренный парнос зазвучало «Hello, Dolly». И морское офицерье не терлось вокруг восьмиразмерных грудей собственных жен в душераздирающем симбиозе «Барыни» и фокстрота (какую бы музыку ни играли), а элегантно шутило танго, чарльстоном, а молодые пары весьма и весьма изящно твистовали. Невесть откуда появившиеся сестрички Эндрюс отцокали бессмертные:

Bei mir bist du schon, please let me explain

Bei mir bist du schon means you're grand

Bei mir bist du schon, again I'll explain

It means you're the fairest in the land

I could say «Bella, bella», even say «Wunderbar»

Each language only helps me tell you how grand you are

в аглицком переводе Сэмми Кана. А потом сестрички Берри отваяли то же самое в родном идишварианте Джейкоба Джекобса:

Kh?vel dir zogn, dir glaykh tzu hern

Az du zolst mir libe derklern

Ven du redst mit di oygn

Volt ikh mit dir gefloygn vu du vilst.

Bay mir bistu sheyn,

Bay mir hos tu heyn,

Bay mir bistu eyner oyf der velt.

Bay mir bistu git,

Bay mir hostu «it».

Так она и прозвучала впервые в 1932 году в мюзикле «Мог бы жить, да не дают» выходца из... Откуда бы вы думали, а?.. Еще бы не догадались, пфуй! Из наших был композитор Шлема Секунда, из наших... Как и автор самой тиражируемой песни всех времен «White Chrismas» Ирвинг (Изя ) Берлин. Из наших был душа французского шансона Серж Гинзбург, канадского – Леонард Коэн. А Голливуд, мать его так... Брательники Шенк (Шенкеры) из Рыбинска, Луис Майер – из Минска, Сэмюэл Голдвин (Гелбфиш)... И все американские ковбои двадцатых—тридцатых были русскими казаками, ускакавшими от революции в близкую по климату Калифорнию. А актеры... Страшное дело!.. Так что бывшие русские победили американскую депрессию и мировой кризис двадцатых—тридцатых годов. А вот у себя кризис чего-то не можем... Наверное, победить кризис могут только БЫВШИЕ русские... И... Ну да ладно... А потом грянули скрипки, скрещенные с саксофонами, и отчаянно-восторженный хрип Леонида (Леди) Утесова (Вайсбейна):

Барон фон дер Пшик,

Отведать русский шпиг

Давно уж собирался и мечтал....

Мы млели. И уж совсем захорошели, когда на маленькую сцену вальяжно выбрели Алексей Козлов и Андрей Макаревич, держа под ручки Ларису Долину. И на три голоса! Разбрызгивая адреналин! Зафуговали! Ленинградский вариант Володи Гандельмана:

Они идут туда, где можно без труда

Достать себе и женщин и вина.

Где пиво пенится, где пить не ленятся,

Где юбки новые трещат по швам.

А потом они все «у трех» сделали правой ручкой влево. Что вам сказать, господа? На сцену выплыла Она! В длинном платье техных (каких «техных»?) лет! В семидесяти шести перстнях на пальцах! В двенадцати умопомрачительных широкополых шляпах на одной неповторимой голове! И добила свадьбу еще одним бессмертным вариантом бессмертной песни.

Старушка не спеша

Дорожку перешла,

Ее остановил милицанер:

«Товарищ бабушка, меня не слушали,

Закон нарушили, платите штраф!»

– Ах, что вы, что вы, что вы!

Я так спешу домой,

Сегодня у Абраши выходной!

Не буду называть ее имени и фамилии. Наберите в «You Tube» текст песни – она тут же и объявится во всей своей очаровательной безумной красоте. Ну, это пи...дец, ребята. Проще говоря, восторг и упоение.

Я подливал девочке винище, чтобы свою первую брачную ночь она встретила без отвращения. В мутном безразличии. А может быть, и с благодарностью. Освобожденная от ночного пота, от жара между ног, от пустоты в руках, от сухости одиноких губ. Ну и что ж, что без любви? Не редкость это у нас в России, да и не у нас тоже. ПОВСЕМЕСТНО. «Выходит замуж молодость не за кого – за что...» – хрипит бывший пухлогубый поэт, тряся старческой головой в судорожной попытке удержать ее в вертикальном положении.

Или это я хриплю... Провожая взглядом Бена, ведущего девочку, которую я таки довел до бессознательного состояния. Ничего, девочка, будет немного больно. А потом как обычно. Может, у вас все и сложится? Бен неплохой чувак. А главное, где ты еще в этой глуши найдешь такого?.. Уж точно лучше, чем пиво у телевизора да необязательный пистон на ночь. А то голова болит.... Да и на работу с утра... Вадик что-то покашливает. Надо бы врача... Да что с него толку...

И так изо дня в день. А с Беном – полгода по морям, по волнам... Вольная птица... Да и денежка не от получки до получки... А любовь... Чего – любовь... Может, и любовь нечаянно нагрянет... Ох, хороша грешная любовь! Ох, сладка, ох, сладка!.. Грехом сладка... Хотя какой грех может быть в любви?.. Разве что первородный... Да он-то самый сладкий и есть. Потому как первородный... Потому как без него любвей вообще бы не было. А плодиться и размножаться без любвей, согласитесь, как-то скучновато... А я уж буду гулять... Пока гуляется... Пока гудит свадебной кодой «Таверна Кэт». Чтобы не слышать звуков из каюты, чтобы не слышать треска девственной плевы, первого вскрика. Чтобы не вспоминать воспоминания, которых не было. И я вспомнил свои эстрадные годы, за которые успел чего-нито наблатыкаться. Сверхэлегантно выцедил фужер водки и всунул в пасть саксофона свежий четвертак. Саксофонист довольно улыбнулся, что-то шепнул музыкантам. Те тоже заулыбались и как-то незаметно изменились. На головах появились котелки, из-под которых вились пейсы. Клубные пиджаки превратились в длинные лоснящиеся под грузом веков лапсердаки. Я взмахнул рукой и еле слышно запел:

Эвейну шалом алейхем!

Эвейну шалом алейхем!

Эвейну шалом!

Шалом!

Шалом алейхем!

Отец сидит в кассе банка,

А я торчу в башне танка,

И видно мне в перископе,

Как полыхает синим пламенем Синай.

Эвейну шалом алейхем!

Эвейну шалом алейхем!

Эвейну шалом алейхем!

Эвейну бара!

Бара!

Бара Йисраэль!

Ни звука не доносится из каюты. А может, ничего?.. Да хрен-то старые козлы за просто так женятся на молодых девочках. Молодость хочут возвернуть хоть на какое-то мгновенье. Вот сейчас раздастся крик... А ну, messieurs les musiciens! И вот уже через минуту еврейское буйство завертело старые стены портового кабака «Таверна Кэт». Под «Эвейну шалом алейхем» плясали офицеры эсминца «Жанетта» и рыбаки с северных Алексеевских прудов, разбрасывающие свежую чешую с чугунных плащей. Робко приплясывали командированные с материка Петька и Чапаев. Пытался совместить «Эвейну» с танцем убийства морского зверя заблудший на пруд чукча из полузабытых анекдотов. А там, во временной дали, играли в евреев офицеры флота богини Аматэрасу, с моего пьяного бреда приглашенные на свадьбу. Скрестили мечи последние усталые приверженцы эпохи сегунов с молодыми и злыми самураями эпохи Мэйдзи. И сунув пальцы под подтяжки, выделывали коленца солдаты Президентского полка. Потому что у всех. Там. В самом начале. Был Йисраэль. Задолго до придуманной расчетливым эстрадным сатириком аркаимской праславянской культуры... И вот настало мое время. Чтобы, не дай бог, услышать ее Главный крик, я подкормил саксофон, он взревел. Я поддержал его на трубе своим известным всему миру соло. А потом вынул из нагрудного кармана белоснежный платок и промакнул свои вывороченные губы. До небес распахнул глаза...

When Israel was in Egypt's land

Let my people go!

Oppressed so hard they could not stand

Let my people go!

Прислушался. Там тихо. А здесь Kelly Family в шесть полудетских глоток вжарили:

So Moses went to Egypt's land

Let my people go!

А вот и голос Bambi:

Go down Moses

Way down in Egypt's land

Tell oll Pharaohs to

Let my people go!

Буйнов, пошел на...

Let my people go!

И куда же без советского старика Pol’a Robson’a:

Let my people go!

И опять я голос-труба-голос:

Go down Moses (пау-пау-пау),

Let my people go!

И вся свадьба с приблудными гостями шарахнула прямо из окон кабака в неглубокие воды Алексеевского пруда и продолжала гульбование там.

А она с Беном осталась.

И мне стало плохо... Ой, как плохо мне стало... Не за себя... А оттого, что кончаются девочки... Эмигрируют в башлевые браки. Растворяются, размазываются в жидкой серости ПТУ, дискотек, клубов, фабричных подсобок, на офисных столах. В навозе полуразрушенных хлевов. В контрацептивах. В криках: «Не кончай в меня!» В пьяном залете неизвестно от кого. И как апофеоз – дебильный ребенок. Единственная их бракованная любовь. И мука. Мука до конца дней... Вот же ж...

Я лежал на берегу Алексеевского пруда. Среди практически неизгаженного антуража. Плескалась водичка. Куда-то пилили деловые головастики. Была тоска и безнадега.

А рядом сидела Беленькая. На руках у нее лежал младенец с широко расставленными глазами, мало наполненными человеческим смыслом.

– Вот, дядя Миша, уже три годика, а головку не держит. Участковая Серафима Яковлевна говорит: да отдай ты его, а я не могу хоть кто-то со мной дедушка плачет сестра жалеет а вас я сразу же после свадьбы потеряла кто ж знал что после одного раза сразу и ребеночек а Бена я больше и не видела с того самого утра когда вы с ним сцепились ведь бой в Кейптауне решает браунинг а он был у вас все замазали да и кто будет разбираться когда ни «Жанетту» в наших краях никто не видел да и вас успели позабыть как вы ушли к центру Москвы а у меня вот Мишенька Мишенька улыбнись дяде...

И Мишенька мне улыбнулся. И растаял. Вместе с Беленькой. Денег бы ей дать. Да ведь не возьмет. Гордая девочка была.

– Почему же не возьму еще как возьму ему ведь много надо еда фрукты лекарства врачи а мне работать некогда дед совсем никакой Черненькая помогает да какие у нее деньги ослик и пони постарели и только на лошадином геле живут очень хорошая штука между прочим и людям тоже у вас ж спина болела вы с утра двойного действия до полного втирания а к вечеру крем-бальзам для суставов деду вот помогает так что деньги я возьму ведь Мишенька годков до тридцати прожить может так что если у вас дядя Миша есть....

Но вот денег-то у меня и не было. Откуда им быть? Если я уж хрен знает сколько шляюсь по Соколиной Горе без всякой за то оплаты. Не принят в России закон об оплате бродяжьего труда. Надо будет к Истанбул-Константинополю обратиться – в рамках законодательной инициативы по просьбе трудящихся бродяг Российской Федерации. А то вон Федор Конюхов бродяжит по морям, по волнам. А на какие башли? А тут ходи, ходи – и уши от мужского полового.

– Сунь руку в правый внутренний карман куртки, – услышал я голос Истанбул-Константинополя.

Я сунул.

– Вынь оттуда котлету!

Я вынул.

– Отдай телке!

Я отдал. Точнее, положил тысяч тридцать на песок рядом с собой. И они исчезли.

– Спасибо дядя Миша теперь нам надолго хватит сестру навести да и деда он о тебе вспоминает с тобой ему легко выпивалось без похмелья там и увидимся, – услышал я ее голос.

– Спасибо, Истанбул-Константинополь.

– Не меня благодари. Сынок твой старший просил.

– А где ты его видел?

– На похоронах отца Евлампия.

– А что... Он... Господи боже ж ты мой... Как же это?..

– Да очень просто. Возвращался неделю назад с соборования одного жмура. Ему два огольца по голове и врезали.

– За что?!

– За крест. В ночном на Девятой Соколиной Горе на пару пива обменяли.

– Господи, как же так можно! За крест! За пару пива! Человека!..

– Ой, Федорыч, не только за крест. За косой взгляд убивают. За другой взгляд убивают. За просто взгляд убивают. За просто так убивают. Убийство – оно дело не хитрое. Вот ты задумывался, почему в нашем народе так убивцев жалеют? Кусок хлеба подают. Молятся за них. Правозащитники залупаются. А особо отличившихся, типа Кудеяра, в святые производят. Надежду им дают. А почему? А потому, что каждый русский человек в душе – убийца. Бытом, нравами, историей выпестованный убийца. Любимые герои русских людей – кромешные Иван Грозный, Петр Первый, Иосиф Сталин. Так что убийство для русского человека – дело привычное... И уважаемое. Извини, твоими словами говорю.

– Не говорил я таких слов.

– Думал. А говорить и думать – это, меж нами двумя, без разницы.

– А где его похоронили?

– Да на Преображенском. Там сынка твоего и повстречал. Седой уже.

– Как он?

– Да просил, если тебя ненароком встречу, то чтоб передал... Вот я и передал. Он что, знал?

– Что «знал»?

– Насчет Мишеньки...

– Чего???

– Да нет, ничего... Я просто так...

И голос Истанбул-Константинополя истончился. Истаял в воздухе над гладью природоохраняемого Алексеевского пруда и окружающими его окрестностями.

А я сидел и молчал.

Глава тридцать четвертая

Есть еще милая моему сердцу Черненькая, внучка дружочка моего, инвалида. На нее уповаю... Сберечь ее надо. Не для себя. А для отечества. А то, ребята, конец. Совсем конец.

Маленькая моя, душа моя ползет к тебе, преклоняется перед до неприличия тонкой шеей, вырастающей из воротничка застиранной поплиновой блузки, взгляд мой прикасается к твоим слегка выпирающим ключицам, шелушащиеся губы предвкушают прикосновение к твоим свежим губкам и вздрагивают от их нетерпеливого ответа. И две вполне себе ничего грудки... Задыхающиеся в лифчике... И рвущиеся в мир. Только коснуться их, только коснуться... И они выпрямятся... Встрепенутся пупырышки вокруг маленьких сосков с потрескавшимися обводами. А сами они набухнут и с нарастающим восторгом глянут на открывающийся мир.

На мой город в стиле... Стиле... стиле... Конечно, в малолетках нет фигуры, а тетя Люда знала, чем привлечь. Девчонки, ну какие же вы дуры, ну как на первый номер можно лечь.

На поля в тающем снегу, на сизый лес в клочьях стогосезонной травы, на смирившиеся со склизкой погодой березки...

На полысевшие от долгой зимы дубравы...

На бабл-гам в зубах...

На ментовской свисток...

На остов часовенки, который вот-вот унесет за ненадобностью заблудший ветер.

На мужичка, рубящего все и вся под самый корешок...

На чудовищные опухоли на телах одряхлевших осин...

На мрак по всему небу, на без смысла мечущийся аритмичный ураган...

На каменистый обрыв с винтом водоворота под ним...

На прошлогодние стринги...

На холодную золу от сдохшего в печи огня...

На белесые брюшки всплывших рыб в воде с сиреневой побежалостью. Прогресс, бля...

На безнадежно застрявший в поносной жиже дорожной колеи «жигуль»...

На полное, даже в воображении, отсутствие солнца...

На «какой большой ветер пришел на наш остров»...

На скелет вороны на верстовом столбе, повесившейся на дождевом черве...

И вот я стою у подъезда дома на Мироновской, около дельфинария. Справа от подъезда на венском стуле сидит Ослик с трубкой в зубах, смахивающей на трубку то ли Ширвиндта, то ли Говорухина, это требует уточнения. А сам Ослик с трубкой жутко похож на Ослика с трубкой. Даже человек, который ни разу не видел Ослика с трубкой, с первого попадания узнает в нем Ослика с трубкой. И Ослик эту трубку курит. Потому что трубку в зубах можно только курить. А чего с ней еще делать? Использовать ее в качестве ружейного приема еще никому в жизни не удавалось. А хранить как память о Ширвиндте или Говорухине, что требует уточнения, то пошли они оба. Чать, не Москвин и не Эйзенштейн.

Слева от подъезда на раскладном стульчике вязал Пони. А вязал он пончо. Зачем вязать пончо, вышедшие из моды двадцать лет назад, мне было непонятно. Но Пони был в возрасте, тяготеющем к болезни Альцгеймера, и мог запамятовать о моде и не знать, что сейчас все пони с Рублевки носят исключительно кардиганы. Как, впрочем, не знаю этого и я. Равно, как и того, что такое кардиганы.

Парализованного Сергея Никитича видно не было. И Черненькой тоже не было. Только из подъезда доносились какие-то странные голоса. А странные потому, что пьяные безмерно. И принадлежали они сержанту Пантюхину и полковнику Коту. И вьетнамскому сироте пенсионного возраста. А пьяные потому, что поминали Сергея Никитича, который таки умер. Не от инвалидности своей, не от возраста своего почтенного (не до такой же степени) и не от свалившейся на него хвори. А от безразмерной тоски. Когда я узнал причину этой самой безразмерной тоски, тоже чуть не скончался. С этой самой тоски и закурил Ослик, и затеял абсолютную бессмыслицу с вязанием пончо Пони.

Пантюхин и Кот, как люди военные, держались твердо. Скорбь их выражалась лишь в том, что они никак не могли прицелиться себе в висок из табельных «макаровых». Поэтому палили в воздух, стойко оставаясь живыми. А причиной такого вселенского ужаса, включая кончину Сергея Никитича, было то, что Черненькая завербовалась и уехала на Шикотан. И не осталось на Соколиной Горе больше ни одной целки. И не с чего начинаться моей новой России. Потому что даже если и прибредет с рыбным обозом последний нетронутый смрадом века (какого?) Иванушка-дурачок с прицелом на царство, то не застанет он своей суженой. А ехать за ней на Шикотан не имеет смысла, потому что на Шикотане стоят погранцы. И привезти ее дите из Южно-Сахалинска некому. Дед помер, я стар, Пантюхина и Кота не отпустит служба, которая и опасна и трудна. А Ослик и Пони имели твердое, невесть откуда появившееся недоверие к отечественной гражданской авиации. Да и допуск в погранзону им вряд ли выдадут. Из-за несоответствия Ослика и Пони традиционной южно-сахалинской внешности. А вьетнамец, сами понимаете, сгинет на просторах России. Чтоб не шлялся, падла узкоглазая.

И это был конец.

Я для приличия тоже пострелял себе в висок из пистолета Кота, но не попал. И не потому, что был пьян. Я-то как раз неизвестно почему был абсолютно трезв. А потому, что в пистолете Кота кончились патроны. Но щелчки курка привели меня в какое-то разумение. В моем потрясенном и перекособененном сознания началось что-то структурироваться, густеть, принимать очертания. И наконец превратилось в девочку пятнадцати лет, сидевшую на скамейке Петровского бульвара напротив Крапивинского переулка. И тут меня осенило!

Надо ехать туда, к центру Москвы!

Возле меня остановилась маршрутка (второе поколение моей знакомой маршрутки). Из нее вышла пожилая, смутно знакомая женщина, взяла меня под руку, помогла подняться в салон. Дома она налила мне супу из головы форели, который я любил и которого не пробовал за все время моего бесконечного путешествия к центру Москвы. Потом она включила телевизор. Канал «Ля-Минор». Какой-то потомок Аркадия Северного пел:

Девочка в платье из ситца

Каждую ночку мне снится.

Не разрешает мама твоя

Мне на тебе жениться.

А потом я помер. Потому что а зачем... все... без?..

Потому что а зачем... все... без?..

Потому что а зачем... все... без?..

Потому что а зачем... все... без?..

От героя (возможно, покойного)

Вот и закончилась великая книга о великом человеке великого автора. Похабство в лучшем смысле этого слова.

Автор все сказал обо мне. И помер. А для чего прикажете жить мастеру слова, подмастерью человеческих душ, который все сказал о своем герое?

И миру от евойной смерти не похужело.

Не слышно горячечных воплей.

Как жаль, что он так рано закончил. Нет тебя, и закатилось солнце русского нарратива.

Смолк соловей ненормативной лексики.

С кем теперь мы будем сравнивать Маркеса?

И кого мы сладострастно вычеркнем из номинантов всех литературных премий?

Кто и куда впихнет безродные метафоры?

Кто и как родит Печорина?

С кем не западло заняться лирическим коитусом Наташе Ростовой? И коллективными амурами тургеневским девушкам?

Кто сотворит всеобщую гармонию? И капнет в нее слезинку ребенка?

И наконец, из чьей груди вырвать сердце и швырнуть на прокорм блуждающему в ласковой темноте народу?

Нету!

Запоздало скончался бастард Золотого века. Недоносок Серебряного. Отребье социалистического реализма.

Плачь, народ Израилев!

И другие народы, тоже плачьте. Не все же одним евреям плакать.

Все, ребята, отдыхайте.

Пока эта скотина не оживет. (Возможно.)

Как говорят в народе, la comedia не совсем finita. (Возможно.)

Так что, ни фига, чуваки. Как-нибудь прокантуемся.

Ура!

Content

Михаил Липскеров
Путешествие к центру Москвы

От автора (возможно, покойного)

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

От героя (возможно, покойного)