ВЛАДИМИР МАРКОВ

ГУРИЛЕВСКИЕ РОМАНСЫ. ПОЭМА

(Регенсбург, 1946)

1

Одинок стоит домик-крошечка…

Грусть названья не имеет.

Грусть как небо бесконечна,

Все на свете проникая,

Словно влага воздух ночью.

Посмотри перед собою:

С репродукции на стенке

Ботичельева Венера

Смотрит скучно, смотрит зябко

И не хочет восхищаться

Синим морем, синим небом; —

Очень грустно в мир рождаться.

Посмотри в окно: над крышей

Облако плывет и тает,

И для глаза незаметно,

Как в часах движенье стрелки,

Превращается из замка

В стаю белых пеликанов; —

И опять плывет и тает,

С медленной и тихой грустью

Очертанья изменяя.

И когда дверною ручкой

Мягко и привычно скрипнув,

Ты войдешь и станешь рядом,

За руки тебя возьму я

И смотрю в глаза подолгу:

Ты в моих тогда не видишь

Тоже грусти — светлой грусти?

Ты ее совсем не бойся;

Это значит вот что, слушай.

— Если б можно было вечно

Так, — прильнув к щеке щекою,

Ожидать, пока секунды

Станут на века похожи;

Иль в лицо глядеть, считая,

Сколько за день понабралось

В уголках морщинок новых,

От которых взгляд добрее

И знакомее улыбка;

Иль рассказывать весь вечер

Шутки, сны и небылицы,

Не записанные в книжках, —

Расточать не собирая

И читать в зрачках пестристых

Все, что было, все, что будет,

Все, что вовсе невозможно.

А когда иссякнут сказки, —

Выходить из дома слушать,

Слушать, как шумят деревья.

Там осины непременно

Каждым черешком трепещут,

Как в бреду, как в лихорадке;

Сосны же — гудят сурово,

Точно старцы-летописцы,

Плавно, строго и пространно

Повествуя о минувшем;

А березы — словно плачут,

Всхлипывая и стихая,

Безутешно плачут, горько,

Словно мать над гробом сына.

Для меня же нет любимей.

Нет заманчивее шума

Заросли широких, мягких,

Добрых и округлых листьев

Лип — густых, тенистых, свежих.

Этот шум готов я слушать

Целый день и целый вечер:

Там звучит, что называют

Необъятным словом «память»;

Там страницы из романов,

Позабытых, обветшалых,

Без конца и без начала;

Там же — знойное жужжанье

Пестрых пчел, когда весною

Медом цвет благоухает.

Различаешь ты напевы

Песен, нам знакомых с детства —

Грустных и простых романсов?

Я люблю одну Россию —

Невозвратно дорогую;

И сейчас, под шорох липы

И жужжанье пчел прилежных

Вдруг и страстно захотелось

Погрустить о ней немного

Светлой, пушкинской печалью:

О давно поблекшем блеске, —

Локонах и бакенбардах,

Кружевах и медальонах;

О каретах, клавесинах,

С колоннадами усадьбах,

Где овальные портреты

Над столом из рам узорных

Смотрят пристально, пытливо,

И никак не разгадаешь,

В них усмешка иль серьезность;

Где в столе, в резной шкатулке,

Сплошь источенной червями —

Связка пожелтелых писем,

Перевязанная лентой

(И округлый женский почерк,

Словно капли слез горючих).

Там, где памяти границы

Расплылись, мечты коснулись,

Знаю я одну такую

Позабытую усадьбу.

В каждой комнате там был я,

Пальцем проводил по пыли,

Покрывающей портьеры,

Переплеты книг и спинки

Расшатавшихся диванов.

А когда она входила,

В венских локонах и бантах

(И Наталью Гончарову

Чем-то чуть напоминая),

Я следил, как плечи плыли,

Как шуршащие воланы

Задевали за предметы.

Иногда она садилась

К дедовскому клавесину:

Нот раскрытая страница,

Лебединый выгиб кисти,

Приглушенное звучанье.

А когда она вставала

И захлопывала крышку,

Я по вьющимся дорожкам

Уходил в дремучесть сада,

Где — пруды, — и гладь немая

Заросла зеленой ряской,

Где в аллеях даже в солнце

Скорбно, счастливо и сыро,

Где густые липы дремлют

И лучей не пропускают.

Но когда случайный ветер

Пробежит по листьям липы,

С черешков по веткам-сучьям

До ствола волной проникнет,

Все, что называют важным,

Сразу позабудь и слушай:

Липы сами все расскажут,

А тебе лишь остается,

Записную книжку вынув,

Поспевать за их рассказом.

2

Однозвучно гремит колокольчик…

Есть на свете домоседы,

Есть на свете жизнь, как спальня:

Фикус, плюшевое кресло,

Пара туфель под кроватью,

На стене – часы с кукушкой,

Вечером – огонь в камине.

Есть на свете и бродяги,

Есть на свете жизнь-дорога:

В пыльных, стоптанных опорках,

Да с котомкой за плечами; –

И бредешь, куда — не знаешь:

От села до деревушки,

Верстовым столбам кивая;

У лесков, у придорожных,

Заедая земляникой

Пригоршню студеной влаги

Из ключа в сырой ложбинке; –

И потом свежей шагаешь

Мимо нив, кустов, оврагов,

Лишь дорогу уступая,

Коль заслышишь конский топот

И гремящий колокольчик…

Тряско в кузове кибитки.

Солнце с ласковой ленцою

Морит, в сон тяжелый клонит,

Теплым потом обливает.

А ямщик затянет песню:

Эй люшеньки-люли-люли!

Ну, пошли. Чего заснули?

Время быстрое идет,

Нас хозяйка дома ждет.

Хорошо, кто пташек слышит,

У кого есть где-то крыша,

Погреб полный под ногами,

Стол с вином и пирогами

Под иконой расписной.

А покуда — пыль да зной,

Солнце красное высоко,

Рожь да клевер да осока…

И проехала кибитка.

То ль за поворотом скрылась,

То ль в клубах исчезла серых.

(Так из памяти с годами

Исчезает лик любимый).

Вспомнил я другие ночи

И поля родные вспомнил,

На давно сухие очи

Набежало — словно искра –

И внезапно захотелось

По-ребячьи рассмеяться,

По-ребячьи разреветься,

Чтоб раздернулась завеса,

И подробно, больно, ясно,

В дрожи запаха и красок,

Вспомнились места и годы,

Где свое оставил детство.

Ведь утраченного детства

Жальче сбереженных денег,

Позабытых на прилавке;

Жальче золотистой славы,

Улетающей с годами;

Жальче женщины любимой

После слов: «Так будет лучше».

И когда б возможно было,

Детства ты не променял бы

На разбросанную юность,

На растрепанную зрелость,

На заброшенную старость.

Только в детстве видел вещи,

Знал, какого вкуса стебли,

Как ольховою корою

Пальцы выпачкаешь красным,

Как снежок на шее тает.

И на всю я жизнь запомнил

Эхо в комнате у деда

И пчелиные укусы,

Запах конского навоза

И груздей хрустящих стаи,

Жар песка на голом теле

И росистые частушки.

Что потом пришло — бледнее,

Неприветливей, случайней.

Если ты в горах ребенком,

Как коза, скакал по скалам,

То покажется равнина

Безотрадною и плоской;

Если ты в снегах родился,

Голова кружиться будет

От лучей роскошных юга.

Если ты в плохом родился,

То к хорошему привыкнуть

Очень трудно, очень сложно.

Ведь какие только мысли

Не всплывают по дороге!..

А кибитка едет дальше.

В той кибитке бледный, пыльный

Юноша — черты такие

Каждый видел, вероятно,

На Кипренского портретах.

Кто он и куда он едет?

Неизвестно. Ведь в начале

Девятнадцатого века

Не узнаешь из газеты

Про декабрьское восстанье.

Разве только под дугою

Однозвучный колокольчик

Пробренчит о том невнятно…

Вы б могли понять, наверно,

Ощущение минуты:

Смесь тревоги с любопытством, –

Если в тишине домашней

Вы романс про колокольчик

Напевали потихоньку

(Так всегда среди уюта

Тянет в дальнюю дорогу),

И внезапно перед домом

Настоящий колокольчик.

Прозвенел. Остановился.

Слышен голос: «Барин дома?»

И тогда в окно увидеть

(С той же смесью любопытства

И тревоги непонятной)

Незнакомую коляску.

А потом, спиной к лакею,

Произнесть: «Я принимаю».

И вошедшему в покои

Объявить хозяйски чинно:

«Мужа нету. Он в отъезде».

А потом добавить просто:

«Я вас знаю. По рассказам».

Вы б могли понять, наверно,

Как заманчиво в гостиной,

Сумерек не замечая,

Слушать, затаив дыханье,

Новый звук рассказов новых

И украдкою из кресла

Подмечать своеобразье

Новых жестов, новых взглядов;

И, боясь еще признаться,

Видеть близость в незнакомом.

(Где я слышал этот голос?

На пирушках «Арзамаса»

Средь мундиров, синих фраков

Ямбами перебивал он

Пунша треск и звон бокалов?

Или в бункере Берлина

Спрашивал меня серьезно:

«Пережить — и что же дальше?»)

«Снег и ветер, снег и ветер.

Снег на шапках, на цилиндрах,

На мундирах, на тулупах.

Петр Великий руку поднял,

Защищаясь от снежинок,

А они танцуют в вихре

И коню щекочут щеки.

Ветер снегу помогает,

Ветер шелестит плащами,

Крутит перья треуголок.

И теперь еще я помню

Только снег и только ветер.

Остальное — как в тумане:

Ожидание без цели

И рылеевские речи,

Милорадович… Каховский…

Никому не нужный выстрел.

А потом — смятенье, залпы,

И на льду, как точки, люди

Мчатся, падают и тонут.

Медный всадник, им вдогонку

Гневно протянувший руку.

Так бездарно получилось…

Дальше все неинтересно:

Как допросы, как судили,

Как, прощался, надевала

Мать на шею мне иконку,

Как бежал, сюда приехал,

Как дорогой пели птицы.

Но одно доныне гложет:

Так бездарно получилось.

Понимаете, как трудно?

Вы б могли понять, наверно…»

И свечи заплывший столбик,

И внимательные брови,

И картина в круглой раме

(При свече не видно, что там),

И кольцо на пальце бледном.

«Вам понятно?» — Мне понятно.

«Вы согласны?» — Я согласна.

3

На заре туманной юности

Всей душой любил я милую…

Часто в жизни, как в романах,

Первый взгляд решает дело.

Если б требовалась схема,

Я б сказал: совсем глубоко

Где-то — может быть, и в сердце –

От внимательного взгляда

Остается след неясный,

Вроде шрама иль укола.

Там-то все и возникает,

Там растет, пускает корни,

Наливается и зреет.

Наконец, когда созрело, –

Очень долго ищет слова.

Сразу слова не подыщешь.

Вот меня ты уверяла,

Будто все на свете просто.

Если б знала ты, как долго,

С замыслом уже готовым,

Полному и строк и звуков,

Надо мысль, мечту и память

Напрягать до отупенья,

Примерять и сомневаться,

В лупу наблюдать за словом,

Как Адам, искать названья

Для вещей, для безымянных,

И бродить по переулкам,

И не знать, в каком обличье

Наконец предстанет образ.

Вот он на траве пестрящей

Развалился, смотрит в небо.

Вырази единым словом,

Что вокруг него творится —

Точным словом, звонким словом,

Не каким иным, а этим:

Как голубизна струится.

Как по капле жар крепчает,

Как с пронзительным жужжаньем

Синяя промчится муха,

Как трава в изнеможенье

Поникает или сохнет —

И беззвучно просит влаги.

Как опишешь эти злаки,

Этот горький одуванчик,

Эту клейкую смолянку,

Одинокий подорожник?

Шелестят, лучи вбирают,

Распускаются и пахнут;

Между стеблей копошатся

Пауки, жуки, стрекозы,

Муравьи, улитки, пчелы,

Черви, гусеницы, мошки —

Стерегут и убегают,

Ползают, летят, стрекочут,

Роются, сосут и тащат.

Белый мотылек порхает, —

Просто так, без всякой цели;

То сверкнет на глади неба,

То на легкий лист присядет.

То опять над ярким лугом

В странном, ломаном полете

И как будто насмехаясь

Над симметрией, над смыслом.

Так бы жить: не по кратчайшей,

По прямой, логично, ясно,

Устремлено, со значеньем,

От осины до березы,

За каким-то важным делом,

Уважаемым, солидным, —

А причудливым зигзагом,

Самому себе нежданным.

Он следил полет капризный…

Что он думал? Я не знаю.

Вспоминал, быть может, локон,

Черный локон у хозяйки, —

Тот что справа, возле уха, —

Как завит и чем надушен,

Сколько волосков отстало,

Не желая закруглиться.

А возможно, размышлял он

Об изгнанье предстоящем:

Все, к чему привык, покинуть;

Словно капля океана,

На песке чужом исчезнуть,

Очутиться в новом мире,

Где вольнее мыслить можно,

Без угроз и без указок,

И среди чужой свободы

Захиреть и задохнуться,

Словно рыба на поляне.

Но зачем об этом думать?

Думы редко помогают,

Думы путают, сбивают,

Отвлекают и тревожат,

Главное — совсем не думы,

Главное — вот эти травы,

Знойный воздух и занятья

Неустанных насекомых.

А в руке — письмо-записка.

Даже я совсем не знаю,

Что в ней было, только фразу

«Завтра я прошу прийти Вас…»

Удалось заметить бегло.

Дочитать конца не смог я,

Потому что он поднялся

И прислушался с улыбкой:

Из усадьбы доносились

Те же звуки, что в жужжанье

Пчел, кружащихся у липы,

Мне почудились в начале

Этой путаной поэмы.

Вместе с ним я тоже слушал

И опять мне было чудно,

Как простые вереницы

Точек-звуков вырастают

Во всезначные напевы;

Расходясь и сочетаясь,

Строят храмы и палаццо,

Где ты в этой жизни не был,

Но которые ты помнишь,

О которых смутно знаешь,

Как о родине забытой.

В этих звучных сочетаньях

Я когда-то жил монахом

В дремлющей и древней Сьене,

Кистью набожной стараясь

Всю свою любовь и веру

Воплотить в глазах раскосых

Нежной праздничной мадонны

В золоте небес нарядных.

А потом, с народом вместе,

В строгом сумрачном соборе,

В унисон с органом пел я:

О Maria benedetta!

Или плутоватой даме

В парке шелковую руку

Целовал с учтивой страстью.

Там, среди нескромных статуй

И задумчивых деревьев,

С менуэтным легким жестом

Я шептал ей: О Madame,

Наш корабль готов к отплытью

На прекрасную Цитеру!

Или в Гунтеровой свите

Был оруженосцем верным;

И в лесу под Оденвальдом,

Увидав, как мрачный Хаген

Целит в крест, на яркой ткани

Вышитый рукой Кримхильды,

Я воскликнул: Зигфрид смелый,

Обернись, забудь о жажде!

Но уж поздно. Кровь героя

Хлещет пламенным потоком.

Сколько родин ты находишь

В темных памяти глубинах,

Где извилистые тропы

Проходимы лишь для звуков…

Знал ли родину Бетховен?

Если да, то укажите

Ту звезду иль ту планету

На звучащем небосводе.

Сколько их в пространстве черном,

Светлых, искрящихся точек!

Если б телескоп побольше,

Я б свою узнал планету.

Там сидит моя богиня —

Неудачников, ленивцев

И не вовремя рожденных.

Там под сводом темно-синим

Глупо, добро и бесшумно.

В этом мире нам невольно,

Непонятно, неуютно,

Вот и ищем хоть крупицы

Света с той родной планеты

В сочетанье слов, в веснушке

На носу моей любимой,

Или, наконец, в прошедшем,

В старом выцветшем романсе,

В зайчике того, что было

И уже не повторится.

4

Отгадай, моя родная,

Отчего я так грустна…

В этой комнате на стенках

Светотени от лампадки,

И в окно стучатся липы.

Стулья, важно подбоченясь,

Темнотою недовольны.

Свечку только что задули,

И она, ко сну готовясь,

Остывает и твердеет.

И роман французский дремлет;

В нем сафьянная закладка,

У очередной страницы

На ночлег остановившись,

Тихо с буквами болтает.

Только зеркало ни разу

Ночью глаз сомкнуть не сможет,

Отражая терпеливо

Каждый угол, каждый лучик.

На столе скучают перья

И молчат всю ночь шкатулки;

В тех шкатулках много писем,

Тихих, теплых, строгих, светлых.

Я б хотел начать поэму

О столе из этой спальни:

Что он думает, какие

У него друзья и сколько

Разных трещин и царапин

На его дубовой ножке.

И о трещинах подробно;

Об одной, о самой главной,

Что прилежной тонкой змейкой

Вдоль сухих волокон вьется,

Как река на пестрой карте.

А под тонким одеялом

Тело как бы потерялось,

Лишь лицо, уставясь в угол,

Смотрит остро, напряженно

На икону золотую

С потемневшим ликом Девы.

У стола — дорожки трещин,

У людей — морщинок сетки

Лица без морщин — чужие,

Словно чистый лист бумаги,

Словно вещь из магазина.

У нее на лбу морщину

Первого большого горя

Смерть отца напечатлела.

После первой ночи с мужем

В уголке виска, у глаза,

Пролегла одна бороздка —

Страха, разочарованья.

А сегодня появились

Неожиданно две новых

Там, где брови собирались

Уголком тупым сомкнуться,

И у губ, едва заметно,

Завтра, после пробужденья,

Обе сгладятся, исчезнут,

А покуда в них — страданье,

Просьба страстная, молитва.

За окном стучатся липы,

И минутная морщинка

Меж бровей ширококрылых

Углубляется, длиннеет:

Не жандармы ль? не за ними ль?

Но в саду черно и глухо.

Это ветер, ночь и думы

Страхи праздные рождают.

А в углу, из-за лампадки,

Два больших и светлых глаза

Смотрят ласково и скорбно

На подушку, где молитва

Из беззвучных уст струится.

— Благодатная Мария,

Любящих приют надежный,

Утешительница павших

И отчаявшихся пристань,

Ты все видишь, Ты все знаешь,

Ты плохого мне не хочешь,

Ниспошли… ему спасенье,

Дай спокойных сновидений.

Богородица Святая,

Поучительница темных

И не знающих дороги,

Если должно совершиться

То, что я готова сделать,

Дай мне знак простой и внятный.

Но в малиновой лампадке

Огонек не колебался,

И глаза смотрели кротко —

Так спокойно, так печально,

Словно скорбь в себя вобрали

Всех людей и всех столетий.

— Ты, наверное, не хочешь,

Чтобы я его любила.

У тебя в глазах равнина,

У него в глазах большое

И пылающее солнце.

От лампадки свет внезапно

Залил комнату, как снегом…

У Сената в день восстанья…

Снегом… с негой… с поцелуем…

Богородица не хочет,

Смотрит грозно, без привета.

Я не буду, я не буду.

От меня Она уходит!

Сквозь окно и через липы…

Я бегу за нею следом

С криком: Матушка-голубка,

Солнышко мое, постой же!

И она остановилась,

И сказала: Спи, родная.

Я заснула. Я заснула.

Я все сделаю, как хочешь.

Я заснула. Я заснула.

И спросить и он ответит:

Ты не знаешь? я не знаю.

Ты не помнишь? я не помню.

Хорошо не знать, не помнить.

Я вот знаю, сколько футов

Составляет ярд английский

И в каком году родился

Вольфганг Амадеус Моцарт;

Знаю всякое — и что же?

Мне от этого не лучше,

Мне от этого не легче.

Ведь совсем еще недавно

Люди к небу порывались,

И романтики учили,

Что в другом каком-то мире

Все не так, все по-иному.

Но столетье пролетело,

И следов иного мира

Не могу я обнаружить,

Оглушенный шумом-звоном

Переполненных трамваев

И истошных заголовков

Да синкоп безумной скачкой

По заезженным дорогам

Засоренного эфира;

И лети хотя б в ракете,

Не найдешь иного мира.

Все Америки открыты,

Белых мест на карте нету.

Только изредка, случайно,

Перед сном, когда не слышат,

С головой под одеялом

Бесполезно строишь планы,

Как бы написать поэму,

Где б герои появлялись

Только в легких очертаньях;

Все пунктиром, все не прямо,

Только слабые намеки

Расплывающихся красок,

Только контур от сюжета,

Только аромат от темы.

А за этим — словно отзвук

Колыбельного напева,

Музыкой темно-зеленой

В дрему тихо увлекая,

Листья липы, листья липы…

5

И в светлицу до рассвета

Воротилась, только где-то

Разорвала я шутя

Сарафанчик, растеганчик,

Сарафанчик…

На свиданьях (всех на свете) —

Взгляды, речи, прикасанья.

Взгляды гладят, льнут и молят,

Говорят или скрывают.

Речи взглядам помогают —

То легко, то запинаясь;

Пылко ли: «Меня влечет к вам,

Как рокочущее море

К берегу в часы прилива!»

Или робко: «Я хотела

Вам сказать… Нет, я забыла…»

Прикасанья ж выражают

Все, чего не могут взгляды,

Все, него не могут речи,

И у нас в саду сегодня

Те же взгляды, те же речи,

И знакомый голос шепчет:

– Мой хороший, милый мальчик,

Ты мой светлый, мой любимый.

Хорошо, что ты признался.

– Я тебя нашел сегодня,

Я тебя не потеряю,

Мы отныне нераздельны:

Нет меня, и ты исчезла,

Что-то общее, родное,

Навсегда, совсем, навеки,

Нет конца и края нету,

На твоих ресницах вечность,

Жизни смысл на лбу в морщинке

И вселенная сгорела.

Наших щек едва коснувшись.

— Как ты говоришь красиво,

Как тебя приятно слушать.

Только вот что, поздно, милый,

Я пойду. Прости. Пусти же.

– Что такое ты сказала?

Я не слышал и не понял.

- Ты понять меня попробуй,

Дорогой мой, сумасбродный.

Нам нельзя соединяться —

Жизнь у нас не состоялась.

– Жизнь у нас теперь начнется.

Это будет так, ты слушай:

Мы одни с тобою будем,

Никого не будет рядом,

И моя рука с твоею

Расставаться будет только

Для того, чтобы коснуться

Плеч твоих, волос иль шеи.

Будем жить, любить, работать

И читать друг другу строки

Из любимых, из поэтов,

И в лесу гулять под вечер,

Чтобы шишки под ногами,

Чтобы воздух чистый-чистый.

Чтоб легко, чтоб паутина

Неожиданно в лицо бы,

А когда стемнеет, дома

Ты играть и петь мне будешь

Гурилевские романсы.

– Это было бы возможно

Через двести лет иль больше,

Да и то навряд ли… Милый,

В двадцать лет все губы алы

И все девушки красивы.

Ты еще не отличаешь

Страсть из сердца и из книги.

– Понимаю… Ты не веришь,

Что мечта осуществится.

Ты права. Нам невозможно

Здесь, теперь соединиться.

Ты должна бежать со мною.

– Если даже убежим мы…

Рай всегда бывает краток.

Ты со мной не будешь счастлив,

Или будешь, но недолго.

А потом — подумай, милый —

Ты любить меня не будешь.

Что тогда я стану делать?

Ты представь хоть на минуту:

Может, лучше-то не будет?

Может, будет только хуже?

— Я тебя не понимаю.

Ведь тому назад минуту

Ты была совсем другая:

Мы щеки щекой касались,

Мы огонь губами пили.

Разве можно нам расстаться?

Если тянет… если сильно…

– Нужно только удержаться.

Это трудно, но несложно.

-Я тебя не понимаю.

– Мы других не понимаем,

Нас никто не понимает —

Все мы очень одиноки.

И пошла дорожкой к дому.

Ночь была совсем такая,

Как бывает на свиданьях.

Лунный свет блестел повсюду,

Там где надо — серебрился,

Там где надо — в тень скрывался.

Даже соловей, наверно,

Засвистал, запел, защелкал.

Может быть, цвели жасмины.

Я не знаю, я не видел.

Я стоял и только слушал,

Как шумят листвою липы,

А потом бродил по саду,

Временами повторяя:

– Все мы очень одиноки.

6

Вьется ласточка сизокрылая…

Осень. Мокрые скамейки

И шуршанье под ногами.

Я на время отлучался

И нашел по возвращенье

Все другое, все иначе.

Так всегда, везде и всюду.

Лет тому назад с десяток

Я хотел быть баритоном:

Чтобы сотни бедных женщин

В вожделении смотрели,

Как я выйду на эстраду,

Как стальною диафрагмой

Выжму ля бемоль с надрывом

И с поклоном благосклонным

Буду ждать рукоплесканий,

Истеричных криков «браво»

И с записками букетов.

А теперь — совсем иное:

Я б хотел быть фармацевтом.

И тогда б, в тиши аптечной,

Изобрел бы я таблетку,

Чтобы у моей любимой

Голова бы не болела.

В наше время (странно ль это?)

Голова болит так часто:

Трудно многое постигнуть,

А принять еще труднее,

Скрыться ж вовсе невозможно.

Ведь в саду моей поэмы

Сыро, мозгло, неуютно,

Пахнут осенью осины,

Пахнут бренностью березы;

Опадая, листья липы

Прилипают друг ко другу

И лежат бесплодной коркой,

Для чего-то прикрывая

Замерзающую землю.

А в усадьбе стынут стекла

И шаги ступают тише.

Там в окне, чужой и строгим,

Чей-то профиль с бакенбардой

Декабриста больше нету,

Что с ним, тоже неизвестно.

И она, в лиловом платье,

Прислонясь к колонне белой,

Смотрит, как редеют листья,

Как готовятся деревья

Встретить голыми ветвями

Белый и хрустящий холод.

Платья воротник высокий

Шею скрыл до подбородка,

И на лбу легла вторая,

Новая уже морщина.

Каждый жест, наклон и ракурс

Четкой линией намечен,

Словно все это рисунок,

Словно этот бархат платья —

Не взаправду, а пастелью.

Так картинкою на стенку

Предо мной моя Россия.

Той России больше нету,

Той России я не видел.

Почему ж я точно знаю,

Сколько в этом доме комнат

И которые ступеньки

Под ногой поют протяжно?

Иль с рожденьем мы теряем

Что-то очень дорогое

И к нему потом стремимся?

Говорят, что у России

Флаг был белый-синий-красный:

Красный, словно в косах ленты,

Синий, как на ниве точки

Васильков, сухих и грустных,

Белый, как поля зимою…

Очень белой и веселой,

Ноздри щиплющей зимою

Я когда-то где-то видел

Девушку в берете красном

С синей розою в петлице.

Имени я не запомнил:

Может, то была Россия?..

Мы придумали Россию,

Я придумал, ты придумал,

Он, она, оно — так надо.

Но России нет на свете.

Может быть, была — не знаю;

К сожаленью, я там не был.

Тра-та-там, тра-та-там,

К сожаленью, не был там.

Для меня она — поэма,

Грусть диагональных струек,

Рваных, — на стекле вагона,

Если за окном потемки,

Дождь и дождь и дождь и дождь и…

Где тот дом теперь и что в нем?

Канцелярия совхоза

Иль районная больница?

Это всё не так уж важно,

И не в этом вовсе дело.

Лип и клавесин подобных,

Чувств таких, переживаний

Ричардсону бы хватило

Толстых на десять романов.

Мне же это — вздох случайный

Так, вздремнулось ненароком.

Вот и кончилась поэма.

Впрочем, я забыл о главном,

О «товарищах-потомках».

Не исключена возможность,

Что потомство откопает

Рукопись моей поэмы.

На такой прискорбный случай

Нужно сочинить заране

К ним прямое обращенье,

Пальцем указав на темы,

На идеи основные,

И попутно объясняя,

Что к чему и что же автор,

Собственно, сказать желает.

Вы, не знающие больше

Войн, арестов, эмиграций,

Лагерей, бомбардировок,—

Вам наверно будет странно,

Почему в такое время,

Где вопросов неотложных —

Словно комаров в болоте,

Где проблем насущных, важных

Как в харкотине бактерий,

И когда поэт обязан

Все понять и разобраться,

Указать собратьям выход —

Почему в такое время

Выводить опять на сцену,

Что другие описали

И не раз и много лучше,

Да к тому же без сюжета,

Нету знания эпохи,

Даже просто рифмы нету.

Почему? Ответить трудно.

Только вы меня поймете,

Персонажи из поэмы,

Вы, картонные фигурки,

Что вырезывал я в детстве

И потом играл часами

На полу, в саду, на печке.

О, фигурки из бумаги,

Как уйти к вам? За окошком

Липы не шумят. Их нету.

За окном — дома и полночь.

Я готов. Рюкзак в порядке.

Обувь выдержит с неделю.

Шарф свой затяну потуже

(Иль совсем не надо шарфа)…

Вот уж позади остались

Шум шагов по тротуару

И бессонница унылых

Фонарей на перекрестках.

Как нога ступает мягко

По земле, родной опоре! —

И приветствует знакомых:

Камни, рытвины и лужи!

Скоро будут и мозоли,

Компаньоны дальних странствий!

Никогда не знал, что ночью

Так тепло и так просторно.

Только в поле есть дорога.

Только ночью светят звезды.

Content

ВЛАДИМИР МАРКОВ
ГУРИЛЕВСКИЕ РОМАНСЫ. ПОЭМА
(Регенсбург, 1946)

1

2

3

4

5

6