Наташа Апрелева

А Роза упала… Дом, в котором живет месть

Твое прошлое скрывается в твоем молчании, настоящее — в твоей речи, а будущее — в твоих ошибочных шагах.

Милорад Павич

Все эти тупые буржуа, без конца твердящие слова: «безнравственно, безнравственность, нравственное искусство» и другие глупости, напоминают мне Луизу Вильдье, шлюху ценой в 5 франков, которая однажды за компанию со мной отправилась в Лувр, где никогда прежде не была, и там принялась краснеть, прикрывать лицо руками и, поминутно дергая меня за рукав, вопрошала перед бессмертными статуями и полотнами: да разве можно выставлять на всеобщее обозрение такие неприличности?

Шарль Бодлер. Дневники

You are viewing RumpelstilZchen's[1] journal

01-Июнь-2009 01:22 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)[2]

МЕТКИ: СЕЙЧАС

Дверь моей комнаты открывается наружу, распахивается в широкий коридор, где осторожные шаги нежно глушит старая, но все еще прекрасная ковровая дорожка цвета мха. Дорожка фиксируется совокупностью премилых латунных держателей, довольно тяжелых. В детстве они напоминали мне майских жуков и иногда — корпуса летающих тарелок, сейчас не напоминают ничего. Просто держатели. Чуть левее — книжный стеллаж, он предваряет вход в библиотеку, но книг на потемневших от скуки дубовых полках давно нет. Какие-то нелепые сувениры, «Казань — город хлебный», расписные тарелки с фотографиями испуганных детей, пыльные глиняные фигурки слоников, лягушек и прочего никчемного зверья, неработающие часы, пустые коробки из-под чешских бокалов с цветными лошадиными мордами. Но меня привлекают вовсе не они. В первый же день, проворачивая ключ в двери моей комнаты, я упираюсь взглядом в Эту Вещь. Пальцы леденеют и выпускают желтоватый металл ключа, пальцы покрываются инеем, пальцы дрожат от холода, и я настойчиво напоминаю себе, что сейчас очень тепло и вообще — лето. Прислоняюсь к стене, стена дружественно принимает мой обморочный вес.

Мысли путаются, срываются вниз, одна обгоняет другую в стремительном падении, они кружатся себе в удовольствие, сцепившись маленькими подвижными щупальцами, обхватив друг друга поперек юрких округлых фигурок — в этом есть какое-то неожиданное сладострастие. Взаимная любовь собственных мыслей? Слогов в словах? Грохнувшись на ковровую дорожку, они разбегутся, милые. Останется одна.

Неужели я возьму Эту Вещь в руки? И всего-то двадцать лет прошло.

* * *

— Розалия Антоновна! — строго проговорила Юля, аккуратно закрепляя капельницыну иглу на худом предплечье пациентки. — Розалия Антоновна, милая, к сожалению, я вынуждена остановиться на одном вопросе… Знаю, для вас он неприятен. Но…

Розалия Антоновна демонстративно прикрыла выцветшие голубоватые глазки пергаментными веками, изображая глубокий оздоровительный сон.

Желтое восходящее солнце хитро и ловко забросило в комнату на пробу несколько лучей — порезвиться на барочном бюро с причудливой резьбой, высветить затейливыми неравными квадратами старомодные, но прелестные обои, отразиться в начищенной до блеска медной вазе, и — рикошетом — в темных Юлиных глазах.

Юля любит сигареты. Родным и близким, озабоченным состоянием ее здоровья и цветом легких, она легко цитирует Довлатова: «Если утром не закурить, то и просыпаться глупо!..» Предпочитает отшутиться, потому что не будешь же рассказывать всем и каждому, что под белесой папиросной бумагой ты находишь нерезаный вирджинский табак, а мелко наструганные элементы чего-то большого, может быть, сказочного счастья. Такого, как у Лукоморья, где дуб зеленый, или как на золотом крыльце, где по-прежнему спокойно сидят царь-царевич, король-королевич, сапожник и портной.

Юля зажмурилась.

— Силы у вас есть, — настойчиво продолжила она через паузу, регулируя скорость вливания в труднодоступные старухины вены живительного фарм-коктейля, — а вставать отказываетесь… Сидеть отказываетесь. Разговаривать отказываетесь. Что-то еще отказывались делать. Памперсов себе затребовали… Глупость какая! Это нам еще зачем — памперсы?

В дверь просунула лохматую голову Розка, третья, младшая и наименее нелюбимая дочь Розалии Антоновны. Юля подозревала, что хоть как-то терпеть дочерино присутствие старухе помогают их одинаковые имена. Все, относящееся к себе, Розалия Антоновна считала идеальным — по определению.

— Это Лилька натрепала, жопа шерстяная, — помолчав какое-то время, отозвалась Розалия Антоновна, не открывая глаз, — нажа-а-аловалась, курица яйцеголовая. Не имею ни малейшего желания выходить из этой комнаты. Равно как и общаться с толпой этих жирных родственных червей. А если я не имею желания что-то делать, то и не делаю. Как правило. Имей это. В виду, разумеется. А Лильке, сучке толстобрюхой, скажи, чтоб оставила свою вредную привычку вообще ко мне заходить. Так мне угодно. Это все. Оставь меня сейчас. Устала. И еще. Что там с компьютером моим? Починили, нет? Этим дубоголовым овцам ничего невозможно доверить. Узнай ты, прошу. И пусть сразу принесут, жопени-то целлюлитные порастрясут…

Розкина голова испуганно исчезла. Судя по всему, компьютер починен не был.

Юля встала с удобного мягкого стула с гнутой спинкой. К яркой и специфической речи своей пациентки она привыкла, изначально считая умение изящно ругаться определенным видом искусства. В устах старухи оно становилось боевым.

На сегодня все обязанности были выполнены. Разве что поправить плотную штору, равномерно распределить ниспадающие каскады складок, потереться щекой о мягкий бархат… Высокое «французское» окно выходило в Сад, который был прекрасен всегда — и тягучим, как абрикосовое варенье, августовским днем, и бесконечным белоглазым февральским вечером, и нежно намекающим о начале осени сентябрьским утром. Сейчас же — короткая пауза между грязным снегом и опавшими листьями — Сад вообще напоминал рай. В Юлином представлении. Большой, роскошно запущенный, сочетающий, казалось бы, несочитаемые вишни и липы, яблони и каштаны, кусты сирени, жасмина и диких роз. Сад завораживал Юлю, сводил с ума, превращал в язычницу, древопоклонницу. Полгода назад, приехав осматривать свою непростую пациентку (типовое объявление в газете «Из Рук в Руки»: семья воспользуется услугами опытного врача для профессионального ухода за больной женщиной), она влюбилась в старый Дом и старый Сад. Упала в любовь — кто-то так говорит, идиоматическое выражение, наверное, шалуны-французы, определенно они. Юля стыдливо поморщилась. Она приезжала на свидания к Саду, изнемогая от любви, а бедная, трудновыносимая Розалия Антоновна являлась досадной помехой романтическим встречам.

Розалия Антоновна не любит солнце. Если посмотреть на солнце, мир съеживается, чернеет от краев к середине, глазные яблоки засыхают и разламываются от тупой боли, и ты прикрываешь их вялые жопки горячей ладонью, втягивая перегретый воздух потрескавшимися губами. Солнце пахнет сухим жаром, обожженной красной кожей, обугленной черной плотью, раскаленным белым песком, растрескавшейся серой землей, мертвым рыжим деревом, вылинявшим бледным лотосом, когда-то прекрасным. Розалия Антоновна любит дождь. Розалия Антоновна надевает старые туфли, выходит на улицу, идет по лужам, специально идет по лужам, принимает дождь на себя, впитывает воду, вода хлюпает в ее пятках, вода хлюпает в ее сердце, как будто душа. Мокрыми и чистыми становятся мощенные камнем дорожки в Саду, мокрыми и чистыми становятся листья, скамейки, трамвайные остановки и сами трамваи, чугунные диски колодцев, пустые скворечники и полевые мыши, пойманные врасплох. Розалия Антоновна любит дождь. Мокрыми становятся ее волосы, мокрыми становятся ее прошлое, полное тайн, ее скромное настоящее и вероятное будущее.

Оправив темно-золотистую штору, Юля неслышно вышла, притворила тяжелую дверь, наверное, дубовую. Или из иных пород дерева, непременно ценных.

Прошла на просторную веранду с названием Северная, где Розка в ситцевой ночной рубашке и яйцеголовая Лилька в мужских серых кальсонах с рельефно выступающим гульфиком, пытались завтракать.

Вообще картина очень напоминала чаепитие Алисы, сумасшедшего шляпника и мартовского зайца — овальный большой стол, сплошь заставленный посудой, табун стульев и табуреток, общая атмосфера безумия, но милого, такого милого. Юле — вместе со старым Домом и Садом — были симпатичны и его странные обитательницы. Обычно с трудом и небыстро сходившаяся с людьми, она с радостным удивлением нашла в своих работодательницах хороших подруг, близких по духу. Иногда она удивлялась, что их знакомству всего несколько месяцев, но время любит разные шутки и редко течет равномерно.

— Чайку, кофейку, коньячку? — традиционной скороговоркой выпалила Розка, выметываясь из-за стола к ореховому буфету — чертовски антикварному, представляющему собой одни завитки, и только. Ситец веселенькой расцветочки опасно затрещал, Лилька лениво отцепила сестрино одеяние от резной спинки стула.

Розка добавочно споткнулась на каком-то округлом предмете, напоминающем грецкий орех; чччерт, подумала Розка, откуда тут чччертов орех?!

Роза закрывает глаза. Роза не любит орехи, никогда не ест. Розе вообще неприятно думать, что кто-то добровольно помещает в беззащитную атласную пещеру рта эти жесткие шары, неприятно шершавые сферы, напоминающие схематические изображения мозга. Розка помнит: кто-то когда-то грыз орехи, а потом все стало плохо, и лучше не рисковать. Она предпочитает однородную еду, лучше вообще — жидкую, пусть даже от нее — как от горячего шоколада— розовый язык становится коричневым. Овсяная каша, незатейливо сдобренная жирными сливками, прохладный кисловатый кефир, его так приятно слизывать с припухших губ… Роза открывает глаза.

Да бог с ними, с этими орехами.

— Кофе выпью, — с удовольствием согласилась Юля, — спасибо…

— Пирога бери, — распорядилась Розка, — чего-то он прямо удался сегодня, сама удивляюсь…

— Вкусный, ага, — одобрила пирог Лилька, кандидат филологических наук и специалист по русской пословице девятнадцатого века.

Юлю сначала удивляло ее странноватое обыкновение подкреплять почти каждую свою мысль замысловатой русской пословицей. Девятнадцатого века.

А потом ничего, привыкла. Некоторые даже записывала— для воспитания ребенка-Тани, панка и нигилиста. Правда, любимую пословицу Лилии Петровны, доцента кафедры русской филологии, Юля запомнила и так. Пословица была очень проста, безыскусна, выражала вековые настроения соплеменников:

— Хуем по лбу, — отметила опальная Лилька и напряженно поинтересовалась, расставляя чашки и блюдца на столе согласно какой-то одной ей понятной системе: — что там мать?

— Satus idem[3],— ответила доктор Юля, — как обычно… На тебя жаловалась. Из комнаты выходить не хочет. И видеть никого не хочет. Кроме компьютера.

— Мастер чинит, чинит, — заторопилась Розка, — вон, на задней веранде который час уж сидит, у жильцов. Пойти поторопить… Мать нас с дерьмом съест. С дерьмом!

— О-о-о-оссссподи! — простонала Лилька. — Ну что я ей плохого сделала? Вчера судном в меня кинула. Ждала ведь, с горшком в обнимку. И метнула.

Ребро чуть не сломала, даже два ребра чуть не сломала, я уж молчу про купание в экскрементах… Я теперь сама к ней заходить-то побаиваюсь. Битому псу только плеть покажи…

— Купание красного коня, — посочувствовала Юля.

Розка зажужжала кофемолкой, Юля жадно втянула ноздрями вкусный запах. Розка варила совершенно удивительный кофе, в мятой нечищеной медной джезве, ставила его на можжевеловую подставку, подогретые сливки подавала в голубом маленьком молочнике с неброским узором. Это тоже напоминало рай.

— Юль, слушай, а что ты двадцатого делаешь? — осведомилась Розка, подвигая беленькую чашку. — Дежуришь, работаешь?

— Нет, двадцатого точно не дежурю, — вспомнила Юля, — а что?

— У Марго день рождения, — досадливо протянула Лилька, — и одновременно она объявляет о своей помолвке, тоже мне, принцесса Диана… В девках сижено — плакано; замуж хожено — выто! Приехала из Вьетнама, и говорит такая: все, замуж. Помолвка, говорит, у меня.

Юля в некотором удивлении уточнила:

— Замуж за вьетнамца?

— Да нет же, Юль. Вьетнамца еще какого-то удумала… Местный какой-то. Мы не знакомы. Хоть посмотрим на это чудо-мудо. Так я о чем хотела-то? Ага… Не могла бы ты посидеть с мамой? Она может быть очень неадекватная. На Пасху всем рассказывала, что ее морят голодом. Ей потом соседи супчика приносили. Молочка. Кренделька. По доброте душевной. А с колбаской вообще… Помнишь?

Историю с колбаской Юля помнила. Случилось так, что Розка красиво отдыхала то ли в Египте, то ли в Турции, а Лилька выехала в составе этнологической экспедиции в какие-то глухие деревни Сибири, записывать дребезжащее пение старух, пока живых. Розалия Антоновна была вверена заботам Юли, и в первый же вечер добралась до холодильника и съела около килограмма жирной ветчины и мягкого сыра «Эмменталь». Приступ реактивного панкреатита она себе обеспечила бы и ста граммами подобных продуктов. В общем, имела место водная феерия с элементами шоу «танцующие бегемоты» — такую незамысловатую программу предлагал местный цирк, а у сестер все свое было на дому.

«Вы ж мне пожрать ничего не оставили, — фальшиво объясняла свое поведение Розалия Антоновна, — вот я и поела колбаски…»

Грядущая именинница и невеста Марго была третья, средняя сестра с цветочным именем. Юля иногда задумывалась, как был бы назван мальчик, родись он ненароком у ботанически настроенной Розалии Антоновны. Гиацинт? Шиповник? Гербер?

Помимо пока не представленного обществу Маргошиного жениха, мужчин в Семье не было. Розку навещал иногда менеджер среднего звена с веселой фамилией Петрашкин, но сугубо иногда и сугубо факультативно. Юля видела его пару раз, осталась удивлена общей Петрашкинской невзрачностью и немалым животом, привольно колышущимся над брючным ремнем. Уже дошедши до порога, Петрашкин вернулся и выел из конфетной коробки сразу три мармеладины в шоколаде, но Розка веско сказала, плотно закрывая за ним дверь: «Рекомендую — ебет, как города берет». Юля прониклась к Петрашкину некоторым уважением, чего уж там.

Лильку не навещал никто. Отцом ее ребенка-Камиллы неожиданно для себя стал матрос-новобранец, случайный Лилькин попутчик по дороге в Красноярск, то есть под Красноярск — очередное фольклорное путешествие. Как получилось с матросом, Лилька объяснить не могла никогда, его было очень жалко, такой молоденький, а на флоте тогда служили три бесконечных года. Разумеется, о наличии у себя дочери он никогда не узнал. Коллеги по русской пословице девятнадцатого века были либо дамы, либо не по этому делу, а иных мест обитания мужчин Лилька не посещала. Грубая Розка информировала всех желающих, что сестрою, известным ученым, кандидатом наук, поставлен научный эксперимент по саморазведению мужчин в отдельно взятом Доме.

Нежная Лиля не комментирует сестрины глупые высказывания. Лиля любит ходить на рынок, не в переполненный вороватыми подростками, неспелыми авокадо и кока-колой супермаркет, а именно на рынок, ходить по узким говорливым рядам, разглядывая и оценивая те или иные куски говядины, свинины, баранины, влажно мерцающие какими-то такими оттенками красного, названия которым Лиля даже не знает. Ей нравится, что она вольна выбрать любой кусок молодого мяса, на свой взыскательный вкус, и что он будет ее, совсем ее, навсегда ее. Она боится, она не скажет себе, но она хочет, очень хочет, чтобы ее снова выбрали так — куском мяса, влажно мерцающего необозначенными оттенками красного.

Про мужа Розалии Антоновны, отца всех дочерей — много лет не разрешается ни говорить, ни думать. Розалия Антоновна умеет запрещать. В великолепно организованном молчании распальцованной азбукой глухонемых читается семейная тайна, пока неведомая.

На веранду взошел и стремительно скрылся в доме нарядно темноволосый мужчина в темно-сером костюме, блеснули неожиданные для утра запонки, щелкнули каблуками отлично вычищенные черные ботинки. Рядом с серыми кальсонами и ночнушкой в крохотные алые колокольцы он был неуместен, как эфиоп в православном церковном хоре, как ноутбук Макинтош в офисе Билла Гейтса, как учение Менделя в слегка ущербных Сталинских руках.

— Ого, — подавившись кофием, неинтеллигентно удивилась Юля, — а этот, этот что? То есть кто?

— Камилкин репетитор, — охотно пояснила Розка, — по математике. Камилка-то у нас сессию в лицее не сдала, вот и завели педагогов целый дом. Хороводы водят. Плюнуть некуда… Еще эта, англичанка… Как ее?

— Ирина, — спокойно напомнила от двери невысокая женщина, светлые волосы высоко увязаны «конским хвостом», прямые брови и чуть широковатые скулы.

— Извините, — не смутилась Розка.

— Здравствуйте, — наклонила гладко причесанную голову «англичанка», шагнула вперед, длинная полупрозрачная юбка послушным синим облаком полетела за ней.

— Вот, — резюмировала Розка, разламывая пористую плитку шоколада, — педагогов в Доме больше, чем людей.

— Перестань, — угрожающе вскинулась Лилька, — ты не представляешь, какие сейчас нагрузки! Нагрузки! Вот подожди, твоя начнет что-нибудь посерьезнее палочек изучать. Подожди.

— Она пока и палочек не изучает, — доброжелательно поправила Розка, — она только насчет Деда Мороза интересуется…

— Причем здесь Дед Мороз? — не поняла Лилька. — Где Дед Мороз?

— Есть разные мнения на этот счет, — пояснила Юля, примериваясь перевернуть кофейную чашку на блюдце, чтобы погадать на кофейной гуще, — кто говорит, что в Лапландии. А иные утверждают, что в Великом Устюге. Да врут ведь, гады… вот в чем дело…

— Господи, кто врет-то? — Лилька закатила глаза, изображая, как ей мучительно больно общаться с умалишенными.

Юля захихикала.

— Так, погоди, — решительным жестом оборвала ее грубая Розка, — не надо сейчас правду про Деда Мороза… Видишь, Лиля не готова еще к этому.

На веранду с топотом вбежало кудрявое и лопоухое существо. Существо прыгало на одной ножке и издавало различные звуки. Среди них преобладали гласные «о» и «а».

— Привет, Флорочка, — поздоровалась Юля с Розкиной дочерью.

Флора показала ярко-малиновый язык и упрыгала обратно, залив в себя стакан воды из кувшина. Через минуту ее можно было увидеть на дереве. Она плела на ветвях цветущей липы большое гнездо.

— Дай-ка посмотрю, что тут у тебя вылилось, — Розка отобрала Юлину чашку с показательными потеками кофейной гущи, — угу… угу…

— Ну что там, что? — проявляла нетерпение Юля. Появление красавца в запонках взволновало ее.

— Фигня какая-то, — небрежно бросила грубая Розка, пристально рассматривая чашкину внутренность, — какой-то матросский танец. Вот, смотри, как будто бы какие-то кретины пляшут здесь яблочко — ну как умеют… И эти пляшут, вот тут, видишь? Только вприсядку. Бескозырки. Ленточки. Все такое.

— Яблочко еще, — расстроилась Юля.

— И при чем здесь матросы, — вяло отреагировала Лилька, — вечно у тебя матросы…

— Это у тебя вечно матросы, — справедливо заметила Розка, лихорадочно допивая кофе, чтобы быстренько погадать и себе.

Приветствую тебя, человек, неплохо читающий по-русски, вот мы и встретились снова[4], как Малыш с немного вероломным Карлсоном, как три мушкетера двадцать лет спустя, и десять лет спустя, и еще виконт де Бражелон. Спасибо, что ты опять со мной, это приятно.

* * *

— Расскажи, расскажи мне!

— Что, душа моя?

— Про себя.

— Родился в одна тысяча пятьсот тринадцатом году от Рождества Христова в провинции Гасконь, получив при крещении гордое имя Людовик. Последующая счастливая цепь реинкарнаций…

— Так, ну хватит, хватит! Король-Солнце! Реинкарнированный! Я хочу про женщин.

— Про женщин, ага.

— Да, про женщин.

— А что про женщин?

— Ну… у тебя же их было много?

— Кого?

— Женщин, блин!

— Ах, женщин. Вот мы, оказывается, об чем думаем.

— О-о-о-о-о.

— Не о-о-о-о-о-о, милая, не о-о-о-о-о. «Об чем может думать такой папаша? Об выпить рюмку водки, об дать кому-нибудь по морде…»[5]

— Так. У тебя было много женщин? Отвеча-а-ай, иначе я тебя задушу…

— В объятьях?

— Чулком.

— Это серьезно.

— Отвечай.

— Ну, разумеется, много! Десятки, сотни, тысячи! Миллионы и миллионы женщин прошли через вот эти мои мозолистые руки…

— Болван какой! О-о-о-о-о!

— Но никто из них не называл меня болваном.

— Сына-mo тебе кто-то родил.

— Сына — это жена. Жена — это, брат, жена. Особенно прошедшая. Тут прямо ни прибавить, ни отнять.

— Сам ты брат.

— Прости, душа моя!

— Ннет! Ннну ннет! Сначала про женщин!..

* * *

You are viewing RumpelstilZchen's journal

09-Июнь-2009 09:29 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: СЕЙЧАС

Забавно, что за двадцать или, сколько там, двадцать пять лет практически ничего не изменилось в Доме, разве что Сад превратился в убогие бессмысленные заросли неизвестно чего, и стоит ли благодарить Господа за происхождение видов, спрашиваю я себя, с сожалением поглаживая ладонью поруганный невниманием малинник, когда-то великолепный, элитного сорта Оттом Близ. Крупная, породистая малина, пахнущая солнцем и собственно собой, мне уже не приходится вкушать твою истекающую соком, нежную плоть. По-чеховски академичный крыжовник не лопнет в моем набитом ягодами и смеющемся рту. Да я и не смеюсь.

Достаточно кинуть мимолетный взгляд на былую роскошь, как становится ясно, что настоящего хозяина здесь нет.

Не был им и мой отец — скромный Садовник, секатор, поливной шланг, и вот приехал грузовик с навозом, я садовником родился, ни на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме…[6] Обычно отец шутливо выкрикивал имя одной из дочерей Розалии, и названный цветок со смехом улепетывал в стороны Липовой аллеи, либо нырял в ароматные объятия Jasminum odoratissimum, заботливо остриженного в форме сферы, пирамиды либо эллиптического параболоида. Зависело от настроения отца, или от фазы Луны, или от пожеланий сестер, требующих, допустим, слоненка или перо жар-птицы из песенки про усталые игрушки.

Оглушающе пахнущие венки из жасмина целомудренно украшали их разномастные головы, придавая неуловимо колониальный оттенок всему происходящему: Индия, Индонезия, свадебные букеты, цветок как символ спокойствия и благодати, красно-желтые и яркие праздничные одежды, а также касты, к неприкасаемым относили меня.

Сейчас ни о каких геометрических фигурах и речи не идет, про благодать лучше не упоминать, и про спокойствие, но жасмин остался, Jasminum odoratissimum, и вырождающийся шиповник Rosa majalis Herrm остался, враждебно ощетинился он неухоженными ветками. Розоватые цветки даже густой аромат источают неохотно, почти не привлекая работяг-пчел, кокеток-ос и разных прочих бабочек, бывших гусениц.

Ведь вещи, которые ты любишь, стремятся захватить тебя целиком, проглотить с головой, с головным убором, с помпончиком на головном уборе, с ботинками, каблуками, с набойками на каблуках, так происходит и с одушевленными, и с неодушевленными предметами.

Сейчас в Доме никто не любит кустов шиповника, не обнимается поутру с рафинированными ремонтантными розами hyhrida bifera, полученными в середине XIX века в результате скрещивания розы дамасской и французской (галлика) с чайной.

Но мне-то какое до этого дело?!

Старая сука верна себе, гоняет девчонок, даже не поднимаясь с барской высокой кровати, недовольна в принципе всем, утром затребовала себе категорически запрещенную яичницу-глазунью и трубно кричала, отвергая предлагаемые ей крутые, всмятку и остальные возможные яйца.

Перемены в ее внешности произошли, мне кажется, минимальные, разве что сильно исхудала, в результате лечения полностью облысела и лишилась ресниц и бровей — но это странным образом ее красит, придает утонченный, стильный и немного потусторонний вид. Абсолютно голая, трогательно обнаженная, инопланетная голова на тонкой шее, задрапированной натуральным шелком, — и непременно крупные серьги, «танцующие» — так она называла их в другой жизни. «Танцующие серьги» — красиво. Натуральный шелк — тоже. Тончайшие нити, размотанный кокон бабочки Bombyx mori.

Девчонки ужасны, особенно Розка, особенно Лилька и особенно Марго.

Признаюсь, были опасения и очень серьезные, что меня узнают, опознают, покажут пальцем и завизжат.

Но тут я льщу себе, льщу — никто не помнит, никто не вспомнит забитого подростка с тусклыми негустыми волосами, растущими на юго-восток и юго-запад, выводком прыщей на легко краснеющем и ничем не приметном лице.

добавить комментарий:

Stupor 2009-06-09 11.03 am

Румпельштильцхен, а у тебя были прыщи? Да еще и выводок? бугага. Зашли фотку на поржать!

Umbra[7] 2009-06-09 11.36 am

С каждым днем мне наш «план» нравится все меньше и меньше. Я уже сильно сомневаюсь в какой-то психотерапевтической ценности для тебя всего этого. Предлагаю еще пару дней присмотреться, полюбоваться на старую немощь мадам, офигенную глупость увядающих Цветочков — и все! Все! Не надо больше ничего, давай не будем ничего, пожалуйста, это опасно, это нездорово, это разрушит тебя. И меня. Я откуда-то знаю.

RumpelstilZchen 2009-06-09 11.53 am

Все под контролем. Спасибо тебе, моя милая, что со мной и терпишь. Я не остановлюсь уже, просто не смогу.

На Южной веранде

— Просыпайся! — проныла Кукла и потрясла мужа за плечо. — Котище, просыпайся! Ну доброе утро, что ли! Я уже причесалась даже, а ты спишь! Спишь! Спишь!!! — повторила она и увеличила амплитуду потрясений.

Кот пробормотал что-то малоразборчивое, но оптимистичное.

Насчет «причесалась» Кукла немного преувеличила. Волосы она не подстригала с десяти лет (разве что неохотно подравнивая секущиеся время от времени концы), сначала волею своей тетки, женщины гневливой и скорой на расправу с несогласными, а потом уже и руководствуясь личными пожеланиями. Приведение густой тяжелой драгоценной массы в порядок занимало от часа до бесконечности. Все зависело от того, какие именно «вавилоны» намеревалась изобразить на своей голове Кукла. В ее производстве был даже котелок антикварного английского полицейского, чертовски уместный над шаловливыми живыми темно-вишневыми глазами. Сегодня она наметила ограничиться банальной косой и доплела уже до половины. Ну почти.

Черные глянцевитые пряди привычно скользили в руках, проворные небольшие мысли привычно толкались в голове, представляясь Кукле в виде живых существ, может быть, каких-то миниатюрных акулок.

Одна акулка, самая юркая, называлась: «И какого черта мы все это затеяли, экспериментаторы херовы», вторая, ближайшая к ней — «не было бы, мать вашу, хуже», третья отличалась смелой альтернативностью: «ну уж если так, то пусть быстрее, быстрее! надо уже начинать…»

Все мысли, подозревала Кукла, были немного больны. Больны. Рыбьим СПИДом? Она читала как-то, что есть и такой.

Поймав за хвост вновь родившуюся плавниковую «начинать надо прямо сегодня», Кукла решительно продолжила будить Кота. К раскачиванию его спящего тела она безжалостно добавила аудиопомехи: включила «Наше радио». «Две строчки, строка и шнурок с потолка-а-а-а-а!» — громко и жизнеутверждающе пропел Илья Черт, и Кукла радостно подхватила: «Верному псу — шнурок с потолкаааа!»

Кот испуганно открыл глаза.

— Не пой, а? — жалобно попросил он.

— Не буду, — охотно согласилась Кукла, — не буду, а ты просыпайся! Теряем время! Торчим здесь уже почти неделю! И ни коня, ни воза!

— Неделю? — удивился Кот, со вкусом потягиваясь. — Странно ты считаешь, неделю… Два дня назад приехали. Ну я так думаю. Нет, я точно знаю… Отлично здесь, пупс! Такой дом. Такие комнаты, одна — вся зеленая напрочь. Другая — золотая. Такой сад. С фонтаном! А конь с возом будут… Сегодня же займусь ими. Как и договаривались. А вот фонтан!.. Это сила!

Спросонья Кот был еще больше, чем обычно, похож на лохматого мальчишку из мультфильма про рыжего-рыжего, конопатого, убившего дедушку лопатою. Кукла очередной раз подумала, что все ее мужчины были в какой-то степени рыжими, и это странно, наверное.

— Хотелось бы знать, — ехидно поинтересовалась она, — просто любопытно… Ты фонтан собираешься использовать? Каким-то особым способом? Для нашего дела? Не хочу даже думать, как…

Про Дом. 1920–1945 гг

Двухэтажный Дом светлого камня, потрясающий воображение дачников, гостей, случайных прохожих и иногда даже самих хозяев, был непрост. Полностью симметричное, не перегруженное декором здание в ясном стиле архитектуры русского классицизма. Общая композиция проста: в центре главный Дом, четкие линии веранды с изящными колоннами, по бокам два флигеля, а перед домом — регулярный парк с фонтаном.

Выстроенный в начале двадцатого века богатейшим местным купцом, сахарозаводчиком, меценатом и жуиром в качестве загородной виллы, Дом, после трагических событий Революции, Красного, Белого и прочих терроров, был раздерган на квартирки и пожалован вкупе со флигелями под своеобразное общежитие бравому офицерскому составу ВЧК. Бодрые комитетчики со многими кожаными атрибутами и чистыми руками заселили парадные и остальные покои. Не особенно заморачиваясь в плане санитарии и гигиены, левый флигель, да и фонтан по теплому времени, превратили в общественные уборные. Молодой лейтенант[8] товарищ Старосельцев по праву занял Северную веранду и четверть низа. Правда, организация тогда уже именовалась ОГПУ, что главного не изменило, совершенно. Шли годы, остывали некогда горячие сердца, широко описанные в документальной и художественной литературе события способствовали как обретению чекистами теплых местечек, так и их стремительному взлету с них, а с теплых чекистских местечек тогда улетали далеко. Таким незамысловатым образом к владению четвертью низа Дома капитан уже НКВД Старосельцев присоединил еще одну четверть низа, а также и полверха, чего уж там. Гадить в фонтан соплеменники перестали, чему очень способствовало табельное оружие товарища капитана.

Долгие годы товарищ Старосельцев всего себя отдавал служению Родине и народу, буквально всего. Разве что немного себя оставлял на неизменно веселые гулянки с молодыми веселыми девицами, сплошь выпускницами — кто Бестужевских курсов, кто ФЗУ, а кто семилетки. Общество развратных полуодетых красивых женщин молодой офицер уважал безмерно. Но еще примерно лет эдак десять оставалось ему, чтобы именовать себя офицером вслух, ничего, он подождет, торопиться некуда.

Соответствующий образ жизни — безупречная служба и выдающееся блядство — не способствовал освоению всех пространств вертикальной половины Дома, например, на второй этаж товарищ капитан поднимался раз, много — два, активно пользуя нижнюю обширную гостиную, спальню и удобную веранду.

Законным браком товарищ Старосельцев озаботился не скоро, и не просто так, а по совету партийной ячейки и непосредственно наркома внутренних дел товарища Ежова, которому он был представлен, лично докладывая об успехе одного непростого, масштабного дела на Железной дороге. Шел тридцать шестой год, очень-очень сильно продвинувший их по карьерной лестнице — и товарища Ежова, и товарища Старосельцева. Известно, куда привела служебная лестница «железного наркома», к эшафоту какого унифицированного вида, ну а у его провинциального протеже все складывалось неплохо. Только вот жениться получалось не особо — времени не было. То «особые тройки НКВД», то еще что. Последовательно капитан Старосельцев превратился в майора Старосельцева и останавливаться на этом не собирался. Жена потенциальному товарищу комбригу была уже необходима по статусу. И она появилась.

То есть сначала абсолютно неожиданно пропали старосельцевские домашние совладельцы, вертикальные соседи. Ну просто вышли утром из Дома, а назад — не вернулись. Бывали такие казусы, что характерно, и нередко. Потенциальный товарищ комбриг охотно взвалил на себя полноправные помещичьи права и обязанности.

Левый оскверненный флигель силами подчиненных красноармейцев был безжалостно снесен, а правый очищен и пустовал. До времени.

Фонтан приобрел вид приблизительно прежний, неудивительно: что с чугунным конем сделается? Ничего и не сделалось. Только не функционировал, естественно, фонтан, а оно и ни к чему. Буржуинские изыски.

Лишнее это.

Вот тут и появилась собственно невеста, простая девушка наичистейшего рабоче-крестьянского происхождения, папа которой честно служил Родине в ЦК Партии, чтобы без сюрпризов. Сюрпризы в представлении товарища полковника тоже считались излишними. Девушка нейтрально звалась Еленой и осваивала профессию учителя в педагогическом институте имени В. В. Куйбышева.

Под венец, а точнее, в бюро записи актов гражданского состояния невеста явилась скандально непустой, распирая тяжелым животом с маленькой фигой пупка бело-синее гороховое платье, подарок жениха. Выбеленные невестовы локоны являлись точной копией знаменитой прически кумира миллионов советских людей — Любови Орловой, тонкие полукружья бровей и трогательная рыбка ротика.

Супруга немного посуществовала сама по себе, пометала свое пышное тело по травмоопасным лестницам кружевного чугунного литья, а в положенный срок счастливо разрешилась от бремени прелестной девочкой. Полковник Старосельцев сначала вздумал на жену обидеться — ожидал всею душою сына, преемника, маленького чекистика, но при виде темноволосой и синеглазой (временно, но кто же знал?) малютки восхитился ее немладенческой красотой и ладностью и в припадке изысканности назвал ее Розой, Розочкой, Розанчиком, своим бутончиком.

Розочка подрастала, постигая в нужное время все детские умения — поднимать головку, переворачиваться, сидеть, ползать и ходить, жена Елена тоже не доставляла никаких неудобств, все так и шло.

Каким-то невероятным образом холодный ум или дьявольское везенье ни разу не подвели товарища комбрига, и он не пошел короткой страшной (или длинной страшной) дорогой своих многочисленных сослуживцев и соотечественников, братьев и сестер, а благополучно отслужил как надо военные годы в непопулярной системе СМЕРШ, чуть ли не водрузил знамя чуть не над Рейхстагом и героически вернулся с победой все в тот же светлокаменный Дом. С фонтаном и правым флигелем. Жена его, Елена, пожелавшая теперь называться Лялей, органично и незаметно превратилась в энергичную даму в трофейных шелках и опробованных молью горжетках. Вследствие какой-то неопасной бабьей хвори она более не беременела, что в принципе было семье даже и на руку — очень уж обожал отец свой душистый Розанчик, слишком уж много дел имелось помимо деторождения.

* * *

— Уфф…

— Великолепно. Значит, кроме «уф», душа моя, тебе и сказать нечего. Я, признаться, ожидал продолжительного, эмоционального отчета о фантастических оргазмах. А тут «уф»…

— Уффф!

— Ты такая интересная собеседница, дорогая!..

— Не называй меня «дорогая». Ненавижу это слово. Ну применительно к себе, конечно.

— Так, будь добра, подай мою записную книжку, пожалуйста. Я тут собираюсь записать кое-что. Слова. Запрещенные к употреблению… А то еще задушат чулком. Ненароком.

— Не! Смет! Но! — как сказала председатель совета дружины Лена Доберманова, когда ее стул густо вымазали красной краской «киноварь».

— А никто и не думал смеяться. Что ты! Я серьезен, как президент Ющенко. Нет, как Лена Доберманова в пятнах краски.

— Не надо меня называть «малыш», «драгоценная ты моя женщина» и вот еще «человечек».

— Что за человечек? «Где-то у оранжевой речки? Там сидят грустят человечки? Оттого, что слишком долго нету на-а-ас?»[9]

— Даже если мы расстаемся!..

— Емся!

— Дружба все равно остается!..

— Ется!

— Дружба остается с нами навсегда-а-а…

— Ну я-то ладно. Я семь лет в музыкальной школе солировал. А ты?

— А что я?

— Откуда знаешь эту байду?

— А это я специально разучила. Чтобы с тобой дуэтом пропеть.

— Ага.

— Ага.

— Так ты про человечка хотела.

— Есть у меня одна бывшая одноклассница, Таня Григорчук. Мы с ней не виделись лет пятьсот.

А потом она нашлась на Одноклассниках, там все находятся, кто-то раньше, кто-то позже. Как-то Таня Григорчук была в настроении поболтать и пересказала мне в подробностях историю своей любви с женатым ветеринаром.

— Ветеринаром…

— Да. В частности, она зачитывала некоторые его к ней письма — для дополнительной иллюстрации.

— О, неосторожная!

— Это почему?

— Ну а вдруг тебе бы понравился стиль, и ты бы увела ее женатого ветеринара,? С тобой ухо востро надо держать.

— Можно я продолжу?

— Хорошо, что ты спрашиваешь. Конечно, душа моя.

— Так вот, одно из писем ветеринара начиналось: «Родной мой человечек». А другое: «Драгоценная ты моя женщина».

— А третье?

— Отстань.

— Ну и ты что? В контексте Тани Потапчук.

— Григорчук.

— Прости.

— Подумала, что если, бы меня так назвали, я бы сошла сума от горя.

* * *

— Ал-ло! — сказала Юля между двумя затяжками телефонной трубке. — Алло, дочь, ну я же за рулем, что ты трезвонишь, как пьяный звонарь! Сейчас остановлюсь…

После недавнего ухода Юлиного мужа и Таниного отца Витечки: «Я стремлюсь к самоактуализации. К высшей природе раскрытия моего потенциала, Юля. Абрахам Маслоу, теория гуманистической психологии… ты должна знать… все-таки ты тоже доктор… уровень моего социального интереса к дочери не упадет»[10],— численность небольшой семьи не изменилась, изменился гендерный состав. Отпустивши Витечку прямиком в сомнительные объятия Абрахама Маслоу, Юля и Таня заимели чудную кошку породы Невская Маскарадная, голубоглазую Наташу, у которой на все было свое мнение.

Вот и сейчас Юля очень подозревала, что причина дочкиного звонка как-то связана либо с кошачьим рационом, либо еще с чем-нибудь кошачьим. Режимом дня, например.

Припарковавшись неподалеку от старинной калитки изящного литья в чугунных змеях и розах, меланхолично соседствующей с автоматическими раздвижными воротами, Юля собиралась перезвонить дочери. Закурила еще. Мобильник в ее руках ожил, завибрировал и пропел: «Я смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды… Я ходил по всем дорогам, и туда, и сюда, обернулся и не смог разглядеть следы… Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…» Традиционно дослушав ровно до этого места, Юля сказала, наконец, свое «алло». Номер был рабочий, кто-то телефонировал из ординаторской, каковую она покинула чуть менее часа назад, благополучно сменившись с дежурства. Вообще-то Юля надеялась чуть-чуть подольше не слышать дорогих товарищей по работе.

— Юлечка Александровна! — заговорила трубка фальшивым сопрано. Юля скорчила недовольную, зверскую физиономию. Сморщила нос и немного вытащила язык. Вне всякого сомнения, это была заместитель заведующего отделением Зоя Дмитриевна. В последнее время ее все чаще хотелось назвать Великим Инквизитором, сеньорой Торквемадой или как-нибудь еще. Наподобие.

— Юлечка Александровна! — повторила охотница за ведьмами несколько громче, Юля чуть отодвинула трубку от уха. В принципе, она знала, что сейчас услышит: — Я вот вас о чем хочу попросить… Не подмените меня с дежурством? Двадцатого? А то, знаете, мммилая, мои молодые приезжают, а я, как на грех… а они…

— Извините, Зоя Дмитриевна, — твердо ответила Юля, все еще корча зверские рожи в зеркало заднего вида, — никак не смогу. Именно двадцатого я целый день занята… Да, совершенно верно, та самая подработка… Извините еще раз.

Нажала «отбой» и показала себе напоследок язык.

Мобильник, дрянь сенсорная, услужливо запел снова. Все ту же «Пачку сигарет». Определился все тот же номер. «Какого черта?!» — сердито подумала Юля и неприятным голосом проскрипела в трубку, что она слушает, слушает, Го-о-о-осподи, ну что еще вам угодно, Зоя Дмитриевна.

Это оказался ИванИваныч, отделенческий красавчик и любимчик дам. Юля мгновенно опознала его по характерному хрюканью: ИванИваныч давился смехом, давился, кое-что проглатывал, а кое-что выплевывал в эфир.

— Юлька, ты что меня не дождалась? Договаривались же, я для тебя всю ночь такую историю берег! Такую!

Вчера ИванИваныч с пафосом собирался на ежеквартальное собрание Ассоциации врачей общей практики, рассказывая всем случившимся рядом уместный анекдот: «В автобусе молодая девушка с неприязнью выговаривает пьяному в жопу мужчине в облеванном пиджаке: „Гражданин! вы у меня ассоциируетесь с грязной свиньей!“ Мужик без паузы ей отвечает: „А ты у меня… ацссаси… ацссаси…“»

ИванИваныч совсем еще немного похрюкал, Юля отчетливо представила его аккуратную прическу и красивое лицо, слегка небритое, по отголоскам какой-то моды.

— Короче, два с лишним часа безумного бреда. Председатель рвал на бороде волосы и рассказывал про нашего коллегу, врача-проктолога, эмигрировавшего в Америку, которая Соединенные Штаты, ну и после длительных мытарств и подтверждений дипломов начавшего, наконец, заниматься любимым делом— рассматривать анусы, теперь американские. И вот один американский анус так его поразил, не буду даже и пытаться угадать, чем, что он громко воскликнул на английском, разумеется, языке, но я буду переводить: «И что за идиот вас раньше лечил?!»

Юля, не расставаясь с голосом ИванИваныча, вылезла из машины и с наслаждением вдохнула. Утро чудесно пахло. Ничего особенного: прибитой вчерашним дождем пылью, нестарой еще листвой, исключительно плотским, сладким липовым цветом, нагретой собственной кожей и водой. Как так получается, что все хорошее обязательно пахнет водой?

— Вань, — решила она выяснить немедленно, — а почему все хорошее обязательно пахнет водой?

— Не все, не все! — совершенно не удивился он вопросу. — Вот водка, к примеру, пахнет спиртом. Ты меня там слушаешь? Или нюхаешь воду?

— Слушаю-слушаю, — кивнула Юля в никуда, — ты остановился на американском анусе…

— Да. Так вот. Пациент, не будь дурак, быстренько накропал жалобу в тамошнюю лигу сексуальных меньшинств, ну то есть врачей-колопроктологов. Мужика за нелояльные высказывания в адрес коллеги лишили лицензии, практики, в общем, всего того, чего можно лишить практикующего доктора в США, а его можно лишить многого. Ой, как многого можно его лишить! Несчастный попытался скрыться в старушке Европе, но добрая слава его преследовала и даже немного опережала. В конце концов, ничего ему не оставалось, кроме как «принять газ», цитирую.

— Ага, — Юля пожала плечами, — а мораль-то?

— Да-да-да! — обрадовался ИванИваныч. — Самое главное, это, конечно, мораль. Все это вещалось единственно для того, чтобы укрепить наше корпоративное единство, профессиональное братство и врачебную этику. Чтобы ух! Один за всех, и все за одного!

— Газа на всех не хватит, — скептически проговорила Юля.

— Я все сказал! — отрапортовал ИванИваныч. — Ну в основном, конечно. Давай, подруга, отдыхай!

— Ага, отдыхай, — проныла Юля, — я сейчас к своей старушке еще…

Внезапно калитка распахнулась, с шумом и скрипом, как от сильного пинка, допустим крепкой ногой в хорошем ботинке, и наружу выбежала Лилька в клетчатой майке с большим карманом на пузе и босиком. Карман украшала большая пуговица. В руках Лилька держала объемный мусорный мешок, стараясь по максимуму отдалить его от себя.

— Юля! — вскричала она как подраненная и схватилась за голову жестом отчаяния. Пакет с мусором рухнул у ее босых ног, мерзко шурша.

— Как хорошо, что ты уже приехала! — убежденно продолжала Лилька. — У нас тут черт-те что… прорыв безумия… Кошмар, что происходит! Мать одновременно в ярости, страхе и раздражении, собирается умирать, потребовала кислородную подушку. Еще бы искусственную почку запросила… Ты ведь пройдешь сразу к ней, да?

— Конечно, конечно, — уже на бегу подтвердила Юля.

— А кислородная подушка у тебя есть? — вслед проорала Лилька.

Розалия Антоновна любила утонченную ненависть, рафинированную шизофрению и прочие чудесные извращения. На высоте гнева она была прекрасна, индийская богиня Кали — яростная, с темным ликом и кроваво-красными глазами, в одной руке держит отрубленную голову, в другой — меч, две другие подняты для благословения, из разверстого в крике рта свисает язык, обагренный кровью невинных жертв. Нагота богини прикрыта лишь ожерельем из отрубленных вражеских голов, рук и ног.

Ловко размещая вздрагивающее от напряжения плечо (третье? четвертое?) в манжете тонометра, Юля терпеливо прослушала как персонифицированные проклятья — в адрес членов семьи Розалии Антоновны, так и просто проклятья, великолепные в своей искренности.

Орудуя фонендоскопом, Юля участливо кивала, безусловно соглашаясь со всем. Старуха казалась скорее забавной, чем неприятной. Продираясь через завалы и оползни слов, в большинстве своем непечатных, Юля начала понимать, что утром все-таки произошло что-то из ряда вон выходящее, и Розалия Антоновна бузит не просто из любви к искусству, что тоже, конечно, имело место быть.

Ругалась она великолепно, артистично, не повторяясь и следуя четкому заданному ритму, бесконечная мантра, жемчужные четки.

— Идиотки, лоботомированные кенгуру! Они своими членообразными извилинами вообразили, что могут усесться в моем доме, в моем парадном зале на самой на середине и жидко гадить на пол, извергать говно гейзером! В моем доме! В моем доме! Да что они без меня? Кто они без меня? Жирные жопоголовые курицы! Твари криворылые!

Речь, разумеется, шла о любимых дочерях.

Волшебное утро, окончательно решила Юля, чудесное просто.

— Розалия Антоновна, — подчеркнуто ласково проворковала она, — милая, давайте мы сейчас с вами немно-о-ожечко помолчим. Нам давление надо измерить. Нам лекарство надо принять. Капельницу наладить. Позавтракать. Столько дел! Давайте-ка, я вам подушку поправлю, как в прошлый раз, помните, вам было удобно?

— Да-а-а, — капризно протянула старуха, — помню-у-у-у, одну так, одну под руку… и вот здесь повыше, да…

— Ну вот. — Юля удовлетворенно оглядела тщательно прибранную воинственную старую даму.

Кто-то из лоботомированных кенгуру сегодня принарядил ее в новую элегантную ночную сорочку, более напоминающую свадебный наряд пеной кружев и снежной белизной. На шее — неизменный шелк, для контраста и дополнительного удовольствия сегодня — цвета пионерского галстука. В чуть приоткрытой двери появился глаз. Светло-светло-ореховый, любопытный. Глаз был, в общем-то, не сам по себе. К глазу прилагались ровные линии бровей над, параллельные им темные круги под, а также быстрый, любопытствующий, немного испуганный взгляд.

Юля незаметно отмахнулась от глаза рукой. Глаз обескураженно и дважды сморгнул и исчез. И славно. Вот Лильки здесь еще не хватало. Сейчас опять богиня Кали возродится, начнет отплясывать свои ритуальные танцы с саблями, военные вальсы с автоматом Калашникова, шаманские полуприсяды с бубнами.

Через какие-то единицы времени Розалия Антоновна, подключенная к капельнице и умиротворенная дозой успокаивающего, благосклонно согласилась испить ромашкового чаю. Удерживая в одной руке тонкое блюдце разрозненного, но прекрасного сервиза «Ботаника» от VILLEROY & ВОСН, а в другой — соответствующую чашку, она в нескольких отрывистых рубленых фразах описала действительно омерзительное происшествие: курьерская служба DHL в лице мальчика в оранжевой униформе доставила на Розалииантоновнино имя большой, красиво упакованный пакет.

Суетливо забегали имеющиеся в наличии домочадцы, а на чай? а угостить курьера пирожком? а домашненьким? а что же это могло быть? а? гостинчик от Михельсонов из Хайфы? от Григорьевых из Астрахани? контрафактная белужья икра?

Приятно взволнованная и удивленная старуха нетерпеливыми быстрыми пальцами не без труда взорвала плотные слои бумаги, один за одним, разбрасывая их вокруг себя, беспорядочно. Внутри кокона она с испугом и гадливостью обнаружила похоронный венок искусственной сосны, богато декорированной траурными бордовыми муаровыми лентами, и с колотящимся бешено сердцем прочитала: «Любимой мамочке-Розочке от дочерей. Помним, скорбим, любим».

Юля передернулась от отвращения, растерла себе похолодевшими ладонями плечи, выталкивая наружу противную мелкую дрожь. Гостинчик.

* * *

— Ну давай уже. Я жду.

— Как, уже?! Ждешь? Душа моя, ты мне льстишь.

— Да ну нет же. Давай про женщин. Вот почему, к примеру, ты с женой развелся?

— Да мне не хочется рассказывать.

— Ну расскажи-и-и-и, пожалуйста. Это же важно.

— Да ну что тут важного. Люди женятся и представляют собой в это время что-то… ну, не знаю. Например, он — сапог, а она — гуталин.

— Вакса. Вакса женского рода.

— Пусть вакса. Итого, у них много общего. А через пять или сколько там лет смотришь — он сделался аппаратом для подстригания газонов, а она — пряником «Север». Знаешь такой пряник?

— Ага, знаю. Мраморной расцветки.

— Да. И вот что делать вместе газонокосилке и прянику — не совсем понятно.

— А ты кто сделался? Через пять лет?

— Диссертацией занимался. Жену очень раздражала моя увлеченность.

— А тему, тему скажи. Диссертации. Ты, кстати, защитился?

— Да ну зачем тему. Да. Кстати.

— Скажи-и-и-и.

— Метод следа для поиска дискретных метагрупп преобразований на дифференцируемых многообразиях[11].

— Ой.

— Ну видишь, ты разочарована.

— Название просто такое… задорное.

— Задорное, да.

— Ну так и что?

— Много работал. Знаешь, это как у Лермонтова «Я знал одной лишь думы власть, одну — но пламенную страсть, она, как червь, во сне жила, изгрызла душу и сожгла…» Кроме этого, репетиторствовал. Наверное, это действительно выглядело вполне ненормально: первого ученика я назначал на семь утра, чтобы успеть до выхода из дома.

— Ага.

— Вот, в общем-то, и все, душа моя. Ругались. Никто не хотел уступать. Я уперся. Ничего менять не хотел. В конце концов я работаю, — говорил. Жена отвечала, что я работаю семье во вред. Я был взбешен этими ее соображениями. Ну а потом появилась студентка Ксюша…

— Ага, a-то я все жду-жду, когда же появится студентка Ксюша!

— Ее возникновение не было закономерным.

— Ну да, ну да, кто ж спорит. Просто как в анекдоте. Интервью у миллионера: «Я начал свое дело, имея в кармане два цента. На них я купил яблоки, помыл их и продал за четыре цента. На четыре цента я купил больше яблок, помыл их и продал за восемь центов…» — «А что же потом?» — «Потом умер мой отец и оставил мне в наследство пятьдесят миллионов долларов».

— Уверяю тебя, Ксюша возникла уже постфактум, на фоне полного разлада в семье.

— Ну давай уже про Ксюшу.

— Может, чайку попьем?

— А я бы съела чего.

— И я.

— Нету еды в доме.

— Плохо, душа моя.

— Пиццу закажем? Или роллов? Ты с японской пищей как?

— Э-э-э-э-э.

— Ясно. Тогда пиццу…

— Тогда пиццу.

— И про студентку Ксюшу.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

11-Июнь-2009 05:25 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: РЕВЕРС

У всех несчетное количество лиц, куда там бедняге Янусу с минимальным набором, сегодня я покажу вам одно, завтра другое, а стоит ли ждать до завтра, абсолютно нет.

Всего хорошего должно быть много, и я искусственно продлеваю это утро, просыпаясь в немыслимые пять утра, виданное ли дело.

Я обращаюсь к тебе, я говорю с тобой, я не жду твоего ответа, более того, я его, кажется, знаю.

Немыслимые пять утра, открытое окно, ноутбук на коленях и можно вспоминать. Много лет безжалостно запихивая вылезающую дрожжевым тестом из квашни малой емкости память, назад и глубже, наконец-то я разрешаю себе вспоминать.

Почему можно именно сейчас? Именно здесь?

Только ли потому, что с рук моих безвозвратно сошли цыпки и бородавки, волосы подстрижены по цене триста баксов, нормальный московский салон красоты, слегка брендовый, и если мой черный свитер и пахнет чем-нибудь — то ароматом размолотых кофейных зерен, только так, и стоит передо мной чашка, полная кофе, а не тошнотворной желто-коричневой жидкости, выдаваемой за какао школьной поварихой теткой Надей. А ведь первая часть латинского названия Theobroma cacao переводится как пища богов, о чем никогда не узнала бедная тетка Надя, вне зависимости от погоды и времен года, какие еще мелочи, принаряженная в разношенные серые валенки — повариха и повариха, что скажешь еще.

Таская социально-уродливое клеймо ребенка из неблагополучной семьи, я получаю дополнительное питание в школьной забубенной столовой, тетка Надя меня жалеет, в моей плохо промытой тарелке гарнира всегда больше нормы, с котлетами так не поступишь, котлеты — они считанные.

Голод — гадкая штука, стыдная и страшная, вряд ли скажешь лучше Хармса: «Так начинается голод — с утра просыпаешься бодрым, потом начинается слабость, потом начинается скука, потом наступает потеря быстрого разума силы, потом наступает спокойствие. А потом начинается ужас».

Девочки из большого дома не посещают нашу районную, сугубо пролетарскую школу, каждое утро немолодой, но бравый и осанистый шофер отвозит их маленькую толпу — в специализированную и английскую. Даже форма у них была особая — специализированная и английская, клетка зеленая, клетка черная, клетка желтая, и ни одной грубо-синей и тускло-коричневой — цвета клана обязательного среднего образования, куцая радуга нищих.

А я наперевес с немаркого цвета портфелем последовательно прохожу через скучную анфиладу школьных дверей, одна, вторая и третья, и вот между второй и третьей необходимо поучаствовать в массовой акции «сменная обувь». На грязный цементный пол затоптанный, дрянь, тысячами ног, шлепается что-то тряпичное, безобразное и со шнурками, это мое, это мое.

А еще у нас на стене висит календарь. Дома. Это тоже мое. В своих изуродованных гормонами воспаленных снах я часто поступаю жестоко не только с календарем, но и со стеной. Она рушится уродливыми обломками с ржавыми хищными крюками арматуры, поглощая распахнутыми ртами своих руин глянцевито поблескивающую офсетную узкоглазую красотку — японку в традиционных одеждах и с веером, пока сложенным. Моя ежевечерняя ненавистная обязанность — зачеркивать утекающий день крест-накрест, в два коротких графитовых штриха, раз-два, ничего сложного. Простым карандашом «Конструктор-М», периодически подтачиваемым острыми предметами, более-менее для этого пригодными, неосмотрительно попадавшим в короткопалые отцовские руки с ребристыми ногтями в никотиновых коричневатых пятнах.

«Мы должны тщательно учитывать, сколько времени уже отсутствует наша мама», — говорит отец.

«Чтобы хорошенько подготовиться к ее возвращению», — говорит отец.

«Это самое малое, что ты можешь сделать», — говорит отец.

Он протягивает мне карандаш «Конструктор-М». Я ставлю свой крестик. Я не верю в его нолик.

Иногда так и происходит. Мама исчезла из нашей жизни внезапно. Память вытворяет странные штуки, и я не помню ни месяца, ни года, но зато отчетливо — время суток, когда она последний раз гладит меня по щеке, это время начала сумерек, ленивого закатного солнца, оно всегда немножечко через край.

Мама гладит меня по щеке своей прохладной рукой с красными ногтями, мама откидывает назад свои длинные светлые волосы, мама молчит и задумчиво смотрит не на меня. Она чуть постукивает по полу гладкой загорелой ногой в яркой туфле, замечательно синей, блестящей и праздничной, как конфета. Мама улыбается, но как-то неуверенно. Будто бы она сомневается в уместности своей улыбки. Завтра я ее уже не увижу.

«Мама все равно тебя любит, деточка», — говорит отец.

«Мы будем ждать», — говорит отец.

И протягивает мне карандаш «Конструктор-М».

добавить комментарий:

Umbra 2009-06-11 11.06 am

Мы столько всего обсуждали с тобой, оговаривая мельчайшие детали, нюансы вроде твоего гардероба, лексикона, моих причесок, наших правдоподобных легенд, времени виртуальных встреч, а самого главного — нет, не обсудили. Самый важный вопрос. И самый простой. И я ломаю голову теперь. Зачем? Не кипятись, пожалуйста, не сцепляй крепко зубы, не играй желваками. Давай сейчас спокойно. Вот просто спокойно. Ты знаешь, ты видишь — я поддерживаю тебя во всем. Но все-таки. Я решила, что имею право знать точно. Твоя конечная цель? Конкретная, ведь ты человек — конкретный.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

11-Июнь-2009 11:25 am

Отвечу. Ты спрашиваешь, зачем. Чего я хочу добиться. Это действительно просто.

С ленивым интересом наблюдая за растущими на нашем пороге горами грязного белья, Дом совсем не удивился появлению там моей снятой, посеченной кожи (окровавленным лохмотьям, такие однажды остались на моей спине — первая и последняя отцова порка, он тогда рыдал и неловко пытался приладить кожаные полосы обратно). Брезгливо вороша отманикюренным пальцем дурно пахнущие слои, Дом безучастно заметил, как в той же куче мусора несколько позже разбилось чье-то чужое сердце. Это было мое.

Дом просто уничтожил меня.

А я просто уничтожу Дом.

Stupor 2009-06-11 11.43 am

Крутые терки, иопт…

SaddaM 2009-06-11 12.03 pm

Пиши еще, хоть и не совсем врубаюсь, но чтиво негнилое.

На Южной веранде

— Достали эти хозяйки противные, — пожаловалась Кукла приветливо светящемуся ноутбуку, — как наладились с утра орать, так и продолжают, у-у-у-у-у. Ы-ы-ы-ы-ы-ы. Рыдают еще! Разными голосами. Ревут белугами. Кричат мандрагорами. Как будто бы я не знаю, что..

Кукла аккуратно, стараясь не запутаться по общей своей рассеянности в компьютеровых проводах, слезла с пышной кровати.

Мрачно оглядела себя в зеркало. Волосы были свиты в лоснящийся тяжелый пучок, горделиво оттягивающий голову немного назад.

На сегодня у Куклы была запланирована акция величайшей важности — Первый Выход в новом платье с Открытой Спиной. Бледно-синее в некрупный коричневый горох платье игриво подмигивало каждою горошинкой и призывало надеть себя немедленно.

Кукла устала сопротивляться и нырнула в нежные шелковые объятья. Открытая Спина была выше всяких похвал, ноги соответствовали настроению, а настроение было бодрым. Позастывая в затейливых позах перед молчаливым зеркалом, Кукла вновь прильнула к монитору, уже нарядная, гороховая. Открыла папку с говорящим названием «музыка». Через положенное время узнаваемо запел Высоцкий. Музыкальные вкусы Куклы были незыблемы с пятого класса школы, когда серебристо-голубой катушечный магнитофон «Грюндиг» с многообещающим шуршанием подарил ей кумира.

«Здесь вам не равнина, здесь климат иной, идут лавины одна за одной, и здесь за камнепадом ревет камнепад, и можно свернуть, обрыв обогнуть, но мы выбираем трудный путь, опасный, как военная тропа…»

Кукла вздохнула. Помимо всего прочего, песни Высоцкого обладали фантастическими способностями предельно соответствовать моменту.

«Кто здесь не бывал, кто не рисковал, тот сам себя не испытал, пусть даже внизу он звезды хватал с небес, внизу не встретишь, как не тянись, за всю свою красивую жизнь десятой доли таких красот и чудес…» Вот и новый Куклин приятель Кот любил рисковать. Сплавлялись они как-то на байдарках. На Алтае. По реке Башкаус. Сложность Башкауса казалась фантастической, да таковой и являлась. Кукла прикрыла прохладной ладонью глаза. Так просто увидеть. Ввергающие в ужас ущелья — крутые, многокилометровые каскады с бурным течением. Она была отзывчива и впечатлительна.

Крайне негостепреимные берега — скальные стены цвета мокрого асфальта и хаотично возникающие коварные осыпи такой же окраски. В Саратонском каньоне, кульминации Верхнего Башкауса, произошел переворот, стоивший группе славы первых покорителей опасной реки, а Коту пятидесяти трех сантиметров — левой ноги до колена.

«Нет алых роз и траурных лент и не похож на монумент тот камень, что покой тебе подарил, как вечным огнем сверкает днем вершина изумрудным льдом, которую ты так и не покорил…»

Кукла отняла руку от сухих глаз. Прохладно улыбнулась.

Река Башкаус, теперешняя хозяйка пятидесяти трех Котовских сантиметров, не взята до сих пор. Кот как раз недавно интересовался. Кукла приложила прохладные пальцы к горящим щекам. Разные досадные недоразумения мешают приступить к задуманному Делу. Они готовились так долго. И все сорвется? Кукла раздраженно сморщила чуть вздернутый нос. Она не допустит этого.

«Мы рубим ступени, ни шагу назад, и от напряженья колени дрожат, и сердце готово к вершине бежать из груди, весь мир на ладони, ты счастлив и нем, и только немного завидуешь тем — другим, у которых вершины еще впереди…»

Кукла несколько раз сжала-разжала пальцы и нацелилась на клавиатуру. Рубить ступени.

Человек, прекрасно понимающий по-русски, надеюсь, ты не считаешь безногого героя чем-то неуместным, не сказать — плагиатом с Бориса Полевого и Виктора Пелевина?[12] Обещаю, барыню безногий герой танцевать не будет.

Пилотировать «Лa-фюнф» тоже…

* * *

Марго особенно не была похожа на своих сестер, особенно не была похожа на свою пузырящуюся гневом мать, и особенно не была похожа на своего отца, про которого нельзя говорить никогда.

Марго своею гладко причесанной светлой головой, неторопливыми и узковатыми льдистыми глазами, идеальной линией бровей и строгими костюмами напоминала Хичкоковских героинь, с которыми неожиданно случалось что-то страшное под тревожную музыку. (Занавесочка в ванной, высокий замах тесака, один, другой, много.)

С Марго ничего неожиданного не случалось.

Сдержанно-приветливая, не выпускающая сигарету из пальцев с алыми брызгами маникюра, она была любопытна Юле, но все-таки гораздо менее симпатична, чем безалаберные неряхи Лилька с Розкой.

Марго любит путешествовать. Марго любит путешествовать не просто так, валяться под пальмами в Турции, Египте или даже Испании, Марго любит путешествовать в страны третьего мира, четвертого мира и пятого мира. Она побывала в Индии, Кении, Монголии, Вьетнаме и Южно-Африканской Республике. Более всего Марго привлекает именно Черный континент, она часто вспоминает пыльные улицы, низкое небо, нестерпимый жар от красного злого солнца, истощенных женщин с пустыми мешочками грудей, мертвых худых младенцев на их слабых руках, и мух, мух — очень много мух, они всегда слетаются и нежно целуют раздутые трупы. Марго любит детей. Но не просто розовощеких и довольных жизнью милых крошек на горках, в песочницах и материнских объятьях, а изнуренных неизлечимой болезнью, истыканных катетерами, одноразовыми шприцами и прикрепленных к системам маленьких безволосых страдальцев. Марго возглавляет в своем крупном банке специальный благотворительный и волонтерский отдел, и сама волонтерствует в отделении детской гематологии. В прошлом месяце квартальную премию Марго полностью пожертвовала недавно созданному приюту для бездомных животных. Марго любит бездомных животных, они умеют быть благодарными, охотно отвечают на заботу и дарят любовь, у них так легко получить любовь.

Марго глубоко затянулась, выпуская дым красивыми концентрическими кольцами, и негромко произнесла:

— Лиля. Я уверяю тебя, что матери в специализированном учреждении будет лучше. На порядок. Режим, уход, квалифицированная медицинская помощь, — спокойно взглянула на Юлю, — все. Этого она лишена здесь, а ты со своей наивной верой в стены, помогающие дома, по сути приносишь только вред…

— Марго! — заорала со своего любимого кресла в углу грубая Розка. — Ты со своим хосписом затрахала уже всех. Я бы даже сказала — заебала. Не поедет мать. Сто раз, блин, обсуждали уже… Глупая ты, что ли? Боишься, что свои шикарные именины справишь не на должном, высочайшем уровне? Что придется с судном побегать в кругу званых гостей?

— Бог дал родню, а черт вражду, — невозмутимо прокомментировала образованная Лилька, — Розочка, девочка моя, ну ты считаешь, что всем поругаться сейчас — это правильное решение?

— Ты мне тогда скажи, — развлекалась грубая Розка, если вот человек постоянно повторяет «блядь блядь блядь» — значит ли это, что он мечтает об интимном свидании со стахановкой от любви?

— Вот, блядь, даже не знаю, — хихикнула Юля.

Маргошина мысль без нужды выслать в хоспис Розалию Антоновну, неотделимую от собственного дома, как улитка от витиеватого панциря, казалась ей гадкой и подловатой. Ну и реплика о квалифицированном медицинском уходе, конечно, тоже порадовала — своей непосредственностью.

— Один рычит да лает, другая мурлычет да фыркает, — поделилась Лилька своим мнением о родных сестрах. Подумала и зачем-то добавила: — Хотел бы сесть, да жопы нету.

— Ты, Лиля, это о чем? — удивилась Юля.

— Это я о своем, — сухо ответила Лилька.

— Кстати, девочки, вы не видели моей флешки? — сменила тему Марго. — Превосходно помню, что оставляла ее на столике в нижнем холле, такая маленькая, с Нефертити…

— В каком нафиг смысле с Нефертити? — просто так спросила грубая Розка. Флешки она не встречала.

— На корпусе нарисован ее царицын лик, — пояснила гордая Марго, — жаль потерять, во-первых, у меня там много всего, да и потом — это подарок моего шефа. Он из Великобритании привез…

— Из Великобритании, сука, — сказала грубая Розка. — Я вот третий день свой мобильник найти не могу и ключ от задней калитки, — сказала грубая Розка еще, — и то молчу.

— Сумасшедший дом, — прошипела Марго. Марго любила шипеть.

На веранду, осторожно попирая темные паркетные доски туфлями без каблука, взошла репетиторша, «англичанка». Как в хорошо оформленном спектакле, ее выход удачно подчеркнуло солнце, ярким конусом высветив большие светлые глаза и общую анемичную блондинистость. Серое платье-рубаха груботканого полотна, крупные синие пуговицы, три верхние расстегнуты, и слегка выглядывает белоснежный сегмент груди.

— Лилия Петровна, — спокойно обратилась она, — Камилла мне сообщила, что в субботу заниматься не сможет, в связи с небольшим домашним торжеством…

— Ну почему же это небольшим? — возмутилась оскорбленная Марго.

— Ага, — обрадовалась грубая Розка возможности поупражняться еще, — ага, домашнее торжество! Лентяйка Камилка! Я бы на твоем месте, сестренка, сейчас бы устроила разгильдяйке семейное торжество! Ух, какое торжество! Торжественное такое торжество! С песнями и плясками народов Севера! С небольшим, но эффектным фейерверком… под конец.

Лиля внимательно посмотрела на «англичанку», будто хотела передать ей порцию информации взглядом, но как бы убедившись в невозможности этого, все-таки заговорила неторопливо:

— Ирина, извините за неадекватное поведение некоторых моих родственниц, — Розка пожала плечами и отвернулась, — естественно, занятия состоятся… И в субботу тоже. По расписанию.

Марго встала и тщательно вытряхнула хрустальную пепельницу в мусорное ведро, поженив седые хлопья пепла со спитым чаем, кофейной гущей, консервными банками и вчерашними газетами.

Розка продолжительно почесала затылок, сведя недавние усилия по причесыванию, в общем-то, на нет.

— Ирина, а если есть желание, оставайтесь у нас и на выходные, — предложила она наиболее светским своим тоном, — что мотаться туда-сюда… Никого не стесните, сами видите, дом просторный… Камилкин «математик» уж две недели гостит, а что, удобно. Зарядку здесь делал, в саду, просто праздник души. Только я бы вас в Бургундскую комнату переселила. А то в Розовой Марго пожелала с женихом обосноваться, Барби наша. Вас не затруднит переехать? В Бургундской хорошо, сирень в окно… Правда, уже отцвела, — добавила честно Розка, минуту подумав.

Марго нежно поставила свои указательные пальчики точно на виски, иллюстрируя мучительную мигрень, утомленно прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Она обиделась на «Барби». Юля подвинула к себе чистую пепельницу, отыскала в сумочном бардаке связку «сигареты-спички» и закурила. Лилька покрутила пуговицу на клетчатом пузе. Розка снова почесала пушистую макушку.

— Охотно переселюсь! — улыбнулась англичанка Ирина. — Благодарю…

— Доброму гостю и хозяин рад, — продекламировала приветливо Лилька и задумчиво пробормотала под нос: — А Маргошин хахаль, значит, в «розовой» будет…

— Кстати, — хрюкнула Розка, — как-то видела игрушечный набор «Барби в гробу». Гробик был такой милый. Розовый.

Марго изобразила мимикой, что не имеет родственного отношения к этой женщине.

— А где расположена «бургундская комната»? — уточнила добрый гость Ирина.

— Я покажу вам, — поднялась Лилька. Но добрый гость Ирина уже вышла. Уютно скрипнули половицы, открылась и закрылась дверь, запустив приятный горячей коже сквозняк.

Роза любит ходить в цирк. Иногда Роза думает, что основное предназначение ее дочери — служить достойным оправданиям ежемесячных посещений циркового представления, как можно чаще. Розе нравится, что в цирке все близко, — выбритые ноги и подмышки, нарочитый грим, обнаженные плечи, обтянутые лайкрой торсы, победительные улыбки, запах конюшен и дурные шутки коверных. Роза, забыв о присутствующей дочери, уносится мыслями на одиннадцатиметровую арену, ласкает чуткими пальцами жонглерские булавы, возносится без страховочного пояса «работать воздух», перебирает ногами на шаре, воздев и красиво заломав тонкие руки. Роза заходит в вольер к хищникам, сжав в ладонях шамбарьер, Роза демонстрирует чудеса акробатики на туго натянутом батуте, Роза встает во весь рост на несущемся во весь опор изукрашенном лентами коне, широко улыбается публике, высылает стаями воздушные поцелуи, и ей чужд страх, любой страх — в том числе и страх жить вот так — совсем без любви — еще много долгих лет.

— Так что за фигня с этим венком? — наконец сформулировала Юля вопрос дня. — Вы чего молчите-то? Это ж хулиганство, может быть, в милицию?..

— В конную, — ответила грубая Розка, — разве что.

Про Дом. 1945–1951 гг

Вдоль зигзага генеральского погона товарища Старосельцева, носившего, впрочем, до июня 1945 года звание комиссара госбезопасности[13], проходил синий просвет шириной в пять миллиметров. На воротнике парадного мундира сияли золотом вышитые канителью и блестками лавровые ветви, и совсем не казалось невозможным через какое-то время заменить их дубовыми листьями[14], нормальное дело.

А МГБ звучит получше НКВД, оптимистично думал Старосельцев, занимая свое место — сзади и справа — в служебном автомобиле, как-то созвучнее времени. Но, может быть, генерал не оперировал такими словосочетаниями, как «созвучнее времени». Не до игры было в буковки и не до перестановок фигур речи: страну-победительницу нещадно атаковали американские, японские и прочие шпионы, высаживаясь с парашютами чуть не на Красной площади, да и отечественный электорат не давал расслабляться, если чем и занимаясь, то делами врачей и превращением себя в безродных космополитов.

Жена его Ляля очень была увлечена своей новой ролью владелицы антикварного фарфора и многого другого, с великолепной серебряной подставкой для яйца «Брюкманн» она как-то не расставалась несколько дней, буквально не находя в себе сил выпустить сияющее чудо из цепких хозяйских лапок.

Исключительно из-за наслаждения красиво завтракать в обществе «Брюкманна» она приобрела вкусную и полезную привычку варить яйца всмятку и в мешочек, и вот эти — в мешочек — с солью и черным хлебом были очень, очень вкусны.

На удивление немного времени потребовалось бывшей пролетарской девушке безукоризненного советского происхождения, для того чтобы светски стрекотать о непревзойденном фарфоре Weimar-Porzellan, любовно оглаживая золотистую окантовку какого-нибудь молочника от «Мейсеновского цветка» или продуманно размещая спецпайковые овощи-фрукты на многоярусном блюде «Синий кобальт», ах, годы спустя она могла бы узнать, бедняжка, о его вредоносных и даже ядовитых свойствах, но не узнала, не узнала[15].

Хозяин же, лавроветвистый товарищ Старосельцев, засучив форменные рукава, принялся за перестройку, переделку и переосмысление Дома, а также за землеустройство Сада. Не надо воспринимать слишком буквально — цвета морской волны шелковистое сукно парадного мундира не подвергалось непредусмотренному уставом надругательству.

Молодые чекистики традиционно и дружно трудились в бывшей барской усадьбе, в принципе, отличаясь друг от друга только цветом и фасоном глаз — единственная досадная асимметрия в местном архитектурном ансамбле, ах да — еще отсутствовал левый флигель, невелика потеря.

Вдохновленный опытами приветливо мертвого и безопасного в плане лженаучных идей Мичурина, хозяин укомплектовал зарождающийся сад гибридными вишневыми деревьями «Черный ширпотреб» и — со скидкой на климат — «Краса севера».

Яблоневые саженцы тоже радовали отличной укореняемостью, душистым цветением и успокаивающей предсказуемостью названий: «Антоновка шестисотграммовая», «Ранет краснознаменный», ну и «Бельфлер-китайка» — жестом известной вольности, да.

В те же тяжелые послевоенные годы серьезные строительные новшества затеялись хозяевами непосредственно в Доме. В частности, была восстановлена историческая справедливость и впечатляющие размеры парадной гостиной, отреставрирован исправно действующий камин, ах, это волшебство живого огня, особо впечатляющего в обрамлении изразцовой, ручной росписи, плитки.

Кухня тоже была велика, к ней тесно (по-шепиловски) примыкала каморка кухарки и несколько удобных вместительных кладовых.

Остальные же помещения в большом количестве получили общее название «комнаты», и — каждая — свой цвет.

Особенно Ляле в этот момент жизни были близки всевозможные оттенки желтого и лилового, и образовались комнаты Медная, Горчичная, Янтарная, а также Розовая, Бургундская, и Фуксии. Генерал, нежно относившийся к цвету хаки, вытребовал появления Травяной и Нефритовой комнат, в которых преимущественно и находился.

Спальня хозяев называлась Фиалковая, детская ребенка-Розочки — Персиковая.

Определенные сложности существовали в плане обстановки прелестных свежеотремонтированных помещеньиц — как ни старалась Ляля уберечь от ничего не смыслящего в качественной мебели эвакуированного люда (вообще-то она говорила жестче: быдла, да, быдла), но многие павловского дуба превосходные вещи оказались безнадежно попорчены и со слезами горя трачены в виде поленьев в холодные военные зимы.

Высокое положение супруга-генерала и его немаленький оклад денежного содержания позволяли теперь Ляле рыскать по блошиным рынкам и прочим заветным местам, выискивая то партию венских стульев в отличном состоянии, то кресло в мужнин Янтарный кабинет — настоящий «чаппендейл»[16] с подлокотниками в форме львиных оскаленных морд.

Розочка посещала уже первый класс школы, обнаруживая фамильные качества лидера, идейного вдохновителя и непримиримого борца за правду. Кроме этого, девочка была очень красива. Любовно оглядывая ее идеальных пропорций ясное лицо, чуть поддернутые к висками темные глаза и аккуратную прическу из двух косичек, генерал лишний раз убеждался в лживости псевдонауки генетики — ну откуда у совершенно внешне ничем не замечательных родителей могла появиться такое чудо чудное, диво дивное? Во-о-от. Нет ответа у продажной девки империализма.

В классе Роза имела много поклонниц и почитательниц ее талантов, девочки буквально дрались за право становиться с ней в пару для похода в школьную столовую на завтрак, быть с ней в одной команде на уроках физподготовки, в одном пионерском звене с малопонятным для младших школьников названием «Импульс». Все ее милые привычки, как то: проводить в задумчивости кончиком указательного пальца по губам, обрисовывая их контур, или смешно восклицать «ой, мамочки мои!» в минуты удивления, или чуть наклонять голову вправо, отвечая на вопрос, — быстро перенимались внимательными одноклассницами.

Розины тетрадки были самыми аккуратными, Розины ответы у доски были самыми убедительными, и в спортивных сатиновых шароварах она не выглядела смешной.

Мама Ляля вздыхала, предчувствуя бурный дочкин успех в области любви и дружбы, а папа генерал не вздыхал нисколько, не в его это было обычаях — вздыхать, зато начал тактично интересоваться у достойных этого людей: а не подрастает ли у них, к примеру, сынок? Естественно, отец не предполагал никакого насилия над нежной девичьей душою Розочки, Розанчика, своего Цветочка, но ведь надо же подсказать малышке? Ненавязчиво, без излишнего давления, какового она, кстати, не терпела совершенно. Решив для себя, например, что пионер и будущий комсомолец обязан закаляться, если хочет быть здоров, Роза твердо объявила опешившим родителям, что с сегодняшнего дня в любую погоду она спит на веранде, и не надо, пожалуйста, ничего говорить.

Пришлось любящему отцу, немножечко поправ собственные принципы, тайно доставать для бунтарки-дочери легчайший заграничный спальный мешок на гагачьем пуху, а что? В самом деле, не замерзать же ребенку. В любую погоду на веранде.

На Южной веранде

Кукла крутит настройку радио. Кукла берет в руку длиннейшую косу и закладывает ее пушистый конник между зубами. Кукла любит хорошую музыку, она представляет, что вот этот певец и композитор играет «весь этот джаз» лично для нее, вот эти синкопы и соло на саксофоне — для нее, и вот этот чуть дрожащий голос. Кукла довольна. Кукле с детства привили вкус к правильному сольфеджио, ее тетка — учительница музыки, она больно шлепает линейкой по непослушным пальцам маленьких девочек. Шлепает и Куклу, никаких привилегий, наоборот — строже спрос, держи кисть правильно, будто нежно сжимаешь сырое яйцо. Кукла закрывает глаза, подпевает без слов, танцует без движений, она умеет.

Своей особенной, чуть ныряющей походкой, Кот небыстро шел от задней калитки. Гавайская рубаха любимой им ярчайшей расцветки пузырилась на ветру, темные очки «капли» были сдвинуты на макушку и придерживали ярко-рыжие волнистые волосы. Заметив у окна Куклу, он приветливо помахал рукой и подмигнул весело.

«Симпатичная улыбка, — подумала Кукла, — но где он шлялся целый день?!»

Некстати вроде бы она вспомнила свое прошлогоднее путешествие в Австралию, где на столики у отельского бассейна стаями прилетали крупные темно-алые попугаи, их можно было кормить булкой, орехами и мякотью манго. Они сбежали тогда в Австралию. Сделали дело, и сбежали. И сейчас тоже так будет. Только надо поработать. И потерпеть.

Плюнув на наличие исправной двери и понятия благопристойности, Кукла мастерски вылезла на веранду через окно, еще и ловко прихватив с собой заварочный чайничек на две персоны и кружки — тоже на две персоны.

Уселась в удобное раскладное кресло и по привычке стала качать туфлю на большом пальце правой ноги.

Кот звучно поцеловал ее в тугую щеку, принял ответный поцелуй в себя, и устроился в парном раскладном кресле, поудобнее устраивая покалеченную ногу.

— Чаю давай? — весело заявил он сердитой Кукле.

— Где ты был? — строго спросила она, амплитуда раскачивания ноги резко возросла, туфля вступила сама с собою в резонанс и улетела в дальний угол веранды, где и шумно упала, согласно закону о гравитации.

— Блин! — расстроилась Кукла. — Блин, черт, хрен!

Извлекать себя из кресла и топать босиком за туфлей не хотелось. Она и не стала.

Кот расхохотался, примирительно погладил ее по маленькой смуглой руке:

— Милая, ты совершенно напрасно на меня сердишься и бомбардируешь мирное мышиное население своей обувью, — сказал он, доставая из рубашечьего накладного кармана мобильный телефон, — я утро и день провел с большой пользой, и все тебе сейчас расскажу… Если получу чаю.

— И полвечера, — проворчала Кукла, — утро, день и полвечера ты провел. Я уже замаялась тут одна! Хозяйки весь день визжат и ругаются, стучат предметами, топают ногами и хлопают дверьми. Кричат грустными голосами, кричат базарными голосами, я уже пытаюсь их пересчитывать в саду и пугаюсь, когда долго не вижу ту или иную даму — уж не расчленили ли ее и не съели сестры-людоедки…

— Прости, прости меня, — горячо произнес Кот, — но, когда ты сейчас посмотришь вот на ЭТО, ты поймешь, что я — большой молодец и вообще…

Кот понажимал кнопок на мобильнике, и передал его в нетерпеливо уже протянутые Куклой руки.

— Ага, это фотки, листать ты знаешь, как, да? — уточнил он, разливая чай по кружкам. На Куклиной кружке сплетались в веночки садовые цветы, на его — великолепным аллюром скакали вороные кони.

* * *

— Я хочу отдохнуть, — четко произнесла Розалия Антоновна и развила мысль: — Донеси до этих убоищ, что видеть никого не желаю, а этого юного дрочилу — Маргошиного хахаля — в первую очередь.

Этот урод, до макушки набитый говном, чтобы даже мимо моей комнаты не проходил, ясно?

— Вам так не нравится жених Марго? — поразилась Юля. Она точно знала, что никто из Семьи, включая собственно Розалию Антоновну, с ним не был знаком.

— А мне мудаки вообще не нравятся, — проинформировала Розалия Антоновна, закрывая глаза, — только мудаки ездят общественным транспортом, дверь давай закрой и ступай уже.

— Хорошо, Розалия Антоновна. — Юля, в общем-то, не возражала. Только при чем здесь общественный транспорт.

Мой драгоценный читатель, прекрасно владеющий русским языком, ты тоже наверняка не понял про общественный транспорт, автор обязуется вскоре про это поведать, в каком-нибудь излюбленном отступлении ни о чем, снабдив для ясности меткой: Марго и Общественный Транспорт.

Она аккуратно собирала упаковку от пластыря «дюрогезик»[17], закрепленного на старухином плече, такие упаковки положено сдавать. В окно заглядывало утреннее лето, пятнадцать минут назад звонила дочь с рассказом о Наташином уме и нехватке места в чемодане (собирается в летний лагерь), репетитор Камиллы по математике три раза посмотрел на нее заинтересованным мужским взглядом, он так великолепен в своих запонках, казалось бы, никчемных.

— И Марго пусть молча будет, — завершила свой материнский наказ Розалия Антоновна, — ебись она в рот!

Именины и помолвка Марго были намечены на завтра, поэтому сегодня весь Дом стоял на ушах. Марго раздавала руководящие указания по мобильному телефону, а Лилька и Розка драили, проветривали, перестилали и полировали все, до чего дотягивалась рука, причем ночь длинных ножей — приготовление салатов и прочей пищи — была еще впереди.

Юля зашла на кухню, где Лилька, подвязав светлые волосы красным платочком на манер комсомольцев-добровольцев, свирепо закусив нижнюю губу, начищала серебряное огромное блюдо, размером примерно со стол для тенниса.

— Лиль, — тактично поинтересовалась Юля, — а это крыло от боинга тебе зачем?

— Хоть худ дом, да крыша крепка, — внятно объяснила Лилька и предложила деловито: — Не поможешь мне немного?

Юля с любопытством взяла молочник, мягкую тряпочку, зачерпнула белого речного песка: Марго специальным рейсом привезла безруким и безголовым сестрам, чтобы не вздумали травмировать наследственное серебро недружественной химией.

— В пяти колодниках сидят пять молодчиков, — Лилька по-брежневски приветственно помахала рукой в оранжевой резиновой перчатке, — спасибо, Юль. Ты — человек…

Юля, воспользовавшись ситуацией, решила навести справки про репетитора-запонку. Ну, в конце концов, может быть, это и есть ее нелегкое счастье.

— О да, — протянула Лилька, — о да, преподаватель это наш университетский, с кафедры высшей математики. Поляк…

В ее голосе послышались явные нотки благоговения.

— Что значит — поляк?

— Поляк — это типа из Польши, — объяснила умная Лилька, — вот ты русская, а он — поляк. Чуть не граф. Бабушка его графиней, что ли, была… Или не бабушка. Десятая вода на киселе. Сёмая водина на квасине… — Лилька перешла на специальный голос для декламации поговорок, Юля заскучала и принялась яростно натирать молочник.

Через пару минут и десяток русских пословиц (девятнадцатого века), Лилька немного пришла в себя:

— Лукаш Казимирович его зовут, — небрежно сообщила она, явно довольная близким знакомством с польским чуть не графом, носителем сладкозвучного богатого имени.

Юля поперхнулась.

— И… и как его называют сокращенно? Лука?

— Лука! Лука! Глупая какая! — переполошилась Лилька, будто бы Юля предположила, что Лукаша Казимировича сокращенно называют Усама бен Ладен или Руслан Имранович Хасбулатов — его так и надо звать Лу-каш Ка-зи-ми-ро-вич!

— Да ладно, — Юля пожала плечами, — Лу-каш так Лу-каш…

Она отставила блестящий молочник в сторону и потянулась за следующим предметом сервировки, непонятным — смесью ножниц с вилкой и немножко ложкой. Утреннее солнце не сумело блеснуть на покрытой пока еще патиной увесистой штуковине, и отыгралось на сапфировом стекле Юлиных часов, разбросав десятки солнечных зайчиков. Лилька потерла нос и чихнула.

— Будьте здоровы, — пожелали ей от двери.

Уверенной походкой человека, которому обычно позволяется многое, в кухню входил Лу-каш-Ка-зи-ми-ро-вич.

— Дамы, — мягко выговорил он, — Лилия, Юлия… Утро…

Звук «л» он произносил немножечко как «в», и новые имена «Вивия» и «Ювия» прозвучали бесконечно эротично.

На нем был стильно мятый льняной костюм цвета и фактуры мешковины, в руках математические таблицы Брадиса — профессиональной приметой. Небрежно поддернув штанины, он сел на никелированный стул, отодвинул в сторону Брадиса и светски осведомился:

— Не позволите закурить?

Лилька кивнула, ко всеобщему курению вокруг себя она успела привыкнуть, и взялась за полировку разрозненных, но снабженных витиеватыми монограммами вилок-ложек и ножей, вздыхая на собственное краснокосыночное отражение в каждом.

Юля сильно оживилась, мало что могло обрадовать ее более предложения покурить, пусть даже опосредованного.

Лукаш Казимирович тем временем достал из кармана элегантных штанов некоторый цилиндрической формы предмет, ничего общего не имевший ни с волшебной палочкой, ни с фаллоимитатором. Предмет оказался дорогой сигарой в специальном футляре.

Юля завороженно смотрела на стильную картинку: красивый голубоглазый брюнет («брюнет? а как же польский граф? братья-славяне обязаны быть русоволосыми, нет?» — хаотично думала при этом она, неумелый антрополог) красиво обстригал на красивой гильотине красивую, насыщенно-коричневую, сигару, красиво произнося «в» вместо «л».

Вскоре густой дым перисто-кучевым облаком поплыл в сторону распахнутого окна, Юля немного пришла в себя и тоже закурила — простецкий Camel, дрожа руками, немного губами и сбиваясь с нормального сердечного ритма.

Лукаш Казимирович, пристально разглядывая окружающих дам, произнес недлинную речь:

— Прошу прощения, дамы, немного взбудоражен дурацким происшествием. Приятель у меня, живет здесь неподалеку, так вот он голубей держал. Просто настоящий фанатик этого голубиного дела был. Придешь к нему в гости, так он первым делом тебя на голубятню зазывает. Хвалился, гордился, вот какие голуби у меня молодцы, какие красавцы. Даже в Москву на «птичку» раза три в год ездил специально — пополнял голубиные ряды. Так вот внезапно решили они с женой, что тяжело им целый дом содержать, сдадим мы его, говорит, наверное, иностранной компании за тысячи евро, а сами — квартиру снимем, чтоб в центре. Хозяйство наше небольшое — перевезем…

Лукаш Казимирович помолчал.

— Голубей почти дожрали, — закончил он с болью.

Прозвучало: «говубей».

Лилька молчала, очевидно, теряясь в выборе приличествующей случаю поговорки, а Юля молчала — просто молчала.

Трагедия красивого мужчины в том, что он воспринимается всегда однозначно. Лукаш может много рассказать об этом, но не будет, так как это слишком интимно, он не готов к откровенности, не видит в ней смысла. Не будешь же вслух говорить о том, что сравниваешь себя со знаменитым венецианцем, тем самым Джакомо Казанова, несчастным итальянским полилюбовником, который был известным путешественником, талантливым литератором, ловким шпионом, искусным врачом, смелым инженером и даже изобретателем лотереи, но в памяти потомков остался просто донжуаном и идеологом libertinage[18], имя его стало нарицательным и вызывает многозначительные улыбки, растягивающие тонкие рты скучающих женщин.

— Лилия (Вивия), а не подскажете мне, кажется, архитектура классицизма предполагает прежде всего симметрию… Ваш Дом великолепен, нет слов, но меня удивляет отсутствие дополнительных построек.

— Вы про флигели, должно быть? — переспросила Лилька. — Левого я не помню вообще, мать рассказывала, его то ли во время революции разрушили, то ли во время войны. А правый — это уже на моей памяти, да. Сгорел он. Лет двадцать назад. Чудовищная история. Погиб человек… Простите, я не люблю об этом…

— Извините, Лилия, я вовсе не хотел…

— Ничего страшного, — замахала руками Лилька, — все хорошо. Все хорошо…

Помолчали. Аккуратно прикрыв за собой дверь, вошла «англичанка» Ирина. В синем платье из сверкающего шелка она смотрелась неожиданно и очень празднично — как белый гриб среди опят, например. Светлые волосы она распустила вольно по плечам, и выглядела ничуть не старше своей подопечной Камиллы, зашедшей следом.

— Мама! — с большой претензией сказала Камилла, дергая Лильку за кончики красной косынки на голове. — Мама, мы сейчас собирались съездить с Ириной за грамматикой Round up четвертой ступени, а Иринина машина не включается!

— Так, во первых, почему ты называешь педагога по имени?

— А как мне называть педагога, по фамилии?

— По имени-отчеству. — Лилька нахмурилась и посмотрела на блестящую синим Ирину. — Вас как по отчеству, простите, пожалуйста, запамятовала…

— А я и не представлялась, — суховато улыбнулась Ирина, — по отчеству, не поддерживаю этой утомительной традиции. Камилла совершенно права, и насчет автомобиля тоже. С вашего разрешения, я закончу занятия на сегодня и свяжусь с мастером?

— Конечно, — рассеянно ответила Лилька. — Делайте, как считаете нужным…

«Англичанка» учтиво кивнула присутствующим и вышла, так же беззвучно закрыв за собой дверь.

Камилла распахнула дверцу холодильника и принялась шарить по полкам голодным взглядом, схватила яблоко и откусила с хрустом.

— Я на реку! — сообщила с набитым ртом и убежала, довольная.

— Чем бы дитя ни тешилось, — прокомментировала Лилька, возвращаясь к очередному тусклому пока ножу, — лишь бы не плакало…

— Хотел засвидетельствовать почтение вашей матушке, — заговорил Лукаш Казимирович, — но она не соизволила откликнуться, можете себе такое представить?

Лилька могла себе представить и не такое, да и Юля, скорее всего, тоже, но эту реплику она прослушала, как и предыдущую. Юля впервые за долгое время испытывала эстетическое удовольствие от созерцания мужчины и отвлекаться не хотела. Она даже забыла затянуться сигаретой, что в последний раз с ней произошло пятнадцать лет назад — во время личного участия в рождении ребенка-Тани, панка и нигилиста.

Но отвлечься пришлось, потому что кухонная дверь содрогнулась от полновесного удара — видимо, ногой — и открылась, пропуская неизвестную личность. Пол личность имела явно мужеский, на что прямо указывал голубой берет десантника, майка камуфляжной расцветки и солдатские берцы до середины мускулистых голубоватых икр. Личность немного запнулась о порожек и слегка упала — прямо к Лилькиным ногам в кокетливых тапках с помпонами.

— Оп-па! — весело сказала личность, облокотившись спиною на толстые ножки стула. — Во-первых, здравствуйте!

— Здрасссьте, — робко ответила Лилька, приставными шажками отодвигаясь подальше. Голубой берет вставать вроде бы не собирался. Юля вспомнила про сигарету в руке и затянулась жадно, отметив небольшой процент седины в волосах Лукаша Казимировича и возлюбив его еще больше.

Лукаш же Казимирович мощным рывком установил личность в более традиционную для знакомства позицию. Оглядел несколько опешивших молчащих дам и взял ситуацию в свои почти графские руки:

— Очень, конечно, не хочется портить нежное утро таким грубым вопросом, но вы, в общем-то, кто такой будете, уважаемый?

Уважаемый почесал ярко-рыжую щетину на квадратном подбородке, поправил берет на затылке, подвигал мощным ботинком, как бы выполняя несложное балетное па, и уверенно представился:

— Юраня буду, мля!

Юля хмыкнула, Лилька нахмурилась, а Лукаш Казимирович невозмутимо уточнил:

— А по отчеству?

— По отчеству? — переспросил Юраня, подвигал мощным ботинком еще и неуверенно добавил: — Ну, Алексеевич.

— Юрий Алексеевич, значит, — резюмировала хмурая Лилька, — как Гагарин.

— Гагарин? Гагарин? Это что еще за пидор такой — Гагарин? — спросил Юраня, наморщив лоб под голубым беретом.

Юля опять выключилась из разговора, в ходе которого Юраня Алексеевич все-таки сумел объяснить, что он и есть тот самый жених Марго, а также минимум трижды назвал Гагарина пидором.

— И снова здравствуйте, — вспомнил Лукаш Казимирович известный анекдот, красиво ухмыляясь. Юля сомлела совсем. «Ах, — несодержательно думала она, — ах!»

— Привет, — не возражал сговорчивый Юраня, — мля!

Из открытого окна послышались детские голоса и смех — Розкина дочка Флора активно достраивала большое гнездо с помощью подружек.

— Сссмеются, суки, — верно подметил Юраня.

Смеется и Юраня, ах, как Юраня смеется, хохочет, подпрыгивает на месте, даже немного подхрюкивает, никогда не был в роли жениха, это может быть забавным. Юраня не идиот, просто он любит играть. И смеяться.

Юраня забывает себя, многое забывает, он не боится забыть что-то важное, напротив — хочет. Мальчик Юраня ходит в детский сад, это специальный детский сад, говорит мама, оправляя на нем светлый шерстяной костюмчик, специальный детский сад, где ребята весело играют не только утром и днем, а еще вечером и ночью, пока их мамы работают в две смены, ах как хорошо ребятам в таком саду! Они всегда вместе, дружат, водят хороводы, катаются с ледяных горок и читают вслух про Черную Курицу или подземных жителей. Мальчик Юраня не хочет весело играть с ребятами утром, днем, вечером и ночью, мальчик Юраня хочет к маме и домой, он сильно плачет, и его без штанов ставят на невысокий детский табурет перед всей группой — это наказание, объясняет большая страшная воспитательница, похожая на медведя. Юраня плачет и на табуретке, а когда ему позволяют с нее слезть, он плачет еще, чуть позже, во время сна он писает в постель, и завтра тоже. Мама забирает его домой, мама утирает слезы рукой, подкладывая сыну под простыню рыжую жесткую клеенку. Но время — оно чем хорошо — оно проходит.

Утром Юраня встанет хозяином жизни, нормальным пацаном, брелоком разбудит дорогой автомобиль, до обеда он нормально разрулит нормальные пацанские вопросы, к вечеру он — разудалым гопом в малиновом Адидасе и шапочке-пидараске, или сложносочиненным маргиналом в камуфляже и тельняшке, победительно прошествует по Набережной с пятилитровой баклажкой пива и будет доволен. Такая чудесная игра, зачем все усложнять.

Юраня смеется, никогда не плачет больше.

Маленьким ураганом Маргарита ворвалась, прекрасная невеста и завтрашняя именинница. Прическа ее была безупречна, брючный костюм цвета теплых сливок тоже, к пышной груди интимно прижимался ноутбук в ноутбучной же сумке.

— Ах вот ты где! — обрадовалась она жениху и немного потыкала его носком летней остроносой туфли в закрытую берцами щиколотку. — Ты опять?!

— Отнюдь, — обиженно ответил Юраня, пряча живой взгляд под брови.

— Ну пошшшли жжже!.. — угрожающе прошипела Марго и сильно потянула жениха за камуфляж. Жених покачнулся. Сделал шаг. Потом второй.

— Ну что, мля, пока! — обернулся на прощанье. — Увидимся, думаю…

Юля вытащила из пачки новую сигарету, Лилька со звоном уронила столовый нож, Лукаш Казимирович взял сиротливо лежащую на краешке хрустальной пепельницы сигару, покрутил в пальцах. И совершенно неважно, кто первым начал хохотать, да.

* * *

— Ну да, я всегда заказываю именно эту.

С овечьим сыром. Тебе нравится?

— Да, душа моя. Хорошая, сытная пицца. Ветчины много. Грибов много. Оливок нету. А что за сыр какой-то особенный?

— Это овечий сыр.

— То есть он не как, допустим, э-э-э-э, «Российский»? Или… Господи, вообще не помню никаких сыров.

— Я! Знаю! Пять! Имен! Сыров! — Пармезан — раз! Маасдам — два!..

— Что вообще значит «овечий»? Овечий…

— Овечий — значит из молока овцы.

— О-о-о-о-о, как это эротично — из молока овцы… Ты овцу-то видала?

— Естественно, видала! Кто ж не видал старуху-овцу.

— А может, и доила?

— В младшей школе я, не смейся, мечтала быть дояркой. Тогда вовсю был жив Советский Союз, и я вела специальную тетрадочку, куда записывала надои разных там ударниц социалистического труда.

— Покажи мне.

— Что?

— Тетрадочку с надоями!

— Глупый какой! А еще кандидат наук!

— Доктор.

— Что?

— Я — доктор наук.

— Первый раз имею секс с доктором наук.

— Дай бог, не последний.

— Давай про студентку Ксюшу.

— Ох, ох. Ну что Ксюша. Работала диспетчером на кафедре, вечерница.

— Симпатичная?

— Да, вполне. Рыженькая такая.

— Ну и…

— Дай поесть!..

— Да ты съел уже все! Съел!

— Твою корочку доем, можно?

— О-о-о-о-о-о…

Про Дом. 1951–1955 гг

Флигель пустовал уже несколько лет: генеральша слишком была занята восстановлением интерьера в главном Доме и непосредственно собой в плане совершенствования внешности, генерал же — плотно Фонтаном. Явилась к нему такая вот идея — восстановить нормальную работу Фонтана, все эти необходимые сто тридцать восемь струй, работу насоса и прочее.

Хотя что прочее — конь как таковой терпеливо возвышался над порушенным бассейном, неизменно застыв на дыбах. В порыве нежности генерал называл Фонтан про себя не иначе как Медный Всадник, нисколько не обращая внимания на отсутствие собственно всадника.

События 1953–1954 годов, арест страшного горца Берии, всяческие реорганизации и слияния в системе МГБ, трагичные для многих сослуживцев генерала Старосельцева, великолепным образом не затронули его — помог многосильный тесть, утомленный привилегиями работник ЦК, непрестанно бушующий за счастье дорогой дочери. К своему зятю он относился с восхитительным равнодушием, обычно забывая о его существовании сразу по окончании беседы. Впрочем, иногда и раньше, тогда генералу Старосельцеву приходилось откликаться на разные другие имена, самым обидным из них было Серафим Лазаревич.

Но гостевал тесть в генеральском семействе не часто, обычно — пару недель в лето, ностальгически хаживал на богатую волжскую рыбалку, гладил по темноволосой голове внучку, читал, размеренно покачиваясь в трофейном кресле-качалке. Читал он всегда одну и ту же книгу, и вовсе не «Мать» от пролетарского писателя, а Жюльверновского «Пятнадцатилетнего капитана». Какие-то неясные резоны мешали ему приступить к прочтению чего-либо иного, хотя бы «Таинственного острова» или «Двадцати тысяч лье под водой». Возможно, он считал собственную судьбу советской версией романа, сладко пугаясь аллегорий и метафор, которые сейчас бы назвали неполиткорректными. Но так или иначе, с книгою, с дружбою, с песнею проходили две недели, тесть с балыком осетровых рыб под мышкой благополучно убывал по месту прописки в Москву! в Москву! — а проблема Фонтана оставалась. И генерал Старосельцев ее пытался разрешить как-то, привлекая специалистов, изучая литературу — по-разному.

Розочка жила своей сложной жизнью подростка, она посещала десятый класс, носила модную прическу «венчик мира»[19], самолично ушивала впритык к бедрам юбки, романтически напевала про неизвестную Чаттанугу: «Pardon те, boy Is that the Chattanooga Choo-Choo Track twenty nine, Boy, you can give me a shine»[20],— лихо и тайно отплясывала под «рок на костях» с чуваками и чувихами.

Стараниями товарища генерала одета Розочка всегда была прекрасно, а то и прелестно: в спецателье спецпортниха ловко выкраивала спецнаряды по неумелым Розочкиным наброскам на обрывках листочков из тетради, из остатков креп-сатина и такого же жоржета делались ленты в волосы. Но особым предметом гордости и даже небольшим фетишем девочки было зимнее пальто — ах, это зимнее пальто! Из мягчайшего жемчужно-серого драпа, с круглым воротником-норочкой, в оригинале называющееся manteau и пошитое свободолюбивыми красотками-француженками, оно вдобавок застегивалось на особые пуговицы — изысканной формы усеченные пирамидки, прелесть! прелесть, что такое.

В один из дней Розочка по окончании уроков обнаружила полное отсутствие пуговиц — вот этих самых усеченных пирамидок — на их обычных местах. Не было пирамидок и на местах необычных, да что там — их не было нигде. Розочка в слезах и ущербном manteau прибежала домой, где неожиданно для дневного времени находился генерал — что-то такое творил с Фонтаном. Наскоро разобравшись в причине дочериного плача, он пожал плечами и служебной машиной двинулся к школе, где и провел несложное расследование. Уж ему ли, кого-кого только ни повидавшему в своих меняющихся год от года кабинетах, было не найти злоумышленника. Им оказался Розочкин одноклассник Мишка Пасечник, какой-то по счету сын многодетной Тамары Мироновны — сторожихи и инвалида войны. Жила инвалид войны в деревянном одноэтажном бараке непосредственно за школой, увлекалась случающимися на пути мужчинами и самогоноварением, что как-то удачно дополняло друг друга.

Трясущийся от дикого ужаса Мишка Пасечник вмиг поведал генералу о причинах своего странного поступка: безответной любви к Розочке и желания хоть как-то привлечь ее капризное внимание. Генерал бегло выругался и затребовал пуговицы. Мишка попытался сказать, что благополучно избавился от них, прикопав под старой березой, но не смог — одеревеневший язык отказывался выполнять команды мозга. Генерал несильно пристукнул кулаком по столу.

Мишка закрыл глаза и точно решил для себя покончить с жизнью, что и проделал успешно через небольшое время — неловко накрутив на тощую шею бельевую веревку, неумело помолившись без слов.

Страстно желающий замять совершенно ненужный ему скандал, генерал Старосельцев использовал личные связи и по-марлонобрандовски предложил Тамаре Мироновне, прихватив оставшихся и все еще многочисленных малолетних детей, с выгодой переселиться в пустующий флигель, заняв все его комнаты — две, и кухню — одну. Тамара Мироновна, всю жизнь прожившая в одном семиметровом помещении как минимум с пятью родственными соседями, от предложения отказаться не смогла, заявлений писать никуда не стала, увязала бедные пожитки в котомку на четыре узла и была перевезена с привлечением все того же служебного генеральского транспорта черного цвета.

Таким вот неожиданным для всех образом заселился Флигель, а Сад — получил по весне горячую поклонницу и работницу, бесплатную, но заинтересованную. Удивительно, но, погружая шершавые ручки с тусклыми неухоженными ногтями во влажную землю, Тамара Мироновна ощущала незнакомый ранее теплый комок в районе примерно пупка, комок надувался, рос и немного как будто бы даже приподнимал Тамару Мироновну в воздух, давая редкую возможность полетать. Знающие люди называют такое состояние счастьем.

Розочка, от которой истинная причина как и скоропостижной гибели малоинтересного одноклассника, так и заселения Флигеля была успешно скрыта, с удовольствием знакомилась с веселой и острой на язык Тамарой Мироновной и ее детьми. Подсчитать их количество было непросто, но упорной Розочке раза с четвертого удалось: три мальчика и две девочки, а вот твердо идентифицировать каждого с его именем собственным она не научилась никогда, чем-то напоминая многосильного деда с его Серафимом Лазаревичем.

Бледные кости Мишки Пасечника еще только-только освободились в гостеприимной земле от мертвой плоти, а о нем давно уже не плакала даже мать, не вспоминали братья-сестры, не говоря уж о Розочке — что ж, такое бывает.

Генеральша Ляля мало внимания обращала на новообретенных соседей, до одного случая. Даже не случая, а незначительного эпизода. Или даже так: эпизода, ошибочно показавшегося незначительным — это будет точнее, несомненно.

Тамара Мироновна как-то провожала своего гостя, военного строителя, и ласково перебрасывалась с ним парой прощальных слов, стоя у калитки — красивой калитки из кованого чугуна, с розами, змеями и всем таким. Генеральша Ляля случилась рядом — была доставлена мужниным шофером из спецраспределителя, где получила кое-что из продуктов питания: а, ерунда, не стоит даже об этакой безделице, несколько баночек белужьей икры и так, по мелочи — и буквально столкнулась с военным строителем. Лялины глаза сбитыми зенитною установкою парашютистами упали в ямочку на его гладковыбритом подбородке, и надолго.

Имея в мужьях грозного генерала, Ляля никогда и не помышляла об адюльтере, просссти госссподи, но так мучительно прекрасны были шея, руки, плечи и прочие части тела военного строителя, так выразителен был запах крепкого табака, нагретой солнцем кожи и чего-то еще, чего? — что она пропала. «Здравия желаю», — отрапортовал он, повернувшись чуть в профиль, демонстрируя идеально ровный нос.

С плывущими глазами и суматохой в тщательно уложенной голове, Ляля на следующий день чинно стучала в дверь Флигеля, держа в руке живца — темно-синюю баночку икры, деткам, деткам, ну что вы, Тамарочка, даже и слушать не хочу…

Тамара Мироновна несмотря на непрестижную профессию сторожа и воинскую инвалидность, была женщиной немаленького ума и неплохо соображала, как необходимо поступить в той или иной ситуации, чтобы ей стало лучше. Сегодня — лучше, чем вчера, а завтра — лучше, чем сегодня.

Человек, хорошо читающий по-русски, не исключаю, что ты в некотором недоумении от отсутствия явных признаков детектива, к примеру, убийств, анонсированных издателем. Все будет, все будет, все буквально сейчас и начнется.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

19-Июнь-2009 06:45 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: СЕЙЧАС, РЕВЕРС

Думаю все проделать сегодня, не все, не все, имею в виду — приступить. Сегодня. Прекрасная возможность, Дом переполнен людьми, почти случайными.

Так просто затеряться в небольшой толпе, перемещаться, Человеком-Невидимкой, слыша их резкие голоса на веранде, в Саду, в пестрых комнатах, еще вчера пустовавших, наблюдая их изменяющиеся тени в бледном свете фонаря на веранде. Так забавно Оле-Лукойе с двумя зонтиками навещать их по ночам, прикасаясь невесомой рукой к разноцветным волосам на белеющих сугробиках подушек, проникать в их сны.

Старая сука на больной кровати, она никогда не видит во сне меня, испуганного ребенка, всего лишь временную преграду для решения сиюминутных задач, она преодолела ее легко, с полпинка модной туфлей — ей, конечно, далеко до супруги филиппинского диктатора, в гардеробе которой было более трех тысяч пар обуви, но Старая сука стремится, это похвально.

Три Молодые сучки смотрят недурные сны, одна из них спит всегда на животе, две другие — на боку, обняв подушку, ничего не меняется, только время, да и оно не меняется тоже. За одно короткое лето произошла революция, эволюция, и из глупых девчонок с хвостиками в бантах и косичками в баранках они превратились в девушек, таких разных и таких одинаковых: умная Лиля, нежная Марго и нахальная Роза. Но это много позже, конечно, о чем это я.

Я уже сейчас не вспомню, кто из них первой придумал эту чудную игру, кто первой дал ей название, а оно было: Сказка Трех. Три — знаковое число для сказок, три сына, три сестры, три поросенка в конце концов, три медведя и машенька, нет, не машенька — златовласка, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, три орешка для золушки, три пряхи и румпельштильцхен, взявшийся за левую ногу и разорвавший себя пополам, но это уже я.

Игра в Сказку Трех — разумеется, большая тайна, никто из взрослых не знает, да и вообще — никто, а если знаю я, то только благодаря качествам Человека-Невидимки, они у меня с детства.

Одно время любимейшей сказкой становится «Одноглазка, двухглазка и трехглазка»[21], я наблюдаю с какого-нибудь Aesculus hippocastanum, каштана конского обыкновенного, или из кустов Rubus idaeus, малины обыкновенной, — расцарапав миниатюрными шипами горящие от волнения щеки — как вы рядитесь, кто будет кто, никто не хочет в Одноглазки, а ведь еще нужно выбрать Доброго Рыцаря, это непросто. По сюжету Рыцарь один, а вас всегда трое, и не существует такой сказки, чтобы каждой Двухглазке да по Принцу, не существует.

Лиля все-таки не напрасно считается самой умной, и это она говорит спокойно: «Нам же необязательно делать точно как в книжке, мы можем придумать сами, сочинить свое продолжение…»

И все ее поддерживают, нежная Марго даже хлопает в нежные ладоши. Сочинять вы начинаете мгновенно, вот только что препирались из-за обычной ерунды, а уже сидите, соединились коленками, чиркаете по белоснежным глянцевым листам, это будет Сказка Трех, где всегда три принца, три короля, три рыцаря. Три коня, три пол царства в придачу.

А я по случаю выпадаю из кустов той же Rubus idaeus или рушусь тощей тушкой с забора, что-то такое происходит. Три сестры молча смотрят, в недоумении, я пытаюсь убежать в муках, умница Лиля быстро произносит: «А вот и принц!»

Нахалка Роза морщит нос: «Никакой это не при-и-инц!.. С ума сошла!»

Марго приглаживает и без того безупречную прическу: «Хочешь быть нашим принцем?»

Смешно вспоминать, какой же это был год, мне вроде бы десять, тогда Лиле тринадцать, Марго двенадцать и Розе одиннадцать.

Старая сука, похоже, дважды мечтала о «королевской парочке» — погодках девочке и мальчике, дважды не получилось, злорадно улыбаюсь: ну хоть что-то у тебя не получилось, тварь.

Отвлекаюсь на нее постоянно, прости, пожалуйста, я ведь хочу про Сказки Трех, кстати, три — первая цифра числа «пи», собственно, почему это.

В немецкой сказке Гензель и Гретель есть такой эпизод с ведьмой, запирающей детей в клетку и откармливающей их — чтобы съесть, конечно. Много лет я просыпаюсь от кошмарного сна, в котором я сижу в такой клетке, а Старая сука протягивает ко мне свои руки, теперь костлявые. Надеюсь, с этим скоро будет покончено, покончено, покончено.

Вообще немецкие сказки, трудолюбиво собранные die Brueder Grimm — довольно жестоки, я вот часто вспоминаю одну, про Непослушного ребенка, которого наказал Господь, призвавши к Себе раньше времени. И вот безутешная мать приходит к ребеночку на могилку, и видит, как из кома земли по соседству с корешками торчит детская ручка — иллюстрацией того, что Непослушный ребенок не перестал баловаться и Там.

Да, и Дюймовочку-то мама вырастила в цветке, хотела любить ее всю жизнь, а она — выбрала свободу порхать с эльфами, вполне ожидаемо, но обидно.

Мне тоже бывает обидно, потому что несмотря на официальное звание принца-рыцаря, сестры меня принимают в игру не всегда, и каждое утро я через тупую боль где-то между ключицами лихорадочно думаю, выберут меня сегодня, или нет. Не могу ни завтракать, ничего, отец руганью загоняет меня в ванную — хотя бы умыться, но мне все кажется, что я так теряю время, теряю время, и что надо дожидаться девочек в Саду.

Они могут сразу объявить: не-е-ет, не сего-о-одня. Могут чуть позже: ну все, пока-пока, убегаешь уже? Но могут приветливо и взахлеб рассказывать о новой Сказке, интересуясь даже и моим мнением иногда.

Старая сука не вполне довольна общением своих детушек неизвестно с кем, я самолюбиво считаю, что это из-за моих успехов, точнее неуспехов в учебе, настоящую причину я раскопаю несколькими годами позже.

Разумеется, это произойдет летом. На головах сестер обломками солнечного круга зажелтеют увядающие венки из Taraxacum officinale Wigg, одуванчика, если что.

Три девочки станут тремя девушками, в результате или революции, или эволюции, я — сиротой и убийцей.

добавить комментарий:

Umbra 2009-06-19 10.06 am

Давай поговорим. Когда это удобнее сделать? Боюсь за тебя. Надо спокойнее, понимаешь? Оммм, оммм. Иначе все выйдет скверно.

SaddaM 2009-06-11 00.03 pm

Афтор, зачотный текст, давай еще, и побольше мяса, с кровью, бгггг.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

19-Июнь-2009 00:45 pm

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

«Да, во мне не всегда достаточно спокойствия, чаще ненависть стучится мне в сердце, вытаптывает душу, точнее то, что от нее осталось. Я отдаю себе в этом отчет. Разговаривать нам здесь не следует. Ты ведь понимаешь, да?

* * *

— Нормальный зеленый чай. «Жемчужные слезы невесты» называется. Ты подожди, он сейчас распустится таким затейливым цветком.

— А черного нет?

— К сожалению. Ннну, я давно ничего не покупала. Как ребенка в лагерь отправила. Смотри, вот он уже распуска-а-а-ается… Красиво, да? Моя однокурсница держит чайный магазин. На Новый год преподнесла мне целый мешок таких вот чаев, в вязаночках. Я иногда просто раскрываю его и нюхаю. Запах чая хорош…

— Хорош. А я еще знаю ряд хороших вещей… Которые можно проделать…

— Сначала про студентку Ксюшу.

— Нет.

— Нет? Ну ладно.

* * *

Ни малейшего желания ужинать за общим столом у Юли не было. Желание у Юли было принципиально иное: уединиться с красивым математиком и, приминая телами таблицы Брадиса, освежить в памяти теорему Пифагора, например, или теорему Ферма. Юля помнила нехорошее что-то про это самое Ферма, какое-то уравнение там не имело решения, во веки веков аминь, для каких-то N больше двух. Она полагала, что уж Лукаш-то Казимирович запросто все это разъяснит, и лучше бы поскорее.

Но Лилька, покрывшаяся нервной крапивницей после знакомства с сестриным женихом, грозилась убить себя, монотонно повторяя пословицы девятнадцатого века, обличающие пьянство: «Чай, кофей — не по нутру, была бы водка поутру», и «Пьян да глуп, так больше бьют».

Поэтому Юле пришлось отложить эротические мероприятия на неопределенный срок и выступить из своей Горчичной комнаты на церемонный семейный ужин. Перед этим она пару минут подумала, стоит ли переодеться, допустим, в платье, пришла к твердому выводу, что — да, но быстро вспомнила, что платья с собой и не взяла. Порассматривала содержимое спортивной сумки, занятой у дочери-Тани, панка и нигилиста, и опустилась на дубовый паркет в большом горе. Из одежд были обрезанные по колено черные джинсы, целые голубые джинсы, целые синие джинсы и три черных футболки. Юля выбрала джинсами дня целые синие. Представила, что сейчас к ужину выплывет расписная Стеньки Разина челна — Марго в каких-нибудь соболях, Розка с голой поджарой спиной, и математический граф будет потерян навсегда.

На удивление Марго соболей не припасла, стояла в наряде корпоративного формата — узкий синий пиджак, узкая синяя юбка, белая блузка с какими-то старорежимными то ли рюшами, то ли жабо. Она нервно постукивала стилетообразным каблуком правой туфли о носок левой, в чуть отведенной руке дымилась сигарета.

— Поздновато собираетесссь, — дружелюбно прошипела она, сморгнув холодными голубыми глазами. Юля с испугом заметила, что правый глаз у нее закрывался чуть раньше, чем левый. Чертовщина-то какая, подумала она.

— Что так поздно?! — проорала Марго между двумя затяжками.

Юля смутилась. Вообще-то, кроме голубоглазой королевы злобных эльфов и прочих аномальных карликов, она не заметила на веранде никого, кто бы собрался раньше. Телефон в кармане узких джинсов задвигался и запел про «Пачку сигарет», дамы прослушали традиционно до слов «и взлетая, оставляет земле лишь тень» — Юля привычно, Марго с возрастающим недоумением — потом Юля вытащила трубку и поздоровалась с ней. — Ну привет, подруга, — ответил ей ИванИваныч, — а я тебе звоню-звоню.

Юля извинилась перед сердитой Марго и сошла с чуть выщербленных, но все еще прекрасных каменных ступеней в Сад. Звенели крыльями неопознанные насекомые. Вдалеке брехали неизвестные собаки. Неуверенной походкой, прижимая к пышной груди сцепленные в замок пальцы рук, прошла в Садовую глубь постоялица с Южной веранды, красивая девушка. Кивнула Юле. Юля кивнула тоже. Наконец, сказала удаленному ИванИванычу:

— Здорово, что хочешь?

— Поговорить хочу, — признался ИванИваныч, — скучаю без тебя. Сегодня Зоя Дмитриевна дружила с Кирой Николаевной, очень смешно.

Заместительница заведующего отделением Зоя Дмитриевна и старшая сестра Кира Николаевна имели друг к другу ряд нравственных претензий, их отношения были очень, очень непростыми и менее всего походили на дружбу.

— Да? — равнодушно спросила Юля, рассматривая Марго, быстро-быстро шагающую кругами вокруг большого стола, каждый раз, проходя мимо красивого старинного полукресла с резными подлокотниками, она поддавала его ногой, увесисто так поддавала. Старинное полукресло уже проехало метра полтора.

— Да. Подружились на фоне, конечно же, ремонта в отделении. Ты вот скитаешься и не знаешь, что с сегодняшнего утра работы просто кипят…

— Кипят, — согласилась Юля, — я знаю.

— Что ты можешь знать! — возмутился ИванИваныч. — Ты же не видела эту таджикскую бригаду. Или узбекскую. А Кира Николаевна видела. Посмотрела она на них, посмотрела и говорит с пугающей сердечностью Зое Дмитриевне: «Где русские рабочие, вот я интересуюсь? Повымерли все? Такие, работяги, мужики, косая сажень и светлые волосы?»

А Зоя Дмитриевна ей возьми, да и ответь: «И не говорите, милая. Что нам эти узбеки настроят, я вас спрашиваю. Или таджики. Ну что они умеют? Заваривать чай в ватных халатах? Плов руками кушать? Моей золовке такие лоджию испортили».

— Лоджию чьей золовке? — немного запуталась Юля. Марго в двух метрах левее пинала стол.

— Зоидмитриевниной, — обиделся ИванИваныч, — ты не слушаешь меня.

— Слушаю, — успокоила его Юля, — ну что ты.

— Так вот, — радостно продолжал ИванИваныч, — вот, и минут двадцать они светски беседовали об испорченной лоджии. А потом Зоя Дмитриевна так снисходительно интересуется сыном Киры Николаевны: «А Вовка-то твой, — говорит, — как? Пишет?»

«Пишет, каждый день почти. — Отвечает Кира Николаевна. — Да мы по СКАЙПИ общаемся, удобно».

«Как он там устроился, в Германии-то?» — не успокаивается Зоя Дмитриевна.

«Очень, очень хорошо! — Кира Николаевна даже ручки потирает от удовольствия. — Работает, доволен. Знаете, у них ведь небольшая бригада, узкие специалисты. Вот мой Вовка по плитке у них… А друг его, Борька — малярные работы…»

— Отлично, — сдержанно прореагировала Юля, — весело у вас.

— Да, у нас весело, а ты отрываешься от коллектива! — сурово подытожил ИванИваныч и отсоединился внезапно.

Юля пожала плечами и шагнула обратно на веранду. Марго встретила ее бурно:

— Не торопятся они, понимаешь! — вскричала она, пиная перильца. — А это знаешь, почему? А это потому, что Юраня мой им рылом не вышел! Помнишь Юраню? — зачем-то уточнила она строго.

— Как не помнить, — успокоила ее Юля. — Великолепно помню.

— Где вот он только? — погрустнела Марго. — Несколько часов уже признаков жизни никаких не подает…

— Забавно, — подивилась Юля. — Может, в Саду? Дышит?

— Дышит, — горько усмехнулась Марго, пиная острой коленкой антикварный буфет из ореха, — скорее, глотает… Но ничего, — заверила она Юлю, — ничего, я его от этого дела быстро отучу… У меня личный метод… Не забалуешь.

— Да? — воспитанно отозвалась Юля, имея массу оснований сомневаться в возможности быстрого отучения Юрани от глотания. Пожалуй, она бы послушала про Маргошин метод: учитывая человеколюбие автора, он мог быть небезынтересным и доктору Менгеле, например.

Оживленно переговариваясь и глупо хихикая, на веранду вышли Лилька и Розка в непомерно длинных сарафанах, несколько однополых детей, и — замыкающим — великолепный Лукаш Казимирович в благородно поблескивающем чернильно-черном костюме. Запонки просверкнули некрупной шаровой молнией. Ботинки ярко отразили тухловатый электрический свет. Он взглянул на Юлю, и она с готовностью и наслаждением подожглась изнутри, снизу вверх, занялась, заискрилась.

— Продолжаем разговор, — сказала грубая Розка, подозрительно оглядывая искрящуюся Юлю. — Где жратва, я не поняла?

— Ты пошутила сейчас, Роззза? — вновь зашипела нервная Марго. — Это ты должна была подать барашка с фасолью, ссссессстренка…

Милое слово «сестренка» прозвучало в ее устах площадной бранью, каковой прославилась всеобщая матушка Розалия Антоновна, ах, генетика-генетика, пропрыгала легким шариком от пинг-понга неясная мысль в Юлиной напрочь влюбленной голове.

— Значит, подать? — с угрозой спросила Розка, явно подыскивая увесистый и удобный для метания в изящную сестрину голову, предмет.

Приятную беседу сестер прервала «англичанка» Ирина: сначала в дверях появился ее худощавый и обтянутый джинсами зад, похожий на два бобовых зернышка, потом выгнутая по-кошачьи спина, потом напряженные плечи, а потом Ирина развернулась и явила себя присутствующим целиком. Лицом она остро страдала, а на вытянутых руках держала гигантский чугунный казан, темно-зеленый и тяжелый, видимо.

Ирина любит одиночество, не показушное «надоели-все-нафиг-не-хочу-видеть» — в кругу семьи и внимательных друзей, а честное, настоящее Одиночество, со слоем серебристой пыли на столах, зеркалах и телевизоре, одним банным полотенцем в ванной комнате, скорее всего синим, и скучающей без собеседниц зубной щеткой. Она готова платить за него дорого, она и платит за него дорого. Ирина любит заваренный в чайничке на одну персону зеленый чай, третью чашку кофе с густой светло-коричневой пенкой, мерный гул включенного компьютера, свои мысли. Мыслей у Ирины много, она дрессирует их, как тигров, нет-нет, про воспитание тигров говорят — укрощение. Так что Ирина укрощает свои мысли, рассаживает их на полосатых тумбах в форме усеченного конуса вкруг по периметру затянутой красным арены, сама остается в центре, с шамбарьером в сильных и тонких руках.

Лилька сильно засуетилась, задвигала стульями, как бы расчищая Ирине дорогу к гигантскому овальному столу на массивной резной ножке, и несколько раз в волнении прошептала что-то, возможно, любимую неприличную поговорку. Ирина выронила посудину на белую скатерть, крышка подскочила упруго и с грохотом упала обратно. Ирина шумно выдохнула: «уфффф, устала!» — и потерла поясницу под забавной яркой-синей майкой с капюшоном, вроде бы такие майки называются «кенгурушками», хотя где у кенгуру капюшон?

Лилька собралась было высказывать благодарности за доставленную еду и извинения за причиненные неудобства, но тут в Саду послышался характерный шум. Марго насторожилась. Через тридцать секунд на веранду с третьего раза, со стонами и пространными, но малоразборчивыми ругательствами, взобрался Юраня. Он был восхитительно нетрезв, с широкой улыбкой идиота признал в невесте родную душу и сказал: «М-м-о-у-м-н».

Марго несильным ударом под ребра отправила его на удаленный стул, сопроводив ласковым напутствием: «Отдохнешь, пупсенок…»

Юраня, немного сильно путая руки и ноги, с трудом разместился на стуле, отчетливо проговорил: «мля», и со счастьем закрыл глаза.

Грубая Розка радостно поинтересовалась:

— А чего этот твой печеночный паштет так напившись?

Марго не сочла нужным отвечать на этот лишенный всяких обоснований выпад. Она промаршировала к столу, сняла тяжелую крышку, выпустив клуб ароматного пара.

— Кушать, — ласково проговорил Юраня, не открывая усталых глаз, — твою же мать, господа, позвольте с вами отобедать…

— А мама! — как-то неожиданно вспомнила Лилька. — А мама-то не кормлена! Голодному Федоту и щи в охоту.

Стремительно наложив в глубокую тарелку изрядную порцию фасоли и барашка, она выметнулась в Дом.

Лукаш Казимирович вновь обратил свои тревожащие глаза на Юлю, Юля немедленно покрылась серией мурашек, облизала пересохшие губы и без сил рухнула на ближайшую табуретку, она оказалась немного сломанной и грозила скорым саморазрушением. Марго наконец-то хрипло позвала всех к столу, Розка плюхнулась на место и в три приема подтащила к себе жаровню, рядом несмело присели несколько однополых детей, задвигали пустыми ложками, застучали пустыми чашками, «англичанка» Ирина завладела горкой полотняных салфеток, Юраня в уголку негромко икнул несколько раз. Тихий семейный ужин можно было считать начавшимся, несомненно.

С каким-то странным лицом вернулась Лилька, встала ровно посередине веранды, недолго поохорашивала непомерно длинный подол сарафана и скупо произнесла:

— Да мама там чего-то. Не пойму. Что-то голову под подушку положила.

Мерно звякали столовые приборы, билась о стекло ночная жирноватая бабочка, дети легонько пинали друг друга ногами под столом.

— Ну здрассьте, приехали, — рассердилась Розка. — Лиль, а не пойти бы тебе в жопу? За такие заявки во время еды тебя надо по морде одуванчиками бить… Кстати, мясо ты пересолила. Я тебе ведь говорила, что соус надо было уваривать и подавать отдельно, но ты же дофига умная у нас…

— Роза! — холодно отвечала Лилька. — Чтоб ты просто знала, я барашка по рецепту Эрика Мадьяра[22] готовила множество раз, и он не допускает отдельного приготовления соуса, напротив…

— А допускает он, чтобы в его баране соляные чертовы кристаллы начинали расти? — оборвала ее грубая Розка.

— Знаешь что, Роза, — Лилька подбоченилась, расставила локти в сторону и стала похожа на воинственную молекулу водорода, — не хотела говорить, а скажу. Ты абсолютно неграмотна в отношении кулинарии! Твой торт как бы Наполеон, что ты выставила на Флоркин день рождения, напоминал слоеное говно, Роза! Голова с лукошко, а мозга ни крошки…

Юраня в углу с грохотом упал со стула, но не расстроился, а в характерной позе зародыша продолжил спать. На губах его надувались прозрачные пузыри, голубой берет верно держался на голове.

— Дамы, — осторожно предложил Лукаш Казимирович, неслышно отодвигая от себя барашковые соляные копи и откладывая вилку с ножом, — может быть, имеет смысл проведать Розалию Антоновну под подушкой?

— Ни малейшего, — решительным жестом руки отмахнулась грубая Розка, — смысла ее навещать не вижу. Вы с мамой не знакомы, Лукаш Казимирович, она человек, э-э-э-э-э, особенный. В детстве она вообще всегда на улице спала, мне бабушка Ляля рассказывала…

— Нет, пойдемте, пойдемте, — заговорила Марго, вытирая губы о полотняную салфетку, — заодно и Юраню проводим, он засыпает совсем… Устал…

— Ты вот это чучело своего жениха имеешь в виду? — полюбопытствовала грубая Розка. — Как же мы его проводим, такого… усталого? Я бы даже сказала — истомленного?

— Лукаш Казимирович! — Марго с нехарактерным для нее умоляющим выражением на лице повернулась к математику. — Ну вы хоть скажите ей!..

Лукаш Казимирович прикоснулся рукой к Юлиному локтю, она вздрогнула, как от ожога и неохотно выбралась из такого приятного плена сексуальных фантазий.

Потерла место прикосновения и уместно спросила:

— Что такое?

— Нничего, — мягко проговорил математик. — Розалию Антоновну бы надо проведать. Какие-то у нее проблемы там. С подушкой.

Юля с готовностью встала. Она с удовольствием проведает Розалию Антоновну, о чем речь. Локоть приятно жгло. Новая эрогенная зона, подумала Юля. Мне все это нравится, подумала Юля.

Ну вот, человек, читающий по-русски, одна злобноватая старушка подушкой уже удушена, как несложно догадаться, так что в руках ты держишь все-таки детектив. Как там говаривал шолоховский Дед Щукарь: хучь плохонький, да и ладно. Относительно кровавых подробностей… Ну ты сам понимаешь, что, ежели душить кого подушкой, никакой крови проливаться и не должно, таковы суровые реалии.

* * *

— Банальнейший вариант, душа моя. Так это всегда и происходит. Сначала ты начинаешь ее слышать. Она еще где-то за поворотом коридора говорит своим голосом, чуть глуховатым. А ты уже слышишь. Каждое слово разбираешь. Потом начинаешь ее видеть. Заходишь в комнату, заседание кафедры, присутствует человек двадцать преподавателей, да еще кто-нибудь типа ассистентов маячит, на заднем плане. Как это у школьников? Камчатка?

— О-у-у-у-о, это странное место Камчатка… Недавно читала роман знаменитого английского прозаика, так там в русском переводе тоже значится эта самая Камчатка — насчет учеников на последних партах… Какая, думаю, нафиг Камчатка?

— Никакая Камчатка — название для психологического триллера.

— Какая Камчатка?! — название для сюжетно-бытовой повести о семье военнослужащего.

— Кто это у нас такой умный? А кто это у нас такой умный?..

— Про Ксюшу давай.

— Ну вот. Слышишь только ее, видишь только ее.

И вдруг случается какой-нибудь общенародный праздник.

— Типа дня библиотекаря. Или сталевара-любителя. Или ароматерапевта-банщика.

— Помнится, у нас в штатном расписании значилась должность «курьер-уборщица».

— Круто. Не будем отвлекаться от дня механизатора.

— Не будем, душа моя. Случается день, допустим, работника автосервиса или комиссионной торговли и небольшое празднование его в тесном кругу коллег. Ну и вот… Все случается. Потом все случается еще раз… еще несколько раз. Далее мигом проходит полгода, и Ксюша торжественно объявляет тебе, что у вас будет ребенок, и необходимо срочно жениться. Лучше прямо сейчас.

— Ребенок и жениться.

— Ну да. Ты ей отвечаешь, что, Ксюша, большое тебе человеческое мерси за предложение, материально и как угодно я помогать буду, а жениться — не буду. За полгода тебе немного уже надоедает Ксюша… Она довольно капризная и предпочитает называться Мышонок. Рассказываешь о ситуации все пока еще действующей жене. Жена откровенно радуется, что в вашем окончательном разрыве виноват ты. Ты уходишь из дома, снимаешь убитую хрущевку. Сына-первоклассника получаешь раз в неделю. Очень скучаешь по его бесконечным вопросам, от которых, казалось, вот-вот свихнешься. Нет, свихнешься без. Мышонок увольняется с работы, чтобы без помех вынашивать дитя. Тебя навещает ее мать, специально прибыв из небольшого красивого города Рыбинска. «Просто какая-то маленькая Венеция», — гордо говорит она, а ты вяло отвечаешь, что всегда думал, что это Санкт-Петербург — маленькая Венеция. Санкт-Петербург — это маленький Париж, с укором возражает мать Мышонка, она тебе даже нравится немного…

— Так, значит, у тебя двое детей?

— На самом деле двадцать семь.

— Я так и думала.

— Рождается ребенок. Это девочка. Девочка получает твою фамилию и странное имя, выбранное Мышонком, модное в этом сезоне. Ты покупаешь много детских штучек, ездишь за младенческим питанием в смешных маленьких бутылочках, заткнутых ватой, а ты думал, что таких уже давно нет. Последний ученик теперь назначается на десять вечера, и ты берешься за подловатый труд написания чужой диссертации. Еще через полтора года Мышонок объявляет тебе, что встретила, наконец, Человека. Человек готов любить Мышонка и младенца. Но только не здесь. Человек проживает в самом настоящем Париже, не маленьком.

Ты противишься выезду дочери на постоянное место жительства. Настаиваешь на своих правах отца. Мышонок кривит губы и честно сообщает тебе, что ты — не отец. Ты думаешь, что Мышонок рехнулся.

Но Мышонок не рехнулся, он очень деловито отправляет биологический материал на экспертизу, и через примерно месяц получает ответ.

— Ответ?

— Ну да, да. Ответ на 99,9 % отрицает твою возможность быть отцом девочки, которая уже полтора года твоя дочь.

— Блин.

— Разрешение на выезд я подписал. Мышонок обещал не пропадать.

— Пропал?

— Нет, почему. Через зимуя полетал в Париж. Встречаться с моей чужой дочерью. Там ее называли Анастейша, с ударением на последнем слоге. Представляешь?

— Да.

— Хорошая девочка. Сейчас ей восемь, совсем большая. А тогда — забавно путала русские и французкие слова. Уже здорово болтала на обоих. Со мной — по-русски. Утверждала в ходе беседы, что ни одна собачка не лает «гав-гав». Предложил ей польский вариант: «хау-хау». Нет, предпочла французский.

— Это как?

— Вау-вау… Кстати, кошек по-французски следует подзывать: «миц-миц».

— А по-польски?

— Кичи-кичи…

— Бедное зверье. Приходится отзываться на всякую ерунду. А ты польский откуда? Родился там? Вырос?..

— Абсолютно нет, душа моя. Я родился здесь.

На Южной веранде

Кукла с Котом — не хуже остальных — ужинали. (Ха, читатель!) Хитрая Кукла сразу же выторговала себе право не готовить ничего, и поэтому они последовательно заказывали еду то из пиццерии (итальянская кухня), то из якитории (японская), то из китайского ресторанчика (ясно какая). Сегодня была очередь пиццерии, и Кукла специальным ножом с колесиком расчленяла здоровый блин с холмиками оливок, плоскогорьями ветчины, возвышенностями шампиньонов и кратерами помидорных дисков. Кот потирал руки — оголодал. Прямо из-под ножа, с опасностью для пальцев, он выхватил солидный кусок, свернул его в стилизованную трубочку и жадно затолкал в рот целиком.

Кукла расхохоталась, бумажной салфеткой вытерла ему щеку.

— Ну так и что ты скажешь? — пробубнил Кот, глотая тесто.

Кукла стерла улыбку и поспешила тоже набить свой рот едой — а ведь когда я ем, то глух и нем, научили ее в детском еще саду, когда волосы были не в пример короче, трава не в пример зеленее (и не в хлороформе дело), недели не в пример длиннее, и не было необходимости принимать сложные решения.

— Ничего не скажешь, — констатировал Кот, принимаясь за сворачивание в трубочку второго куска. — Милая, люди должны разговаривать, хоть иногда. Ты за сегодняшний день произнесла четыре слова, и два из них были «доброе утро»…

— А еще два? — глотнула Кукла.

— Грязные ругательства во время традиционного причесывания ваших волос, фрау Рапунцель, — улыбнулся Кот невесело.

— Ты читала новеллу Борхеса «Ульрике»? — неожиданно спросил он, наливая в свою кружку с ахалтекинцами крепкого чаю.

— Ннне помню, — обрадовалась Кукла перемене темы, — не помню, вот «Энциклопедию вымышленных существ» — помню, я ее несколько раз перечитывала, раз даже, наверное, семь, а Ульрику твою нет, а что? А что?

— Почему-то вспомнил, — пожал плечами Кот. — Очень спокойный, удивительный рассказ, его хочется перечитывать несколько раз подряд. Все действие длится один вечер и еще один день. Латиноамериканец Хавьер знакомится в Англии со скандинавской девушкой Ульрике. Понимает, что влюблен. Она спрашивает его: а что такое быть колумбийцем? Наверное, это вопрос веры — отвечает он. То же самое, что быть норвежкой — соглашается девушка.

— И что дальше, — спросила Кукла, она любила слушать Кота, — они остались вместе, колумбиец и Ульрике?

— Они оставались вместе один раз, — усмехнулся Кот, и процитировал немного нарочито — «Время текло, как песок. Век за веком длилась во тьме любовь, и образ Ульрики в первый и последний раз был моим».

— Как красиво, — выдохнула Кукла, она была впечатлительна.

— Чаще всего так и бывает, — Кот отпил чаю, посмотрел на подавшуюся вперед Куклу, — незначительный разговор, за которым следует что-то совершенно непохожее на адский секс или групповой суицид, запоминается на всю жизнь и меняет всю жизнь, вот ведь что. Но я даже не об этом, пупс.

— А о чем? — спросила Кукла через пару минут молчания.

Кот помолчал, неторопливо вращая перед собой тарелку, и спросил негромко:

— Что это такое — быть тобой? Вопрос какой веры? Объясни мне.

Замолчали оба.

Пицца подсыхала в картонной плоской коробке, сыр застывал бледными лодчонками, алые круги помидоров меняли цвет на более темный, из ночного Сада привычно летели на свет некрупные насекомые, фоном мурлыкало радио, кажется, MAXIMUM.

Кукла прикусила зубами кончик длиннейшей косы, стоит ли вспоминать удивительные новеллы Борхеса, подумала она, когда перед глазами стоит и стоит доктор, милейший человек, сама любезность, аккуратные седины, безукоризненной белизны халат, на кармашке вышита монограмма, ничего не бойтесь, вот он снимает очки в старомодной и роговой оправе, вот он протирает стекла специальной замшевой тряпочкой, вот он произносит негромко, очень, очень сожалею, но вам с одной из рук вон плохо работающей почкой навсегда следует отказаться от попыток забеременеть, мне очень жаль, поверьте, позже, если пожелаете, я смогу ознакомить вас с действующей программой усыновления детей-сирот.

Вдруг из глубины Дома послышался странный, пугающий множественный вой.

— Господи Боже мой! — побледнела Кукла и вцепилась похолодевшей рукой в крепкое котово плечо, — я боюсь, я боюсь…

Кот аккуратно отсоединил ее побелевшие от напряжения пальцы и распахнул дверь. Через какое-то время по коридору необычно для себя быстро прошагала Марго, на ходу ровным голосом разговаривая по телефону:

— Я прошу прощения, Тимофей Ильич, но завтрашнее мероприятие не состоится, по независящим от меня…

Да, в семьях бывает и не такое, наверняка согласится с автором человек, хорошо читающий по-русски, и раз уж появилась холодная, серебристая Марго, то уместно будет рассказать обещанную историю про общественный транспорт, судьбоносную для нее.

Вообще-то Марго никогда не ездит на общественном транспорте, если все нормально. Она педантично управляет респектабельно-чернильной «Ауди-Аб» и немного свысока смотрит на пешеходящих и иных пассажиров автобуса. Но около года назад у Марго случилась страшная трагедия, Марго была одинока и несчастна, что неожиданно расположило ее к королевским прогулкам среди толпы, в том числе и в маршрутных такси. Около года назад ее вероломно бросил любимый человек и определенно — навсегда. Причем бросил он ее как-то особо мучительно и изощренно, любимые люди так умеют, каждый день он интересовался, допустим, по электронной почте, как у нее дела. Дела были плохо. И вот она ехала в маршрутном такси на работу и сочиняла любимому человеку ответное письмо счастья. Напротив сидел неизвестный в странной некрасивой одежде. Он внезапно наклонился к ней и дружелюбно спросил: «Милая, что это ты все время бормочешь? молитвы или мантры? лично я — за мантры, молитвы как-то не работают уже, мля».

Марго никогда и ни с кем не знакомилась в транспорте. Она не собиралась ничего отвечать маршруточному хаму, а собиралась гордо отвернуть к окну красивый прямой нос и продолжить сочинять письмо далее. Но тут маршрутное такси столкнулось с другим маршрутным такси. Силой инерции Марго швырнуло буквально в объятия неизвестному.

Ей понравилось, как от него пахнет, чем-то таким, кожаным или бензиновым, но приятно, так приятно, очень по-мужски.

Все пассажиры всполошенно бегали внутри и немного вокруг маршрутного такси, водитель демонстрировал безупречное знание русского мата, что-то происходило еще, Марго с усилием встала с колен неизвестного, и ответила запоздало: «Кажется, я тоже — за мантры». «Срост! — обрадовался неизвестный. — Пошли обсудим! Меня, кстати, Юраня зовут, мля, а тебя?»

Марго ужаснулась лексикону и ситуации, но ответила.

Про Дом. 1955 г

Тамара Мироновна, женщина скромной профессии, но немаленького ума, официально представила друг другу Лялю («ой, прямо наша мать родная, — одернулась под гневным взглядом, — сестра прям она мне родная, — и, уловив свистящий шепот, наконец, выправилась, — благодетельница наша, конечно, а как же, благодетельница, как есть!..») и Военного Строителя («мой хороший товарищ, Серафим Палыч, специалист и инженер…»). Помолчала и с натугой выдавила: прошу любить и жаловать, — фраза казалась Тамаре Мироновне идиотской и бессмысленной, но, судя по реакции окружающих, свою роль все-таки сыграла.

Далее Тамара Мироновна отошла по нуждам производства к самогонному аппарату, несколько барахлившему и тем самым безмерно Тамару Мироновну огорчавшему, уселась на табурет и стала с пристрастием наблюдать за процессом.

В небольшой кухоньке Флигеля стараниями новой хозяйки, сторожихи и инвалида войны царило некоторое безумие. Во-первых, несмотря на огромное количество детей, обеденного стола она не держала, и не то чтобы как-то принципиально, а так получилось. Дети в несколько неравных смен питались стоя у подоконнника, либо сидя у подножья рассыхающегося, но все равно прекрасного буфета, дарованного с барского плеча семейством Старосельцевых. Законное же место обеденного стола занимала серебристого металла специальная крепкая стоечка, на стоечке уютно размещался перегонный куб, который на самом-то деле был никакой и не куб, а скорее усеченная пирамида, что неважно. Во-вторых, Тамара Мироновна оказалась большой поклонницей старинного индийского учения аюрведа, которое призывает сосредоточиться на себе и своих поисках Пути, а не намывать бесконечно такие ничтожные атрибуты бытия, как тарелки, полы или, упаси госсподи, окна. Проще говоря, у Тамары Семеновны было убедительно грязно как на кухне, так и в иных прочих помещениях. И ничего страшного, между прочим, подумаешь, немного вымазано — тут и там. Ну и еще чуточку здесь. Главное, чтобы не было войны, чтобы все живы-здоровы, мирного неба, вкусного хлеба, чистой воды и никакой беды.

Вот так прозаично, на фоне с перебоями работающего перегонного куба, каковой и кубом-то не являлся, и началась первая настоящая любовь Ляли, энергичной генеральши, владелицы коллекции антикварного фарфора, матери взрослой дочери, дочери всесильного ЦК-вского папы.

Причем оказалось, что все эти весомые, действительно значимые и важные пункты, в деле первой настоящей любви особо не котируются, а котируются в нем — личные Лялины мысли, личные Лялины чувства, и вот это ее прелестное маленькое ушко с бриллиантовыми брызгами, а можно и без них.

Ляле впору было бы удивиться, как это она вообще опознала свою первую настоящую любовь, так как ранее она не любила никого, кроме, разумеется, малютки дочери и старика-отца, но это иное. Свое замужество Ляля перенесла с душевным спокойствием ветки апельсинового дерева, умело привитой к персику, грозного супруга своего, по примеру мадам Грицацуевой, немного боялась.

Конечно же, «пока народ безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк», а в первой, пусть и настоящей, любви важнейшим является время и место. Времени у бравой генеральши хватало, благодарствуйте, а вот с местом было похуже. Соплеменные генеральские жены как-то совсем не располагали к откровенным беседам с последующей униженной просьбой приютить незаконную пару на часок. В свой Дом генеральша, хоть и отличалась завидной храбростью, нежного возлюбленного приводить все-таки не осмеливалась, пофантазировать, что предпринял бы товарищ Старосельцев, обнаружив супругу в объятиях Военного Строителя, она не осмеливалась тоже.

Оставался густо заселенный Тамарой Мироновной Флигель, о чем Ляля честно и переговорила со сторожихой, инвалидом войны и алхимиком от самогоноварения.

«А чего ж! — охотно пошла навстречу Тамара Мироновна. — Разве ж хорошо без мужика-то? Без энтого-то дела? Ой, не могу, я и сама-то, бывалоча, как раздухарюсь, как разохочусь, прямо дерите меня семеро, вшестером не управиться… Вот Митюня-то мой, который насчет забор поправить приходил, ох какой ядрючий в твою бога душу мать оказался, слез — хрен чистый, как бес… А Степан-то Лукич, о-о-ох, как засадит, как засадит, и давай строчить, как ножная швейная машинка, старый мудозвон…»

Даже если Ляля немного и возражала против такого неизысканного толкования собственных отношений с Военным Строителем, она дальновидно промолчала, позволяя Тамаре Мироновне заодно создавать для нее неплохое алиби — а что, покровительствует генеральша бедной соседке, инвалиду,' между прочим, войны, навещает ее с гостинцами, а то и просто — с женскими разговорами, для поддержания общего тонуса и настроения.

Так у них и повелось: Военный Строитель, обнаруживая или создавая свободное время в своем рабочем графике, телефонировал Ляле, Ляля называла дату и время Тамаре Мироновне, Тамара Мироновна соответствовала. Критериев для соответствия было немного, а точнее, один — обеспечить полное отсутствие детей, в чем она проявляла большую материнскую смекалку. Дочери, к примеру, были определены в музыкальную школу по классу скрипки (не покупать же рояль, на самом деле), а сыновья — в пришкольную команду легкой атлетики, чтобы бегали, прыгали и метали, вырастали защитники Родины и полноценные советские люди, готовые к труду и обороне. Причем девочки неожиданно свои новые музыкальные обязанности и в особенности маленькие скрипочки полюбили, занимались прекрасно, с удовольствием пели в хоре, да и мальчики тоже оказались на хорошем счету у тренера, Степана собственно Лукича, получали талоны на усиленное питание в столовую, где каждую трапезу сопровождал стакан сметаны, поди плохо?

Сама же Тамара Мироновна во время визитов «голубей», как она про себя называла полугенеральскую влюбленную пару, оставалась дома, чаще всего бездумно таращилась на спутника жизни — перегонный куб, иногда стряпала для детей ведро какой-нибудь крупы, а иной раз жарила и ведро котлет — с гостинчика, неизменно вручаемого жрицей любви. К Лялиному роману она относилась с большим пониманием, правда, часто рекомендовала ей не забеременеть, предлагая различные тому способы.

В общем, никто внакладе-то не остался, если не считать, конечно же, генерала, нарядно украшенного ветвистыми рогами, попиравшими каракуль головного убора.

А Ляля была счастлива, каждое свидание она помечала одной ей понятными значками в календаре, потом целовала этот календарь, вдохновенно летала по Дому, вдохновенно врала мужу, вдохновенно врала дочери, для дополнительной женской привлекательности сооружала на голове забавные прически с коками, начесами, локонами и прочими модными деталями, полностью сменила свой гардероб, одно время наведываясь в генеральское спецателье каждый день, как на службу. Даже немного подались и лишние килограммы, позволив Ляле затягивать талию для модного силуэта New Look[23], правда, тогда он на одной шестой части суши так еще не назывался…

Раскрасневшаяся, оживленная, Ляля закрывала за собой дверь Дома, в несколько радостных шагов пересекала нейтральную территорию лужайку и распахивала дверь Флигеля — в свою новую действительность.

Военный Строитель тоже был очарован происходящим, ни одна из его редких любовниц, а уж тем более мрачная супруга Софья Семеновна, уныло страдающая желчнокаменной болезнью, никогда не обнаруживали такой увлеченности процессом, такой готовности идти дальше, узнавать больше и сначала отдавать, нежели получать и урывать зубами свое.

* * *

— Да вы что, девчонки, очумели, что ли? — Юля взволнованно металась по веранде, раскручивая в руках фонендоскоп. — Конечно же, я этого не сделаю! Произошло настоящее убийство, а вы мне предлагаете… вы мне предлагаете…

— Юль, — Марго поднялась со стула и немного преградила ей дорогу, — Юль, тебе ли не знать, что мать доживала последние дни? То что случилось — это чудовищно, но то, что произойдет, если мы назовем сюда идиотов в милицейских фуражках, будет чудовищней в миллион раз…

— В рот менту кило печенья, — готовно отозвался спящий Юраня.

— Помолчи, ушлепок, — Марго несильно пнула его по голени. Юраня встрепенулся. В его умственно отсталых глазах отразилось нервно танцующее маленькое пламя — вдобавок к происшествию с подушкой, лицом и дыхательными путями Розалии Антоновны отключили электричество, и Лилька притащила штук восемь разномастных свечей, толстых, тонких, витых и прочих, одна из них, ароматическая, нестерпимо пахла чем-то вроде сладкого кипяченого молока с пенкой.

Несколько однополых детей были давно уложены спать, Розалия Антоновна пока оставлена как есть, овальный стол с остатками барашка и фасоли дополнили бутылки с водкой, коньяком, сырокопченая колбаса, нарезанная толстыми ломтями, и не совсем подходящая случаю коробка конфет «Золотая марка».

Лукаш Казимирович разливал в массивные бокалы напитки, беззвучно передавал дамам, предпочитающим коньяк. Себя он собирался укрепить водочкой, отличная водка от Kaufmann «Еврейский стандарт», что и проделал незамедлительно — не чокаясь по русской традиции, не закусывая по общеславянской.

«Англичанка» Ирина, надвинув зачем-то на голову синий капюшон фуфайки, молча курила, стряхивая пепел в чайное парадное блюдечко мейсенского сервиза а-ля рюс, Лильку было повело от такого безобразия, но делать замечание показалось неудобным, наплевать, подумала она.

Марго, посчитав, что жених примерно наказан, вновь заступила путь снующей челноком Юле.

— Юля, — вкрадчиво начала она, — а вот взгляни на произошедшее в таком вот аспекте: со смертью своей трудной пациентки ты же теряешь работу, скажем так. А мы бы тебе могли как-то компенсировать… Вот я вспоминаю, что ты планировала купить электрогитару своей дочке Тане…

— Наша Таня громко плачет, не берут ее на дачу. Тише, Танечка, не плачь — в жизни будет много дач! — с чувством продекламировал спящий Юраня.

Юля в ярости даже не обратила внимания на чудесные строки. Покраснев от негодования, она фактически проорала:

— Марго, извини меня, конечно, но ты говоришь абсолютную чушь! Ты мне бодренько так предлагаешь совершить должностное преступление в обмен на электрогитару для Тани?!

— Наша Таня громко плачет, вновь у Тани пересдача. Тише, Танечка, не плачь — раздевайся и хреначь! — послушно откликнулся Юраня.

— Я бы не стала оперировать такими понятиями, как преступление, — невозмутимо ответила Марго, попутно пинув жениха раз, два и еще три. — Подумаешь, преступление, подмахнуть подпись на справке… Как будто я тебя вот сейчас попросила организовать покушение на президента или, того хуже, премьер-министра… А насчет электрогитары, так есть варианты. Две электрогитары. Соло и бас. Пусть у девочки Тани будет группа. Музыкальная.

— Громко плачет Таня наша, уронила в речку Машу. Тише, Танечка, не плачь, не поможет Маше плач, — проворковал с улыбкой счастья Юраня.

Лукаш Казимирович ненавязчиво отодвинул цельнометаллическую Марго от пылающей гневом Юли. Осторожно взял Юлину дрожащую от волнения ледяную руку в свою — теплую и обширную.

Ах, не об этом ли мечтают девочки с начала мучительного периода полового созревания и до могилы включительно, чтобы твою — дрожащую, в его — обширную, да еще теплую? А ежели при этом тебе скажут что-нибудь с притяжательным местоимением «моя», вот, например, «любовь моя» — неплохо, да и «дурочка моя» — пойдет. И куда только, в какие дальние края, за высокие горы, за глубокие озера, за многие часовые пояса улетает все, что «дурочка» так тонко для себя сконструировала — рафинированная независимость, гордая самодостаточность, интеллигентное спокойствие, легкое дыхание имени И. А. Бунина, как же без него… Прости, русскоговорящий читатель, за офф-топ[24], скорее вернемся к новопреставленной Розалии Антоновне, свободной уже от любых мечтаний.

— Юля, — произнес он негромко, практически прошептал, — милая, я бы на вашем месте попросил некоторый тайм-аут…

У него произнеслось: «мивая», и Юля уже привычно уплыла. Или улетела? В общем, взять тайм-аут она согласилась. Усаженная Лукашем Казимировичем в кресло-качалку, заботливо укрытая павловопосадским, неизвестно откуда приблудившимся платком, она слабо взмахнула сигаретой — и тотчас же была угощена огнем. Лукаш Казимирович время от времени легонько оглаживал ее плечо через мягкую шерстяную ткань в крупные страшноватые цветы, предложение насчет подмахнуть подпись уже не казалось столь неприемлемым и невозможным.

Несмотря на казус с Розалией Антоновной Юле было очень хорошо, она смущенно оглядела сестер, не желая оскорблять их дочерние чувства.

Но, судя по всему, дочерние чувства затронуты были не так чтобы сильно. Картина с трудом сдерживаемого народного горя была неубедительна, особенно нарушал траурную атмосферу Юраня, через три-пять минут приветливо высказывающийся в стихах:

— Наша Таня громко плачет, довыпендривалась, значит. Улыбайся, Тань, короче, — раздражает это очень…

Дамы решительно одобрили выпить еще по одной, Лукаш Казимирович безотказно поработал барменом, не отказал и себе в очередной порции «Еврейского стандарта» — вновь не чокаясь по русской традиции и не закусывая — по славянской. Подумавши пару минут, прикрыл окно — стало прохладно, а темно было уже давно, и жирная ночная бабочка ритмично стучалась маленькой безмозглой головенкой о фонарь, свисающий на бронзовой цепи с потолка. По стенам плясали, переплетаясь, неровные длинные тени, причудливые в свете свечей, хулиганка Розка незаметно для окружающих изобразила малый театр призраков: из пальцев правой руки собачку, старушку, открывающую беззубый рот, и петушка — о, это уже из двух ладоней… «Англичанка» Ирина скупо улыбнулась и отпила из высокого стакана минеральной воды.

Ни одна из трех сестер не была человеконенавистницей и не желала станцевать «барыню» в красных сафьяновых сапожках на гробу собственной матери, но слишком велика была пропасть нелюбви и обид, кишащая змеями, совсем без лестниц, чтобы затянуться и исчезнуть из-за одного простого факта смерти, пускай и немного насильственной.

Обижаться на дочерей Розалия Антоновна начала давно, обдуманно и методично, дочери же в обиду были втянуты по порядку номеров: первоначально Лилька, старшая, не оправдавшая надежд и родившая приблуду неизвестно от кого, затем — Марго, как дохрена умная и неподдающаяся, потом Розка — чуть в меньшей степени, но все-таки.

Лилька хмурится, удерживает в памяти свой выпускной бал, светло-светло-фиалковое платье, украшенное розочками из бусин, первый высокий каблук, тонкий, как иголка циркуля, ожерелье из жемчуга, выуженное из бабушкиных бесценных закромов, не совсем осознанное, но все-таки ощущение счастья. Оправляя пышную юбку перед зеркалом, вывязывая сзади достойный по красоте бант, она спрашивает тоненьким голоском проходящую мимо мать: «Ну как, мамочка, как все смотрится вместе, что бант? не слишком ли здесь этот жемчуг?» Пританцовывая на цыпочках, с трепетом дожидается ответа. Безупречная Розалия Антоновна, немного прикусив губу, задорно шутит без интонаций: «Немного похоже на говно получилось…» — и проходит далее, с ровной спиной и подбородком вверх.

Марго усмехается, еще не хватало вспоминать всякую мерзость, но она помнит, никак не может забыть — второкурсницей отправляется в Принстонский университет, стажироваться полгода, это несомненное достижение, молодец, девочка, скажет сосед по креслу в самолете, мать пренебрежительно усмехнется: «Ну, может, хоть какую чернозадую обезьяну для себя с ветки снимешь…»

Розка забавляется игрой бликов на ровно оштукатуренной стене веранды, в детстве мать дразнит ее свинтус-пузо, говорит, что не может называть именем Роза такую безобразную толстуху. Девочка перестает есть вообще, потом долго поправляет детское здоровье в клинике Четвертого управления. Розка пожимает плечом, давно это было, давно, ее преувеличенная тень содрогается в такт.

Юля где-то на краю плывущего сознания вспоминает, что своих дочерей Розалия Антоновна крайне редко называла по именам. О, нет, для них существовала масса иных обращений, дружелюбных и семейных.

Выхухоли сифилитичные, мутанты напудреннные, вспоминает Юля, а еще жопы шерстяные, курицы яйцеголовые, все это не способствовало росту ее популярности. Розалии Антоновне было, в общем, все равно, думает Юля.

Вот и получилось, что трем сестрам — Боже, как еще литературно! — тоже было все равно. В общем.

Юлины темные непрозрачные глаза безошибочным локатором отыскали глаза холодные и прозрачные, ей показалось, что либо зрачки просто исчезли, либо они черными пульсирующими отверстиями захватили всю радужную оболочку, чтобы вобрать в себя вместе с неверным светом их льдистое сияние.

* * *

— Ничего особенного. Просто мне же надо с кем-то разговаривать? Не производственные беседы, вся эта ежедневная болтовня, а — разговаривать, что-то рассказывать, в чем-то признаваться, что-то скрывать, немного привирать, приукрашивать действительность…

— А вот это обязательно — привирать и приукрашивать?

— Разумеется. В условиях соцреализма я уничтожусь как класс.

— Седьмой «бэ»?

— He-а, пятый «ю». В детстве, вспоминаю, была просто убита: в какой-то веселой книжке рассказывалось именно про пятый «ю»[25]. Нифига себе ученичков у них было, думала я. Это ж: а, бэ, вэ, гэ…

— Дальше не надо про алфавит, МАЛЫШ.

— Ах, МАЛЫШ?!

— Ладно, ладно, не буду. Я пошутил. Прости, пожалуйста. He-малыш. Так что ты рассказывала? Надо разговаривать?

— Да. Разговаривать. С дочерью — понятно, мы болтаем, но она же такая маленькая, это даже смешно, что я ей буду… Подруги — у всех куча личных проблем, и это серьезные проблемы, и всякий раз стесняешься вылезать со своими бредовыми сложностями, чаще всего из головы выдуманными… Но от этого они не проще, понимаешь?

— Понимаю. От этого они сложнее.

— Так я знаешь, что придумала. Смешно. Я забирала с собой телефон в ванную, забиралась в горячую воду — с солью, я люблю с солью, всякие там ароматы, а то пена эта лезет вечно в рот… Сама себе напоминая фрекен Бок, беседующую с душем… Так вот, и с этой немой трубкой в ванной разговаривала. Прижимала к уху и в никуда вроде бы все выкладывала. И плакала, и успокаивалась, и смеялась… Спорила. Жаловалась. Иногда сутра начинала ждать вечера, чтобы уединиться и поговорить с трубкой. Мне казалось, что все равно меня слышал кто-то. Как ты думаешь?..

— Конечно, слышал. Например, я. Только эта связь… полу телефонная… Она такая несовершенная. Я многое упустил. Ты не могла бы рассказать снова?..

* * *

You are viewing RumpelstilZchen's journal

20-Июнь-2009 02:45 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: СЕЙЧАС, РЕВЕРС

Ребенку иногда бывает трудно дать происходящему точное и правильное определение, даже если это происходит с ним. Тем более, если это происходит с ним. Чему-то непонятному, но существенному в себе я даю название пустота. Пустота во мне знает много больше, чем я. Пустота во мне умеет больше, чем я. Мне мало лет, а пустота древняя, очень древняя, вообще-то она не моя, просто посуществует во мне пока.

Пустота во мне знает с точностью до секунды, через какое время по обе стороны недлинного пореза опасной бритвой выпрыгнут, выскочат поверх бледной кожи алые шарики крови. Пустота во мне умеет резать в специальных, труднодоступных местах, сводя к минимуму последующие вопросы любопытствующих одноклассников. Отцу все равно, вряд ли он заметит даже шрам от харакири, правильно говорить сепукку. Не заметит.

Пустота во мне знает с точностью до секунды, насколько нужно прижать тлеющую сигарету ко впалому, вздрагивающему животу, чтобы получилась безупречная окружность, похожая сначала на атомную красную кнопку, потом на загадочный круглый след пребывания Чужих, потом на таблетку аспирина. Пустота во мне умеет терпеть боль и в санитарных целях посыпать марсианские круги золой из камина в большом Доме.

Пустота во мне знает, когда лучше промолчать, опустить взгляд, как будто бы сдерживая обиду, как будто бы мне немного неудобно за бестолковую безжалостность к себе, такое смирение будит в оппонентах чувство вины и немного гадливости, мне протягивают кончик пальца — ладно, хватайся, забыли. Пустота во мне умеет продержаться сколь угодно долго на этом кончике.

Думаю, орехи выбирает тоже Пустота. Это достаточно длительное занятие, грызть орехи, освобождая их от твердых защитных оболочек, и оно никогда не надоедает Пустоте.

Пустота во мне знает, как вызвать к себе интерес. Историю с кладбищем изобретает тоже пустота, мне бы никогда не додуматься, не догадаться.

Кладбище — небольшое и старое, здесь не хоронят уже давно, никаких печальных процессий, траурных маршей, рыдающих вдов и мужчин в черных костюмах с покрасневшими глазами. Заброшенное кладбище, сплошь заросшее какими-то странными кустами — вроде бы они кусты, но ловко вьются по заборам и оградкам, ковром стелются по дорожкам и выщербленным гробницам.

Тут довольно уютно летом и ранней осенью, то зеленеют, то шуршат листья, прорастает и засыхает трава, пахнет разогретой землей, наверное, это уже лишнее — говорить про кладбище, что оно пахнет землей, — но так и есть, пахнет. Своими муравьиными тропами, перепрыгивая через бесхозные могилы, бестрепетно хожу я — или сокращаю путь до школы, тороплюсь утром или разгуливаю нога за ногу, не спеша после уроков, — а что нового меня ждет дома — отец с карандашом 2М и календарь на стенке.

Этот памятник на самом-самом краю я замечаю не сразу, может быть, к концу первого года погостовских прогулок или чуть раньше, и удивляюсь этому — настолько он бросок, необычен, необработанный камень, целая скала черного мрамора, нету ни имени, ни даты рождения, ни даты смерти, а только пожелтевший от времени, но все равно прекрасный портрет грустной девушки и выбитые рядками бронзовые буквы, много, это стихи, со сладким ужасом понимаю я: «Скажите же червям, когда начнут, целуя, Вас пожирать во тьме сырой, что тленной красоты — навеки сберегу я и форму, и бессмертный строй»[26].

Пустота во мне знает автора этих строк, но мне не скажет, зачем? Пустота во мне умеет быть сдержанной. Я — нет.

Через мгновение я тоже становлюсь автором — автором и запретной немного тайны, глубоко зарытой — ах, какой дешевый опять каламбур, и скалы черного мрамора, и овального портрета красавицы в печали на керамике. Никто из нас — о, вот и получается объединить меня и их, а всего-то два с лишним десятка лет прошло — не умеет еще говорить о поэтизации смерти, но красота должна умереть, такие идеи, такие мысли, такие дела.

Мой статус в компании сестер меняется, моя номинальная стоимость растет, мои акции растут, вот он, тот самый кончик, на котором я продержусь сколь угодно долго.

Пустота во мне это знает, она наполняет мой рот своею речью, нужными словами.

Сестры слушают меня, затаив дыхание, я придумываю историю девушке в овале, нарекаю ее Виолеттой — просто это самое изысканное имя, известное мне на тот момент. Виолетта постепенно обретает новое для себя прошлое, интересно, одобрила бы его она?

Пустота во мне знает это. Я — нет.

По моей версии Виолетта, прекрасная дочь зажиточного помещика, великолепно образованная и тонкого воспитания, оскорблена своим женихом, благородным разбойником типа «пройденного» недавно по литературе Дубровского. Жених, после провала одного из намеченных «мероприятий»: засада, погоня, перестрелка и все такое — считает Виолетту виновной в утечке информации, о чем и сообщает ей в грубой форме. Виолетта решает для себя невозможным ни оправдываться, ни продолжать жить после такого предательства и немедленно глотает яд.

В эту канву я ежедневно вплетаю новые нити, украшаю повествование шелковыми лентами любви, блестящей мишурой великосветских развлечений, кожаными ремешками ревности, бахромой удивительных приключений, скрепляю шершавыми волокнами обид.

Пустота во мне знает множество замечательных историй, диковинных случаев, сенсационных казусов, дивных драм, поразительных авантюр.

Пустота во мне умеет быть интересной. Я — нет.

Лилька умеет быть заботливой, она выкапывает несчитано кустиков «анютиных глазок» из Сада, оранжевых маргариток, высаживает на могиле моей Виолетты. Да, немного подумав, я делаю Виолетту своей родственницей, по линии матери, которая уже не сможет этого опровергнуть. Так что теперь мы любуемся трогательным цветением у подножия необработанной глыбы черного мрамора, так, пожалуй, лучше — снисходительно соглашаюсь я.

Марго умеет быть последовательной, она требует от меня все новых и новых порций «Виолетты», она их получает.

Розка умеет быть благодарной, замечая некоторые пробуксовки в сюжете, она подключается и парой-тройкой уместных фраз подталкивает вперед рассказ. Она помнит наизусть кучу стихов, и целиком, и строчками, часто иллюстрирует ими нарисованные мною картины Виолеттиной жизни, получается неплохо.

Пожалуй, я впервые нахожусь так близко от рая.

Изгонит меня оттуда Старая сука, естественно. Нет, ни слова о змеях и яблоках. Просто в один из дней она запретит дочерям ходить на кладбище.

Удар тяжел, и я даже немного поплачу.

Пустота обнимет меня. Она умеет быть ласковой.

Сегодня в Персиковой комнате я долго буду стоять около. Нет, в моем воспаленном мозгу и не подумают проноситься грузными летучими мышами тени прошлых унижений, и моя мертворожденная другая жизнь не запульсирует в кончиках пальцев — там, где ее еще немного осталось, нет, ничего такого.

Передо мной костлявая женщина на высокой кровати, ее цыплячья грудь поднимается и опускается более-менее равномерно, ее голова лишена волос, ее глаза лишены света, в ее теле привольно расположилась безжалостная опухоль, на ее пальцах больше нет колец, в ее сердце никогда не было любви.

Скоро, очень скоро она пойдет по дороге предков, закончив свое земное существование не совсем так, как планировала.

Сквозь высокое окно я смотрю на ее Сад, деревья неподвижны в душном безветрии, обрывками паутины доносится крик ночной птицы, может быть, Asio otus — ушастой совы. А может быть, и нет.

Сквозь высокое окно я смотрю на темное небо, такой уж у нас климат, очень часто бывает облачно, и ни луны не видно, ни звезд.

Я просто стою, прислушиваясь к пустоте, ожидая ее команды. Пустота во мне знает, что и когда делать. Она аккуратно вынимает из-под локтя Старой суки мягкую подушку, она продуманным жестом опускает мягкую подушку ей на лицо, она давит на мягкую подушку всем своим весом, а это немало.

Пустота во мне с точностью до секунды знает, когда можно перестать давить на мягкую подушку.

Пустота во мне умеет улыбаться и шутить через пять минут после этого. Я — нет. Я все еще сижу на корточках в Персиковой комнате, съежившись, обняв руками колени, опустив голову и зажмурив глаза.

добавить комментарий:

Umbra 2009-06-20 05.06 am

Поговорим, пожалуйста. Сегодня. Обязательно! Я буду свободна после часа дня.

You are viewing RumpelstilZchens journal

20-Июнь-2009 05:45 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

Спокойно, девочка моя, нет никаких причин для паники, еще далеко не все сделано, ты же знаешь!..

* * *

Юля прошлепала босыми ногами к двери, содрогающейся от ритмичных ударов. Пожалуй, она догадывалась, кто пожаловал в ее «горчичную» комнату без пятнадцати семь утра.

— Ю-у-у-уль, — сказала ей дверь настырным Розкиным голосом, — ты справку выписала уже?

— Роза, иди на фиг, — предложила Юля. — Я сплю.

— Ага, — покладисто согласилась Розка, — кто ж спорит. Спишшшь…

— Роз, ты чего? — насторожилась Юля.

— А того! — заорала грубая Розка. — Как трахаться с поляком, так это да! А как помочь в какой-то малости, так это нет! Едрить мой лисапед налево!

— Малости! — не согласилась Юля с оценкой ситуации. — Хорошенькая малость, служебное преступление… Так, ерунда…

Лукаш Казимирович пошевелился на «горчичной» кровати. Юля испуганно оглянулась. Продолжила шепотом:

— Роза, я сейчас приду. Иди себе, а?

— Жду пять минут, — заявила наглая Розка, — потом врываюсь в комнату… С криками.

— С какими? — вздохнула Юля.

— Не знаю еще, — честно ответила Розка, — но что-нибудь на тему польско-российской дружбы. Может, про Сусанина, Ивана. Может — спою чего. Прощание славянки.

— Там слов нету, — не одобрила Юля, заканчивая разговор.

Розка затопала по коридору. Похоже, уже что-то напевала.

Юля начала одеваться, стараясь проделывать это беззвучно, — если честно, она боялась минуты, когда красавец математик, так волшебно составлявший ей компанию этой ночью, откроет глаза. Юля не очень хорошо представляла, что она скажет, и вообще. Поэтому идея тайно выбраться на просторы Северной веранды ей показалось весьма и весьма удачной. А Лукаша Казимировича она бы с удовольствием закрыла на ключ, на два оборота.

Юля сдавленно хихикнула. Или вот поместила бы в шкаф, пусть бы себе жил в шкафу, на полочке, а Юля бы его навещала, своего личного шкафного графа, красивого и в запонках.

— Милая, — проговорил граф с кровати, у него прозвучало «мивая», — милая моя, солнышко лесное, а куда ты так оперативно собираешься за сорок пять секунд? Марго сумела убедить тебя быстренько произвести вскрытие старухи, выкрасть ее печень и попытаться удачно продать левую долю?

— Почти, — согласилась Юля с бешено колотящимся сердцем, — мы еще и про почки подумывали…

— А вот я знаю, — промурлыкал Лукаш Казимирович, подтягивая Юлю вместе с ненадетыми шортами к себе, — что и роговицу можно как-то упромыслить… Есть варианты, в общем…

— Если я не появлюсь на веранде через несколько минут, — немного задыхаясь, прошептала Юля, — здесь появится Розка, распевающая «Гей, славяне!».

— Нет, я совершенно не против, — подумав, отреагировал Лукаш Казимирович, — если вы, девочки, как-то договоритесь…

В общем, через пятнадцать минут Юля присела за стол и выписала вожделенную справку. Как-то идеи всеобщей справедливости немного перестали стучаться в ее сердце. Как правило, полноценный секс этому очень, очень способствует.

На веранде было оживленно. Овальный стол наряду с армией чашек и тарелок приютил, по всей видимости, дары для именинницы Марго — разномастные коробочки, оберточную бумагу, золотистые плетеные шнурки и открытки россыпью.

— Откуда ты все это взяла? — подозрительно спросила Юля. — Что, какие-то гости уже приехали? Разве ты не отменила торжество?

— Отменила, — ледяным голосом ответила Марго и выпрямилась на стуле. — Это подарки семьи…

Марго в несколько упругих шагов достигла холодильника, откуда выудила за блестящее фольговое горлышко три бутылки чешского пива «Золотой фазан».

Прикоснувшись к холодному стеклу, Марго закрывает глаза. У нее сложные отношения с алкоголем, и это абсолютно не бездумная тяга искательницы приключений и не физическая зависимость хронического алкоголика, скорее, это удивление, восторг и испуг раба, получившего в свое пользование набор плеток и кандалов, защелкивающего тугие наручники на сведенных за спину запястьях хозяина. Маленький раб, его спина расчерчена прямоугольниками, подобно карте Нью-Йорка, нарезана шестьюдесятью четырьмя квадратами шахматной доски, разлинована ученическими клетками на двенадцати, нет, на двадцати четырех листах. Он пугается своего счастья изломать неломающийся гибкий стек о боготворимое высшее тело.

Марго открывает глаза.

В честь праздника, но, учитывая некоторый траур, она выбрала платье, название которого успело опротиветь всем, читающим по-русски…

Разумеется, и тебе, дорогой читатель, тебе. Доволен ли ты явной криминальной направленностью сюжета или немного сожалеешь, что старушку простецки задушили подушкою?

А в виду я имела маленькое черное платье для коктейля.

Кроме означенного платья на Марго были чулки в сетку и со швом, давешние стилетообразные туфли и платочек на шее, ах, французский шик. Неплохо для семи часов утра.

— Ритуля, — неожиданно ласково обратился к ней Юраня, с волнением следящий за траекторией движения склянки темного стекла, — замерзла, зззо-лотце мое…

— Что ты мелешь! — с неудовольствием отвечала Марго.

— Шарфом-то, мля, чего ж обмоталась? — в беспамятстве почти бормотал Юраня, не отводя безумных глаз от пива. — Поди замерзла… зззолотце…

— Болван ты, — огрызнулась Марго. — Это не шарф, а аксессуар. Знаешь, что это такое?

Она звучно открыла пивную бутылку, Юраня несколько раз шумно икнул.

— Фантазировать не буду, — сбивчиво и оживленно заговорил он, — не знаю…

Марго величаво протянула «Фазана» Юране, он с благоговением лизнул сначала одну этикетку на его теле, потом другую — меньшую, и только после этого с неистовой жаждой припал к горлышку.

Второй бутылкой завладела грубая Розка, третьей — по-французски шикарная Марго. Лохматая Лилька в тренировочных штанах и какой-то войлочной толстовке с обидой произнесла:

— И всегда-то я в этой семье как чужая, — и полезла в холодильник. За «Золотым фазаном», сварливо продолжила: — Хоть ешь, хоть сохни, хоть так исдохни…

— Немножко пивка-то всегда можно, девка, — довольным голосом высказался Юраня, двигая лицом в Юлину сторону, — немножко пивка — это самое то, мля…

Юля не спорила. Закурила. Достала из кармана джинсов бланк справки. Подвинула к прихлебывающей из горлышка Розке.

— Только давай не будем про электрогитары? — предложила она, отмахивая дым.

Грубая Розка прижала некрупные кулаки к груди, возможно, собираясь произнести несколько теплых, благодарственных слов, выразить общую признательность семьи, но тут Юраня повел себя несколько странно, не сказать — слабоумно.

Полностью опустошив бутылку, он, сделав пару пробных взмахов над головой, со свистом запустил ею в открытое для гигиенического проветривания окно. Дамы буквально насторожились. Однако ни звона разбивающегося о мощеную дорожку стекла, ни каскадов ожидаемого отвратительного грохота не последовало. Последовало нечто непонятное: глухой удар, а потом негромкие, пугающие звуки: низкие и хриплые, отдаленно напоминающие лай и даже вой.

— Иопт, мля, — ошарашенно догадался Юраня, растирая крепкую грудь, — это я ж волка завалил… мля буду, волка…

— Что ты болтаешь! — сверкнула глазами Марго. — Какого волка? Ты, по-твоему, где? На Аляске? Или в сказке про Красную Шапку?

— Le chapeau rouge, — вставила образованная Лилька, кандидат филологических наук, укоризненно посмотрев на Юраню. — Дали вина, так и стал без ума….

— Хер тебе шапо руж, — перевозбудился Юраня. — Пиво это, а не вино! А я волка, мля, уработал, вот сейчас, я его еще угощу… горррряченьким…

Он быстро разжал руку Марго, вынул из нее бутылку и ловко метнул в притихшего было «волка».

Опять послышался глухой удар, мгновением позже «волк» громко разрыдался и тоненько провизжал: «Мамочкиии-и-и, больно-о!..»

Ополоумевшая от страха Лилька втащила на веранду родную дочь-ромашку, лихорадочно растирающую заджинсованное бедро и заливающуюся слезами.

— Подслушивала опять, — укоризненно сказала Розка.

— Охотник за оленями, — издевательски сказала Марго.

— Офигеть! — честно сказала Юля.

— Ребенок, — недовольно сказал Юраня. — Ну почему все лучшее в жизни тускнеет при их детском появлении?

Все женщины занялись уходом за младенцем Камиллой, завывающей на разные голоса, что Юраню премного устроило.

Как бы небрежно прогуливаясь близ холодильника, он как бы невзначай приоткрыл белоснежную дверцу, как бы случайно подцепил парочку холодных «Золотых Фазанов» и как бы устало опустился на табурет, очень довольный проведенной операцией.

* * *

— Слушай, я тут вспомнила… У меня ром где-то должен болтаться. И мята есть сушеная. Как бы предполагается — для чая. Давай я нам по МОХИТО смешаю? Ты как?

— То есть твой личный рецепт МОХИТО — это ром с травяным мусором из сушеной мяты?

— Отчего же. Я еще водички добавлю. Сырой. Лимон мне тоже встретился в холодильнике, кстати.

— Давай тогда я смешаю. Я же супербармен, ты не знала?

— Догадывалась.

На Южной веранде

— Котище, — задумчиво спросила Кукла, рассматривая в пудреничное зеркальце свое лицо, — нам, наверное, стоит тоже принять участие?

Она уже успокоилась немного. И хотелось поговорить. Этакий послестрессовый синдром.

— Угу, — согласился Кот, не отрываясь от свежего номера GEO, — конечно…

— Соболезнования как-то выразить, — развивала тему Кукла, — траурную открытку подписать…

— Угум, — поддержал Кот, — обязательно, пупс… Кукла почуяла неладное.

— Канкан пойти станцевать, — продолжила она, — стриптиз там… Поминальный… Конкурс организовать… На лучший эскиз надгробного памятника и эпитафию.

— Разумеется, дорогая, — одобрил стриптиз, конкурс и эпитафию Кот.

Кукла вскочила и выхватила у него журнал.

— А вот фиг тебе, а не Гео! — заныла она обиженно. — Я с ним, как с родным, тут разговариваю…

— Я все слышал, — отмел подозрения Кот, — все-все слышал, верни, пожалуйста, журнальчик. Статья интересная. Про одно африканское племя и их обряд инициации мальчиков. После того как их официально объявляют мужчинами, они имеют право носить глиняную шапочку с белым пером и жениться. Верни, а?

— А в чем заключается обряд посвящения? — подозрительно спросила Кукла.

Кот не ответил, Кукла загородилась глянцевыми страницами и перевела дыхание. Она устала, очень устала. Провела рукой по лбу. Поправила толстую косу, сегодня просто перекинутую на грудь. Она хочет домой и чтобы все уже закончилось. Надо действовать, действовать. Чтобы быстрее.

— Давай обсудим наши планы, — серьезно сказала она.

Рыжий Кот поцеловал ее в нос:

— Отлично! Значит, я предлагаю конкретно вот что. Во-первых, вносим изменения — с учетом последних событий, и ты мне скажи, пупс, что думаешь по поводу фотографий?

— Если честно, — Кукла скривила губы капризно, — то мне не очень… Но возражать принципиально не буду, потому что…

Раздался деликатный стук.

— Войдите, открыто! — хором сказали Кукла и Кот. В дверях неторопливо — в соответствии с печальным моментом — появилась Лилька, во всем черном. Правда, это был спортивный костюм с тремя известными миру белыми полосами по лампасам. Лилька оглядела Травяную комнату, бывший кабинет отца, и громко вздохнула. Когда отцу поручали укладывать маленькую Лилю спать днем, он превосходно справлялся с поставленной задачей: молниеносно засыпал сам, а девочка уползала от раскатистого храпа подальше и спокойно играла, сначала в пирамидки и кубики, затем в плюшевых медвежат и глазастых кукол, потом начала читать его любимую книгу «Момент истины» автора Богомолова. Книга скорее ей нравилась, чем не нравилась, пусть и было непонятно многое. Еще отец был очень хорош тем, что доедал за Лилькой рыбу.

Лиля закрывает глаза. Она ненавидит рыбу. Она не может смотреть на розовую непристойность расслаивающейся под ножом лососины, на пошлейший желтоватый перламутр осетра, на влажную глянцевитую сельдь, на развратно разъятые рты свежеотловленных судаков, на глубокие хищные расщелины скумбрий горячего копчения. Кроме стыдной первобытной мякоти, рыба содержит отвратительные на вид кости, целый карикатурный скелет, его так легко нарисовать несколькими штрихами ученического мела на доске, темно-красной помадой на собственном податливом животе, указательным пальцем на чьей-то теплой руке… Эти предательские рыбьи кости, тупыми и ржавыми шипами лениво втыкающиеся невдалеке от сжавшихся от ужаса миндалин в нежное розовое горло, чтобы отделаться от них, необходимо съесть горбушку черного хлеба и запить водичкой, так Лилю учат в детском саду, так она и поступает, мучительно откашливаясь, пытаясь улыбнуться. Этот рыбий запах, запах скользких водорослей, прихотливо извитых раковин, гладких черных камней, общей йодистой и фосфорной безысходности, секса — рыба невероятно сильно пахнет сексом. Лиля ненавидит секс.

— Может, водой ее побрызгать? — задумчиво предложила Кукла, глядя на Лилю. Лиля стояла с закрытыми глазами, прислонившись к косяку, и уже довольно давно.

— Не надо, не надо, — отверг предложение Кот, — у людей большое несчастье, они хотят немного постоять у нас в комнате.

Лиля моргнула и пару раз кашлянула, собираясь заговорить.

Она хотела бы сказать о своей уединенности в большой семье, разобщенном клане, диком племени, о том, как плохо быть одной, а быть с кем-то она совсем не умеет. О том, что она охотно бы этому поучилась, и попробовала бы полюбить рыбу, но нет толкового учителя, да и бестолкового тоже нет.

Но излагать такое незнакомым людям невозможно, и Лиля, виновато улыбнувшись, бодро произнесла:

— Вам нет никакой необходимости прерывать ваш отпуск и съезжать. Траурные мероприятия вас не коснутся, не переживайте… Если только сами не пожелаете посетить поминальный обед, завтра, после двух… Нам будет приятно вас видеть.

Кот согласился, что, если возможно, они предпочли бы не съезжать а поквартировать до начала августа.

Кукла согласилась, что поминальный обед они посетят.

Про Дом. 1955–1957 гг

Лялина любовь набирала скорость, неслась уже с курьерской, грохоча без остановок мимо полустанков, дырявых полушанков, не обращая внимания на семафоры и прочие предупреждающие знаки. Виделись они с военным строителем почти ежедневно, причем прежняя осторожность в выборе места встречи была отброшена, как выеденная до зелени арбузная корка или использованный билет на тот же курьерский поезд.

Теперь Ляля могла назначать свидания в городе, в театре одном — оперном, в театре другом — драматическом, в модном ресторане, появляясь там с продуманным опозданием на десять минут и в облаке польских духов «Черная кошка». Генерал Старосельцев выполнял свой воинский долг где-то на Западе, где — Ляля точно не знала — в Чехословакии? в Демократической Республики Германии? — да особо и не интересовалась, вовсе нет. Она была рада вовремя обретенной свободе, знала, что с ней делать: каждое утро пробуждалась, мечтая о страстном rendez-vous, каждый день посещала парикмахера и портниху, каждый вечер из были превращался в сказку, вопреки всем коммунистическим принципам, да и ладно.

К тому же теперь у Ляли появилась замечательная подруга, доверенная компаньонка, с которой любую восхитительную подробность страстного rendez-vous можно было обсудить, замирая дыханьем и переживая заново, а это приятно.

Подруга звалась Виктория Альбертовна, «для друзей — просто Вика», и была она со всех сторон удивительная дама.

Анфас она десять лет просидела с мужем, советским дипломатом, в Лондоне, пережила там военные годы, как-то спасаясь от воздушных налетов в холодных каменных подвалах посольства, участвовала в прогрессивном движении английских феминисток насчет рисовать чулок прямо на голой ноге, включая аккуратную штопку, отказалась от шляпок, заваривала кофе из цикория, пекла снулые кексы из яичного порошка, в общем — бедовала. Зато послевоенная эйфория и бурное британское цветение доставили «просто Вике» немало радости, ее стройные ножки в фильдеперсовых настоящих чулках и лаковых туфельках-лодочках без устали вытанцовывали на навощенном паркете в прелестном особняке Kensington Palace Gardens 15А, что на закрытой улице, называемой лондонцами «посольской». Шестьдесят лет спустя прелестный особняк приобретет бывший россиянин Леонид Блаватник за семьдесят пять миллионов долларов, но просто Вика этого не узнает, что и к лучшему.

В профиль Виктория Альбертовна с мужем, советским дипломатом, была недавно распоряжением руководства переселена back in USSR, она надеялась — ненадолго. Муж, советский дипломат, молчал. Молчание с разнообразными выражениями лица входило в его служебные обязанности.

Дамы были представлены друг другу на первом в сезоне показе мод местного Дома Моделей, «просто Вика» была в невообразимом брючном костюме из мягчайшей кожи бирюзового цвета, носила элегантную стрижку pixy cut, утонченно дымила папироской через янтарный мундштук и вообще сильно подражала Одри Хепберн в фильме «Римские каникулы», неизвестном, впрочем, в русской провинции.

Ляля пришла в восхищение от нового знакомства. Устроившись в первом ряду, они дружно зарисовали несколько новейших платьев — Ляля в ученическую бледно-голубую тетрадку, Вика — в изящный миниатюрный блокнот. Потом, наклонившись к высокой Лялиной прическе, она доверительно прошептала ей в кудри, что готова сопроводить новую знакомицу в одно место, где можно купить себе нормальные зарубежные тряпки. Ляля, в силу своего влюбленного статуса, тряпок хотела очень, а также новую прическу pixy cut и папироску в длинном мундштуке. Вика снисходительно позволяла себе подражать. Вскоре дамы сделались очень близки.

Кроме советов по красоте Вика готова была снабжать Лялю рекомендациями по здоровью, точнее, по сексу. Естественно, никто из них не произносил этого неприличного слова «секс», обходились эвфемизмами, чаще всего частицей «это».

Годом раньше Ляля бы с негодованием отвергла любые попытки подобных вольных и непристойных разговоров, но сейчас она, краснея и пряча блестящие глаза, внимала каждому слову, а слов было достаточно.

Например, подруга посоветовала ей нетрадиционно использовать ноги в начале любовного свидания, Вика роскошно называла это «аперетив» и предлагала, хорошенько намазав ступни кремом, ласкать пальцами мужские атрибуты военного строителя, пропуская их между большим и вторым. Он будет обожать тебя всю жизнь, обещала искушенная Вика в неизменном тандеме с папиросой.

Ляля серьезно занялась благоустройством ступней, умащивая их всеми мало-мальски пригодными для этого средствами, включая гусиный жир, дурно пахнущий маргарин и касторовое масло. Часто вечерами можно было видеть ее, неловко ковыляющую на пятках по Дому, с зажатыми между пальцами ватными шариками. При этом она ритмичными ударами ладоней дополнительно вбивала питательный крем в начинающую увядать кожу лица и шеи, разговаривая из-за этого немного дребезжащим голосом: «Ро-з-за, еж-же-ли придешь позже д-де-вя-т-ти в-ве-че-ра, п-получ-чиш-шь…»

Военный строитель был несказанно поражен Лялиными революционными нововведениями, он и не представлял, что такое возможно вообще, особенно заинтересовали его упражнения перед зеркалом. По совету образованной подруги, Ляля ставила Военного строителя напротив зеркала, сама становилась сзади и мягкими длительными прикосновениями снимала с него одежду, попутно оглаживая его постепенно обнажающееся тело. В связи с длительным генеральским отсутствием стали возможными свидания в Доме, в Фиалковой спальне, такое вот циничное вероломство позволяла себе Ляля, а в Фиалковой спальне зеркал было много.

Так все и катилось, в движении, in motion, а в один из жарких июльских дней генеральша с сильным испугом обнаружила себя беременной. Низкое закатное солнце приветливо заглядывало в высокие окна, приглашая прогуляться и насладиться относительной вечерней прохладой, а Ляля монотонно раскачивалась вперед-назад на кухонном стуле с высокой спинкой. Ляля боялась мужа. Муж мог появиться в любой момент и пристрелить неверную и опозорившую его жену из табельного пистолета Токарева, или просто задушить умелыми чистыми руками.

Тамара Мироновна, с некоторых пор исполняющая обязанности домработницы, зашла в кухню с оцинкованным ведром и набором тряпок. Раскачивающаяся на стуле генеральша привлекла ее, рассеянное по очищенным от пыли горизонтальным поверхностям, внимание.

«Ай случилось чего?» — проницательно спросила Тамара Мироновна, с неприятным звяканьем поставив ведро, побросав в него тряпки и участливо наклонивши большую голову к пухлому плечу. И генеральша, наконец, зарыдала.

Родившийся через полгода светленький мальчик получил имя Павлик, фамилию Пасечник, большую семью из нескольких братьев, нескольких сестер, шумной, но незлой мамы Тамары, самогонного аппарата и дворняжистого кобеля по кличке Кобель, отбитого родственной детворой у местных хулиганов.

Лялину беременность удалось скрыть, генерал в городе не появлялся, один раз телефонировал из Москвы, чуть не вызвав у супруги преждевременные роды и коллапс. Находившаяся поблизости Вика перехватила трубку, сказав, что генеральша в легком обмороке от волнения, и ловко, дипломатически выспросила о генеральских планах и намерениях относительно возвращения. Закончив разговор, она взбодрила бледную и дышащую с легкими стонами Лялю: «Не скоро, не скоро — после Нового года, да и то…»

Розочка за оттенками материного самочувствия и внешности не следила, была занята разными делами.

Военный строитель из жизни был изгнан, в сущности, именно в исторический момент раскачивания Ляли на кухонном стуле с высокой спинкой. От встреч с ним она отказалась решительно и без объяснений, Военный строитель погоревал, да и уехал в Дальневосточный округ возглавлять какое-то крупное строительство, писем не писал, да их и не ждали.

А Ляля потоки любви и обожания перенаправила на крошку сына, пойдя, в общем-то, нормальным и даже верным женским путем, просто немного не в том направлении. Ни один человек на свете, включая триумфально возвратившегося к весне генерала, не видел ничего плохого в том, что она часами возится с очаровательным малышом, помогая тем самым многодетной соседке.

* * *

— За что выпьем?

— Просто выпьем, душа моя. Мне хорошо.

— Хочу спросить. Интимный вопрос. Можно?

— Давай.

— Что это за странный шрам, вот этот, да. Какой-то как от пули.

— Они есть от пули. Резиновой.

— Что ты хочешь сказать, в тебя стреляли? Резиновыми пулями? Не серебряными, нет? Ерунда какая-то. Ты тайный мафиози? Глава клана? Преступной группировки? Бандит по прозвищу Челюсть?

— Почему Челюсть?

— Просто Челюсть.

— Значит, Челюсть.

— Рассказывай, Челюсть.

— Просто глупая история, душа моя. Глупейшая из глупейших историй.

— Рассказывай.

— Давай лучше выпьем.

— Выпьем, ага, а ты рассказывай.

— Девушка одна на меня рассердилась и выстрелила из травматического пистолета. Вот, в ногу попала.

— Ты думаешь, что рассказал историю, но с этим не согласятся даже глухонемые эскимосы из арктических вечномерзлых степей.

— В Арктике нет степей. Там тундра.

— Это ты тундра! Рассказывай про пулю.

— Расписать пулю — это стандартное выражение, которое зачастую можно услышать от любителей преферанса… а-а-а-а, больно! Отдай ухо.

— Не отдам. Еще сейчас укушу. Вот думаю: возможно ли человека укусить за лоб? Сейчас проверю. Сейчас…

— Зачем? Зачем тебе эта дряхлая историйка?

— Я задумала узнать про тебя ВСЕ. Мне важно. Что молчишь?

— Задумался. Очень давно никто не задумывал узнавать про меня ВСЕ. Про пулю, значит, желаете. Пуля как пуля. Девушка как девушка. Познакомились в аэропорту. Я провожал московского коллегу. Девушка прилетала откуда-то, никто ее не встретил, какие-то накладки, что ли, вызывали такси, оно не приехало, в общем, проблемы. Стоит, рыдает меж чемоданов. Вещей у нее полным-полно. Помог девушке. Доставил до дому. Она у черта на куличках жила, в негритянском поселке. Улица Конноармейская. Знаешь такую?

— Как не знать. Это моя любимая улица города.

И что у нас далее?

— Заглянул на чашечку…

— Кофе.

— Кофе мы не пили.

— Ну ясное дело. Какой уж тут кофе. Когда кругом прелестные обнаженные девушки с травматическими пистолетами.

— Пистолет потом появился.

— Потом… ага…

— Она была чертовски ревнива. Выслеживала меня, кралась даже как-то, пласталась по стеночке.

— Кралась? Как мило.

— Да, мне тоже очень-очень нравилось.

— И что? Застукала на месте преступления?

С новейшей любовью?

— Какого еще преступления! У нас с ней и отношений-то никаких не было, только секс. И то нечастый.

— Это ты про пистолет? Или про новейшую любовь?

— Про пистолет — в твоей терминологии.

— Ага. Так она, очевидно, так не считала.

И много у тебя таких было девушек, в формате «только секс без отношений»? Это, что ли, прикольно? Когда только секс. Без отношений. Опять ты молчишь.

— Да я вот думаю, душа моя. Может, их и не было совсем?

— Кого?

— Девушек.

— Ха.

— Ха.

* * *

— Как твои дела? — с интересом спросил Лукаш Казимирович, удобно устроившись на каменном парапете чаши фонтана. В пальцах он вертел какую-то мохнатую травинку.

— Дела? — Юля задумалась. Если она последние пару дней и расставалась с Лукашем Казимировичем, то очень ненадолго, никаких дел не имела, кроме него. Но вряд ли нормально будет сказать сейчас: «Когда я влюблена, то больше ничем заниматься не умею…» — поэтому Юля нейтрально ответила:

— Да все хорошо, спасибо.

— За что? — удивился математик. — Милая, за что?

У него получилось «мивая», и Юля уже привычно наполнилась нежностью. «Мивая…» Хорошо-то как!

— Болтаете, суки, — поприветствовал их вывернувший из-за угла Дома Юраня. Он переоделся к ужину, и вместо камуфляжной майки его неширокие плечи уютно укутывала полноценная тельняшка, полосатая, естественно.

— Ну как вчера? — светски осведомился Юраня. — Мля?

— Вас что-то конкретное интересует? — Лукаш Казимирович выбросил мохнатую травинку и взял Юлин мизинец. Юля улыбнулась.

— Нет, — отказался Юраня, — если вот честно, то меня, мля, нихера из похорон не интересует. Я просто так спросил, уважение сделать… Ритке не сдадите? Я вам сейчас веселое расскажу…

— Конечно же, нет! — горячо уверила Юля, жених Марго казался ей забавным, и, держась за руки с Лукашем Казимировичем, она была не прочь послушать «веселое».

— Я ведь не на работу вчера ездил, — доверительно начал Юраня, устойчиво присев на корточки, — звонит мне вчера подруга моя бывшая, Сонька. Я вот считаю, что с бабами все равно надо дружить, даже после всего. Принцип, короче, такой у меня. — Юраня приосанился.

— Ага, — сказал Лукаш Казимирович, — принцип.

— Принцип, мля! Так вот, звонит Сонька. Рыдает. Говорю: ну что, что случилось? Свидетели Иеговы объявили на завтра конец света? Гарант Конституции снова пообещал электорату лечь на рельсы? Тебя изнасиловал глухонемой карлик? Нет, отвечает, сам ты карлик, и дальше рыдать. В общем, через полчаса с трудом разобрал, что кто-то там ее бросил, и она повеситься хочет. Сонька баба-то серьезная. Думаю, сейчас повесится, а мне что? Всю жизнь виноватым ходи? Ну нет, думаю, сука, не выйдет это у тебя… Сигареткой не богаты? — немного отвлекся Юраня.

Лукаш Казимирович щедро предложил собеседникам угоститься кубинскими сигариллами из желто-клетчатой узкой пачки COHIBA Club. Юля осторожно затянулась, крепкий табак шершаво оцарапал горло и вольно закружил голову в ритме «и-раз-два-три, раз-два-три». Юраня крякнул, оглядел тонкую темно-коричневую сигариллу, уважительно прокомментировал:

— Забористые, уважаю… Ну так вот. Приезжаю к Соньке, открывает, рожа от слез опухла, глаз не видно, но я подготовился, не жалуюсь, достаю водку, мартини этот говенный, сладкая гадость, но бабам нравится. Смешиваю этот, коктейль. Пополам разбодяжил, короче, мартини с водярой, пей, говорю, сука, а то помогать перестану. Выпила. Немного оживилась, смотрю — бутыль вискаря уже тащит, нормуль. Рассказывай, говорю. Порыдала еще малёхо-малёхо. Рассказывает: хахаль ее последний вернулся к своей бывшей. Люблю, говорит, не могу, а ты нахер иди.

Юраня встал и немного походил, поддевая носком солдатского ботинка мелкие комья земли. Задумчиво посмотрел вдаль, где низкое солнце готовилось, поцеловав на ночь плоские курганы, проститься с ними на несколько часов.

— А я ей говорю: а что это ты вообще так переживаешь, непонятно, в первый раз, что ли, вот я тоже тебя бросил, и ничего? Да что ты, машет рукой, что ты, я с тобой чисто потрахаться, а его, сволочь, люблю, мы вместе работаем над проектом, и вообще — повешусь. Тут меня прямо осенило, гадом буду, как живое нарисовалось решение-то. Говорю: давай сюда его номер, ну телефонный, мля. Сейчас дядя Юра тебе все сделает, как надо. А ты выпей пока, вот мартини, зря, что ли, тащил? Звоню. Здрассьте, говорю вежливо так, а вот не подскажете ли мне телефон Софьи такой-то, я знаю, вы трудитесь, типа, вместе. Он насторожился, сука, нет, отвечает, не могу вам дать телефону, потому что не знаю, как Софья на это дело посмотрит. Я настаиваю. Телефон, говорю, гони, очень мне Софья нужна, старинный я ее приятель, говорю, очень хочу видеть и так далее. Тот насторожился еще больше, что такое, спрашивает, означает «и так далее»? Да пошел бы ты, чмо гнилозубое, я ему говорю, не твое собачье дело. Ладно, говорю, другим путем найду дорогую свою Софью, иди отсоси навсегда. И трубку положил…

На полосатое Юранино плечо села изящная прозрачнокрылая стрекоза.

Из окна веранды помахала рукой Лилька, призывая выпить вечернего чаю. В ореоле светлых недлинных волос она напоминала крупного светлячка.

— Ужинать кличут? — забеспокоился Юраня. — Типа, прошу всех к столу? Рванули?

— Нет-нет, — испугалась Юля, — а дорассказать историю?

— Да дальше и рассказывать нечего, — отмахнулся Юраня, не отводя блестящих глаз от Лильки, расставляющей чашки и тарелки на овальном столе, — приехал этот хрен к Соньке, через пятнадцать минут примчал, залупа ишачья… С кем, орет, ты здесь уже замутить успела, лярва, нельзя тебя на один день оставить… А сегодня она звонит, счастливая, говорит — вещи обратно перевез… Спасибо тебе, говорит… Обращайся, отвечаю, снова, если что. Обиделась. Поди пойми этих баб…

Внезапно сияющая Лилькина голова исчезла, будто бы она решила прервать сервировку стола и немного отдохнуть, полежать.

— Эге-ге-гей! — вскричал Юраня взволнованно. — Ты куда, мать твою?

Юля встревоженно встала и, неохотно освободив пальцы из теплой ладони Лукаша Казимировича, пошла к веранде. Мужчины держались за ней, Юраня — что-то неодобрительное бормоча, Лукаш Казимирович — молча.

Пожалуй, меньше всего они ожидали увидеть Лильку, на самом деле лежащую на дощатом полу, на лице ее подсыхала рвота, на губах — пугающе зеленела пена, глаза закатились под лоб, сознание отсутствовало.

Юля мгновенно опустилась на колени и отрывисто распорядилась доставить из Горчичной комнаты ее черную «докторскую» сумку, быстро, быстро, и воды в кастрюле, и таз пустой, и полотенце, быстрее.

Лукаш Казимирович бегом умчался за чемоданом, Юраня заметался по веранде, нашел ведро, распахнул ореховый буфет, с чудовищным грохотом вытащил армию всяческой посуды, включая гигантскую древнюю мясорубку, с кухни принес-таки воду в пятилитровой баклажке, стараясь не смотреть ни на распростертое хозяйкино тело, ни на склонившуюся над ним Юлю.

Юля тем временем мгновенно достала из принесенной математиком сумки рыжий резиновый зонд, устрашающую воронку, повернула Лильку на бок и принялась за спасательные мероприятия. «„Скорую помощь“ вызвать, сейчас же!» — крикнула она появившейся на веранде ошарашенной Марго, Марго схватилась за телефон и выбежала в Сад, звонить.

Подошла Розка, в ужасе зажала руками рот, погнала с веранды детей… Их приняла в свои объятья «англичанка» Ирина, осторожно поглаживая пестрые вихры Флоры, сочувственно сжимая холодную и мокрую от слез руку Камиллы.

Ирина любит воду. Большую воду в больших водоемах, не минеральную в литровке. Чтобы успокоиться, набраться сил, она выходит к воде, благо, в городе есть Река. Иногда Ирина думает, что ей идеально было бы жить на берегу моря, лучше — океана, говорят, моря-океаны пахнут вечностью. Своего мнения у Ирины на этот счет нет, на море она была единожды в далеком детстве и не помнит из этого путешествия ничего, кроме дикорастущих на улицах лавровых кустов. Иринина Река все же не пахнет вечностью, Река имеет течение, и она разная каждую минуту. Глядя на меняющийся цвет и структуру волн, Ирина сочиняет себе красивые, немного странные картины: вот четверо людей танцуют печальное танго в узком кругу, время от времени обмениваясь партнерами, и солнце окрашивает их безмятежные лица в лиловый цвет заката. А вот прекрасная девушка, не выдержав предательства своего неверного возлюбленного, бросается в волны, надеясь обрести покой где-то там. Четверо людей попытаются спасти прекрасную девушку. Осознав невозможность этого, они вернутся к тягучему танго, забыв ее, как забывается все на свете.

Когда через сорок минут приехала «скорая», Лилька, благодаря спешной реанимации, пришла в себя и удивленно хлопала слезящимися глазами, беззвучно шевелила пересохшими губами. На настойчивые Юлины вопросы «что ты ела?» и «что ты пила?» она не отвечала, болело натертое зондом горло, болела тяжелая голова, болели руки-ноги, она устала, очень устала, вот сейчас немного отдохнет, а потом непременно вспомнит, непременно ответит, что она ела, что пила…

— Я поеду с ней, — коротко бросила Юля, — только переоденусь. Послушаю, что в больнице скажут. Позвоню.

Лукаш Казимирович ждал ее у калитки со змеями и розами:

— Я тоже еду, — просто сказал он.

— Ну нет, — нахмурилась Юля, она устала, очень устала, — что мы там будем толпиться, под ногами путаться… Я прекрасно справлюсь, тем более что делать уже нечего. Съезжу, вернусь.

— Я тоже еду, — пожал плечами Лукаш Казимирович и подал ей руку, помогая забраться в белокрасный кузов, где уже лежала на носилках Лилька, бережно укрытая шерстяным пледом.

Совершенно прав человек, читающий по-русски, — гламурное отравление неизвестным пока, но явно несмертельным ядом как-то не удалось, незадачливый убийца досадливо чешет в затылке, пытается понять, где именно он допустил ошибку, и планирует следующую акцию провести не в пример удачнее.

* * *

You are viewing RumpelstilZchen's journal

23-Июнь-2009 00:35 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: РЕВЕРС

Дорогая моя, если бы моей задачей было курицу Лильку убить, она бы была безнадежно мертва и общалась бы не с грубым гастроэнтерологом, дышащим ей в живое лицо вкусным водочным перегаром, а с ласковым скальпелем в твердой руке патологоанатома. Мне достаточно паники, что поселилась в Доме. Страх, ужас и всеобщий хаос — вот что я хочу видеть, открывая входную дверь, и я достигну этой цели, причем очень скоро.

Вернусь к своему скромному рассказу, что ли.

Мне, в отличие от известного литературного героя, не нужно обмакивать медовые «мадлены» в липовые чаи, чтобы окунуться в детство[27].

Свое прошлое я и так постоянно таскаю с собой, и как-то особенно возвращаться к нему так же абсурдно, как, собственно, к своей руке, ноге или вот этой смешной яркой родинке.

То знаменательное лето началось в мае, пусть эта фраза нелепа. Лето началось в мае и — в универсаме, вот так, пожалуй, еще лучше.

А почему в мае — да потому, что в мае я возвращаюсь во Флигель. Еще полтора года назад, в восьмом классе, неожиданно для всех я обнаруживаю удивительные способности к ряду школьных предметов, и любящий отец переводит меня в специализированное учебное заведение с уклоном в нужные стороны. Наверное, это стоит ему каких-то денег или добрых услуг, поскольку вот это самое «ты мне, я тебе» — никто не отменял. Недостатков у специализированной школы два: первый — тамошняя заносчивая подростковая элита во всем джинсовом, и второй — добираться от Флигеля до специализированной школы ровно два часа пятнадцать минут — в один конец. Но любящего отца в пароксизме любви не остановила бы и система «Град», существуй она в те времена. Для меня снимается комната у старухи Пивоваровой — точно напротив учебного корпуса. Старухе Пивоваровой было тогда лет пятьдесят, голову она как-то не по-русски увязывает черным шарфом, чистит зубы и свои светлые туфли зубным порошком «Жемчуг» и торгует на оживленном перекрестке семечками и туалетной бумагой. Торговля идет очень хорошо. Отец вменяет ей в обязанности кормить меня завтраком и ужином, обедаю я в школе — бесплатно, набирая для вечернего чая белого подсыхающего хлеба, нарезанного от кирпича по диагонали.

Собственно, так и проходит учебный год, на выходные я иногда приезжаю домой, но чаще — нет, предпочитая болтаться по центральной площади города. На каникулы я отпускаюсь досрочно, сразу после майских праздников, традиционно заполненных у соотечественников посадками картофеля и чего-то еще овощного.

И лето начинается.

Обычный зал съедобного и несъедобного самообслуживания. Пустоватые полки сдержанно украшены стеклянными банками с кабачковой икрой, картонными пакетами с сахаром и брикетами розового химического киселя. Иным счастливчикам везет, и прямо к их дрожащим от неслыханной удачи коленям выкатывают проволочные тележки с увернутым в пергамент маслом, сыром, мотками сосисок в полиэтилене. В гастроном послана Лилька, и она караулит как раз обещанную администрацией курицу, рассматривая в отделе бытовой химии пачки стирального порошка «Лотос» и пахучие бутыли с «Белизной». Я маячу рядом, я — Лильке компания, в бесконечном счастье от такой удачи: таскаться с ней за мертвыми животными, точнее, птицами и склянками с голубым молоком и комковатым кефиром. А еще я куплю орехов.

Наклонившись, чтобы бросить в красную пластмассовую корзину упаковку гигиенических прокладок «Натали», Лилька оказывается схваченной за воротник плаща чьей-то цепкой рукой.

Недовольно крутя шеей, в попытке освободиться, она выпрямляется и въезжает глазами в аккуратную пожилую даму, хозяйку крепкой руки. На голове ее — старомодная маленькая шляпка с кокетливыми отворотами, очень не подходящая к мешковатому и серому пальто, даже какому-то зимнему.

Я оказываюсь мгновенно рядом, мало ли что. Я — надежный друг, верный товарищ, я — помощь в сложных ситуациях.

— Спасибо вам, — грудным и нестарческим голосом проговорила дама, перемещая руку в перчатке с Лилькиного воротника на свой драповый обшлаг, — и благодарю за поддержку.

— Поддержку?

— Да, вот уже несколько лет вы меня удивительно поддерживаете…

— Я не поддерживаю, — отказывается Лилька, испуганно отступая.

Дама не позволяет ей сделать шаг назад, резко тянет за яркую полосатую косынку, увязанную на шее специальном узлом «любви»:

— Помогаешь, — тихо и страшно проговорила она, — помогаешь, ты же пользуешься этими прокладками? Вот сыночки твои, я извиняюсь, где? Где-е-е?

В застиранных глазах старой дамы полыхнули маломощные атомные взрывы, вокруг заплясали языки пламени и разрезвились гамма-лучи, незаметные пока.

— Разрешите пройти! Нет у меня никаких сыночков, я школьница еще… — жалко бормочет Лилька, всхлипывая и хватая меня за руку.

— Школьница! — Голос гремит и возносится к штабелям детского питания «Малыш». — Шлюха ты, а не школьница!

Очень, очень быстро мы оказываемся в прохладном овощном отделе с желто-серой перемороженной картошкой, багровеющей свеклой и гниющим луком. Пахнет сыростью, подвалом и крайней безысходностью. Старая дама правой рукой в перчатке с обрезанными пальцами бережно берет сизую проросшую луковицу. Поднимает глаза, в которых нет больше смерти:

— Маленький мой, — произносит голосом теплым и ласковым, — вот он, мой маленький… соскучился… деточка…

Мы в ужасе догадываемся, что старая дама приветствует луковицу. Чугунные ноги не приподнимаются от серого бетонного пола. Чугунная голова не отворачивается.

— Иди, иди к мамке-то, — глухо, как сквозь ядерное облако, прозвучало недалеко, и в Лилькины вспотевшие от ужаса ладони мягко лег неприятно мягковатый корнеплод:

— Каждый месяц в твоем теле зарождается смерть. Погибшие яйцеклетки мигрируют. Земля оплодотворяет их и превращает в горькие овощи. Взгляни — вот будущие жизни твоих мертвых детей…

Женщина изящно жонглирует ярким редисом, мелькающим в ее руках кровавыми сгустками.

Орехов я не покупаю.

…Почти четыре месяца спустя Лилька проснется с бешено колотящимся и выжигающим подкожную клетчатку сердцем. Неизвестно зачем поднимется с кровати, сделает пару шагов, по ее ногам с силой польется черная кровь, будто бы где-то внутри тела прорвало шлюз.

Опускаясь в соленую теплую лужу, она закроет глаза, радуясь, что сейчас она не спит и не видит во сне проросшие луковицы в темном подвале. Я обнаружу ее часа через два, мягкое августовское утро, мимо моего окна царственно проплывает Марго в импортной плиссированной юбке для тенниса, пятью минутами позже пропрыгает Розка в джинсовом комбинезоне цвета хаки, и никакой Лильки.

Лилька валяется в своей комнате, головой к двери, ногами под кроватью, и, когда я хлопаю ее испуганно по щеке — жестом, сворованным из популярных кинофильмов, она тянет ко мне руки, в чем-то ржавом и сильно пахнущем. Я не успеваю сообразить, что это, Лилька плачет, что-то бессвязно приговаривая детским тоненьким голоском, но я-то все понимаю, потому что это меня Лилька держала за руку, трижды подряд спрыгивая с ворот, заваривая таинственный отвар из петрушки и выкусывая хину из аптечных аккуратных пакетиков с мученическим лицом.

— Помоги мне, — говорит Лилька, я стараюсь не смотреть на ее сжатый кулак, — вот это надо сейчас убрать… а лучше закопать. На месте старого туалета у забора, там земля рыхлая.

— Отец там смородину в прошлом году посадил, — хмуро отвечаю я, — пять кустов. Может, в унитаз?..

— Надо похоронить, — твердо отвечает Лилька. — Ты не поможешь мне? Не надо. Я сама. Сама!

— Помогу, Лиля! Перестань! Будь пока здесь, что ли. Я когда подрою там немного, позову. Ты сама-то как?

— Отлично, — врет она и укладывается обратно в лужу, закрывает лицо руками, — у тебя нет ничего съедобного? Такое ощущение, что я умираю от голода…

Достаю из кармана несколько лесных орехов. Отец уверен в их высокой пищевой ценности. С трудом разгрызаю, используя коренные приземистые зубы. Ядра пропихиваю Лильке в рот. Ладоней от лица она так и не отнимает. Жует несколько минут. Глотает с усилием. И ее немедленно рвет.

Возвращаюсь я за ней через несколько часов. Еле переставляя ноги, ни о чем не думая, пытаясь вообще перемещаться с закрытыми глазами, хотя какая разница — закрыты они или открыты, я вижу одну и ту же немыслимую, страшную картину.

Жирные пласты рыхлого чернозема вдоль чугунной решетки забора, садовая лопатка в моих руках, небольшой, изрядно изменивший своему ярко-синему цвету от долгого пребывания в земле предмет, но такой узнаваемый. И — сразу же — еще один.

Лето заканчивается в этот день. Начинаются другие времена, другая жизнь. Для меня — точно.

добавить комментарий:

Umbra 2009-06-23 01.06 am

Целый день мечтаю остаться одна и наконец выплакаться. Думаю о тебе. Как это тяжело, как это все больно. Где же был Бог, когда тебе пришлось разрывать землю у этого проклятого забора?

SaddaM 2009-06-23 02.10 am

Афтор, нифига непонятно. Лето началось, лето кончилось, вроде бы кто-то забеременел и потом наоборот, а история-то где? Про то лето? Эмоции без истории оставляй себе, бгыг. А что за предмет? Что-то выкопал, что ли?

You are viewing RumpelstilZchen's journal

23-Июнь-2009 02:35 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

Милая, скоро все будет правильно. Пожалуй, мне пора поспать — все-таки немного спать надо. А Бога-то нет, ты забыла..

Ну вот, дорогой русскочитающий друг, добрались до логичного зарывания-разрывания в почвах, по-своему это тоже закон: если в начале повествования есть Сад, то ближе к середине там должны кого-нибудь закопать. Вариант: откопать.

* * *

— Когда мне было лет четырнадцать, ну да, где-то так, я просыпалась и каждое утро фантазировала для себя новое название. Могла велеть называть себя Яблоком. Или Березовым Соком.

— Березовый Сок — хорошее такое индейское имя.

— О-о-о, я в восторге от твоих географических познаний. Индейцы никогда ни одной березы не видали.

— Ну почему. Знаменитейший индейский народный поэт даже посвятил березам несколько пылких строк…

— Это каких? Белая береза под моим окном?

— Не только. Я вообще-то «Во поле береза стояла» хотел исполнить сейчас, душа моя.

— Исполнить, значит.

— Ну да, а раз ты мне помешала, то продолжай про свои детские имена.

— Человеческими я тоже не пренебрегала. Особенно ценила красивые зарубежные: Маделайн, Глория. Еще какие-нибудь обязательно Цветана и Злата.

— Болгарские. Снежана еще.

— Да.

— А я реально поменял себе и имя, и фамилию, и отчество — в шестнадцать лет. Тогда паспорт давали в шестнадцать. Не в четырнадцать.

— Серьезно?! Почему?!

— Ну а я считаю, что это правильно — когда в шестнадцать лет. Ну что там четырнадцатилетний сопляк. Незачем ему паспорт.

— Да при чем тут, нафиг, сопляк?! Почему ты сменил имя, фамилию и отчество?

— Чтобы иметь новое имя, фамилию и отчество.

— Но почему? Тебя звали Ричард Геннадьевич Бляблин? Елпидифор Денисович Телебзда?

— Нет, нет. Гораздо прозаичнее. В какой-то момент разругался с семьей, не желал иметь с ней ничего общего. Вообще ничего.

— Ты меня убиваешь!..

— Нет, нет! Может быть, искусственное дыхание? Изо рта в рот?

— Непрямой массаж сердца, я думаю, поможет.

— Понятно…

— Так как же тебя зовут по-настоящему?

— Не помню.

— Ну что ты врешь всегда!

— Правда, забыл! Я долго старался. Вот, получилось не так давно.

— Так-таки и забыл?

— В основном, душа моя, в основном…

* * *

— Старосельцева, просыпайся, — молодая медсестра с перекрестьем пластыря на румяной щеке потрясла Лильку за плечо, — у тебя сегодня кровь и моча. Мочу вот в эту баночку соберешь, а на кровь через пятнадцать минут в процедурную…

Лилька с усилием открыла глаза, казалось, в них плеснули чем-то ядовитым, например, ртутью. Откуда еще эта ртуть, злобно подумала Лилька, ага, Вэ Вэ Маяковский, «Товарищу машинистке», «Почерк ртутью ест глаза…»

До чего хорошо быть всей из себя филологом, злобно подумала Лилька, на смертном одре элегантно расположилась и цитируешь классиков… А какой простор дает русская пословица девятнадцатого века! Стыд не дым, глаза не выест. Что русскому хорошо, то немцу — смерть. И так далее.

Она подхватила емкость с плотно закрывающейся голубоватой крышечкой и отправилась в туалет. Отправилась в туалет она очень, очень медленно, потому что ужасающе кружилась голова и смешно подгибались колени. Нет, Лильке-то смешно как раз и не было.

Лилька хотела есть. Еды ей, как свежеотравленной, не полагалось никакой, и поэтому она жалко слонялась у дверей отделенческого блока питания. В столовой было малолюдно, многие больничной пищей традиционно брезговали, многие находились в состоянии, идентичном Лилькиному — свежеотравленном.

Высокая и даже огромная женщина, с густо-черными мохнатыми бровями и клочком бумажки на губе, увернутая в полосатый халат, негромко сказала Лильке в ухо:

— Тоже недотраванутая?

Это прозвучало как диагноз.

Лилька испуганно отшатнулась и дополнительно побледнела.

— Травилась, говорю? — огромная женщина повысила голос. — Несбывшаяся самоубийца?

— Нннет, — выдавила Лилька, мелкими шажками отходя к вечнозеленому растению в шершавой кадке, — я случайно… Чего не чаешь, то скорее сбудется…

— Так и я случайно! — обрадовалась собеседница. — Как не случайно! Лолой меня зовут. А тебя?

Она решительно подхватила Лильку почти под мышки и переставила ее к широкому, плохо выкрашенному подоконнику.

— Я ведь в оранжерее работаю, — с чувством начала Лола, поднимая поочередно брови, — смерть, как у нас в оранжерее жарко. Просто ад, я все девкам так и говорю: работаем в аду. Одна радость — выйти и из холодильничка минералки попить. Или там сочку. У нас всегда припасено, сама понимаешь. Или не понимаешь?

Знойная Лола строго осмотрела притихшую Лильку. Лилька мелко закивала, мечтая отделаться от работницы оранжереи и вытянуться на кровати.

— Так вот. Открываю я холодильник, достаю бутылочку нарзану. Ну, думаю, сейчас выпью прохлад ненького… Бутылка прям холодная. Рука немеет. Голимый кусок льда! И что, по-твоему, происходит?

Вряд ли она ждет от меня ответа, меланхолично подумала Лилька, неопределенно пожав плечами.

— Глотаю я эту как бы минералку, и чувствую — помираю… Такая жуткая боль, я заорала и грохнулась без сознания, удачно, в обгцем-то, получилось, потому как от болевого шока и помереть-то недолго было. Оказалось, этот гандон Засечкин своим отсутствующим мозгом додумался набуровить в бутылку из-под нарзана фторной кислоты, ему для своих пидорасовских целей, видишь ли, было нужно… для машины там чего-то… дачу удобрять… жене, суке, от мозолей…

Лола увлеченно и со множеством деталей описывала свои взаимоотношения с назогастральным зондом и с заведующим отделением доктором Родкиным. Лилька внимательно не слушала.

— Ой, что тут было — это война. Короче, Родкин — он же еще преподаватель в институте, ну учит врачей на врачей, я хочу сказать. И вот, насолил он, видно, кому-то из студентов, ему и отомстили. Ага, жестоко так отомстили, намазали ручку от двери его кабинета жидким говном… Родкин выходит такой, массирует ноздри, втягивает воздух и говорит: какие свежие фекалии!..

Лилька молчала. Интересовалась интерьером.

У двери в ординаторскую висел специальный пожарный щиток, традиционно красный. Этакая телефонная трубка под запаянным стеклянным колпаком. Табличка под этой конструкцией гласила: «При пожаре — дождись гудка». Кто-то, очевидно пациенты, идущие на поправку, черным маркером вписали несколько дополнительных рекомендаций. Сверху знака тире. Теперь текст выглядит так: «При пожаре — воруй, убивай, трахай гусей и сестер моложе двадцати — дождись гудка».

Про Дом. 1958–1960 гг

Три дня спустя продолжалась все та же любимая многими страшная майская гроза, крупные капли барабанили по полированным крышкам гробов не хуже молотков, а земля, в которую Розочке предстояло закопать родителей, более была похожа на что-то не-земное, на что-то такое из воды.

…Дождь заливал лобовое стекло представительского генеральского автомобиля, дрожал живой непрозрачной стеной, Розочка прибавила громкость радио и немного фальшиво подпела: я гляжу ей вслед, ничего в ней нет, а я все гляжу, глаз не отвожу. Генерал сзади откашлялся, потрепал молчаливую генеральшу за бархатное плечо и прокричал, перекрывая шумы:

— Хлещет как из ведра!

— Папа, ну почему надо всегда говорить одно и то же? — скривила недовольную мордочку Розочка, девушка изысканная, студентка филфака университета, романо-германского его отделения.

Если бы она знала, что это будут ее последние слова, обращенные к отцу, наверняка бы она сказала что-нибудь иное, трогательное по-дочернему или ободряющее насчет вечной жизни, подошла бы к этому с ответственностью филолога, но Розочка этого не знала и продолжала досадливо ворчать, выкручивая руль вправо и еще правее:

— Об одном и том же, об одном и том же!

Когда машина чудовищно содрогнулась от сильнейшего удара сзади, многотонный МАЗ легко превратил ее в гармошку, веер или что-то такое, складывающееся, но нераскладывающееся в данном конкретном случае.

Генерал умер мгновенно, генеральша с бедной развороченной спиной прожила лишних минут десять, наверное, это были неприятные минуты, хорошо, что закончились довольно быстро — по общечеловеческим меркам.

Когда Розочке выкатили в морге маму и папу с дырами величиной в кулак по телу, она немедленно начала думать, что это не ее родители, а ее родители — в другом месте, только не здесь. Она принялась повторять вот это самое «только не здесь», чем очень взволновала прикомандированного от военкомата старшего лейтенанта Пеку Копейкина, руководителя похорон.

Старший лейтенант сам по себе был фигурой примечательной, пусть и опальной. Копейкин прибыл в сугубо провинциальный Поволжско-Уральский военный округ из самой Германии, где сначала бодро участвовал в серии операций типа «Чистые руки», «Оборотни в погонах» и «Смерть шпионам», а потом от него вероломно сбежала красавица жена. И не то страшно, что сбежала, ну баба, ну дура, ну что возьмешь, ну сучка не захочет… — так подлая обманщица кинулась коварно прямиком в объятья классового врага, западногерманского банкира херра Решке. Вместо себя жена оставила на частом гребне пяток белокурых волос, на добротном немецком столе недлинную записку, спокойно уведомляющую Копейкина о переменах его гражданского состояния, а в антикварной колыбели, чуть изъеденной жучком — трехлетнюю дочь Луизу Петровну, премилого пупса с северными светлыми глазами. То ли банкиру был генетически неприятен ребенок русского офицера, то ли красавице жене несколько прискучили однообразные обязанности матери, но малютка Луиза получила свой полусиротский статус и новое место жительства — средневолжский город Эн, крупный промышленный центр.

Это бред какой-то, похоже, размышлял Пека, спешно сдавая свои смертыппионские дела. Не может представлять Советскую Армию, ее мощь и сплоченность за рубежом муж изменницы Родины — твердо решило его воинское начальство, — и пусть еще скажет нам спасибо, за то что мы — лояльное воинское начальство и сейчас не те времена… хотя времена всегда одинаковые, конечно. Копейкин в обтрюханной за месяцы скитаний по инстанциям шинели и стоптанных сапогах занял скромный полуинтендантский пост в спецкомендатуре средневолжского города Эн, а Луиза дружно засопливилась в ведомственном детском саду.

В первый же свой рабочий день Копейкин отличился дополнительно. Очень страдая внутренне от несоответствия своих амбиций и несвежих лиц новых сослуживцев, Копейкин решил несколько развлечься, перекинувшись по телефону парой-тройкой слов с бывшим однополчанином, весельчаком Зюзей. Пека и Зюзя — такая у них была слитная формула, типа Тарапуньки со Штепселем, а то и лучше. Разговор и разговор, но ситуация сильно осложнилась тем, что Копейкин плохо запоминал лица. Все человек помнил, фамилии-имена-явки, а лица — нет, вредная чекистская память лица упорно от себя отталкивала. Разговаривая с далеким Зюзей, Копейкин с болью прокомментировал собственное плохое настроение, апатию и непреодолимое отвращение к труду: «Да здесь и выпить-то не с кем… Одно бакланье…» Случившийся рядом незнакомый Копейкину статный военнослужащий с лицом прирученного моржа случайно оказался его непосредственным командиром, вовсе не считавшим себя бакланьем. Так бывает с командирами.

Пека Копейкин получил оскорбительный для офицера наряд вне очереди, Луиза осталась на пятидневке, и ее стошнило молочным супом с вермишелью, похожей на белых юрких червей. Вернувшись домой, Пека внепланово напился в одиночку, клятвенно пообещав мирно сопящему любимому ребенку «никогда больше», «никогда больше», и в дальнейшем действительно исходил преимущественно из ее детских интересов.

А еще Пеку очень огорчали провинциальные дамы. По роду службы посещая различные официальные и чуть менее официальные мероприятия, он постоянно встречал будто бы одну вечную женщину: невысокую грубо сработанную пышку в тесном розовом или лиловом костюмце с выделкой в ромбик. Никогда в длинном платье, никогда с красивой прической. Копейкин очень страдал.

Со временем, разумеется, Пекина жизнь приобрела более-менее внятные очертания, к Луизе была приглашена нянька Никитишна, просторная и добрая, с тромбофлебитными страшными ногами, похожими на дупла для белочек. Она стригла винегрет, варила нежную манную кашу, треугольную гречку из спецпайка и никогда — молочный суп с вермишелью, похожей на белых юрких червей. Луиза росла, великолепно интегрируясь в непростое детсадовское сообщество, чему более всего способствовали ее кудри цвета пшеницы — а давно замечено, что все предпочитают кудрявых детей.

Копейкин осваивал разные отцовские науки, он хотел быть максимально полезным ребенку каждую текущую секунду, и, если Луиза, смешно коверкая слова, спрашивала, к примеру, почему дует ветер, он подробно рассказывал ей о высоком и низком давлении, а также о разнице потенциалов, откуда уже недалеко было и до закона Ома, прихватывал и закон.

Пека понемногу выучился отличать среди прочих товарища командира — прирученного моржа и около десятка сослуживцев еще, это позволило ему упрочить свои позиции в коллективе и обзавестись полезными знакомствами и в некотором смысле «блатом».

Вот и возглавлять похоронную комиссию генерала Старосельцева по блату выпало ему, Пеке, а сложного тут ничего и не было — ритуал знакомый, никаких неожиданностей не предполагал. Траурный оркестр, ордена на шелковых маленьких подушках, троекратный салют — и можно спокойно отправляться домой, играть с любимицей Луизой в дочки-матери или настольный хоккей.

Но тут возникла дочь покойного генерала, с роскошным именем Роза, опухшими от слез раскосыми глазами, спутанными черными волосами и непрерывным «только не здесь» на вздрагивающих губах. А потом и Тамара Мироновна — неловко застывшая обвалившейся снежной бабой на антикварном дубовом паркете, между громоздким шкафом и створкой окна.

Дорогой читатель, вот, наконец, и появились последние из действующих лиц. Как-то это называется в классической драматургии, когда на сцене присутствуют все герои? Вот и я не помню. На сцене присутствуют все герои, а на Северной веранде — к сожалению, не все, не скажу пока, почему. С некоторыми героями опять случились некоторые неприятности, если взыскательный читатель позволит такое умеренное выражение.

— Мандарины? — удивилась Марго, глядя на Юраню, методично выкладывающего на стол маленькие оранжевые мандарины с настоящими зелеными листами. — Откуда? Вроде бы не сезон…

— Сезон-сезон, девки, — пояснил Юраня, расположив цитрусовые в форме большой буквы «О», — мандаринам — завсегда сезон, лучшая закуска в мире, я считаю. Легкая такая, мля…

Марго не ответила, махнула рукой. Было лучшее время дня, немного «между» — еще не вечер и уже не день, время пить чай, смотреть на любимые лица и говорить на приятные темы. Юля только что звонила в больницу, у Лильки было все хорошо, Лилька жалобно просила еды и забрать ее домой.

«Англичанка» взяла мандарин, мгновенно очистила его, резко запахло елкой. Ирина сложила корочки аккуратной горкой, напоминающей пагоду. Ярко-синяя лента в ее волосах была единственным цветовым пятном сегодня: белые волосы, белое лицо, белый сарафан, белая, очень белая кожа.

— Нет-нет, благодарю вас… — Лукаш Казимирович отрицательно покачал головой, отказываясь от хорошо охлажденной водки, бутылка запотела, Юраня нетерпеливо катал ее какое-то время в ладонях, разглядывая математика с укором. — А эта-то где? — вспомнил он наконец. — Розка где? Я огорчусь, мля, если Розка со мной сейчас не выпьет!

Марго прикрыла нежное лицо руками и отодвинула чашку с холодным чаем:

— Я ее с утра не видела. Может быть, закрылась у себя и скрывается в комнате. Приступ аутизма. У членов нашей семьи часто встречается…

Ирина вежливо улыбнулась. Подкатила к себе еще один мандарин.

— Нет-нет, — встрепенулась Юля, — не аутизм. Роза вроде бы на работу собиралась. Что-то там такое. Срочно-важное.

Лукаш Казимирович погладил ее ладонь пальцем.

Юля улыбнулась, подумала и решила выпить водки. Она ужасно устала за вчерашний день, вернулась после мероприятий по спасению Лильки под утро, спала часа два с отвратительными кошмарами, проснулась от телефонного звонка. Долго разговаривала с дочерью о кошке Наташе и с коллегами по работе о текущем ремонте больницы, с заведующим отделения о небольшом отпуске за свой счет.

Юраня почти с любовью осмотрел Юлю с наполненной стопкой и удовлетворенно выпил. Закусил мандарином с листами.

Юля же неожиданно для себя после водочного глотка буквально взбодрилась и сказала обществу:

— Такое, оказывается, увлекательное дело — проехаться по улицам не водителем, а пассажиром. Можно глазеть себе по сторонам. Сегодня глазела, например. Перетяги повесили, через дорогу, пять штук подряд, красно-черно-желтые, с надписью заглавными буквами: ГЕРМАНИЯ СОВСЕМ РЯДОМ. Я прямо испугалась. Немного…

Юраня сочувственно простонал и быстро выпил еще. Марго нервно закурила. Лукаш Казимирович налил Юле водки еще и прокомментировал:

— Германия совсем рядом… Угрожающе…

— Тут еще дело в том, — оживленно пояснила Юля, — что я осенью должна поехать в Германию, в город Висбаден, на стажировку в клинику… И тут — раз! — совсем рядом, говорят. Немного мистически, нет?

«Англичанка» Ирина произнесла с мандариновой долькой во рту:

— Одна моя хорошая знакомая любит гадать на рекламных блоках. Перед началом говорит себе: вот этот сюжет будет иметь важное значение для завтрашнего дня. И ждет.

— И что? — заинтересовалась Марго.

— Смотрит. Если реклама МТС — ждет звонка от абонентов МТС…

— Ага, если Билайн — от абонентов Билайн, — подхватил глумливо Юраня, — если Мегафон — от абонентов Мегафон…

Ирина усменулась и замолчала.

Забытый на перилах Розкин телефон кстати заиграл нечто бравурное, типа марша, но со скрежетом и не замолкал очень долго.

— Да отключите кто-нибудь мерзкий звук! — взбешенно прокричала Марго, ломая в пепельнице недокуренную сигарету.

Телефон замолчал сам.

Лукаш Казимирович очистил мандарин, положил перед раскрасневшейся Юлей и сказал, чудно подменяя «л» на «в»:

— Недавно читаю лекцию по системному анализу, звонит мобильный, оглушительно, обычно я выключаю звук, а это как-то забыл, выхватываю трубку из кармана, вместо кнопки «отбой» впопыхах нажимаю на «громкую связь», и вот по громкой связи мой возбужденный приятель громко требует у меня немедленно координаты дешевых стриптизерш.

— Дешевых стриптизерш!.. — захохотал Юраня, хлопая себя ладонями по коленям. — Ладно бы хоть дорогих!..

Юраня даже привстал, чтобы согнуться от смеха пополам и недолго постучаться лбом о край стола:

— Де-ше-вых стрип-ти-зе-р-ш!..

Последнее слово он умудрился разделить на пять полноценных слогов.

— А-а-а-а-а! — на веранду с криком вбежала Флора, и закричала еще: — А-а-а-а-а-а-а! Там мама! Мама лежит, под вишнями, и не встает! А-а-а-а-а-а-а!

* * *

— …влюбилась в него жутко, конечно. Сам понимаешь, я — восьмиклассница, идиотское коричневое платье, оторванные манжеты болтаются, дурацкая прическа с начесом — такая мода была. Челка, вытравленная гидроперитом. Должна была получиться светлая, а получилась — ярко-рыжая.

— Смешная.

— Точно, оборжаться. A он — ну просто звезда, уверяю тебя, в масштабе школы он и был вполне себе звездой. Сейчас это красиво называется диджей, а тогда — диск-жокей. Не сказать красивый, но — блистательный. Я так в него влюбилась, что перестала даже в школу ходить. А я ведь хорошей была всегда ученицей, даже иногда отличницей. А тут как представлю, что встречусь с ним, а он на меня традиционно — никакого внимания…

— Бедная моя.

— Девчонок вокруг него всегда было… Вечно кто-то прыгал около, танцевал ритуальные танцы, заглядывал в глаза, писал записки, подбрасывал письма, дарил билеты на модные концерты и кинофестивальные сеансы. Отверженные ревели в туалетах и в раздевалках, между шубами.

— Просто роковой мужчина.

— Да, да! И вот представляешь. Такой произошел неописуемый случай. Подходит на перемене ко мне Он сам, лично, и говорит, а я просто вся трясусь как припадочная. И говорит… Совершеннейшие пустяки, в общем-то, говорит…

— Ты сейчас-mo не трясись.

— Не буду. Это я так. Прости.

— Перестань, душа моя, какое еще прости…

— Так вот. Говорит: привет, а что, с этого года на «Осенний бал» и малявок пускают? Малявки — это мы как раз были, восьмой класс.

— Ага. Малявка ты моя.

— Да. Я просто офигела, ничего не отвечала, пялилась на него во все глаза, вот и все. Полагаю, он решил, что я умственно отсталая девочка-даун.

— Хи-хи!

— После этого знаменательного события я почему-то вообразила, что он у меня почти что в кармане. Ну вот не спрашивай, почему. Сначала недели две ждала. Потом написала ему письмо… O-о-о-о, не представляешь, какое. В стихах, господи. В стихах!

— Девочка, которая — поэт.

— Написала и отдала. Подстерегла его у питьевого фонтанчика.

— А он?

— Ну что он. На следующий день подошел и сказал: спасибо.

— И все.

— И все, да. Я тогда решила, что раз он не оценил мою любовь, то оценит нелюбовь, если она будет достаточно убедительной. Хотела не любить его сильнее всех. Чтобы он закачался от силы моей нелюбви. И упал, что ли. Ну вот как-то так.

— Замечательный настрой.

— Самой стыдно. Быстро прошло.

Дом. 1960 г

…Поминками распоряжалась Тамара Мироновна, «просто Тамара» — с небольшим кокетством представлялась она высокопоставленным траурным гостям. За ее черный подол — ночь шила специальное платье из благородного креп-сатина — цеплялся пятилетний Павлик, с ямочкой на треугольном подбородке и яркой родинкой на мочке уха, удивительно похожий на военного строителя, а на кого ж еще было походить бедному Павлику? Из Тамариных многочисленных детей двое мальчиков, стараниями покойного генерала, обучались в Суворовском училище, один уже его закончил и благополучно продолжал образование в чем-то таком очень летчицком, Тамара, разумеется, знала — в чем именно, но сейчас подзабыла, столько дел…

Высокопоставленных гостей было много, и всех их надлежало принять по-королевски, вдобавок строго соблюсти русские поминальные традиции. Генеральский шофер трижды привозил полный багажник продуктов с главнейшего городского рынка: говяжью грудинку, роскошные пласты вырезки, сочащуюся янтарным жиром осетрину, золотистый лук, свежайшее масло, деревенскую сметану, и травы, травы…

Тамара Мироновна молниеносно жарила блины, орудуя тремя раскаленными чугунными сковородками, мешала кутью в просторной салатнице с блеклыми цветочками — народу-то, народу, понадобится много кутьи… В фарфоровых соусниках бронзовел мед, все как полагается, да.

В одной огромной алюминиевой кастрюле, взятой взаймы из школьной столовой, томились кислые щи, в другой — рыбная солянка, рядом в начищенном котле булькал традиционный гуляш — день был непостный, так чего ж. Картофельное пюре взбивалось с маслом и кипящим молоком. Компот был сварен и охлаждался, разлитый в празднично блистающие новые ведра.

Неизвестные многим прочим каперсы и оливки дожидались своей очереди — а в каждую тарелочку порционно, вместе с ломтиком лимона.

Старшая Тамарина дочка вышла замуж за целого осетина и уехала в древний город с современным названием Орджоникидзе, и есть уже внучка Лиана, ну и что, что немного не русское имя, зато к фамилии и отчеству подходит идеально. Лианочка красавица, у нее черные кудри и пушистые большие глаза, а Орджоникидзе через двадцать лет переименуют обратно во Владикавказ.

Посуды у генералов много, Тамара достает парадный столовый сервиз на двадцать четыре персоны, и еще один. И еще один, на всякий случай. На первом сервизе ловкие охотники пленяют изящных животных с грустными человеческими глазами, на втором — красивые цветы сплетаются друг с другом в причудливые узоры, а третий — чисто белый, с золотой такой волнистой каемкой, слегка выпуклой.

Младшая Тамарина дочка, нежная девочка с прозрачной кожей и ярко-синими змейками тонких вен — в каждой звучал пульс хорошей наполненности, а толку-то — три года назад утонула в неглубоком до обидного пруду, Тамара всегда заостряла на этом внимание, воробью по колено, кошке не напиться, словно будь пруд достаточно глубоким по ее меркам, гибель нежной девочки не была бы такой обидной.

А пироги-то, пироги!.. Духовитые, румяно запеченные, заботливо смазанные для добавочного блеску корочки перышком, смоченном в сбитом яйце, укутанные полосатыми крахмальными полотенцами!.. Вот этот — с капустой, тот — с курагой и изюмом, а вот этот, в форме рыбы — разумеется, с рыбой. С сомятиной.

Так что в прилежащем к Дому флигеле осталась Тамара Мироновна одна — с мальчиком Павликом, хорошим таким мальчиком, грядущим первоклассником, в его птичью ладошку она вложила сегодня горсть мокрой земли и тихо велела бросить в глубокую прямоугольную яму, чуть не на треть залитую водой. Павлик быстро-быстро вытряс чумазую ручку, спрятался за черные людские спины и закрыл испуганные круглые глаза, прощаясь с доброй тетей Лялей — матерью, которой он не знал.

Розочка не видела ничего, к мысли «только не здесь» как-то сама собой добавилась мысль «это не со мной», так проходили какие-то ее минуты, часы — а вообще времени никакого не было в Доме, избыточно наполненном тучными людьми, редкими слезами и продолжительными речами, напоминающими выступления членов Политбюро по телевизору. Телевизор, разумеется, в семье давно был.

А потом у Розочки что-то совсем странное произошло в голове, потому что она вдруг с каким-то явным облегчением встала, серебристо расхохоталась и в несколько «гигантских» шагов оказалась в своей Персиковой комнате, где с ненавистью сдернула темно-синюю юбку и пиджак, и надела желтое платье в крупные черные горохи, к нему — красный лаковый пояс и красные длинные лаковые бусы, завязанные узлом. Повернувшись на каблуках-рюмочках, Розочка еще немного, минут десять-пятнадцать, похохотала перед зеркалом, потом посерьезнела и речевкой несколько раз выкрикнула: «Эй, Крылов, давай забей пять голов в ворот свиней!»

Каждый новый выкрик был громче предыдущего.

За ЦСК МО, получивший недавно свое новое название ЦСКА, очень болел генерал. И Розочка совершенно не поняла, почему набежали какие-то люди, уложили против воли на аккуратно заправленную неширокую кровать, потом стали нелогично приподнимать ее голову за дрожащий подбородок, заливая в рот противную тепловатую воду, Розочка хотела возмущенно потребовать, чтобы позвали маму, маму, можно и папу, но получились одни рыдания.

Спустя два часа, а может быть, три часа — в этот день не было никакого точного времени в Доме, на просторной Лялиной кухне сидела Тамара Мироновна — в долгожданном одиночестве. Устала за день. Роза еще. Непонятно, как с ней и что. Вроде бы спит у себя, а иной раз заглянешь в комнату — нет, не спит, сгорбилась на кровати и бормочет что-то, все больше про футбол. Тамара Мироновна бегло перекрестилась. Пустырника пойти заварить… Тамара Мироновна встала, подошла к угловому кухонному шкафу, таившему в своих недрах запасы сушеных трав: шалфей — от кашля, пижма — от тараканов, и ромашка — ото всего. Ничего не произошло, просто что-то сильно толкнуло ее под левую лопатку, будто бы укусила особо крупная и злая оса, и не вот себе просто укусила, а свирепо прогрызла кожу и ввинтилась вглубь тела, продолжая попутно его понемногу выедать.

Скорее, это могла бы быть не оса, а крыса — покойница генеральша как-то рассказывала обморочным шепотом, что для допросов особой категории к правому подреберью обвиняемого плотно приставляли стеклянный куб с копошащимися крысами.

Еды им не полагалось, и с течением времени они начинали выкусывать куски плоти, прокладывая себе узкий и влажный от льющейся крови лаз.

Но об этом Тамара Мироновна подумать не успела, тяжело оседая, сползая по дверце углового шкафа с сушеными травами. Она даже не сумела сообразить, видит ли на самом деле подвижное худое лицо сегодняшнего распорядителя похорон, или он с какого-то перепугу ей пригрезился. Ничего не произошло, просто крыса-оса добралась до бедного Тамариного сердца, впилась в него всеми хоботками, мелкими острыми зубками и разорвала его. Достаточно сильно.

Пека Копейкин никому не грезился, не имел он такой тактической задачи, просто, только добравшись до дому и уже отпустив Никитишну, он обнаружил, что забыл получить подпись родных и близких усопшего на специальном бланке-заказе. Это называлось: оформить отношения, и могло, в принципе, происходить по-разному. Предыдущий Пекин клиент, полковник Мертвецкий, был бы немало удивлен, наблюдая за страстными объятьями своей неутешной вдовы с подтянутым Копейкиным — если, конечно, его полковничья душа действительно витала в доме. Полковница долго не отпускала Пеку, стареющая львица, с большой белой грудью и мягкими умелыми губами.

Бывали вдовы и принципиально иного образа мышления, предпочитающие падать в глубокие обмороки и быть уносимыми в прохладные затемненные комнаты друзьями дома или распорядителями похорон.

Бывало все ровно — в большинстве случаев.

В генеральском Доме как раз и предполагался такой вот случай из большинства, только Пека вовремя не подсуетился с подписью. Пришлось вновь вызывать недовольную Никитишну, дожидаться ее приезда, собираться и ехать. Никитишна грозно кричала ему вслед, что она должна быть дома не позднее чем через полтора часа. Луиза прыгала вокруг нее на одной ножке — недавно научилась.

Разумеется, Копейкин не ожидал увидеть домоправительницу — так он про себя обозначил статус Тамары Мироновны — без чувств на полу, очень похожую на пожилую покойницу.

— Вы что же это, Тамармиронна, помирать задумали? — проорал он ей в ухо. — Так вам ведь ни духового оркестра, ни салюта пока не полагается…

Вытащил из кармана валидол, предназначенный для вдовиц принципиально иного образа мышления, с усилием впихнул пахучую таблетку женщине в плотно сжатый рот.

«Скорая помощь», грубый бородатый доктор в расстегнутом халате, с сильными крепкими пальцами, пищанье кардиографа, брезентовые носилки и — перекрывая все это, диагноз: «обширный инфаркт».

Тамара Мироновна, укрытая до подбородка клетчатым полушерстяным одеялом, уехала в бело-красной карете, никогда не превращающейся в тыкву.

Из своей комнаты выползла Розочка, кутаясь в огромный цветастый платок. Раскосые темные глаза опухли, длинные черные волосы по-вороньи как-то топорщились. Заплакала жалко, сморкаясь в шелковую платковую бахрому.

Пека растерянно опустился на красивый стул с мягкой выпуклой спинкой, абсолютно не представляя, что ему делать. Пека молчал, потому что если он чему научился за годы безупречной службы, то это открывать рот только через пару секунд после появления в голове мысли, в крайнем случае — одновременно с этим. В голове было пусто.

* * *

Марго открыла меню в переплете коричневой искусственной кожи, провела рукой по бледной щеке, будто пытаясь стереть страх и боль, вопросительно посмотрела на Юраню:

— Ты что-нибудь из супов будешь? Первое блюдо?

Модный ресторан «Старая квартира» никогда не нравился Марго. Эти стилизации под коммуналки времен социализма — граненые стаканы, алюминиевые вилки, простые белые тарелки с вензелем «общепит» и песни Эдуарда Хиля — казались ей не забавными, а стыдноватыми и жалкими. Но Юраня привез ее пообедать именно сюда, возражать и спорить не было желания.

— Непременно буду, — отвлекаясь от необходимости изображать клоуна, Юраня делался серьезным даже излишне. — Здесь великолепные щи. С кислой капустой.

Юраня положил широкие ладони на клеенку в духе интерьера, изрисованную кувшинами и виноградными гроздьями.

— Удивительно, насколько грубые ошибки допускают домохозяйки, приготавливая щи! — оживленно произнес он.

Марго устало отложила меню. Позвала официанта. Невысокая коренастая девушка с бейджем «Ваша Танюша» открыла маленький блокнотик. Одета она была в школьную форму — коричневое платье, белый фартук. Красный галстук.

Марго почувствовала легкую тошноту. Есть расхотелось.

— Чаю мне, пожалуйста, — сказала она.

— Что ты, что ты, — забеспокоился Юраня, — что значит: чаю? Давай-ка возьми пюре с сосисками, салат какой-нибудь… Селедку под шубой… Мимозу…

— Нет, чаю, черного. Сахар и лимон.

— Чай со слоном? — уточнила пионерка Танюша.

— О господи! — Марго затошнило еще сильнее. — А нормального у вас нет? Без слона? «Ахмад»? «Метр де тэ»?

— Есть, — обиделась Танюша, — пожалуйста. Возьмите кофейную карту. Точнее, чайную. Просто многие любят именно что со слоном…

Вдоль стены на толстой бельевой веревке болтались хлопчатобумажные разноцветные детские колготки, ползунки с уже неразличимым узором и просторные «семейные» трусы в клетку. На обшарпанном письменном однотумбовом столе стопкой желтели «Правды» и «Известия» с бытописаниями пленумов и прочих побед коммунизма.

Марго поморщилась. Тяги к плебсу она не испытывала никогда. Только этот редкий мужчина напротив и мог заставить ее сидеть в этой фальшивой насквозь столовке и пялиться на чьи-то подштанники. Этот редкий мужчина мог заставить ее делать и многое другое. Приятные воспоминания.

— Так что я сказать-то хотел… Прекрасно зная, что щи — народное русское блюдо, они что, глупышки, делают?

— Что?

— Пережаривают лук с морковкой! — Юраня возмущенно жестикулировал. — Представляешь?

— Ну и что, в борщ тоже все пережаривают, это такой закон супов, — вяло ответила Марго, тема разговора ее не интересовала нисколько. Лук, морковь… Тьфу.

— Ничего похожего! — кипятился Юраня. — Русской кухне вообще не свойственно обжаривание каких-либо ингредиентов. Это тебе не украинская, где сала невпроворот…

Юраня погрозил Марго пальцем, будто бы уличив ее в жарке ингредиентов блюд русской кухни. Марго вздохнула.

Появилась Танюша, расставила тарелки. Звякнула столовыми приборами. Неприязненно подвигала чашкой с чаем.

— Ты скажи лучше, что обо всем этом думаешь? Лилька в больнице. Розка с разбитой головой в больнице. А ты говоришь: щи…

— Разговоры, не имеющие ни малейшего шанса повлиять на исход какого-то события, не должны вестись вообще, — пожал плечами Юраня. — Мы же сейчас заехали поесть. Потом сразу к сестрам твоим. В больницу…

Он положил на колени полотняную желтенькую салфетку с вышитым крестиком знаком зодиака. Кажется, Близнецами. Или Рыбами. Марго поморщилась — некрасиво. Журнал «Работница» в свое время предлагал советским женщинам не только несколько затейливых способов испечь праздничный торт из черствого хлеба, луковой шелухи и манной каши, но и образцы маловразумительных вышивок.

— Ага. А разговоры про пережаренный лук? — вредно поджала губы она.

— Так это я как раз на тебя влияю!

Юраня проглотил очередную ложку щей.

Марго погладила рукой чуть шероховатую стену, в старомодных глянцевых фотообоях с видом на море. Солнце почти не заглядывало в полуподвальное помещение ресторана, стена была холодной. Взяла чашку с чаем. Сделала глоток.

— Слишком много новых людей появилось в Доме, — неторопливо проговорила, — жильцы, педагоги.

Юраня взял в руки высокий запотевший стакан с, клюквенным морсом. Посмотрел на Марго.

— Да-да, а некоторые еще с успехом изображают идиотов. Я в детстве обожала книжку Успенского, «Школа клоунов», по-моему. Там были клоун Наташа и клоун товарищ Помидоров…

Юраня помолчал.

— Товарищ Помидоров? — уточнил через некоторое время.

— Зачем ты это делаешь? — Марго смотрела в стенку. Смотрела в сторону. Отыскивала взглядом официантку Танюшу. Не смотрела на Юраню.

— Это моя защитная стена, — ответил Юраня, отпив, наконец, морсу. — Двойной ров. Пионерская комната. Медпункт. Келья.

— А можно без аллегорий?

— Разумеется. Я так отдыхаю. Просто отдыхаю.

На Южной веранде

Маленький столик, обычно используемый Котом и Куклой для вечерне-утренних чаепитий, ломился от разнообразных спиртных напитков, выставленных батареей. В глаза бросалась квадратная резная бутылка золотистой текилы и гигантских размеров водочный штоф зеленоватого стекла. Пестрели этикетками чинзано и пара сортов мартини — bianco и extra dry, девичий вкус Куклы. Незатейливо тускнела пара пива, оттеняемая благородным Black Label, заботливо распакованным из коробочного плена. Как говаривал однокурсник Кота, интеллигентный алкоголик Хрюнов: «Водка для тех, кто собирается бухать, и вино — для тех, кто думает, что не собирается…»

Кот нервно отдирал фольгу с бутыли шампанского, некрасивыми лохматыми клочьями, нервно отбрасывал их на благородного дерева пол террасы, наконец, отодрал и принялся нервно раскручивать проволочные путы. Молчал. Нервно.

Кукла, аккуратно причесанная, длинные волосы громоздким узлом собраны у основания высокой шеи, плотно сжала губы темно-красного, чуть зловещего оттенка, комкала подол нарядного горошкового платья и мучительно придумывала, чего бы такого сказать людям, сидящим напротив.

«Может быть… Признаете ли вы автономность Южной Осетии? Нет, не то… Или вот: а как вы относитесь к магии цифр? В этом году случится десять, десятое, десятое, наверняка будет свадебный ажиотаж… Не то, не то… Надо что-нибудь такое, общего типа… Про кризис… Повторится ли финансовый кризис в будущем, и как этого избежать?.. Нет, нет… Дура, быстрей давай соображай… что-то такое, оригинальное, самобытное…»

— Великолепнейшая стоит погода, не правда ли? — оригинально произнесла она, встретилась глазами с Котом и быстро добавила самобытности: — Такая мягкая!..

Люди, сидящие напротив, неуловимо напоминали Кукле персонажей каких-то классических диснеевских мультфильмов, однозначно не Тома и Джерри, не русалочку Ариэль и морского конька, и не Микки-Мауса с его верной женушкой, распустехой Минни.

«Белоснежка и семь гномов!» — сообразила Кукла и откинулась на спинку складного деревянного кресла, довольная.

Да, женщина своей гладкой прической в форме танкистского шлема, игриво украшенной чуть сбоку миниатюрным красным бантиком, и педагогически-строгим выражением скуластого лица, страшно была похожа на беглянку Белоснежку, изгнанную королевну. Ноги она геометрически точно сложила, перекрестив лодыжки в атласных бантах от королевских туфелек.

Мужчина был вылитый гном, один из семерых, собирательный образ. Никакой бороды, разумеется, а гладковыбритое румяное лицо, пшеничного цвета кудри, круто вздымающиеся вокруг головы, смеющиеся голубые глаза, общее впечатление умудренности и некоторой хитрости. «Гномьи качества», — подумала одобрительно Кукла.

— Смешной случай сегодня со мной произошел, господа. — Мужчина заговорил хорошим голосом, низким, но не чрезмерно. — Видите ли, я работаю немного за городом. Двадцать пять километров, ничего страшного, и езжу ежедневно одной и той же дорогой. Да другой просто нет, — мужчина пожал плечами, — так вот. Всю прошлую осень я с большим удовольствием покупал у одной из таких сувенирных старушек, что продают всякие дары леса у обочины, прекрасные соленые грузди. Старушка роскошно называлась бабкой Никифоровной. Потом пришла зима, старушки и грузди вполне логично исчезли, по весне стали понемногу проявляться. Сморчки, строчки, топинабмуры там всяческие… Но моей нет и нет. А я, понимаете ли, все на службу опаздываю в последнее время.

Мужчина-гном почему-то сердито взглянул на жену. Женгцина-белоснежка раскраснелась аллорозой.

— Опаздываю, потому что трудно приходить на работу к девяти, если из дома выходишь полдесятого. Сегодня наконец останавливаюсь около старух, спрашиваю: любезнейшие, а не подскажете ли, отчего не видать бабки Никифоровны. Я бы купил ее прекрасных груздей, честное слово. С чесночком и укропчиком.

Кот откупорил-таки шампанское, немедленно разлил по фарфоровым чайным кружкам. Все выпили, глухо стукнувшись чашками.

— Благодарю, — мужчина-гном промокнул губы обширной бумажной салфеткой в желтеньких утятках — дар Кукле от Розки, остатки детского дня рождения.

— Грузди? — вежливо напомнила Кукла, опасаясь очередного провала в разговоре.

— А бабкины товарки и отвечают мне хором: «Никифоровна-то наша… товой!.. А груздей мы тебе и так, сынок, выдадим!..» Я, признаться, перепугался, говорю: «Нет-нет, не стоит беспокоиться, не надо мне ваших никаких груздей…» Ну, потом выяснилось, что Никифоровна не совсем «товой», покушамши грибов, а вовсе даже и напротив — ушла в запой…

— Обнадеживающе, — усмехнулся Кот, вновь разливая шампанское.

Кукла несколькими жадными глотками осушила свою неподходящую случаю чашку. Независимо подвигала ею по столу. Потом поменяла ее местами с блюдцем, полным нарезанных лимонов, будто бы собиралась продемонстрировать почтеннейшей публике фокус с посудой и кроликами. Но фокуса с посудой и кроликами Кукла демонстрировать почтеннейшей публике не стала, потому как, во-первых, не знала такового, а во-вторых — почтеннейшая публика ожидала от нее другого.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

26-Июнь-2009 00:18 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: РЕВЕРС

Ты знаешь мою двойную дрожь, да и тебе ли не знать, как я покрываюсь мурашками не только снаружи, ну и внутри, под кожей. Если она овладевает мной, то не оставляет долго, так долго. Это моя болезнь. Мой морок. Из него никогда не вырастает ничего жизнеспособного.

Впервые он одолел меня тем самым летом, которое началось странным маем, продолжилось холодноватым июнем, потом жарким ослепительным июлем, закончилось классически нежным августом, как и положено.

Мною закончены девять классов, никаких экзаменов, короткая передышка, и надо «отдохнуть как следует», повторяет отец, аккуратно собирая вредительскую тлю с листьев смородиновых кустов.

«Набраться сил перед десятым классом», — говорит он, пересаживая клубнику куда-то в другое место, где ей будет привольней расти — так он считает.

В то время Дом соседствовал (относительно, конечно) с тренировочной базой юношеского хоккейного клуба города, и около невысокого кирпичного забора, крашенного полосками в зеленый и оранжевый, постоянно бушевала небольшая толпа девочек. Такие разные девочки. В книге «Дети Арбата» Рыбакова мне больше всего нравились вот эти несколько строк: «Прохаживались по тротуару арбатские девочки, и дорогомиловские, и девочки с Плющихи, воротники пальто опущены, цветные косынки развязаны, на ногах туфельки и тонкие чулки телесного цвета».

Хоккейные девочки были не хуже, в белых колготках по моде сезона, вываренных с применением дробленого активированного угля, синих джинсовых юбках и свитерках с горлышком.

Сестры, ранее не обращавшие никакого внимания на пыхтящих, красных хоккеистов, малыми группками бегающих кроссы вокруг своего загончика, внезапно взбодрились и активизировались. Заиметь себе хоккеиста оказывается делом очень простым, Лилька ловит своего — рослого паренька с быстрыми глазами — на стакан холодной воды: вот, выпей-выпей, будет легче. Хоккеист в один шумный глоток стакан осушает и становится Лилькиным хоккеистом. Марго наотмашь сбивает сразу двоих лучших спортсменов смелыми суждениями о современной геополитической обстановке и короткими кожаными шортами с индейской бахромой. Даже малявка Роза заполучает себе в друзья небольшого тренерского сынка, румяного и вихрастого, похожего сразу на Тома Сойера и Гекльберри Финна.

Я болтаюсь неприкаянно. Грызу орехи, арахис в бледно-желтых некрасивых обложках, напоминающих отходы жизнедеятельности плотоядных.

Счастливые парочки встречаются по утрам и вечерам, в зависимости от графика тренировок, иной раз скитаются по местным закоулочкам, а местных закоулочков имеется много. Иной же раз они собираются все вместе в Садовой беседке, играть в «дурака» и «детский покер» на поцелуи. В беседку позволительно приходить мне, и этим правом я пользуюсь широко. Именно здесь, уткнувшись подбородком в колени, я знакомлюсь со своей новой подругой, верной спутницей на долгие годы — двойной дрожью.

Все разговоры — очень откровенные. Хоккеисты учатся в спортивной школе, деля класс с «художественными гимнастками», рассказывается ряд историй, иллюстрирующих бесконечную распущенность и вседозволенность в их девичьей среде. Главной героиней постоянно выступает некто Кира со странной фамилией Кусу, простая корейская фамилия, объясняют мальчики. Кира Кусу всерьез заинтересовывает меня, в любом случае, это яркая личность, даже если 90 % рассказов о ней — тестостероновые хоккеистские бредни.

Быстроглазый неумело, но с сильным чавканьем целует разомлевшую Лильку, массируя ее изрядно покрасневшее уже ухо, Марго заносчиво сидит на коленях у одного из лучших спортсменов, а вот Розки в этот день я что-то не помню.

Нет, нет, была Розка, она артистично врала, округляя кофейные глазки, насчет наличия в Доме лифта, причем с лифтером-негритенком в ливрее, многие верили, потом схватила Тома Сойера за классически бородавчатую руку и убежали они. То ли на пляж, то ли в кино, то ли закапывать крысу. То ли «покушать мороженого», как торжественно говорит Розка. Ну а как же, ноблес оближ, лифт с негритенком обязывают к учтивости, благонравию и соблюдению языковых норм.

Второй лучший спортсмен предлагает перестать заниматься ерундой и сыграть в карты на раздевание. Девчонки дружно визжат. Готовно проигрывают. Одежды снимаются. Лилькин кружевной лифчик синего цвета собственноручно расстегивает и стягивает с ее загорелых плеч быстроглазый. Всем взглядам доступна его мощная эрекция, он в каком-то будто бы забытьи трогает Лилькин бледно-розовый сосок указательным пальцем. Быстро выбегает, сильно ссутилившись. Его форменная бело-красная футболка еще видна какое-то время между растопырившихся листьев, но вскоре — уже нет. Расквашенная, красная Лилька с прыгающим подбородком пытается одеться, к ней вплотную подходит второй лучший спортсмен и сильно сжимает ее груди обеим руками, Лилька вздыхает как-то так, что мне становится страшно, очень страшно, я боюсь пошевелиться, боюсь закрыть глаза, боюсь отвести взгляд, боюсь не отводить взгляда. Я начинаю дрожать — сначала изнутри, потом дрожь гейзерами и нефтяными фонтанами вырывается наружу, реактивный лайнер, механическая тряска в разбеге, время принятия решения, мой личный взлет, мое личное падение, как бы все-таки закрыть глаза, почему я не умею закрыть глаза. Проблема решается сама собой — наверное, решается — с глухим стуком я сваливаюсь с деревянной свежесколоченной моим отцом скамейки, глубокий обморок.

добавить комментарий:

Umbra 2009-06-26 01.01 am

Негритенок, говоришь? Пожалуйста, появись. Пускай фрагментарно.

You are viewing RumpelstilZchen’s journal

26-Июнь-2009 01:28 am

Обязательно. Завтра. Хорошо? Чуть позже допишу кое-что, это важно, важно. Сейчас, соберусь. Немного нервничаю, понимаешь?

Umbra 2009-06-26 01.41 am

Успокойся, прошу. Завари чайку себе. Отдохни. Допишешь потом, ничего страшного.

You are viewing RumpelstilZchen’s journal

26-Июнь-2009 01:47 am

Нет, страшно.

Дом. 1960–1971 гг

Пека Копейкин и Розочка поженились через полгода, в аккурат перед ноябрьскими праздниками, присовокупив к законным полагающимся трем выходным дням еще два. Фамилию Розочка менять не пожелала. К тому же, презрев традиционный белый тюль и пенопластовый флердоранж, рекомендуемый советской легкой промышленностью в качестве свадебного наряда, невеста была в темно-красном платье из крученого гипюра, английских лаковых лодочках и прическе «бабетте». Жених обошелся парадной формой. Закадычный друг Зюзя, получивший увольнительную и прибывший из своего буржуинства, поразил синими брюками с названием «джинсы» и одноименной рубахой на кнопках. Оправившаяся Тамара Мироновна дебютировала в тончайшем панбархате цвета фуксии. Павлика нарядили в нелюбимый матросский костюмчик, он бы предпочел спортивные темно-синие шаровары с яркой красной полосой лампасов. Луиза порхала в белоснежных как раз кружевах, сообщая всем желающим, что невеста — это она. Смешные они, девочки.

Особого празднества не было, заняли столик в модном ресторане «Снежинка», что на главной улице города, дети получили свое мороженое, пломбир с розочкой из сливочного крема, а взрослые несколько раз провозгласили тосты с пузырящимся тепловатым шампанским. Официант, худощавый мальчик с порочным лицом, угодливо суетился: поменять пепельницы, расставить букеты, а не желаете ли рыбный нарезик, Зюзя немедленно реагировал: «Отдохнешь!..» — Пека просто улыбался.

Официант временно отступил, но порывался работать в розлив и самолично наполнять тюльпанообразные бокалы.

Зюзя торжественно преподнес молодоженам по паре джинсов, Розочка счастливо завизжала и весь ужин поглаживала их рукой с обручальным кольцом через шуршащий пакет. Луиза с Павликом под столом играли в добрую детскую игру: покажи мне — я покажу тебе, а потом щипали родителей за лодыжки разной степени упитанности.

Мальчик Антошка — два килограмма прозрачных воробьиных косточек и не-детски грустные синие глаза — родился через два года. А еще через месяц Розочка, настороженная небывало долгим ночным сном сына, обнаружила его в новенькой чехословацкой полированной кроватке холодным, таким холодным. Антошка был очень маленький и остыл быстро. До утра Розочка баюкала своего мертвого ребенка, укутав во все пледы, одеяла и платки, попавшиеся под руку, но крохотные пальцы никак не согревались, фиолетовая жилка на чистом лобике отказывалась пульсировать, смешной квадратный подбородок не дрожал от плача и уже дежурила под дверью верная Тамара Мироновна наготове.

Пека в этот момент был в инспекторской командировке, в одном из ближних поволжских городов, и прибыл по срочной телеграмме как раз в день похорон, всю дорогу старательно надеясь, что это какая-то ошибка. Это не оказалось ошибкой.

Возможно ли не сойти с ума, забрасывая землей собственное дитя, — конечно, возможно.

После этого возможно вообще многое: просыпаясь, выпивать стакан водки, чтобы уснуть снова, и так по кругу, по кругу. Возможно удивительно трезвым голосом для пол-литра чистого спирта, прилагающегося к пяти литрам крови, сказать плачущей жене: это я виноват, потому что никогда не любил тебя.

Возможно ничего не ответить на это, а собраться и пойти на работу, в элитную английскую школу, прилежно исполнять обязанности учителя, а вечером спокойно объявить мужу: если завтра ты выпьешь хоть рюмку, я тебя упеку в ЛТП, и надолго, прощайся со службой, будешь дорабатывать до пенсии сторожем на киркомбинате, тоже в казенном обмундировании. Возможно больше не пить водку. Очень долго. Возможно не вспоминать плеткой резанувшее по теплому и нежному: «никогда не любил тебя». Возможно жить дальше.

Ездить летом с подрастающей забавной Луизой в теплую Гагру, элегантную Палангу или по какому-нибудь туристическому Золотому Кольцу.

Отводить ее за маленькую теплую ручку в школу, на занятия художественной гимнастикой, к преподавательнице музыки.

Слушать смешные девичьи глупости и оттаскать за ухо местного хулигана Севку Брыкина за смелые высказывание в ее адрес.

Доставать дефицитные польские журналы о моде, копировать тот или иной туалет, включая шляпу с полями и тупоносые светлые туфли, заказывать у лучшей городской портнихи точную копию, за исключением туфель.

Туфли приобретать у спекулянтки.

Заниматься текущим ремонтом Дома и немного — благоустройством Сада.

Есть мнение, дорогой русскоговорящий читатель, что в каждом японском тексте, будь он хоть описью имущества злостного неплательщика алиментов («…диван-кровать производства Россия — одна штука, радиоприемник „Нейва РП-205“ — две штуки»), должны содержаться строки о красоте растительного и животного мира — вечно заснеженной вершине горы Фудзиямы, первой встречающей солнце, цветении хризантем и прочих бабочках. Так что с Садом все было вроде бы неплохо: все взрастало в строго определенные природой сроки, наливалось соками, зрело и колосилось. Но майору не хватало чего-то, причем он сам не понимал — чего. «Все как-то не так, — с сердцем вздыхал он, — чертовщины какой-то недостает, изюминки…»

Второй ребенок, беленькая девочка, похожая на калорийную булочку, родилась в семье Копейкиных-Старосельцевых только через девять лет, получив цветочное имя, личную комнату молочной белизны, хорошую добрую няньку и ту самую чехословацкую полированную кроватку — а что, Роза не была суеверной, а может быть, перестала ею быть. Пека Копейкин новой дочери обрадовался, конечно, но не так, чтобы слишком.

Примерно в это же время премного удивили родителей с обеих сторон Луиза, выросшая в красивую надменную девицу в кратчайшей «на районе» мини-юбке, и Павлик — тоже сделавшийся вполне себе взрослым и хорошим юношей — аккуратная стрижка Пола Маккартни, тесный пиджачок в пять пуговиц с коротковатыми рукавами.

Нет, ничего такого особенного не случилось, просто в одно из добрых воскресных утр, вздрогнув от пронзительного радийного «В эфире — Пионерская Зорька!», Пека увидел родную дочь, подозрительно торжественно входящую на кухню рука об руку с сыном бывшей соседки Тамары Мироновны. Тамара Мироновна уже два года как перебралась к дочери в Орджоникидзе, выписанная следить за старшим внуком Аликом, все норовившим встать на неверную дорогу и лихо по ней пойти. Ставшими ей родными Розочке и, разумеется, Павлику она писала непременно раз в неделю по недлинному письму, полному орфографических ошибок, новых выученных осетинских слов и поцелуев.

«Лось-то какой вымахал», — вскользь подумал Пека, глядя на дочь со спутником и отпивая любимый крепкий чай из генеральского стакана с серебряным подстаканником. Шумно разгрыз сухарик бородинского хлеба. Потянулся за другим.

Роза ранними пробуждениями по выходным себя не утруждала, справедливо считая, что раз всю чертову неделю с помощью трудов делает из обезьян человеков, то может с полным правом и отдохнуть. Роза занимала уже пост завуча по старшим классам в своей единственной в городе английской школе, знала себе цену. И родителей, и педагогический состав эта цена устраивала.

Иногда она не спускалась из своей Персиковой комнаты примерно до обеда, до ужина. До следующего завтрака. И обед, и ужин, и следующий завтрак в Доме появлялись стараниями домработницы и няньки Леночки, полноватой сорокалетней женщины с лицом настолько безмятежным, что хотелось спросить грубовато: а у вас все в порядке? Намекая, что уж не может быть все в порядке настолько, чтобы так себя нести, да.

Пека кое-как дослужился до майора, по карьерным перспективам заморачивался не очень, предпочитая другие способы украшения рабочих будней: неспешное обсуждение с сослуживцами политической ситуации и товарищей по оружию («Вчера Рыбакова встретил на Набережной. Лежал под скамейкой»), неспешные доклады благодушному начальству, опохмелившемуся вовремя («Значит, все не пьешь, Копейкин?» — «Алкоголизм не лечится, Максим Алексеевич, я просто растягиваю период воздержания… хотелось бы до самой смерти в кругу семьи…»), неспешные служебные романы с пухлыми подавальщицами Ритами, Ларисами или вот еще Галинами («А я вот уважаю чисто женское поведение. Это когда просто делают что-то, и все. Без объяснений…»).

— Папа, — звонко сказала Луиза, — мы вот с этим женимся. Скоро. Я беременна, и срок уже большой…

— А что ж ты раньше? Что ж ты молчала?.. — смог выдавить через ощутимую паузу бедняга майор. Пожалуй, он как-то погорячился насчет воздержания до смерти от алкоголя.

— Да понимаешь, пап, — Луиза моргнула длинными, будто приклеенными ресницами, — я ведь такая же молчаливая, как и ты.

— Согласен, — Пека постепенно приходил в себя, — поразительное сходство…

Ребенок родился в начале марта.

Мало сказать, что Пека Копейкин был недоволен замужеством дочери. Пека Копейкин был взбешен, разъярен, Павлик уже не казался ему вполне себе хорошим мальчиком, а — злобным выходцем из ада, ввергшим в хаос размеренную и правильную жизнь его любимицы. Павлик учился на инженера и увлекался авиамоделированием, что представлялось Пеке своего рода извращением. Даже активное участие зятя в озеленении Сада (раздобыл и лично укоренил двадцать кустов жасмина) никак не повлияло на общую негативную оценку, выставляемую ему тестем ежедневно и ежеминутно.

— Ну что, допрыгался? — спрашивал, к примеру, Пека своего ближайшего родственника поутру.

Павлик молчал, так как отвечать было абсолютно бессмысленно.

— Погода — дрянь, — сообщал далее майор и отправлялся на службу.

Или еще он полюбил игнорировать любой зятев вопрос. Выглядело это примерно так:

— Петр Константинович, передайте мне, пожалуйста, соль!

— А похрену!

Еще служба одарила Копейкина новым, богатым словом (куда там Фиме Собак с ее «гомосексуализмом») — кирдык.

Часто, глядя на Павлика, он меланхолично произносил:

— Ну это полный кирдык!..

Несмотря на то что к этому времени помимо Луизы у майора появились одна за другой еще три дочери с букетными именами — Лилия, Маргарита и Роза, их он так и не смог принять на сердце, как говорится. Заботился, естественно, даже любил — великолепное определение «по-своему», но никакого сравнения с тем изнуряющим томлением в груди и страстно пересыхающим от отцовской любви ртом, принадлежащим Луизе, и только ей.

Любимица майора тоже была недовольна своим замужеством. Любимица майора, несказанно похорошев после стремительных родов, была удивительно красива, вся такая в волнующих формах скрипичного ключа: тяжелая грудь, тонкая талия, роскошные бедра. Ярко-голубые длинные глаза, копна светло-светло-русых кудрей, схваченная в игриво раскачивающийся высокий «конский хвост».

Может быть, дело было в том, что каждый отец подсознательно считает, что прикасаться к его дочери может только один мужчина. Он сам.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

26-Июнь-2009 10:37 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: РЕВЕРС

Тем не менее я с достоинством выступаю в роли Харона для щепотки кровавых сгустков, отторгнутых Лилькиным полудетским телом. На следующий уже год земля в том месте прорастет неожиданно и бурно жирными сорными травами, а вовсе не виноградными гроздьями — по Булгакову. Но я этого уже не узнаю.

С моей мамой что-то не так — спокойно говорю я отцу вечером того дня. Обескровленная и обесцвеченная, Лилька крепко спит под верблюжьим одеялом, байковым детским одеялом и еще шерстяным пледом в рыбках и курочках, зеленым светляком горит на стуле ночник, Лилька теперь боится темноты. За длинный день написано и разорвано порядка пяти писем быстроглазому хоккеисту и другому мальчику, музыканту, сказано много слов, пролито много слез, выдано много обещаний, какая еще ерунда, господи, все эти обещания.

Приходится учитывать еще и то, что быстроглазый в длительной и тяжкой обиде на Лильку — душным июльским вечером, когда воздух столь плотен, что продираешься сквозь него с трудом, царапая кожу, — не хочется быстроглазому хоккеисту оставаться в пропахшей потом палате на двадцать, что ли, четыре хоккеистских рыла, с кроватями в два железно-панцирных яруса. Отправляется быстроглазый хоккеист, нацепив грязноватые длинные шорты и редкие кроссовки Puma (достала тетка, лучшая портниха города), подышать свежим воздухом, полюбоваться закатом, покурить быстро и вдвойне тайно (от тренера и от командного стукача по прозвищу Зверь, правда, правда — по прозвищу Зверь). Все это он намерен сделать на крутом волжском бережку. А на крутом волжском бережку в душный летний вечер, когда воздух столь влажен, что выжимаешь его в кулаке и выпиваешь, подставив губы трубочкой, было немноголюдно. В вечерний час, когда краски дня милосердно приглушены, на крутом волжском бережку красиво отдыхают всего-то четыре человека. Трое из них совершенно незнакомы быстроглазому хоккеисту. Четвертой оказывается вероломная Лилька. Лилька, впервые в жизни ощутив свою немаленькую женскую власть, кокетливо глумится над подающим надежды музыкантом. Скрипачом. Нет, его зовут вовсе не Яша. Не-Яша, балансируя на железной полой трубе, ограничивающей доступ прекрасных купальщиц к дикому и каменистому дну, исполняет Лильке нечто романтическое без, как можно было вообразить, скрипки. Не-Яша, красиво жестикулируя, громко читает Маяковского, умный мальчик, тонкий мальчик, он знает у Маяковского не только Стих о советском паспорте: «Дайте руку! Вот грудная клетка. Слушайте уже не стук, а стон; тревожусь я о нем, в щенка смиренном львенке. Я никогда не знал, что столько тысяч тон в моей позорно легкомыслой головенке. Я тащу вас. Удивляетесь, конечно? Стиснул? Больно? Извините, дорогой. У меня, да и у вас в запасе вечность. Что нам потерять часок-другой?! Будто бы вода — давайте мчать болтая, будто весна — свободно и раскованно! В небе вон луна такая молодая, что ее без спутника и выпускать рискованно»[28].

Показывает на небо, никакой пока луны, да и ладно, кого это смущает?

Трубадур, грамотно и неприязненно думает быстроглазый хоккеист, затаившись в невысоких прибрежных кусточках.

Из кусточков он и видит, как, выкрикнув еще пару строк, не-Яша спрыгивает к рукоплещущей и восторженной Лильке, она обнимает его за шею и прижимается плотно своими крепкими бедрами, своей твердой грудью, своей горящей щекой и своим всем-всем-всем.

Быстроглазый хоккеист, с отвращением сплевывая, выходит из кусточков и бьет несколько раз трубадура в удивленное интеллигентное лицо. К Лильке он больше не подойдет.

Музыкант тоже останется недоволен инцидентом, ему обидно за свое разбитое интеллигентное лицо и униженное мужское достоинство.

Лилька начнет переживать, но через некоторое время. Через две недели примерно.

Еще через две недели она спрыгнет с забора, несколько раз. Не больше десяти.

Еще через сутки она встанет утром с кровати и по ногам ее, игриво пробулькивая, потечет веселая красная речка.

И вечером этого дня я скажу отцу: с моей мамой что-то не так.

Отец уставится на меня, фальшиво удивившись и округлив глаза.

— Что ты имеешь в виду? — с трудом сглотнет он.

— Ничего особенного. — Я достану из шуршащего целлофанового пакета с красными словами «спасибо за покупку!» один предмет. Со стуком положу его на стол, выполняющий в нашей маленькой семье обязанности кухонного и разделочного, на самом деле это обыкновенный стол-книга, полированный, в других домах его устилают крахмальными скатертями и усаживают человек девять гостей, отведать, чем бог послал, или ставят сверху ручную швейную машинку. У нас «книга» закрыта — стол полностью собран и представляет собой узкую и недлинную горизонтальную поверхность, накрытую местами изрезанной клеенкой с яблочным рисунком. На клеенке сахарница почерневшего мельхиора, надо бы почистить, или уже не надо, и чашка с остывшим утренним чаем, подернутым противной пленкой.

Вечером этого дня я положу между сахарницей и чашкой когда-то ярко-синюю, но изрядно выцветшую туфлю. Высокий каблук кажется чуть старомодным. Через мысок носка темнеет след большого пальца — на светлых стельках всегда заметно, выглядит довольно неопрятно, чего уж там. Отец, побледнев до синевы, откроет рот, очевидно, желая произнести что-то абсолютно невинное: «что Это?», «откуда Это?» или вот «зачем Это здесь?». Но звуки отказываются у него складываться в слова русского языка, а никаких других языков он не знает.

Так мы и молчим какое-то время. Я нахожу глазами необходимые мне сегодня вещи, одну большую и две гораздо меньше, все в порядке — стоит в пределах досягаемости большая, а две маленькие спрятаны в кармане до поры. До времени. Потом я достаю из шуршащего целлофанового пакета с красными словами «спасибо за покупку» — а вот ведь в чем фокус, мною ничего-то и не покупалось! — ярко-синюю туфлю номер два. Такая уж это штука — туфли — обычно их бывает по две. Не думаю, чтобы отцу это было неизвестно. И вряд ли можно объяснить его сильнейшее потрясение некоторым осквернением клеенки яблочного рисунка — только вчера он дробил на ней собственноручно дождевых червей для какого-то органического удобрения. Кстати, о червях.

В течение дня много думаю о них.

— С моей мамой что-то не так, — повторяю я.

Отец что-то делает, закрыв лицо руками, может быть, плачет. Потом начинает говорить. На удивление, достаточно членораздельно. Я многое понимаю. Еще больше не понимаю, точнее — отказываюсь понимать. Это понятно — защитное свойство любой психики, отталкивать от себя разрушающую информацию. Поэтому часть великолепной отцовской речи я просто записываю куда-то, в памятийные недра.

Потом он замолкает. Зачем-то меняет местами туфлю номер один и туфлю номер два, от набойки на старомодном — сколько же лет прошло? десять? ничего удивительного — каблуке отколупываются и с сухим шелестом падают на пол комочки земли.

Я все прекрасно вижу, пожалуй, даже отчетливей обычного, вижу, как колышутся от форточного нежного сквозняка его темные волосы, он всегда носит вот именно такую, удлиненную стрижку, в честь сэра Пола Маккартни, вижу, как ритмично вздрагивают его руки, вижу его лицо, мокрое от слез. Я все прекрасно слышу, пожалуй, даже отчетливей обычного, слышу негромкую музыку из радиоприемника, укрывшегося за занавеской, слышу тяжелое дыхание, свое и его, и опять какие-то слова. Только вот разобрать я их почему-то не могу, что-то мне мешает. Может быть, пачка сигарет в кармане его полосатой рубашки, может быть, отсвечивающая тускло квадратная пряжка ремня на его брюках, может быть, крепко зажатый в моем кулаке тяжелый пестик из латуни. Может быть, его выставленные вперед руки, может быть, его перекошенное от ужаса лицо, может быть, глухой удар его тела о доски пола.

Я усмехаюсь. Даже несколько раз хихикаю вслух. Оказывается, я тоже умею осуществлять свои планы.

Подтаскиваю ближе черную оранжевую канистру с бензином, в гараже всегда стоит несколько канистр, для заправки газонокосилки, бензопилы и прочих садовых нужд, отворачиваю крышку, и сразу вот этот запах — приторный, удушающий. Но нестрашно, я сейчас выхожу.

И я выхожу, прихватив собранную за длинный день сумку, хорошая спортивная сумка, в нее помещается много вещей.

На улице темно. Никакой луны, никаких звезд. Белым шаром фонарь на улице, да окна Дома светятся желтым и оранжевым — у хозяйки Розалии Антоновны в спальне оранжевые занавески. Обхожу Флигель по периметру, с изрядно полегчавшей канистрой.

Пустую, отношу ее обратно в гараж. Маскирую за двумя полными. Возвращаюсь к Флигелю. Чиркаю спичкой о коробок.

Сумка на плече, калитка в пяти метрах, ничто не мешает мне уйти быстро-быстро, как я хочу.

добавить комментарий:

Umbra 2009-06-26 11.40 am

Если я о чем-нибудь и жалею, то это о том, что мы встретились поздно, и я никак не могла помочь тебе в те страшные дни. Прошу тебя принять от меня то немногое, что я в состоянии предложить сейчас — заботу, защиту, нежность, понимание. Я знаю, что нужна тебе, я хочу быть по-настоящему рядом сейчас, пожалуйста, разреши мне. С любовью. Твоя.

SaddaM 2009-06-26 11.53 am

Опаньки! Афффтор! Так ты, сердечко мое, поджигатель?! Нарядно, ничего не скажешь. И папашку — фьють!

* * *

— Ага, сестричка, добилась-таки своего! — угрожающе поприветствовала Марго наспех курящую меж больничными этажами Лильку. — Поздравляю!..

Марго была прекрасна. Очевидно, она решила добавить красок в бедноватый больничный интерьер, и у нее это получилось хорошо: лимонно-желтый шелковый костюм и фиолетовые украшенные стразами и вышивками мюли[29].

Лилька удивленно захлопала лысоватыми ресницами. Она если чего своего и добивалась в последнее время, так это привлечения мужского внимания известного городского поэта и прозаика Перламутрова, подвизающегося аспирантом у них на кафедре, но, во-первых, безуспешно, а во-вторых, Марго знать ничего о прозаике Перламутрове не знает и уж точно не может поздравлять сестру с успехом в его обольщении. Несостоявшемся.

Еще пятнадцать секунд назад Лилька с интересом наблюдала в окно за грязно-желтым трактором, выгребающим неожиданный строительный и прочий больничный мусор из помойных контейнеров. К трактору прилагались рабочие. Один из них — лохматый мужик в почти синем комбинезоне — долго рылся в одном из баков, вытащил оттуда полуистлевшую розу с остатками лепестков и листьев и роскошно подарил стоящей рядом женщине — рабочему, тоже в почти синем комбинезоне. В знак благодарности она щербато рассмеялась, прижав розу к холмистой груди. Решив, что этого недостаточно, поцеловала цветок.

«А все говорят, — думала Лилька, смаргивая слезы зависти, — нет любви, нет любви!..» Для милого дружка и сережку из ушка…

А тут такое.

За агрессивной Маргошей устало поднималась Юля, иногда устраивая себе маленькие передыхи, приблизительно на каждой третьей ступеньке. Там она аккуратно приставляла левую ногу к правой и делала несколько глубоких вдохов-выдохов. Юля в обрезанных по коленку узких джинсах, массивных кроссовках и шелковая Марго на каблуках потешно смотрелись вместе, напоминая поп-певицу и ее бодигардшу. Немного не дойдя до поедающих друг друга глазами любящих сестер, Юля выбила из зажатой в кулаке пачке сигарету и алчно прикурила ее, чуть не откусив фильтр.

— Поздравляю, — тем временем склочно продолжала Марго, устанавливая на новенький пластиковый подоконник свою ярко-бирюзовую сумку Birkin от Hermes, — Розка в соседнем отделении лежит. В нейрохирургии… В палате интенсивной терапии, если что. А кого я там встретила, нет слов. Угадай, угадай, нет угадай!.. Правильно говорят, что город — это нахер большая деревня. Юраниного соседа, того самого жирного олигофрена в трико. Я просто чуть не поседела от ужаса, когда он на меня в коридоре уставился… из-под бинтов… окровавленных… «Здрасссьте, говорит, Маргарита Батьковна…» Батьковна я ему, кретину…

— Что случилось?! — ошарашенно просипела Лилька, хватаясь за Маргошин загорелый локоть холодными пальцами.

— Да что там могло случиться. Вздумал по пьяни покататься на трамвайной «колбасе», вспомнить детство. Ну и расхреначил, идиот, к такой-то матери всю башку о рельсы-рельсы, шпалы-шпалы…

— Да нет, дура, с Розкой что случилось?! — в ярости заорала Лилька, с силой сжимая руку сестры.

Марго высвободилась из Лилькиных побелевших от напряжения пальцев, разгладила благородно желтеющий рукав и с достоинством ответила:

— Ты ужасна. Разговаривать с тобой фактически невозможно. Я, по крайней мере, отказываюсь.

Юля добралась до площадки и тяжело дышала, уронив подбородок на грудь под смешной футболкой с принтом: «Спасите слова: ВПРОЧЕМ и ОТНЮДЬ». Глаза она закрыла давно, где-то ступеней за пять, где остался и окурок, раздавленный кроссовкой.

— Юльк, а с тобой что? — в панике заметалась Лилька, нервно расстегивая и застегивая молнию своей спортивной куртки.

Юля, не открывая глаз, проговорила:

— Не волнуйся, Лиля, уже все под контролем. Насколько это возможно, конечно. Я просто дико устала, не спала ночь. Розку в саду сильно ударили по затылку чем-то типа тяжелого железного прута, а потом по лицу, и так несколько раз. Флора ее нашла вчера вечером, да, нашла, несчастный ребенок… В дальнем углу Сада, рядом с черной калиткой. Ее экстренно прооперировали в ночь, сам Спасский делал, все прошло очень хорошо. Думаю, обойдется. Она сейчас от наркоза как раз… В реанимации, в общем.

— А… кто это? сделал? — в ужасе спросила Лилька, облокотившись на ядовито-зеленую стену и схвативши себя поперек туловища обеими руками. — По голове?.. По лицу?..

— Да вот ты знаешь, — глумливо вступила невозможная Марго, — записки-то как раз с автографом и не оставили. Это тебе не Тимур и его команда. «Девочка, ничего не бойся, я Тимур…»

Юля открыла глаза и потянулась, заведя руки за голову. Слово «ОТНЮДЬ» забавно увеличилось в размерах, а «ВПРОЧЕМ» — наоборот, съежилось.

Все немного помолчали. Марго принялась зачем-то рыться в сумке, Лилька смотрела строго впереди себя, на красно-зеленую рекламную листовку, приклеенную скотчем на стекло отделенческой двери: «Гриппферон — даже для защитников Отечества».

Юля заговорила:

— Лилька, ничего не известно, — терпеливо объяснила она. — Неизвестно, кто, неизвестно, когда. Роза утром собралась на работу, как обычно, кофе, гонки с переодеваниями, предупредила, что вернется поздно, что-то такое там у них в конторе. То ли московское начальство приехало, то ли день рождения главного бухгалтера. То ли что. Во-о-о-от…

Юля с трудом забралась на подоконник, для этого ей понадобилось несколько попыток. Прислонивши затылок к прохладному стеклу, она снова закурила. Затянувшись несколько раз, стряхнула пепел в специально оборудованную жестянку из-под греческих, особо крупных, маслин.

Лилька закрыла лицо ладонями и заплакала наконец.

— Чего рыдать-то! — недовольно скривилась холодная Марго. — Мы по делу пришли. Собирай, давай, свои манатки и двигай на выход. Юля тебя отвезет к себе домой. Будешь хоть при деле… за детьми присмотришь. Юлька говорит, нечего им в Доме оставаться. Пока там милиция, да все эти неприятности, каждый день по трупу, ну почти по трупу, и еще она разобраться хочет.

— Разобраться хочет?

— Ну да, да, разобраться, — повторила Марго нетерпеливо. — Какая ты непонятливая, Юлька надумала никому из людей в Доме не говорить, что у нас дети и женщины эвакуируются, ну мало ли, да, может, мы их просто закрыли, детей, в комнатах. А поднадоели они, вот мы и… Чтобы все пока оставались на местах. Репетиторы эти. Жильцы сами никуда не собираются, по-моему. Да, Юль?

Юля не ответила. Смотрела удивленно куда-то вниз. Видела вот что.

По лестнице торопливо поднимался Юраня. Вид он имел задумчивый, возвышенный и даже немного нереальный, как оживший миф про, допустим, Геракла с Авгиевыми конюшнями или Самсона, разрывающего пасть льва. Светлые Юранины волосы были тщательно расчесаны на косой пижонский пробор, глаза поблескивали безумно, даже вместо камуфляжа он принарядился в клетчатую ковбойку коричневых тонов и старомодные коротковатые джинсы. Ботинки с высоким берцем остались прежние, «наверное, — подумала Юля, — Юраня поклялся на голубом берете никогда-никогда не разлучаться с ними». В руках он держал необъяснимый объемистый портфель.

Юраню догоняла странная женщина, похожая на всех странных женщин сразу. Была она неопределенно полна, туго кудрява, одета во что-то голубое с серым и сладко-розовым, включая складчатую юбку, поверх одежд имела оранжевую жилетку с надписью на спине: «Жители Ленинского района! Сделаем свой район чище!» — а в руках — во много раз свернутую газету. Этой газетой она и принялась лупить молчаливого Юраню по плечам, рукам и даже немного по лицу. Юраня вяло уворачивался, вставая в псевдобоксерские стойки.

— Ах ты гандон с портфелем! Зассали весь двор, ненавижу, суки! — выкрикивала странная женщина, подпрыгивая, чтобы добраться до труднодоступных мест Юраниной головы. — Сколько можно, вытащат по своей елде! И давай прудить по углам! У-у-у-у, пидарас несчастный!

— Честное благородное слово! — задыхаясь, отвечал избиваемый Юраня. — Не я! Честное благородное слово!

— А мне похеру! — отвечала странная женщина. — Похеру мне!

Марго, выступившая было на защиту любимого человека, вишнево покраснела и начала быстро-быстро заталкивать Лильку внутрь отделения:

— Давай, шевелись, совесть поимела б: пока ты здесь роскошествуешь, мы по реанимациям паримся… Через пять минут чтоб внизу!..

Странная женщина плюнула и бросила у ног поверженного Юрани свернутую тубусом газету. Нехотя шелестя измятыми страницами, она развернулась. Оказалась фешенебельным «Коммерсантом-дейли».

Дорогой читатель, в детстве я любила и часто перечитывала рассказ Эрика Франка Рассела «Немного смазки», фантастический рассказ. Шестеро человек, сливки и соль Земли, летят в другие миры на космическом корабле. Четыре года они будут общаться только друг с другом. И все бы хорошо, да только пятеро умных никак не понимают, что с ними делает шестой — полный идиот. Ни в каких науках он не сведущ, никакими способностями не блещет. Экипаж в совершенном недоумении. Весь полет пятеро умных вовсю потешаются над одним идиотом, а по возвращении выясняется, что один идиот — величайший клоун, привлеченный вот именно что в качестве «смазки». Это я к тому, что мне очень Юраня нравится. Хороший он.

На Южной веранде

Кукла немного неуклюже вывернулась из-под тяжелой мужской руки. Помассировала затекшую шею. Если она скосит сейчас глаза налево и вверх, то увидит в окно луну или ее кусок. Ага, так и есть — вот она, луна, большая специалистка по мертвому отраженному свету. Кукла поудобнее пристроила голову, чтобы специалистку было видно получше. Нет, Кукла совсем не хотела выть на луну, или превращаться в оборотня, или сплетать удавку, что там принято делать у волков и несчастных в любви подростков чуть за тридцать. Кукла бы с удовольствием с луной просто поразговаривала.

В их семье разговоры с неживой природой вообще своего рода добрая традиция. Куклина бабушка (алкоголик) всю жизнь успешно общалась с бутылкой «Солнцедара» или «Плодоовощного», времена были тяжелые и приходилось экономить буквально на себе. Куклина мама (алкоголик) вела продолжительные диалоги с «Русской» в «Чебурашке», а в хороший день и со «Столичной» — «из-под винта».

Так что брать пример есть с кого, усмехнулась Кукла сама себе и еще луне.

С пяти лет она жила у лучшей материной подруги тети Оли, тетя Оля ежедневно звонила матери по телефону и спрашивала: «Ты как? Ложись спать. Просто ложись спать, тебе рано вставать». Мать работала сборщицей подшипников на заводе, ее смена начиналась в семь утра. Она ложилась спать — в конце концов, выронив бутылку из рук, она вставала— в половине шестого, хотя правильнее было бы — не просыпаться.

Нет-нет, возразила себе и еще луне Кукла, я же хотела о любви.

Лежать с вывернутой шеей оказалось неудобным, массаж помог ненадолго, и Кукла, изменив луне, предпочла обращаться к своему мохнатому беложелтому будильнику в виде ежика с веселенькими грибочками на иголках, ужасающему китчу — по мнению Кота.

Хотя будильник-ежа Кукла и завела исключительно из-за него. Кукла сразу поняла, что Кот — жутко образованный. Он очень любил эссе Исайи Берлина «Еж и лисица», где автор цитирует греческого поэта Архилоха: «Много знает лиса, еж же одно — но важное», — и часто вспоминал эти слова. По его мнению, лисица и еж символизируют две разные стратегии в достижении цели: хитрая лиса постоянно изобретает что-то новое, чтобы атаковать ежа: поджидает его в неожиданных местах на тайных лесных тропах, тенью крадется за ним в ночи, прокладывает новые подземные ходы. Еж защищается от ее нападений одним-единственным, но неизменно эффективным способом. «Неужели она никогда ничему не научится»? — равнодушно думает он, сворачиваясь в клубок и выставляя колючки.

Еж всегда побеждает, естественно.

Кукла вздохнула. Да уж — обратилась она к будильнику, — получается, что Кот — именно такой. Настоящий еж. Каламбурчик, но что поделать, если сначала Кота тысячу лет называли Котом, простецкая производная от фамилии, а уж потом он прочитал эссе Берлина? Зато я постоянно изобретаю что-то новое.

Идею подставить дополнительные третье и четвертое плечи спотыкающейся сексуальной жизни Кота придумала как раз лисица Кукла.

На тот момент знакомы они были с Котом всего полгода. И уже как-то заскучали. Кукла отдавала себе отчет, что интересует его с каждым днем все меньше. Нет, ничего такого, никаких посторонних жадных до эмоций женщин в телефонных трубках, просто стало так обычно. Просто все немного надоело. Кукла голову сломала, размышляя, что же такого предпринять для избавления от разъедающей ржавчины скуки, она не имела права допустить ее.

В тот день Кукла назначила обычную рабочую встречу с клиентами. В ее кокетливой записной книжке (розовенькая псевдокрокодиловая обложка) было записано мелкими округлыми буквами: «10.30, драм, т., генер. дом, пож., ж. красн. сумк.» — что давало все основания дожидаться в назначенное время у драмтеатра женщину с красной сумкой, чтобы показать ей респектабельную двушку в Генеральском доме. После пожара. Кукла привычно опечалилась. Эта дурацкая двушка висела на ней уже более полугода: покупатели, приятно удивленные ценой квартиры в хорошем районе, в ужасе удирали при виде руин, в которые она превратилась.

Для начала октября было холодно. Откуда-то взялся ветер. Забавляясь с пестрыми листьями, он партиями швырял в лица прохожих городскую пыль.

Женщина с красной сумкой появилась вовремя (Кукла сочла это неплохим знаком), элегантно вылезла из брутального черного автомобиля, оправила узкую юбку, не глядя по сторонам, перешла дорогу и энергично протянула маленькую красноватую ладонь. Представилась, явно наслаждаясь звучанием собственного имени:

— Нелли Федоровна.

— Кукла, — сказала Кукла. Осторожно пожала руку. Вообще-то ей редко приходилось участвовать в рукопожатиях, и отсутствие опыта сказывалось.

— Очень, очень приятно! — сердечно ответила Нелли Федоровна и отрывисто зазвонила откуда-то из внутренностей пиджачка стандартной мелодией Нокиа. С трубкой она разговаривала куда менее сердечно.

— Да?! — гневно вопрошала она. — А о чем вы раньше думали, можно спросить? Да вы хоть понимаете, что срываете нам мероприятие?

Слово мероприятие она произнесла по слогам, и каждый слог — с большой буквы.

— Если хотите знать… Ах, не хотите знать?! А я все равно скажу!.. Да! Ваше поведение абсолютно несовместимо с такими понятиями, как порядочность и ответственность взрослого человека!.. Если вы сразу сочли, что наше предложение не отвечает вашим представлениям о морали, то не стоило и… Это вы мне, мне будете говорить о нравственности?!

Нелли Федоровна пару мгновений помолчала. Ее тон неуловимо изменился. В голосе зазвенела легированная сталь.

— Блядь! — сказала она трубке с сильным чувством.

Очевидно, трубка отключилась. Нажав на «отбой», Нелли Федоровна всего пару раз негромко произнесла «тупая сука», вежливо извинилась и развивала мысль далее уже в очном диалоге с Куклой:

— Нет, вы представляете?! Так подвести людей! И где я, по их мнению, должна отыскать адекватную пару для вечера? Где? На Губернском рынке? В переходе метро? Или, не побоюсь этого слова, на Кировском Вещевом?

Судя по выражению лица Нелли Федоровны, упомянутые ей места отнюдь не годились для поиска адекватной пары для вечера.

Она очень разволновалась и нервно перебирала ногами на каблуках сверхъестественной высоты. Кукла подвигала замерзшими плечами и робко предложила все-таки пойти посмотреть пожарище, раз уж так получилось, что они встретились вот здесь, у драмтеатра, в непосредственной близости от объекта.

— Разумеется, золотая моя, — царственно согласилась Нелли Федоровна, — мы подыскиваем жилище для сына… Восемнадцать лет, мечтает о самостоятельности, я одобряю, а что… правильно… Студент университета!

Нелли Федоровна горделиво оглядела Куклу, будто бы намекая, что у Куклы-то сын наверняка никогда не будет студентом университета. Кукла не возражала. В квартиру Нелли Федоровна отказалась даже заходить, прижав к носу надушенный вышитый платок.

— Нет-нет, — говорила она, испуганно рассматривая с лестничной площадки стены цвета и фактуры антрацита, — нам это совсем, совсем не подходит, максимум, что я намереваюсь сделать с вновь приобретенной квартирой — это помыть полы… Да и то это под некоторым вопросом, под вопросом… Пусть сын со своими девочками намывает, вот вы как считаете?

Кукла тоскливо оглядела чернеющий потолок. Своего мнения по поводу мытья полов у нее не было.

— А знаете что? — Нелли Федоровна неожиданно схватила ее за рукав. — Я вас приглашаю в Якиторию. Перекусить.

Кукла без всякого удовольствия согласилась. Японскую кухню она скорее любила. Квартира, дрянь закопченная, не продавалась. Ну отчего бы не поесть роллов?

Нелли Федоровна, сделав заказ на двоих, вытащила из красной сумки тонкие сигаретки, предложила Кукле («Спасибо, я не курю», «Нет, нисколько не мешает…»), быстро закурила, зажмурившись от удовольствия. Рассмеялась:

— Пару лет назад сидим здесь с младшей дочерью. Она требует вилку и нож. Я ей говорю: «Оля, роллы едят палочками». Она мне отвечает: «Мама, ну мы же не роллы!»

— Ребенок-то прав. — Кукла немного развеселилась. — Что же, у вас двое детей?

— Ах, — собеседница рассеянно пошевелила рукой с цветной сигареткой, — да что дети… А вот вы, к примеру, замужем?

Кукла не отрицала. Следующие сорок минут говорила одна Нелли Федоровна, Кукла слушала в состоянии некоторого общего оцепенения, забывая поедать роллы.

— Ну так мы договорились? — прощаясь, спросила ее новая знакомица.

— Да, до вечера, — кивнула головой Кукла.

Посмотрев вслед удаляющемуся брутальному автомобилю, она ловко достала завалившийся по обыкновению за подкладку сумки телефон и позвонила Коту.

— Привет, Котище! — бодро поздоровалась она. — А знаешь, куда мы сегодня идем? Не-а, не-a, не угадал. И опять не угадал. На свинг-вечеринку. Свинг! Свинг! Так, ну что за глупые вопросы! Забей в поисковик и нагугли! [30]

Кукла быстро зашагала к остановке. До вечера предстояло сделать многое.

Вот так и началась новая тайная жизнь Кота и Куклы, очень им пришедшаяся. Знакомились они строго только с семейными парами, хотя многие из членов Клуба предпочитали несколько урезанный вариант, приглашая к себе третьего: то мужчину, то женщину. Но один только раз Кукла сказала: нет, — и Кот с ней не спорил. Он вообще перестал с ней спорить, раздраженно отмалчиваться, скрываясь за газетами, скучливо отворачиваться в сторону вечером, когда пора спать и безразличное «спокойной ночи» сталкивается с холодным поцелуем в периферию щеки. Теперь у Кота был свой секрет, жгучая тайна, запретные удовольствия, и ему было хорошо. А значит, и Кукле.

В среднем с одной и той же парой они старались встречаться не более трех-четырех раз, чтобы не возникало ненужних внесемейных привязанностей. Масштабы города особо не располагали к такой переборчивости, несмотря на почти двухмиллионное население. Знакомились в интернете, перелопачивая специальные сайты, отправлялись на «выездные сессии», приглашали к себе. Считалось хорошим тоном для встреч снимать помещение, а не тащить людей в тесное семейное гнездо с кастрюлями, мусорными ведрами, запасами картофеля и фотографиями родителей, укоризненно кивающих почтенными сединами.

Комнаты сроком на три месяца в Доме — они сняли, с легкостью договорившись со вздорной старухой, сыграло свою роль именно то, на что Кукла и рассчитывала, точнее, не совсем Кукла, но и она тоже. Кот вдохновенно ожидал несколько свиданий с различными парами. Послезавтра приезжают москвичи. Через десять дней — опять москвичи, только другие. «Кузница кадров», — одобрительно высказывался Кот о столице. Вчерашние герои народных сказок оказались чуть ли не соседями по городскому микрорайону. Кот разыскал их объявление в местной газете. Не пропадать же целой неделе, действительно.

Кукла равнодушно посмотрела на мужчину-гнома справа. Разумеется, все прошло прекрасно, у нее всегда все проходит прекрасно. Но какая все-таки малость эти телесные удовольствия, подумала она, по сравнению с безразмерным космосом единения с другим человеком, где — оказывается! — только и можно дышать… А все-таки шея страшно затекла.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

01-Июль-2009 00:15 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: РЕВЕРС, ТЫ

Ты никогда не теребишь меня по утрам, не разговариваешь, не задаешь докучных и нелепых вопросов о том, как спалось и что там приснилось во сне еще. Утром мне особенно трудно поверить в реальность своего существования, мне еще предстоит собрать себя, сгустить из мыслей и тел других людей, и так всегда, потому что я могу тебе сказать утром, кроме «спасибо» — за крепко заваренный чай и «нет, нет» — на предложение изжарить яичницу с помидорами или разогреть тост.

Утром меня способны удивлять такие неудивительные вещи, как собственные загорелые руки или отросшие волосы, я притворяюсь немного и как бы спрашиваю себя: а что еще новенького тут появилось за ночь, а? Ага, вот шрам от аппендэктомии, хороший такой миленький шрамик, а вот это что? Еще шрамик, нет, это целый шрам, более безобразный, отвратительная вышивка через край, а вот этот — пустяки, вскрывали фурункул. Прикасаюсь к носу, веду пальцами вдоль по щеке до уха, прокручиваю колечко серьги. Ну что ж, по крайней мере, новых частей тела не появилось, с новыми какими-нибудь обозначениями — в речи и на письме.

Это фальшивая игривость, она противна мне, но без нее я не встану из-за стола, накрытого этой твоей зеленоватой скатертью, со смешным, неподходящим для скатерти названием «тефлоновая». Ты тщательно собираешь крошки оранжевой квадратной губкой, стряхиваешь в ладонь, смотришь на меня и быстро-быстро говоришь: «Не к болезни, не болезни, это глупые деревенские суеверия!..» — а ведь я молчу.

Потом из комнат выходит человек, я не сразу узнаю его, хоть вижу каждое утро и каждый вечер. Я вежливо здороваюсь, наклоняя голову влево, про себя называя его Клаус, а вслух — не помню. Как-то называю. Или нет.

Клаус подходит к тебе, отбирает оранжевую квадратную губку, небрежно швыряет ее в сияющую раковину, обнимает тебя сзади и целует раскрытыми губами в шею. Его крепкие руки, поросшие негустыми светлыми волосками, хозяйски оглаживают твои небольшие треугольные груди, его колено в спортивных штанах проникает между твоих бедер, и, когда он вытащит колено обратно, оно будет влажным.

Ты соберешься на работу, выйдешь — полностью чужая, в тесном костюме с удлиненной юбкой и обязательно с платком на шее, мне известно, что ты хочешь спрятать под этой цветной шелковой тряпочкой.

Встретив мой удивленный взгляд в самый первый раз, ты говоришь жестами: ну да, ну да, а для чего же еще нужно горло, арии распевать я не умею, извини, да и оратор из меня никудышный.

Но стоит ли мне жаловаться, ведь такая личная жизнь — это мой выбор, так что ты останавливай меня, останавливай, если я зарываюсь и многое на себя беру, когда мне принадлежит так мало.

Клаус возвращается вечером, о да, он тоже сначала уходит, поигрывая роскошным золотым брелоком в форме миниатюрной автомобильной покрышки, и я остаюсь в одиночестве, наблюдать за перемещением маленьких рыжеватых муравьев по белоснежному потолку.

Нет, я работаю, разумеется, работаю, и, разумеется, — с людьми, понемногу складываю себя из жара их двигающихся губ и вот особенно из этих упругих ударов языка за верхними резцами: «ррррррр», «ррррррр».

Когда меня уже есть процентов на шестьдесят, я начинаю шлифовать свои планы. Говорю: шлифовать, так как я превосходно знаю, ЧТО сделать. Некоторые есть неясности с аспектом КАК.

добавить комментарий:

Umbra 2009-07-01 07.40 am

Я помню. Два года прошло. Я помню. Но здесь нет финала.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

1-Июль-2009 00:15 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

Разумеется, будет и финал. Прости, очень некогда сейчас.

SaddaM 2009-07-01 10.03 am

А вот и Клаус появился! Ну как же в таком рассказе и без Клауса!

* * *

Печальный и трезвый Юраня заглушил двигатель автомобиля и потянулся к панели магнитолы — спрятать традиционно, в кармашек за левой передней спинкой, ледяная Марго пребольно хлопнула его по рукам футляром от солнечных очков:

— Ты, может быть, куда-то собрался?

— Так, к Юльке, — бесхитростно ответил Юраня, растирая пораженную кисть, — думаю, в хату зайти…

Марго подзакатила светло-голубые глаза, как бы показывая, насколько безосновательны его помыслы.

— А как ты думаешь, — сварливо проговорила она, — кто сейчас должен пойти и закупить пять-семь килограммов разнообразных продуктов, чтобы как минимум два здоровых ребенка и одна полуживая женщина, моя любимая сестра, могли продержаться в этой самой хате?

— Кто? — Юраня оглянулся назад, где на широком сиденье уютно расположились ставшая «голубой и зеленой» Лилька и несколько однополых детей — все тех же.

— Полуживая женщина, да? — предположил он, игриво подмигивая Лильке. — Как вы насчет продовольственного шопинга, сеньора Борджиа? Сможете нашустрить себе парочку отравленных консервированных супов…

— Я?! — Лилька с растревоженным желудком не воспринимала безобидных товарищеских шуток. — Я?! Отравленных супов?!

— Вообще имелся в виду ты, Юрий. — Марго тоже подозрительно отказывалась повеселиться. — Перестань паясничать.

— Смейся, паяц, над разбитой любовью! — красиво пропел Юраня, дирижируя немного правой рукой, все еще держащей магнитолу. — Смейся, паяц, ты над горем своим! Ха! Ха! Ха! Что ж ты, разве человек?! Нет, ты паяц!

Марго хлопнула сильно дверцей. Расправила плечи и посмотрела на небо. Небо выглядело, как и выглядит небо в июне, если нет экстремальных погодных условий в виде снегопадов, тайфунов и метеоритных дождей, — ярко-голубое с красивыми белыми облаками всевозможных форм. Однополые дети выползли из машины и нерешительно встали рядом с теткой. Тетка была известна своим крутым нравом, и поэтому лучше быть готовыми ко всему, считали дети, в том числе к резким движениям. Лилька замешкалась в салоне, что-то перебирая мелкими суетливыми движениями в своей сумке.

— Посмотрите, девочки, — педагогическим голосом обратилась Марго к робким племянницам, — на эти облака. Что они вам напоминают?

Однополые дети глухо молчали, задрав бедные головы наверх. Облака напоминали им облака. Марго, фальшиво улыбаясь, высказалась вновь:

— Девочки. Я задала вопрос. На что похоже во-о-он то облако, по-вашему? — Она плавно повела рукой.

Старшая девочка вздохнула и приняла огонь на себя:

— На гусеницу, — ответила она наобум.

Марго всполошилась и задрожала подбородком:

— На гусеницу! — возмущенно повторила она и резко повернулась к машине.

— Лилька, быстро на выход! Не один ли тебе хрен, где ковыряться в своей кошелке!

— Хрен один, размер разный, — четко сформулировала Лилька, — не все равно, что спица, что бревно.

— Чувствую, ты идешь на поправку, девочка моя, — раздраженно заметила Марго, — вспомнила свои шуточки-прибауточки… Какая квартира-то?

Юля обитала в доме, насчитывающем двадцать пять подъездов. В свое время это было очень правильное и престижное место для жизни правильных людей, и родители бывшего мужа Витечки шикарно вручили сыну на свадьбе ключи от квартиры — в бокале с шампанским. За двадцать почти лет изменилось все. Правильные люди обрели новые престижные места для жизни. Бывший муж Витечка, собственно, тоже.

Подъездную дверь пересекал пополам небольшой транспарант. На превосходном листе ватмана формата АЗ классическим чертежным шрифтом было выведено: «Уважаемые жильцы! Имейте совесть! Выкидывайте мусор в соседний, 23 подъезд!»

Слово «соседний» для убедительности было дважды подчеркнуто.

По небу плыло облако, похожее на гусеницу.

Дом. 1977 г. Эпизод 3

Розалия Антоновна рассматривала себя в зеркало. Старинное зеркало в массивной раме из мореного дуба обычно ей льстило, милосердно не замечая сети, наброшенной временем, но сегодня Розалия Антоновна была готова с классическим «Ах ты, мерзкое стекло!» расколотить его вдребезги. Да вот хотя бы этим подсвечником. Она пристрастно оглядела подсвечник, чей-то дежурный подарок на Новый год. Даже взяла его в руки, покрутила немного. Поставила обратно на крышку пианино. Пожала плечами.

Проблем хватает и помимо выметания осколков разбитых зеркал, справедливо рассудила Розалия Антоновна, — совершенно непонятно, что делать с делегацией из Социалистической Республики Югославии, ожидающейся на следующей неделе. Розалию Антоновну как директора специализированной английской школы вызвали в понедельник в районо, и поставили перед фактом: делегацию дружественных югославских школьников встречать, развлекать и соответствовать как профильному учебному заведению с углубленным изучением иностранных языков. Розалия Антоновна несколько удивленно, но справедливо заметила, что в ее школе углубленно изучают английский язык.

— А югославского не изучают нигде, — прошипела багровеющая на глазах одышливая заведующая.

— Сербско-хорватского.

— А вот если вы такая умная, Розалия Антоновна, то что бы вам не воспользоваться этим, Розалия Антоновна, для создания теплого и душевного приема югославских школьников, Розалия Антоновна! — сильно оскорбилась заведующая, отвернула завитую голову к распахнутому по весеннему времени окну, и вопрос был решен.

В районо, кстати вспомнила Розалия Антоновна, после ремонта повесили превосходные немецкие шторы, бархатные на подкладе из искусственного шелка. Она видела такие в московском магазине «Лейпциг», очередь за ними закручивалась в бесконечную вселенскую спираль. Надо бы и ей озаботиться новыми шторами, красиво оформленное окно — это очень важно для любой комнаты, особенно для комнаты в ее Доме, эту ветошь еще отец вывозил в виде трофея. Розалия Антоновна провела ухоженной рукой, унизанной кольцами, по плотной портьере с узором из переплетающихся веночков.

Усмехнулась. Деньги у нее были. Свободы распоряжаться ими — пока не было. Но откуда-то она уже знала, что скоро ее получит.

Прислушалась. Дети спали, сегодня падчерицей оставлен и четвертый, дополнительный ребенок. Что ж, места хватает.

В эту же минуту, будто бы специально ожидая ее появления, в окно негромко постучали. Розалия Антоновна не удивилась. Скорее, разозлилась: ну разумеется, это Пека опять забыл или потерял по пьянке ключи и, якобы боясь потревожить нежный детский сон, колошматит по стеклу. Кретин.

Розалия Антоновна цокнула раздраженно языком и рывком отдернула занавеску, потом еще одну — белого тюля, немного порванную, позор, немедленно заняться шторами, немедленно… Странно, но увидела она не кретина Пеку, а вовсе даже своего зятя Павла.

Павел явно приглашал ее выйти из дома и присоединиться к его неожиданному обществу в ночи. Делать этого Розалия Антоновна вовсе не собиралась, она собиралась пойти и выпить рюмочку коньяку «с устатку», как говаривала Тамара Мироновна. Ее сватья теперь, если уж считаться родством.

Но непостижимый сегодня Павел не унимался, странно приплясывал на месте, мимикой и жестами призывая ее к себе. По странной причуде архитектора, окна в доме не имели форточек — вообще. Открывать фрамугу Розалии Антоновне представилось делом более хлопотным, чем выйти на улицу к, похоже, обезумевшему зятю.

Накинув материну вишневую шаль с вышитыми странными розовыми птицами с человеческими добрыми личиками, Розалия Антоновна осторожно прикрыла входную дверь за собой. Тихий ночной воздух ощутимо завибрировал вокруг нее — неужели от множественного весеннего распускания листов на деревьях? Робко перешептываясь друг с другом, прорастали травы, к ярко-желтому шару фонаря над крыльцом слетались, трепеща крылами, ночные насекомые. Кажется, именно они и называются мотыльками, зачем-то подумала Розалия Антоновна, — странно, а ведь я точно не знаю, кто это такие — мотыльки. Специальные маленькие бабочки? Или бабочки-подростки?

Из-за угла вывернул Павел. Лицо у него было выпачкано чем-то темным. И не только лицо.

Розалия Антоновна была брезглива и, содрогаясь, сказала:

— Ты хоть бы умылся.

— Не до того сейчас, — каким-то новым голосом ответил Павел, — мне помощь ваша нужна, тетя Роза.

— Какая еще помощь? — скривилась она, дополнительно недовольная нелюбимым обращением «тетя». Но что с мальчика возьмешь, он всю жизнь ее называл именно так. «Тетя Роза», фи.

— Пойдемте.

Павел абсолютно нехарактерным для себя решительным жестом взял Розалию Антоновну за холодную руку и повел по направлению к Флигелю. Он молчал. Через несколько шагов она, не выносящая прикосновений, выдернула свою ладонь из его крепко сжатого кулака. Пальцы неприятно слиплись. В странном и необычном месте — ушах, горле и коленях — заколотилось сердце, просто загрохотало. Розалия Антоновна с усилием поднесла руку к лицу.

— Что это, — без вопросительной интонации громко произнесла она, перекрикивая грохот, разглядывая ржаво-красные пятна.

Откуда-то она уже все знала.

Видела влажные комья земли, густо оплетенные прозрачными корнями растений, мерно пластующиеся при встрече с лопатой.

Слышала дыхание человека рядом, громкое и неровное.

Чувствовала сладкий и страшный запах — измены, предательства, крови, смерти.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

2-Июль-2009 10:12 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: СЕЙЧАС

Дверь в свою комнату закрываю плотно и непременно на замок. Чтобы притиснуть задвижку, приходится прилагать изрядные усилия, вот так коленом и еще немного ее направлять в нужную сторону обеими руками; в чем тут дело, в отсыревшем дереве? Странно, погода стоит жаркая и даже очень жаркая.

Эти старые дома!.. Даже рядовые двери в них имеют собственные секреты.

В коридоре слышны голоса, резкие интонации Марго невозможно не опознать, ей отвечает странный человек Юраня, ему так же не подходит этот вариант имени, как и роль идиота, что он с упоением играет.

Ах, как сказал один умный сын моей коллеги, надевши раз маску, рискуешь никогда уже ее не снять, правда, там речь шла о новогоднем карнавале, размере лисьей пластиковой мордочки и величине лица.

«Я не думала, что это затянется так надолго, поминки…» — Марго будто бы даже оправдывается. Удивительно. Остановились у книжных полок, очевидно.

«Ничего страшного, главное, чтобы ты себя чувствовала хорошо». — Юраня успокоителен.

«Нет, ты согласись, что этот его галстук…»

«Да что такого особенного в желтом галстуке?..»

«Желтый галстук! На похороны! На поминальный обед! Это была запланированная акция, и он знал, что все воспримут это именно так… Как подчеркнутое пренебрежение».

«Ты преувеличиваешь».

«Я преуменьшаю. Желтый галстук! С собачками! Как у него шея не отсохла!.. Мне невозможно думать, что предстоит вести с ним вообще какие-то переговоры. Понимаешь?»

Я открываю и закрываю рот, артикулирую без звука, повторяя зачем-то реплики и Марго, и ее собеседника.

«Надо просто пообщаться с человеком в нормальной обстановке. Он мог просто совершить ошибку. Скорее всего, все не так уж плохо…»

Милый разговор, «все-не-так-уж-пло-хо», молча скандирую я, кручу в руках Эту Вещь — она давно перекочевала в мою комнату, но взять ее решаюсь только сегодня.

«Зачем нам общаться? Не хочу ни с кем общаться! Мне нужен ты, и все».

«Ритуля, доверься мне».

«Я не смогу».

«Ерунда. Я смогу».

Раскрашенный резиновый Микки-Маус, когда-то неразлучный спутник младшей сестрицы Розки, был привезен любимице матерью из поездки в Англию — педагог от Бога, Розалия обменивалась опытом с лондонскими преподавателями, право, никакого счастья ей этот новый опыт не принес.

Розка не выпускала игрушку из жадных потных лапок, даже сестры рассматривали это чудо с известного расстояния, что уж говорить обо мне. Небрежно отштампованная дрянь снилась мне чуть ли не каждую ночь, при всяком удобном случае (окружение тезок, дебют того или иного блюда, бой курантов в новогоднюю ночь) мною загадывалось одно и то же желание: заполучить игрушку в свое пользование, пусть ненадолго. В конце концов, глупая мышь сделалась символом — не скажу счастья, но чего-то очень близкого к нему.

Глажу пальцем бело-красные гладкие щеки, раскрытый в улыбке идиота рот, черные круглые уши, сытое брюшко, длинный хвост. Наряд американского старика Микки классический, и состоит из желтого комбинезона с накладными карманами и бестолковой красной безрукавки. Левая лапка поднята. Правая заложена за спину. Смешно, и на моем лице держится улыбка, когда я вместе с резиновой мышью подхожу к прикроватной тумбочке и беру в руки новое лезвие, какое-то импортное, сейчас таких и не отыщешь, пришлось прошерстить несколько магазинов с хозяйственными мелочами. Вообще-то я ненавижу хозяйственные магазины, в них чувствуешь себя такой ущербной, любуясь толпами домохозяек, нагружающих свои пластиковые корзины губками для мытья посуды, тюбиками зубной пасты семейного размера и рулонами туалетной бумаги: «Девушка, а у вас нет упаковок по восемь штук?»

«Так ты считаешь, что собачий галстук — простая небрежность?»

«Почти уверен».

Да сколько можно!

Провожу лезвием по обеим рукам вдоль, сначала по правой, потом — по левой.

Глубоко нажимая, по животу и груди.

Крест-накрест.

С веселого и глупого лица срезаю черный длинный нос, потом одно ухо. На втором ухе лезвие уже затуплено, и я меняю его на новое. Ничего страшного, в упаковке десять штук.

«Ну все, милый, обратного-то хода нет», — приговаривает о своем в коридоре Марго. Удаляющиеся шаги.

Разумеется, нет.

добавить комментарий:

Umbra 2009-07-02 10.40 am

Бедный Микки-Маус. Изрублен в фарш?

SaddaM 2009-07-01 11.03 am

А где же яйца Клаус? Так все хорошо начиналось… А тут какие-то сифилитичные микки. И маусы.

Дом. 1977 г. Эпизод 1

Пека Копейкин не считал свои отношения с дочерью Луизой противоестественными. Что может быть противоестественного в отношениях двух взрослых людей, думал он. Это же не отношения с собаками и разными другими животными, иногда птицами, по выбору. Это же не отношения с малолетними мальчиками, включающие в себя использование работающей дрели с победитовым сверлом. И даже не отношения с малолетними девочками в белых носочках, трепетно воспетыми запрещенным писателем. Говорится же «прах к праху», а в моем случае это просто звучит, как «кровь к крови», думал Пека. Узы крови — самые сильные узы, притяжение крови — самое сильное притяжение. У кого еще Пека мог бы обнаружить собственной формы стопу, три пальца которой — большой, второй и следующий за вторым — были одинаковой длины, наследственную склонность к аллергии на цитрусовые или собственное островерхое и треугольное ухо?

Но чаще он не забивал свою короткостриженую голову такой ерундой. Зачем.

И как это он мог вообразить, что ему хоть сколько-нибудь нравятся женщины с раскосыми черными глазами и черными волосами?

— Да, пожалуй, — согласился он с милой продавщицей в кокетливом белом кокошнике, не слыша ее вопроса. Наблюдал за Луизой, что-то высматривающей на прилавке в кондитерском отделе.

— То есть делаю две палочки? — ласково переспросила милая продавщица, манипулируя с сырокопченой колбасой.

— Да-да, — рассеянно отозвался Пека, не отрывая взгляда от дочери. Фиолетовая юбка-макси туго натянулась на крутом бедре, распахнутый недлинный пиджачок треугольным вырезом расчерчивал ее фигуру на две неравные части — полудетскую еще головку с личиком балованной девочки и спелое тело опытной женщины, каковой она и была. Луиза подошла ближе. Еще ближе. Как-то раз по долгу службы Копейкин посещал цех горячей штамповки и неосторожно подошел вплотную к огромному кузнечному станку. От краснеющей раскаленной металлической болванки полыхнула неведомым Копейкину доселе жаром. Это было по-настоящему страшно. От Луизы он тоже немного отшатнулся невольно. Боялся обжечься.

С тех пор как звякнули в традиционном граненом стакане подполковничьи звезды, Копейкин был прикреплен к единственному в городе магазину для спецобслуживания. И сегодня он решил именно спецобслужиться, погрузив дочь в автомобиль — последняя, седьмая модель «Жигулей» благородного цвета кофе с молоком. Страха руля у Розы после аварии не возникло, и автомобили в семье были всегда.

— Горошек положу? — ворковала тем временем милая продавщица. — Есть греческие маслины, еще не пробовали? Ой, возьмите, мужчина, не пожалеете… К пиву вообще идеально… Кстати, пиво будете брать? Есть бутылочное чешское! Ящичек. Вчера начальнику строительного треста супруга не позволила купить, очень строга насчет выпивки…

Пека с удовольствием соглашался на пиво, неизвестные маслины и горошек.

Следующим в очереди стоял комический старик с длинным лицом и большими ушами, неравномерно прижатыми к голове: левое плотно, а правое — с солидным отрывом. Из каждого уха торчало по мохнатому веничку седых волос, голова же старика была лысой. Старичок напоминал вредноватого гномика из детского мультфильма про кувшинчик и дудочку, где девочка пела нарисованным ротиком: одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвертая мерещится… Единственный в городе магазин спецобслуживания посещали персональные пенсионеры и героические ветераны, очевидно, старик принадлежал к одной из этих категорий.

— Кривопалов! — внезапно рявкнула милая продавщица, сверкая белками глаз и обнажившимся в глубине рта металлическим зубом.

«Надо же, — удивился Пека, — и так она умеет».

— Кривопалов, я к вам обращаюсь!

Комический старик вздрогнул и отвернулся чуть в сторону, будто бы окрик продавщицы, милой девушки с железными зубами, его нисколько не касался.

— Нет, ну ты посмотрите-ка вы! — сложно сформулировала продавщица. — Стоит и молчит, как неродной. Кривопалов, я тебе повторяю, не мути нам тут воду в ступе продуктов, тебя уже месяц как открепили от нашего магазина. Не полагается тебе пайка, Кривопалов. Никакого, Кривопалов.

— Так это не мне, — удивился Кривопалов, — на что мне твой паек, помилуй. Это внукам моим. Ты ж знаешь, с их болезнью им питаться надо. Железо. Гречка очень способствует. Росту гемоглобина. Мясо им надо, говядину…

— Кривопалов, — продавщица фальшиво улыбнулась в сторону Пеки и погрозила пальцем в сторону старика. — Иди домой, Кривопалов. А то придется как в прошлый раз. Милицию вызывать.

— Не надо милицию, — убедительно произнес старик, — продай, пожалуйста, гречки. Пять килограммов. И я уйду, обещаю.

— Ну какой же ты, Кривопалов, ушлый! — восхитилась продавщица. — А я тоже не того, не пальцем деланная… Хрена тебе, а не гречки, Кривопалов!

Она сложила пухловатые пальцы небольшим рупором, прижала к маленькому ротовому отверстию и прокричала в глубины магазина:

— Йура-а-а-а! Звони в милицйу-у-у! Тут Кривопалов опя-а-а-ать!

Старик не стал дожидаться милиции, развернулся и пошел к выходу, сильно ссутулившись. Луиза, с красным яростным лицом метнулась к нему и с силой потянула за рукав:

— Постойте, пожалуйста! Простите, пожалуйста!

Схватила с удобного нарядного прилавка какие-то уже упакованные покупки семьи и стала лихорадочно пихать в стариковские руки пакеты и свертки в пергаментной бумаге и сосиски гирляндами.

— Возьмите! Пожалуйста! Вот это! И еще вот это!

Пакеты и свертки в пергаментной бумаге падали из трясущихся пальцев на плиточный пестрый пол. Продавщица, милая девушка, приоткрыла от неожиданности маленький рот. Из подсобки появился Юра. Задумчиво почесывал нос.

Дом. 1977 г. Эпизод 2

— Ну, дорогая моя, остались мы с тобой безо всякой еды…

— Зато с чистой совестью, — горячо и совершенно невпопад возразила Луиза, родственница чекистов, рассыпая светлые кудри по обнаженным покатым плечам.

— Д-да, — немного удивился Пека, — что верно, то верно…

В дверь громко постучали. И позвонили. И еще несколько раз.

— Кто бы это мог быть? — удивился Пека, приподнимаясь на локте. — Павел вроде как в Орджоникидзе отправимшись? Сам его в аэропорт отвозил.

— Не знаю, — легкомысленно ответила Луиза, смешно поведя очень коротким и очень прямым носом. — А-а-а, поняла, поняла, это тетенька-техник от электричества. Или дяденька-техник. Мы задолжали пару десятков рублей… что ли…

— О господи, — проворчал Пека, — я же давал деньги… Почему твой болван даже заплатить вовремя не может? Чем таким занят? Просто государственный человек…

— Только чего это они по вечерам шастают, техники? Совсем уже с ума посходили, — Луиза раздраженно заматывалась в халат, голубенький стеганый халатец из ядовитого полиэстра, производства ГДР, — уроды…

— Глупышка моя, — Пека потрепал дочь по румяной щеке, — не переживай. Пойду, разберусь…

От очередного сильного удара содрогнулся и треснул косяк, собачка замка, жалобно кляцнув, вырвалась на свободу. Дверь с шумом распахнулась.

Павел не был в Орджоникидзе.

Циркулярная пила в его руках была очень, очень неуместна.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

03-Июль-2009 01:25 am

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: СЕЙЧАС, ТЫ

…Клаус возвращается вечером, и всегда раньше тебя, он подходит ко мне сзади, отбирает серебристо поблескивающую оптическую мышь, рывком ставит на ноги, его крепкие руки, поросшие негустыми светлыми волосками, хозяйски оглаживают мою довольно большую грудь с уже набрякшими сосками, его колено в наглаженных брюках костюма от Эрменеджильдо Зенья проникает между моих бедер, и, когда он сделает следующий шаг по направлению к кровати (Клаус страшно традиционен) — на брюках завлажнеет пятно.

Вечером мы сидим за столом втроем, уже отужинали, какая-то, что ли, рыба, тарелки собраны и установлены в посудомоечной машине, ты разливаешь чай, придерживая мизинцем крышечку забавного чайничка в виде старинной швейной машинки.

Я смотрю на тебя, протягиваю руку и глажу твои тонкие пальцы, Клаус сыто посмеивается, придвигая к себе пепельницу, ему разрешается курить в любом месте дома.

Он частенько посмеивается таким образом, будто произносит: «хык», «хык», «хык», и обычно мне наплевать, но сегодня этот смех очень мне мешает, да что же это такое, говорю я молча, сколько же это будет продолжаться?!

Я взмахиваю руками, это называется — жестикуляция, помогает в иллюстрации не сказанных никем слов.

Ты смотришь на меня удивленно, а Клаус вообще — как на ожившую бормашину, а я продолжаю, без всяких пауз, мне уже не остановиться.

Сколько же это будет продолжаться все мы делаем вид, что ничего не происходит я — любовница Клауса ты — любовница Клауса и мы все тут любовницы Клауса а Клаус притворяется будто не в курсе наших специальных игр для больших девочек махнем не глядя называется когда я меняю свой рот на твой пустоту твоей вагины на наполненность моей далее по кругу и наоборот тоже.

Клаусу приходит в голову немного похихикать еще, это ему приходит в голову очень зря, я же говорю, что сегодня мне этот смех мешает, а вот если ему разорвать, к примеру, рот, затолкав туда оба моих кулака, то он перестанет смеяться, как ты думаешь?

Клаус смеяться перестает, слюна смешивается со струйками крови и некрасиво пузырится вокруг бывших губ, удивительно, как вовремя ты схватила его руки, как ловко завела за спинку стула и, кажется, немного вывихнула в плечевых суставах, насколько я помню, плечевые суставы в обычном состоянии не выглядят так… несовершенно.

Неплохо будет как-то зафиксировать поникшие стебли крепких рук Клауса, поросших негустыми светлыми волосками, или не надо? Да, пожалуй, ты права, какое-то время он предпочтет не шевелить ими вообще.

Я вытираю свои ладони об эту твою зеленоватую скатерть с неподходящим для скатерти названием, тефлоновая, мне неприятны мои руки в рыжей крови Клауса, неприятны его дикие крики, а как ты думаешь, он замолчит, если эту сырую визжащую темную дыру заткнуть чем-нибудь, ну помимо моих кулаков, разумеется?

Какая ты молодец, оранжевая квадратная губка, глубоко туда помещенная, наконец избавляет меня от прослушивания звериных воплей, кто-то испаноязычный сказал: дальнейшее — молчанье, ах, хорошо сказал.

Мы встречаемся с тобой глазами над содрогающейся беззвучно головой Клауса.

Да, мы тоже умеем понимать друг друга без слов.

У меня есть еще одно дело, говорю я тебе после всего. Ты знаешь. Я вернусь, обещаю я, я скоро вернусь. Просто у меня есть еще одно дело.

Разрушить один Дом. Выкорчевать одно дерево. С одним отцом я уже разобралась.

добавить комментарий:

Umbra 2009-07-03 07.40 am

Я нисколько не жалею, мы все живем по одним и тем же законам, но только каждый их открывает для себя заново. Очень скучаю. Люблю.

SaddaM 2009-07-01 11.03 am

Да, что-то у Клауса не задалось… Неудачно, говорю, у Клауса денек завершился.

* * *

— Честно говоря, немногое знаю. Ну, живет как-то. Работает. Свекровь мне часто звонит. Из Бельгии. Она сейчас там. Вышла замуж за бельгийца. Врача без границ.

— За фламандца или валлона?

— Ты, что ли, глухой? За бель-гий-ца.

— А бельгийцев в природе не существует, душа моя. Население Бельгии составляют процентов шестьдесят фламандцев, процентов тридцать валлонов, ну и остальные немцы, по мелочи. Тысяч семьдесят человек.

— Ой, ну и подумаешь.

— А что ж супружник не в Бельгию? К маме. С новым папой. Хи-хи.

— Да вот как-то не спросила. Хи-хи.

— Но вы же общаетесь.

— Практически нет. Дочь уже взрослая, они встречаются вне дома. В какие-то рестораны ходят. В ночные клубы. У Витечки недолгое время был переходный возраст, а потом открылась вторая молодость. Слушай, ну где эти курицы?

— Курицы?

— Курочки-рябы мои где? Просто с ума с ними сойду. Договаривались на четыре часа. Сейчас уже…

— Ровно четыре.

— Да? А что ты тогда разлегся? Вставай давай. Сейчас девчонки придут. Дети еще с ними… Надо быть в форме.

— А чему ты так радостно улыбаешься? Радуешься, что скоро от меня избавишься? Коварная…

— Нет. У меня одноклассница одна есть. Людочка. На какой-то встрече школьных друзей я восхитилась ее чудесной внешностью… Так и сказала: прекрасно выглядишь, Людочка! А она…

— Ответила: а ты нисколько не прекрасно?

— Хи-хи, нет. Она ответила невозмутимо: а я давно уже в такой отличной форме.

— Хи-хи. Достойный ответ.

— Достойный.

— Слушай, я вот тут подумал. Ну а что ты будешь здесь делать с толпами беженцев? Ты же не государство Израиль?

— Сам ты государство Израиль!

— Поедем ко мне, душа моя? Пусть курицы и дети здесь. А ты — у меня. А?

— Ну, я не знаю. Ты меня заставишь убираться. Влажной тряпкой протирать полы.

— Непременно. Еще и намывать их с этим…

— С кем?

— С доктором Проппером — веселей, в доме чисто в два раза быстрей!

— С мистером Проппером.

— Прости, пожалуйста, если я оскорбил твое эстетическое чувство.

— Болтушка ты. А еще математик. Звонят. Пойду открою.

— Мне спрятаться в шкаф?

— Нет, лучше прыгай в окно.

— В окно я прыгать несогласный.

— А я-то думала…

— Что я давно уже в отличной форме?

— Все, пусти! Они уже ногами колотят. Марго сейчас дверь вынесет, она может. Ну, пусти, отличная форма!..

* * *

Юля добежала до входной двери и быстро повернула ключ. Раз, еще раз, последний раз — и открыла. Недовольная Марго подвинула ее плечом и молча зашла, ступая уверенно. Следом просочились безмолвные однополые дети, сразу принялись здороваться, снимать обувь и тоненько хихикать над огромным постером, украшавшим прихожую: два устрашающего вида доктора склонились над худосочным больным. «Поздравляю, вы еще живы», — говорит один. Этот постер, кстати, был единственной вещью, заказанной отсталой Юлей через интернет — из дизайн-студии Артемия Лебедева. Уж очень часто он соответствовал ее настроению. Последней зашла Лилька, поискала глазами посадочное место, со вздохом облегчения опустилась на табурет.

— Я посижу две минуты? — жалобно попросила она.

Марго досадливо махнула рукой:

— Да хоть все время здесь проводи. Поверишь — мне все равно.

Лилька поверила, успокоенно прикрыла глаза. Она устала. Не вспоминала даже русских пословиц девятнадцатого века.

Черно-белая красивая кошка вышла в коридор и оглядела пришедших. Не найдя в них ничего достойного личного внимания, мягко развернулась и прошествовала обратно, в комнаты.

— Киска! — с восторгом вскрикнула Флора. Старшая девочка Камилла сердито посмотрела на нее.

Марго внимательно знакомилась с интерьером. Неодобрительно поморщилась на постер. Цокнула языком на рваную рану линолеума. Это ребенок-Таня, панк и нигилист, по зиме оставила лезвием конька, вспомнила Юля. Оглядела сама свою квартиру — глазами постороннего человека, например вредноватой снобки Марго. Ремонта не было лет пятьдесят, потолок скоро рухнет, вот следы от протечек желтые, вот — какие-то даже синие. Обои местами ободраны, окна допотопные непластиковые, несовременные люстры и немодная мебель. Кошмар, если вдуматься. Если эта чья-то еще квартира. Но здесь жила Юля, и все было хорошо. А линолеум она заменит. Ну вот буквально на днях. Погладив рукой цветастый смешной абажур колченогого торшера, Юля любезно предложила гостям чаю.

— А этот-то что здесь делает? — удивилась Марго, имея в виду Лукаша Казимировича, вставшего ее поприветствовать.

— Дожидаюсь именно вас, — учтиво ответил он.

— Ага, наверное, — не поверила Марго. Смотрела на Юлю с подозрением. Юля как раз, приобняв за плечи, втащила в гостиную Лильку и усадила ее на пестрый диван.

— Спасибо, — просипела почему-то Лилька, — ой, а где мой голос?

— Примерно там же, где и мозг, — неприязненно ответила Марго. Ситуация ее раздражала. Наглая врачица оторвала себе лучшего мужчину семьи, тупоголовая сестра, мало того что позволила себя отравить, так еще и перетягивает на себя всеобщее внимание.

Юля потянулась на цыпочках и рукой смахнула пыль с подвесной полочки над диваном. На полке стояли кошечки «Манеки-неко», традиционные японский статуэтки. Юля увлеклась ими лет десять назад, после прочтения одноименного фантастического рассказа Брюса Стерлинга. В ее коллекции были кошки с поднятыми правыми лапками, призывающие якобы деньги, и кошечки с левыми лапками, ответственные за полезные контакты и удачу в делах. Несколько особо продвинутых экземпляров поднимали одновременно обе лапки. Прошлый муж Витечка, неприятно усмехаясь, интересовался, почему нет особей с задействованными четырьмя.

Юля отряхнула руки и немного подровняла стопку книг на низком журнальном столике. Лежащий на нем пульт от телевизора был густо вымазан чем-то когда-то явно красным, а сейчас — грязно-коричневым и отвратительным. «Кетчуп, — определила Юля, — дочь любит спагетти с сыром и кетчупом». Она попыталась удалить засохшие фракции, скребла-скребла ногтем указательного пальца, раздавались жесткие царапающие звуки, Лукаш подошел и мягко вынул из ее рук пульт, положил на место. «Какие пустяки, — сказал тихо, — кому интересен дурацкий пульт».

У кого-то запел мобильник. Новомодная песенка, занявшая прошлым летом первое место на конкурсе «Евровидение». Марго немного приободрилась:

— Это кто это у нас такое дерьмо на звонок поставил?

Никто признаваться не хотел.

— Теперь все родители маленьких скрипачей могут пугать своих нерадивых музыкантов: если будешь плохо учиться, то закончишь вот так, — сварливо продолжала Марго под веселую музычку.

На несколько секунд замолчав, телефон заголосил снова. Лилька не выдержала и шепотом, но с вызовом проговорила:

— Да. Это мой телефон. Ну и что?

— Ха-ха-ха, — ответила довольная Марго, — а я так и думала. Подожди, не бери трубочку. Мне очень нравится сидеть и наслаждаться этим.

— Чем? — поинтересовался Лукаш Казимирович.

— Налаждаться этим, — пояснила Марго.

— Я слушаю, — прошептала Лилька в трубку, — да, это я, просто у меня голос пропал.

Юля подошла к неширокому подоконнику и чуть отодвинула занавеску. Маленький сквозняк из форточки нежно погладил ее по горящему лицу, обнаженной шее, необитаемым островам ключиц. Ей вдруг остро захотелось остаться одной, плотно закрыть дверь, уткнуться носом в спинку немодного дивана и заснуть. Или не заснуть, просто лежать, накрывшись с головой, будет вовсе не жарко. Пусть хоть что-то произойдет без ее участия. Она незаметно ощупала себя, чтобы убедиться: голые локти, мягкий хлопок белой футболки, короткие серые шорты с карманами, в одном из карманов ключи, в другом — непонятно что. А, шоколадная конфета. Юля тайком сунула в рот конфету. Смяла фантик в ладони. Нет, она еще не спит.

— Что?! — содрогнулась Лилька и с ужасом прохрипела в телефон. — Что вы говорите?!

Юля плотнее завернулась в занавеску. Пристально смотрела на улицу. Окна гостиной выходили на оживленный проспект. Он не затихал никогда. Вообще-то, обычно это успокаивало ее, создавая иллюзию чьего-то ненавязчивого присутствия в соседней комнате, но сейчас страшно неуместными показались ей и яркие билборды, призывающие переключаться на новый мобильный тариф, и снующие в четыре ряда автомобили, преимущественно серебристые. Что за новости, попыталась отвлечься Юля, почему это они настолько серебристые?

— Дом горит, — тихо кричала за спиной Лилька.

— Дом горит?! — громко и лихорадочно вторила Марго. — Как Дом горит?! Кто это звонит? Жильцы-уроды? Они вызвали пожарных?! Позвонили в МЧС?! Да отвечай ты, тупая корова!

Доносились еще какие-то неясные шумы, будто бы Марго выдирала из слабых сестриных рук телефон. Справится, угадала Юля, потому что через минуту уже именно Марго орала в трубку, выкрикивая отдельные, не связанные друг с другом слова.

А сейчас должны заплакать дети, подумала Юля, непременно должны. Она заранее сморщилась, несмотря на приобретенный на службе вроде бы иммунитет к плачу ребенка. Какой уж там иммунитет. Это не мы слышим детский плач. Детский плач просто проходит через нас.

Но, кроме выкриков Марго, ничего не слышалось более. Конечно, вспомнила Юля, девочки заняты — наверняка мучают Наташу в спальне. Наташей звалась красивая кошка, недавно трагически вошедшая в Юлину небольшую семью, состоящую из одних женщин пока.

К Юле за занавеску пришел встревоженный Лукаш.

— Ты в домике? — серьезно спросил он.

— Ага, — прошептала Юля.

You are viewing RumpelstilZchen's journal

3-Июль-2009 08:00 pm

«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)

МЕТКИ: СЕЙЧАС, ТЫ

Теперь я даже не знаю, на самом ли деле существовала эта история со страшной вспышкой синегнойной инфекции в родильном отделении, где я появилась на свет, или я нафантазировала ее, миллиарды и миллиарды синегнойных палочек, они, говорят, пахнут фиалками. Тем не менее будто бы из-за этой цветочной и бактериальной угрозы младенцев эвакуировали чуть ли не в чумной барак, холерный обоз, лепрозорий, ветеринарную лечебницу «Друг», сухумский обезьяний питомник, и матерей тоже эвакуировали, только отдельно. И бедные бабы с недавно опроставшимися животами в голос выли, тоскуя без своих детушек, хором предлагали сжечь роддом, сжечь его к таким-то чертям. Разумеется, его не сожгли.

Но само по себе решение очень изящно. Оно не предусматривает альтернативы.

Вот и я выбрала такое.

Сейчас я сижу в своем автомобиле. Полчаса назад мы с тобой плотно пообедали в хорошем узбекском ресторане, люблю плов, только настоящий, правильный. Сама не готовлю никогда — смешно пытаться делать что-то непрофессионально. Может быть, через время я захочу стать искусным кулинаром, приложу усилия и стану им. Я пока не знаю. Мы с тобой поговорим об этом, хорошо?

А может быть, и не захочу. Полчаса назад мы с тобой выпили объемистый чайничек зеленого чаю, с курагой и колотыми грецкими орехами, их очень красиво выкладывают на бело-синее блюдо, такими половинками черепах. Что Черепаха сказала Ахиллу, вспоминаю я Льюиса Кэрролла, великолепнейший образчик абсурда, намного веселее зануды Борхеса, и так правильно (абсолютно некстати) завершается.

Мне было бы интересно послушать, что Ахилл говорил черепахе, пытаясь ее догнать, ведь времени у него было достаточно, пусть я и не люблю слово «вечность» — умолял ее остановиться? дать ему короткую передышку — только восстановить дыхание, пожалуйста, пожалуйста? или светски восхищался упругостью песка и свежестью муссонов?

Не понимаю, как можно читать Кэрролла по-русски, своих учеников я учу английскому только для того, это я обычно сообщаю на первом уроке, только для того, чтобы они прочитали Алису в стране чудес на нужном языке.

Спасибо, мисс Ирина, отвечают они.

На нужном языке.

Полчаса назад мы расстались с тобой, ты честно смотрела на меня темными глазами, ты говорила, что просто необходимо взять какие-то вещи из дома, документы, диплом, ты обернешься за час-полтора, и лучше мне обождать тебя здесь, на площади.

Я не знаю, вернешься ли ты.

Но остановилась на площади, ее называют «тарелка» окрестные жители, правильно называют — такая круглая, с богатым внутренним содержанием в виде общественного туалета, в который я как раз и намереваюсь спуститься.

Выхожу из машины. Ритуально пищит сигнализация.

На улице неплохо, совсем нежарко. И уж точно не пахнет горелым, я усмехаюсь. Нет, я ухмыляюсь, наверное.

И еще я хохочу, очень громко.

— Девушка, вам плохо? Плохо? — суетливо и участливо спрашивает неопрятная старушка с редкими, длинными волосами на подбородке и щеках. — Вы так плачете! Так плачете! Что, что вы говорите? Не слышу…

Отец, мать.

Розалия.

Лилия, Маргарита, Роза.

Клаус.

Кот.

Ахилл, черепаха.

Кэрролл, Борхес.

Ты, дорогая, ты.

И опять ты.

Всегда ты.

Простите все.

добавить комментарий…

— Юля, ты молчишь уже третий час, или даже четвертый час.

— Я думаю.

— О чем, душа моя?

— Вспоминаю дурацкий младенческий случай.

— Расскажи мне.

— Мне было лет шесть, наверное, и вот к маме зашла соседка, ее звали тетя Зоечка, именно тетя Зоечка, не знаю почему. Моложавая такая была тетка лет сорока с небольшим, завитые волосы, всегда надушена. И вот она пьет чай с каким-то свежим вареньем, потому что лето, и я ее запросто так спрашиваю: «Тетя Зоечка, а что же, ваша Анька теперь настоящая проститутка?»

Тетя Зоечка подхватывается и в страшном гневе убегает прочь, жаловаться всем, что ее честную дочь Аньку обзывают проституткой. А я просто почему-то была твердо уверена, что девочка, закончившая школу, но не поступившая в институт, называется проституткой.

— Смешная ты. Чаю выпьем?

— Давай попозже, а? Я бы пива выпила лучше.

— Нету у меня пива, прости, пожалуйста.

— Эх ты, математик, а пива нету.

— Я исправлюсь, душа моя, обещаю. А почему ты вспомнила свою замечательную историю про тетю Зоечку?

— Понимаешь, я в детстве была уверена, что свое определение есть у всего-у всего. Вот и девушка, не поступившая в институт, должна непременно как-то официально называться, например — проституткой. И потом, после детства и любого отрочества. Каждому явлению старалась подобрать название.

— Договориться о терминах?

— Да, наверное. Озаглавить ситуацию. А вот что случилось в Доме… Не знаю. Не знаю, что! Невозможно дать имя произошедшему. Розалия мертва. Как она боролась за каждый глоток воздуха, за каждое утро, за каждый день, зубами вгрызалась в жизнь, ногтями вцарапывалась!

— Да, душа моя, не переживай так.

— Не надо только говорить, что она — старый немощный человек, будто бы это что-то меняет.

— Я и не собирался.

— Квартирант погиб. Марго рылась вчера в документах Розалии Антоновны, оказывается, та с самого начала знала, что его фамилия — Пасечник.

— Ну и что? Нормальная хохляцкая фамилия. Добрая такая. Трудолюбивая. Пасечник.

— Да, да, ты просто не в курсе! Это непросто все, сестры и сами-mo толком пока ни в чем не разобрались, но копаются, особенно Марго. Так вот, квартирант Пасечник — внук бывшей домработницы семьи. У них были очень близкие отношения. Домработница как раз вместе с каким-то великим множеством своих детей и жила во Флигеле. Поэтому-то Розалия Пасечнику и сдала Южную веранду, как почти что родственнику, она ведь никогда раньше… Представляешь?

— Ну, в общем, да. Внук домработницы. Объявился. Уговорил старушенцию сдать ему с женой комнату.

— Да. Только она не жена ему. И вообще — никто. А наоборот, любовница «англичанки» Ирины, которая в прошлом и спалила Флигель, равно как и родного отца.

— Ирина, я смотрю, просто какая-то девочка со спичками.

— Сестер жалко. Розка в больнице до сих пор.

И неизвестно еще… Как и что. Дом не был застрахован. Милиция замучила.

— А мне вот больше Пасечника жалко. Попал, как кур в ощип, как сказала бы Лилька. Откуда он вообще здесь нарисовался-то, бедолага?

— Я так поняла, Ирина давно собирала информацию обо всех, как-либо причастных к Дому.

И когда твердо решила идти войной, привлекла к этому делу вот как раз Пасечника. Было известно, что Розалия Антоновна никогда не берет жильцов…

— И приставила к нему свою куклу-любовницу?

— Ну да, чтобы не вводить в курс дела. А просто — очаровать, заинтересовать, использовать.

— А сейчас-mo они где, подружки Смерти?

— Неизвестно. Кукла удрала, бросив беспомощного Пасечника, очевидно, он потерял сознание, отравившись продуктами горения, еще окончательных ответов от экспертизы нет. Да, удрала, а чтобы совсем налегке, у калитки оставила сумку и еще какие-то вещи, странный выбор, почему-то изрезанный Микки-Маус. И они смылись вместе. Наверное. Машина Иринина найдена несколько дней назад.

Пустая, естественно.

— Юля! Пошли за пивом сходим, я чувствую себя очень глупым. На моих глазах…

— Нет, на моих глазах…

— Ия ничего не видел, ничего не слышал…

— Старушка мне доверяла. А я ее не уберегла. Стыдно.

— Это мне стыдно.

— Дураки мы оба.

— Ты — нет. Ты — мой любимый доктор.

— Это ты мой любимый доктор. Наук. Пошли за пивом.

— Я вот подумал…

— Да-да?

— Ирина просто получила не то образование.

— Господи, ну при чем здесь образование?

— Ей надо было учиться математике. Математики, они на уровне учебной дисциплины знают, что существуют задачи, не имеющие решений. Теоремы, не имеющие доказательств. При любом N, отличном от нуля, и так далее. А Ирина прекрасно болтала по-английски, но непрофессионально считала, что любую поставленную задачу можно решить… искала ответы для своей… и находила только неправильные.

— Потому что правильных нет?

— Да. Пошли за пивом.

* * *

Юранина квартира была не похожа на Юранину квартиру — то есть на квартиру балбеса, разгильдяя и алкоголика, каковым он так любил представляться, баловник. Юранина квартира была большой, аскетично обставленной и бесконечно мужской. Дамы, попадая в такую квартиру, немедленно начинают сладостно мечтать, как сумеют превратить ее в какую-то странную вещь с названием «уютное гнездышко», и прекрасно, что это у них никогда не получается.

Марго с удобством расположилась в глубоком кожаном кресле, принаряженная в темно-вишневый шелковый халат хозяина. Протянув руку, она схватила с гигантского письменного стола телефон и набрала номер.

«Ну и где эта кляча недоступная носится?» — проговорила недовольно вслух, имея в виду филологическую сестру свою, Лилю.

— С кем это ты разговариваешь? — спросил Юраня, заходя в комнату с подносом. На подносе мелодично позвякивали толстенькие кофейные чашечки, белые на черных блюдцах.

— Пыталась с Лилькой, не получилось, — Марго отпила кофе и зажмурилась, — крепкий какой! Крепкий! Где эта курица треплется? Недотравленная. Вот где мне ее искать?

— Не стоит ее искать, — Юраня присел на корточки около, — Камилла здесь, Флора здесь, и придет она сюда. Когда захочет. Как говорится: свинарников много, а губернаторский вертолет один.

— Переживает она слишком. Что Ирку мы не узнали, и вообще.

— Рита, двадцать лет прошло.

— Она очень изменилась, Ирка. На человека хоть похожа стала… Немного.

— Все понятно.

— Я могла бы сразу сообразить, — Марго в кресле ближе придвинулась к Юране на корточках, — я ведь видела, как она на Микки-Мауса пялится. Ирка в детстве прямо загонялась по нему. Как-то даже выкрала его, это было обнаружено, и отец ее высек, довольно солидно. Плохая история, даже вспоминать не хочется.

— Не вспоминай.

— А можно?

— Конечно.

Примечания

1

Румпельштильцхен (нем. Rumpelstilzchen) — сказка братьев Гримм о злом карлике, способном создавать золото из соломы, спрядая ее. Фрейд упоминал ее в примере, иллюстрирующем постулат о том, что в сновидениях часто встречаются мотивы сказок, вернее, сновидение часто интерпретируется человеком как подобие известной ему сказки, и предполагал, что это может быть обращением «к более глубокому инфантильному пласту сновидческих идей».

2

Д. Хармс. Ведите меня с закрытыми глазами.

3

Состояние без изменения (лат.).

4

Впервые читающие по-русски встретились с автором на страницах романа-дневника «Посторонним В.», второй раз — в детективе «У каждого в шкафу».

5

И. Бабель. Как это делалось в Одессе.

6

Считалка из детской игры.

7

Тень (лат.).

8

Здесь и далее упоминаются не звания офицеров госбезопасности, а их армейские соответствия.

9

Слова из песни В. Шаинского на стихи М. Пляцковского «Ты да я, да мы с тобой».

10

Подробнее — в романе Наташи Апрелевой «У каждого в шкафу».

11

Диссертация на соискание звания канд. физ. — мат. наук «Метод следа для поиска дискретных метагрупп преобразований на дифференцируемых многообразиях» авторства Я. В. Делюковой.

12

Имеются в виду «Повесть о настоящем человеке» и роман «Омон Ра».

13

Звание комиссара госбезопасности НКВД в 1943–1945 гг. соответствовало генерал-майору РККА.

14

Петлицы маршалов Советского Союза имели вышивку в виде дубовых веток, а петлицы маршалов родов войск и генералов — в виде лавровых веток.

15

Кобальт относится к тяжелым металлам. Краска на его основе выделяет ядовитые токсичные компоненты.

16

Искаженное от чиппендейл — стиль, названный по имени Томаса Чиппендейла, английского мебельного мастера эпохи рококо и раннего классицизма.

17

Пластырь с обезболивающим эффектом, в состав которого входит фентанил — наркотический анальгетик.

18

Либертинаж (фр.), или либертинизм, — нигилистическая философия, отрицающая общепринятые в обществе нормы (прежде всего моральные).

19

Была популярна в 1950-е годы у девушек-стиляг.

20

«Поезд на Чаттанугу» (Chattanooga Choo Choo) — песня из кинофильма «Серенада Солнечной долины». Автор музыки— Харри Уоррен (Harry Warren), слова — Мэк Гордон (Mack Gordon).

21

Сказка братьев Гримм, в которой злые сестры с нехваткой и излишком глаз всячески изводили добрую Двуглазку, но зато прекрасный рыцарь достался именно ей.

22

Знаменитый венгерский кулинар XIX в.

23

Новый взгляд, новый облик (англ.) — романтичный стиль одежды с подчеркнутой талией от Кристиана Диора (конец 1940-х — 1950-е гг.).

24

Уход от темы (от англ. off topic — вне темы).

25

Имеется в виду повесть М. Коршунова «Школьная вселенная».

26

Ш. Бодлер. Падаль.

27

Марсель Пруст. В поисках утраченного времени.

28

В. Маяковский. Юбилейное.

29

Туфли без задников.

30

www.google.ru — Прим. авт.

Content

Наташа Апрелева
А Роза упала… Дом, в котором живет месть

На Южной веранде

Про Дом. 1920–1945 гг

На Южной веранде

Про Дом. 1945–1951 гг

На Южной веранде

Про Дом. 1951–1955 гг

На Южной веранде

Про Дом. 1955 г

На Южной веранде

Про Дом. 1955–1957 гг

Про Дом. 1958–1960 гг

Дом. 1960 г

На Южной веранде

Дом. 1960–1971 гг

На Южной веранде

Дом. 1977 г. Эпизод 3

Дом. 1977 г. Эпизод 1

Дом. 1977 г. Эпизод 2

Примечания